С. Никитин

Дорогой чести

Внук помора

1

Корабль выходил на траверз поворотного маяка. Море спокойное, величавое сияло.

Летом Заполярье дарит иногда морякам несколько хороших тихих дней. Почти всю ночь светит солнце. Приплюснутое, багровое, оно кружит по небосклону невысоко над морем и только глубокой ночью прячется на некоторое время за пурпурной занавесью горизонта. Точно ожидая этой минуты, на темной части неба вспыхнут звезды и приветливо замигают. Но недолго Заполярье «улыбается» морякам… Массы воздуха, охлажденные льдами Гренландии, прорвутся к берегам Мурмана, и разом забурлит, заклокочет море. Только что ласковое, голубое небо мгновенно оденется в панцырь бурых облаков, и нет уже ни солнца, ни тепла, ни тишины. Заиграет, запляшет студеное море. Теперь — держись! Как легонькую щепку бросают могучие волны стальной корабль.

Но североморцам не привыкать к капризам родного моря. Вот полетели по кораблю из кубрика в кубрик, с поста на пост команды вахтенного офицера, и ожили, подобрались моряки. В такие минуты запоет душа моряка, нальется силой тело, готовясь к борьбе со стихией. «Шалит, родное», — скажет рулевой и крепче сожмет в руках штурвал. «Одолеем, милое», — скажет машинист и прибавит обороты машины. Стрелка тахометра качнется и прыгнет вперед. Корабль вздрогнет от удара набежавшей волны и зароется носом в водяном холме…

Но сегодня чист горизонт, и корабль, чуть покачиваясь на мертвой зыби, идет средним ходом — этак узлов пятнадцать.

Мы с командиром корабля капитан-лейтенантам Чернышевым вышли на ходовой мостик. Чернышев направил бинокль в сторону маяка и сказал:

— Здесь совершили подвиг дед и внук Багровы. Именем их и назван этот маяк. Саня Багров учится теперь в военно-морском училище, а дед его похоронен здесь, на мысе «Гнездо баклана».

Я приложил к глазам бинокль и увидел у маяка каменный обелиск с красной звездочкой.

— Отдать почести могиле помора Потапа Багрова, — приказал капитан-лейтенант вахтенному офицеру, когда корабль поравнялся с мысом.

— Есть! — ответил офицер и, повернувшись лицом к корме, протяжно и торжественно скомандовал:

— На флаг, смирно!

Находившиеся на палубе матросы вытянулись. Офицеры взяли под козырек. Затих корабль, лишь мерно шумели машины да шипела за бортом вода.

— Флаг приспустить!

Вздрогнул и медленно пополз вниз бело-голубой военно-морской флаг. Над кораблем поплыли печально-торжественные звуки горна.

Моряки отдавали почесть герою.

Вечером я попросил капитан-лейтенанта рассказать мне о подвиге внука и деда Багровых. Я знал, что Чернышев участвовал в высадке морского десанта у маяка и знал Багровых. Капитан-лейтенант согласился. Вот она, эта история, записанная мною…

2

…Бушует студеное море, бушует и стонет. Свистит, поет, воет и плачет морской ветер. Черные волны с грохотом разбиваются о скалистый мурманский берег. Каскады брызг взлетают над уступами и, падая, застывают на обточенных прибрежных камнях. На серых гнейсовых скалах белеет, точно бинты на теле поврежденного, израненного колосса, снег. Ветер рвет сильнее и сильнее. Волны в ярости грызут неприступные каменные отвесы. Грохочет Баренцево море. Мороз не в силах сковать его льдами, не в силах заставить умолкнуть: теплые струи Гольфстрима даруют студеному морю жизнь круглый год.

Полярная ночь легла от края и до края побережья, и, если бы не далекие оранжевые вспышки батарей, поднимавшие огромные факелы огня над сопками, казалось бы, что нет здесь жизни — все живое превращено в лед и камень, и только одно море живет: ворочается и стонет.

На мысе «Гнездо баклана» стоит полуразрушенный маяк. Фонарь его уже давно не пронизывает мглу лучом света. Пустынно вокруг. Домик у маяка и пристройки кажутся безжизненными. Когда началась война, смотритель маяка Потап Петрович Багров вместе с гостившим у него внуком Саней, пытаясь спасти оборудование маяка, задержался и не успел эвакуироваться.

Потап Петрович Багров — старый моряк, природный помор. Род Багровых — с незапамятных времен накрепко связан с морем. Море кормило поморов. Море приносило радости и печали. Где только не побывал Потап за полвека своего «морячанья», из которого добрые тридцать лет прожиты были на воде, на крутой и злой морской волне, вдали от родных берегов. Бывал Багров и на Новой Земле и на Груманте; захаживал в Англию, Америку и другие заморские страны. Но сердце моряка, как стрелка компаса, всегда тянулось к родимой земле.

Суров и молчалив был помор Багров, как и вся багровская ветвь истых моряков. «Больше дела — меньше слов» — такова заповедь поморов. Студеное море не любит болтунов и трусов, не принимает лентяев.

Любые дела по плечу помору. Страх и хныканье неведомы были и Потапу Багрову. Только дрогнет сердце да затуманят на миг глаза моряка радостные слезы, когда, возвращаясь домой из дальнего похода, увидит он вдали родные берега, протягивающие навстречу судну лучи маяка… Смахнет шершавой рукой слезу Багров, крякнет да молча поклонится в пояс поморской твердой землице.

Но прокатились годы жизни, как волны по студеному неласковому морю: стар стал Потап Багров. Поседела широкая борода, поредели, обвисли смоляные усы. Но и тогда Багров не Мог сидеть сложа руки. Как ни упрашивал сын остаться у него дома, на готовых «хлебах-чаях», Потап Петрович не согласился. Походил он, поговорил с морским начальством, да вскоре и уехал на самый дальний поворотный маяк. Стал Потап Петрович маячником. Светит маяк, указывает кораблям путь, и радостно на душе у старика — все-таки при деле, а не на печке.

Так и прослужил на маяке десяток лет. Бывало, в свободное от трудов время, сидит дед Багров на обрывистом берегу, смотрит вдаль, попыхивает трубкой, слушает море. Идут корабли морскими дорогами, идут мимо, и мысли помора плывут вслед за ними.

Однажды заехал к старику погостить сын-моряк. Посидели, помолчали. Прощаясь, сказал сыну Потап Петрович:

— Саньку ко мне присылай на каникулы.

Сын недоуменно вскинул брови:

— Скучаешь, отец?

— Не до скуки… К морю пусть привыкает.

Внук приехал, погостил. А на следующее лето сам запросился к деду. Ему очень понравилось на маяке. Главное — полная свобода. Бегай по скалам, выискивай гнезда, охоться, лови рыбу — все, что угодно. Дедушка только поглаживает бороду да кивает головой. А иногда посадит внука рядом с собой и начнет рассказывать удивительные истории: о дальних плаваниях, о суровой и прекрасной морской службе, о жизни моря, о чужих далеких странах, о своих друзьях-моряках, которые умели любить свою Родину и постоять за нее в боях.

А как красив летом берег, изрезанный фиордами и заливами! Между скалами шумят быстрые ручейки. Склоны сопок покрыты карликовыми березками, изумрудной травой. В низкорослых ивовых зарослях прячутся олени. А птиц сколько здесь! — чайки, гаги, бакланы, кайры, чистики, тупики… — всех не перечесть. Два раза в день спускался Саня к морю, чтобы проверить по футштоку высоту приливов и отливов моря. Потом бежал к дедушке и показывал свои записи. Потап Петрович молча кивал головой и давал внуку новые поручения. Вскоре Саня научился зажигать маяк, плести маты, делать прогнозы погоды по облакам, различать птиц по полету…

Но в это лето, едва Саня успел приехать к дедушке, началась война. Напав на нашу страну, фашисты захватили пограничную часть берега, и поворотный маяк оказался в тылу у гитлеровцев, недалеко от переднего края.

Потап Петрович с внуком успели все-таки разобрать и попрятать оборудование маяка до того, как на мысу появились фашисты. В первый день их пришло человек десять. Они ворвались в избушку, обшарили углы и сундуки, переворошили сарай и мастерскую, осмотрели башню маяка.

Потап Петрович, словно не замечая фашистов, стоял около дома и смотрел на восток, откуда доносились глухие взрывы. Саня, прижавшись к деду, исподлобья поглядывал на гитлеровцев.

Тонкий, высокий фашист, видимо старший, подошел, ковыляя на длинных ногах по неровной каменистой площадке, к деду Багрову, ткнул пистолетом в грудь и, кивнув на дом, закричал на ломаном русском языке:

— Шагайт!

Потап Петрович глянул на него, спокойно отвел от груди руку с пистолетом.

Фашист чуть отступил и, потряхивая пистолетом, опять закричал:

— Шагайт! Шагайт!

— В свой дом отчего не шагайт, — сказал дед и пошел.

В комнате длинноногий начал тараторить, то улыбаясь, то грозя пистолетом:

— Маяк есть исправляйт… Прибор зашигайт… Где есть будет прибор?

Дед молчал, пожимая плечами. Длинноногий рассвирепел и ударил деда пистолетом по голове. Багров покачнулся, но не издал ни звука. Саня задрожал и, кинувшись к длинноногому, закричал:

— Не трожь дедушку, морда!

Потап Петрович схватил внука за плечи, притянул к себе.

— Молчи!

Саня замолчал и с ужасом смотрел, как с дедушкиной бороды падали на пол красные капли.

Длинноногий что-то скомандовал солдатам. Солдаты взяли деда за руки и пригнули к полу. Саня страшно закричал. Длинноногий схватил мальчика за шиворот и выбросил за дверь. Саня упал на камни и зарыдал от обиды и бессилия. Спустя некоторое время из дома вышел, длинноногий, приблизился к мальчику и ткнул его сапогом. Саня не пошевелился и только широко открытыми глазами пристально смотрел на гитлеровца. Когда немцы ушли, Саня побежал в дом, На полу лежал окровавленный дедушка.

— Дедушка, дедушка, — закричал Саня, встав около него на колени.

Потап Петрович открыл глаза.

— Дедушка, больно?

— Ничего… — прохрипел старик.

— У-у! Это тот длинноногий. Я его убью, дедушка. Возьму ружье и убью.

Потап Петрович с трудом сел.

— Ружье?.. Ничего, ты крепись. Будет срок. Дай воды.

…И потекли тяжелые дни в немецкой неволе. Каждый день приходят на маяк фашистские егери, кричат на дедушку, тычут кулаками, гоняют Саню в рыбацкое становище за водкой, и, напившись, горланят какие-то непонятные песни.

Верят дедушка с Саней: возвратятся советские моряки и все будет хорошо, как раньше. Дедушка отремонтирует маяк, и свет его, как прежде, будет указывать кораблям путь в морские просторы. Но когда это будет? Скоро! Скоро! А пока надо терпеть, надо сильно, сильно хотеть победы, верить в нее, и тогда она придет, непременно придет.

Наступили холода. Дни стали короче, ночи длиннее.

Потап Петрович так и не может оправиться от побоев. Он еле-еле передвигается по комнате, но на внука посматривает весело.

— Ты, Саня, запоминай, — говорит он внуку, — где у немцев расположены пушки, пулеметы, склады, проволочные заграждения… Все запоминай. Пригодится. Наши должны вернуться. Обязательно! Спросят у тебя — должен ответить. Понял?

— Я запоминаю, дедушка. У «бараньего лба» большие пушки стоят, а на «клюве» — пулеметы…

— Все и запоминай. Только не попадайся на глаза.

— Дедушка, а я видел того длинноногого, который бил тебя. Я в него камнем запустил… Не попал только. Но я его еще увижу, дедушка. Я ему покажу!

Потап Петрович притронулся рукой к голове внука.

— Ты погоди. Веди себя тихо, не задирайся. Дай срок. Придут наши, тогда…

Но Саня не послушался деда. Длинноногий не выходил у него из головы. Он видел его уже несколько раз. Шагает по берегу, как мачта, — длинный, прямой. У него и усики тонкие, бесцветные; и губы тонкие; а нос — большой и красный. Саня его на всю жизнь запомнил. Только бы выбрать подходящий момент…

Мальчик приметил, что длинноногий часто спускается к морю по крутой тропке. Упираясь пятками в неровности, он, перегибаясь, как палка, быстро соскальзывает вниз. Ходит он по этой тропке в одно и то же время и всегда в сопровождении нескольких солдат. Саня несколько раз проследил за длинноногим, и у него созрел план. Он внимательно осмотрел тропку у обрыва, что-то прикинул, и в следующую же ночь, ничего не сказав дедушке, решил устроить засаду. Мальчик захватил с со-бой тонкий пеньковый трос и натянул его поперек тропинки у самого обрыва, привязав одним концом за выступ скалы. Другой конец взял в руки и спрятался невдалеке. «Побеги теперь только!» — пообещал мальчик своему врагу и стал ждать. Долго лежал Саня, но длинноногий не появлялся. Мальчик промерз, стучал зубами, но не покидал своего поста. И вот, наконец, вверху, в расщелине скалы, послышались шаги. Кто-то спускался по тропинке. Саня вгляделся в темноту и увидел несколько человеческих фигур. Впереди шел длинноногий. Саня узнал его сразу. Мальчик изо всех сил натянул трос и притаился. Сердце колотилось так громко, что ничего, кроме его гулких ударов, Саня не слышал. Казалось, прошло бесконечно много времени. Саня перевел дыхание и в этот самый момент трос неожиданно дернулся и выскользнул из рук. Мальчик съежился и замер. Сейчас, сейчас… Мало-помалу оправившись от испуга, он прислушался: вокруг никого. Под обрывом тоже как будто никого нет. Что же случилось? Мальчик осторожно выглянул из-за камня, осмотрелся. Трос болтался над обрывом. Очевидно, длинноногий даже не заметил его, когда задел ногой и без труда вырвал трос из рук мальчика. Саня чуть не заплакал от досады. «Ладно! Я привяжу и другой конец. Все равно кувыркнешься под обрыв, длинноногий!»— решил мальчик. Отвязав трос, он вернулся на маяк.

В следующий раз Саня закрепил оба конца троса. Длинноногий и солдаты появились как всегда в то же самое время. Мальчик чуть не вскрикнул от радости, когда увидел своего врага скользящим по тропинке. Вот он почти приблизился к тому месту, где был натянут трос… Саня даже приподнялся от нетерпения. Страха он теперь не чувствовал. Все это походило на занятную, хотя и опасную игру. Длинноногий сделал несколько шагов и вдруг запнулся, перегнулся вперед и, растопырив руки, с криком полетел вниз головой под обрыв. Следующий солдат поспешил к нему на помощь и… тоже упал и покатился по склону. Саня, забыв об опасности, приподнялся из-за камня и захлопал в ладоши.

Остальные солдаты спустились по тропинке благополучно.

Саня прислушался. Снизу доносились вопли, громкая речь. Сильнее всех орал длинноногий. Мальчик узнал его по голосу, хотя и не видел в темноте, что творилось там. «Так тебе и надо!» — прошептал Саня и, отвязав концы порванного троса, что есть духу побежал домой.

— Где ты был? — спросил дедушка, когда дрожащий Саня забрался к нему на топчан. Мальчик ничего не ответил, прижался к деду и, уткнувшись лицом в его бороду, заплакал навзрыд.

Длинноногий больше не появлялся. Видно, сломал-таки себе шею при падении. Но радости Саня не чувствовал. Дедушка стал совсем плох, хотя по-прежнему утешал внука: «Ничего. Вернутся. Дай срок. Доживем, Саня!» И Саня, как мог, крепился. Но время шло, а свои не возвращались.

3

Наступили полярные ночи. Темно и мертво стало вокруг. Холодно в доме. Больной дедушка бредит во сне, что-то бормочет, зовет кого-то. Саня прижимается к нему и обнимает морщинистую, холодную шею деда. За окнами свистит ветер и бросает в стекла снежную крупу. Немцы сегодня не высовывают и носа на улицу. Заняли теплую комнату, завалились спать, выгнав дедушку и внука на кухню. «Ладно, придет срок, — думает Саня, повторяя дедушкины слова, — возвратятся наши, наподдают фашистам, как следует», — и засыпает.

Во сне слышит Саня выстрелы, топот ног. Ему кажется, что это наши моряки высаживаются на берег. Кто-то тихо, но настойчиво шепчет ему на ухо: «Вставай! Вставай!» «А, это дедушка», — догадывается Саня и просыпается.

