Мясо снегиря

Гептамерон

новеллы, рассказанные в семь дней

День первый

Дура

Мы ехали по скоростному шоссе к дому. Скорость почти к двумстам. Большой мощный немецкий автомобиль отлично держит зимнюю дорогу.

Боковым зрением я вижу, как она смотрит на меня. Я чувствую на ее лице легкую улыбку, которую так люблю.

Коротко оглядываюсь.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Ничего, — отвечает. — Просто смотрю на тебя. Ты такой красивый!..

Я улыбаюсь и гляжу на такое родное, любимое лицо, совсем еще юное. Ее глаза светятся мощнее, чем фары немецкой машины.

— Я тоже очень тебя люблю! — отвечаю и тяну губы к ее губам…

Немецкая машина, будто огромный снаряд, выскакивает на обочину трассы, пытается устоять на полотне, но сначала встает на два колеса, а затем, словно пущенная из огромной пращи, летит в кювет, перевернувшись восемь или десять раз. В конце своего последнего пути автомобиль становится на четыре колеса и прекращает движение… Дым, пар, где-то языки пламени. В салоне месиво из окровавленной плоти, и не поймешь, где женское тело, а где мужское…

Между прочим, это я пишу… Оттуда. Кстати, рядом она сидит, хохочет в голос, дура!

Двое

У нас с НИМ была одна девушка на двоих…

Как это часто бывает в молодости, подружились в одночасье на берегу теплого Коктебельского залива.

Я и до того бывал в милом сердцу приюте для поэтов, художников и прочей нечисти, поселке Планерское, и еще в прошлом году, перед самым своим отъездом в Москву, заприметил ЕЕ.

Вызывающе красива, с гордой постановкой головы, со свободно живущими под почти прозрачной блузкой грудками, она сама напросилась, чтобы в следующем сезоне я вкушал все ЕЕ прелести, наряду с дивными персиками, абрикосами и виноградом с местного рынка.

В первый же вечер нового сезона мы сговорились и соскочили с хмельной пирушки. Сбежали с горы к Коктебельскому заливу и бросились в него обнаженными и предвкушающими…

На мокрой, прохладной гальке ничего не случилось… Так бывает… Да…

Вернулись на гору, где ОН, мой новый друг, допивал портвейн и шептал мне на ухо радостный, что у НЕГО с НЕЮ все в порядке, а я, почти трезвый, вослед объяснял ему, что и у меня с НЕЮ все чики-пики… Посмотрели друг на друга, улыбнулись сначала изумленно, потом хитро… Я был честен и признался, что хоть наши голые тела были тесно прижаты друг к другу, но тем не менее, подлые, не совершили того, для чего были созданы. Что-то заело… У меня… Каково же было мое удивление, когда и ОН, мой новый друг, поведал мне нечто похожее о своем с НЕЮ интиме, с тем же самым результатом. Эректильная дисфункция, как бы сейчас сказали врачи… Коллективная!

В тот вечер мы с НИМ договорились, что встречаться с нашей дамой станем по очереди, конечно же храня свои договоренности в тайне от юной избранницы.

Мы встречались с НЕЮ, целовали через день ее груди и плоский живот, но, к нашему удивлению, мужская функция не восстанавливалась.

Говорили меж собою.

— Может, сглазили? — вопрошал ОН.

— Вполне, — соглашался я. — Могли.

— А кто?

— А хрен его знает! Мистика! У меня такого никогда не было!

ОН был полиглотом. Знал четырнадцать языков и за время безуспешных попыток овладеть ЕЕ заколдованным телом выучил иврит. Я был простым оболтусом и ничего не выучил…

Все получилось в ночь перед отъездом. То ли сглаз прошел, то ли наступившее полнолуние виновато, мистика над ее прекрасным телом развеялась, и я наполнял ЕЕ лоно своей Вселенной почти до рассвета…

Перед отъездом ОН рассказал мне, что и у него случилась удача. Мы обнялись и расстались…

Меня захватила столичная жизнь, я позабыл о лете и обо всем, что его наполняло. А потом на Хэллоуин я встретил ЕЕ в каком-то ночном баре, где ОНА сначала отвесила мне звонкую пощечину, а потом, мощно глотнув коньяка, поведала о том, что ОН в начале сентября заболел желтухой. ОНА за ним ухаживала целый месяц, как проклятая, и не знала, что у НЕГО готовы документы на отъезд в Израиль. Он ЕЕ с собою не взял, рассказав, что она — б…, так как параллельно спала со мною!

В ту ночь, в своей кровати, я утешал ЕЕ, как мог, мучая вопросом, почему ни у меня, ни у НЕГО не получалось тогда?..

ОНА не знала, но предположила, что, наверное, нельзя вот так, с двумя сразу?

Я не ответил…

Я встретил ЕГО через двадцать лет. Писали, что ОН советник израильского премьера и выучил уже шестьдесят языков. За разговорами о политике и литературе он вскользь обронил, что любил в жизни лишь одну женщину… ЕЕ.

А совсем недавно ОНА, давно проживающая где-то в Нормандии, прислала мне мейл с вложением. В нем были две фотографии тинейджеров мужского пола. ЕЕ сыновья. Один был моим тезкой, другого звали ЕГО именем…

Я ответил, объявив, что рад возобновлению знакомства, и предложил ЕЙ привезти своих пацанов в Коктебель… Там клево!

Больше она мне не писала…

Только не сегодня

Он стоял на коленях и истошно орал. Причем делал это со вставленным в окровавленный рот дулом помповика. Ружье было заряжено картечью.

Она тоже стояла рядом на коленях, судорожно гладила его ладошкой по спине и слабым голосом просила:

— Не надо!.. У тебя дети!..

Он заорал еще громче, рыская указательным пальцем по курку…

— Любимый!..

— А-а-а! — Он выл так страшно и потусторонне, что мороз сковал ее плечи. — А-а-а-а-а!!!

Говорили, что его вой слышали за сорок километров гаишники на МКАДе.

— Ну, пожалуйста! — шептала она. — Успокойся!..

Он знал, что она его не пощадит завтра.

Из его красных, как у вампира, глаз текли реки.

— Меня никто не любит! — проикал он наконец, вытащив ствол изо рта. Потянулась к полу кровавая слюна.

— Как никто не любит? — утешала она. — Тебя дети любят!

Он опять завыл, как вурдалак, постившийся сто лет.

— Ты всем нужен! — заклинала она. — Как же без тебя!..

Он уже понимал, что не застрелится «после детей», хотя до них был близок.

Теперь ей было уже не обязательно говорить, что любит его. Она забрала из обмякших рук ружье и выбросила с балкона в только что выпавший снег.

Он уже не выл, а потихоньку сипел.

— Зачем ты сказала мне, что любишь?

— Пойдем, я уложу тебя спать!

— Нет!!! — Он рванулся из ее рук.

— Ну что ты… Все пройдет!..

— Я знаю, — вдруг почти спокойно ответил он. — Я знаю, что все пройдет. А я не хочу, чтобы проходило. Пусть бы все было всегда.

Он утер рот рукавом спортивной майки и поднялся на ноги. Он был слегка пьян, слегка трясло в ногах, но в голове звенело чистым холодом.

— Ты уходишь?

— Нет, — ответила. — Я останусь ночевать. Утро вечера мудренее!

— Да, — согласился он. — Утром любовь, словно из холодильника!

— Ну-ну, ложись…

Она подтолкнула его к кровати, он криво в нее опустился, лег с подогнутой ногой. Легла рядом, не снимая пальто.

— Спокойной ночи! — сказала.

Он лежал, затекая телом, и думал о том, с чего все началось в этот раз?..

Мирились после давешней ссоры, пили шампанское, орали под караоке Пугачеву, потом легли голые, слились, а потом что-то ей не понравилось, и она выдавила его из себя. Он повторил попытку, она пустила, но через несколько движений вновь выкинула его. Села в кровати, обхватив голову руками, и жестко произнесла:

— Я не могу!

С этого и началось. У него вдруг мозги из ушей потекли от обиды. Затрясся, задышал мощно, сжал кулачищи… Решил изнасиловать, она сопротивлялась беззвучно, а потом сдалась, блядски раздвинув ноги. А у него тряпочка вместо мужества! Такой облом! Он никогда не мог брать женщин силой…

Теперь лежал рядом с ней, вспоминал все. И помповик, и раздробленные зубы, и крик свой волчий. Смертельная обида растекалась по его жилам. Вскипала в них, мутила сознание… Он повернул к ней голову, уткнувшись в драп пальто, натянувшийся на ее изогнутой спине.

