Th. Wagner

Общага

Одиночество (POV Саши)

Снова заметно похолодало, поднялся сильный ветер, предательски задувающий под свободную джинсовку. Не успело весеннее солнышко пригреть, как снова вернулись холода. Хотя, чего греха таить, все дело отнюдь не в погоде. Иду сейчас, в кои-то веки один, и до чертиков паршиво на душе.

Сегодня Васька сказал, что наша компания больше не та, и он тоже решил стать семейным. От кого-кого, а от Васьки я такого не ожидал. Этот веселый раздолбай, которому море по колено и горе до лампочки, в свое время выпивший со мной не одну цистерну пива и водки, который трахал все, что шевелится, сейчас собирался, ради своей очередной девчонки, перечеркнуть все наши с ним отношения.

Девчонок у Васи было много. Он тот еще ловелас и соблазнитель — любую уговорит. А вот c Лелей вышло все наоборот. Как-то, по пьяни, он оказался у нее дома и по закону жанра, в кровати. Тут-то Леля и сделала, что называется, ход конем. «Ты меня соблазнил — женись». Надо отдать должное Васе, он сопротивлялся. Вплоть до тех пор, пока не привык к домашней готовке своей навязчивой невесты. Леля ударила по больному: Вася пожрать любил и толк в этом знал.

Вот и сегодня, мой последний, свободный приятель сделал выбор в пользу домашнего уюта. Василий, прочитав мне долгую, поучительную лекцию о пользе вкусной и здоровой кухни, пошел укреплять слово делом, а я, как неприкаянный, побрел в общагу.

Раньше нас в комнате жило четверо. Игорь соблазнился богатой Таней, папа которой был профессором на нашей кафедре. Девочка она была развязная и без комплексов, и это подстегивало деревенского интеллигента, готового душу продать нечистому, лишь бы остаться в тепле гостеприимных стен мегаполиса. Парнишка покинул общагу с радостью крупногабаритного жителя пустыни, орошенного первыми каплями осеннего дождя.

Потом настала очередь Славки. Про них с Ленкой, как раз, можно будет лет через сорок-пятьдесят сказать: «Жили они долго и счастливо». Глядя на эту тихую парочку ботаников, нельзя было глаз отвести. Нашел-таки Славик сапог себе в пару. Они были идейными, вкусы безоговорочно совпадали во всем, начиная от политики реформ сельского хозяйства до цвета коврика в ванной. К тому же, Ленка была из семьи честных работяг, как и Славка. Поэтому, совместная жизнь их началась с покупки квартирки и холодильника в кредит. И продолжалась, как в старых совковых назидательных историях: все в дом, и ничего не должно быть лишнего. Славик выпал из нашей разгульной жизни раз и навсегда.

А сейчас Вася. Черт! Вот от кого, но только не от него я мог ожидать такую подставу. Да, Вася, ты свинтус редкой воды! Так я и остался один…

В комнате было тихо. Очень тихо и одиноко. Даже возня за стенами не разбавляла этого гнетущего ощущения одиночества и «все покинутости». Не хотелось ни есть, ни спать, ни даже вылезти из окна покурить. Я тупо сидел и смотрел на постепенно, скрывающийся за крышей соседнего дома, закат. Местные — коренные, если быть точным, — жители общаги начинали появляться из своих щелей. А я все сидел, в компании прусаков, и таращился, отсутствующим взглядом, в окно.

Из состояния полнейшего отупения меня вывел стук в дверь. Кого-то принесло за «сахарком» или «солькой», или же старосте нашего крыла вожжа под хвост попала затеять шмон, на ночь глядя, на предмет нахождения посторонних. Странно, но я был абсолютно уверен, что это не Васька пришел мириться. Потому как, с каких пирогов ему стучаться?

Нехотя слез с кровати и побрел открывать. Настроения совсем никакого, а тут еще на мозги капать начнут. Прусаки разбежались по щелям, как только почувствовали движение необъятного объекта по своему миру.

— Иду-иду, что так двери-то выносить?! — недовольно открываю и щурюсь от яркого света в коридоре. Все-таки у моей задницы потрясающая интуиция: староста почтил нашу комнату своим присутствием.

— Я не выношу твою дверь, лишь спокойно постучал, — холодно и чинно заявил Просковин. А я, в очередной раз глядя на него, пообещал себе, что, как только подвернется возможность, подарю ему очки, дабы завершить имидж Кролика из «Винни-Пуха», и подсуну бо-о-ольшую кнопку под его худой зад, чтобы хоть раз увидеть какую-либо эмоцию на лице этого прожженного счетовода.

— Что надо, чем обязан? Никого нет дома! — протараторил я стандартные фразы и уже собирался дверь прикрывать, на полном серьезе уверенный в том, что визит закончен.

— Никого, говоришь? Вот и замечательно. Потому что с сегодняшнего дня я переселяюсь к тебе, — в голосе Просковина проскользнула издевка.

— Не понял, — я стоял и таращился опешившим взглядом на кузнечика-переростка, в то время, как он бесцеремонно вошел в комнату и деловито обведя ее глазами, потянулся к выключателю.

— Лампочка перегорела или электричество экономишь? Чего в темноте сидишь?

— Дрочу, — недовольно отвечаю назойливому старосте. — А ты весь процесс испортил, настрой сбил, так сказать.

— То-то я смотрю, долго дверь отпирал, — с едва уловимой, подъебистой ноткой парировал наглый оккупант. Он уселся на кровать Славки, все такую же ровную и прибранную, словно Славка и не полгода назад уехал, а вчера. Затем откинулся спиной на стену и закинул ногу на ногу.

Я только стоял и диву давался. Просковина созерцал в общаге уже три года. Из-за непрошибаемой серьезности и щепетильности в делах, его назначили старостой нашего крыла еще на первом курсе. Тому, как звали этого загадочного пацана, я даже значения не придавал, относясь к нему, как к турникету на входе: нечто постоянное, необходимое и не нужное. Только, вот сейчас, этот «турникет» сидел вразвалку на Славкиной кровати и нагло сообщал о жилищных рокировках. Сложно сказать даже, что меня сегодня удивило больше: Вася со своим выбором моногамии или новое лицо Просковина.

Признаться, в данный момент я готов был последнему в челюсть съездить. Мне, понимаешь ли, плохо, все бросили, у всех бабы, а я один! И еще это чудо приперлось!

— Еще раз спрашиваю, — стою с видом нервной мамаши, только что помывшей полы во всем доме. — Что тебе здесь надо?

— Понимаешь, Саша, у меня сосед по ночам храпит, спать мешает. А тут, он еще себе подругу приводить повадился. Совсем жизни никакой, даже спокойно подрочить негде, — чинно заявляет винни-пуховский Кролик.

Если до этого мое состояние можно было охарактеризовать как «обалдевший», то сейчас, наверное, оно выросло до энной степени офигения.

— Слышь ты, Просковин!.. — только и смог я выпалить после внушительной паузы, достойной великого и бесценного Станиславского.

— Сергей.

— Что «Сергей»? Какой Сергей?

— Я Сергей. Хватит меня уже по фамилии называть. А то как-то, соседи уже три года, а ты и имени моего не знаешь.

Хотел я сказать что-то ехидное, да промолчал. Рыкнул только и развернулся, уселся на свою кровать. Делай мол, что хочешь, только меня не трогай. Пнул ногой тапок и улегся, не раздеваясь. Достал из-под подушки какую-то книгу и сделал вид, что читаю.

— Ну, я так понял, ты не против, — продолжал меня доставать староста. — Тогда я сегодня у тебя переночую. А то меня не прельщает опять делать вид, что уснул, и слушать, как там Лешка с причвакиванием жарит свою козу.

В какой-то мере я сейчас понимал Просковина. Потому как сам находился в такой ситуации не единожды. В этих вопросах Ваське равных не было. Меня порой посещала мысль, что он это специально делал. Может, хотел, чтобы я к ним присоединился, а может, пытался подколоть в том, что у меня за три года так никого и не было. Только мне, от этих его «мастер-классов самца», было как-то неприятно, неудобно и даже противно. Бывало, что я представлял, как будто не Васька жарит там телку на соседней кровати, а я Васю имею по самые помидоры и это мои яйца хлопают с разгону по его голой заднице. От таких идей в паху начинало ныть, и во избежание эксцессов, приходилось насиловать свой мозг, а точнее, память. Я снова и снова вспоминал пройденный за день, а порой и за весь год материал, стараясь отвлечься от назойливых мыслей. Но один положительный момент во всем этом был: учиться я стал лучше.

Подумав про это, я повернулся к раздевающемуся Просковину и ни с того ни с сего выпалил:

— А ты про какой предмет вспоминаешь в такие моменты?

— Оптимизацию и Машинные автоматы, — без смущения, а самое главное, без уточнения и лишних вопросов, спокойно ответил Сергей, обнажившийся до плавок, и в настоящий момент, застилающий кровать.

— Ясно. Я тоже про Оптимизацию. Лаврентий Павлович вне конкуренции, гнида паршивая.

Впервые я обратил внимание на то, какое оказывается гибкое и изящное тело у Просковина. В полутьме, а к тому времени староста успел выключить свет, его можно было спокойно спутать с красивой девушкой, как раз в моем вкусе. Окинув его взглядом с ног до головы, я снова отвернулся к стене. На душе было гадко. И это уже не от того, что Васька ушел, не от того, что в комнате нарисовался староста, и даже не от того, что я сейчас отчетливо осознаю, как не единожды хотел выдрать Васю. Гадко от всего вместе и еще от чего-то глобального.

Сон настиг меня моментально. Словно, мешком с мукой по голове двинули. Спал, как убитый, согнувшись на своей скрипучей панцирной кровати. Что снилось — не помню. Наверняка, какая-то противная липкая фигня, под стать моему паршивому настроению.

Когда проснулся, верхней одежды на мне не было, только трусы. И сверху — одеяло, не мое, а Васькино. Его парфюм я где угодно узнаю.

Сергея в комнате уже не было.

Глупости (POV Сашa)

Когда в институт собиралась вся большая компания, она неизменно опаздывала. Хотя мы и подгоняли друг друга, и старались оптимизировать совместные действия, и пытались вставать раньше — все равно опаздывали. А сегодня, я и проснулся позже, и нехотя собирался, и даже отыскал что-то, не совсем протухшее, в нашем маленьком, совковом холодильнике, и умудрился свои кроссовки почистить — это уж совсем верх пижонства по моим меркам, — и все равно приперся в институт в первых рядах зеленой недоинтеллигенции.

Первая пара была в огромной аудитории, где встречались, как минимум три потока. И, как на зло, то место на галерке, которое обычно занимала наша компашка, было завалено старой рухлядью кафедры Физики твердого тела. Странно, но запашок у этой горы «физических тел» был скорее химического свойства. Ну, на крайний случай, как у неудачной попытки биологов создать очередное оружие массового поражения.

Скептически окинув взором сей непорядок, решил устроиться в диаметрально противоположном углу: на первом ярусе. Кстати, накануне сессии, помаячить перед носом у лектора — святое дело.

Настроение все еще было ниже уровня моря.

— Ку-ку, красавчег, — смешливым голосом над ухом пропела местная давалка Настька. — Почему сегодня так рано?

К Насте я как-то не особо благоволил. Про нее ходили совершенно нереальные истории эротического содержания. Мне даже казалось, что правды в них ни на грош. Удивляло другое: сама виновница таких вульгарных слухов и ухом не вела, и не пыталась прекратить хождение порнографии, с собой в главной роли, в массы.

— Так получилось, — буркнул я, не поворачиваясь в ответ.

Настя не унималась. Следующий ее поступок выбил меня надолго из равновесия. Перегнувшись через свой стол, который чуть нависал над моим ярусом, она дунула горячим потоком на мою шею, в аккурат у основания уха.

А я и не подозревал, что шея у меня такая чувствительная — прямо эрогенный полигон какой-то. Ощущения были что надо. Рой мурашек по шкуре, тело мгновенно обдало жаром, низ живота заныл, и в результате меня аж передернуло. Не знаю, какая у меня была при этом рожа, но явно не страдающая безразличием. Я беглым взглядом окинул аудиторию, боясь выдать такой интимный факт своей, и без того скудной, сексуальной жизни.

Впоследствии я познал одну тупую до нереальности, но работающую со 100 % попаданием истину. Тот, кого ты не интересуешь, не обратит и внимания, даже если будешь стоять голый, с транспарантом. А если есть такой товарищ, который кидает на тебя свой пылкий взор, то он заметит и пылинку на твоей подмышке за полтора километра тихой, осенней, безлунной ночью.

В тот момент, когда от смущения на моей физиономии сиял багровый румянец и вся шерсть стояла дыбом от наглого поступка распиздяйской стрекозы Настьки, единственный, кто меня без всякого стеснения созерцал, был Просковин. Староста улыбался мне самой наглой и похабной улыбкой, на которую была способна его, в основном бесстрастная, физиономия.

«Ну и хер с тобой, Золотая Рыбка!» — я внутренне чертыхнулся и отвернулся.

Просковин сидел на том же ярусе, что и Настя, через два места от нее. Поэтому происходящее он не только хорошо видел, но и замечательно слышал. От его интереса было ни холодно, ни жарко, потому что в тот момент я отчетливо осознавал, что жду своих пацанов, а остальное — до лампочки. Я ждал Ваську.

Прозвучал отвратный звук, напоминающий рев сирены. Пара началась. А Васька так и не явился. Игорь на парах вообще редко появлялся, а Славик честно ходил хвостиком за своей женушкой. Я реально остался один. К концу дня настроение приобрело максимально отрицательное значение. Меня раздражало все. Я кидался на одногруппников и спорил с преподами. За день умудрился посраться с начальником IT-лаборатории, перед которым благоговел с первого дня знакомства, набить хлебало одному арабу, из-за чего подспудно подозревал, что на этом дело не закончится, пригласил Настю к себе в общагу…

Пипец! И о чем я думал?! Главное, о чем думал, когда, после полбутылки водки и двух бутылок пива, садился играть в покер, на раздевание с самой развратной девахой всех времен и народов?!

Настя оказалась той еще стервой, с непередаваемой стойкостью к алкоголю. Для нее игра превратилась в изящный способ соблазнения. Она дала возможность раздеть ее до труселей, а после, демонстративно заигрывая со своими упругими сиськами, стала планомерно, раунд за раундом избавлять меня от одежды. Проигрывая, хочешь — не хочешь, а выполнять правила игры надо — вот и полетела моя скудная драпировка, отнюдь не тщедушного тела, в разные концы комнаты.

Пиво быстро давало о себе знать, вызывая легкие эротические позывы в паху.

— О… твой мальчик просится наружу! — ехидно подметила Настя. А как же — у нее на это глаз наметан ого-го!

— Ага! Поссать просится! — а что церемониться с ней? Из-под нее тоже не мыши носят.

Я подскочил с кровати, не одеваясь, лишь ныряя в старые, потрепанные шлепанцы и неровным, семенящим бегом направился в конец коридора — в сортир. Освободившись от содержимого, полного под завязку, мочевого пузыря, впервые за сегодняшний день почувствовал счастье. И снова, я со своей пьяной, довольной рожей попал под пристальный взгляд старосты, бесшумно вошедшего в туалет следом. Функционирующий писсуар у нас был один, причем для персонального использования не предназначался. Так что для парней было в порядке вещей начать утро с подтверждения тезиса: это могут сделать десять мужиков, но не сделают две бабы.

— Слушай, ты меня караулишь, что ли? — с опаской посмотрел на расстегивающего джинсы Просковина.

— У тебя мания преследования, — спокойно констатировал, не в меру довольный староста, вываливая из ширинки внушительную колбаску.

Глядя пьяными и веселыми глазами на паршивца, как только тот стряхнул, нагло беру в руку его член, и присвистывая, заявляю:

— Ничего себе! И ты еще не женат! И у тебя даже телочки, насколько я знаю, нет! — по пьяни я настоящий герой, без страха и упрека. Только вот, геройствовать мне долго не позволили. Сергей быстро перехватил мое запястье, с силой надавливая на него, пока я от боли не разжал руку, отпуская его член.

И о чем я думал тогда, хрен его знает. Трезвым я за чужой хуй вряд ли бы схватился. А тут, мало того, что держал, так еще и трясущимися, неверными руками мацал член Просковина!

— Не лезь! — отрывисто и со злостью заявил Сергей. — Или решил мне отдрочить в сортире? Тогда, может, пойдем в менее людное место? — Похоже, что хладнокровие к нему возвратилось быстро, если он сразу начал подначивать.

— А не пошел бы ты лесом в индивидуальном порядке?! — до меня дошло, что сотворил и я попытался поскорее ретироваться. — У меня самого в комнате почти голая телочка сидит, нах ты мне нужен такой красивый?

— Да неужели? Настя и до тебя добралась? — ехидству этой сволочи не было предела. — А знаешь, что она зачастую в очко дает? Оно у нее горячее!

— Че, сам пробовал? Видно, принимал активное участие, да?

Мне было обидно. С чего — не знаю. Пьяному всегда из-за чего-то обидно. И жизнь не удалась, и по утрам воробьи спать мешают, и очко у девушки диаметром с арбуз — всякие причины бывают. В моем случае, наверное, из-за последнего варианта. Хотя чего уж греха таить, о Насте я и без этого знал много: она, кажется, со Славкой и Васькой тоже спала. Но все равно, как-то противно на душе стало. Я развернулся и не дожидаясь ответа Просковина, пошел к себе.

— Знаешь, Настя, а не пошла бы ты домой, а? — так с порога ей заявляю.

А она лежит на моей кровати, сука, голая, и призывно пальчиком манит.

… После того, как я успешно проблевался, она покинула-таки мою комнату. А мне только и осталось — убирать недоразложившиеся продукты собственной жизнедеятельности.

Ночью спал один, и это меня не угнетало.

Под утро приснился странный сон. Как будто, стоим мы в чистом поле с Серегой Просковиным и лупасим друг друга на чем свет стоит. Сон показался приятным, и на пары я не пошел. Была суббота.

Сон (POV Сашa)

И почему я зацепился за этот сон? Он так перед глазами и стоял всю субботу, и воскресенье. Дошло до абсурда. В воскресенье я ложился спать со стойким желанием увидеть, чем закончилась наше мордобитие с Просковиным. Не скажу, что настолько плохо относился к этому парню, но напряженные отношения подстегивали меня, наполняя каким-то мальчишеским азартом.

Настроение поднялось. Появились детские, шаловливые мыслишки, как нагадить старосте. По большему счету, Сергей мне ничего плохого же не сделал, но тянуло с ним поиграть. Знаете, как в детстве, когда мальчики девочкам кнопки подкладывали и за хвостики дергали, обзывая всякими обидными словами? Так и я сейчас. Как тогда, в детстве, мальчишки не соображали, что толкает их на глупости, так сейчас и я не понимал, почему у меня кровь вдруг стала закипать с ним рядом.

В субботу и воскресенье я Серегу не видел. Да и не мудрено, потому как врубил на всю катушку колонки на ноуте и устроил генеральную уборку. Выволок четыре мешка хлама, постирал вещи, помыл холодильник, нашел много нового и интересного, выматерил пацанов за то, что забывали гондоны выбрасывать, и понял, что была такая падла, которая умудрилась потрахаться на моей кровати, подложив резинку мне под матрац. Убью гада! Убью тебя, Вася! Однозначно, только тебе могла прийти в голову такая дурацкая мысль.