Дедушка чем-то встревожен; прислушивается, чуть склонив голову на бок. Через окошко в кухню льется мягкий голубоватый свет северного сияния Ветер стих так же быстро, как и нагрянул.

— Что, дедушка? — спрашивает Саня, приподнимаясь на локтях. Он взлохмачен. Давно не стриженные черные волосы спадают на лоб, закрывая глаза, рожками торчат на затылке.

— Стихло, — шепчет дедушка. — Выстрелы были. Наши-то «квартиранты» убежали, как на пожар. Должно с перепугу переполох, а может быть… Стихло…

— Я сбегаю, посмотрю. Ладно, дедушка?

— Сбегай посмотри. Да не ходи далеко.

Саня поправил на ногах меховые прохудившиеся унты, запахнул пальто, нахлобучил дедушкину шапку и выбежал во двор. Щеки его ущипнул морозец. Вокруг все сияло переливчатым светом. Огромные прозрачные завесы, сотканные из света, медленно, как на слабом ветру, покачивались в вышине и таяли. Серебристые лучи, словно стальные ленты, блеснули из-за горизонта, молниеносно вытянулись к зениту, где-то на невидимой высоте скрестились, поиграли и снова исчезли. Вспыхнули и погасли лиловые облака. И снова огромные разноцветные занавеси повисли в небе. То малиновые, то бледно-зеленоватые сполохи северного сияния пробегали по небу, усыпанному яркими звездами.

Далеко за сопками на востоке глухо грохотала канонада: там шли бои.

Внизу боролся с камнями и шумно вздыхал морской прибой.

Саня подбежал к обрыву и осмотрелся. Над черной лентой берега, открытого отливом, поднимался пар. Морг, сверкая, убегало вдаль.

Саня грустно вздохнул: сон не сбылся. По отвесной тропе он спустился вниз. У моря, между камнями, Саня увидел притаившегося человека. На груди его висел автомат. Человек настороженно смотрел на мальчика и молчал. Меховая куртка его была изорвана, на черной шапке поблескивала золотая эмблема советского моряка.

— Наш, — тихо, неуверенно вздохнул Саня и остановился.

— Мальчик, ты откуда, как тебя звать? — спросил моряк.

Саня, задыхаясь от волнения, подбежал к моряку.

— Я с маяка, дядя. Мой дедушка маячник. Он — больной. Я — Саня, внук дедушки Потапа. Знаете его? Дедушку многие моряки знают…

Моряк попытался улыбнуться.

— Знаю, по рассказам товарищей знаю.

— Мы ждем вас, дядя. Это по вас стреляли немцы, да? Вы один? — с тревогой спрашивал Саня, оглядываясь вокруг.

— Ранен я, Саня. Немцы на маяке есть?

— Нету. Они убежали. Пойдемте в дом.

— Возьми, вот радиостанцию, — сказал моряк и тяжело, еле сдерживая стон, поднялся.

Саня, сгибаясь под тяжестью переносной рации, взобрался наверх и скрылся в домике. Потап Петрович, опираясь на палку, встретил моряка у входа. Перешагнув порог, моряк упал и потерял сознание.

Дед и внук втащили его в комнату, сняли с левой ноги окровавленный сапог, забинтовали рану простыней. Вскоре моряк очнулся и, схватившись за автомат, сел.

— Лежи, лежи, — успокоил его Потап Петрович. — Саня, иди посмотри за немцами. Как бы не нагрянули.

Саня убежал.

Моряк оказался мичманом Чернышевым со сторожевого корабля. Зная, что дед Багров — человек надежный, он кратко рассказал ему о происшедшем. Их было двое — лейтенант Дагаев и он, мичман Чернышев, Высаженные на берег с катера, они должны были разведать силы противника, огневые точки, связаться по радио с десантом и обеспечить высадку его и корректировку артиллерийского огня кораблей.

Пробираясь к мысу «Гнездо баклана», моряки наскочили на немецкий патруль. Дагаев был ранен. Он приказал мичману Чернышеву выполнить задание, а сам завязал бой с немцами. Чернышеву удалось ускользнуть, но Дагаев, очевидно, погиб.

Сегодня в ночь должен подойти десант. Его задача разгромить опорный береговой узел немцев, перерезать единственную грунтовую дорогу в этом районе, взорвать мост и, таким образом, помешать наступлению фашистов и обеспечить перегруппировку и сосредоточение наших сил.

— От меня ждут сведений… А я… — закончил рассказ мичман Чернышев и от усталости закрыл глаза.

Потап Петрович оживился, расправил бороду и усы.

— Поможем. Расположение позиций немцев и батарей мы знаем. Примечали с Саней на всякий случай. Вот и пригодилось. А высаживать десант надо здесь, на нашем мысу. Хоть и крутые берега, а подход есть. А главное — в этом месте нет огневых точек. Фашисты на свой аршин меряют: обрывы неприступные, не одолеть, — и успокоились. Если надо, сигнал можем подать настоящий. Оборудование-то маяка и баллоны с газом я припрятал. Дадим огонь — далеко будет видно.

Дед словно помолодел. Прихрамывая, он ходил по комнате и поглаживал бороду.

В комнате становилось светлее. За сопками нежно порозовел восток. Мичман, отдохнув, начал проверять радиостанцию.

— Работает… — вздохнул он удовлетворенно и обратился к Потапу Петровичу: — Немцы часто бывают здесь?

— Бывают. Тут патрули ихние ходят.

— Хорошо, — сказал мичман и задумался.

— Если придут, спрячу тебя в маяке.

— А вдруг придут надолго. От меня ждут сигнала. Придется их… — мичман поднял автомат.

— Стрелять опасно, услышать могут. Что-то Сани долго нет.

Саня вбежал в дом, как стрела, но дверь прикрыл тихо.

— Идут двое.

— Хорошо, — спокойно сказал мичман и, опираясь на автомат, поднялся. — Дадим войти. Они часто меняются?

— Через сутки.

— Хорошо, достаточно.

В окно было видно, как немцы обошли площадку, посмотрели вокруг, о чем-то поговорили и направились к дому. Потап Петрович присел к столу, положив на скамейку топор. Саня спрятался в углу за кроватью.

— Пусть войдут, — еще раз тихо, но твердым голосом сказал Чернышев и прижался у двери к стене.

Скрипнула дверь и приоткрылась. Через порог переступил ефрейтор и прошел к столу. Потом вошел солдат.

— Свет зашигайт, — только и успел сказать ефрейтор. Мичман ударил фашиста прикладом автомата по голове, и тот повалился на пол.

Солдат отскочил в сторону, и следующий удар Чернышева пришелся по стене. Автомат хрустнул. Гитлеровец выстрелил в Чернышева, но Потап Петрович успел загородить моряка, и пули, посланные в мичмана, впились в грудь старика. Топор выпал из рук деда. Потап Петрович упал. Чернышев прыгнул на фашиста, — сбил его с ног и прижал к полу. Но гитлеровец, вывернувшись, подмял моряка под себя и стал душить. Руки мичмана сразу ослабели, перестали слушаться; в глазах помутнело. Моряк захрипел. Саня, прижав к горлу кулаки, испуганно следил за смертельной схваткой. Когда упал дедушка, Саня сжался и закрыл лицо. Но страх завладел им лишь на секунду. Открыв глаза, он увидел немца, придавившего мичмана.

«Душит, — мелькнула мысль, — душит… Фашист душит!» Саня нерешительно шагнул вперед и закричал:

— Отпусти! Отпусти!

Саня понимал, что надо ударить немца, но ноги словно примерзли к полу и не двигались. Лишь глаза его шарили по сторонам. Не помня себя, Саня схватил автомат и изо всей силы несколько раз ударил немца по голове, исступленно приговаривая: «Отпусти! Отпусти!»

Фашист дернулся, застонал и свалился рядом с Чернышевым. Испуганный и дрожащий, Саня бросился к мичману, погладил его по лицу, потом — к дедушке и опять к мичману. Губы его дрожали; он бормотал что-то и тормошил то деда, то моряка.

Ефрейтор зашевелился и повернулся на бок. Саня отпрыгнул в сторону к стене. Фашист медленно приподнял голову и, опираясь на руки, начал подниматься. Саня испуганно вскрикнул. Ефрейтор повернул голову на крик и, торопливо шаря по полу, нащупал оружие. Но его рука не успела дотянуться до автомата: очнувшийся Чернышев вскочил на ноги и всей тяжестью своего тела рухнул на гитлеровца. Ефрейтор вскрикнул и, ударившись головой о пол, обмяк.

Четыре тела, распростершись на полу, неподвижно лежали у ног Сани. А он стоял, прижавшись к стене, раскинув руки по сторонам.

Наконец, мичман зашевелился, приподнял голову и позвал: «Саня!»

Услышав свое имя, Саня вздрогнул и, как подкошенный, опустился на пол.

4

Зимний день на Мурмане короток. Солнце, вынырнув из-за горизонта, перекатилось шаром по краю земли и скрылось за сопками. Снова наступила полярная ночь.

Мичман положил труп Потапа Петровича на койку и прикрыл флотской шинелью.

Фашистов мичман связал и оставил на кухне. Саня все еще сидел на полу и безучастно смотрел на все, что делал моряк.

— Пойдем, Саня, — сказал мичман. — Надо осмотреться.

Мальчик тяжело поднялся.

— Пойдем Ты теперь здесь хозяин На тебя вся надежда.

Саня поднял голову, посмотрел на мичмана и шагнул к выходу.

— Пойдемте.

Вокруг было тихо: немцы не услышали автоматных выстрелов. Осторожно подойдя к краю площадки, Чернышев присел на камень и вытянул раненую ногу.

— Рассказывай, Саня, где и что у них здесь расположено.

Саня осмотрелся и начал тихо рассказывать, постепенно оживляясь.

— Так! Хорошо! — одобрял мичман. — Дадим им жару-пару!

Саня загорелся и начал торопливо показывать расположение немецких позиций, батарей, огневых точек, тех, что примечал на всякий случай по совету дедушки.

— А вот за той сопкой в рыбацком становище, у них есть танки и много-много солдат. Дорога проходит вон за той грядой… Я смотрел один раз: машины идут, танки, пушки, солдаты.

— Молодец, Саня!

Вытащив карту из сумки, Чернышев что-то отметил на ней крестиками и кружочками. Потом они вернулись в дом. Мичман включил радио, надел наушники. Издалека, еле слышно прозвучали в телефоне знакомые позывные. Сторожевой катер запрашивал по условной таблице о положении дел десантников.

— Есть! — вздохнул Чернышев и подмигнул Сане Он включил передатчик и, прикрыв рукой раструб микрофона, прерывающимся голосом заговорил: — Лютик. Лютик. Я Астра. Я Астра. Как меня слышите? Как меня слышите? Отвечайте. Прием. Прием.

«Лютик» ответил и сразу же запросил о готовности вести корректировку огня и место высадки десанта.

Чернышев сообщил, что все готово: сигнал огнем для высадки десанта будет дан на мысе «Гнездо баклана» в назначенное время. О том, что он ранен, а лейтенанта Дагаева, возможно, нет в живых, Чернышев умолчал; Сообщив предварительные данные о противнике, мичман выключил радиостанцию и взглянул на часы.

— Так! Будем готовиться к бою, Саня.

5

Туманная мгла, называемая у поморов «мари», окутала берег и море непроницаемой пеленой. Чернышев подошел к груде камней, которыми было завалено отверстие а тайник. С помощью Сани он отвалил несколько камней и вынул из пещерки баллоны, детали и инструмент. Перетащив все это в башню маяка, Чернышев начал собирать устройство для подачи сигнала огнем. Саня молча помогал ему. Мальчик словно повзрослел за один день.

Закончив работу, Чернышев снова включил радиостанцию. Переговорив с кораблями, сказал Сане:

— Подходят… Скоро будут здесь.

— Дядя, разрешите, я зажгу маяк, — попросил Саня.

— А сумеешь?

— Еще бы! Дедушка научил меня.

— Хорошо. Я скажу, когда зажигать. А сейчас рацию перетащим на площадку. Будем корректировать огонь.

Укрывшись на площадке у дороги за каменным барьером, так, чтобы хорошо просматривалось и море, и берег, Чернышев взглянул на часы. Светящиеся стрелки циферблата показывали 00.45.

— Пора!

Чернышев вызвал корабли:

— Лютик. Лютик. Я Астра. Даю данные. Ориентир — огонь маяка. Саня, зажигай!

Саня стремглав бросился к маяку, взобрался по винтообразному полуразрушенному трапу наверх и открыл вентиль баллона с газом. Чиркнув спичкой, он поднес огонь к горелке, и она тотчас же окуталась слабым трепещущим пламенем. Саня вспомнил о дедушке: как ждал он дня, когда маяк снова, как прежде, пошлет снопы света навстречу советским кораблям. Не дождался, погиб…

Саня открыл вентиль до отказа. Пламя увеличилось, побелело. Теперь его хорошо должны видеть со стороны моря. Мичман прокричал в микрофон несколько цифр. В ответ ему на море тотчас же вспыхнуло и исчезло пятно света, слоено далеко в темноте кто-то раскурил огромную папиросу. На берегу раздался взрыв. Чернышев снова закричал в микрофон, и опять далеко в море вспыхнули два оранжевых пятна, и на берегу прогромыхали два взрыва.

— Накрытие! — крикнул мичман. — Накрытие! Залпом из всех орудий. Огонь!

И сразу же над морем растянулась и засверкала длинная пунктирная цепочка оранжевых пятен: огненный вал обрушился на врага.

Немецкие позиции ожили. По небу забегали лучи прожекторов, затявкали наугад зенитки, застрочили пулеметы; прожекторы суматошно шарили в пустынном небе. Фашисты ждали удара с воздуха. А огненная метла корабельных пушек захватывала все новые и новые участки берега.

Немцы, наконец, опомнились. Прожекторы потухли, зенитки умолкли и тотчас же ударили пушки крупных батарей. Фашисты открыли артиллерийский огонь по кораблям.

Саня, прижав к груди автомат, испуганно и удивленно смотрел по сторонам. В неровном свете взрывов он увидел на дороге группу немецких солдат. Они бежали к маяку. Саня дернул мичмана за рукав. Чернышев спокойно кивнул головой и, не отрываясь от микрофона, открыл огонь по солдатам. Но немцев было много, они подбирались все ближе и ближе. Саня долго не решался стрелять, но, подбадриваемый Чернышевым, неожиданно нажал спусковой крючок и закрыл глаза. Автомат затрясся в его руках, как живой.

— Крепче, крепче прижимай к плечу, — крикнул ему мичман.

Саня изо всех сил прижал к плечу приклад и снова нажал крючок. На конце ствола перед самыми глазами запрыгали огоньки. С минуту Саня удивленно следил за огоньками, и вдруг испугался, что стреляет не туда, куда следует. Оживившись от того ли, что так весело прыгают огненные зайчики на стволе, от того ли, что страх прошел и стрелять оказалось даже интересно, Саня навел ствол автомата на ряды ползущих немцев и застрочил.

Над берегом взвились в небо ракеты, и тотчас же корабельные пушки перенесли огонь в глубину обороны немцев.

— Ура-а-а! — прокатилось по берегу. — Ура-а-а!

С катеров морских охотников, подходивших к берегу, спрыгивали моряки и разбегались по склонам сопок и скал.

— Ура-а-а!

За всю свою жизнь никогда не испытывал Саня такого подъема, такого сильного чувства, захватывающего дыхание. И крики «ура», и стрельба, и взрывы — все это сливалось в единый гул и отзывалось в его ушах невероятной, клокочущей радостью. Он вскочил на ноги и закричал «Ура!», размахивая руками и подпрыгивая.

На площадке появились моряки, Ряды фашистов дрогнули и попятились.

6

Уже в полдень, когда на востоке растаяла тьма и из-за горизонта выкатилось большое и холодное солнце, десант, выполнив боевое задание, покидал берег.

Освобожденный из плена, израненный лейтенант Дагаев, мичман Чернышев, Саня и группа десантников собрались на площадке у маяка. Посередине стоял сколоченный из плавунов и досок гроб с телом Потапа Петровича «Вырытая» динамитом могила ждала старого моряка.

Саня не плакал. Он стоял в строю моряков, сжимая в руках автомат.