— Уходи, — прошептал.

— Сейчас? — она еще не спала.

— Уходи…

— Шесть утра!.. Я нетрезва…

Молчал, сдерживая ненависть.

— Ладно… Ты еще пожалеешь!

Она выскочила из постели.

Через минуту взревела мотором «Ауди», взвизгнула резина, унося ее в московскую квартиру.

Он знал, что пожалеет. Он знал, что уже назавтра будет пресмыкаться перед нею самым мерзким образом, будет опять плакать, но уже не выть по-волчьи, а просто сопли разводить. Он будет молить ее о прощении.

Но сейчас!.. Но сейчас ему было странно спокойно и совсем по фигу. Сейчас он крепко и без сновидений заснул…

Завтра нет! Есть только сегодня!

Если ты умрешь

— Слушай, а если ты умрешь? — как-то спросила она, и ее глаза запечалили.

— А если ты умрешь? — вопросом на вопрос ответил я. В моих глазах не было печали.

Она покачала головой и ушла на кухню готовить горячий бутерброд.

Я остался сидеть возле компьютера и стал думать.

А что, если я действительно умру? Ну, вот прямо сейчас?

1. У меня двое детей — шесть лет девочке, восемь мальчику. 2. Их мать, не способная к самостоятельному проживанию даже в турецком отеле «ВСЕ ВКЛЮЧЕНО». 3. Престарелый отец живет почти на другом конце мира, в Бирюлево, очень гордый старикан, которому в экстренных ситуациях необходимо помогать. Финансировать вырезания бляшек из сонных артерий, например. 4. У меня бизнес всяческий, разнообразный — ясно, что без меня загнется. Люди останутся без зарплат, их семьи… Понятно… 5. У меня большой дом, в котором также работают люди, которые следят за ним, кормят меня и моих детей, которым нужно давать очень четкие указания, иначе все развалится. 6. У меня есть сбережения, которыми необходимо управлять в такое непростое для мировой экономики время. Моргнешь, и «до свидания», бабок нет!.. 7. И наконец, Она, которая сейчас беременная и которая готовит в данный момент мне горячий бутерброд. Она сильно моложе и ее волнуют и мучают те вещи, о которых я забыл еще в прошлой жизни.

Например, я умер.

Меня отнесли на кладбище и закопали.

Вопросы:

1. Кто будет выдавать матери моих детей средства для проживания? Кто будет нудить ей в телефонную трубку, что детей надо мыть, образовывать, занимать спортом, водить ко врачам и вообще любить, а не только в «Макдоналдс» сопровождать.

2. Батя. Конечно, ему будет сложно смотреть, как сына закапывают в могилу вперед него. Кто же его самого тогда закопает? Облагородит место?..

3. Кто заграбастает мой бизнес? Наверняка сука-партнер! Он всех обведет вокруг пальца!

4. Дом… Дом моя бывшая, мой не соображающий килобайт может продать за два доллара… Обязательно продаст, так как не любит его. Я его строил для себя и детей, чтобы семью им показать, хотя бы на выходных. Она в семью не вписалась.

5. Сложно даже подумать, как моим детям будут сообщать, что их папа переехал на небо. Пацан наверняка спросит, а где уверенность, что непременно на небо? У него гадкий возраст. Девочка будет искренне плакать, но скоро отвлечется…

6. А что со сбережениями, которые я мышкой по крупицам собирал? Детям на образование, для ощущения себя мужчиной, ну и много там для чего?.. Все прахом?..

7. И наконец, Она. Моя самая важная женщина в жизни… Что будет с нею?.. Как она, беременная, пойдет на похороны? Как она дальше будет жить с моим, осиротевшим до рождения, сыном? Где?.. На что?.. Я ведь не женат на ней официально. Как она будет доказывать, что ее сын и мой сын также! Меня что, выкапывать будут для генетического анализа? Фу!.. А наследственные права на мои книги, так сказать, на интеллектуальную собственность?..

Ну, фантазия!.. Ведь таких вопросов может возникнуть тысячи…

Во-первых, нужно составить завещание, давно хотел…

Я загрустил… Мне не хотелось составлять завещание…

Всхлипнул носом, пожалев себя…

Выбрался из-за письменного стола, спустился на кухню, где она украшала бутерброд всякой травкой.

Подошел к ней, обнял, как можно нежнее, поцеловал за ушко…

— Я не умру! — прошептал. — И ты не умрешь! Давай поженимся?

Она обернулась и улыбнулась.

— Я согласна.

А потом я ел свой горячий бутерброд с индейкой и расплавленным сыром. Запивал его кофе и радостно смотрел на нее.

Она вдруг чихнула и спросила:

— А вдруг тебя разобьет инсульт и парализует?!.

День второй

Про утро, пух и смерть

Я одинок настолько, насколько может быть одинок человек. До черной пустоты. До края.

Понимание этого часто приводит меня в отчаяние. Невозможно к этому привыкнуть. Невозможно привыкнуть к Бесконечности.

Мое одиночество не связано с отсутствием чувств кого-либо ко мне. Я одинок от Бога. Надеюсь, что от Него.

Бесы кружат… Круженье их — бесконечная карусель, так, что во рту привкус моря. Бесы кружат!.. Есть большой соблазн превратить их в ангелов.

Одиночество — ощущение близости смерти, может быть, сама смерть. Я сам — своя смерть. Я очень страшусь смерти, а значит, еще более боюсь себя, как ее носитель, как сама смерть.

Быть беременным собственной смертью. Вынашивать ее, холить, нежить… Знаешь наверняка, что разродишься удачно. Родишь себя, родишь смерть. Родишь мать, отца… Только не своих детей…

Рассказывать об этом бессмысленно. Объяснять — бессмысленно вдвойне. Секунде равен час. Часу — день, дню — месяц!.. Ах, все!!! Как все?!. На лице обескураженность, затем отчаяние. Все облетело. И листва, и лепестки ромашки, и волосы с головы… Ты готов снестись, как курица. Только черным цветом. Скорлупа черная, а желтка нет. Вместо — капля души, или ошметочек ее… Несут… Какого цвета ошметочек, простите?..

Противоядие против смерти… Ах, какая нужда в нем! Какая величайшая потребность в нем! Придумать что-либо замечательное или взаправду обнаружить противоядие!.. НЕТ противоядия против страха смерти!!! Всегда, каждую минуту представлять себе, что болен неизлечимо, веровать в это, как в Бога, сильнее, чтобы, когда по-настоящему, не так неожиданно, не так головокружительно больно, не так, будто в замедленной съемке наблюдаешь, как пуля летит в твою голову. Есть время рассмотреть калибр и искупаться в адреналине от предстоящего конца. Ах, ах, ах… Врезалась в череп и…

Она… Существо Божественное. Чиста и бела, как перышко из лебединого крыла. Ее столкновение со мной — неудача. Я словно окатил ее одиночеством, подморозил своей смертью. Так в трехлитровую банку молока попадает жирная чернильная капля. Но молоко столь густо, столь огромно в нем бессмысленное стремление жизни, и чернил в сливочной белизне не видно… Так преисподняя не в состоянии загадить райской прозрачности… От Бога… Спасибо ей, спасибо Ему за прозрачную глупость бытия!

Ее молодость, ее юная чувственность, жизнерадостность еще более подчеркивают мою конечность, мое увядание. Что странно, я никогда не думаю о ее конечности, о том, что, вполне вероятно, она скорее увянет, несмотря на долгое время, которое я жил до того момента, пока родилась душа лебедушки. Вероятно, мне плевать! Эгоист?!. Впрочем, она лет на тридцать переживет меня!!!

Влечение к смерти — влечение к преемственности. Умерла твоя мать, и непреодолимое желание броситься в ту же реку, над которой нет солнца, над которой всегда черно, и догнать рыжую и уткнуться в мертвые колени своей седой головой, и плакать бесконечно и искренне, как только можно рыдать над мертвым материнским лоном, из которого произошел на короткое мгновение, на искру одну, не успел взмыть к небесам, а уже сам мертв, воспитав в своих детях собственную смерть. Смерть — наследственная болезнь!