В общем, когда вечером вернулся с общей кухни, неся в объятиях тряпочки, неизвестного происхождения, небольшую кастрюльку супа, мои покои сияли чистотой, которой в этом помещении отродясь не было.

Супчик был первой едой за сегодняшний день и незаметно исчез под просмотр модного вампирского сериала. Когда до меня дошло, что рот разрывается от зевоты, а глаза заливаются слезами от этого самого процесса, на часах было три часа ночи. Я захлопнул крышку ноута и уронил свое тело на чистую кроватку.

«И что же было дальше во сне?» — пронеслась последняя мысль в голове.

Мне так ничего и не приснилось. Я даже чуток расстроился. Но на пары пошел бодрый и окрыленный идеей нагадить в душу Ваське, и Просковину. Первым делом увидел одиноко курящую Зайца. Она была существом иррациональным и паранормальным (точнее, совсем ненормальным по меркам серой массы). Староста нашего потока полностью соответствовала своей должности. Эта приколистка умела держать в узде не только местных обалдуев, как я, но и невменяемых арабов, и зарвавшихся младших сотрудников нашей кафедры, и вообще, любила травить анекдоты с профессорско-преподавательским составом. И Заяц — это как раз тот человек, который мне нужен.

— Привет, гроза темнокожих почитателей Аллаха и сына его, Мухаммеда. Что творится с тобой? — проговорило это странное существо еще до того, как я подошел к ней сзади, намереваясь в шутку напасть.

— У тебя глаза на жопе? — пробурчал возмущенно и обиженно из-за того, что не удалось напугать внезапностью.

— Зачем сразу на жопе? Я тебя еще от угла здания увидела. И скажу больше, караулила, — невозмутимость и спокойствие Зайца сходно с поведением товарища Шерлока Холмса из советского фильма. С кем-с кем, но только не с ней я бы заводил интимные отношения. — Подойди к Сухорукову, скажи, что у тебя была в пятницу тяжелая форма мужского ПМС и ты не ведал, что творил. — В лоб! А я еще заморачивался, как начальнику лаборатории на глаза появляться! — И не лезь, пожалуйста, больше к арабам, они ебанутые. На этот раз простят, потом познакомишься с грубым мужским сексом.

Пауза! Реальная пауза, достойная Станиславского! Сейчас я отчетливо осознавал, откуда у нее такая репутация. А я ее дурочкой считал. Облом.

— С… спасибо, — а что еще сказать?

Она протянула мне пачку сигарет со словами: «Угощаю». «Бля! И тут угадала, что я забыл сигареты купить!»

— Слушай, а к чему снится, что кому-то рожу бьешь?

— Знаешь поговорку: «Бьет — значит любит»? Она появилась не от того, что на Руси все поклонники садо-мазо, а потому что, если во сне люди дерутся, это говорит о страсти, которой не нашлось выхода.

Опешил…

— А если бы я кого-то убил?

— Опять же. Слово «убивается» первоначально означало «страдать от неразделенной любви». Думаешь, откуда это пошло? — Заяц отстрелила щелчком сигарету и обернулась ко мне. — Дерзай, Сашка. Поверь, в том, что убиваются по тебе, намного больше плюсов, чем если убиваться станешь ты.

Она улыбнулась самой хитрой, и при этом доброй, чуть грустной улыбкой.

Заяц встречалась со студентом последнего курса нашей кафедры. Встречались они больше года, но глядя на них, можно было сделать только один вывод: она все еще девственница, как и он. Хотя пара у них была яркая и гармоничная, и ей завидовали все сотрудницы лаборатории, и многие студентки, в этот момент до меня отчетливо дошло: не все так просто.

Мы молча развернулись и пошли на пару. Васька так и не пришел. А звонить ему я не стал. Весь раж, от желания прилюдно его опозорить за блядство, прошел. С Просковиным сегодня у нас общих пар не было.

Домой я вернулся с Пашкой и Лешкой, живущим с Серегой в одной комнате. Лешка вовсю распалялся о своей неземной любовнице, с которой планировал провести эту ночь.

А значит, есть вероятность… что Серега будет ночевать у меня. И эта новость вызвала неконтролируемый приступ радости с моей стороны.

Тайная страсть (POV Сергея)

Могу с полнейшей ответственностью заявить: где бы я ни жил, а жить с детства приходилось исключительно в общежитиях, запах везде один и тот же. Не важно, кто населяет эти малогабаритные комнатушки, всегда в них есть что-то общее: необходимость и ограниченность.

Мой отец был военным и стабильно пропадал на работе. Мама работала мелким партийным чиновником и была в постоянных командировках. Недвижимостью они так и не обзавелись, ввиду ее ненадобности. Вот и колесил я с ними по разным общежитиям, и съемным квартирам, предоставленный сам себе. Исходя из того, что на папу я никаким концом не был похож, а партийную принадлежность мать меняла с легкостью, следуя за группой теневых политиков, были у меня подозрения в том, что отцом я не того мужика зову.

Окончательно мои догадки подтвердились, когда на последнем году обучения в школе, по какой-то надобности, я заскочил к папе в часть. Его там не оказалось, и пришлось пойти искать на полигон.

Пошарившись по пустым, заброшенным баракам и сараям, в одном из них, я увидел трогательную сцену, с папой и юным лейтенантом в главной роли. Это потрясло меня до глубины души. Еще до этого, я подмечал отцовское трепетное отношение к молодым и сильным парням. В тот момент, когда перед моими глазами предстал родитель в позе самого, что ни на есть настоящего песика, кряхтящего и стонущего под усиленными, обратно-поступательными манипуляциями мускулистого представителя младшего командного состава, истина открылась передо мной во всей своей красе.

До окончания школы мне оставались какие-то считанные месяцы. По меркам родителей, я был уже «здоровым лбом», способным позаботиться о себе, поэтому мое отсутствие той ночью прокомментировали лишь пошлой солдафонской шуткой. Никого не интересовало, где же меня черт носил, хотя я пришел замерзший, как собака, с синим носом и красными глазами.

Из той ночи я помню лишь, как допивал с горла водку с тремя неизвестными парнями. Мне повезло, что они оказались не просто натуралами, а реальными гомофобами, иначе сцена, увиденная мной днем, многократно повторилась бы с моим пассивным участием.

Как только окончил школу, выбрал институт подальше от дома, точнее, от той общаги, в которой жили в тот момент родители. Последние не возражали. Они вообще редко возражали. И это, наверное, единственное, за что я им по-настоящему благодарен.

Общежитие в большом городе — как раз то, что доктор прописал. Новые лица и новая обстановка помогли отвлечься от увиденного на полигоне. Во всяком случае, я так думал.

Специальность, как по заказу, оказалась самой сложной в институте, а кафедра — самой тяжелой, и это меня только радовало, потому как я, полностью абстрагируясь от реальности, ушел с головой в учебу. Лишь в конце второго курса, когда преподы ослабили вожжи и отсеяли максимум ненужных, и случайно попавших на кафедру абитуриентов, меня начала посещать одна тревожная мысль: меня не привлекали девушки. Поначалу я все списывал на то, что еще не нашел ту самую-самую, ведь и выбора не больно много было. Кафедра сама по себе не приветствовала женский пол в своих рядах, и первыми, в отсеве после первого курса, ушли именно самые красивые, модные и глупые. Оставшиеся, отличались повышенной стойкостью к проблемам и в основном были со страшным, визуальным оформлением.

Мысль, что меня не привлекают барышни, подтвердилась, когда я заинтересовался парнем. Не такой уж и красивый, и не блещущий талантами, но живой и веселый. Рядом с ним было всегда легко. К нему тянуло, я мечтал быть рядом. Но из общего у нас был лишь один этаж в общежитии.

В начале третьего курса, меня назначили старостой общаги от нашего потока. В обязанности входило постоянное хождение по комнатам и проверка на наличие всяких непотребностей. К этому я относился не то что бы рьяно и ответственно, но очень внимательно и аккуратно. Просто часто стала возникать необходимость оставлять свою же комнату в распоряжение соседа Леши и его очередной пассии, а самому заниматься хоть чем-то.

Когда не получалось напроситься к кому-то в гости и дела были успешно завершены, я шел на чердак. В одиночестве, окруженный кучей хлама, мог с удовольствием покурить. Но и оттуда меня выживал один гиперактивный и гиперсексуальный студент Вася Сороковой. Не знаю, какой он там сороковой у кого был, но количество его любовниц и частота общения с ними, на территории моего излюбленного места, поражали. Бывали моменты, когда он, зная о моем присутствии, все равно продолжал развлекаться в другом конце чердака, заставляя стонать и охать девок еще громче.

Странный он типус, этот Вася. Он знал, что я ему завидую, и всяческими способами подливал масла в огонь или, правильнее выразиться, думал, что подливал. Василию я завидовал не из-за его беспорядочной половой жизни, а от того, что он жил в одной комнате с тем парнем, который мне приглянулся. Я завидовал их дружбе, завидовал, когда Сашка заботливо обнимал Ваську и они шли вот так, в открытую, по коридорам общаги.

Ревность и ненависть сделали меня злым, и хитрым. В конце концов я достиг своего. Была девчонка, сохнущая по Сороковому еще с первого курса. Она ради него на все готова была, если бы не ее воспитание. Девочка училась со мной в группе, и мы часто общались. Так, в одном разговоре, она раскололась, сознавшись в своей тайной страсти. Все остальное было делом техники.

И мой звездный день настал. Сорокового забрала к себе, влюбленная в него, девушка, накрепко привязав его же слабостями. Санька остался в своей комнате один. Все его соседи были «ликвидированы», и ничто не стояло у меня на пути.

Я видел в каком подавленном состоянии объект моего интереса вернулся из института. Выждав некоторое время, под предлогом неоднозначной ситуации с моим соседом, напросился к нему на ночлег.

В ту ночь я позволил себе больше, чем стоять в стороне и смотреть. Раздевать спящий объект твоей страсти, с учетом того, что постороннего человека я раздевал впервые, было занятием крайне волнующим и опасным.

«А вдруг он проснется как раз тогда, когда стаскиваю с него джинсы? Или когда поглаживаю его обнаженный торс? Или когда, не устояв перед соблазном, ворую с его уст свой первый поцелуй? А вдруг проснется, увидит все это, и обозвав меня пидарасом, начнет избегать?»

Поцелуй — это единственное, на что я тогда решился.

Из разговора с Сашкой, накануне, было ясно, что ему все же нравятся девочки. Поэтому моим следующим шагом было подсунуть ему ту, которая вызовет либо желание, либо… надолго его отобьет. И я рискнул — ведь любовь того стоит!

Настасья была идеальным вариантом.

Думаете, я просто так позволил делу пойти на самотек? Хрен там! Как только из комнаты вышел Саша, в одних плавках, и выписывая зигзаги по коридору, направился в сортир, мое сердце упало не то что в пятки, оно с четвертого этажа переместилось в гнилой подвал.

«Сучка! Трахались! Точно трахались! Иначе почему он в трусах только?»

Пересилив себя, я пошел следом.

Тогда-то и произошел дикий казус. Мой желанный, тайно любимый молодой человек мало того, что осмелился коснуться моего члена, но и бесцеремонно мацал, сжимал его.

После того, что произошло в сортире, я не спал всю ночь — мучил страшный стояк.

Откровенный шаг (от имени Сергея)

В институт сегодня пойти не удалось. Рано утром позвонил отец и сказал, что будет в первой половине дня в городе и передаст мне денег, и продуктов. Каждый студент знает: передачка из дома — это святое. Тем более, отец очень редко приезжает ко мне.

Если вы думаете, что мое отношение к нему после того, что я видел на полигоне, изменилось, то вы ошибаетесь. Просто у меня ни к одному, ни к другому родителю не было сильных и розовых чувств. Мы вынуждены были вместе жить, ныкаться по коммуналкам и периодически устраивать совместные приемы пищи. Сейчас мое отношение к отцу было скорее дружеское, чем сыновье.

Когда он позвонил, мне до одури хотелось спросить о том лейтенанте, о чувствах отца и вообще обо всем. Но мне было страшно даже заикнуться об этом.

Погодка была хорошей, располагающей к прогулкам. Папа ждал у входа в здание автовокзала, как ни в чем не бывало, опершись о низкую литую ограду, курил сигарету.

— Дорово, а ты подрос, такой серьезный стал, — его непринужденная манера разговора меня всегда успокаивала.

— Привет, как мама? — я немного замялся.

Потом последовал недолгий и не информативный разговор, во время которого мы прогулочным шагом направились к парку. Слово за слово, периодически обмениваясь с отцом шутками, я вспомнил абсолютно пошлый и вульгарный анекдот.

— Слушай, анекдот рассказать? Только очень пошлятинский, — отца мясом не корми, дай спошлить. Это знали все. Военный, как никак.

— А то! Конечно!

— Слушай! — мой тон был в чем-то заговорщицким. — Приходит дочка к папе и просится, чтобы тот ее на дискотеку отпустил. Папик ей: «Отсоси у меня — пойдешь». Дочка обиделась, психанула, закрылась у себя в комнате, надулась. Сидит, короче, и думает: все подруги пошли на тусу, а я тут, как дура, дома. Плюнула на все, возвращается: «Договорились, отсосу, только давай побыстрее». Расстегивает ширинку у папы, смотрит: «Пап, а че у тебя хуй в говне?» А папа ей: «Так твой братик уже на дискотеке»

Мы от души поржали. Хотя что-то в этом смехе было необычным. Напряжение, как со стороны отца, так и с моей.

— Слышь, пап, а ты пробовал это? — святые угодники! Храните меня! Я решился!

— Что — это?

— Ну… анальный?

Повисла долгая пауза. К тому времени мы были уже в парке, присели на одиноко стоящую лавочку.

— Да, — ответ папе дался очень сложно. Отец сидел опустив голову, потупившись, и разглядывая серые камушки тропинки.

— Я давно это уже знал, — мне сейчас нужна была откровенность, как и ему.

— Когда? — голос отца дрогнул.

— Однажды видел на полигоне. Еще в последний год школы.

— Что ты?.. — наверное, сейчас он хотел спросить «что ты видел?», но во время осекся.

— Как тебя лейтенант…

Потом мы долго сидели молча. Словно хотели высмотреть что-то вдали. Слов не находилось.

— Выпить хочешь?

— Давай.

Мы встали и пошли к киоску. Пара банок пива — и снова вернулись на ту же лавку.

Открыли и выпили. Конечно, это было хамством — пить по утрам, как алкаши, но ситуация была такова, что по другому — никак.

— Я давно знал, что ты, наверное, не мой отец, — тихо вырвалось у меня, когда я закуривал.

О том, что я курю, дома не знали. Мать ненавидела запах табака и вечно пилила за это отца. Сейчас же тема была такова, что вопрос о моем курении и рядом не валялся.

— Понимаешь, Аня была совсем молодой… — папа взял из моей пачки сигарету и долго мял ее в пальцах, раздумывая, как все рассказать. Потом закурил, делая глубокую затяжку, выдохнул и продолжил. — Твой биологический отец, он был моим начальником. Я тогда еще в армии не служил, был в подручных у депутата областного совета. Понимаешь, он меня самого подобрал, считай что с улицы. Ну, а тут такая история с Аней. Он знал, что я ее и пальцем не трону, потому что у меня это… короче, в детстве еще травма была. Потому и могу только когда меня это… ну… — голос отца был подавленным и тихим.

— Понимаю, — мне просто необходимо было сказать это. Хотя, чего греха таить: я его понимал. Отец же у меня детдомовец, и того мужика, о котором он рассказывал — «биологического отца», я его тоже знаю. Этот чувак всегда помогал моей семье — грех жаловаться. Мать вечно за него горой стояла, теперь понятно, что неспроста. — Мне тоже это… понимаешь, я когда… ну… на полигоне… короче, я тогда напился, понимаешь? — слова давались с трудом.

— Понимаю, — он кивнул. Нам обоим сейчас нужно было это золотое слово: «понимаю».

— Я думал, что девочки, они меня еще не интересуют… ну, может еще не нашлась та, ну… которая для меня, — допил свою банку пива и снова закурил. — А потом понял, что мне с ними не по себе. А тут еще Лешка свою трахает у нас в комнате. Мне очень не по себе. И еще у нас на параллели парень есть. Мне хочется быть с ним.

Дальше слова лились из меня фонтаном. Как прорвало. Рассказывал ему все, все, что накипело. Мне так много нужно ему было сказать.

Мы просидели в том парке до трех часов. Потом отец сел на поезд и уехал домой, а я вернулся к себе, неся с собой две сумки с продуктами.

Общага уже оживленно щебетала своей суетной жизнью. В комнате никого не было. А мне это и на руку. Рассовав продукты по шкафу и холодильнику, я вырубился. Видно, только тогда алкоголь до меня добрался.

Суббота прошла в стирке и уборке. Я вообще старался не выходить из комнаты. А в воскресенье пришли одногруппники, и мы шлялись по городу до полуночи.

К понедельнику, я можно сказать, успокоился и строго решил продолжать дальше жить. А там как карта ляжет.

Когда погаснет свет (от имени Саши)

Есть такой препод у нас на кафедре — Лисковский Лаврентий Григорьевич. Сука редкая. Все остальные эпитеты о нем — матерные, ибо по своей скотской натуре, он являет собой высшую степень этой скоткости.

Знакомство наше началось не лучшим образом. Мало того, что я опоздал на первое занятие по практике, так я еще с его отчеством напортачил. Стою такой, как лист перед травой, и заявляю:

— Лаврентий Павлович, можно зайти?

Эта сучара расплывается в елейной лыбе с видом: «Пиздец тебе, котенок!» и отвечает:

— Лаврентий Павлович — это там кто-то другой, а я Лаврентий Григорьевич.

Дело было в начале второго курса, а сейчас уже третий с грехом пополам пережил. Но все равно поджилки трясутся при первом же упоминании о нем. А если учитывать, что Лаврик особенно полюбил давать ИДЗ (Индивидуальные домашние задания) и потом их долго, и нудно принимать индивидуально, его мерзопакостность стала притчей во языцах даже за границами института.

Итак, сегодня я шел с Лехой, соседом Просковина. Мы обсуждали разные воплощения слова «секс». Начиналось все со скромного подкола Лехи о том, что идет он по стопам нашего Васьки Сорокового, но последний закончил плохо (по нашим обоюдными меркам). Потом разговор плавно перешел на секс с мозгами, и соответственно, без внимания не остался Лаврик.

— Ебать!.. — до меня дошло, как молнией в столб шандарахнуло: надо было переписывать свое ИДЗ. Проблема состояла в другом: я не знал уже, как изощриться, чтобы сделать правильно. Лаврик и через два года помнил нашу первую встречу. — У меня еще три ИДЗ осталось. Лех, а ты сдал?

— Дык! Я же с Просковиным живу, — довольно заявил Лешка. — Он же голова светлая, Лаврика с первого раза всегда сдает и мне помог. Кстати, слушай, — пацан реально замялся. — Может, попросишь сегодня его тебе помочь, а? У меня тут… ну, ты меня понял… секс другого рода намечается.

При мысли о Просковине, что-то приятно сжалось внутри. Дебильная ситуация. Я жду встречи с пацаном, который мне еще неделю назад был лесом пофигу, а после всего одной ночи, волнуюсь, как девица на первом свидании. В памяти всплыл силуэт Сергея в полутьме комнаты.