— Дорогой Потап Петрович! — глухо сказал мичман Чернышев, преклонив колено у гроба. — Мы клянемся тебе по-поморски, по-русски драться с врагами. Мы еще вернемся сюда. Мы зажжем твой маяк. Мы добьем последнего фашиста на нашей советской земле, на нашем студеном море. Клянемся!

— Клянемся! — повторили моряки и преклонили колена.

— Клянусь! — тихо сказал Саня.

Залп из автоматов скрепил боевую клятву моряков В его прощальный гул влился и выстрел Сани Багрова, внука помора.

Портрет комендора

Прасковья Евграфовна Полегаева, старая седая женщина, вошла в здание студии художников. Просторный и гулкий коридор был пуст. В матовом свете электроламп поблескивали никелированные дверные ручки. Одна из дверей открылась, и тоненькая, строгая на вид девушка в белой кофточке с короткими рукавами-фонариками и черной юбке прошла мимо.

— Доченька! — окликнула ее Прасковья Евграфовна. — Мне бы надо портрет нарисовать…

Девушка остановилась.

— Чей портрет? — спросила она.

— Сына Павлушу срисовать бы, милая…

— Здесь студия. А вам нужно обратиться в бюро заказов. В этом же доме следующий подъезд направо.

— Нет, нет… Мне сюда надо, — возразила Прасковья Евграфовна.

— Вы прямо к художнику хотите?

— Нет, доченька. У нас в колхозе есть художники. Мне бы к народному…

— К Владимиру Владимировичу?., — девушка тряхнула высокой прической. — Вот дверь его мастерской.

Только он не принимает обычных заказов Обратитесь в бюро.

Когда девушка ушла, Прасковья Евграфовна потопталась на месте, потом решительно взялась за ручку двери. «Народный, — подумала она, — должен принять».

Народный художник Владимир Владимирович Каштанов был так поглощен работой, что не заметил вошедшей старушки. Расхаживая около мольберта, он хмурился и отрывистыми, короткими движениями кисти накладывал на холст мазки. Картина, видимо, ему не нравилась. Каштанов отошел к стене, искоса поглядывая на полотно. Выбившиеся из-под тюбетейки пряди седых волос упали на лоб. Он резко отбросил их назад, снова подошел к мольберту, сделал несколько мазков и сел в кресло. Каштанов то вскакивал, то снова садился в кресло и продолжал работу. Прасковья Евграфовна долго наблюдала за ним и, наконец, вздохнув, проговорила:

— Маята какая…

Каштанов оглянулся в недоумении:

— Вы к кому?

Полегаева быстро заговорила:

— К вам, к вам… Простите за беспокойство, товарищ народный художник.

Каштанов удивленно вскинул лохматые брови, положил кисть и сухо спросил:

— Чем могу служить?

— С просьбой к вам пришла. Сына надо бы нарисовать, да никто не берется. Трудно, говорят.

— Что же в этом трудного… Зайдите в бюро заказов студии, там скажут, когда приходить вашему сыну. Дни и часы назначат на сеансы к любому свободному художнику.

Каштанов не склонен был к длинному разговору. Он кивнул Полегаевой и взял кисть.

— Не может он прийти, — едва слышно произнесла Прасковья Евграфовна. — Нет его на свете. Моряком он был. В бою погиб… Вместе с кораблем. Вот…

Сжав чуть подрагивающие губы, Прасковья Евграфовна достала из кармана платья сверток, развернула и протянула художнику конверт и орден Отечественной войны.

Каштанов нерешительно взял конверт, вынул из него бумагу, пробежал глазами и взглянул на старушку. Та стояла настороженная, подавшись вперед. Глаза ее были полны слез.

— Садитесь, пожалуйста, — спохватился Каштанов, смахнул с широкого дивана эскизы и усадил Прасковью Евграфовну. Присел рядом и начал внимательно читать.

В письме на имя Прасковьи Евграфовны сообщалось о том, что комендор сторожевого корабля «Молния» Павел Полегаев совершил героический подвиг… Корабль вел неравный бой с противником. Многие матросы были ранены, корабль получил повреждение и начал тонуть. Полегаев, несмотря на ранение, не покинул боевого поста, а продолжал вести огонь. Истекая кровью, он успел сбить самолет противника. До последнего удара сердца моряк оставался верен воинскому долгу.

Далее говорилось, что комендор Полегаев внесен навечно в списки личного состава дивизиона сторожевых кораблей. Орден, которым награжден он посмертно, командование посылает матери с великой благодарностью за то, что она воспитала безгранично преданного Родине героя. Письмо было подписано адмиралом.

Дочитав письмо, художник задумался. Полегаева вытерла уголком головного платка слезы. С минуту помолчали.

— Ну, полно, — сказала, наконец, Прасковья Евграфовна. — Многих уже просила нарисовать Павлушин портрет. Отказывались: ведь даже фотографии не сохранилось. Мой дом сгорел в войну от бомбы. Пришла с поля — одни угли застала. О вас мне рассказывали… Думала, думала я, да и решила вот обратиться к вам, как к народному художнику. Отпросилась у председателя, приехала… На вас одного надежда. Нарисуйте Павлушу!

Каштанов нахмурился. Полегаева ждала ответа, пристально глядя на художника.

— Павлу сколько было лет? — спросил Каштанов, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

— Двадцать семь… Жить бы да жить, — вздохнула Прасковья Евграфовна, и слезы снова навернулись у нее на глаза.

Каштанов встал, прошелся по мастерской. «Что же делать? — напряженно думал он. — Жаль старушку, а придется отказать. Времени у меня нет. И с чего же писать — со слов!?»

Но сказать ей об этом прямо почему-то было трудно. Художник подошел к мольберту. Стараясь хоть как-нибудь отдалить неприятное объяснение, он сказал:

— Вот, Прасковья Евграфовна, работа у меня… Так сказать, на колхозную тему.

Старушка взглянула на полотно, и лицо ее прояснилось.

— Хорошая картина! — сказала она. — Лес и поле совсем как у нас. Утром это?

Каштанов утвердительно кивнул головой.

— Только по той дороге, — продолжала Полегаева, — у нас колхозники ездят в поле на работу, а у вас пусто, никого нет… Видно, запаздывают с уборкой-то. А пшеница клонится к земле — налита, готова. Пора убирать.

Художник насторожился:

— Значит, пора начинать уборку, говорите?

— Пора, пора, Владимир Владимирович. Только солнце пусть подсушит пшеницу: утренняя роса-то у нас обильная. Подождать надо, а потом — в самый раз.

Каштанов улыбнулся:

— Вы, Прасковья Евграфовна, в колхозе, значит, работаете?

— В колхозе. Раньше все с хлебом имела дело, а теперь — птичница. В поле уж не управляюсь, так председатель перевел на птицеферму. В прошлом году медаль мне дали за курочек-то…

Она с удовольствием начала рассказывать о колхозе. Каштанов с интересом слушал.

Оля, ученица художника, строгая девушка, которую Прасковья Евграфовна встретила в коридоре, уже несколько раз заглядывала в мастерскую и, удивленная тем, что старушка прошла-таки к художнику и, кажется, чем-то заинтересовала его, деликатно прикрывала дверь.

— Оленька! — вдруг окликнул ее Каштанов, когда девушка вновь заглянула в дверь. — Заходите же. Вот Прасковья Евграфовна внесла поправку. Прикройте-ка это полотно. Пусть подсохнет пшеница, тогда мы за нее возьмемся.

Каштанов зашагал по мастерской. Оля, укоризненно поглядывая на старушку, застучала каблучками, отодвигая мольберт за ширму.

— Заговорила я вас, от работы отрываю, — Прасковья Евграфовна неторопливо поднялась с дивана. И, словно считая вопрос с портретом окончательно решенным, спросила: — Приходить-то когда, Владимир Владимирович?

— Что? — рассеянно спросил Каштанов.

Замечания старой колхозницы по его картине увлекли художника, заставили забыть обо всем.

— Говорю, когда приходить? — спокойно переспросила Прасковья Евграфовна. Я расскажу о Павлуше. Подробно расскажу.

Каштанов растерялся.

— Видите ли, Прасковья Евграфовна, без фотокарточки ничего не получится. Сами понимаете…

Прасковья Евграфовна испуганно поджала губы. Дрожащими руками она завернула в платок орден и письмо, прижала сверток к груди и молча направилась к двери.

Художник, чувствуя себя виноватым перед ней, быстро заговорил:

— Вы не сердитесь, Прасковья Евграфовна. Постарайтесь отыскать где-нибудь фотокарточку сына. Тогда — другое дело.

— Где же ее найдешь?.. — тяжело вздохнула Полегаева. — Видно, никто не может помочь моему горю.

— Извините, Прасковья Евграфовна, ничего не могу сделать, — оправдывался Каштанов. — Очень сожалею, сочувствую вам всей душой, но в каждом деле есть пределы, перешагнуть которые невозможно. Со слов портрета не напишешь…

Каштанов проводил ее, пожал руку, извинился еще раз и сказал на прощанье:

— Если найдете где-нибудь фотокарточку Павла, обязательно сообщите мне…

Потом Каштанов долго стоял у окна. Чувство досады, неудовлетворенности угнетало его. Художник хмурился, барабанил по стеклу пальцами.

В этот день он уже не смог продолжать работу и раньше обычного уехал домой.

* * *

На следующий день художник отправился в мастерскую с твердым решением закончить свою картину.

Переодевшись в халат, он взял палитру, смешал краски, подсел к мольберту, но только взглянул на полотно, сразу же вспомнил Прасковью Евграфовну и ее сына. Каштанов сделал несколько мазков, нахмурился и положил кисть. В памяти всплыли подробности письма адмирала к матери Павла… И вдруг ему отчетливо представилось бушующее море, корабль, охваченный пламенем, и комендор Полегаев… Истекая кровью, стиснув зубы, он бьет, бьет, бьет по врагу, а за его спиной берега Родины, поля и леса, село, где ждет его с победой старушка-мать, город., где в ту осень, согревая дыханием озябшие пальцы, Каштанов рисовал военные плакаты…

И Каштанов вдруг почувствовал, что не имеет права отказать Прасковье Евграфовне, не может разрушить ее великую веру в искусство. Он во что бы то ни стало должен написать портрет Павла Полегаева.

Художник встал, нервно прошелся по мастерской, взглянул на часы: где же Оля?

Девушка пришла через несколько минут, весело поздоровалась.

— Опаздываете, Ольга Николаевна, — недовольно сказал Каштанов. — А я жду вас.

— Извините, Владимир Владимирович, но я всегда прихожу в это время, — возразила девушка.

Каштанов забарабанил пальцами по стеклу.

— Вы не запомнили, из какого она колхоза?

— Кто? — спросила ничего не понимающая Оля.

— Прасковья Евграфовна Полегаева.

— А, та, что приходила насчет портрета?.. Я не спрашивала откуда она.

— Нужно спрашивать. Вообще впредь интересуйтесь людьми.

— Хорошо, Владимир Владимирович, буду интересоваться, — ответила Оля, часто замигав.

— Наведите справки о Прасковье Евграфовне, узнайте ее адрес сегодня же.

Написать портрет Павла Полегаева оказалось гораздо сложнее, чем предполагал художник. Тех скудных сведений о внешности Павла, которые он получил от Прасковьи Евграфовны, встретившись с ней в ее селе, было далеко не достаточно. Каштанов списался со штабом флота и даже разыскал адмирала, приславшего письмо матери моряка, но, кроме новых подробностей его подвига, ничего не узнал.

Тогда Владимир Владимирович навел справки и поехал в райцентр, где Павел учился, а потом работал некоторое время инструктором физкультуры и спорта в десятилетке. Директор школы выслушал Каштанова и тотчас собрал всех учителей. Они очень хотели помочь известному художнику, но фотографии, на которой был бы заснят Полегаев, ни у кого не нашлось. Звонили в районо, но и там не сохранилось личного дела Полегаева. Извинившись перед учителями за беспокойство, Каштанов, опечаленный неудачей, простился. Директор проводил его до машины.

— Война все перетряхнула, Владимир Владимирович, — как бы оправдываясь сказал он. — Очень трудно найти, а ведь были у нас фотографии Полегаева с учениками — целая фотовитрина о спортивной жизни школы.

Директор вдруг остановился и воскликнул:

— Да, вспомнил! У тети Поли надо спросить. Это ветеран нашей школы, уборщица, — пояснил он.

Директор куда-то заспешил и через несколько минут привел немолодую женщину в синем рабочем халате. Выслушав просьбу художника, она сказала:

— Должны быть карточки. Пойдемте.

В тесной, слабо освещенной маленьким оконцем кладовой лежали на полу пачки стенгазет, связки каких-то бумаг, старых изодранных плакатов, журналов.

— О, да у вас, тетя Поля, тут целый архив, — воскликнул поощрительно директор.

— Архив! — отозвалась тетя Поля: — То-то же. А то: «Хлам! Выбросить!»

Она присела на пачку газет и развязала сверток, в котором оказались стопки пожелтевших фотографий. Тетя Поля начала перебирать их.

— Вот, — сказала она, передав Каштанову одну из фотографий, и начала связывать сверток, — Больше нету.

Каштанов потянулся к оконцу, но, ткнувшись головой в потолок, поспешно отступил.

— Который? — спросил он, разглядывая фотографию и поправляя съехавшую на глаза шляпу.

— Вот, — указала пальцем тетя Поля на одного из игроков, рассыпавшихся по волейбольной площадке. — Хороший был парень: уважительный к старшим и бережливый. Не в пример другим.

Каштанов разглядел фигуру Павла, который стоял в дальнем углу площадки с поднятыми руками, готовый принять мяч. Половина лица его была закрыта — виднелись лишь короткий чуб, часть лба и один глаз. Это было не то, что искал художник, но все-таки…

Каштанов поблагодарил тетю Полю.

— Не стоит. Потом передадите матери Павла.

Все трое уже вышли со двора и остановились у «Победы» Каштанова.

— Значит, рисовать Павлика будете, — словно для себя вслух сказала тетя Поля, когда Владимир Владимирович, попрощавшись с ней и директором, открыл дверцу кабины.

— Да, попробую, Полина Савельевна.

— Это хорошо. Парень стоящий. Он и у нас тут добрую память по себе оставил. Пруд-то наш — его затея: речку перегородили и пожалуйста. Теперь и рыба, и купанье для ребят. Видели?

Каштанов остановился, заинтересованный, взглянул на уборщицу.

— И стадион наш районный — его же дело. Он тогда всех комсомольцев поднял на ноги. Сделали. Потом какие только игры и спорты не устраивали! Бывало, там только и слышишь — смех, песни.

Художник некоторое время пристально смотрел на тетю Полю, словно что-то соображая, и вдруг шагнул к ней и взял за руку.

— Спасибо, Полина Савельевна, спасибо, — признательно и тепло заговорил художник. — Надоумили вы меня. Останусь тут у вас на несколько дней, поживу, поразузнаю кое-что о Павле Полегаеве.

Тетя Поля растерялась, но ответила с достоинством:

— И то дело. Многие помнят Павлика. Расскажут. А главное — в деле человек лучше виден: душа его там.

— Именно так, именно так, Полина Савельевна, — возбужденно подхватил Каштанов. — С этого мне и надо бы начать.

Через несколько дней Владимир Владимирович возвратился домой и сразу же засел в своей мастерской. Он внимательно изучил фигуру Павла, долго смотрел через лупу в его чуть прищуренный глаз и спрятал фотографию в ящик. Из рассказов матери Полегаева и других, знавших его людей, с которыми пришлось встретиться за это время, перед мысленным взором художника мало-помалу вырисовывался образ простого, скромного парня, честно прошедшего свой короткий жизненный путь. Воинский подвиг Павла теперь представлялся не каким-то мгновенным, необычайным явлением, а лишь естественным продолжением всей его жизни.

Каштанов еще раз прочитал письмо с флота, задумался и незаметно для себя, словно записывая мысли и чувства, начал набрасывать эскизы.

Художник работал много и упорно. Оля, поглядывая на рисунки, разбросанные по столу и дивану, старалась ходить по мастерской тихо, не касаясь каблуками пола.

— Не то! Не то! — ворчал художник, и снова изо дня в день писал этюды.

Оля старалась быть предупредительной и с радостью исполняла каждое поручение художника.

Наконец, Каштанов решительно ударил в ладони и громко сказал:

— Оля, холст! Начнем!

Художник начал писать портрет.