Умереть в порыве, вдохновленным! Ах, как хочется истовой, настоящей религиозности! Как самообмана, как средства от трусости, такой простительной, когда речь заходит об умирании. Превращение в монаду, или приобщение ко Всеобщему Адаму, много чего еще. Цепляешься так, что ногти трещат, а червь сомнения поглощает тысячелетнюю мудрость запросто. Проглатывает в один прихват.

Мамочка моя! У тебя холодны колени, чувствую правой щекой твой живот, щетиной ласкаюсь. Я помню твои белые, даже бледные руки с удивительно чистыми ногтями перед последним выдохом. Мне бы тогда его в полиэтиленовый мешочек поймать (выдох твой) и, когда особенно страшно в жизни уже без тебя, использовать для собственного вздоха, чтобы прочувствовать, покатать эти потусторонние молекулы на языке, сглотнуть поближе к душе и снова в мешочек изрыгнуть… Где сейчас твой последний выдох, мамочка!

Любимая, дорогая, единственная! Так и оставшаяся для меня Одной непокоренной женщиной! Я не виновен в твоей смерти, но ты виновата в моей. Еще жива твоя мать, и будь жива ты, ты смогла бы ей предъявить обвинения в собственной смерти.

Моя страна… Я так же не могу ею овладеть, как и своей матерью. Моя Родина, которую я истово люблю, не любит меня, и не потому, что я как-то персонально не пришелся ей, а потому, что она вовсе не может любить, никого и никогда.

Моя Родина может лишь изобразить гримасу любви, да и то тогда, когда нарочно погибнешь непризнанным, молодым. Тогда она прольет слезы над своим дитем, безвременно ушедшим в небеса. Затем отряхнется от праха и забудет в праздной суете. Да и немолодой уже…

Она… Существо Божественное… Белый пух… Но она не моя мать… Она не виновата в моей смерти, даже если выстрелит из пистолета в висок и разнесет мои порченые мозги по белым стенам. Поэтому она не столь близка мне. Я могу без нее… Хотя иногда мне вдруг безумно хочется сунуть свой нос ей под мышку и, как собаке, учуять запах, в котором был рожден! Может быть, она, Пуховая, уловила выдох моей матери, сама того не подозревая?!. Запах рождения и запах смерти… А?!! Ну-ка, ну-ка!

…

Она не носит в себе дыхания моей матери. Она сама станет матерью и будет виновницей смерти своих детей… Может быть, и моих. И я буду виноват! Хотя я никого не рожал. Вероятно, мужское семя бессмертно и лишает его этого Дара женское чрево.

Я не смог покорить свою мать! Мне удалось покорить всех женщин, с которыми я общался, хотя бы на миг сделать их зависимыми от меня чувственно, поэтому я с ними не могу жить. Я не отыскиваю в них мать! Не отыскиваю!

До твоего рождения все — отрезок без тебя, после смерти — вечность без тебя! Вечность без матери! Вечность без себя. Пожалуй, эти две вещи страшны непостижимо! Почему так все устроено? Вопрос с обреченностью в его безответности и ненужности. Вечность без Пуховой…

Секс. Нет, любовь. Оргазм — растворение в пространстве чувственного. Отшибленные на несколько мгновений мозги. Естественная тренировка смерти, данная нам природой. Спасибо ей за глумление… Миг смерти еще более краток, чем момент оргазма. Нет такого секундомера, микромера, чтобы засечь, когда все! Смерть вне времени. Может быть, она сладострастна?!.

Умер Ванечка в Тарусе. Ванечка — брат Пуховой, которой я хотел сунуть нос под мышку и учуять мать… Он был сильно младше сестры — на двадцать лет, и умер двух лет от роду. Сгорел в день. Ложный круп заставил его горлышко так хрипеть, словно сатана в грудь забрался. Дите билось в руках матери, черной лицом и волосами, само бледное, словно фаянсовая тарелка вечером, и в страшном рыке своем вращало неистово глазами, вдруг сделавшимися из голубых черными. Ванечкино тельце корежило и бросало, так что взрослые не могли удержать его детские руки, столько силы в мальчишечьих плечах было перед смертью. А ведь Ванечка не знал, что умирает, он даже не ведал, не чуял, что такое смерть, что это она терзает фарфоровое тельце и перехватила горло стальными пальцами Он просто не понимал, за что ему так плохо, за что его наказывают и кто? Кто! Кто! Кто!!! В один день его здоровый Дух, поселившийся на век, вдруг сорвался с насиженного места желторотой птицей и отлетел за реку Оку дозревать. Словно кто-то спугнул.

Ванечкин отец, маленький жилистый мужик, родивший первенца пятидесяти лет от роду, одеревенел от горя, но, как истинно русский, сильный духом бывший пьяница, как-то поутру навсегда протрезвевший от созерцания в ночи лика Божьего, держал слезы где-то возле души, лишь борода рыжая потрясывалась. Борода, как в сказке, — веером книзу и крошки какие-то на ней…

— На все воля Божья! — и стискивал челюсти до хруста. — На все…

Помню отпевание ночью.

Ванечкино личико прибрали близко к ангельскому, но все-таки смерть гуляла под тонкой кожицей щечек, и личико хоть и ангельским было, но пугающим.

Бесы, бесы вокруг!

Вернулись с похорон и обнаружили на плите детский суп. Он остался стоять на конфорке еще со дня отъезда в Тарусу, но — странно, не скис.

Пуховая осталась без брата.

А потом я остался без Пуховой.

Вероятно, ветер вмешался в мою жизнь и унес лебедушкино тепло, перышко к кому-то продрогшему.

Что приятнее — согревать или быть самому согретым?.. По обстоятельствам…

Совсем отяготился мыслями о смерти и одиночестве, что не включил Пуховую в поднятие тяжестей.

— Ты меня бросаешь! — утвердительно повторяла она.

Пуховая сдерживала слезы и говорила, что не понимает, как можно получать удовольствие от одиночества и предвкушения смерти?

— За что ты меня любишь? — спросил я, почти мертвый и совсем одинокий.

— Не знаю-ю!!! — закричала она и быстро пошла по снегу прочь. — Не знаю!!!

А я знаю, проговорил про себя. За то, что я тебя не люблю, или не очень, или люблю, но не сознаю, или не нуждаюсь… За то, что я одинокий, совсем смертник, отказываюсь от лебединого крыла, от поцелуев дрожащих губ и объятий, не пахнущих моей рыжей матерью!

Ну, нет запаха!

Ходил к отоларингологу — все в порядке. Лишь пробочка в правом ухе крохотная. Промыли ухо.

В процессе я вспоминал, сколько в него вливалось слов любви. Больше всех одарила благодатью Пуховая.

Нос — большой, совсем мужской.

Смерть обычно представляется с проваленным носом.

Язык, с помощью которого, мы щебечем о любви и ненависти, которым производим любовные действия, принадлежит нижней челюсти, отваливающейся от черепа, так как хрящики сгнивают. А наши языки подбирает сатана, потому его речи так страшны и сладки одновременно. Он всегда говорит нашими языками.

Целая страна говорит нашим языком с нами же…

Мама, где ты? Стала ли частью Адама или разговариваешь с моим дедушкой? Может быть, растворилась в Евином чреве и родишься вновь?.. А вдруг ты произойдешь в мужской род, первым сыном — Авелем? А я понесусь галопом к смерти, рыкну в предсмертной муке и, также отрекшись от Адама, стану сыном его вторым — Каином?!! Что же дальше, мама?

У меня не стало Пуховой. Я очень взволнован, так как не могу тренироваться в ощущении смерти постоянно. Оргазм стал редким, и я как нерастворимый сахар, мне не отшибает мозги. Они не размягчаются…

А через какое-то время после ухода Пуховой я стал Предметом.

Предмет — это такая штука, которая не одинока. Ее можно поставить рядом с другими предметами, даже пусть разномастными, но в ряд.