Мы как раз входили в общагу.

— Я подумаю, — тихо отозвался в ответ. — Может, и правда попросить.

— Да ты точно попроси. Он не откажет тебе. Это вот Сороковому бы он отказал, однозначно.

— А чего? — это было новостью. — И почему это Просковин к Васе плохо относится?

— Ой, да там долгая история. Как таковой, контры у них нет. Похоже, Васька, своей гиперактивностью, поперек дороги Сереге встал. В общем, я не в курсе, может, он у него кого-то отбил. Потому как у Сереги, за все это время, никого не было.

Мы уже поднялись на свой этаж. С каждым шагом становилось как-то тревожней, напряженней. С каждым шагом сердце билось сильнее.

Комната Просковина была через одну от моей и считалась модной, т. е на два места, в отличие от подавляющего большинства, рассчитанного на три или четыре места. Леха, отперев дверь, и пожелав мне на завтра удачи, скрылся за старым пологом, считавшимся второй дверью. А я поплелся к себе.

Приготовить поесть, перекусить и помыться — на такие мелочи, вроде, и времени много не надо, а на деле затягивается до позднего вечера. В итоге, в душ я шел уже в районе одиннадцати. В это время нет такого наплыва народа, и вода бежит горячая.

Душ у нас для людей без комплексов. Один на этаже и предназначен для одновременного мытья сразу шестерыми. Кабинок, как таковых, не было. Места отделялись только небольшими перегородками, т. е. те, кто мылись, светились у всех на виду голыми задами, стоя перед вмурованными в стену лейками.

Я устало вполз в наполненное густым паром помещение. У дальнего отсека, по-другому это назвать нельзя, кто-то мылся. В свете тусклых ламп была видна только голая, в мыле, худощавая спина и округлая, словно девчачья, попка. Как человек, привыкший к таким картинам за три года пребывания в этом священном нудистском колхозе, моющегося я проигнорировал. Мне-то что, первый раз жопу голую вижу?! Раздевшись полностью, включил воду и нырнул под нее. Самое оно. Вода ласково омывала мое тело. И как только я, довольный и расслабленный, намылился, произошло очередное ЧП: свет потух.

Сами понимаете, какая у меня была реакция. Рассудил оптимистично, успокоил себя тем, что «Хоть не вода отключилась, уже хорошо. А в темноте я дорогу в комнату найду». Потратив еще пару секунд на смывание мыла, на ощупь стал выбираться, из наполненной паром, душевой. Только я развернулся, наткнулся на кого-то. По всей видимости, того, кто мылся по соседству.

— Опять, блять, не живется спокойно, или долги за свет превысили лимиты? — так, чисто для поддержания разговора, ляпнул что-то.

— Нет, я думаю, что БОМЖи добрались-таки до цветных металлов, — мелодично ответил мне до боли знакомый голос.

— Просковин! Ты меня преследуешь?!

Послышался тихий смех.

— Хрена лысого! На этот раз ты меня. Я уже тут был, когда ты пришел. И еще… может, ты меня отпустишь, а то свет включат, а мы тут в обнимку и голые.

Только сейчас до меня дошло, что после столкновения, я держал кого-то за плечи. Даже не держал, а можно с полной откровенностью сказать, обнимал. Каков же был мой шок, когда я представил, какой сцена предстанет перед гипотетическим посторонним, решившим ближе к полуночи пополоскать свои яйца! Я с нечленораздельным, громким звуком резко отшатнулся. Тот факт, что пол был мокрым и скользким, даже упоминать не надо, я поскользнулся, и лишь благодаря чуду, и заботливым рукам Просковина, моя тушка не грохнулась на этот самый пол.

Картина осталась практически той же, только роли поменялись. Теперь, изящный Сергей обнимал меня… плотного, откормленного, деревенского пацана, с детства привыкшего к тяжелому, физическому труду. Силы Просковин переоценил, поэтому через секунду мы летели на этот самый пол.

… матов и крика было много…

В результате, мы как-то выбрались из душевой и на ощупь добрались до моей комнаты, которая была ближе, и не заперта. Не надо упоминать, что добрались мы голяка, ибо искать свои вещи, после такого умопомрачительного полета, сил у нас не было.

В комнате, первым делом, мы принялись искать источник света. Помню, что где-то у нас были свечки и фонарик-радио. Но после моей уборки, на выходных, ничего так и не нашлось. С горем пополам разыскалась зажигалка с фонариком.

Вторым пунктом была аптечка. Летели и грохотали мы в душевой хорошо. У меня был ободран бок, живот и счесана кожа на левой руке. У Сереги — колено и правая рука. Соответственно, чтобы обработать раны, даже раздеваться не надо было. Обрабатывалось все единственным антисептиком, который был в наличии: йодом. А чего вы ожидали от бедных студентов?

Первым под обработку попал я. Сцепил зубы, стою и рычу, подрагивающей рукой придерживаю зажигалку с фонариком.

— Ты, садист хренов! Больно же! Ну, погоди! Сейчас я тебя как обмажу! Негры обзавидуются! — от саднящей боли хотелось прыгать и танцевать на месте.

— Угомонись, все не так страшно, — рука Просковина поглаживала меня и успокаивала. Через минуту он победно заявил. — Всё! Одевайся и спать, а я пошел к себе.

Серега уворачивался от света фонарика. А как только закончил с моими ссадинами, положил на полочку ватный диск, и прихватив первое попавшееся полотенце, направился к выходу.

— Стоять! — я ухватил его за запястье. — А тебя? Значит, как надо мной издеваться, так можно, а как тебя — так ты в кусты. Что, боли испугался? — не знаю, что на меня нашло в тот момент, но я страстно хотел, чтобы он остался. Как ребенок обиделся, что он развернулся и уходил.

— Нет, — резко, словно отрезал. Серега выдернул свою руку из моей и придерживая полотенце, рванул к двери.

— Ни хрена! — на этот раз я не удовлетворился тем, что снова схватил его за руку. Я просто навалился на него, прижимая всем своим телом спиной к стене.

Ощущение худенького, изящного, горячего, обнаженного тела будоражило во мне каждую клетку. Волнение волной жара нахлынуло, растекаясь по венам. Я с силой напрягал зрение, чтобы увидеть его лицо, глаза и губы. Острое чувство отдавалось тяжестью в районе паха. Присутствие Сергея меня возбуждало неимоверно.

Он сопротивлялся. Сильно, грубо, вкладывая в каждую попытку вырваться, всего себя. А потом резко перестал. Опуская голову мне на плечо.

— Дурак ты, Сашка, — тихо проговорил Серега. — Дурак, дурак, — эхом прошептал, практически касаясь губами моей кожи.

Только теперь до меня дошло, почему он схватил то полотенце, и почему с таким рвением, пытался удрать из комнаты.

— Наверно, — опустил голову, к его пахнущим мятой, влажным волосам. Губы ласково коснулись их в бесконечно нежном поцелуе.

Его руки потянулись ко мне, обвивая мою шею. Я чувствовал, как спало, не поддерживаемое ничем полотенце. Я обнимал его в ответ, прижимая к себе за тонкую, гибкую талию.

Он поднял голову мне навстречу. Потянулся ко мне своими губами, а я перехватил их поцелуем. Мы, как два придурка, стояли там, у приоткрытых дверей, и целовались так, что голова шла кругом, делая лишь легкие перерывы, чтобы вдохнуть воздух.

А потом… потом дали свет. Мир вернулся на круги своя. И эта скупая комната в общаге, и разбегающиеся по ней прусаки, и то, что мы оба парни… которые все еще не размыкая объятий стояли друг напротив друга, интуитивно облизывая, припухшие от поцелуев, губы.

Сергей первым отвел взгляд. Он покраснел до самых корней волос и задрожал. А я смотрел на него совершенно другим взглядом, взглядом влюбленного по уши подростка.

Цена желаемого (от имени Сергея)

День выдался не из лучших. Мало того, что на лабораторных преподы решили оторваться практически за весь семестр, так еще и пришлось переделать кучу мелких поручений, по делам общаги. С самого утра не покидало какое-то тревожное чувство. К вечеру тревога усилилась, превращая меня в реального паникера.

Ближе к одиннадцати ночи, наконец-то, вырвался в душ. Переступив порог парилки, почувствовал, что сердце екнуло, словно я в душегубку вхожу. Сделав глубокий вдох, зашел, разделся и стал в любимый, самый дальний от входа, отсек. Через пару минут кто-то еще вошел вслед за мной. Потянуло прохладой из коридора. Я обернулся.

У противоположного отсека включал воду Сашка. Сердце замерло. Я давно наблюдал за ним, любуясь его сильным телом. Рядом с ним меня обуревает желание прижаться к его груди, слиться с ним в объятиях. На мое счастье, Саша не крутит с девчонками, иначе бы я точно с ума сошел от ревности.

Тело начало дрожать, обострилась до предела чувствительность, голова закружилась, а все мое естество наполнилось томящим теплом. Ноги предательски начали подкашиваться. Сердце колотилось в груди, как у кролика. «Бежать! Надо бежать!» — вопил мозг. «Некуда бежать!» — отвечало, ушедшее в пятки, сердце.

И в то время, когда я уже готов был упасть в обморок, случилось неожиданное. Электричество в общаге тухло с завидным постоянством. На это была масса причин. Одна из них — старая проводка, не выдерживающая объем электроприборов, натыканных в каждой комнате. Были и другие, более диверсионные причины: например, любители цветных металлов. Что случилось на этот раз, меня как-то не волновало.

«Бежать! Как можно быстрее, бежать! Рвать когти отсюда!»

Рука, вентиль крана, шаг назад, поворот и бежать!

Только не судьба. В абсолютной темноте я натолкнулся на Сашку. Похоже, он даже не знал, кто с ним в одном помещении был, потому что его голос был спокойным. Он говорил, как бы между прочим, а когда услышал мой ответ, тон резко изменился.

Слово за слово — и мы уже летели на пол. Минуты счастья, о которых я так мечтал, наступили весьма неожиданно. Все, что происходило позже, было словно в тумане. Помню, как искали что-то в комнате Саши, как обмазывал его йодом, наслаждаясь вовсю мимолетными, бережными касаниями и ласками.

И вот, я уже стою перед ним, голый, испуганный и растерянный, в тот момент, когда включился свет. Губы сладостно ноют от долгих поцелуев, а низ живота предательски реагирует тупой болью. Признаться, в этот момент, я отдал бы полжизни, чтобы исчезнуть с этого яркого света. Провалиться сквозь землю, только бы он не видел, какой у меня стояк.

— Я… пойду… — тихонько, крадучись, нашариваю дверь за спиной.

— Нет, — его голос моментально стал резким, отрывистым и с хрипотцой. — Ты никуда сейчас не пойдешь. Куда тебе идти в таком виде?

Он тоже был в полной боевой готовности. Стоял, как обнаженный герой из древнегреческих легенд. Черт! Так бы сейчас на него и накинулся! Сам бы завалил, честное слово!

Не вышло. Саня меня опередил. Одним рывком, подхватывая меня на руки, как пушинку, отнес на свою кровать.

Предусмотрительные, и экономически подкованные, проектировщики общежития наверняка предвидели такие повороты событий, устанавливая в комнатах кровати, на которых и одному с трудом можно уместиться. В итоге, я оказался вжатым в кровать, под массивным телом детины, раза в полтора меня крупнее.

И снова поцелуи, на этот раз долгие, откровенные, как будто мы не знакомы были до этого три года, будто сейчас время остановилось. Саша проявлял настойчивость, сдавливая меня в своих крепких ручищах, поглаживая и сжимая мою кожу. Его член колом упирался мне в пах, пульсируя, подрагивая, касаясь моего члена.

От переполняющих меня чувств хотелось стонать и кричать. Мне хотелось большего! Значительно большего. Перед глазами предстало лицо отца, в тот момент, на полигоне. Со всей ответственностью, я понимал, что готов.

Мои ноги в определенный момент обхватили его бедра, раскрываясь перед его каменным стояком. И он меня понял…

Это потом я осознал, что принимать вот так, с ходу, в себя такой диаметр было полнейшим безрассудством, но в тот момент было все без разницы. Я, словно шлюха, отдавался, раскрываясь от желания и морщась от боли. В ту минуту, когда он практически полностью вогнал в меня член, острое, ни с чем не сравнимое блаженство накрыло меня. Потом еще и еще. Это чувство перекрыло и боль, и страх, все еще ютившийся в моем сердце.

А потом наступила маленькая и яркая смерть. По-другому, я не могу это описать. Всего-то мгновение, но я ощутил такое!

Реальность возвращалась ко мне болью во всем теле и диким желанием дышать. Последнее удавалось с трудом. Сашка меня окончательно пригвоздил к кровати.

— Ты как? — усталым, запыхавшимся голосом прошептал, возлежавший на мне, объект моей страсти.

— Если сейчас не слезешь с меня, сдохну, — тихо, с запинками простонал ему в ответ.

— Ой… — Сашка соскочил с кровати со скоростью солдата-подрывника, у которого не получилось разминировать взрывчатку. — Извини. Ты как?

Болело все. Попа вообще, похоже, замахалась посылать болевые сигналы о помощи и тупо онемела.

— Хреново, — простонал я в ответ с самым несчастным видом. Но глядя на то, как эти слова отразились горем на лице, вечно беззаботного Саши, я сделал над собой прямо-таки титаническое усилие и улыбнулся. — Обними меня.

Сашку уговаривать не надо было. Он аккуратно присел на край кровати, и помогая мне приподняться, сгреб в свои объятия. Резкая боль в попе судорогой прошлась по телу, заставляя сжимать в руках все, что в них до этого попало. В итоге, я впился когтями в плечи Саши и глухо выдохнул. Он только ласково меня погладил, шепча какие-то беспорядочные. успокаивающие слова.

— Поможешь? — я попытался встать. — Мне в туалет надо. — С третей попытки у меня почти получилось.

— Тихо ты, я отнесу тебя… — он встал, намереваясь воплотить в жизнь обещание.

— Совсем с дуба рухнул? Или ориентировку на местности потерял? Хочешь, чтобы вся общага в курсе была?

Я был просто в шоке от его поведения. Тоже мне, рыцарь хренов! Ему-то хорошо, а у меня вся жопа пополам и… даже думать страшно. С его помощью я все же слез с кровати. Надо было в сортир и в ванную. Причем срочно. Сашка быстро подсуетился, найдя мне какой-то халат неизвестного происхождения и аккуратно накидывая его на меня.

С каждым шагом меня начинало злить и бесить все. Моя раздражительность дошла до уровня нервного шипения.

— Не ходи за мной, как за сахарным, не растаю.

Любовь куда-то моментально испарилась, желание видеть Сашу сменилось кардинально противоположным. Я высунул нос из комнаты, оценивая обстановку. Пусто. Придерживаясь за стену, со скоростью больной черепахи, направился к сортиру. По ноге что-то потекло.

Не буду рассказывать, что и как было дальше. Упомяну лишь, что из душа возвращался сам и намного быстрее, чем полз в сортир. Успев позаботиться даже о своих, наспех забытых в темноте, вещах. Вернулся я все равно к Саше в комнату, рассудив, что все еще не готов, физически и морально, предстать перед Лешкой и его лахудрой.

Да уж. Любовь убивает серая реальность. Факт.

К моменту моего возвращения Сашка извелся конкретно. Он. с видом побитой собаки, сидел за столом и героически изображал из себя праведного студента перед сессией. В глубине души, я даже благодарен был ему за то, что не стал возобновлять ухаживания.

Войдя в комнату, садиться не стал, а только подошел к Саше, изучая, над чем корпит это большое, теплое существо. Лисковский…

— Слушай, кто тебя так учил систему заполнять? — в глаза бросались ошибки, которые я уже исправлял, как минимум, у шестерых из моей группы.

— А как? — в глазах Сашки сиял ясный свет надежды.

Еще полтора часа ушло на переписывание Сашкиного ИДЗ. Все это время я настойчиво отказывался садиться. В итоге, когда последнее ИДЗ было завершено, Саня встал и оказался вплотную ко мне. Он, недолго думая, сгреб меня в свои сильные ручищи. Странное это какое-то чувство. С одной стороны, и обидно за то, что…ну, вы сами понимаете, а с другой, мне так было хорошо сейчас.

— Пойдем спать, а то вставать скоро.

Спал я на кровати Васьки. Это было своеобразной, извращенной местью с моей стороны.

Пожиная плоды. От имени Саши

«Боже! Я — пидорас!» — воскликнул бы, наверное, какой-нибудь экзальтированный герой ширпотребного романа и начал бы рвать кудрявые волосенки на причинном месте. Только это все не ко мне. Как-то вопросы сексуальной ориентации прошли, видно, мимо меня, потому как наутро, не обнаружив Сергея, я кинулся к нему в комнату.

Его там не было. Зато оказал услугу заспанному Лехе, подняв его в аккурат, чтобы не опоздать на пары. В итоге, Леха с его Олей рады, а я, как дурак, вернулся к себе. Сижу и думаю: как быть? Вчера, то есть сегодня ночью, Сережка вообще ходил с трудом. И куда он пошел с утра пораньше? Только бы с ним было все хорошо. Только бы он не натворил глупостей. Это же я виноват во всем. Набросился на него, изнасиловал. Вот я дебил недостреляный, как я мог его упустить!

В итоге, в самый последний момент, сгреб все со стола и умчал. на крыльях любви или заботы, в институт. Конечно, о любви говорить еще рано было. Меня сейчас заботило только состояние Просковина.

О том, какой сегодня день недели и какие у меня пары, до меня дошло уже в институтском лифте, когда рука потянулась к кнопкам. И правда: а куда мне ехать? Рассудив логически, что у меня сейчас Лисковский и что ИДЗ, с горем пополам и светлой Серегиной помощью, я сделал и даже умудрился, впопыхах, прихватить с собой, говорило в пользу практики у Лисковского. Вот я и нажал на кнопку 7. На третьем этаже лифт остановился подобрать попутчиков. Каково же было мое удивление, когда в лифт вошел сам, неподражаемый, Лаврентий Бесогонович. Эта наглая рожа отвернулась от меня, и как-то с опаской, вжалась в противоположную стенку просторной кабины, рассчитанной на 10–12 человек. Испугался, видно, что его догонит мой утюг, скромно упакованный в пакетик. Только потом, один добрый человек, рассказал мне, что в этом была разгадка того, почему на той паре мне были подписаны все ИДЗ одним махом. Лисковский, оказывается, страдал манией преследования. А пока, я ехал в полном неведении и с громадным булыжником на душе.

Лисковский пропустил меня перед собой в аудиторию, оказывая честь не быть наказанным за опоздание. А это многого стоит, поверьте. В целом то, что было на паре, ни единым словом не отложилось у меня в голове из-за постоянной тревоги за Сергея. К концу второго часа я в край извелся. На автомате, принес на проверку свои ИДЗ, пребывая в полнейшей уверенности, что меня пошлют и дальше гулять по саду, и курить бамбук. Но когда на всех ИДЗ отразилась размашистая карлюка подписи Лаврика, я как будто второй раз проснулся, так сказать, вернулся в реальный мир.

— Всё? — стою и смотрю на Лисковского ошалелым взглядом.

— А что, еще хотите одно ДЗ для себя, персональное? — наглая, жабья морда Лаврентия Гнобиславовича расплылась в ехидной улыбке.