Несколько дней спустя Каштанову принесли заказную бандероль с флотским штемпелем на конверте. В ней оказался дружеский шарж, сделанный неумелой рукой корабельного художника-любителя на лучшего артиллериста корабля — старшего матроса Полегаева. Павел был изображен богатырем, разбивающим в щепки вражеский корабль пушкой, которую он держал за ствол. На заднем плане изумленный Нептун, вынырнув из глубины своего царства, приветствовал моряка, потрясая трезубцем. В письме сообщалось, что рисунок обнаружен в корабельной стенгазете военных лет, случайно сохранившейся на береговой базе. По словам моряков, знавших Полегаева, этот шарж довольно верно отображал силу и бесстрашие комендора. Портретного сходства рисунок не передавал, за исключением разве характерного очертания губ и подбородка, удачно схваченных рисовальщиком.

Каштанов мысленно поблагодарил неизвестного художника и, спрятав рисунок в ящик, где хранилась и фотография, продолжал работу над портретом. В очертаниях губ и подбородка портрет был несхож с рисунком, но художник уже не мог и не хотел изменять его. Перед глазами Каштанова стоял тот Полегаев, которого создал он в своем воображении.

— Пусть так, — решил Владимир Владимирович. — Так должно быть.

Через несколько дней портрет был закончен. Художник изобразил Павла Полегаева в матросской форме, в бескозырке, с орденом Отечественной войны на груди. У комендора было несколько орденов и медалей, но Каштанов умышленно нарисовал только тот, который хранила мать. За спиной моряка виднелись луга, поросшие скромными белыми цветами, пологие холмы, маленькая деревушка на пригорке. Ниточка линии электросети убегала куда-то вдаль. Лучи восходящего солнца окрашивали в золотистые тона пшеничное поле, за которым виднелось синее-синее море, незаметно переходящее в прозрачно-голубое небо.

Павел смотрел прямо перед собой. Смел и спокоен был взгляд его чуть прищуренных добрых глаз. Безмятежное ясное лицо моряка дышало здоровьем, молодостью и силой. Но едва заметные тонкие морщинки у глаз и упрямые складки на лбу в то же время придавали всему его облику выражение глубокого не юношеского раздумья.

* * *

В тот день, когда должна была приехать Прасковья Евграфовна, Каштанов почти не работал. Несколько раз он брался за кисть, но так и не сделал ни одного мазка. Снова и снова подходил он к портрету, стоящему на мольберте, и как-то недоверчиво и вопрошающе поглядывал на него. Тревожное чувство не покидало художника. Он часто посылал Олю посмотреть, не идет ли Прасковья Евграфовна.

Наконец Оля стремительно вошла в мастерскую и прерывистым шепотом сообщила:

— Идет!

Каштанов поспешил к выходу, но Прасковья Евграфовна уже открыла дверь.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович.

Художник что-то невнятно пробормотал и, торопливо взяв ее за руку, подвел к портрету.

— Вот, Павел… Как мог, написал…

Прасковья Евграфовна долго всматривалась в дорогой, словно ожившие черты лица сына и вдруг припала морщинистой щекой к широкой раме.

— Сыночек, родной…

Каштанов вздрогнул. Ему стало душно; он рывком расстегнул ворот рубашки, а Прасковья Евграфовна выпрямилась и, повернувшись к художнику, низко-низко поклонилась ему, прижав руки к груди. Владимир Владимирович, не видя ни растерянно улыбающейся Оли, ни Прасковьи Евграфовны, тоже низко поклонился матери героя.

60 секунд

Борис Похитайло, воспитанник Рижского нахимовского училища, пришел на корабль недавно. «Летняя практика» — это звучало так заманчиво и привлекательно. Еще в училище, сдавая экзамены, Борис мысленно переносился на корабль, в среду «овеянных ветрами всех румбов отважных моряков». Ему представлялось, как он придет на корабль, доложит вахтенному офицеру: «Нахимовец Похитайло прибыл на корабль для прохождения практики!», и тот, вытянувшись по стойке «смирно» и приложив руку к головному убору, ответит строго по-морскому: «Есть!»

Боре представлялся не какой-нибудь корабль вообще, а непременно линкор или крейсер. Впрочем, Боря был не гордый и удовлетворился бы эсминцем…

Каково же было разочарование, когда он получил назначение на обыкновенное аварийно-спасательное судно. Впервые ступив на палубу этой «коробки», Боря почувствовал глубокую обиду. Отдав честь военно-морскому флагу, он неуверенно остановился у борта. Вахтенный у трапа — матрос Данилов — снисходительно, как показалось Борису, обратился к нему:

— Честь имею представиться. Вам кого, юный моряк?

— Я прибыл на корабль для прохождения практики, товарищ матрос, — ответил Боря строго.

— Очень рад. Ждали вас с нетерпением. Сейчас мы вызовем дежурного и будет порядок, — сказал, улыбаясь, Данилов.

Матрос вызвал дежурного по кораблю, которым оказался не офицер, а мичман. Он взял нахимовца за руку и, добродушно улыбаясь, повел к помощнику командира.

Боря окончательно пал духом. Особенно обидно было, что мичман вел его за руку, как маленького. Встречные матросы улыбались и подмигивали Боре. Нет, что ни говорите, но эти минуты шествия за дежурным были, может, самыми неприятными, самыми оскорбительными в жизни; Бориса Похитайло.

Так началась у Бори летняя морская практика.

Корабль все время стоял у стенки и кажется не собирался никогда выходить в море. Словно в довершение всех Бориных несчастий, в море не происходило аварий и бедствий кораблей, которым нужна была бы помощь. Борис втайне даже желал какого-нибудь сверхграндиозного кораблекрушения, в котором бы их «коробка» сыграла героическую роль. Но, как назло, грандиозных катастроф не происходило.

Правда, Боря не терял времени зря, да и боцман не давал особенно прохлаждаться. С утра до вечера юный моряк лазил по кораблю, изучал его от клотика до киля. Матрос Данилов, прикрепленный к нахимовцу в качестве «гида», как выразился в шутку боцман, очень тяготился этими обязанностями. Не раз он обращался к боцману с просьбой освободить его от «преподавательской деятельности», но тот не хотел и слушать об этом.

— Отставить такие разговоры, матрос Данилов! Вы опытный моряк — так, по крайней мере, думал я о вас до сегодняшнего дня, — и поэтому должны передать свои знания нахимовцу.

— Есть, передать знания…

И Данилов снова направился в кубрик, где ожидал его Борис Похитайло.

— Детский сад! — ворчал он. — Товарищ Данилов — корабельный гид, заместитель пионервожатого по военно-морской части. Сила! Черт знает, что такое!

При виде Данилова, Похитайло поднялся, поправил бескозырку и вытянул руки по швам.

— Вольно! Ну, будущий покоритель стихии, отважный морепроходец, сегодня изучаем назначение и устройство носового шпиля. Прошу следовать за мной.

Боря, не зная улыбаться ему на шутку матроса или оставаться серьезным, последовал за Даниловым.

На баке, у шпиля, они присели на корточки, и Данилов, поглядывая на залитую солнцем оживленную гавань, нехотя начал рассказывать.

Из-за стоящего на якоре крейсера выскочили две шлюпки и пустились наперегонки. Они шли некоторое время рядом, но вот одна из них вырвалась вперед. На отставшей «шестерке» неразборчиво закричал что-то старшина, и гребцы усиленно заработали веслами. Данилов, наблюдая за борьбой шлюпок, напряженно приподнялся, вытянул руки вперед и азартно зашептал:

— Навались! Навались! Эх, лопатят, словно тесто месят. Грудью, грудью надо, на полный разворот, чтоб весло гнулось и пело, как бешеное. Так! Так! Сила!

Нахимовец зачарованно смотрел то на матроса, то на шлюпки.

— Занимаетесь, значит… — раздался голос за спиной «болельщиков». Данилов повернулся, мгновенно выпрямился и, пытаясь согнать с лица веселое выражение, неестественно скривил губы.

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант!

Командир корабля капитан-лейтенант Сидоров не спеша раскурил трубку:

— Чем занимаетесь?

— Шпиль, товарищ командир.

Сидоров сощурил глаза, пряча веселые искорки. Он знал, что Данилов тяготился своими новыми обязанностями.

— Скажите, нахимовец Похитайло, как называется этот рычаг и какое он имеет назначение? — спросил командир, подойдя к шпилю.

Боря покраснел от напряжения, поправил несколько раз бескозырку, отчего еще больше смутился, и… промолчал.

— Наверно, еще не дошли до этого рычага, — сказал командир.

— Не дошли, — облегченно вздохнул Боря.

— Ну, ничего, все узнаете постепенно, — командир притушил трубку и, кивнув головой, отошел. У трапа он остановился и, что-то вспомнив, подозвал к себе Данилова.

— Я вас, товарищ Данилов, специально прикрепил к нахимовцу. Вы же моряк! Расскажите, покажите ему все от киля до топа. А главное — влейте в него морскую душу! Без этого, вы знаете, и моряк не моряк.

Капитан-лейтенант наклонился к матросу, добавил тихо:

— Кто знает, может быть он, этот мальчик, лет через двадцать пять адмиралом станет. Добрым словом помянет нас тогда. А?

— Все может быть, товарищ командир, — серьезно ответил Данилов.

— Так занимайтесь, и покрепче, построже… Ну, не вам говорить об этом, сами знаете!

Капитан-лейтенант ушел. Данилов постоял, подумал о чем-то, почесал затылок, и неожиданно громко и твердо сказал:

— Есть! Сделаем по-морскому: как следует и как надо!

На пятнадцатый день практики, в воскресенье, Боря получил первое увольнение на берег. Перед увольнением Данилов тщательно осмотрел и даже ощупал нахимовца.

— Смотри, не опаздывай. Без пяти двадцать четыре быть на корабле, как штык, — напутствовал Данилов нахимовца.

— Есть.

Уже на улице города Боря еще раз взглянул в зеркальную витрину магазина и снисходительно улыбнулся: перед ним стоял настоящий моряк в мундире, с золотым шитьем на воротнике, золотыми буквами «Н» на погонах.

Боря гордо повернул голову вправо, расправил плечи и отдал честь своему отражению. Спохватившись, Похитайло оглянулся вокруг: не заметил ли кто его мальчишества и быстрым шагом направился к матросскому парку. В парке он встретил своих товарищей по училищу, проходивших практику на эсминцах. Эх, как завидовал им Боря, когда они наперебой рассказывали о впечатлениях первого похода в море.

Стараясь быть равнодушным, Боря заявил:

— Случись что, мы бы пришли на помощь! В случае аварии, посадки на мель, или там «банку», без нас все равно не обошлись бы. СОС! СОС! — и мы тут, как тут.

— На настоящем корабле аварий не бывает, — возражали друзья. — На «банку» сесть моряку никак нельзя — это же позор на весь флот.

Довод этот был настолько убедительным, что Боря не нашел слов для ответа.

В разговорах о кораблях, старшинах и особенно командирах незаметно прошло несколько часов.

Боря проводил товарищей до причала, где стояли их корабли.

— Спеши, Борька: до твоего причала идти минут десять, а до двадцати четырех часов пять минут осталось. Не опоздай!

— Ерунда, успею. У нас насчет этого не строго. А потом все равно болтаться на привязи у станки. Минутой раньше приду, минутой позже — не имеет значения, — рисуясь перед друзьями независимостью, соврал Боря.

Но когда товарищи ушли, Похитайло снял бескозырку и что есть духу побежал. И все-таки он опоздал на корабль. Запыхавшийся, раскрасневшийся, он выскочил на причал в тот момент, когда корабль разворачивался посередине гавани. Боря готов был разрыдаться от досады. Ведь и опоздал-то всего на одну минуту. Шестьдесят несчастных секунд! — и пожалуйста.

Корабль ушел без него. Куда? Почему так экстренно? А вдруг пошли спасать кого-нибудь?! И без него, без Бори! Нет, выдержать это совершенно невозможно! Какие-то шестьдесят секунд лишают человека случая совершить героический поступок. Эх! — Похитайло отчаянно махнул рукой и побрел к дежурному по береговой базе.

Между тем, корабль, зарываясь в огромных волнах, на полном ходу спешил к месту бедствия самоходной баржи. Вскоре он отыскал ее во мраке штормовой ночи. Лишившись управления, с заклиненным рулем, она прыгала на волнах, как закупоренный боченок. Волны и ветер стремительно несли баржу к берегу.

— По местам стоять, приготовиться к буксировке! — разнеслась по кораблю команда.

Приблизиться к барже вплотную было опасно. Волны беспорядочно швыряли ее, и малейшая неосторожность могла привести к столкновению.

Выждав момент, командир направил корабль к барже, ослепительно сверкавшей в свете прожектора. Данилов сжал в руках бросательный конец. Когда баржа оказалась почти рядом, он сильным взмахом правой руки кинул конец. Тонкий трос изогнулся полудугой, но сильный ветер отнес его в сторону.

На палубе баржи, ухватившись за трос, суетился маленький старичок, закутанный в клеенчатый плащ. То и дело хватаясь свободной рукой за большую мокрую бороду, он подпрыгивал и приседал при каждом сильном ударе волны, но не двигался с места. Старика словно приклеили к тросу, протянутому от носа до рубки баржи.

Данилов посматривал на него с улыбкой.

«Эх, папаша! Боится оторваться от троса. Одно слово — моряк!»

— Эй, Нептун, принимай, — кричал Данилов и снова бросал конец, но безуспешно. Ударяясь о палубу баржи, конец, подхваченный ветром, соскальзывал за борт.

Расстояние до берега стремительно сокращалось. Еще минута-две и, брошенная разъяренным морем на камни, баржа погибнет.

Минута решала судьбу судна и его команды. Побледневший капитан-лейтенант сжал руками поручни мостика.

В тот момент, когда нос корабля поравнялся с кормой баржи, капитан-лейтенант крикнул в мегафон:

— Матрос Данилов, приготовиться к прыжку на баржу! Прыжок!..

Данилов ловко перевалился через фальшборт и, сильно оттолкнувшись, прыгнул. Секунда, — и он опустился на палубу баржи. Тяжелая волна накрыла его, окатила с ног до головы. Данилов упал, ухватился руками за ножку лебедки. Волна схлынула, и матрос, вскочив, начал быстро выбирать конец, к которому был привязан буксирный трос. Подтянув петлю стального буксира к себе, Данилов ловко набросил ее на гак. Корабль дал полный ход назад, буксирный трос натянулся, как струна, и баржа остановилась. Все это произошло почти в одну минуту. Еще один-два наката волны, один-два удара, и баржа оказалась бы выброшенной на берег и разбитой.

Утром корабль возвратился в базу. Когда были закончены швартовные работы и на берег подан трап, командир объявил «большой сбор».

Матросы построились на корме. Нахимовец проскользнул по трапу на корабль и тихонько пристроился на левый фланг боцманской команды. Данилов заметил Бориса, страдальчески поморщился и безнадежно махнул рукой: «Подвел, не оправдал доверия!»

На палубу вышел командир. Приняв рапорт помощника, он обратился к экипажу:

— Спасая баржу, личный состав отлично исполнил свой долг. Особенно отмечаю матроса Данилова. Одна минута, в которую он сумел перепрыгнуть на баржу и закрепить буксирный трос, явилась решающей для спасения судна. Буду ходатайствовать перед адмиралом о поощрении матроса Данилова.

Командир окинул строй ласковым взглядом. Заметив в строю нахимовца, он чуть нахмурился.

— Нахимовец Похитайло, выйти из строя! — приказал капитан-лейтенант.

Боря, стараясь избежать взгляда командира, вышел из строя. А командир, словно забыв о нем, шагнул вперед, оставив нахимовца за своей спиной.

— Товарищи матросы, старшины и офицеры, — торжественно сказал он, — благодарю вас за отличное выполнение боевого задания.

Ряды моряков дрогнули. От трапа до кормового клюза пробежал легкий шорох и вдруг воздух сотрясло многоголосое:

— Служим!.. Советскому!.. Союзу!..

Молчал только Борис Похитайло.

Большая радость

Матрос Иван Маркушин славился в соединении подводных лодок своим ворчливым характером. Он был всегда чем-нибудь недоволен: частыми посещениями бани и редкими увольнениями в город, чрезмерной заботой мичмана Комова о «надлежащем внутреннем и внешнем виде вверенной матросу материальной части» и многим другим.