Я — не «человек-ящик»…

Очень хорошенькая, с высокой грудью, с отличными ногами, с явными намерениями на мой предмет, удачно пошутила, что я использовал в своей прическе такой элемент парикмахерского искусства, как мелирование…

Заглотал крючок, состроил дурачка, принялся объяснять, что сие натуральная седина, и она к ночи отдала мне во временное пользование свой предмет. Дуракам всегда легче достается Лоно. Дураки на Руси всегда блаженны… Работа языка в чужом рту, в котором дух жвачки, забивающей Венский шницель, предмет, не различающий запахов, но стремящийся обратиться к Вечности… Оргазм… Растворение… Временная смерть Предмета в чужом рту…

Три года вон!..

Еще месяц…

День…

Чужие рты, губы, оргазмы утром и ночью… Попытки…

Еще два года…

Я, как ни пытаюсь, отношусь к ней как к родному существу, с любимыми запахами, с движениями, которые рождают во мне умиление и совершенно искренние чувства любви. Любви огромной, всепоглощающей, с каким-то бесконечным томлением внутри.

Открытие! Открытие, которое поражает! Она не мать!!!

Она и не предмет… Она — не Пуховая, но тоже — трепетная душа в обрамлении чистого тополиного пуха, или чего-то еще, например, какой-то розовой дымки-тумана. Так ли ты выглядишь — смерть?..

Иногда, когда я просыпаюсь, вижу ее. Она стоит и смотрит на меня, как выхожу из сна, словно выныриваю из озера большим неуклюжим сомом, как глаза открываю. Она в ночной рубашке до пят, и если из окна хлещет пронзительное солнце, то утренний шелк просвечивает, обнажая худенькое тело…

В ее взгляде обожание. Так на меня смотрела только одна женщина — мать! Мать не смотрела на меня глазами женщины, и она смотрит, как на Предмет, а потом уж подсознательно узнает во мне предмет мужского пола.

Поразительно, но она спокойно наблюдает рядом со мной другую женщину, которая разметала по зеленым простыням свои густые рыжие волосы. Ее спина обнажена, почти до самых ягодиц, высоких и упругих. Она еще не проснулась, но длинная рука уже шевелится, и пальцы с огненным лаком на ногтях слегка корябают простыню, стремясь к моему бедру. Это моя Ночная женщина.

Я не допущу ее до своих бедер в это время суток и уворачиваюсь.

Утро…

Иногда пропускаю смертельные тренировки…

Та, что стоит в дверях, просто терпеливо ждет, пока женщина не выскользнет из-под простыней, не блеснет полной наготой и не провалит в ванную, где примется смывать со своей идеальной кожи прошедшую ночь.

Ночь — обратное ото дня. Непреложное.

Чернеет ли молоко ночью?

Нельзя есть ночью, что белое. Черная капля в молоке…

Можно ли пользоваться днем Ночной женщиной?.. Нет, нельзя, если есть Утренняя.

Я подмигиваю ей, той, которая в прозрачном шелке, которая воспринимает меня как Предмет своего обожания. Она приподнимает одно плечико, заигрывая, хлопает глазами, в каждом по омуту, в любое могла глядеться когда-то меланхоличная красавица Аленушка, и сама бросается со всего разбегу в мягкую постель, словно в омут, желая в ней утонуть от хохота, а не от девичьей тоски.

Девичья тоска о несбыточном — то же самое чувство приближения смерти. Женщины меньше боятся кончины, так как сами же ее и порождают…

Ей вовсе не нужен психоаналитик. Она лежит некоторое время тихо, давая мне рассмотреть ее внимательно, по маленьким кусочкам…

Вот ее ушко с дырочкой — драгоценная раковина, подаренная морем, в которую я шепчу что-то сладкое и воображаю шум прибоя… Завиток ее прядки на височке окрашен золотом царской чеканки, чуть в медь. Я дую, и он, вопросик из волосков, колышется чуть травинкой… Крошечный подбородок — дикий абрикос с неуловимым пушком, принадлежит челюсти со здоровыми зубками… Первое, что сгнивает — это хрящики! Ну, какого черта я вспомнил! Пуховая!.. Абрикосы, абрикосы!!!

— Хи! — говорит она.

— Ха, — отвечаю.

Переворачивается на живот, кряхтя нарочито. Лопатки из-под рубашки торчат, как нарождающиеся крылышки, и я их поглаживаю, уверенный, что когда-нибудь они превратятся в чудесные размашистые крылья.

Ей надоедает лежать спокойно, и она неожиданно садится мне на живот. Я ощущаю ее худенькую попку и беру в свои ладони улыбающееся личико с алым ротиком. Такого цвета бывают надувные шарики на исторический май. Ее щеки теплы и гладки… Она начинает прыгать на мне, я этого не ожидаю и прогибаюсь, чтобы не было больно.

— Прекрати! — говорю почему-то строго, и она смотрит на меня удивленно из-под длинных рыжеватых ресниц, готовая обидеться. — Прекрати! — повторяю ласковее, и она принимается гладить щетину на моих щеках.

Пальчики, их фаланги чуть влажны и прохладны. Мне приятны их прикосновения. Краем уха я слышу плеск воды в ванной, которую оккупировала моя Ночная женщина, и вновь переключаюсь на Утреннюю.

— Доброе утро! — говорит она. Ее голос журчит, как родничок, и почему-то у меня наворачиваются слезы, которые я тотчас сглатываю.

— Доброе утро, моя дорогая! — здороваюсь.

Меня, предмет моего существа, охватывает приступ любви. Столь пронзительный, что мурашки манной крупой несутся по моему телу от пяток к кадыку, адамову яблоку, которое она любит трогать в тот момент, когда я сглатываю.

Господи, насколько реже я стал думать о смерти!!! Что происходит?

— Я люблю тебя!

— Ха!

После очередного «ха» я запускаю пальцы ей под мышки и принимаюсь щекотать худенькое тельце, чувствуя ребрышки, как у ягненка, — мягкие и тонкие.

Она заливается смехом. Это ее любимая минута. Хохочет всласть…

Мама, как я ее люблю! Это моя любимая минута!

Мама, вероятно, ты уже настолько далеко, настолько стремителен твой полет к первородству, что кричи я тебе вдогонку, что — люблю, люблю! — ты не услышишь, не тормознешь, чтобы оглянуться на того, кому ты подарила смерть!..

Но сколь бы я ее ни любил, ни боготворил, все равно остаюсь для этой женщины лишь предметом, хоть и обожания. В том есть и радость, и грусть…

— Ты женишься на мне? — спрашивает серьезно.

На мгновение мне хочется все забыть и сказать — да! ДА! ДА! Но за стенкой шум воды из крана обрушивается водопадом, и я вспоминаю женщину ночную, которая не считает меня предметом и даже иногда задумывается над вопросом, есть ли у меня душа, или кусок чьего-то зада в груди!

— Ты женишься на мне? — переспрашивает, чуточку заволновавшись от моего промедления с ответом. Через уголок рта сдувает царскую прядь с повлажневшего лба.

— Нет, — отвечаю с улыбкой, чтобы ей не было больно.

— И не надо, — отвечает тоже с улыбкой и слезает с моего живота, переставая быть наездницей, просто ложится опять рядом. — Хи!

Она не слышна. Только еле-еле ее короткое дыхание. Будто заснула… И я немного забываюсь, оборачиваясь в себя глобусом, и нахожу мою конструкцию, полностью отвечающей определению — Предмет. Я — предмет сочинения Бога… Или…

Бесы кружат!!! Оглядываюсь, ничего не вижу, не слышу даже хлопанья крыльев…

Тихо.

Тихо греет щеки солнце из окна. Глаза закрываются, и мы засыпаем…

Ей шесть лет. Я — предмет ее обожания! Любимый папка-предмет! А та, которая полощет в ванной свое тело, — ее мамка! И что интересно, ее моя Шестилетка тоже считает Предметом и тоже обожания…

— Вы что, с ума сошли!

Это ночная женщина отхлестала по морщинистым щекам старика Морфея, заставив нас сесть в кровати и раздраить глаза, словно люки подлодок.

— Обалдели!!! Через полчаса выходить! Ты-то, ты! — ко мне обращается, стоя абсолютно голой, ослепляя. Зрачки, словно телескопы, блуждают по ее наготе… Успокаиваюсь лишь тогда, когда взгляд не обнаруживает на млечном пути ее тела ничего нового, пройдя всю Вселенную бабского совершенства от большого наманикюренного ногтя до ложбинки между красивых грудок, очень похожих на лисьи мордочки… Почему-то в этот момент я думаю, что если бы ночная женщина вскармливала утреннюю своим молоком, а не «made in USA», то девочка была бы здоровее и не болела так часто, что у меня «кусок задницы» надрывается! Хотя нет, в этом случае душа! Тут точно душа!.. Таким образом, у Предмета тоже может быть душа!.. Таков вывод!..