— Нет, — я испугано отскочил от стола. — Не надо.

Скажем так, в тот момент, я даже о Просковине забыл. Подхватив свои манатки, полетел по лестнице (лифт для меня не существовал в тот момент) на верхний этаж, под крышу, в тайную курилку нашей кафедры. Я весь светился, глаза горели, как фонари на ночном электропоезде, хотелось во всю глотку заорать «Ура!» или еще какие-то слова, типа «Жеронимо!», только, в последний момент, осекся.

На меня с укоризной смотрел Серега.

— Я его, значит, ищу по всему институту, а он тут курит! — с улыбкой в 32 зуба, подлетаю к нему, и буквально в миллиметре, останавливаюсь. — А давно ты куришь?

И, быстро посмотрев по сторонам, оценивая обстановку, делаю шаг навстречу Сереге, прижимая его к стене, бегло целую. Потом отойдя на шаг назад, пока не получил его горящим окурком в глаз, заботливо спрашиваю:

— Как ты?

— Проктолог был в шоке, написал мне справку в милицию об изнасиловании, — у Сереги все еще был легкий шок от моего нахального поступка. А у меня остановилось сердце от его слов.

— Что? Ты в больнице… милиции? — во мне все дрожало. Веко решило поиграть в часовой механизм и начало дергаться с завидным постоянством секундной стрелки.

— «Что, что»… съел? — его, обычно спокойное и неподкупное лицо, расплылось в веселой, шаловливой улыбке. — У врача не был, отделался только общением с отцом.

Вот непосредственно в этот момент я даже не знал, что хуже: менты или его папик. Я давно знал, что Просковин из семьи военного, мы с Васькой порой шутили по этому поводу, рассуждая, почему наш «смотрящий за крылом» с такой деревянной мордой ходит. Короче, меня торкнуло. Готов был на колени пасть и умолять сжалиться. Глядя на то, что со мной творится, Серега лишь отвел глаза в сторону и серьезным, чуть грустным голосом продолжил:

— Мой отец, он тоже предпочитает… с мужчинами, — Сережка чуть запнулся, говоря последние слова, как будто подбирая более правильную формулировку. — Точнее сказать, он и не мой биологический отец.

Моя челюсть оказалась лежащей на грязном полу, усеянном тоннами окурков.

— Нихера се! — только и вырвалось у меня.

Не желая продолжать разговор, Серега сделал шаг ко мне, и недолго думая, отпустил мне звонкий щелбан в лоб. Смущенно как-то улыбнулся, и с чертятами в глазах, произнес:

— Следующий раунд за мной. Надо будет опытным путем проверить папины советы, и… ты оценишь на своем очке действие свечей с анестезином, — и пока я собирался открыть рот и заявить, что мое очко его девайс не потянет, Просковин сделал еще один шаг. Практически прижимаясь ко мне и лукаво заигрывая. — Через 2 минуты пара начнется.

— Может, ну его? — у меня появилась надежда.

— Ага, щаз, трахоебище лесное, тебе лишь бы всунуть.

Второй раз у меня челюсть оказалась на полу: Просковин матерился. Да, многое мне еще придется о нем узнать, да я и не против.

— Нет, ты че! Я вообще не такой! — только эти слова я уже говорил, сбегая по лестнице вниз. — Успокойся, я сейчас грохнусь и шею сломаю.

— Не мои проблемы, под ноги смотри, — злобно парировал Серега, все еще держа меня за рукав и таща за собой.

Благо, лестница с чердака была короткой, а возле лифта толпилась тьма народу, которую кроме цели «влезть в лифт», больше ничего не интересовало.

В тесную коробочку лифта мы все же втиснулись и я, без лишнего смущения, прижал Серегу к стене и навалился на него. Ощущения, скажу я вам, были острыми, прямо головокружительными. На первом этаже мы расстались, разбегаясь по разным корпусам, договорившись вечером идти домой вместе.

Стыдно сказать, но на первые пол пары я не пошел: состояние не способствовало учебе, и было весьма дискомфортно в джинсах. Так низко я еще не падал, т. к. пришлось пойти в сортир и решить проблему с возбужденным состоянием.

Второй час пары я тупо проспал на предпоследней парте.

А на третьей паре нашу группу осчастливил своим присутствием Вася. Судя по его виду, мой нескромный друг, бухал без просыха, не первый день.

Час от часу не легче. (от имени Саши)

О Леле я не знал ровным счетом ничего. Эта девушка с нами не училась, и в нашу комнатушку, в общаге, Вася ее не приводил. Поверьте, в моем понимании, последний факт сразу давал 100 очков в пользу ее порядочности. Вторую сотню плюсом она получила за свою готовку. Было время, когда Васька приносил от нее приличные «тормозки», служившие нам с ним замечательной подкормкой. Ну, самый такой конкретный плюс — это конечно то, что ради Лели мой друг перестал таскать в свою постель кого ни попадя. Что до минусов, то одно время ее основным минусом было само ее существование. Правда, сейчас я несколько пересмотрел этот пункт. Одна ночь — и у меня мировоззрение поменялось. Да… а некоторым для этого годы нужны…

И вот сижу я в счастливом ожидании вечера, который по-любому намерен провести с Серегой. Надо же как-то разобраться со всем этим новым мировоззрением и загладить свою вину перед причинным местом Просковина?! Да и самому интересно узнать о Сережке больше, а то мне только общеизвестные факты о нем и известны.

Перед самым началом пары, со всем присущим ему пафосом, вваливается Василий. Положа руку на сердце, могу сказать, что Василием я его называть не люблю: сразу перед глазами всплывает образ нашего механизатора Василия Первомаевича и как бы его стилизованный, мультяшный прототип из «Попугая Кеши». Вася Сороковой был их полной противоположностью — живчик натуральный. Кстати, о живчиках. После того, как узнал, что это слово обозначает непосредственно сперматозоид, стал холодно относиться ко всем газированным безалкогольным напиткам.

Ну, это все лирика, потому как сегодня Вася представлял собой разве что, если сравнивать с активностью клеток человеческого организма, яйцеклетку, т. е. еле полз, опираясь о стены. Сейчас сижу и думаю, что это меня на анатомию понесло?

— Какие люди и без бдительной охраны, — живенько подколол, вплывшее в аудиторию тело, Игорь, наш первый предатель. — Что это ты так себя не бережешь? — глядя на этих двоих, можно с полной уверенностью сказать: они созданы для того, чтобы друг другу портить жизнь извечной, типично мужской конкуренцией: у кого член длиннее или обед вкуснее.

— Потеряйся, ссыкун, жену охранять пиздуй, пока не увели вместе с ее баблосами, — слова были очень резкими, а аромат изо рта Васьки такой концентрированный, что у Игоря пропало всякое желание продолжать дискуссию.

— Эй, вали сюда, че у стены трешься, тряпка? — я задорно махнул рукой Васе, приглашая сесть со мной на предпоследней парте.

Тело моего друга, неестественно медленно и весьма странной походкой, поползло ко мне. Подойдя ближе, он с болью в глазах уставился на стул, а потом очень и очень аккуратно взгромоздил на него свой зад, не отличающийся пышностью размера. Вася, хоть и был из разряда людей, которых проще убить, чем прокормить, в жизни никогда не потолстеет. Завидовал порой я ему. Тут вроде и качаюсь, и бегаю, как сивый мерин, по утрам, а зимой отъедаюсь так, что осенью, купленные на весну джинсы, не оденешь.

— Ну, как оно? Все живы? — в голосе моего друга чувствовалась какая-то издевка. Словно он не знал, как начать разговор, и был бы только рад, если новости будут кровавыми и жестокими, как в новомодных, американских ужастиках.

— Прикинь, я Лаврика сдал, — на радостях выпалил ему самую счастливую новость на сегодня. — Причем все ИДЗ сразу! Полный привет! У меня теперь и доступ к сдаче зачета по нему есть!

Я знал, что устраивать расспрос человеку в таком состоянии, как у Васьки, просто кощунственно, поэтому все отложил на потом. Рано или поздно, он все равно расколется, поэтому спешить не стоит, только дров наломаю. Тем более в класс зашел Желудев, препод по БЖД, такой же призвездный, как и сам его предмет.

На перемене Васька не шелохнулся и с места не тронулся, на настойчивые предложения покурить, отвечал только отговорками, и постоянно огрызался. Когда мы поняли, что дальнейшие уговоры бесполезны, всей гурьбой вышли из аудитории, оставив его одного. Краем глаза я заметил, что к Васе подошла, с вполне озабоченным видом, Заяц. Что же, в какой-то мере, мы товарища оставили в надежных руках.

Перекурив и перемыв кости нашему алконавту, мы вернулись в аудиторию. Перерыв к тому времени уже закончился, а Желудев никак не мог начать урок без наличия кворума. Вася к тому времени уже сидел сам. Заяц тиранила Желудя в наше отсутствие, оттягивая время до возвращения опаздывающих. Умная, зверюга, и наверное из-за этого, не очень счастливая.

— Фу, накурился, — отвернулся от меня мой друг.

— Молчи и я не скажу о том, как кто-то нажрался, — парируя ему, с размаху плюхнулся на стул.

— Что, завидно, что напился без тебя?

— А если и так? Что, побежишь исправлять ситуацию?

— Побегу, если у тебя деньги есть, а то у меня ничего нет. Ни денег, ни дома… — Вася поник.

— Давай после пар обсудим, — последняя фраза Сорокового приоткрывала полог тайны его теперешнего состояния.

В итоге, я сидел, как на иголках, ожидая конца этого занудства, чтобы прихватить Ваську с собой, повести его опохмеляться и узнать, что же произошло.

Знаете, есть такое замечательное понятие: «Не судьба»? И эта самая не судьба, узнать причину алкомарафона моего друга, ждала нас у дверей аудитории. Леля выглядела реально страшно. Как будто все время, что Вася бухал, она не спала. Темные круги под красными глазами выдавали явные переживания девушки. Она просто молча стояла у стены и ждала нашего появления. Ваську я вел под руку, и выходили мы последними. Увидев Лелю, я чуть не подавился. Она готова была меня, как Тузик грелку, порвать на Британский флаг. Я остановился, как вкопанный, и вместо того, чтобы подбодрить или успокоить ее, перешел в режим нападения.

— Слышь, ты что с ним сделала? Где его носило все это время? Или ты, как все, оказалась мокрощелкой слабоумной?

Леля обалдела. Зато я, в свою очередь, добился нужного результата. Весь ее демонический гнев, как рукой сняло. Девушка задрожала и готова была вот-вот разрыдаться. Ее парень, безжизненно повисший на моей руке, только и занимался тем, что рассматривал пыль на полу у своих ног. Смягчившись и поняв, что зря я на Лелю нападаю, продолжил:

— Только без истерик, ладно? Пошли отсюда, — она восприняла слова, как возможность забрать свое сокровище из мои рук. — Э, нет! Эту тряпку поведу я: у тебя на него сил не хватит. Ты на себя в зеркало смотрела?

Девушка только отрицательно помотала головой. Судя по всему, внешность — это было последнее, что ее интересовало.

Мы молча и медленно поволокли нашу ношу к лифту. Вася старательно косил под овощ и только ногами перебирал, шерхая по полу, не поднимая глаз. В кафе мы не пошли: финансы пели романсы, поэтому, без разговоров, направились в общагу. Надо отметить, что мы вообще за все время пути и словом не обмолвились, лишь подойдя к центральному входу в общежитие, меня осенило.

— Слушай, Лель, а может, ты в аптеку и в магазин сходишь? А то у меня там пусто, хоть шаром покати. А я пока доволоку этого красавчега до нашей комнаты, хорошо?

— А ты потом меня впустишь? — в голосе девушки читался явный испуг и тревога.

— Впущу, впущу! Только при одном условии, — я решил разрядить обстановку. — Обещаешь сексом с ним не заниматься, когда я рядом спать буду?

— … Дурак! — вот так вот выпалить это детское ругательство, после такой долгой паузы — это надо уметь. Леля развернулась и пошла в сторону магазина.

— Ну, что, кобелище, харе отдыхать, пошли в комнату, — подхватил за талию Ваську и повел его быстрым шагом по лестнице.

В конце первого пролета мой друг взвыл, начал простить о пощаде и сказал, что будет спать на коврике, в дежурке на втором этаже, так как подъем на четвертый он просто не выдержит.

— Не дури, — с этими словами, я спустился ступенькой ниже Васьки, и перекинув его через плечо, как ковер, понес к нам в комнату. По дороге он заботливо, выкладываясь по полной, сделал мне массаж кулаками по спине, высказал тьму матов, среди которых зачастую фигурировала моя новая ориентация, и в итоге, когда мы уже проходили по нашему этажу, угомонился.

Я открыл дверь и внес свою ношу, аккуратно поставил Васю у стены и прикрыл двери — замыкать не стал, помня об обещании, данном Леле.

— Ну, что скажешь, Черный Ловелас?

Вася замялся, наконец-то поднял на меня свои заплывшие глаза и прошептал:

— Я пидорас.

— Ха! Тоже мне, открытие сделал! Я давно тебя пидорасом называл: всякий раз, когда ты мне, со своими блядями, спать не давал, — я сел на кровати напротив Васьки и стал старательно избавляться от своих кроссовок.

— Я пидорас, Сашка, настоящий. Ты думаешь, почему я еле хожу? До тебя, дубины, не дошло? Меня в жопу пялили!

— Один раз — не пидорас. Успокойся, с твоей бурной сексуальной жизнью… — только договорить я не успел.

— Саня! Меня по кругу пустили! Меня трахал не один и не два мужика! — мой друг дрожал, а голос его срывался на хрип. — На десятом я уже потерял счет тому, сколько меня трахали!

Мои глаза, казалось, сейчас выскочат из орбит и откроют новые горизонты космоса. Заикаясь я только проговорил:

— Как?

И Васю понесло…

Поворот на прямой дороге (От имени Саши)

— Помнишь, я с Машкой Сотниковой дружил? Ну, этой, рыжей? — Васька, с горечью и отвращением, скривился, — А потом, еще с ее подружаней Танькой?

— А то, орала тут она, помню. Потом еще они вроде бить рожи друг другу собирались, отношения выясняли. Как же не помнить: я ведь их разнимал тут.

Было дело, и не такое с любовницами Васькиными происходило. Не раз мне приходилось их мирить, побои замазывать. Придурок он, одним словом, и не лечится. Не доходило до этого засранца, что нарвется он когда-нибудь. И, похоже, этот день Х настал. Я пересел к нему на кровать, а он моментом умостился головой на моих коленях. Беспардонно так, словно я его мамочка была. Хотя, чего греха таить, я и так за ним, как за дитем малым, неразумным, ходил. Вдруг что у него — так сразу ко мне. Уже прикалывались, я ему предложил его усыновить. Отказался. Зря. Хотя нет, слава богу, что отказался!

— А помнишь, у меня еще Татьяна из кафешки была? Ну та, что постарше, ты мне еще за нее выговор устраивал, помнишь? У нее еще такие духи были, от которых Славка чихал. Он ее на запах не переваривал, — он поднял на меня свои серенькие, водянистые глаза. Тоскливо так посмотрел.

— Ну, помню. Дубина, ты что, собрался всех своих девок перечислить?

— Нет, только состав коллектива.

— Какого коллектива? — недоумевающее уставился на него.

— Пятничного, — повисла долгая пауза. — Я же не к Лелику пошел тогда, я к Дашке нашей пошел.

— Блять! — по-другому не скажешь. — У тебя девушка — мечта идиота, а ты по блядям поперся, совсем уже? Даша — халява высокого эшелона, а ты к ней полез, совсем голова головке сдалась?

Вася не слушал: ему мои слова, как бы то мягче выразиться, как до женского полового органа элемент демисезонной одежды, в смысле — рукав. Ибо слышал он это по сотому кругу, и видно, иммунитет приобрел.

— А еще Наташка, целочка-невидимочка, — не унимался этот герой-любовник. Про Наташку плохого ничего не имею. Хорошая, правда, чутка замкнутая девушка, со своими тараканами в голове. У тихоней оно всегда так — не знаешь, на чем подорвешься, идя по их минному полю.

— Че, на прощальную групповуху потянуло? — я провел рукой по русым, спутанным патлам Васьки.

Дурачок он у меня, почему-то всегда я говорю о нем «мой». Привык, наверное. Вот лежит тут рядом, рассказывает, жалуется, а мне, в какой-то мере, хорошо, спокойно. Значит: мой, у меня и только со мной? Хотя, если на чистоту, вот сейчас, в эту минуту, я бы предпочел другого человека на этом месте. Мысли плавно перетекли в иное русло и начали обрабатывать другой вопрос: если Вася тут, то Просковин останется там. А это не есть хорошо. И с этим надо будет что-то срочно решить. Как только появится Леля, так сразу и решим.

— Да нет, — никак не мог угомониться Вася. — Это они мне ее устроили. Меня к себе Дашка, сучара, позвала. Как же я по ней убивался-то одно время, просто на улице оприходовал бы, если бы дала, веришь?

— Верю, тебе это видно, не впервой — на людях сношаться, — мне аж противно стало при одной мысли об этом. Васька мог ведь это и вправду. После его беспардонных любовных утех на соседней кровати, в моем присутствии, сомнений не возникало. И я, отнюдь, не единственный, подобный зритель. В этом плане Сороковой был легендой. Мечтой онаниста. Ну да ладно. Васька тем временем потерся носом о мое бедро, делая вид, что укладывается поудобней.

— Сань, ты знаешь, что Дашка — блядь и садистка? — голос звучал доверительно и грустно, лицо мой друг спрятал у меня в коленях.

Приятное ощущение от его манипуляций пробежало по всему телу.

— Тоже мне, скажешь! Не дала — значит сразу блядь и садистка. Васька, может и правда, ты угомонишься, а? Может, хватит? Я тебе серьезно говорю. Посмотри, какая у тебя замечательная девушка, чего тебе, блять, еще в жизни не хватает? Острых ощущений? Завязывай с этим!

— Считай, что после пятницы с субботой я завязал.

И снова тишина. Видно, было ему и правда, сложно говорить: накатили воспоминания. Он только свернулся калачиком и мелко задрожал, словно вот-вот расплачется, как ребенок. Тиранить расспросами не хотелось, хотя язык так и чесался: как эти его любовницы с его пидорасизмом связаны?

Через минуту Вася таки набрался храбрости и продолжил:

— Меня к себе Дашка позвала. Ну, я и поперся к ней на крыльях мечты.

— Ага, с окрыленным членом наголо, — не сдержался. — Извини, вырвалось.

— За что «извини»? Ты же в точку попал. Я даже слетал быстро на квартиру и помылся, цветочки купил, и пошел к ней. Ты знаешь, какие у нее хоромы? Едрить его в качелю! Я, как вошел, чуть не обосрался от восхищения! Бля буду! Бабло появится — и себе такие хочу! — Васька оживился, поднял голову и посмотрел на меня сияющими глазенками.

Японский городовой! И сколько для счастья человеку надо?! Еле живой, а на такую херню разменивается.

— У нее там все в коже, и на полу шкуры лежат, прикинь. Я такой захожу, веник ей свой вручаю, а у самого, реально, челюсть на полу. Нет, ну я знал, что она на содержании вроде у какого-то босса, но… Саня, я охуел на месте. Даже про то, что завалить ее мечтал сразу, на входе, забыл, прикидываешь?