Ворчливость матроса была в сущности безвредной: хотя он и морщился недовольно, бубнил что-то себе под нос, но обязанности по службе выполнял образцово. Мичман Комов эту особенность характера Маркушина понял не сразу. Когда матрос прибыл с подводной лодки в хозяйственную часть береговой базы, в распоряжение мичмана, тот, проверяя его водительские права, сказал:

— Шофер второго класса! Хорошо. Поработаем, значит.

— Да, придется, — ответил недовольно Маркушин. — Запихнули…

— То есть как это? — переспросил Комов строго.

— А так, товарищ мичман, запихнули и все. Я был на подлодке дизелистом, а теперь… Дурака свалял на «гражданке» — получил права. Вот и попался. — Маркушин вяло махнул рукой и уставился своими голубыми глазами куда-то в потолок, по-мальчишески капризно надув губы. Мичман чуть не расхохотался.

— Матрос Маркушин, — повысив голос, сказал мичман, — с подводной лодки вас перевели на берег по медицинским соображениям: организм ваш имеет склонность к кессонной болезни. Таково заключение авторитетной медкомиссии.

— Кессонная болезнь! — ворчливо воскликнул Маркушин. — Товарищ мичман, у нас в роду и дед и отец были моряками. Правда, под водой на глубине у меня в ушах покалывает и в голове шумит, но это… психологически! Очень уж ответственный момент! Обещал устранить силой воли. Не верят. Просто узнали, что шофером был дома, и запихнули…

— Вот что, — поднялся мичман из-за стола своей «штаб-канцелярии» — деревянной пристройки у гаража, — насчет того, что вас запихнули, прошу не рассуждать… психологически. Приказ есть приказ! А потом, шофер — дело ответственное и не менее важное, чем дизелист на корабле. А вообще, я еще подумаю, можно ли доверить вам материальную часть. Пока же будете помогать на ремонте: автомашина находится в мастерской.

На ремонте Маркушин работал хорошо, хотя и не переставал ворчать. Приглядываясь к матросу, мичман со временем понял, что Маркушин дело свое знает отлично, грузовик содержит в порядке, всегда в полной готовности, но характерец у него действительно беспокойный, задиристый.

«Ладно, пусть ворчит, подойдем к нему дифференцированно, учитывая индивидуальность, — решил мичман, вспомнив неоднократные напоминания начальника об учете психики каждого человека при его воспитании. — Не на характере груз возить, на машине. А шофер он толковый».

И вот теперь, проверяя машину Маркушина перед выходом из гаража и вручая ему путевой лист, мичман назидательно сказал:

— Итак, отправитесь в дальний рейс. Груз повезете ответственный. Со склада поедет сопровождающий, но, понятно, отвечаете за все прежде всего вы. Просили выделить лучшего шофера. Начальник доверил вам, Маркушин. Понятно?

— Все равно, — ответил матрос. — Надо же кому-то ехать. Довезу куда следует в порядке.

— Тьфу, — не выдержал мичман. — Ну что у тебя за характер, Маркушин? Надо отвечать «Есть», а ты разводишь турусы на колесах…

— Я к тому, товарищ мичман, что цепи на колесах надо бы заменить. В трех местах уже заклепывал. Дорога сейчас плохая, снегу навалило, машина буксует, а цепей крепких нет.

— Хорошо, я выпишу. Вернешься, получишь. А сейчас отправляйтесь.

— Есть, — ответил четко Маркушин и красиво козырнул.

— Ну вот, теперь другое дело. Исполняйте.

На складе, пока нагружали машину, Маркушин ходил вокруг, поглядывал на рессоры и ворчал:

— Разве так грузят? Машина не телега, — и принимался сам размещать ящики в кузове.

Потом он нырнул под машину, что-то ощупал там, постучал и опять забубнил:

— Нагрузят, точно верблюда. Рады стараться. А если лопнут рессоры?

— Что, перегрузили? — встревожился сопровождающий, парень с расплывчатым круглым лицом, укутанный в полушубок и тулуп. Маркушин, прищурившись, покусал нижнюю губу, ударил каблуком в шину.

— А много еще?

— Три ящика.

— Ничего себе! — воскликнул Маркушин. — Хорошо еще не пять. Три, пожалуй, увезем.

Километров пятнадцать ехали лесом. Дорога шла просекой; две темные глубокие колеи, разделенные белым гребнем, уползали змейками вдаль и внезапно исчезали за поворотом. Справа и слева дороги стеной стоял сосновый бор. По верхушкам стройных сосен изредка пробегал ветер, раскачивал их, и тогда меж деревьев и над просекой начинали метаться растрепанные снежные космы. Сухой колкий снег, словно тусклая металлическая стружка, тяжело кружился в воздухе и со звоном осыпался на капот и стекла кабины.

— В поле наверняка метет, а у меня цепи на колесах ненадежные, — проговорил вслух Маркушин.

Дремавший сопровождающий приоткрыл глаза и равнодушно промычал:

— Ничего, доедем, — и снова спрятал пухлый подбородок в шалевый кудлатый воротник тулупа.

— Доедешь! — недоброжелательно протянул Маркушин. — Видно, специалист по доезжанию…

Сжав губы и навалившись грудью на баранку, Маркушин зорко поглядывал вперед.

Проехали лес, и ветер сразу со всех сторон навалился на машину, забил смотровое стекло снегом. «Дворник», до этого легко бегавший туда-сюда по стеклу, замедлил движение, тяжело, рывками сдвигая маленькие сугробики. Снег валил все гуще и гуще. Маркушин, ворчавший всю дорогу по разным, мелочам, теперь молчал. Он весь собрался, напрягся, вытянув голову вперед и крепко охватив руками баранку. Когда «дворник», не в силах сдвинуть к краю толстый слой снега, спотыкался и начинал дрожать на месте, Маркушин останавливал грузовик, выскакивал из кабины и очищал стекло рукавицей.

Метель разгулялась на славу. Ехать становилось все труднее и труднее. Машина натруженно урчала, преодолевая наносы. Маркушина точно подменили: он действовал молча, уверенно, спокойно. Когда грузовик, застревая в сугробах, начинал буксовать, шофер включал «задний ход», отъезжал немного и тут же набрасывался на снежный холм, с ходу преодолевая препятствие.

На правом заднем колесе лопнула цепь и звякала, ударяясь в днище кузова. Маркушин снял ее, бросил в кабину.

Все чаще машина застревала в снегу. То и дело приходилось выскакивать из кабины и браться за лопату. Маркушин яростно разбрасывал по сторонам снег, прокладывая широкий проход, нырял под кузов, действовал лопатой полулежа и, раскрасневшийся, снова садился за руль.

Сопровождающий изредка открывал глаза, дремотно поводил зрачками и снова прятался в воротник.

А снег все валил и валил. Ветер трубил, развевая белые полотнища.

— Замерзнешь, сидя, князь! Есть еще лопата, — сказал Маркушин сопровождающему, когда машина вылезла из очередного сугроба. Сопровождающий шмыгнул носом, но даже глаз не открыл, Маркушин спустил боковое стекло и громко демонстративно плюнул наружу.

Дорога поднялась на небольшой холм. Впереди неясно зачернел лес.

— По лесу поедем веселее, — приоткрыв глаза, оживился сопровождающий.

— Спишь и видишь, — пробубнил Маркушин.

Не доехав до лесу километра, машина, преодолевая пологий овраг, прочно села в большом сугробе. Маркушин вылез из кабины и ушел вперед на разведку, прикрывая лицо рукавом ватника. Вернулся белый и заиндевевший, как дед-мороз. Мокрое лицо его обрамляла белая овальная рамка из козырька и наушников шапки, завязанных под подбородком.

— Сели на мель основательно, — сказал он. — А ну-ка, привстань, княже.

Сопровождающий наклонился вперед, приподнялся. Шофер вытащил из-под сиденья топор и веревку.

— Сиди тут да смотри, чтобы мотор не заглох. Я — в лес, за ветками.

Маркушин захлопнул дверцу и, согнувшись, отворачивая лицо от ветра, пошел.

Навстречу ему по противоположному склону оврага спускалась автомашина. Маркушин побежал к ней, высоко задирая увязающие в снегу ноги. Встречный грузовик затормозил. Из кабины выскочил шофер в серой шапке, с погонами ефрейтора на плечах. Маркушин узнал в нем Петра Копылова, шофера из соседней армейской части. Копылов тоже узнал Маркушина.

— А, Иван, — звонко крикнул он. — Здорово.

Голос Копылова, звонкий, сильный, без труда покрывал вой метели.

— Ерунда какая, — кивнул вверх ефрейтор. — Я еле ползу.

— Ну, и ползи дальше, а я в лес, — без улыбки сказал Маркушин, даже не ответив на приветствие Копылова.

Петр совсем недавно оказался невольным соперником Маркушина в любви. Собственно, они и познакомились через Веру — веселую, кругленькую, подвижную девушку из военторга. Раньше она проводила свободное время с Маркушиным, но откуда-то появился этот Петр и все пошло шиворот-навыворот. Теперь Вера часто приходит в базовый клуб с Петром, и хотя по-прежнему дружески здоровается с Маркушиным и иногда даже танцует с ним, но Иван-то чувствует, кто ей милее. Что же хорошего нашла она в этом солдате? Маркушин из гвардейской части, подводник, и если б не проклятая кессонная болезнь…

— Застрял? — крикнул Копылов, взглянув на грузовик Ивана. — Ерундовское положение.

— Ничего, выберусь, — независимым тоном ответил Маркушин.

— Постой, ты куда? За ветками? Длинная история. Я тебя скорей вытащу.

— Ладно, обойдусь… Помощник выискался!

— Ты не городи ерунду, — спокойно ответил Петр. — Я знаю, тебя… Но сейчас не до этого. Давай трос, спарим с моим, — выдерну мигом.

— Сам выдернусь, — упрямился Иван.

— Мозгами пошевели — простая арифметика: часа три угробишь на хождение туда и обратно. Простой и у тебя, и у меня. Мне же здесь не проехать обочиной, а…

— Так бы и говорил сразу, что тебе проехать надо.

— Оба выполняем задание — чего делить? Налаживай трос. Задним ходом потяну. У меня двойные цепи на колесах и груз тяжелый.

Маркушин потоптался на месте, словно раздумывая — уступить или нет, и неохотно направился к своей машине.

— Учти, — крикнул он, — я бы сам вылез. Но ты говоришь… Тогда, конечно. А мне не к спеху.

Через некоторое время оба грузовика выползли из оврага и разъехались. Копылов подбежал к Маркушину, когда тот сматывал трос.

— Зря ты, Иван, дуешься. Ерунда. Я тебе насчет Веры скажу…

— При чем здесь Вера? — проворчал Иван.

— Эх, какая ерунда, — искренне пожалел Петр о чем-то. — Приходи двадцать третьего в клуб. Вера будет.

— Ладно, — небрежно перебил его Маркушин. — Не стоит об этом разговаривать.

…Через несколько дней перед самым праздником — Днем Советской Армии — Маркушин снова отправился в рейс по той же дороге. Уже вечерело, когда он возвращался обратно. Иван торопился. Надо было успеть на праздничный вечер. Мичман, отправляя Маркушина в рейс, обещал оформить увольнение. Не опоздать бы. Пока доедешь до части, переоденешься, получишь увольнительную… Копылов этот наверно уже надраил свои солдатские сапоги и ждет не дождется увольнения. Нет, Иван нынче не будет хлопать ушами, а подойдет и так вот, серьезно и окончательно, поговорит с Верой. Не опоздать бы…

Маркушин благополучно миновал памятное место в овраге, прибавил скорость. Ветер усилился. По полю стремительно неслась поземка. И вдруг, словно нарочно, разом потускнело все вокруг. Смотровое стекло затянула серая пелена. Иван включил свет, и темнота сразу сгустилась, обступила машину со всех сторон. Свет фар увязал в рое вихрящихся снежинок.

Грузовик проскочил поле. В лесу ехать было легче. Сопровождающий, дремавший всю дорогу, встрепенулся.

— Ну, теперь скоро доедем.

— Доедешь, держи карман шире.

— А что?

Иван не ответил.

Неожиданно в светящемся облаке на дороге показался человек. Он помахал скрещенными над головой руками и, отступив в сторону, растворился в темноте.

Маркушин плавно затормозил и увидел впереди кузов стоящей грузовой машины.

— Товарищ, понимаешь, ерунда какая, — закричал кто-то, подбегая к полуоткрытой дверце кабины. Иван сразу узнал Копылова и ему почему-то стало весело.

— Загораешь? — спросил он.

Копылов тоже узнал Ивана.

— Да, конденсатор — ерунда. Поставил запасной и тоже ерунда.

— Действительно, ерунда, — рассмеялся Маркушин.

— Тут и ехать-то осталось всего ничего. У тебя нет запасного? Приедем, я верну. Выручи, а?

Иван почесал за ухом. Он только недавно получил запасной комплект, в том числе и пару конденсаторов. «То-то, брат, — про себя подумал Иван, с наслаждением любуясь невзрачным видом уставшего и промерзшего ефрейтора, — пришлось и тебе просить помощь. Так и быть, дам конденсатор, хотя мог бы и не дать».

— Надо посмотреть, — весело сказал Маркушин. Он встал на подножку и повернулся спиной к ефрейтору. — Ну-ка, княже, привстань, — обратился он к сопровождающему. Приподняв сиденье, Маркушин нащупал конденсатор — холодный, гладкий, и вдруг отдернул руку. «А что, если не дать? — мелькнула мысль. — Нету и — все! Он здесь… А я с Верой…» — подумал Иван. Шапка съехала ему на глаза, Иван потянулся поправить ее и больно прищемил сиденьем руку.

— Ух, сидишь, черт бы тебя побрал! — закричал Маркушин сопровождающему. Ожесточая себя, Иван пуще прежнего загремел инструментами. — Конденсатор, конденсатор, — ворчал он. — Головой надо думать. Нету у меня запасного. На складе запасные, а я не склад. Понял?!

Криком и руганью прикрывая свою растерянность и смущение, Маркушин опустил сиденье, сел за руль и захлопнул дверцу. Машина рванулась с места, обдав Копылова дымом, скрылась в снежном вихре.

Маркушин бешено гнал машину, словно хотел убежать от самого себя. Он понимал, что поступает гадко, и лихорадочно придумывал равные причины и отговорки, которыми можно было бы оправдать себя перед собой же. Но как бы и чем бы не убеждал себя матрос, чувство досады не уменьшалось.

— Могли бы на буксир взять, если конденсатора нет, — тихо сказал сопровождающий.

— А чего ты раньше молчал! Сидишь тут для мебели! Буксир, буксир! — заорал Маркушин и вдруг ему стало легче. Мгновенно нашелся единственно правильный выход. Иван глубоко передохнул и резко затормозил.

— Слазь! — закричал он сопровождающему и, выскочив из кабины, сбросил сиденье на снег. Конденсатор лежал на виду. Маркушин схватил его, крепко зажал в руках и, не говоря ни слова, побежал назад по дороге. Задыхаясь и падая, он бежал почти полчаса, и все-таки грузовик Копылова вырос перед ним неожиданно. Петр, засунув голову под капот, копался в моторе.

Маркушин дернул ефрейтора за полу шинели и протянул конденсатор.

Копылов повернулся и посмотрел на Ивана: от одежды матроса шел пар, на ладони протянутой руки лежал конденсатор. Ефрейтор хотел что-то сказать, но не сказал; он взял конденсатор так спокойно, словно из собственного кармана, и снова засунул голову под капот.

Маркушин с минуту виновато потоптался на месте, потом махнул рукой и побежал обратно. Еще не добежав до своей машины, он услышал позади шум мотора.

На подножке своей машины Маркушин передохнул, поглядывая назад и прислушиваясь. И когда из-за поворота показались оранжевые пятна зажженных фар, он вскочил в кабину и плавно тронул машину с места.

Не останавливаясь, он приоткрыл дверцу и еще раз посмотрел назад: грузовик Копылова шел следом. Маркушин прибавил скорость, откинулся на спинку сиденья и неожиданно запел какую-то веселую песню. Сопровождающий недоуменно посмотрел на шофера. А тот пел и пел, до хрипоты надрывая глотку. И хотя пел Маркушин плохо, но в голосе его звучала настоящая большая радость.

Владыка Арктики

В зоопарке

Прямо с поезда, оставив чемодан в вокзальной камере хранения, я побежал в зоопарк. Волнение охватило меня, когда я увидел зеленые ворота зверинца. Минуя вольеры с жирафами и зебрами, я бежал все дальше и дальше. Смотритель зоопарка едва поспевал за мной.