Ее, мою утреннюю любовь, увела в сад ночная, оставив меня додумывать свою одушевленность.

Неожиданно я, переполненный счастьем, как кастрюля взошедшим тестом, вспоминаю Ванечку, брата Пуховой, который умер от ложного крупа, и все внутри у меня схватывает морозом. Я деревенею и представляю себя мужиком с рыжей бородой…

Плачу…

Как выглядит смерть?

Смерть приходит в образе матери.

А если ребенок покидает этот свет вперед своей родительницы?..

Я бы убил Ночную за то, что она заставляет меня так мучиться. Надо было втолкнуть в нее противозачаточную таблетку!

Когда девчонка вырастет, я перестану быть для нее предметом, который обожают. Она просто будет любить меня как отца и уже года через три-четыре перестанет впрыгивать в мою постель… Грустно…

Еще более грустно, что, продумывая себя, как Предмет, вдруг вспоминаю, что дочки у меня и нет вовсе, и день начинается без утренней любви, и год так начинается…

Что касается ночной женщины, то она определяется количеством ночей. Это количество считано, но высасывает из меня капля за каплей любовь, допивая драгоценность обычно к зиме, оттачивая мое мастерство в ощущении смерти.

Три года назад.

Еще два…

Месяц…

Одиночество убивает меня… Кажется, что отпущенная мне минута исходит последней секундой… Песчинки три осталось с огромного океанского пляжа…

Лишь только недавно улетела белой птицей Пуховая, а я в фантазиях тороплю свой смертный час.

Одиночество зимы — это как грустный Пушкин в унылом Михайловском, а Гончарова в шумном Петербурге шелестит платьями по штучному паркету. Зло берет!..

Как он умирал, зная, что она, такая молодая, с таким сладким лоном, останется одна на десятилетия без него?.. Он успокаивается лишь тем, что хоронить его будет вся страна…

Но есть во мне, в моем предмете, в его сырой кровавой середине нерастраченный запас стратегической любви к будущей шестилетке, которая непременно станет каждое утро приносить мне весну с бесконечным небом любви непреходящей, и осознаю я себя наяву и во сне — Предметом Божьим и никогда не усомнюсь в этом! И пусть впереди то, чего я так страшусь!

И когда он придет, мой последний час, когда секунда кончится, и последняя песчинка сорвется в пропасть, верую, что увижу лицо своей матери, которая возьмет мою руку, слегка потянет за пальцы, я оттолкнусь от земли и устремлюсь в бесконечном полете за ней, доверившись, рыжей всей душой, всем духом своим! И пусть мне во след не машет руками в прощании вся страна. Черт с ней! Главное, чтобы моя дорогая, любимая Шестилетка, пусть она вспоминает только!.. Пожалуйста!..

Кто приходит за маленькими детьми, если они умирают вперед матери?

За ними не приходят, за ними прилетают ангелы.

Смерть Галатеи

— Хочешь нырнуть сегодня вместе со мною? — спросил ее с утра.

Муся протяжно зевнула и ответила, выгибаясь в кровати, будто кошка:

— Я люблю делать все, что любишь ты! Погружение в воды Красного моря отложилось,

так как мы занялись тем, для чего созданы мужчина и женщина…

Потом завтракали яичницей, кофе и круассанами, качаясь на волнах в старой египетской кастрюле, называемой у них яхтой.

— Правда, нырнешь? — уточнил.

— Ну, конечно, без акваланга! — улыбнулась. — В маске и с трубкой! А ты будешь меня охранять!

— Годится.

Я напялил снаряжение, проверил давление в баллонах и прыгнул в синие воды. Она последовала за мною, в легком купальничке, в масочке, похожая на лягушечку. Такая любимая девочка.

Муся плыла, не обращая на меня никакого внимания, наслаждаясь морским пейзажем. Ее ноги грациозно рассекали воду, а я все не мог оторвать от нее глаз, болтался под поверхностью…

Пересилил себя, пошел ко дну, показывая ей всяких диковинных обитателей соленого моря.

Она смотрела сверху, а иногда на что-нибудь особенно интересное, ныряла ближе ко мне, задерживая дыхание.

Я удивлялся, какие у нее сильные и красивые ноги… Хотел сегодня обязательно подстрелить тунца на обед, а потому сжимал рукоятку ружья крепко.

А потом нашел мурену. Длиннющая, метра два, она лениво и высокомерно скользила вдоль самого дна, иногда заглядывая за кораллы.

Я замахал рукой, мол, смотри, Муся, мурена, ты видела мурену?!!

Она сама уже разглядела редкую рыбину и плыла на глубину.

Она держала меня за руку, чтобы не всплыть, улыбалась мурене и всему миру.

А потом мурена сделала бросок в нашу сторону, обнажив ряд острых кривых зубов. У меня сработала реакция, и я выстрелил в агрессора.

Как Муся оказалась между мною и муреной, я до сих пор не могу понять!

Полуметровая стрела, разгоняемая газом, вонзилась Мусе прямо в грудь. Хлынула кровь, растекаясь в морской волне кружевами. Муся удивленно смотрела на меня, мол, за что, как это ты так неловко!..

Мой мозг ожгло расплавленным свинцом, я выплюнул загубник и выпил море…

В последний свой миг я вспомнил, как познакомился с юной артисткой Мусей, как мы смотрели вместе мой любимый фильм «Смерть в Венеции», как она в унисон со мною плакала в финале… Я вспомнил, как она читала мои книги и говорила, закусив губы: «Какой ты отличный писатель!» Она здорово сошлась с моими детьми, особенно с дочкой, покупала им всякие классные подарки, и сама была мне Божественным подарком!..

Море остудило раскаленный свинец мозга, остановило работу сердца, и я умер…

Она сидела на стульчике и улыбалась мне. Пока зрение фокусировалось, я вспоминал произошедшее.

— Как? — прошептал я распухшими губами.

— Ты убил отличного тунца! — объявила Муся.

— Как? — не понимал я.

— Как обычно…

Мозг лихорадочно работал и пришел к выводу, что Господь Всемогущий все изменил, сместил времена, чтобы сохранить для меня мою Мусю!

— Разве я не убил тебя?

— А хотел? — удивилась моя женщина.

— Что ты!

— Так вот почему ты выплюнул загубник! — поняла она. — Ты подумал, что нечаянно застрелил меня и больше не хочешь жить?!

Я кивнул.

— Не надо в следующий раз так глубоко нырять! В голове все меняется! Неверно смесь подобрал!

— Хорошо, — согласился я.

Она на минуту прилегла рядом со мною на кровати и почувствовала не только твердость моего духа.

Улыбнулась.

Перед тем как закрыть за собой дверь палаты Хургадинской больницы, она сказала:

— Какой ты весь экстремальный!

Я был так счастлив, что заснул в грязной вонючей Хургадинской больнице, словно на шелковых простынях президентского номера «Хилтона», и снилась мне Муся, стреляющая в мою грудь картечью из обыкновенного ружья.

День третий

Эталон

У моего друга была огромная квартира на Тверской. Пять или шесть обшарпанных комнат с продавленными кроватями, топчанами и двухместной тахтой, на которой спал сам хозяин.

В те времена нам было наплевать, обшарпанные это комнаты или хоромы, главное — вся хата была в нашем распоряжении.

Мой друг учился в консе, шлифовал скрипичное мастерство и уже был лауреатом конкурса квартетов в Эвиане, где играл первую скрипку.

Он ездил по загранкам, привозил из них музыкальную аппаратуру, продавал на черном рынке и имел кучу денег. У него имелся видеомагнитофон, и частенько до самого утра мы глядели на западный мир через кинескоп телевизора, обильно запивая Европу и Америку водкой, смешанной с портвейном.