— Видно, и правда охуел, — эхом отзываюсь на его слова. До меня до сих пор не доходило, как так вообще можно к жизни относиться? Потрепал его по голове. — Что дальше?

— Ну, мы выпили, а потом мне херовастенько стало, тело, как свинцом налитое: не пошевельнуться, и перед глазами, как туманчик такой. А потом Дашка пошла в соседнюю комнату и оттуда вышла с Таньками, Наташкой и Машкой.

— Опа! И они устроили тебе незабываемый секс, о котором ты мечтал всю жизнь, фантазер херов. И еще на камеру сняли, да? — съязвил я, глядя в окно. Прокручивая в уме, что, в принципе, мне и хоромы сейчас не нужны, а только остаться сейчас самому в этой комнате и дождаться Серегу.

В животе заурчало. Скорее бы Леля с хавчиком пришла. И Сорокового забрала заодно.

— Нихуя. Не снимали, — глухо отозвался Васька у меня на коленях и по-новой задрожал. — Там не только они были, — и снова долгая пауза, и его начинает реально колотить. — Там еще мужики были. Сначала двое… они меня в ту комнату, откуда делегация вышла, перенесли и на стол такой… раздели… — Васька всхлипнул. — А я… я и пошевелиться не могу, но все соображаю. А они мне… меня… и эти с хуями резиновыми…

Вот теперь, у меня челюсть поравнялась с плинтусом. Скепсис, как рукой сняло. Я уставился на комок, устроившийся рядом. Сижу, и только, ртом воздух хватаю.

— Они, что?.. С чем?

— Жопу… ну, эту… клизму… а потом девки меня… больно и стыдно, а они меня: «Василиса»… и били, не сильно, мухобойками…

— Пиздец… — даже не понимая и половины сказанного, я был в шоке.

— Потом я потерял сознание… Сучкам меня, наверное, надоело трахать, когда я как труп там был, — и снова эта дрожь по телу. На этот раз, Ваську трясло так конкретно, что он и слова вымолвить не мог. Он заплакал.

Я погладил его по голове, убирая пряди со лба.

— Все хорошо, все хорошо. Ты дома, успокойся, теперь все закончилось, — на меня накатила безмерная нежность.

Вот собрал бы этот комочек, как голодного щеночка, привлек бы к себе. Уже собирался это сделать, потом поспешно отдернул руку. Вчера, я что-то похожее сделал с Серегой. Я изнасиловал его. До меня только сейчас дошло, каково ему. Меня, как перемкнуло. Противный комок подступил к горлу. Пиздец, я урод. Только о себе и думал. Хоть срывайся и несись к Сереге, на коленях умолять, прощения просить.

Вася все еще, что-то нечленораздельное бубнил под нос, дрожал, подхныкивал. А через время начал успокаиваться, потом и членораздельно говорить.

— А когда я очнулся, было впечатление, что меня качает что-то. Знаешь, уже не больно было совсем. И поцелуи, такие глубокие. Я и глаза открыть боялся, но на поцелуи отвечал. А когда глаза открыл, то с трудом осознал, что меня в жопу жарит здоровый такой мужик, и еще с десяток вокруг. Все в таких масках из кожи, страшно… Саш… мне страшно. Я глаза закрываю и вижу это.

— Успокойся. Тут только я. Хорошо? Все уже прошло. Они не вернутся, обещаю.

Он молча засопел у меня на колене. Дрожь начала отпускать.

— Не потому страшно, — вдруг отозвался его дрожащий голос. — Мне с ними… понимаешь… нет, наверное, ты не поймешь… Я тогда… они такие внимательные, так было хорошо… как ни с одной… я…

Он еще что-то сказать хотел, только я его уже окончательно не понимал, а только поглаживал и что-то шептал успокаивающее. Себе шептал, или Васе, или Сереге — не знаю. Надо было сейчас это говорить, что-то ласковое.

— … несколько раз такой накрывал… до потери сознания… не было такого раньше…

— Хватит, успокойся, поспи, — я начал было вставать.

— Нет! — Вася резко впился мне пальцами в ногу. — Нет! Не оставляй меня! Санька… Санечка… я люблю тебя. Я всегда любил тебя!

Я опешил. Девчонка бы сказала — понял бы. А тут — мой дружбан. Буйный трахоеб и любитель женщин… и такое! Бред!

— Саня, я с тобой хочу, понимаешь, всегда с тобой быть хочу.

За тонкой гардиной, что-то шелохнулось. Я обернулся и охренел. Там, в маленьком предбаннике, отделенным от основной комнаты, тонкой и довольно заерзанной, полупрозрачной тряпкой, стояли Серега и Леля. Дыхание перехватило. Они все слышали.

— Скотина! Урода кусок! Пидар недоебаный! Ненавижу! — завопила Леля и бросив пакет со жрачкой, выскочила в коридор. За ней, незамедлительно, вылетел Просковин.

Недолго думая, я вырвался из цепких рук Васьки и помчал за ними. Когда выскакивал в коридор, замешкался лишь, одевая тапки. Этой форы во времени им хватило, чтобы разбежаться в разные стороны, словно тараканы от света. Только хлопнула дверь в комнату Сереги с Лешкой, и застучали Лелины каблуки по ступенькам лестницы.

Пиздец! Убью я тебя когда-нибудь, Василий Сороковой! Уебу, точно, уебу, но не выебу!

Давай просто поиграем (от имени Сергея)

Жизнь — это череда мгновений, переплетенных в пестрый ковер. Чем спокойнее жизнь, тем однотоннее этот ковер. А вот мой, по ходу дела, вообще — пестрит всеми красками спектра. Особенно в последнее время.

Ночь началась неожиданно, продолжилась феерически и закончилась полным финишем. Во всех смыслах. Мало того, еще и позаниматься успели… Сейчас крышак сорвет!

Короткое время, проведенное с Сашей днем, наполняло счастьем. Настоящим счастьем и спокойствием. Боже! Как же я переживал с утра, когда проснулся в его объятиях, что он в отказники пойдет. Потому и сбежал. А днем все изменилось. Неимоверное счастье, когда он прижимал и целовал.

Готов был простить всю ту физическую боль, которая неустанно напоминала о себе, с которой даже мазь и свечи не справляются. Черт! С этим надо что-то делать!

Как только вернулся из института, сразу пошел приводить себя в порядок. Сердце аж заходится от переполнявших ощущений.

Время. Он, наверное, уже вернулся. Нервы на пределе. Одел чистую футболку и шорты, вышел в коридор. Сердце стучит так, что вот-вот вырвется. В комнату Саши дверь открыта. Вхожу и натыкаюсь на девушку, стоящую, как мраморное изваяние, с открытым ртом. Бледную и страшную, как смерть.

— Саня, я с тобой хочу, понимаешь, всегда с тобой быть хочу, — слышен возбужденный голос Сорокового.

Меня аж типануло. Принимаю позу девушки: мы, видно, с ней в одной лодке. Полная дезориентация. И тут ее вопль, крик. Она разворачивается, толкает меня в плечо и убегает. И я, как проснулся: вылетаю из комнаты и к себе.

Дверь на замок и в угол, за ширму.

— С тобой чего? — косится на меня Леха испуганно. Он, в аккурат, сам только пришел.

— Меня ни для кого нет.

Конкретизировать не стал. Нет, так нет. Для Лехи я часто проворачивал такой финт, теперь его очередь. Сосед только удивленно косится и продолжает переодеваться. А меня бьет такая дрожь, будто я на сорокаградусном морозе, в трусах и шляпе сижу.

Кровь стынет, сердце отказывается работать, а состояние такое, словно попал в параллельное измерение, с другим часовым отсчетом. Минута, другая, третья… замахался считать и ждать. Лешка, тем временем, переоделся и собирается на кухню.

— Чай будешь? Обедал?

Какой там обедал! Мне воздух в легкие не идет, а он про хавчик!

— Пока не хочу, — едва выдавливаю из себя.

— А-а. Тогда я на кухню — хочу супчика сварганить.

— Ну, давай.

Он только вышел, а я за ним в дверь смотрю. Нет. Его нет! Он остался с этим уродцем. А я надеялся, надеялся, что все: уже никто не встанет между нами. Надеялся, что вот теперь он будет только моим.

Я вернулся на свое место, с грехом пополам устроился на кровати и накрылся одеялом. Холод и одиночество нахлынули, завладели по полной программе. Хотелось рыдать, выть, биться головой о стену, вынести себе мозги и вынуть сердце.

Сашка… Сашенька! Александр Жаров! Почему ты со мной так? Почему?

Сон навалился моментально. Как в пропасть попал. Где-то отдаленно слышался его голос. Добрый, заботливый. И я заплакал.

— Тихо, тихо, успокойся, я с тобой. Не переживай, извини меня…

Ведь он говорил это все Ваське. Чертовому выродку Сороковому, а не мне. Этот засранец ближе ему, а не я. Ведь, тогда Сашка был так расстроен из-за того, что Сороковой от него ушел.

Перехватило горло, мне стало трудно дышать.

— Успокойся, пожалуйста.

Меня что-то качнуло, подняло и стиснуло. Что-то теплое и сильное.

Только надежда уже умерла.

— Просковин! Проснись! Блять, я не знаю, что с тобой сейчас сделаю!

А вот это отрезвило. Пожалуй, это мне навряд ли могло присниться. В полузабытьи, в полуреальности, широко открываю глаза, а он смотрит на меня испуганными глазами.

— Пошел вон, — слова на автомате срываются с губ. — Оставь меня в покое! — начинаю злобно шипеть.

Сердце орет благим матом: «Дурак, что ты творишь?», а мозг уверенно продолжает командовать телом, отвергая любые поползновения сердца.

— А нихуя я не уйду. Либо, ты сейчас признаешь, что ты мой и никуда от меня не уйдешь, либо, я сейчас выхожу отсюда и сообщаю об этом всем. прилюдно. Тебе решать.

Голова окончательно не варит. Где-то отдаленно вспоминаю, что в любой момент может зайти Леха. Меня, как в прорубь бросило. Саша меня просто так не отпустит, тут и к бабке не ходи. А свои угрозы выполнит в полной мере, с его-то взглядом сейчас. Смягчаюсь. Потихоньку успокаиваюсь.

— Отпусти, пожалуйста. Леха может зайти.

— Не парься, не зайдет.

— Не понял! Что ты ему сказал? — тревога возрастает и перехватывает горло

— А я его уговорил потрахаться сегодня у меня в комнате.

— Не понял!

«У меня»?! Что значит это: «у меня»? Там же Сороковой!

— Если сейчас Оля не заберет Ваську с собой, придется принять крайнюю меру. Твой Леха мне должен по самые помидоры, вот и настал его день расплаты.

Не верю! Не верю! Этого не может быть! Не верю!

— Уйди… не ври мне! Уйди!

— А теперь глубоко вдохни и успокойся, ясно? — Сашка словно не слышал меня. Как будто он знал лучше, что мне надо и как надо. У него волевой и уверенный голос. Даром, что все, что он говорит — это неправда. Так хочется верить. Но веры нет.

— Уйди, пожалуйста, не давай мне надежды, — почти плача.

— Не могу.

— Почему? Почему ты не уходишь? Мне больно с тобой, — состояние ужасное. У меня, кажется, истерика по полной программе. — А без тебя еще хуже, — шепчу едва слышно.

— Вот и оставайся со мной.

Сашка усаживается на кровать, вытаскивает меня из постели, из-под моего одеяла, перетягивая себе на колени, сжимая в своих объятиях. Он молчит, только тяжело, дышит. Наклоняется надо мной и начинает целовать. Волосы, виски, скулы, нежно касается носика. Подтягивает выше, ближе, укрывает одеялом, трется о мой носик своим носом, нежно, чуть игриво, как-то по-детски.

А потом касается своими губами моих. Едва-едва. А по телу, как разряд тока, растекается горячая энергия. Отпускает боль в теле, уходит тревога и страх. Его губы настойчиво раздвигают мои, захватывают поочередно то нижнюю, то верхнюю, посасывая их, легонько покусывая, проводит язычком по разгоряченной нежной коже, проникая к деснам, скользит по ним…

Я высвободил свою руку, до этого покоящуюся на его широкой и сильной груди, и обнял его за шею. Уже сам тянусь к нему. Уверенно отдаваясь этим касаниям. Мой жестокий мозг наконец-то уступил сердцу.

Голова кружится от ощущений. «Только не отпускай, не обманывай меня. Не отпускай! Будь только моим!»

Его поцелуй более настойчивый, уверенный, требовательный. А я таю в его руках, словно первый снег под лучами солнца.

— Черт! — произносит Сашка, отпуская мои губы из своего плена, прячется носом в районе моей шеи и тяжело, горячо выдыхает, обжигая мою кожу. — Черт! Извини.

— Еще…

Поворачиваю его голову к себе, придерживая рукой, целую его. Мне мало, нереально мало. Я ждал этих поцелуев так давно, еще с первого курса. Чтобы осознанных, желаемых.

— Серый, — он опять вырывается и смотрит на меня глазами загнанной собаки, я готов провалиться сквозь пол, от этого всепоглощающего жара, от безграничной нежности, от его красивых, карих, отливающих золотом, глаз. — Еще один поцелуй — и я не отвечаю за последствия, — его голос совсем необычный, хриплый. — Я не хочу причинять тебе боли, понимаешь? — а потом прижимает крепко-крепко к себе, до хруста косточек, и шепчет на ушко. — Но я, сейчас, вот-вот сорвусь.

А меня, в его руках, пламя обжигает, такое впечатление, что суставы начинают жить своей жизнью, наполняются какой-то дикой энергией, заставляют двигаться все тело. От ласк низ живота тянет, томит, изнывает.

Облизываю, пухлые от поцелуя, губы и не могу остановиться. Слова сказать не могу, лишь мурлыкаю, как довольный кот. Кладу его руку на свой пах, на конкретно вырисовывающийся стояк, провожу его ладонью по нему. И меня уносит. Он накрывает мой член, а рука горячая, ощущения феерические, в полутемной комнате, словно загораются меленькие огонечки, и судорога раз за разом по всему телу, в такт пульсации паховой вены, подкидывает, выгибает все тело. Глаза прикрываются от удовольствия.

Проскальзываю своей рукой между нами, кладу ее на ширинку его джинсов, широким и медленным движением перебираюсь к промежности, сжимая массивную мошонку.

— Давай просто поиграем, — едва слышно выдыхаю ему в районе шеи.

Тут он и попался. У Сашки аж глаза закатились, изо рта вырвался эротический стон, а лицо залилось краской. Ну, блин, дает! Недаром он, тогда на паре, такой сконфуженный сидел, когда ему Настька на шею дунула.

— Давай, — как эхом мне отвечает, и голос, как не его: хриплый, низкий. От него, волной мурашки по коже, не от страха, а от возбуждения. У меня, видно, самого румянец вовсю пылает.

Наглею, с трудом расстегиваю его джинсы. Руки дрожат, да и ткань в натяг.

Увлекаю его за собой на тесную, одноместную кровать. Он все еще не выпускает меня, в пол-оборота ко мне, смотрит, как завороженный. Боже! Какой ты, Саша, красивый! Как же я хочу, вот сейчас, в эту минуту влиться в тебя, ощутить всего по полной. Даром, что состояние не позволяет.

Его рука проводит по моей голой ноге, поднимается выше, по внутренней стороне бедра, а глаза, такие пронзительные и возбуждающие, меня словно насквозь видят: как вибрирует каждая клетка, как трепещет кожа от его прикосновений.

Призывно облизываю, пересохшие от жаркого дыхания, губы, сияя, как леденец на солнце.

У него под джинсами, на плавках, появляется влажное пятнышко в районе головки. Провожу уверенно по нему пальчиком, маняще, развратно улыбаясь полуоткрытыми глазами. Перехватываю инициативу, насколько мне позволяет моя динамика, привстаю над ним, стаскивая с него шмотье. Он снимает с меня футболку, тянет на себя, укладывая на свой живот, чтобы, недолго мучаясь, стянуть с меня шорты с трусами.

Сам тяжело, надрывно дышит, подрагивает подо мной. Глаза прикрываются, губы безмолвно что-то шепчут. А я, в его руках, как пластилин — делай со мной, что хочешь.

Только Саша не спешит: чуть неуклюже, но с полной, незабвенной страстью, ласкает мою спину у самых лопаток и ниже, поясницу, ниже, сжимая, в своих крупных ручищах, мои ягодицы.

Черт, сейчас одно движение — и я верхом бы на нем был, только он сам не позволит этому случиться. Вместо этого, я приподнимаюсь на нем так, чтобы обхватить рукой два, порядком побагровевших, стояка. Сжимаю их и начинаю уверенно двигать рукой. Ноги, как ватные, подрагивают, слабеют, ноющее ощущение от паха медленно, но верно, растекается по всему телу, заражая томящей вибрацией каждую клетку.

Саша перехватывает инициативу, держа, своими длинными пальцами крупной руки, наши стволы, подрачивая, сжимая и отпуская, растирая совместную смазку.

Меня накрывает теплым, вязким туманом, сладким и острым мраком. Только и успеваю, закусить свою руку, чтобы не выдать гортанный крик. Сашка вторит мне, выдыхая глухо, с каким-то звериным рычанием.

Рука, на которую я опирался до этого, окончательно слабеет, и я падаю на Саню.

Сегодня не так, как вчера. Мы оба понимаем это. Но молчим на эту тему. В данный момент ничего нет, кроме обоюдного тепла и влаги, покрывших наши тела. От страха, сковывающего меня утром, не осталось и следа. Моя надежда вернулась, лежит рядом, все еще не в состоянии справиться с дыханием.

Из сладостного небытия, меня возвращает теплое поглаживание по спине и легкий шепот:

— Прости меня.

— За что? Все было классно, — едва выдавливаю из себя томным голосом.

— За вчера, — он тянется рукой к полотенцу, висящему в изголовье кровати, тащит на себя, ловит и начинает бережно стирать результаты нашей страсти.

— Ну и дубина, — целую его в кончик носа. — Не случись вчера — не было бы и сегодня. По доброй воле я тебе никогда не сознался.

— Глупый, может, не сегодня, а через месяц или два, но я бы признался тебе. Другое дело, наверное, ничего и не было, если бы ты не пришел ночевать, тогда, в пятницу. Я, как глаза открыл, — Сашка перевернулся на бок, увлекая меня за собой. Я кладу ладони на его грудь и упираюсь в них подбородком. — Странный ты, Серега, — продолжает Сашка размеренным, чуть уставшим голосом. — И что бы было, если ты не пришел тогда ко мне ночевать?

— Что было, что было? Ты сейчас кувыркался с Сороковым, — резко вырывается у меня. — Кстати. А что произошло, и где тебя носило?

Шило в кармане (от имени Влада)

Сложно вот так, с ходу, поменять свою жизнь — комфортабельный, частный дом на комнату в общежитии. Тяжело, вообще, мое вольное и беззаботное времяпрепровождение сменить на эту шумную, тесную, вонючую, захудалую комнатушку с двумя соседями — моральными уродцами из какого-то, богом забытого, Чуркистана.

Мама, зачем ты так, а?

Вопрос, конечно, риторический. Благо, в кадетку не сдала. А всего-то делов: сказал, что мне парень понравился. Правда, это был не просто парень, а мой сводный брат — сын второй жены моего папы. Может, если бы он таковым не являлся, мама, наверное, и не так активно отреагировала. Но факт остается фактом. Славика я потерял на время обучения в этом долбаном институте. Проблема, что ли? В техническом ВУЗе навалом симпотных парней.