— Ваш Владыка — лучший медведь нашего зоопарка, но теперь он уже не тот, каким вы подарили его нам, — задыхаясь от быстрой ходьбы, говорил он.

Но я не слушал.

…И вот я у клетки белого медведя.

— Владыка, здравствуй, друг! — взволнованно приветствую я медведя. Но он не обращает на меня внимания и продолжает горделиво расхаживать вокруг бетонного бассейна с водой.

Обидно мне стало.

— Что же ты не узнал меня, Владыка? — укоризненно сказал я и бросил медведю два яблока. Владыка с аппетитом съел гостинцы, искоса взглянул на меня и снова отвернулся. Да, не признал! А было время, когда он бежал ко мне на зов, лизал руки, ласкался. Тогда он и ходить-то не умел как следует — маленьким был, неуклюжим, беспомощным.

Служил я тогда на военном корабле…

Студеное море

Событие, о котором я хочу рассказать, произошло на одном из морей Северного Ледовитого океана. Это море называется Баренцевым. Баренцово море очень холодное. Недаром поморы — жители побережья Арктики — называют его студеным морем. Но студеное море никогда не замерзает; реки покрыты льдом, а по студеному морю гуляют волны. Почему? А потому, что в Баренцово море перемещаются массы теплой воды с юга, из Атлантического океана. Это теплое течение называется Гольфстрим. Гольфстрим нагревает студеное море, не дает морозу сковать его льдом, смягчает климат всего побережья Арктики.

Первое знакомство с медвежонком

Так вот, плыли мы однажды зимой по студеному морю мимо Новой Земли, большого скалистого острова на севере, и увидели на берегу белого медвежонка. Он сидел на самом краю обрыва и удивленно смотрел на наш корабль: что это, мол, за невиданное чудовище плывет по морю? А мы, моряки, тоже с интересом наблюдали за медвежонком. Многие из нас впервые видели живого белого медведя.

Только командиру корабля белый медведь был не в диковинку. Он улыбнулся и сказал:

— Обыкновенный медведь — владыка Арктики, гроза всех северных животных. Но этот еще совсем маленький. Наверное, его мать, медведицу, убили охотники. Вот медвежонок теперь и раздумывает, как жить дальше без матери. Есть над чем задуматься. Туго придется малышу…

Кто-то из моряков предложил взять беспризорника на корабль. Все одобрили это предложение.

Командир тоже согласился принять на борт арктического пассажира. С корабля спустили на воду шлюпку, чтобы на ней подплыть к берегу.

Высадились мы на берег и быстро окружили медвежонка. Он, видно, не сразу сообразил, что против него замышляется что-то недоброе: повертелся вокруг, принюхался своим черным, как уголек, носом, а потом бросился бежать: точно снежный ком покатился. Но было уже поздно — «владыка Арктики» попал в окружение. Я подошел к нему. Медвежонок завертелся на месте, замотал головой; фыркнул сердито.

— Видал, какой герой! Без боя не сдается. Молодец! — посмеивались моряки.

Я протянул руку, чтобы погладить его по голове, успокоить, но медвежонок, ловко увернулся и неожиданно схватил меня за палец. Произошло это так быстро, что я на мгновение растерялся и не сразу отдернул руку. Медвежонок зажал мой палец в зубах и… начал сосать его, как соску. «Владыка Арктики» сопел и чмокал от удовольствия.

— Э-э, да он сосунок… Вот тебе и владыка! — засмеялись моряки.

Я взял медвежонка на руки.

На корабле нас встретили с восторгом. Недолго думая, мы дали ему имя — Владыка Арктики. Владыка стал полноправным членом экипажа нашего корабля.

Утренняя физзарядка

Жил Владыка вместе с нами. Ходил в морские походы Одним словом, рос у нас на глазах. Он целыми днями лазил по кораблю и всюду совал свой блестящий черный нос. Медвежонок был очень любопытен.

Он быстро свыкся с распорядком жизни на корабле. Утром, услышав звуки горна, Владыка первым выбегал на верхнюю палубу заниматься утренней физзарядкой.

Когда матросы выстраивались и начинали делать упражнения, Владыка выходил вперед и передразнивал их. Он кувыркался, ходил на задних лапах, катался с боку на бок, махал передними лапами; словом, проделывал такие упражнения, что моряки только завидовали.

Кок — первый друг Владыки

Повар на корабле называется коком, а кухня — камбузом. Наш кок Федор Иванов стал большим другом Владыки. Это и понятно. Кок готовит пищу для моряков и у него всегда найдется чем полакомиться медвежонку.

Владыка приходил к камбузу и садился у дверей. Молча и заискивающе посматривал он на Иванова, как бы говоря: «Видишь я какой славный, дисциплинированный: не балуюсь, сижу и жду своей порции, а ты не обращаешь на меня внимания».

Иванов угощал его чем-нибудь В благодарность за это Владыка садился на задние лапы и начинал быстро крутиться на месте, весело фыркать и качать головой «Спасибо, дядя Федя, спасибо», — словно говорил он.

Но однажды, когда дядя Федя отлучился на минутку с кухни, медвежонок пробрался туда, как воришка. На столике у двери стояла миска с только что приготовленной горчицей, и Владыка, не раздумывая, второпях, сунул в нее свой нос. Хватил в рот горчицы и… обомлел. Из глаз его потекли слезы, язык обожгло, как огнем. Не помня себя от страха и боли, медвежонок выскочил на палубу и завертелся на месте, как юла. Долго он фыркал, кувыркался, катался, ревел что есть мочи. Прибежал кок, увидел опрокинутую миску с горчицей и все понял. Схватил он медвежонка, подтащил к ведру с водой и несколько раз макнул головой, приговаривая:

— Вот видишь, к чему приводит недисциплинированность? Если бы слушался, ничего бы не было.

Промыл Владыка нос и рот, отфыркался и печально поплелся прочь.

С тех пор медвежонок на камбуз и носа не показывал. Сидит вдалеке, облизывается, ласково посматривает на дядю Федю, а приблизиться боится.

Буханка хлеба

Но жить без проказ Владыка не мог. Почти каждый день он придумывал новые забавы.

Перед обедом моряки приходили к хлеборезке и получали хлеб. Владыка тут как тут. Сидит, смотрит, принюхивается, вытянув шею, словно выжидает удобный момент. И вдруг неожиданно бросится к зазевавшемуся матросу, выбьет лапой из рук буханку хлеба, схватит ее зубами и во всю прыть удирает.

Смех, шум поднимается невообразимый. А Владаке это и надо.

«Кто последний?»

На корабле нет столовых. Матросы едят в своих кубриках. Кубриком называется помещение, где живут моряки. Приносит пищу в кубрик дежурный. Этот дежурный называется бачковым, потому что пищу для матросов с камбуза он носит в бачках. После обеда бачковый обязан помыть и прибрать посуду.

Когда подается команда «обедать!», дежурный берет бачок и идет на камбуз. А там уже стоит очередь бачковых из других кубриков. «Кто последний?» — спрашивает дежурный и становится в очередь.

Таков порядок на корабле. И он обязателен для всех. Пришлось и Владыке научиться «бачковать». Сначала он пытался получать обед без очереди. Но кок дядя Федя не любил беспорядка. Он говорил Владыке:

— Нельзя. Видишь очередь? Надо знать порядок.

А Владыке не хочется стоять в очереди. Начинает он вертеться, упрашивать дядю Федю, чтобы налил супу в бачок без очереди. Но дядя Федя нарушать порядок никому не позволял.

— Марш в очередь! — приказывал он медвежонку.

Облизнется Владыка, вздохнет и идет занимать очередь: «Кто последний?»

Печально стоит Владыка позади всех. От нечего делать засунет голову в бачок и рычит. Пусто в бачке. А с камбуза пахнет так вкусно, что слюнки бегут. Не выдерживает медвежонок и снова пробует пробраться без очереди.

— Назад! — кричит дядя Федя и грозится черпаком. — Будешь нарушать порядок, совсем оставлю без обеда.

Ничего не поделаешь. Приходится и Владыке стоять в очереди.

«Человек за бортом»

Любил Владыка лазить туда, куда не положено.

Как-то стояли мы на рейде, то есть — не у берега, а посередине залива на якоре, и готовились к походу. Владыка бродил по кораблю и скучно ему стало. Все матросы заняты своим делом, и никто не обращает на него внимания. Решил тогда медвежонок заняться чем-нибудь интересным, и полез на трубу.

Труба на нашем корабле железная, большая и широкая. С боку ее приделаны скобы в виде лесенки, чтобы можно было подниматься вверх. Вот Владыка и полез на трубу по скобам.

Взобрался почти на самый верх и увидел большую блестящую дудку, укрепленную на трубе. Захотелось медвежонку узнать, что это за штука. Поставил он на нее передние лапы и начал обнюхивать. Не пахнет. Надо попробовать языком. Лизнул… А дудка как зашипит, как завоет… Владыку точно пружиной подбросило. Перекувыркнулся он несколько раз в воздухе и шлепнулся… в море. Только брызги полетели по сторонам.

«Человек за бортом!» — крикнул сигнальщик, решив, что это неосторожный матрос упал за борт.

Подбежали моряки к борту и увидели Владыку. А он, вынырнув из воды, как ни в чем ни бывало удовлетворенно фыркнул несколько раз и ну нырять и плавать. По всему видно было, что такой оборот дела очень устраивал его.

— Вот тебе и «человек за бортом», — улыбались моряки.

Накупавшись вдоволь, Владыка подплыл к борту корабля. Моряки спустили вниз веревочную лестницу. Медвежонок уцепился за нее и поднялся наверх.

Что же это за дудка, которая так напугала Владыку? Это — корабельная сирена Она нужна для подачи громких гудков Как раз, когда Владыка обнюхивал ее, она и загудела. Включил сирену матрос специальной кнопкой из помещения: проверял исправность.

Владыка не узнает себя

На корабле окна называются иллюминаторами. Они обычно круглые, а не прямоугольные, как у нас дома. Стекла в иллюминаторы вставляют толстые, крепкие. Сколько есть силы бей по стеклу кулаком, а оно даже не треснет.

Однажды Владыка проходил мимо иллюминатора и увидел в нем свое отражение, как в зеркале Остановился Владыка. Что это за медвежонок стоит там? Владыка вытянул шею, и другой медвежонок проделал то же Владыка тряхнул головой, и тот тряхнул головой. Владыка подпрыгнул и фыркнул. Медвежонок в иллюминаторе точь-в-точь повторил его движения.

Обрадовался Владыка и бросился к медвежонку. А медвежонок тоже обрадовался и побежал навстречу. Со всего разбега Владыка так сильно ткнулся носом в толстое стекло иллюминатора, что отскочил назад, словно мячик. Даже искры из глаз посыпались Повертел головой, отдохнул и снова заглянул в иллюминатор. Опять этот медвежонок стоит там и передразнивает Владыку. Владыка идет и он идет. Потянулся к нему Владыка, и тот тоже тянется к Владыке. Вот их черные носы сошлись вместе. Владыка принюхался — ничем не пахнет другой медвежонок. Странно. Черный нос его рядом, а не пахнет. И почему-то нос у другого медвежонка холодный, гладкий и твердый. Бездушный какой-то медвежонок. Рявкнул Владыка Медвежонок в иллюминаторе тоже раскрыл пасть, но голоса почему-то не подает. Интересно. Немой он, что ли?

Вдруг иллюминатор стал белым и медвежонок сразу куда-то исчез. Владыка увидел за стеклом освещенное светом электрической лампы помещение. Там ходил матрос.

Владыка долго стоял у иллюминатора и думал, что же произошло. Интересные фокусы бывают на корабле.

Так и не понял Владыка, куда пропал другой медвежонок. Даже поиграть с ним не удалось. Удивительно.

Борьба

Со временем медвежонок вырос, окреп. Теперь он уже умел грозно рычать, научился бороться с моряками. В часы отдыха матросы собирались на палубу и предлагали медведю померяться силами. Владыка не отказывался. Он очень любил бороться.

Самый сильный матрос надевал на себя ватную куртку, шапку и выходил в круг. Раздавался свисток. Владыка становился на задние лапы, а передними обхватывал матроса. Начиналась борьба. Смех, шум, подбадривание…

Не каждый матрос мог свалить медведя. Да и Владыка не любил быть побежденным. Если его «укладывали на лопатки», он недовольно сопел, ревел, иногда бил противника лапой. Но когда побежденным оказывался матрос, Владыка чувствовал себя на седьмом небе Он скалил зубы, закрывал глаза от удовольствия, махал лапами и крутился на месте, точно смеялся над побежденным.

Матросы прощали Владыке его зазнайство и хвастовство. Что возьмешь с него, медведя! Пусть хвастается.

Боевая тревога

Выстрелы орудий и пулеметов вначале очень пугали Владыку. Он привык к тому, что после «Боевой тревоги» начиналась стрельба. Заслышав длинные звонки и слова: «Боевая тревога!», передаваемые по радио, медвежонок бросался к люку. Поджав под себя задние лапы, он скатывался вниз по ступенькам лестницы, как на салазках. Если на лестнице находились моряки, он сбивал их с ног. Происходила настоящая свалка.

После боя, услышав команду «Отбой», Владыка выползал из кубрика, поднимался наверх и виновато терся у ног моряков.

Со временем он привык к стрельбе и не скатывался по боевой тревоге вниз. А вообще он любил кататься по лестнице и часто забавлялся этим.

Владыка приобретает специальность

Федор Иванов — первый друг Владыки — умел не только варить пищу, но и работать у пушки. Во время боя он покидал камбуз и занимал свое новое место — у пушки. Там он считался уже не поваром, а подносчиком снарядов. Иванов подавал снаряды быстро и ловко. Он был сильным и проворным. Тяжелым снарядом он играл, как мячиком.

Иванов выучил Владыку своей специальности — подносчика снарядов.

Медведь быстро усвоил свои обязанности. Правда, таскал он не настоящие снаряды, а болванки, и не во время боя, а на учебных тренировках. Снарядную болванку Владыка таскал с удовольствием. Подбежит к нише, где хранятся снаряды, схватит с полки специально положенную для него железную болванку и несет к пушке. У пушки он передает ее матросу, который вкладывает болванку в ствол и закрывает затвор. После этого, если бы был настоящий снаряд, можно наводить пушку на цель и стрелять.

Во время боя пушка заряжается настоящим снарядом. Поэтому надо быть осторожным. Таскать настоящие снаряды Иванов Владыке не разрешал.

Владыка помогает Иванову в бою

Но однажды Иванов изменил этому своему правилу. Произошло это так.

Наш корабль вел бой с фашистскими кораблями. Сильный был бой! Вода бурлила от взрывов. Пороховой дым клубился над кораблями. Сверкали орудийные вспышки.

Вражеских кораблей было больше, и они окружили нас со всех сторон. Но мы не отступали. Наш советский военно-морской флаг гордо развевался на мачте. Настоящие моряки ни за что не спустят перед врагом своего флага. Лучше смерть, чем позорный плен.

Наши пушки метко били по врагу. Мы подбили один корабль противника. Он окутался дымом и огнем и начал поспешно удирать.

В это время несколько снарядов врага попало в наш корабль. Раздались взрывы. Многие матросы были ранены. Был ранен в ногу и Иванов. Он упал на палубу. Матрос, который заряжал пушку, тоже был ранен. Некому стало подавать снаряды и заряжать пушку. Пушка перестала стрелять. А враги только этого и ждали. Подошли они ближе и начали расстреливать наш корабль.

Очнулся Иванов, видит: дело плохо. Преодолевая боль, он подполз к пушке, ухватился за затвор и приподнялся. Но раненая нога не давала ему ступить ни шагу. Заряжать пушку он мог, но кто будет подносить снаряды? Что делать?

И тут Иванов увидел Владыку. Он, как всегда, спрятался за броню пушки и настороженно поглядывал по сторонам.

— Владыка! — крикнул Иванов. — Подавай снаряды. Видишь, я ранен. Снаряды! Быстро!

Владыка понял своего друга, подбежал к нише, схватил снаряд и поднес к пушке. Иванов зарядил пушку и выстрелил. Дядя Федя ласково подбадривал Владыку, обещал после боя накормить вкусными пирожками. Владыка не пропускал мимо ушей обещаний дяди Феди и старался изо всех сил.

Еще один вражеский корабль получил повреждение. Наш снаряд угодил ему прямо в трубу: только куски полетели.