Нас было четверо. Он — будущий скрипичный гений, я, студент театрального училища, Мишка Боцман, огромный парень, килограмм под сто сорок, со шкиперской бородой. Он закончил мореходку, в первый же свой рейс в загранку свалил в Финляндию, где и попросил политического убежища. Но Финляндия по погодным условиям оказалась советским Таллинном, где Боцмана арестовали, как идиота, проспавшего сообщение, что из-за шторма корабль остается еще на двое суток за железным занавесом. Благо у Мишки отчим был каким-то генералом КГБ, вытащили парня из застенков, но плотно списали на советскую землю… И Муся с нами тусовалась. Маленькая, пепельная, с огромными синими глазами, она уже закончила консерваторию по классу фортепиано и теперь самому Рихтеру ноты переворачивала на концертах. Про маэстро она загадочно сообщала, что великий пианист — масон, что у него знак под обшлагом пиджака прикреплен… У Муси были коротко остриженные ногти, как у всех пианисток, и это придавало ей определенный шарм.

Мы крепко выпивали, ели купленное на рынке Мусей мясо, она же его и готовила в духовке, в общем, вели богемный образ жизни, оставаясь при сем целомудренными.

Муся определенно маяковала нам всем по очереди, но мы с Боцманом шкурами чувствовали, что пианистка закрутит роман со скрипачом. У нас тогда были моральные понятия, несмотря на то, что мы разнузданно пили и смотрели западную порнуху.

И правда, в недалеком будущем Муся выйдет замуж за нашего друга гениального скрипача, родит ему дочь Машу, а он, не взяв самой высокой ноты, вдруг умрет молодым и совсем несчастным. И примет он смерть через свою любимую Мусю.

Но это другая история…

Как-то раз я возвращался под вечер в нашу огромную квартиру в отвратительном настроении, так как на кафедре актерского мастерства про меня сказали, что я раздолбай и артиста из меня не выйдет. Я знал, что сегодня напьюсь со скрипачом до края. Боцман отсутствовал уже неделю, добывал справку о плохом здоровье, чтобы не угодить в армию. А Муся расслаблялась в Париже, напрягаясь лишь по вечерам, переворачивая маэстро Рихтеру ноты на концертах.

Совершенно никакой, бичуя себя за все на свете, я открыл дверь квартиры друга и тотчас ослеп.

За большим накрытым столом сидел мой друг с хрустальной рюмочкой в тонких пальцах, а напротив о чем-то эмоционально вещал седовласый мужчина… Хрен с ним! Самое главное, рядом с ним восседала редкая, великая красавица лет двадцати.

Она была прозрачна, словно была не из плоти и крови. Волосы подобраны, крохотная родинка на великолепной шее… Она молчала, совсем не слушая, о чем говорят мужчины. Ее полная высокая грудь дышала молодостью, а синие глаза смотрели на мир сентиментально и романтически грустно…

Мой друг представил меня. Седовласый мужчина оказался его дядей, а, следовательно, она — двоюродной сестрой.

Я чувствовал себя, как чувствовал бы себя Данко, которому кардиохирурги вставили обратно сердце. Да плевать, что я раздолбай, плевать вообще на актерскую профессию, когда передо мною сидело самое великое Божественное чудо — Женщина…

Мы выпили немножко, я не отводил от нее взгляда, в ее грустные глаза входила моя душа, а ее душа встречала.

А потом я вышел из-за стола и перешел в маленькую комнатку, перпендикулярную обеденной, где уселся на топчан. Так получилось, что я наблюдал только ее, сидящую с края, остальные персонажи были сокрыты стеной. Я продолжал плавать в морях ее глаз, она не возражала, а потом я неожиданно для самого себя мотнул головой, мол, иди сюда!.. Замер от ужаса и собственной наглости…

Она поднялась из-за стола, прошлась по комнате, разглядывая фотографии, а потом, будто невзначай, шагнула ко мне…

Господи, как мы целовались!.. Боже, я никогда не мог предположить, сколько волшебного нектара в женских устах сокрыто, сколь множество сил спрятано в дерзком язычке, нежности в зубках, вдруг укусивших меня за мочку уха…

Сознание отключилось…

А потом она вдруг поднялась с топчана и сказала:

— Да, папа!

Видимо, седовласый ее окликнул. Она вернулась в обеденную.

— Пора, дочка! Нам еще билеты покупать!

Обмирая от ужаса предстоящей потери, я узнал, что родственники моего друга проживают в Новосибирске и сегодня в ночь уезжают домой…

Мои глаза были наполнены слезами. Душа сжалась, когда мы вежливо прощались с гостями. За несостоявшимся счастьем закрылась дверь…

Дьявол так часто шутит — поманит сладким, а конфетка ядовита…

— Выпьем? — предложил скрипач, когда двери парадного грохнули.

Я выпил стакан, сказал другу «извини» и почти бросился на улицу, подставив лицо холодному ветру.

Где я шлялся до ночи, одному Богу известно.

Холодный и несчастный, я поднимался по лестнице к квартире моего друга лишь с одним желанием — напиться до потери сознания.

Я грубо толкнул дверь плечом, так что косяк хрустнул и… вновь ослеп…

Она сидела за столом, все на том же месте, только вот мой друг был мертвецки пьян, и косматая башка его лежала мертвой на столе.

— Я завтра, самолетом! — пояснила она и опустила глаза.

Господи! Более в жизни я не испытывал такого крайнего счастья, такой великой любви!

Мы любили друг друга без всякого стеснения, как будто прожили вместе долго, я беззастенчиво узнавал ее, она открывалась. Мы шептали что-то невнятное и жаркое… Все было сделано нами друг для друга, все подарено и все дары приняты. Я заснул на ее мокром горячем животе, и не случалось более счастливого прихода в сон, чем в ту ночь…

Когда я проснулся, ее не было… Подумал, что в ванной, улыбнулся радостно…

Вместо нее из туалета вышел мой друг и сообщил, что она два часа как уехала…

— Уже летит, наверное!

Много раз в жизни у меня возникало желание отыскать ее, ведь это было так просто. Но, видимо, Господь уберег меня от розысков, оставив ее самым лучшим моим воспоминанием в жизни, самой большой любовью, не подпорченной ссорами и мучительным расставанием.

Чем дольше я жил, тем больше убеждался в правильности Божьего промысла. Она, чье имя я не знал, или забыл, чье имя было совсем не важно. Она стала тем великим женским примером, эталоном, которым я всю жизнь мерил других женщин…

Вероятно, поэтому я прожил жизнь несчастливым.

Не наша луна

Странная луна над песками. Огромная, бледная, ледяная. Кажется, что и не настоящая вовсе. И вообще, все у них там, в арабских странах, странно. И воздух сладкий, как будто арабы и занимаются только тем, что восточные сладости пекут… А потом беркут, словно истребитель, пикирует на фоне луны…

Они спали в разных постелях. Он ложился рано, а она любила поваляться, поглядывая в телевизор, только раз в полчаса глоточек шампанского, а потом пузырьки из носика лопаются… Чуть наклоня к плечу голову, лаская пепельными прядями свое плечо, она перелистывала тонкими пальчиками журнал не про что и была счастлива.

В своей спальне он представлял ее именно такой, праздной и томной, и за то любил. Казалось, что она специально принимала такие удивительные геометрические позы лежа, что ему непременно хотелось ее рисовать. Художником он не был, а потому просто любил нежно, сначала прядку убирал с плечика, затем сережку трогал на ушке… Когда понимал, что она более не перелистывает глянцы, что она замерла, вслушиваясь в арабскую ночь, он чуть заметно прикасался к ее шее губами. Он ждал, когда тело вздрогнет, когда по пряной коже побегут мурашки, и тело вздрагивало, и мурашки бежали, словно шампанского пузырьки…

Он не был художником, но геометрию ее тела разбирал со знанием дела, как коллекционер часов свой любимый механизм. Вот и заводное колесико ее груди. Сначала мягко-плавное, податливое под пальцами, затем вызывающе торчащее.

У него был большой мясистый нос, и она любила тереться о него своим, простым нижегородским, с тремя веснушками. В эти секунды он почти умирал…

Она умела быть любимой и возводила это дело почти в великий театр.

Когда наступал миг ее полета к бледной арабской луне, он не мог оторвать взгляда от ее лица. Он был на тысячу арабских сказок уверен, что такой откровенной красоты не наблюдало ни одно многоопытное мужское око. Казалось, она вот-вот запоет райской птицей, и она действительно открывала пересохший красный рот и рождала райский стон.