С комнатой мне, правда, конкретно не повезло, даже если не брать в расчет соседей и местную фауну. Заселили меня в «шикарный номер» рядом, с сортиром. И не просто сортиром, а женским. Господи! Чего я только не наслушался в нем. Угу, угу. Именно в нем. Ибо мне было, в основном в падлу, ходить в другое крыло, в мужской туалет. Все равно оказалось, что разницы фактически никакой. Заботливые архитекторы и тут постарались, соорудив отхожие места одинаковыми, независимо от гендерной принадлежности пользователей. К тому же, посидеть с утречка да подумать над бренностью бытия ни там, ни сям я спокойно не мог. Ажиотаж большой на это место.

Так вот. Мы знаем, что все, наиболее важные дела, происходят именно в сортирах и курилках. В нашем случае это одно и то же. Это значит, что самые грязные сплетни можно всегда услышать за процессом осмысливания бытия.

— Ты знаешь, что эта сучка вчера его забрала из общаги?

— Вот. бля. У нее, видно, совсем ума ни на копейку. Нафиг он ей такой нужен!

— Да не пизди, сама сучка. Как под него стелила.

— Я его любила. Кто ж знал, что он от того, что его в жопу пялят, тоже кончает?

— Таня, реально, не пизди. Ты так до сих пор и не успокоилась из-за того, что какая-то прошмандовка серая, у тебя Ваську из-под носа увела.

— Иди ты!

— Ага, щас пойду, подставляй.

Сижу и офигеваю. Девочки, в естественной среде, просто страшные люди, даже скорее нелюди. Сомнений быть не может. Вася у нас один… звездец, единственный и неповторимый. А узнать, что он двустволочка, — это уже нечто. И откуда, эти две курицы, знают о нем столь неинтеллигентные подробности?

Вася трахался везде. Перетрахал все и вроде бы угомонился. За его цветистые порно-лавры сейчас боролись сразу трое, но все равно безуспешно. Парень, похоже, ушел от них в отрыв, так сказать, левел-ап получил.

И узнать, что такой поворот?!

Похоже, впервые, за три года жизни, в этом вонючем муравейнике, у меня появился интерес. Тем временем, две шлюшки оживленно продолжали.

— Василиса тебе подставит, у него сейчас там просто пропасть, а не очко.

— Да, десять мужиков за раз обслужить — это геройски! Не зря он только на третий день ходить начал.

Я чуть не подавился. Ни хрена себе подача! Утро, короче, удалось. А я-то думал, что это с Сороковым стало, когда вчера вечером встретил его, бледного, с красными глазами, повисшего на плече очередной его девочки.

Дождавшись, пока можно будет спокойно выйти из засады, проскользнул в комнату. Начал приводить себя в порядок. Скоро на пары и близится сессия. А это вам не цацки-попки. Попку надо с вазелином носить сейчас, ежедневно.

На пары, похоже, Сороковой забил окончательно. Во всяком случае, на лекции. А жаль. Появившийся с утра интерес, не давал мне покоя весь день.

Вечером караулил на кухне. Как-никак, Вася это место всегда любил. У меня вообще сложилось впечатление, что он готовил на всех в своей комнате. Интересно, как там его Жаров теперь поживает? Голодает небось.

Стою, мелко нарезаю лук на разделочной доске. Захотелось сварганить оливьешку. А тут Просковин. Тоже мне, блюститель порядка. Пришел готовить что-то. Староста крыла у нас вообще личность запоминающаяся. Такого, чтобы не приметить, надо совсем слепым быть. И фигурка, и манеры — рубль за сто даю, что один из «наших».

— Привет, — спокойно здоровается со мной и к плите идет, ставить кастрюльку.

— Привет, — кидаю оценивающий взгляд на его изящные ноги, как нарочно, выставленные напоказ в трикотажных шортах.

Интересно, он их спецом, для кого-то, или так, в поиск вышел?

Неотрываясь смотрю на эти стройные ножки и коленки — мечта идиота. Поставить бы его, на эти самые коленки, и придерживая за светлую головушку, позволить ему поиграть с моей конфеткой, или зацеловать изящные коленочки, и то что повыше, до одурения.

Стою я, короче, нагло изучаю ноги парня, не задумываясь даже, как это выглядит со стороны.

— У меня что-то с ногами? — озабоченно смотрит на меня Просковин.

— Да красивые они у тебя, — а что молчать. Факт — он, и в Индонезии, фактом останется.

Староста залился таким румянцем, что любо-дорого лицезреть.

— Совсем сдурел, да? Или на тебя твои туркмены плохо влияют? Скоро будешь на коз заглядываться.

— Ой, и не говори. На баранов, — ехидничаю, и как бы невзначай, подхожу поближе, заставляя старосту. шаг за шагом, отходить к стене. — Хотя на баранов я заглядываться не намерен. Меня привлекают такие миленькие мальчики, как ты.

В тот момент, когда Просковин понял, что назад, в прямом смысле, пути нет, на его лице отразилась, невероятно манящая, гамма чувств, основой которой была сконфуженность и испуг. Он по новой залился румянцем. Ну, что же за куколка! Будь на месте Просковина Сороковой, я был бы просто счастлив, уж тогда я разгулялся по полной, а с этим только заигрывать весело.

В самый интересный момент, когда я тянулся к старосте за поцелуем, открылись двери. И, какая нечистая сила принесла сюда Жарова, не знаю. Терпеть его не могу. Медведь косолапый и то сексуальнее выглядит. А тут, здоровенная туша со взглядом убийцы. Фу, жуть. Входит, и как посмотрит на меня — обосраться можно.

А Просковин, сразу, в сторону и за нож. И таким на меня ненавидящим взглядом смотрит. Полный привет! Сейчас из меня самого, похоже, оливьешка будет. Но, и я не пальцем деланный.

— Что это твой сосед пропал? — обращаюсь к вошедшему. — А то, вон сколько не пахано, не возделано осталось. Телки совсем озверели, в параше сказки рассказывать начали, что Ваcя решил раздвинуть горизонты путем расширения своего очка… — договорить я не успел, ибо был впечатан, с разгону, в ту самую стену, к которой прижималась, всего минуту назад, изящная спинка старосты.

— Пасть замажь, — с шипением навалился на меня Жаров. — А то совсем страх потерял, подстилка татарская.

Вот этого я, как раз, стерпеть не мог. Один точный удар в живот — и Жаров согнулся передо мной в поклоне, протянув на выдохе: «Бляяяя».

— Если твой друг — пидор, я на этот счет ничего не имею против, но про татар не потерплю. Уяснил?

У меня, было страстное желание, унизить этого здорового парня. Даже не знаю, почему я так поступил, но эффект получился, мягко говоря, не тот. Подняв за волосы голову Жарова, я впился в его губы самым развратным поцелуем, на который была способна моя гомосексуальная личность. «Пусть знает наших!» — думал я в тот момент, когда доставал своим языком его небо.

На этот, раз дверью хлопнул Просковин, который вылетел из кухни со скоростью реактивного истребителя.

Мля! Тоже мне, мальчик-колокольчик, я бы тебя научил кой-чему.

А в итоге, оливьешку я доделывал в полной тишине и одиночестве, периодически приглядывая за просковинским супом.

Вася так и не появился. Хм… В первый раз, что ли? Своего я добьюсь всегда. Другое дело, сколько это займет времени.

Поесть я приготовил. Суп отставил, передал его Лехе, соседу Просковина, а после, довольный и окрыленный предвкушением новой игры, пошел к себе.

Татары сегодня гуляли у своей родни, она у них большая. Бля! Лучше бы у них жили, а не портили мне картину студенческой жизни!

Неожиданно (от имени Влада)

Слухи и сплетни — это самое важное оружие в руках любого политика. Ввиду того, что родители мои не сильно старались, вылепливая меня из мировой глины бытия, телосложением я вышел не ахти каким. Зато, всегда знал, что создан для великих дел. Соответственно, самое логичное, что приходило в голову, это сила политика, безжалостная и коварная. Ну и кавайная, естественно, без этого никак.

На утро, Биба и Боба, два долбоеба, не появились в общаге. Тоже мне, открытие. До сих пор лелею мечту, чтобы не видеть их вовсе. Встал, примарафетился. Как-никак, сегодня будет практика у Семенова. Я этого доцента пытаюсь соблазнить уже год. У него такое шикарное спортивное тело!

Выходя из комнаты, столкнулся, нос к носу, с Просковиным. Как всегда — конфетка! Дурак я вчера был, не того целовать надо было. Староста прошествовал мимо меня с видом оскорбленного достоинства. Вот, засранец, мог бы, хоть спасибо за супец сказать. И, как Леха с ним живет? Мои потомки Чингисхана — грязное зло, а Просковин — тоже зло, только в обратную сторону — чистое. С его чистоплюйством, в санитарную службу идти надо.

Выйдя из общаги, немного замешкался у дежурки. Смотрю, мимо меня, слетая по ступенькам, аки темный демон, пронесся Жаров, догнал Просковина и пошел с ним.

Опа! А ларчик просто открывался! Значит, теперь к дорогому Сороковому, будет проще подобраться. Медведя на входе в берлогу не будет. Заодно и понятно, почему вчера такая реакция была у старосты. И чего я сразу не догнал?

Кстати, где этот самый, наш Черный Ловелас? А то, как пол общаги соблазнить — может, как десятерым сразу очко подставить — пожалуйста, а на парах нарисоваться — тут религия не позволила.

После пар, наведался в аспирантскую. Там — мой дорогой Владимир Владимирович Астафьев. Солнышко мое ясное. Его я тоже долго обхаживал. Зато сейчас, получаю только большие плюсы от этого дела. Правильно мой папа говорил: нужно вовремя уметь попу подставить. Папа мой, в тот момент, естественно, о другом говорил, но смысл остается верным, как ни крути.

Вова встретил меня, как обычно, залился румянцем, по самый галстук, и смотрел сияющими, преданными глазками кокер-спаниеля. При его габаритах это выглядело так умилительно!

Я быстренько защелкнул замок на входной двери, порхнул к Астафьеву, моментально повисая на крепкой шее.

— Привет, мой сладенький, как дела? — я с шумом вдохнул запах дорогого одеколона, от которого возбуждался с пол-оборота.

— Привет, мой бешеный котенок. Давай не будем сейчас. А то, вот-вот должен Скворцов прийти и эти две, — Скворцов и «эти две» — были такими же аспирантами нашей кафедры, как и Вова. И представляли вечную проблему для нас.

Получалось, что ни в институте, ни у меня в комнате, ни у Вовки мы не могли себя чувствовать свободно. Оставалось только, ходить на съемную квартиру одной моей знакомой. На постоянку я в ту квартиру поселиться не могу. Хотя родители, по отдельности, на мне не экономили, но мама уперлась рогами в мою независимость. Мотивировала моим теоретическим блядством. В чем-то она, конечно, была права. Но, я же не с кем попало?! Я со всеми по взаимному желанию, даже по взаимной страсти.

В итоге, я вышел, подождал Вовку на улице, и мы отправились на квартиру. По дороге, естественно, устроил ему допрос о том, что происходит на кафедре: может, кто-то мне что-то расскажет о Сороковом. Но облом. О Васе никто ничего не знал. Все были в шоке от его поведения на днях, когда он приперся на практику в невменяемом состоянии. Причин разбирать никто не стал, дело-то молодое, и для нашей кафедры, вполне естественное.

— Кстати, в курсе, что Заяц с Кроликом расстались?

— Да ну!

На Кролика, Егорку, я глаз положил буквально с первой встречи. Сплошное очарование, а не парень. К сожалению, таких, как я, запавших на эту милашку, было достаточно. Егор, сделал выбор, в пользу самого сильного и уверенного самца нашей кафедры, способного защитить его попу от посягательств (даром, что самец был женского пола). Сейчас Егор, как раз заканчивал институт, и похоже, больше не нуждался в защите от извращенцев, типа меня. Эх! Если бы эта новость дошла до меня раньше, всего на недельку! Я свое точно урвал бы!

— Ты же на него западал, помнится, — Вова не унимался. Видимо, понимал, что сейчас у него появился реальный конкурент.

— Ну, западал. А сейчас не буду, — довольно буркнул, улыбаясь самой очаровательной и беззаботной улыбочкой Вовчику. — У меня же есть ты! — обернувшись по сторонам, провел рукой по его ширинке, заставляя своего любовника залиться алым румянцем.

— Иди ты! — он резко перехватил мою руку, но не отпустил, а еще некоторое время шел со мной, держа в своей широкой и теплой ладони.

Спрашивается: и чего мне еще от жизни надо? Не знаю, наверное, острых ощущений. И со своим новым интересом я уже определился. Пусть пока Вова думает, что для меня он единственный, пусть Вася будет пока находиться в сладостном неведении, потому как скоро сладостным будет совсем другое.

Вечер прошел на уровне. Люблю, когда ради меня выкладываются, как в последний раз. Потому и не говорю никому «люблю». Пусть добьются этого слова. Если признаешься, значит проиграл, а я не проиграю, никому не проиграю. Ни Вове, ни Васе, ни какому-то там Егору.

Возвращался домой уже ближе к полуночи. Проходя по парку, заметил целующуюся парочку. Я не я, если спокойно пройду мимо. Подкрался к темному месту вдоль аллеи, где замерли в романтическом полете двое. Голову на отруб, что оба — парни. Присмотрелся.

Ха! Чего и следовало ожидать! Вывод: в комнате Жарова был кто-то другой, если сам Жаров, в темном парке, тискал сейчас старосту.

Усталость, как рукой сняло. Я, как тот чокнутый дятел, из старого американского мультика, понесся в общагу. Залетел на этаж, заскочил к себе в комнату. Татаро-могнольское иго опять сегодня в отлучке. Супер! Переоделся, выпил стакан воды, успокоился и уже размеренным, кошачьим шагом пошел к комнате Сорокового, предвкушая, самые эротические и волнующие последствия.

Постучал. Сердце замерло в томительном ожидании. В такие моменты, я и сам не осознаю, насколько пьяняще, на меня действует азарт.

Тишина. Неужели его нет?

Снова поднес руку к двери. Не успел ее коснуться, как она отворилась. Из темноты вынырнул Вася, в одних плавках, и повис на мне.

Нежданчик!

Я схватил Ваську в объятия и увлек обратно, в его комнату. Такой встречи от него я реально не ожидал. Вот оно, оказывается, что. Жаров тут гарем себе создал у меня под носом, и я не в курсе. С другой стороны, как меня, худого и стройного, как тростник, можно перепутать с этим деревенским детиной?

Но Вася, все равно продолжал льнуть ко мне, тискаться, обниматься, целовать меня. Я поплыл. Не зря, из-за Васьки, девчонки устраивали мордобой. Такой секси, такой жаркий, ноги предательски дрожат от таких объятий.

— Ну же, сладенький, не так быстро, — шепчу ему на ушко, когда он рвется стащить с меня вещи. — Мы еще успеем… — а у самого голос сдавать начал.

— Сейчас, быстрее! — отвечает взволнованный голос Сорокового. Его реально трясло, как наркомана.

Без разницы, что двери были не заперты, все равно единственный, кто мог сейчас зайти, ключи при себе имел. И это подстегивало еще сильнее.

Мы все еще стоя обнимались, когда Вася повернулся спиной ко мне, откровенно прижимаясь упругой попой к моему паху и упираясь руками в спинку кровати.

— Хочешь меня?

— Конечно, хочу! Тебя просто нельзя не хотеть, — наклонился к нему, прошептав на ушко, провел по наружному краю кончиком языка. — Ты сногсшибательный… такой развратный, что слов не хватает.

Рукой по его плавкам, в которых, трепетно подрагивает, весьма ощутимый инструмент, реагируя на каждое мое касание. Да, а тут и правда, было за что подраться!

Когда я сжал, сквозь ткань, его ствол, Вася тихонько заскулил, по новой начиная вертеть попкой. Ну что за несносный парень! Спускаю с него последний элемент облачения. А у самого стояк не уступает.

Сжал в руках сочные половиночки. Вася выдохнул с жаром и стоном.

— Не томи, быстрее… — его голос завибрировал, стал притягательным, бархатным. Совершенно не похожим на прежний говорок.

— Какой же ты нетерпеливый, какой горячий…

Сбрасываю с себя все, что на мне оставалось, развожу его ягодички, мну в руках, а у самого, в висках, барабанная дробь от возбуждения. Сплюнул на пальцы, поднес ко входику, надавливая на упругое колечко, разминаю его, подготавливая. А в ответ, только стоны и шипение, сквозь которые едва улавливается: «Быстрее».

— Ну, что же ты неугомонный-то такой, — подвожу свою головку ко входу, а Вася уже насаживается.

Впервые вижу такого страстного. Такое нетерпение…

Вхожу в него, медленно и уверенно, насколько смог глубоко. Даю нам обоим отдышаться и плавно продвигаюсь до предела. Еще остановка, ритмичное изменение угла, от которого Вася выгибается, как пантера, запрокидывает назад голову, и с каким-то всхлипом, стонет: «Еще…».

Тише, тише мой хороший… будет тебе еще… какой же ты страстный, невыносимо сексуальный. Так и хочется, брать тебя всю ночь, вот так, раз за разом, слышать твой пьянящий голос.

Еще… еще сильнее и резче… сжимая его в своих объятиях, лаская и теребя малюсенькие ягодки сосков… покусывая его шею и плечи…

Вася! Почему ты делаешь меня грубым? Будишь во мне темные стороны моей, и без того, не кристальной сущности.

— Пожалуйста… — я чувствую, как ты вибрируешь, как уже вот-вот взорвешься, — Пожалуйста… разреши мне…

Томящая волна прокатилась по телу, спазмом сжимая и обдавая жаром пах.

— Конч… ай…

Финал был бесподобный.

Вася кончил, не касаясь ствола.

Даже у меня это получалось редко.

Я медленно вышел из него, аккуратно, чтобы не причинять лишнего дискомфорта. Повернул к себе и обнял. Ноги ватные, уже не способные стоять, валюсь вместе с Васькой на его кровать, усаживая себе на колени.

— Какой же ты красивый, — провожу рукой по растрепанным волосам.

Вася поворачивает голову, смотрит на меня в полутьме, и тут лицо его меняется. У него реально начинается истерика. Я едва успел закрыть его рот ладонью.

— Тихо, родной, успокойся. Я не сделаю тебе ничего плохого, — прижимаю его, вырывающегося, пытаюсь успокоить.

Вот это палево. Неужели он меня перепутал с кем-то? А если перепутал, то с кем?

Ты будешь только мой

— Тише, мой мальчик, тише. Не шуми. Успокойся, — а самого в жар бросает.

Обнимаю, сжимаю в объятиях Ваську, и отпустить не могу, и причинить боль не в состоянии. Его колотит, он испуган, дышит прерывисто. Господи, да что же происходит?

Взял с кровати одеяло, укрыл его, с рук не спускаю. Он уже не пытается кричать, у него стучат, от крупной дрожи, зубы. Глажу его по волосам, придерживаю, несильно прижимая к себе второй рукой.

— Все хорошо, котеночек, все хорошо. Я не причиню тебе страданий, обещаю. Просто будь со мной, хорошо? Я не дам тебя никому в обиду.