Тут на помощь пришли советские корабли и самолеты, и враг отступил.

После боя все моряки хвалили Владыку и угощали сахаром.

— Молодец, Владыка. Не струсил, не ударил в грязь лицом. Молодец! — говорили моряки.

Владыка удовлетворенно фыркал, с хрустом разгрызая куски сахара.

Почти целый килограмм сахара съел он на этот раз.

И правильно: что заслужил, то и получил.

Прощай, Владыка!

К осени Владыка превратился в большого медведя. Ходил он важно, задирая голову и сердито посматривая по сторонам. Иногда метался по палубе, тревожно ревел.

Играть с ним было уже опасно. Настало время прощаться с Владыкой.

Однажды, когда корабль стоял у берега, подъехала автомашина с железной клеткой в кузове. Все моряки догадались: приехали за Владыкой из зоопарка.

Жалко было расставаться с медведем. Каждый из нас в последний раз угостил Владыку, кто чем: сахаром, пирожком, конфеткой, апельсиновой коркой.

Медведь тоже чувствовал, что наступило время разлуки. Он глухо ревел, поднимался на задние лапы и опускал голову, точно кланяясь морякам.

Иванов в последний раз обнял своего любимца. Потом заманил его в клетку. Машина тронулась. Владыка поднялся во весь рост, ухватился лапами за прутья клетки и заревел.

Матросы помахали ему бескозырками.

— Прощай, Владыка! Мы встретимся еще. Победим фашистов и побываем у тебя в гостях, в зоопарке. До скорой встречи!

* * *

…И вот я стою в зоопарке у клетки Владыки и вспоминаю обо всем этом Обидно, что Владыка не признает меня. Зазнался, что ли? Нехорошо, Владыка, нехорошо!

Петушок

Вы знаете нашего Петра Петухова? Парень он, как известно, неплохой. Но прозвали его «Петушком» недаром. Уж очень все ему кажется нипочем. Конечно, в двадцать лет кто не петушится? Но он меры не знает: все я — да я! И это могу, и то! Службу, правда, правит хорошо — способностями не обижен, да и специальность свою — корабельного писаря — знает. Но зазубринка — гонорок. На корабле, верно, врать не стану, не петушится, но на берегу, особенно среди девушек, прямо так и рассыпается в мелкие брызги, как морская волна у мола. Словечка попросту не скажет — все с вывертами на «морской» лад. Обыкновенный человеческий нос у него — «румпель», глаза — «иллюминаторы», земля — «палуба», корабль — «коробка», море — «лужа»… Послушаешь его, так и океан — не океан, а суп с фрикадельками в тарелке. Да, человеческая слабость… А парень он хоть куда! Роста среднего, собой крепкий и стройный. В движениях быстрый и решительный. Волосы каштановые, а брови — темные дуги. Погоны на плечах — что птицы на утесах. Многие девушки вздыхают по Петушку. Правда, он не озорует, ответственных обещаний не дает, но головы кружить девушкам любит.

И что бы вы думали — именно с девушкой и связана одна неприятная для Петушка история.

Как-то в солнечный воскресный день уволились мы с корабля на берег трое: Петушок, я и минер Лухманов, человек вполне положительный.

Петушок сразу сел на своего конька:

— Генеральный курс на матросский парк. Строй — «фронтом»! Полный вперед!

Ну, идем строем; ленточки развеваются, воротнички вздуваются парусом.

Пришли в парк, а Петушок опять за свое:

— Шары на стоп! Осмотреться! Приготовиться к тралению под девизом: «Очистим черноморские воды от заржавевших мин!» — Руки потирает и смотрит вокруг этаким гоголем. Не нравятся мне в Петушке все эти «мины» и «шары», но я молчу. Бесполезно говорить, не пронимают его обыкновенные слова. Продвигаемся, значит, потихоньку по берегу, а Лухманов все теснит нас и теснит ближе к пляжу, к лодочной станции, и уговаривает:

— Пойдемте туда. Не пожалеете!

А у самого глаза смеются и на губах хитринка. Мне все равно, куда идти, а про Петушка и говорить не приходится — ничего не слышит и не видит: собой занят, красуется.

Лухманов говорит Петушку:

— В прошлое воскресенье я там одну девушку видал… Вот это да!..

Петушок загорелся:

— Где?

— Вон там… О, да она опять здесь. Только заранее говорю: у тебя ничего не выйдет.

Петушок голову вскинул.

— Ой ли! Нет таких бастионов… — и вдруг осекся, посмотрел пристально вперед и уже совсем тихо сказал:

— Бывает, конечно… Но у меня..

И совсем умолк.

Глянул и я.

Вот даю вам слово, что не специально придумал для романтики, а как было, так и рассказываю. Стоит она — легкая, как ласточка, в голубом купальнике, и смотрит на море. Волосы кудрявые ветер шевелит. Глаза — бирюза. А когда на розовых губах дрогнула улыбка, так зубы ее и сверкнули, как море на солнце. Да… Подтянулись мы, осмотрелись, подходим ближе.

— Чудо, а не девушка! — тихо сказал Петушок.

А Лухманов подзадоривает Петушка, проникновенно так шепчет ему на ухо:

— Не про тебя… Не та мореходность.

В жар бросило Петушка от этих слов, вспыхнул он, сбил бескозырку на затылок.

— У меня-то? Захочу, и со мной она будет!

А сам, вижу, оробел малость.

— Ничего не выйдет. Не по тебе… И вообще — слаб, — жужжит на ухо Лухманов.

— Будет со мной дружить! — почти крикнул Петушок.

Тут я заметил, что девушка повела бровью, и понял, что эти слова дошли до нее. А Петушок приободрился и смело подошел к девушке.

— Доброе утро!

— Уже день, — равнодушно заметила она.

— На вас глядя, забываешь об этом.

— Вы всем такое говорите?

— А разве все такие, как вы? — улыбнулся Петушок.

Девушка смутилась, отвернулась. Ох, и язычок у этого Петушка. Ведет дальше наступление, осмелел и уже морские словечки ввертывает. Ну, думаю, не устоит девушка.

— Разрешите узнать ваши позывные: прошу «добро» на знакомство.

— Так сразу?

— В воскресенье разрешается, — уверил Петушок.

— Впервые слышу, — с сомнением ответила она.

— И притом, — продолжал Петушок, — военно-морская этика не находит в таком знакомстве ничего плохого.

— Но я не вижу и необходимости в нем.

— Но ведь и катастрофы не будет.

— Лично для меня — да, — загадочно ответила девушка и улыбнулась.

— В таком случае разрешите представиться: Петр Петухов. А это мои друзья. Тот, что по правому борту, — Иван Лухманов, корабельный литератор, гитарист и моралист. Любит читать военно-морские морали до зевоты и вообще философ. По левому борту — Фрол Рында, флагманский балалаечник — играет на балалайке, значит, неисправимый молчальник и беспросветная скромность.

Девушка засмеялась, протянула нам руку.

— Бригантина, — назвала она себя.

Петушок просиял.

— О, от вашего имени веет морской романтикой Признаюсь: я сам имею к этому делу прямое отношение. Сожалею, что век парусного флота давно закатился. А как прекрасно было! Бом-утлегарь-бакштаги! Бом-брамсели! Брам-стеньги! — одни только названия чего стоят!

— Бим-бом-брам, — засмеялась Бригантина. — Да, вы правы. Сколько в этих словах красоты, силы, движения! Бим-бом-брам — и словно ветер странствий над головой прозвенит.

Как-то сразу же после этих слов не понравилась мне эта Бригантина. Ну, думаю, сошлись два пустозвона — водой не разольешь. Лухманов молчит и ухмыляется. А Петушок держится козырем, снисходительно посматривает на нас, сыплет шутками, и гордость так и выпирает из него.

А Бригантина между тем приглашает нас на ял.

— Так давайте же походим под парусами, хлебнем соленого ветерка. Приятно с моряками пройтись! — И скок в ял. Уселась на корме, у руля, и кричит: — Команде в ял! Быстро, не мешкать!

Ну, я не привык ждать повторений приказания — прыгнул. Лухманов тоже. А Петушок замешкался. Вижу, не по нутру ему такой оборот дела. Знал я, что он хотя и козыряет морскими словечками, а практически в морском деле не очень-то силен. Все больше в своей канцелярии отсиживается, среди бумаг.

Бригантина кричит ему:

— Не отставать, романтик моря! В наших жилах кровь, а не водица.

Нехотя, но влез-таки Петушок в ял.

— Отваливай!

Ну, отвалили, а дальше, доложу вам, такой аврал начался, что сам морской бог не разберет.

Бригантина командует: «Рангоут ставить! Паруса поднять!»

Носимся по ялу, а Бригантина, знай, покрикивает. Должен сказать, команды она подает правильно и по порядку, но чаще всего обращается к Петушку. А Петушок тычется туда-сюда, хватается за что попало. Вижу, дело плохо — помогать надо другу. Нельзя же допустить, чтобы девушка посрамила моряка в морском деле. Закрываю я Петра от взглядов Бригантины, шепчу ему, что и как делать, помогаю. Ну, поставили все-таки рангоут, разобрали фалы, подняли паруса. Ветерок — напористый такой, упругий — подхватил парусину, развернул, надул до звона. Полетели мы по волнам наперегонки с ветром.

А Бригантина командует:

— Передать фока и кливер-шкоты Петру Петухову! Погуляем с моряком на просторе!

— Есть, передать! — с радостью ответил Лухманов и сунул в руки Петушку пучок шкотов. Ухватился он за них обеими руками, как малое дитя за мамкин подол. Вижу: окончательно померк Петушок, улетучился из него гонорок. А Бригантина не унимается:

— Всем, кроме Петухова, под банки!

Команда есть команда: сели под банки, сидим. Шепчу Лухманову:

— Что же это — осрамит Петушка. Нельзя допускать такое.

— Сиди, — отвечает. — Так надо. Педагогика! — и хитро подмигивает.

Посмотрел я на Петушка, а он, бедный, весь в поту, а из-под бескозырки пар валом валит.

Скажу вам откровенно, что в педагогике этой самой я не разбираюсь, а вот, что другу туго приходится, ясно вижу и понимаю. Запутался он в шкотах, дергает беспорядочно. Решил я помочь Петушку. Попробовал встать, а Лухманов не пускает: схватил и держит. Я вырываюсь, а он тянет назад. Закачался ял, рыскнул. Петушок растерялся, рванул на себя все шкоты разом. Ял встал перпендикулярно к ветру, накренился. Мы с Лухмановым балластом перекатились по рыбинам, и в ту же минуту ял лег на борт. Получился, что называется, форменный оверкиль. Да! Положеньице, доложу вам, не из прекрасных. Вынырнул я, отфыркался, осмотрелся. Вижу: из воды торчит борт яла, на нем верхом сидит Лухманов и как ни в чем не бывало болтает ногами. А поодаль плещется дельфином Петушок: то нырнет, то вынырнет. Руками «лопатит» вовсю, а толку никакого. Подумал я, что Петушок и плавать-то, наверное, не умеет, — ни разу не видел его на корабле среди купающихся, — и кинулся на помощь. Но меня опередила Бригантина. Стрелой скользнула она из-за яла, поднырнула под Петушка и вытолкнула наверх. Ловко перевернула его на спину, схватила за волосы и, как вареную камбалу, потащила полным ходом к берегу. А Петушок ничего себе, смирненько так лежит, послушно. Я рядом плыву, так сказать, эскортирую. Ну, выволокли мы Петушка на берег. Встал он на ноги, а вода с него, как с гуся, скатывается. Из карманов торчат медузы, а в волосах — буро-зеленые водоросли. Словом, получилась довольно живописная картина! Народу собралось! Окружили плотным кольцом и хохочут.

Тут подошел наш ял — притащил его на буксире спасательный катер, — и на берег выскочил Лухманов. Вылили мы из яла воду, поставили его на ровный киль и стоим, происшествие обсуждаем.

А Бригантина наклонялась к уху Петушка и прошептала доверительно:

— Вот вам и бим-бом-брам. Я думала, что вы морях, а вы… фальшфейер.

Сделала этак ручкой, — мол, будьте здоровеньки, — прыгнула в ял, оттолкнулась от берега и была такова.

А Петушок стоит, подсыхает на солнышке. Взяли мы его под руки и двинулись в укромное местечко приводить себя в порядок.

На корабле об этой истории узнали на следующий день. Даже в стенной газете написали с соответствующими рисунками и стихами. Вверху надпись: «Не будем фальшфейерами», а внизу примечание: «Фальшфейер — картонная трубка, набитая порошком бенгальского огня. Служит для производства сигнала путем пускания дыма и искр. В настоящее время на флоте неупотребительна — сдана в музей за непригодностью и первобытностью, как обломок старины далекой. И. Лухманов».

Так-то вот и опростоволосился наш Петушок. Уж после я узнал, что все это подстроил Лухманов. Бригантина же эта — вовсе не Бригантина, а Оля, сестра Лухманова. В мединституте учится она и имеет первый разряд по парусному спорту. Да, девушка! По правде говоря, ничего против нее не имею. А вот от Лухманова я этого не ожидал. Человек он вполне положительный, а поди же, придумал такое! Скажете — педагогика! Не знаю, как там насчет педагогики, а вот гонорок у Петушка поубавился, а рвение к изучению военного дела прибавилось, это да, точно!

Дорогой чести

1

Старшина группы мотористов торпедного катера Абдулла Ахметов возвращался с друзьями из города на пловучую базу. По дороге моряки повстречали парнишку лет четырнадцати в изорванном пальтишке с куском хлеба в руках. На голове его ухарски сидела белая заячья шапка-ушанка, из-под которой выбивались пряди черных волос. На ногах гремели подбитые железками огромные солдатские сапоги.

— Здорово, парнище! — шутливо окликнул его Ахметов.

— Ступай себе мимо, — серьезно ответил «парнище», отправляя в рот изрядный кусок хлеба.

— Какой же ты грозный!

Моряки засмеялись.

— Я не грозный, я — обыкновенный.

— Батыр! Как тебе имя?

— Александр Владимирович Савин.

— Важный джигит! А куда ты идешь?

— В город.

— Домой?

— Ни… У меня дома нет. Разрушило бомбой и маму убило. Один я, — сказал «парнище» и сразу опечалился. Петушиный задор его пропал, и он показался морякам совсем маленьким.

Моряки перестали улыбаться, окружили его.

— Так. А отец? — продолжал расспрашивать Ахметов.

— Отец умер еще до войны.

— А родственники есть?

— Есть. Они далеко, в Ленинграде. А Ленинград в блокаде, там тоже фашисты напирают, — не доберешься.

— Ты куда ходил?

— Так просто, — неуверенно ответил Саша и, застеснявшись, спрятал за спину хлеб.

— Понятно, — Ахметов задумался. — Ты учишься?

— Нет, бросил. Уже два месяца не хожу в школу.

— Плохо. Совсем плохо, Александр. А хочешь учиться?

— Какое теперь учение:; воевать надо с фрицами.

— А где ты воюешь?

— Я… — начал воодушевленно и громко Саша, но, посмотрев на ордена и медали Ахметова, смешался и тихо закончил: — Я зажигалки сбрасываю с домов. Как немецкие «горбыли» прилетят, я сразу на крышу. Конечно, этого мало. Вот если бы на корабль попасть, да в бой ходить — это да.

— Кто же тебя в бой пошлет, если ты не умеешь бороться с простыми трудностями.

— Я умею, — обиженно сказал Саша.

— Умеешь, а вот в школу не ходишь. Конечно, в школе надо учиться, готовить уроки, а это нелегко. Сила воли для этого нужна, мужество.

Саша широко раскрыл глаза и удивленно посмотрел на старшину.

— Шутите вы! Какое тут мужество: сиди и решай задачи, учи географию, зверей разных, растения. Терпение лопнет!

— Во — терпение! Тропа — мать дороги, терпение — мать мужества. А терпения у тебя нет. Слабый ты, джигит, не выносливый, значит. Настоящий батыр это такой человек: ему тяжело и холодно — он терпит; нет хлеба, воды нет — он терпит; рана в груди — он терпит, не плачет, не падает духом; враг со всех сторон — он терпит, не отступает, а идет вперед, бросается на врага и уничтожает его, как шакала.

— А учеба? — неуверенно возразил Саша. — Сильным надо быть…

— Хо! — воскликнул Ахметов. — Если враг умнее тебя — он страшен. Ему яснее обстановка, он видит все насквозь, в этом его сила и преимущество. Много, много учись, поднимись выше врага, чтобы победить его. В бою соображать надо!