От него, от этого призыва к любви, и он не выдерживал, ревел медведем. Но гораздо короче, чем ее стон, был тот рев…

А потом они лежали, прилипнув друг к другу, как вантус к раковине, и дышали коротко, наполняя легкие испаряющейся страстью. Их спины освещала огромная арабская луна.

Он уже спал, когда она вошла. Включил торшер.

Она стояла бледная, почему-то совсем голая, держа ладони внизу живота. Сквозь тонкие пальцы чуть сочилась кровь.

Он все понял, и у него так сжалось сердце, что, казалось, оно выкатится горошиной через ухо.

Неестественно раскрытые от ужаса глаза не моргали, она не плакала, просто повторяла: «Прости, прости!»

Она была совсем недолго беременна, и они оба хотели его, который сейчас так предательски удирал от них…

Он не знал, за что ее прощать, а потому сам вдруг стал плакать, капать на ковер, при этом теребя большой мясистый нос…

А потом они ехали на каком-то тарантасе в местную клинику. Орала из транзистора восточная музыка и мучила сквозь окна белая луна.

В ее тело, прикрывшись шторкой, похожей на скатерть, залез египтянин, и пока врач исследовал его, он, сомкнув колени, читал висевший на стене диплом, свидетельствующий о том, что египтянин окончил Венский университет по специальности «Гинекология». Потом смуглый, бровастый человек с белыми зубами появился из-за скатерти и развел руками, мол, никого у нее там внутри нет.

Удрал.

Заплатили двести евро.

Возвращались с остановкой возле мини-маркета, где она купила сигареты, от которых отказалась неделю назад, и всякие женские принадлежности приобрела, о которых думала, что забыла минимум на девять месяцев. Всю дорогу дымила, а он старался не кашлять.

Всю ночь они пили шампанское и старались прилепиться друг к другу. Не получилось… Под задницей он чувствовал глянцевый журнал и липкую кровь. А когда луна скатилась за пески, уступив место солнцу, они уже летели в Москву.

В городе все проистекало, как и раньше. Он разбирал геометрию ее тела, а она глоточками пила шампанское. Таким же прекрасным было ее лицо, столь же мужественным был его рык.

А через месяц после возвращения из-под большой луны они как-то невзначай расстались. Непонятно, как и почему… Она предложила, он не спорил.

Она опять сказала ему «прости».

Он ей ответил: «Да чего там»…

Больше они никогда не виделись.

Друг

Он позвонил мне, что прилетает!

Я был очень рад! Мой друг, которого я люблю со времен, когда весь мир был нашей собственностью, когда мы дерзали владеть самыми красивыми женщинами, а если не случалось, то не страдали от того, а тотчас находили следующую красоту.

Он прилетал из Франции, мой любимый друг, гениальный скрипач.

По моей информации, он давно уже был в завязке, не потреблял алкоголь, а потому дела в концертной деятельности стали налаживаться, и его уникальные пальцы заставляли плакать даже неискушенных.

Дней за пять до приезда он названивал мне вечерами и с каким-то юношеским азартом рассказывал о своей идее соединить музыку и театр. Создать некое действо, которое нас объединит, как в юности. Ты напишешь текст, а я его сыграю!

Я был к этому настроен скептически, уже давно зная, что ничего не соединяется, что в коллективе нет большого искусства, и особенно в театре — кучка рабов выполняют то, что требует шизоидный режиссер… В искусстве ты один, и отвечаешь за все ты. Даже если тебе подыгрывает великий симфонический оркестр. Ты — дирижер во всех смыслах.

А в юности может объединить даже окурок, выкуренный на двоих.

Я его любил и просто хотел видеть, улыбаясь его потоку сознания.

Встретил его в Шереметьево, и мы помчались в город, решив перво-наперво нормально пообедать в каком-нибудь русском ресторане.

Сели в украинский. Какая, в общем, разница…

Под борщ с пампушками, после воспоминаний о юности, он рассказал грустную историю о том, как разошелся с Мусей, от которой у него росла фантастически красивая дочь, тоже будущая скрипачка. Правда, он вскользь пробросил, что Муся не разрешает им видеться.

— Понимаешь, — развел красивыми руками мой друг. — Понимаешь, почему-то Муся настроила Машку против меня и она, моя дочка, меня ненавидит!.. А так все хорошо! Все замечательно. У меня прекрасная женщина!

Чуть нервничая, он выудил из внутреннего кармана пиджака портмоне, а из него маленькое цветное фото, как на документ. Протянул.

С фотографии на меня глядела Муся.

Глядя на мою удивленную физиономию, он, улыбаясь, пояснил:

— Удивительное сходство, да?.. Но видно же, что она моложе Муси на десять лет. Очень добрая и отзывчивая женщина. Она хочет родить от меня ребенка!

Потом мой друг долго тарахтел о литературно-музыкальной композиции, а я вспоминал Мусю, как она, уже любя моего гениального друга, пыталась залезть в мою постель, притом что скрипач пьяно храпел за бумажной стенкой коммуналки… Я не сплю с женщинами моих друзей… Тем более слабыми на передок…

Мы отобедали и договорились отужинать. Между этими событиями мой друг должен был встретиться со своим родным братом и получить от него деньги за часть проданной квартиры умершего отца. Квартира находилась в самом центре, и по молодости мы часто в ней зажигали!..

Ужинали мы в японском ресторане, при этом мой друг уже через десять минут заказал вторую порцию саке.

— Ты же не пьешь! — удивился я.

— Все фигня! — отмахнулся скрипач.

На третьей бутылочке он заметно опьянел, но продолжал эмоционально грезить о нашем совместном творчестве…

На следующий день я не смог с ним встретиться, а еще через сутки он улетел в Голландию повидаться с нашим общим товарищем Мишей Боцманом. При посадке на самолет от него явно разило перегаром, но я успокоил таможню, заверяя, что худой и сутулый человек — известный скрипач, не склонный к скандалам.

Через три дня он позвонил и сказал, что дома, в Париже. И опять:

— У нас все получится! — Он был сильно пьян. — Ты же талантливый, и я талантливый!

— Да-да, — отвечал.

— Ты знаешь, как я тебя люблю!

— Да, конечно!

— И Мишку!

— Конечно, знаю.

— Ты только не злись!

— Да нет же…

А через неделю мне позвонила незнакомая женщина.

— Вы же его друг? — спросила растерянно.

Я подтвердил.

Она сообщила, что он умер. Я только и смог выдавить:

— Как это?

Она рассказала, что жила с ним последние два года.

— Он сильно пил… Но я его любила… Я понимала, что он любит Мусю, но за ним нужно было ухаживать… А потом ему поставили диагноз цирроз печени. Врач сказал, что если он не бросит пить, то ему не будут искать донора на пересадку… Он бросил пить, и мне показалось, что наша жизнь почти счастливая… Его очень сильно мучило, что Муся не разрешала общаться с дочерью… У него на нервной почве месяца два рука правая плохо работала, и он опять не мог играть… Ну, понимаете, денег было немного… — Она на несколько секунд прервалась. — Вы знаете… Он к вам прощаться приезжал… И к Мише в Голландию тоже… Шансов на донора не было… Редкая кровь… Перед отъездом к вам, в Москву, ему обещали, что проживет еще месяца два-три… У него там дело было, брат должен был ему деньги, папино наследство, часть его…

— Я знаю…

— Он дал ему три тысячи долларов… А вы понимаете, квартира в самом центре… Когда он вам звонил несколько дней назад, он уже знал, что остались часы, может, дни…

Я понял, почему он выпил столько саке…

Его пьяная болтовня о совместном творчестве была прощанием со мною, с юностью, с верой в наши пацанские идеалы…

Я плакал в голос…

— Мы его здесь сожжем, в Париже, а урну привезем в Москву, подхоронить к папе… Вы нам поможете?