Где-то в глубине души я знаю, что вот сейчас, в эту минуту, не лгу. Несмотря на свой разгульный характер, на свою блядскую натуру, сейчас говорю искренне. Возможно, наступил тот момент, когда я начал взрослеть? Или что-то еще произошло за короткие пару дней.

Сороковой начинает успокаиваться, перестал дрожать, и его дыхание стало более тихое, и размеренное. Как-то по-другому засопел, уткнувшись в мою шею. Я еще немного погладил его спину, укутанную одеялом и понял, что мой мальчик уснул.

Медленно, чтобы не разбудить, укладываю его на кровать, ищу глазами что-нибудь, чтобы позаботиться о гигиене. Нашел влажные салфетки, так кстати оставленные на столе. Протер его испачканное тело, оделся и вышел в коридор.

Тишина. Хоть это и общежитие, и тут даже, глубоко за полночь, все равно присутствует какое-то копошение, а я ничего не слышу. Только тишину.

Если бы я курил, наверное, сейчас было в самый раз, но я не переношу этот запах. Возможно, выпил бы чего-то крепкого, но ничего нет. Оголтелые соседи по комнате, вечно куда-то девают мое бухло.

Пора возвращаться, а голова идет кругом. Что это было? ЧТО?

Подумал, что сейчас, как раз кстати, будет принять душ. Пошел к себе, взял принадлежности, предварительно переодевшись в широкий, махровый халат, и направился в душ.

Дернул за ручку — болт. Точнее, не болт, а двери закрыты изнутри. Ничего себе подача. Кто же это такой веселый? В другой раз, с удовольствием покараулил, чтобы узнать правду, но не сейчас. Наверняка, этажом ниже работает душ, поэтому решил не замарачиваться и отправиться туда.

Через полчаса вышел, искупавшись. Полегчало лишь физически. На душе стало еще страшнее. Невысказанные вопросы грызли изнутри. Появился еще один:

— Что делать? — произношу его уже вслух, обращаясь к сумрачному пейзажу за окном комнаты.

Все равно меня никто не услышит. Никто. Даже инопланетяне, живущие со мной в комнате: их нет уже который день.

Кстати, завтра надо поинтересоваться, куда делись Биба и Боба.

Состояние… ужасающее, разрывающее на части от непонимания ситуации. Что, как, почему и главное, наверно, КТО? Кто тот, с кем он меня спутал?

Голова кругом! Нервы на пределе. Сейчас бы пойти к нему и разобраться!

Недолго думая, так и поступил. Но не успел выйти, как понял секрет закрытых дверей душевых. Жаров! Конечно. Сегодня я забыл о его существовании. Зато он — нет. Достаточно было пересечься с ним взглядом. В какой-то мере отлегло от души. Жаров сейчас с Васей, а значит не даст в обиду, мало того, Сашка встречается с Просковиным, поэтому не полезет на беззащитного соседа по комнате. Хотя бы потому, что в душе староста наверняка об этом позаботился.

Ох уж этот Сережа… зря я не дожал его на первом курсе — был бы у меня и сосед знатный, и любовник всегда под рукой.

С этими мыслями поперся на кухню. Пить хотелось неимоверно.

Но и тут мне покою не дают. Леша… и еще какая-то очередная. Не общага, а бордель с самообслуживанием! И чаю попить спокойно нельзя, совсем совесть потеряли!

Вернулся недовольный, лег и тут же уснул. Меня порядком измотал прошедший день.

Утром проснулся от мягкой трели будильника. Лежу и думаю:

«Жаров примерный вроде, на лекцию пойдет. Тем более, что она для потока, а значит и Просковин тоже. Буду надеяться на то, что Сороковой снова продинамит институт»

Орлы мои так и не пожаловали. Можно будет Васю затянуть к себе.

Оделся, примарафетился, зашел на кухню, наконец-то сварил зеленый чай. Народ потихоньку рассосался на учебу. Я прошелся около комнаты Сорокового. Тихо. Постучал.

Сердце предательски заныло. Только бы он был тут. Постоял, подождал. Тихо.

Уже сделал шаг в сторону своей комнаты, когда послышались звуки за дверью.

— Кто? — сонным голосом окликнул Сороковой.

— Я, — сам свой голос не узнал от волнения.

Еще пару томительных мгновений — и дверь отворилась. На пороге, в трениках и домашней рубашке, стоял Васька. Бог на свете все же есть!

Не дожидаясь приглашения, вошел в комнату со словами: «Надо поговорить»

— Чего тебе?

Я закрыл дверь за собой на замок и двинулся на объект интереса.

— Что вчера было, помнишь?

В его глазах отразилась такая буря, что мне стало страшно. Повисла пауза.

— Это был ты?

— Да.

Он отошел вглубь комнаты, сел на стул у стола и опустил голову.

— Можно тебя попросить об одной очень деликатной вещи? — не отрывая глаз от стола, тихо прошептал Вася.

— Конечно, — мой голос дрожал, как и я в тот момент.

— Забудь о том, что вчера было.

Васе слова давались с трудом. Таким, как в эту минуту, я его никогда не видел. От внешнего, холеного лоска и наглости, не осталось и следа. Меня обуревало только одно желание: схватить его и заключить в свои объятия. И не отпускать, как это я делал вчера. А вместо этого, я просто стал перед ним на колени и взял его руки.

— Этого я не могу обещать.

От прикосновения моих рук он вздрогнул, а после слов на его лице отразился испуг, скорее настоящий, панический ужас.

— Я не смогу забыть то, что было вчера. Не могу и не хочу. От своих вчерашних слов я не отказываюсь.

Наконец-то он на меня посмотрел. Потом повернулся на стуле так, чтобы смотреть на меня прямо, и с неимоверной тоской заговорил.

— Пойми… я не знаю, что на меня нашло вчера… у меня снова приступы лунатизма начались… или еще что-то… я грязный… ничтожество…

Речь скорее были набором несвязных фраз и мыслей, чем осмысленным предложением. Видно было, что он запутался крепко и не знал, как выпутаться из сложившейся ситуации.

— Это неважно все, — я обнял его за ноги и положил голову ему на колени. — Ты будешь моим, и точка. Так или иначе, но ты будешь только моим.

Васька криво, устало ухмыльнулся.

— Знаешь, сколько раз я говорил это девчонками?

Я улыбнулся.

— Много, наверное.

— Ага.

— Только, ты — не девчонка. И мы это оба знаем, — я не мог обижаться на его отказ.

Глупая молодая кровь. А ведь, если бы я тогда не услышал в сортире этих дурочек…

— Зато, я и не пидор, — слова были жестокими, слова, которыми он сейчас пытался от меня избавиться и защититься.

Меня так и подмывало парировать колкостью, но я смолчал. Даже, если тебе режут душу на части, нельзя продолжать это делать в ответ. Тем более, когда рядом тот, кого ты… любишь… Я люблю его?

Мысль, пришедшая неоткуда, поразила меня.

Я? Который никогда, никого, ни под каким соусом и так… сколько раз мне говорили эти слова?! Много, очень много, примерно столько же, сколько он говорил: «Ты будешь моей». И вот сейчас, похоже, расплата, за мое поведение, наступила.

— Это не важно. Ты все равно будешь моим, — я глухо прошептал это в его ладони, все еще покоящиеся в моих руках.

Сколько мы сидели вот так — не знаю. Потом я встал, потянул его на себя, поднял и заключил в объятия.

Вася не сопротивлялся… но и не отвечал взаимностью.

Вопросы и решения (от имени Влада)

— Давно ты с парнями? — разговор начал клеиться, только когда мы уже ушли из общаги.

До этого, Вася был настолько скован и испуган, что я не в состоянии был ничего поделать. Когда мы вышли, определенного маршрута не было, да только ноги нас сами привели в парк.

Тут лишь одна центральная аллея и множество дорожек, теряющихся в чаще. Парк давно уже запустили, и он медленно, но верно, превращался в лес, в центре города. Здесь всегда можно было от души погулять, переговорить и даже потрахаться по безнадеге. Все три варианта я прочувствовал на своем опыте.

По пути запаслись большими стаканами кофе, парой булок и пачкой сосисок — и чем не пикник? Карта парка, как оказалось, была знакома нам обоим. Поэтому выбрали тропку, ведущую к полянке, с полуразрушенным столом и сваленными вокруг него бревнами.

Сели рядом, распаковали пачку сосисок, кое-как соорудили бутерброды и едим в тишине. На языке, так и вертится, куча всякой всячины, которую я бы хотел у него спросить. Но молчу, разве что пережевываю агрессивно и поглядываю в его сторону.

Вот это уже клиника. Подобным образом, я себя еще ни с кем не вел. И надеюсь… а может, этому надо радоваться, что есть кто-то, с кем я веду себя так?

Я не сразу понял, что он спросил. Лишь, когда я повернулся и попытался увидеть его опущенные глаза, до меня дошел смысл вопроса.

— Где-то с пятнадцати, — и сам потупил взгляд.

— Так рано, — это не был вопрос, утверждением его тоже с трудом можно было назвать, скорее, какая-то скорбь и сожаление.

Вася изменился за последнее время. Я просто не узнавал его. Не знаю, что стало причиной такого поворота, видимо, это был не лучший период в его жизни. Как обычно, я первым делом подумал о его девушке, но ходили слухи, будто она вообще идеал. Тогда в чем дело?

— А ты? — спросил, не удержавшись. Потом, правда, корил себя за несдержанность и болтливость.

Наступила пауза. Видимо, Вася сам не мог разобраться в себе. Он повернулся, в его глазах сверкали слезы. Я придвинулся ближе, и по-отечески обняв парня за плечи, погладил по руке и тихонечко прошептал:

— Не расстраивайся, все будет хорошо, — эти слова вроде бы ни и чему не обязывали, но они на всех действуют как заклинание. Потому что нам всем надо верить в лучшее.

Мы сидели так в тишине, нарушаемой, лишь поющими вокруг птицами и его негромким шмыганьем носом.

— Все будет хорошо, — эхом отозвался я, когда пауза стала просто невыносима.

— Да… — Вася еще раз громко шмыгнул носом. Уверенности в его «да» совершенно не было, словно он полностью перестал сопротивляться всему в жизни, опустив руки.

— Я помогу тебе.

— Чем? Поможешь стать полностью пидорасом? — теперь понятно, в чем у него была проблема.

— Ты боишься, что станешь ничтожным недочеловеком, которого все корят и презирают?

— Не знаю. Это… — он попытался освободиться от моих рук. — Неправильно.

Снова повисла пауза. Сколько раз я слышал эту фразу от своих любовников. Было время, когда я сам ее постоянно шептал: «Неправильно, противоестественно». А сейчас, почему-то, мне это кажется абсолютно нормальным, даже удивляет отрицательное отношение окружающих. У меня всегда была куча аргументов в свое оправдание, только в этот момент ни одного не могу выродить. Просто сидел молча, не отпуская Васю из своих объятий.

Я всегда жил так, как считал нужным. Моим родителям было чихать на меня с высокой колокольни, и я платил им тем же самым. Они не считали деньги в карманах, а я, не задумываясь о насущных трудностях жизни, получал все, что хотел. А сейчас, я не могу, просто так, щелкнуть пальцами и объявить парню о его полной смене потребностей и мировоззрения.

Хотя, ведь не впервой сталкиваюсь с этим.

— Когда-то, я тоже так думал, — наконец-то проговорил, глядя на качающиеся ветви деревьев. — А потом смирился. Не я писал общественные нормы морали, мне свои желания дороже. И пусть, мне не указывают: как и где, и с кем быть. Я такой, какой я есть.

— И тебе это нравится? — мой мальчик все еще полулежал в моих объятиях. Он смирился с таким положением и больше не делал попыток вырваться, а лишь поудобней устроился.

— Что именно? Идти против общественной морали или обнимать, принимать или отдаваться мужчине?

Вася не ответил. Видимо, мое уточнение заставило его самого задуматься о себе. Судя по той ночи, ему нравилось отдаваться, полностью и без остатка, забывая все и вся. Но, идти против общества и предрассудков, он не хотел. В другой раз и с другим человеком, я бы не задумываясь нажал на его желание тела, но с Васей я не могу так поступить. Пусть сам сделает свой выбор.

Когда я смотрел на него, такого уверенного и нагловатого самца, мне так хотелось попробовать с ним, ощутить его вкус, и чего греха таить, я хотел сбить с него спесь. Тогда я и надеяться не мог, что ситуация повернется таким образом.

Что делать сейчас? Он расстроен и сбит с толку. Если надавить на него, решить за него, то я могу сломать его, исковеркать ему жизнь. Вася должен решить сам за себя.

Мы оба это понимали.

— Как это произошло?

Для каждого, принявшего, однажды, решение переступить черту, важным оставался его первый раз, ситуация-стимул, перевернувшая мораль внутри человека вверх дном. Такая ситуация была и у меня, и наверняка, и у старосты с Жаровым. У каждого из нас в свое время флюгер повернуло. Да вот только, этот самый флюгер у Сорокового, еще со скрипом дребезжит от ветра внутренних колебаний, хоть и ему не впервой было быть за чертой, принимая, а не беря.

— По моей наивности, — с горечью в голосе произнес он. — И по глупости.

— У всех это по наивности и по глупости. Целенаправленно, чтобы это произошло, такое очень редко бывает. Во всяком случае, лично я таких еще не видел.

И снова долгая пауза. Вася садится ровно, но не отодвигаясь от меня. Ищет что-то по карманам, потом, не найдя, тянется за остатками холодного кофе.

— Меня пригласила одна, очень эффектная девушка, моя мечта, можно сказать, — начал рассказ мой мальчик. — А я и повелся, как ребенок. Знаешь, как это льстит, когда такая, как она — мечта любого нормального парня, зовет в гости? Пришел, а там сюрприз. Мне подмешали какую-то херню, а потом уже из комнаты, с резиновыми хуями наперевес, вышли мои бывшие и… потом, еще мужики в масках подключились. Они были настойчивые и внимательные. Совсем, не как эти… Потом, через несколько дней, я рассказал все Сашке. Знаешь, мне страшно хотелось, чтобы мой еще один раз был с ним. Понимаешь? А он меня послал. Еще и девушке моей сказал, чтобы она меня забирала, — Сороковой вздохнул. — И она забрала, — еще одна пауза длиной в минуты. — Только мы все равно не дошли до нее. Мы поссорились, и я ушел. Когда подходил к общаге, мне встретился мужик, который был там… и два дня я еще прожил у него. А потом вернулся. И тут ты… — Вася остановился. Его взгляд был устремлен в пустоту. Словно, не мне он говорит, а Богу исповедуется. — Знаешь, я впервые могу рассказать о том, что со мной произошло. До этого момента, я даже боялся вспомнить весь этот кошмар. Почему они так со мной поступили? Неужели, и правда, я достоин был такого? Я же всегда, ко всем был внимательным, я хотел, чтобы всем хорошо было…

Вася замолчал. Обычно жизнерадостный парень, сейчас смахивал на усталого старика. Его губы подрагивали: то ли от нервозности, то ли от того, что хотели еще что-то сказать, то ли он собирался вот-вот заплакать.

Я накрыл своей ладонью его руку и легонько сжал.

— Верю, что это и правда, было кошмарно.

Продолжать я не стал. Не надо ездить по больному, он ведь и так на грани. Вместо этого, решил переключить разговор на другую тему.

— А вот, прикинь, я не знаю, как это — с женским полом, — иронично, насколько это возможно.

Вася оживился, сразу обернулся, глаза у него засияли.

— Как это? Ты не знаешь? У тебя девушки не было никогда?

— Да. За такими, как вы, хер угонишься! Вот и остается нам, холостякам, довольствоваться радостями однополого общения.

— Ну тебя! — Сороковой явно ожил. — Не верю я! Ты же тогда такое… — тут он осекся и покраснел до самых волос.

— С мужиками я и не такое… — с ехидством парирую.

В другой момент и с другим парнем, я бы точно полез приставать, доказывая «какое», а тут сижу, как мальчик-колокольчик — только бубенчики звенят.

— Но разницы же… ну, ты понял… — видно, Васька поспорить хотел, но не мог набраться храбрости, чтобы не краснеть после каждой фразы.

— Ты думаешь? Не уверен, — в этом я категоричен.

Короче, препирались мы долго. Решили проверить опытным путем. Он — со мной, а я … а мне полагалось найти себе девушку для проверки. Сама мысль об этом, для меня, была в диковинку. Как-то, себя с девушками лишь ассоциировал, но не интегрировал.

Судя по тому, как к концу разговора, у Сорокового горели глаза, я понял, что попал на самого неописуемого парня в мире, и что любовник мне обеспечен энергичный, и бесшабашный. Мне ли привыкать? Да об этом каждый гей мечтает! Наши с ним испытания назначили на вечер, если мои соседи снова не объявятся.

Господи! Взываю к тебе! Только бы они не появились! Пусть катятся в свой солнечный Чуркестан! Поразительно: мои соседи — это, наверное, единственные представители мужского пола, о которых я никогда не мечтал в сексуальном плане.

На пары мы все же пошли. Лисковский — это не тот зверь, на которого, так просто можно положить свой прибор.

В поиске подопытного кролика (от имени Влада)

На лекции мы так и не пошли. Зато отправились по магазинам. Васька с удовольствием делился опытом. А я только слушал и поражался ему. Ну, как так можно! Я перед девушками пасовал всегда. Мне они представлялись чем-то… чем-то вообще не земным, причем во всех смыслах этого понятия. И даже не знал, зачастую, о чем с ними можно поговорить. А в реале оказывалось, что с ними можно было общаться практически обо всем.

Не сказал бы, что меня это успокоило. Все равно, некоторое напряжение и неуверенность оставались. Сложно все — вот так, переступить черту в самом себе и топать дальше. Слушать, конечно, о боевых победах одного героя-любовника — это классно, а самому сделать шаг, без страха и упрека — дело совсем другое. Меня уже ничего не волновало, так сильно, как моя часть эксперимента. Даже предстоящая ночь с Сороковым, так не будоражила мое воспаленное воображение, как проблема найти девушку и переспать с ней. А о ночи с Васей я мечтал, в последнее время, очень конкретно. И кто меня за язык дернул, согласиться на пробы в полевых условиях?

— Да, не ссы ты! — Вася надо мной откровенно потешался. Казалось, его это развлекает по полной программе.

— Харэ прикалываться! Это тебе не цирк, а я тебе не клоун! — надулся на него, плечи опустились под гнетом переживаний, словно нес мешок сахара.

— Все будет пучком, — ободрил меня этот непостижимый парень, и по-дружески приобнял.

Ага, как же. Это ему хорошо. Даже, моя недавняя страсть и желание заполучить его, не могли компенсировать внутренний страх перед отказом.

— Не, ну если ты боишься, что тебе скажут «нет» или пошлют, так в этом самый цимус!

— Цы… чего? Не понял, — Вася попал в точку. У меня уже голова кругом, от этих мыслей, пошла. А он все не унимался, рассказывая о девчонках кучу разных интимных подробностей.

— Цимус, ну, это типа «то, что надо», изюминка.

— Слушай, я вас, натуралов, однозначно не понимаю. В чем прикол, если тебя посылают?