Саша опустил голову.

— Ну вот что: пойдем с нами, — просто, по-отцовски сказал Ахметов, — накормим тебя. Чай горячий попьешь, молодой, совсем молодой будешь. Выспишься, а завтра мы поговорим, хорошо поговорим. Согласен?

Саша посмотрел на моряков и улыбнулся.

— Ну, вперед, — скомандовал Абдулла Ахметов и, положив на плечо Саши руку, зашагал по дороге.

Саша пошел рядом, изо всей силы стараясь шагать в ногу с моряками.

2

На следующий день утром Сашу разбудил свист боцманской дудки и крик дневального: «Подъе-о-ом!» Саша поднялся и огляделся. В небольшом кубрике стояло несколько коек, заправленных зелеными одеялами с белоснежными подушками в головах. Матрос с голубой повязкой на левом рукаве фланелевки смотрел на него и улыбался.

— Ох, и спишь ты! Все уже давно встали. Видишь — никого нет. Скажи спасибо старшине Ахметову — он приказал не будить тебя.

Саша вскочил с койки, поискал глазами свою одежду. Матрос засмеялся.

— Твои «доспехи» за борт выбросили. Новое обмундирование получишь, матросское. Понимать надо: к гвардейцам попал. Во! — и матрос поиграл кончиками оранжево-черной ленточки бескозырки и вдруг крикнул: «Марш умываться! За мной!»

Саша побежал за матросом. Чистый, повеселевший, он возвратился в кубрик. Вскоре пришел старшина первой статьи Ахметов. Саша узнал его и обрадованно бросился навстречу. Абдулла был тронут.

— Батыр! На вот, одевайся! — Ахметов разложил перед Сашей черные брюки, фланелевку, синий матросский воротничок, полосатую тельняшку, флотский ремень с медной бляхой, бескозырку. Вещи были настоящие, добротные, и Саша замер от восхищения.

— Одевайся! Не тяни. К командиру пойдем, к гвардии капитану третьего ранга Остроухову. Приказал явиться.

Саша оделся. Бескозырка оказалась без ленточки, и это обстоятельство разочаровало его. Он пристально посмотрел на старшину, теребя край бескозырки.

— Салака! — сказал матрос насмешливо. — Не положено ленточки. Гвардейскую ленту заслужить надо.

— Да, да, — подтвердил Абдулла. — Гвардеец — это высокое звание воина. Заслужить его надо. Ну, пойдем, — сказал старшина, осмотрев Сашу со всех сторон.

Капитан третьего ранга расспросил Сашу о жизни, об учебе и разрешил Ахметову оставить его на пловучей базе, но устроить немедленно в школу.

— Учиться тебе надо, Александр. Вот ты пропустил два месяца — это плохо. Старайся наверстать упущенное. Я буду ходатайствовать перед командующим о зачислении тебя в отряд воспитанников. Смотри же, не подведи.

— Я буду стараться, сильно стараться, — ответил взволнованно Саша.

— Добро! Гвардейцы должны быть всегда во всем впереди, — и, обратившись к Ахметову, приказал: — Вам, старшина, поручаю заниматься воспитанником Савиным, учить его своей специальности без отрыва от школы, приучать к морскому делу. Но главное — школа. Это запомните. Ясно?

— Ясно. Есть, товарищ капитан третьего ранга! — ответил старшина.

Так Александр Савин был принят в семью гвардейцев отряда торпедных катеров. Абдулла Ахметов устроил его в школу, подарил полевую сумку, купил книги, тетради, и Саша начал учиться в шестом классе. В свободное время старшина знакомил Сашу с катером. Командир катера, лейтенант Загребный, и все члены немногочисленного экипажа встретили воспитанника приветливо.

— Торпедный катер — это не простой корабль, — рассказывал старшина, показывая Саше ходовую рубку, торпедные лотки, моторный отсек. — Он стремителен, как беркут. Он идет на врага прямо и поражает его торпедой. У беркута есть сердце, у катера тоже есть сердце — машина. Сердце работает — катер летит на врага, он грозен и страшен. Сердце не работает — катер стоит, враг бросается на него и уничтожает. Поэтому, что бы ни случилось, какие бы раны катер не получил, сердце его должно работать бесперебойно. Понял?

— Так точно, товарищ гвардии старшина первой статьи, — по-военному ответил Саша и зарделся от счастья.

— Молодец! Буду учить тебя на моториста.

— Есть! — ответил Александр.

3

Редко видел свой катер Саша. Катер уходил на выполнение боевых заданий, задерживался на маневренных базах и возвращался только для ремонта, отдыха и пополнения запасов. Приходил он потрепанный, с рваными дырами на серой рубке и палубе, но всегда своим ходом. Саша научился узнавать его по реву моторов, и бежал встречать Ахметова.

Отремонтировавшись, катер снова уходил в море. Старшина перед уходом проверял тетради Саши; очень сердился, если обнаруживал кляксы, скупо хвалил за хорошие оценки. Прощаясь, он всегда обещал Саше взять его на катер, как только тот закончит шестой класс с отличными оценками.

В одном бою Ахметова ранило в руку, но он, немного подлечившись в санитарной части на плавучей базе, снова возвратился в строй.

— Товарищ гвардии старшина, вы бы отдохнули: рука-то не зажила еще. Бинты вон не сняли, — сказал ему Саша.

— Откуда ты знаешь, что не зажила?

— А я у доктора спрашивал. Он сердился на вас, обещал командиру пожаловаться.

— Да я же здоров, как верблюд, — и, обняв Сашу, тихо и серьезно добавил: — Хороший бой — лучшее лекарство. Лучше смерть, чем не отмщенная врагу рана.

Саша подружился со многими моряками. Когда своего катера не было, он ходил на другие корабли и просил мотористов рассказывать об устройстве и работе моторов. Моряки охотно выполняли его просьбу. Саша так увлекся изучением моторов, что запустил учебу в школе и однажды получил двойку по русскому языку. Как назло, в этот день вернулся катер.

Старшина Ахметов весь вечер провел с Сашей, рассказывал о том, как они потопили немецкий транспорт. С замиранием сердца ждал Саша минуты, когда старшина начнет проверять его тетради и дневник. Но в этот вечер старшина не спросил о школе, и Саша облегченно вздохнул. Утром он, спрятавшись в читальне, исправил чернилами двойку на пятерку. А оттуда украдкой проскользнул в кубрик, где ждал его старшина.

— Ты где был? — спросил Абдулла.

Саша смешался, покраснел и потупил взор.

— Вот командир спрашивал, как дела у тебя с учебой. Я сказал, что хорошо. Доложил ему также о том, что ты овладел специальностью моториста и можешь нести самостоятельную вахту. А ну-ка, покажи дневник.

Саша протянул Ахметову дневник. Старшина перелистал его, посмотрел оценки за последнюю неделю и молча положил на стол. Саша смотрел на Ахметова, пытаясь узнать, заметил или не заметил он подделки. Но старшина молчал. Потом он встал и сказал:

— Идем на палубу, Александр.

На баке они присели у обреза. Старшина раскурил трубку и широким жестом показал на море.

— Неправду говорят, что на море не видно следов кораблей. Неправда! — начал разговор Ахметов. — Вон, видишь, след? Это ушел катер Героя Советского Союза Петрова. След героя виден далеко и долго. Идут корабли, а за кормой остается след. Иногда он едва заметен, и только по пузырькам определишь его направление; иногда же он сверкает фосфорическим светом. Много дорог в море. Есть дорога лжи и обмана, дорога бесчестья. Это грязная дорога наших врагов. А есть дорога мужества и чести, — дорога советских моряков. На такой дороге не место фальшивым, с маленькой душой людям. Ты какой бы хотел идти дорогой, Александр?

— Я бы хотел, — начал Саша и запнулся. Краска стыда залила его лицо, но старшина был занят трубкой и, не замечая ничего, ждал ответа. — Дорогой чести, — словно выдавил, наконец, из себя Саша.

— Так! Правильный ответ. Хорошо говоришь. Но иногда у некоторых слабых людей слова расходятся с делом. Такой человек хитрит, лукавит, как лиса, вертит хвостом: говорит одно, а делает другое. Что это за люди? Фальшивые люди, плохие, совсем плохие люди. С такими людьми нам не по пути. Как думаешь, Александр?

— Не по пути, — как эхо повторил Саша.

— Но в жизни бывают ошибки и у хорошего человека. Такой человек найдет в себе мужество признаться в ошибках. Он не обманет друзей и товарищей. Он осудит свой проступок и исправит его трудом, делом. Быть правдивым по всем, уметь сказать в глаза друзьям о своих недостатках и ошибках, открыто, смело бороться с ними, устранять их — вот закон настоящего советского человека. Подумай об этом, Александр.

Старшина поднялся и ушел на катер.

Долго сидел Саша у борта пристыженный, глотая невольные слезы. Очнулся он только тогда, когда услышал знакомый шум моторов. С грустью смотрел он на уходящий вдаль маленький корабль. Вот катер рванулся и, разбросав по сторонам длинные белые усы буруна, помчался к мысу. «Мой старшина прибавил обороты мотора. Эх!» — подумал Саша и вздохнул. Он постоял еще немного, задумавшись, и решительно направился к командиру.

4

Неделю Саша ходил сам не свой. Командир объявил ему выговор за подделку отметки и, как узнал Саша, приказал писарю задержать приказ о присвоении воспитаннику Савину воинского звания.

«И все это наделала проклятая двойка», — думал Саша и, вспомнив о проступке, краснел до самых ушей.

Шло время. Приближались экзамены. Саша старался учиться как можно лучше. Двойку по русскому языку он честно исправил на пятерку. Учитель хвалил его и обещал сообщить об этом командиру.

В тот день, когда Саша сдал последний экзамен, на корабле его ждала большая радость.

Вечером на пловучей базе, перед строем моряков, был зачитан приказ командира: «За отличные успехи в учении и примерную дисциплину воспитаннику отряда торпедных катеров Савину Александру присваиваю звание „гвардии юнга“ и объявляю благодарность. Ранее наложенное взыскание снимаю, ввиду честного и открытого признания гвардии юнги Савина в совершенном проступке».

У Саши от радости перехватило дыхание.

— Служу Советскому Союзу! — прерывистым, но звонким голосом ответил он.

Тут же, перед строем, офицер вручил гвардии юнге Савину гвардейские ленты и погончики.

Через несколько дней вернулся с маневренной базы торпедный катер лейтенанта Загребного. Весь в шрамах, с разбитой рубкой, с пробоиной в борту, катер шел, сильно накренившись, но моторы его, как всегда, гудели ровно и сильно. Саша бросился к причалу. Первым вышел на берег командир. Прихрамывая, он опирался на плечо боцмана. За ним вынесли тело убитого в бою моториста Ивана Дробного. Наконец, появился на палубе старшина Абдулла Ахметов. Ступив на трап, он покачнулся. Несколько матросов подхватили его и понесли. Саша бросился к старшине.

Почти месяц лежал в госпитале Ахметов. Саша часто навещал его. За это время они о многом переговорили. Саша рассказал, как он подделал отметку в дневнике, как доложил об этом командиру.

— Молодец, — сказал Абдулла.

Саша, счастливый и гордый, восхищенно смотрел на бледное лицо своего старшины.

Ахметов спросил о ходе ремонта катера.

— Скоро будет готов. Отремонтировали, как новенький стал. Гвардии лейтенант разрешил мне участвовать в ремонте вместо старшего матроса Дробного.

— Да, погиб Ваня. Вместе с ним воевали с первого дня войны. Герой! Моторы знал, как свои пять пальцев. Нет друга… — Старшина тяжело задышал и смял руками одеяло.

— Ему орден посмертно дали, — тихо сказал Саша.

— Орден? — Ахметов помолчал и тихо проговорил: — Бессмертие — вот награда тому, кто смертью храбрых умирает за Родину! У подвига нет старости, у подвига не бывает смерти. Жив Иван Дробный!.. Ты, Саша, должен заменить его. Будь достойным светлой памяти настоящего батыра.

Саша поднялся с табуретки и, вытянувшись, по-морскому коротко ответил: «Есть!»

Вскоре катер вступил в строй. Вернулся на корабль и Абдулла. Саша был назначен вместо Ивана Дробного в подчинение Ахметова. Старшина одобрительно поглядывал на молодого моториста. Он с радостью отмечал, что его труды не пропали даром: у юнги была настоящая морская хватка — упрямая, твердая. Он, как равный, делил с экипажем тяжелый матросский труд, не жаловался на усталость, стойко переносил трудности.

5

Однажды рано утром звено торпедных катеров срочно вышло в море на боевое задание. Нужно было прорваться к вражескому берегу и атаковать фашистский конвой. Море штормило. Маленькие, легкие катера бросало на волнах. Саша нес вахту у левого мотора. Тесный отсек был наполнен приторными испарениями бензина и гулом моторов. От непрерывных толчков, шума и духоты кружилась голова. В отсек спустился старшина.

— Иди, Саша, на верхнюю палубу, глотни свежего воздуха, — крикнул он.

— Я ничего. Я могу продолжать вахту, — ответил юнга, поборов усилием воли подступившую слабость.

— Гвардии юнга Савин, идите на палубу, — приказал старшина, и Саша нехотя полез наверх. Высунувшись из люка, он услышал, как боцман докладывал командиру, что на горизонте обнаружен конвой из семи вражеских кораблей. «Наконец-то, будет фашистам баня», — подумал Саша и вернулся в отсек.

Старшина прибавил обороты до самого полного. «Торпедная атака!» — с радостью отметил Саша. Моторы заревели натруженным басом. Вскоре Саша почувствовал, как вздрогнул катер и повалился влево. «Торпеды пошли», — угадал он. Послышалось два взрыва. В люк заглянул боцман и показал два пальца. Это означало, что два фашистских корабля нашли свою могилу на дне моря.

Звено выходило из атаки, когда из низких хмурых облаков вывалилось пять вражеских самолетов. Командир катера дал аварийный ход и крикнул в моторный отсек:

— Моторы решают дело. Заглохнет хоть один — погибнем!

Саша внимательно осмотрелся вокруг. Старшина Ахметов встал рядом с юнгой и впился глазами в щиток приборов. В эту минуту над головой прогнулась палуба: засветились рваные отверстия. В отсек полетели осколки. Самолеты набросились на катер. Ахметов схватился за рычаги аварийного выключения. От гудящих моторов пахнуло сухим жаром. Стрелка тахометра напряженно дрожала на красном предельном делении. Саша не отрывал от нее глаз… Надо было выдержать, во что бы то ни стало выдержать предельные обороты. Снова пулеметная очередь прошила палубу. Из поврежденной бензоцистерны в пулевые отверстия струями ударил бензин. Молча показав Саше на рычаг, за которым он стоял, Абдулла бросился заделывать течь. Вдруг юнга почувствовал острый запах гари и осмотрелся. Из пробитого коллектора вырывались яркие языки пламени. Пожар! Левый мотор начал захлебываться, сбавлять обороты.

«Если не закрыть пробоины коллектора, взорвется бензин», — лихорадочно думал юнга. Секунды решали судьбу катера, жизнь всего экипажа. Не мешкая, Саша схватил ватную куртку и накинул ее на коллектор. Но выхлопное пламя, с силой вырываясь из отверстий, отбросило куртку в сторону. Юнга снова схватил куртку и, не раздумывая, прижал ее к огненному коллектору своей грудью.

Острая боль обожгла тело, сжалось сердце. Но Саша еще сильнее прижался к коллектору, обхватил руками раскаленный металл. Он знал лишь одно: катер ведет бой, моторы должны работать.

Юнга медленно терял сознание, но руки и тело все крепче и крепче прижимались к коллектору, не давая распространяться пламени.

Когда Абдулла заделал пробоины в цистерне и спустился в машинное отделение, он увидел Сашу Савина без сознания сползающим на палубу. Ахметов остановил левый мотор, бережно подхватил Сашу на руки и вынес наверх. На секунду юнга очнулся и тихо спросил:

— Живы… Катер…

— Отбились, — сказал Ахметов, — идем на базу. Все в порядке, Саша! Ты настоящий гвардеец!

Content

С. Никитин
Дорогой чести

Внук помора

Портрет комендора

60 секунд

Большая радость

Владыка Арктики

Петушок

Дорогой чести