— Прикол? Да нет никакого прикола. Я люблю, когда девушка знает себе цену и с кем попало не ложится. Зато, какой кайф, когда она после этого открывается только тебе. Хотя, и тут бывают нюансы…

— Ясно, — перебил вдохновенно настроенного Сорокового, готового продолжать и продолжать дальше делиться своим геройством. Что-то мне подсказывало, что такое поведение вызвано было еще и его страхом, перед сегодняшним ночным экспериментом. Хотя, чего уж там бояться? Подумав пару минут, я выпалил с самой страдальческой миной. — Со мной никто не пойдет. Останется мне одно утешение — Настенька. Эта дает всем, даже таким пидорасам, как я.

— Забей! Мы найдем тебе такую лялю! Обещаю.

Я поражен. В самое сердце поражен. Сколько ему надо было, чтобы прийти в норму. Понимание того, что я тут бессилен, наваливалось на меня все сильнее и сильнее. В итоге, мы пошли в супермаркет, закупили продукты и средства гигиены, и вернулись в общагу.

Какой же был у меня шок, когда, войдя в свою комнату, я обнаружил Бибу и Боба, с побитыми рожами, мирно дрыхнувшими на своих койках. Засада! Васька только успокоил:

— Пошли ко мне. Может, Саня опять полночи где-то шарахаться будет.

Ага, как же. Похоже, что не все так классно в Датском королевстве. Жаров сидел в комнате, зазубривая очередной предмет. Как-никак, экзамены на носу.

Кстати, об экзаменах. Как умный человек, я позаботился об автоматах по всем предметам. Вот с Васей хуже: он конкретно забил на все, но исходя из того, что это его нормальное состояние, еще с первого курса, значит и у него были свои лазейки: умение давать на мохнатую лапу. Эх… и какой же специалист из тебя будет, Сороковой?!

Места у нас на вечер не было. Проверили даже чердак. Просковин был категоричен, наконец-то позаботившись о навесном замке на двери. В итоге, мы потискались на верхнем пролете пожарной лестницы и разошлись по комнатах.

Мне показалось, или Васька вздохнул с облегчением? Наверное, он и правда, тоже переживал за свою часть эксперимента.

Сон долго не приходил. Сказывалось множество факторов: музыкальный диссонанс, издаваемый моими соседями, состояние неудовлетворенности после расставания с Васей и панический страх перед началом социально-сексуального опыта.

В итоге, мне удалось вырубиться глубоко за полночь. Наутро, чтобы не палить контору, отослал смс Сороковому, сказал, что буду в институте его ждать, и пошел на пары. В первую очередь, на кафедру, к своему Астафьеву. Мне была жизненно необходима подзарядка. И доцент, всегда, исправно ее мне давал.

Облом!

Астафьев заболел. Хуже быть не может!

Вышел на порог корпуса, до пары еще четверть часа. Народу немерено. Парни, девушки… мои глаза, так за красавчиками и следят, на баб ноль внимания. Зажмурился.

«Надо думать о девушках. Надо думать о девушках. Они хорошенькие, сексуальные, милые, нежные… ггг… Черт! Сучные, злые, вредные, склочные, подлые, сволочные! Так жить нельзя! Хочу себе парня! Хочу, чтобы меня Вася обнял, хочу прижиматься к нему всем телом. Хочу…»

Что за долбанный тренинг он мне подкинул! Не могу я вот так! Не воспринимаю я их, как объекты сексуального влечения.

Мимо прошли Таня и Маша, те, что меня в туалете «порадовали» новостью о Сороковом. Да пусть, они будут последними бабами, а я последним мужиком на этой ненормальной планете, все равно не посмотрел на них, застрелился бы, а не лег с ними. По телу прошла гадостная волна отвращения.

И вот, с такими мыслями, я сейчас стою и смотрю на мир. Тяжело, наверное, тому же Васе, когда надо поменять мировоззрение, буквально, за один день или ночь.

Начались пары, на которых я только физически присутствовал. Мысли витали где-то далеко. Переходя из одного здания в другое, я столкнулся с компанией подвыпивших студентов-физкультурников. Есть у нашего института такая кафедра: «Менеджмент в спорте», куда собирались все спортсмены, дабы поддерживать славное имя ВУЗа на высоте, хотя бы на спортивных соревнованиях.

Мозгов у физкультурников, по сравнению с остальными студентами, было заметно меньше, зато эта нехватка, компенсировалась вспыльчивостью и желанием лезть в драку. Вели себя спортсмены, сравни, тем же хачикам или мелким, хищным жителям пустыни: держались группками и нападали исключительно на слабых. (Тоже мне, сраные санитары института!)

На этот раз, мне выпал джек-пот.

Мало того, что я был сонный после ночи, проведенной в самых разных и непонятных мыслях, мало того, что я был один из своего потока, так еще и по рассеянности, очутился в глухом переходе между зданиями. И какой, меня, черт туда понес — не знаю. Видимо, сработал принцип китайского почтальона: поиск оптимального пути.

Как оказалось, моя личность кому-то была знакома, как, собственно, и мои предпочтения. Об этом сразу было оглашено вслух, за чем, сразу, последовал мощный удар в район солнечного сплетения. Этого было достаточно, чтобы я, как подкошенный, осел на землю. Потом, еще пару ударов, от которых у меня начало темнеть в глазах.

Промелькнула мысль: «Пиздец котенку, больше срать не будет»

А затем все стихло. Не потому, что я сознание потерял, просто меня бить перестали. Спортсмены начали пятиться, потом молча развернулись и пошли восвояси, отшучиваясь обо мне. Лев, бля, пришел. Только, кто лев, я не видел.

Удар в челюсть обернулся плачевно. От боли и обиды выть хотелось.

— И что мы тут развалились? Отдыхаем? — голос я сразу не узнал. Такой бархатный, заботливый, добрый.

Аккуратные, классические, почти детские, темно-серые туфельки, с тупыми носками, стояли, как раз перед моим носом. Я поднял взгляд. Черные брюки на женской фигуре, одетой в черный длинный плащ.

Она присела передо мной на корточки, потом, опустившись на одно колено, протянула руки, помогая подняться. Сильные, и по-отечески заботливые, они уверенно потянули меня за подмышки.

— Давай, вставай, — Заяц, все еще, держала меня в своих объятиях. — Больно?

Говорить я не мог: челюсть не двигалась, на глаза наворачивались слезы. Кого-кого, а вот такого льва, я не ожидал. Тем временем, староста нашего потока, полезла в свою сумку, достала платочек, обернула им руку, и мягко выражаясь, дернула меня за челюсть. Я, чуть не обоссался, от невыносимой, острой боли. Что-то клацнуло, и моя многострадальная челюсть встала на место. Трындец. В школе у нас, пацана в больницу возили, чтобы челюсть вправить, а оно, вот так вот, все просто оказывается.

— Тшш, сейчас пройдет, — Заяц не выпускала меня, все так же, стояла передо мной, как рыцарь перед принцессой, и поглаживала мою щеку. — Ну что, работает?

— Угу, — промычал в ответ. Челюсть то двигается, но все тело болит, словно превратилось в отбивную.

— Ничего, все пройдет. Вставай!

В итоге, она подняла меня с земли, как котенка. Ни фига себе! А с виду не сказал, что она может обладать такой нечеловеческой силой. Интуитивно я обнял ее за шею, уткнувшись носом в плечо. А она, одной рукой поглаживая мою спину, второй поддерживая за талию, что-то нежное шептала на ушко.

Я тихо заплакал. Ну почему, этот Заяц — девчонка? Найди я себе такого мужика, я был бы самым счастливым, я бы его никому не отдал.

Внезапно меня осенило. А ведь ищу! Именно женщину!

— Заяц…

— М?

— А как тебя зовут?

Чтобы, кто-то так ржал от банального вопроса, то я этого еще не видел. У нее была истерика. Со слезами и до икоты. Она даже отпустила меня, из своих крепких и теплых рук, от чего я, моментально, почувствовал пустоту.

— Владя, мы с тобой три года на потоке, а ты не знаешь? — выдавила она сквозь смех и слезы. — Света. Меня зовут Светлана.

Глядя на нее я улыбнулся, так же тепло и искренне, как и она мне.

Последняя глава

— Ну, наконец-то, — Саня обнял Сергея, вкладывая в объятия всю свою двухмесячную тоску и страстную любовь. — Я так по тебе соскучился, ты даже не можешь представить!

Он долго целовал любимые и столь родные губы, прикасаясь к ним нежно, словно заново открывая миллиметр за миллиметром. Секунды превращались в вечность, наполненную лишь теплом одного единственного человека.

— Проходи давай, — оторвавшись от губ любимого, едва слышно, пробубнил покрасневший Просковин.

Сергей взял за руку Сашку и потянул в комнату, предварительно умудрившись щелкнуть замком на входной двери, спиной к которой, только что стоял Жаров.

Прошло два месяца, как Саша уехал к себе, в родной поселок, на летние каникулы. И, как назло, в этом районе, мобильная связь ловила просто отвратно. Приходилось выходить на холм, и только оттуда, можно было по-человечески поговорить. Дом Жаровых стоял далеко от холма, и Саня, тайком, сбегал по вечерам, чтобы хоть пару минут поболтать с любимым. Да и то, не каждый день, можно было провернуть такой финт. Часто, работа по хозяйству отбирала все силы, и после вечернего полива единственное, что оставалось, как-то доплестись до чана, с нагретой солнцем, водой, и облившись, свалиться в кровать.

Как только Сашка приехал в общагу, его обрадовали новостью: теперь его место в комнате с Просковиным. Соседи, одного и второго, в этом году отказались от поселения, а первогодок решили селить вместе. Радости Жарова не было предела. Ясно, благодаря кому это все стало реальностью. И эту благодарность так просто было дарить любимому человеку. Серега ничего не сказал о новой рокировке Сашке, желая сделать сюрприз. И сюрприз действительно удался. Жаров на крыльях любви, с тремя огромными сумками, залетел на четвертый, последний этаж общежития и помчался в комнату, в дальнем конце коридора.

— Я так по тебе скучал… — повторил эхом Серега, швыряя Саньку на кровать и усаживаясь верхом на его колени. — Ты даже не представляешь, что тут летом творилось!

Жаров, усадив любимого на коленях поудобнее, лицом к себе, обхватил за поясницу и наклонился к нему, упираясь лбом в лоб.

— Сначала поцелуй, а потом рассказывай! — требовательно заявил властный Сашка.

Еще до того, как он дотронулся до двери своей новой комнаты, его сердце замирало от томительного желания. Разговоры по телефону — это одно, а вот коснуться, обнять и поцеловать Серегу — совсем другое дело. Саша едва сдержался, чтобы в первый же момент, как только отворилась дверь, не прижать к себе, родного и желанного, Просковина.

Лежа дома, глядя ночью в беленый потолок над своей кроватью, Жаров задавался вопросом: «Как же так? Как получилось, что за короткое время все настолько перемешалось в его жизни? Всего-то: одно КЗ — и произошло такое ЧП. А может, все началось давно, а он, из-за своей природной непонятливости, ничего не замечал, пока события не стали перед ним в позе: „Нарисуешь — хер сотрешь?“. Все может быть». Не найдя ответа на эти вопросы, Саша принял все, как есть. Любовь для него, оказалась, намного важнее сомнений и самоедства.

— Ты ни капли не изменился, Жаров! Ты единственный, кто ставит мне условия, зная, что я тебе не откажу! — с этими словами, Сережка нежно обнял за шею Саньку и провел, едва касаясь губами, по его приоткрытому рту.

Для Просковина, последние две недели были адом. Должность старосты крыла, предполагала, массу работы по обустройству общежития, административной волокиты и нервотрепки, с вновь заселенными первокурсниками. Когда поднялся вопрос, о подселении к нему и Жарову новичков, Серега стал в позу, и заявил, что неплохо было бы поменять местами Жарова, как студента 4-го курса и отличника, с каким-то потенциальным соседом Просковина. Ведь студент Жаров, был достоин большего, чем задрипанная комната-душегубка на четыре персоны. К мнению, авторитетного и весьма грозного старосты, прониклись. Ну как к нему не прислушаешься — вини-пуховский Кролик был непреклонен!

Сейчас Серега, довольный, наконец-то, мог без опаски, отдаваться в объятия своего любимого парня. Не переживать, за невесть откуда, появившегося Леху, или что еще хуже, не менее эпатажного Ваську.

Он отдавал поцелуем теплоту и нежность, всю страсть, бушевавшую у него в душе, которая не находила выхода уже два месяца и била через край, срывая крышу владельцу коротко стриженной, светлой головы.

Теперь Серега понимал своего отца, понимал, насколько это страшно — желать одного человека и не иметь возможности, в открытую, выразить свои чувства, скрывать переживания и тоску за теплом, за добрым и ласковым словом.

Не успел Серега опомниться, как шальные, грубоватые от тяжелой работы, руки Жарова уже раздевали его, гладили, шарили по спине, бокам, нырнули на поясницу и сжали худые ягодицы. Просковин выгнулся, прильнув всем своим телом к любимому, и протяжно застонал.

— Я хочу тебя, Серый… — голос Саньки изменился, опустившись на пару октав, охрип. — Как же я о тебе мечтал… ты мне снился….

— Стой, — простонал, порядком возбужденный, от таких быстрых и долгожданных оборотов Серега. Он нехотя сполз с колен, наклонился к любовнику, оставляя долгий поцелуй, отстранился, и сделав пару шагов, что-то достал из ящика тумбочки. — А то, знаю я тебя, медведя. Тебе лишь бы поскорее, — засмеялся, демонстрируя металлическую коробочку с яркой, розовой надписью «Вазелин».

Жарова прошибло на ха-ха. Сквозь истерический хохот, он подскочил к Просковину и резко, развернув к себе спиной, нагнул на стол.

— А можно, я сам… — руки дрогнули, а внизу так заныло, что Санек готов был выть от вида, задранной кверху, задницы своего любимого Кролика.

Он резко стянул с него шорты и трусы, поглаживая ровную, белоснежную кожу, наклонился и начал ее целовать. Трясущимися от возбуждения руками, Жарову с первого раза не удалось открыть крышку, а когда получилось, банка едва не улетела на пол.

Серега, искоса наблюдая за всеми манипуляциями, тихо посмеивался. Посмеивался и таял. Его, уже по полной несло, на нежных волнах животной страсти, ноги подкашивались от томительного, сладкого ощущения.

— Ну ты и копуша, Жаров… таким, как ты, только в пожарники… — голос Сереги приобрел, какие-то интимные, теплые нотки, от которых, нервного от возбуждения Сашкку, с головой накрыла истома.

Дрожащими руками, он провел по попке любимого, наклонился, оставляя долгие поцелуи и разминая булочки парня.

— Тебя бы откормить, а то просто до неприличия худой, — тихо посмеивается молодой человек, зачерпывая скользкую субстанцию из коробочки, разводя половинки и касаясь, осторожно, шелковой кожи своего партнера.

Сейчас движения еще взволнованные, неуклюжие, словно боится причинить боль, поранить и обидеть. Правда Серега уже подтанцовывает от ощущений, уносящих его в бездну удовольствия.

— Жаров! Етить твою в тундрель, я сейчас кончу до того, как ты в меня вставишь!

— Кончишь сейчас — значит кончишь и потом… — деловитым, заботливым и сосредоточенным голосом проговорил Санек, намазывая свой стояк вазелином. — Подожди… — банка опустилась на стол, а головка члена уперлась в горячее, пульсирующее колечко.

Недолго думая, хотя, наверное, правильнее сказать, что тут совсем никто не думал, Серега, вильнув задом, толкнулся, на упирающийся в него, Санин дрын. Оба застонали. Ощущения фейерверка перед глазами появилось у обоих. Жаров медленно насаживал тугую попу Просковина на свой член, дрожа, от захлестывающего его жара.

— Какой же ты тугой…

— То худой, то тугой… лучше скажи, что тебе нравится во мне, — покрываясь капельками пота, прошептал, перевозбужденный Сережа.

— Люблю я тебя, Кролик ты мой! Люблю, — резко вгоняя свой член по самые помидоры, выдыхает Сашка. — Люблю, с ума по тебе схожу!

Темп начал нарастать с бешеной скоростью. Рукой Жаров догонял своего любимого, заставляя шумно разрядиться, за пару секунд до того, как сам успел выскочить из тугого захвата мышц Серого и стрельнуть, на все еще не успевший сократиться, вход.

Наступившая разрядка была охрененной. Саня рухнул на своего возлюбленного, вжимая последнего в стол.

— Медведь… — чуть слышно простонал Просковин, — проснись!

Уже через десять минут, когда оба пришли в относительную норму и решили заняться распаковкой гостинцев от Жарова, Серега, весело щебеча, озвучивал новости.

— Ну, про Ваську ты же, наверное, первым узнал, да?

— А то! Недолго мучилась старушка… заделал Леле киндера, теперь гордый. Звонил мне, радовал, — отозвался Сашка, вытаскивая стопку своих футболок и пряча их шкафчик. — Просил быть его свидетелем на свадьбе. Сказал, что свидетельницей будет Заяц, так я сразу в отказную.

— Заяц! Ну, он отжег! С каких делов он ее так полюбил? — засмеялся Серега, разворачивая разную снедь на столе.

— Так она, типа, в друзьях с Лелей и помогла с Дашкой.

— А ты в курсе, что Дашка в бегах?

— В каких бегах? — Саня удивленно повернулся. — Это с чего ж она так?

— Да накрыли ее притон. Там долгая история. Короче. Кто ее сейчас только не ищет. Не на того она нарвалась с подружками. Там и по институту шерстят. Двух профессоров уволили по-тихому.

— Нихера себе! Надеюсь один из них Лисковский!

— Ага, раскатал губу. К ней импотенты не ходили.

Оба весело заржали.

— Кстати. А знаешь, с кем трется Владушка?

— Только не говори, что трахает импотента Лисковского, за право окончить институт с красным дипломом!

— Дался тебе тот Лисковский! С Зайцем он!

— Не гони! — у Сани выпала из рук сумка.

— А что тут такого? Заяц всем мужикам мужик, за ней, как за каменной стеной. Да и она хорошо ему помогла, когда он в больницу попал с побоями.

— А ты, я вижу, хорошо осведомлен о них.

— Ну… мы же с ней, как бы коллеги. Она по потоку, а я тут скромно, по общаге… — договорить Сереге не удалось.

Саня обнял его сзади, наклонился и взволнованным, тихим голосом прошептал:

— Ты же меня не бросишь, ради какого-то Зайца? Ты ведь только мой, понимаешь? Люблю я тебя!

— Не брошу, — уверенно и тихо, счастливым голосом прошептал Серега, прижимая руки любимого к своей груди. — Я тоже тебя люблю.

Сергей впервые в жизни сказал эти слова вслух, в открытую. А чуть позже, ночью, засыпая, подумал об отце: «А он, он тоже смог признаться своему любимому?»

Content

Th. Wagner
Общага

Одиночество (POV Саши)

Глупости (POV Сашa)

Сон (POV Сашa)

Тайная страсть (POV Сергея)

Откровенный шаг (от имени Сергея)

Когда погаснет свет (от имени Саши)

Цена желаемого (от имени Сергея)

Пожиная плоды. От имени Саши

Час от часу не легче. (от имени Саши)

Поворот на прямой дороге (От имени Саши)

Давай просто поиграем (от имени Сергея)

Шило в кармане (от имени Влада)

Неожиданно (от имени Влада)

Ты будешь только мой

Вопросы и решения (от имени Влада)

В поиске подопытного кролика (от имени Влада)

Последняя глава