— Да…

— Совсем забыла сказать! — Ее голос вдруг стал радостным. — За два дня… За два дня Муся привела к нему дочь Машу, и они помирились… Это очень важно, очень важно, что он умер в мире с дочерью…

А потом мы хоронили урну с его прахом. Я устроил поминки, на которых были почти забытые люди из юности. Только Мишка не смог приехать из Голландии, сославшись на тяжелую эмигрантскую жизнь. Много за столом говорил брат моего друга… Почему-то у меня не было к нему ненависти…

Она, неофициальная вдова, действительно очень была похожа на Мусю. Но чуточку другая. У нее не было сучьего взгляда, а от того она была некрасива…

Потом я краем уха слышал, что Муся устраивала концерты в память о своем муже, гениальном скрипаче. Играла на папиной скрипке дочь… Потом официальная вдова выпустила несколько CD…

Через три года Муся мне позвонила и спросила:

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, — ответил я. — Что ты!..

— Я в Москве… Повидаемся?

— Давай…

Она пришла в ресторан с Машей

— Она прекрасная скрипачка! — сообщила Муся. — В него пошла…

— Здорово!

Маша, видимо, пошла не только в отца, но и в Мусю, так как бросала на меня двусмысленные взгляды. Муся перехватывала Машины стрелялки и заметно нервничала.

— Надеюсь, ты не считаешь меня виноватой в его смерти?

— Что ты! — замахал руками я.

— С ним невозможно было жить! Он был алкоголиком! А ты знаешь, как тяжело с алкоголиком!..

— Не надо, Муся!.. Девочка…

— Действительно… — Она взяла себя в руки. Говорить было больше не о чем… Молча доели…

Девочка Маша по-сучьи улыбнулась мне…

Расставаясь, я сообщил, что сам скоро буду в Париже.

— Гульнем? — предложил.

— Как тогда? — Она имела в виду, как тогда, в юности.

— Ага…

Через три недели я позвонил ей из отеля, уверенный, что в память о нем дам Мусе денег на Машину учебу в консерватории.

— Гульнем? — спросил еще раз.

— Конечно, — с радостью отозвалась она.

— Возьми обязательно Машу!

— Машу?!. — Она осеклась, а потом попросила, чтобы я позвонил в пять.

Больше к телефону она не подходила…

Позже я понял, что Муся приревновала меня к своей дочери, чувствуя, что и у той не все в порядке с контролем.

Извини, сказал я своему другу про себя. Это не твои женщины! Пошли они на х…!

Я до сих пор не могу найти ту, некрасивую, чтобы отблагодарить ее великую женскую душу, чтобы поклониться ей за друга, за умение любить то, что тебе дано, и сострадать страдающему…

Она растворилась в пространстве, в Бесконечности, тихо, не привлекая внимания, и никто даже имени ее вспомнить не может… То ли Марина, то ли Галина… Или еще как?..

Но я обязательно ее найду! Я обещаю тебе, мой друг!

День четвертый

Отвлечение от темы

Еще в пору совдеповского детства мне часто грезилось, что в далекой Америке проживает какой-нибудь мой третий дедушка или скупердяй дядюшка, которые вот-вот загнутся, и специальный юрист по таким нежным вопросам, как наследство, явится в мою убогую квартирку и объявит, что волею судеб я стал мультимиллионером…

Позже, похоронив мечты о долгожданном богатстве, оставив их в счастливом детстве, выросшим в дяденьку сорока лет, заработавшим какие-никакие деньги, я уже точно знаю, что ни миллион, ни даже миллиард не делают человека счастливым. Нет связи между презренным металлом и высоким состоянием души. Бабки отдельно, душа тоже отдельно. Как не ищи, а все равно не имеется прямых связей… Есть лишь единственная форма материальной состоятельности, имитирующая счастье, — «комплекс Пушкинского «Скупого», который даже тактильно испытывает от прикосновения к богатствам некое физическое удовольствие, сравнимое с пиком сексуального вожделения… Но счастье ли это?..

Богатые люди в первом колене зачастую несчастливы, так как потеряли радость довольствоваться малым, счастье иметь скромное воскресное застолье с дефицитом из продуктового набора и вафельным тортиком на шесть человек, где отец непременно отказывается от своего куска в пользу детей, которые его делят меж собой в состоянии истинной радости. А глава семьи уже счастлив оттого, что его дети счастливы. Мгновение?.. Конечно… Но мгновение обыкновенного счастья! Хотя счастье в эпитетах не нуждается…

Я помню, как в пионерский лагерь ко мне приехала мать и привезла банку вареной молодой картошки. По прозрачным стенкам стекало растопленное сливочное масло, завлекая за собой мелко нарезанный укропчик… Я эту картошку съел один, в укромном местечке, и не потому, что был жадным или чрезмерно голодным. Просто банка с картошкой из материнских рук была тем самым счастьем, которым я ни с кем не желал делиться… Еще мать подарила мне трешницу, которую я безо всякого сожаления проиграл в трясучку.

Быстро привыкли пить дорогую водку, закусывая ведрами черной икры, еще быстрее эту икру перестали потреблять из-за богатства в ней холестерина, в считанные годы научились следить за здоровьем, чтобы подольше пользоваться капиталом; летаем, накачанные стволовыми клетками, на частных самолетах к продажным женщинам на Бали…

Как-то в Нью-Йорке мне пришлось ночевать под мостом, чтобы к шести утра попасть на радиоэфир. Дрожа от холода, я думал о том, что если на счету моем скопится пять тысяч долларов, я буду самым счастливым человеком! Но уже этим утром я был счастлив. Перейдя двухкилометровый мост, попав в офис радиостанции, я пил горячий кофе, согреваясь от пронизывающего потусторонним холодом нью-йоркского ветра, — я читал в эфир стихи Губермана и был счастлив… Так, вспомнилось…

Другое дело — наследный капитал, старый, в шестом поколении. Его вообще не замечаешь, как не обращаешь внимания на родинку под лопаткой на спине.

Спасибо дедам и прадедам, что дали возможность не замечать, какой ручкой я пишу: Паркером или одноразовой шариковой. Я могу заниматься чем хочу. Спортом, философией, спиваться или умереть от передоза, в конце концов, стать Артистом в широком понимании этого слова. Вероятно, деньги дают ту иллюзию свободы, при которой влетание Божественной искры в душу, отыскивание ее в оной становится делом более простым, нежели если ты, например, был бы нервно истощенным от постоянных забот, как заработать на хлеб насущный копейку. Можно уловить Господне семечко и осознать его в себе, но так и не смочь взрастить в себе самом плод, или собрать урожай, когда он созрел. Суета…

Истинная свобода не может быть обретена в деньгах, а уж тем более в творчестве. В духе свобода. Когда все мирское оставляет, душа освобождается от ненужных защит и находится в ладах с духом.

Художника всегда терзает комплекс неполноценности. Страх быть понятым только после смерти заставляет душу одеваться в доспехи сегодняшнего успеха… Богач до конца жизни терзаем боязнью потерять свои накопления. Какая уж здесь свобода!..

Ах, как хорош наследный капитал!

Помню, сидел на лавочке с внуком известного миллиардера возле Лос-Анджелесского университета. Он попросил показать часы. Я показал. Он спросил: «Сколько стоят?» Я ответил: «Восемнадцать долларов». После моего ответа парня охватила невероятная радость! Он не подозревал, что за восемнадцать долларов существуют функциональные вещи. В довершение всего студент, ездящий в университет на скромном «Лексусе», попросил меня подарить ему эти часы, чтобы показать таким же наследным богачам, как и он… Конечно, я рассчитывал получить «в ответ» на мой подарок его часы… Каково же было мое изумление, когда наследник миллиардеров протянул мне старые облезлые электронные часы, стоящие от силы доллар!.. Он уже поменялся до этого своим «Роллексом» с садовником.

Великий сказал: «Служенье муз не терпит суеты»… Бизнес и творчество — две вещи несовместные! — считает образованный обыватель! Все складно и вроде бы правильно прокричали.

Но, как и в большом бизнесе, так и в большом творчестве есть системность. Невозможно писать фреску десять лет без системности мышления, невозможно без оной написать книгу в три пальца толщиной, а уж тем более сто томов, как это сделал Лев Толстой… Невероятно заработать или украсть миллиард, не будучи почти гением. Все вершины, как творческие, так капиталистические, как зло и добро, — равновелики! Вершины женской красоты стоят в реальном времени и всего творчества великих, и всех триллионов сильных мира сего. Но красота эфемерна, она быстро обесценивается в живом теле…

Жизнь не обделила меня красивыми женщинами. Уж как они ценили свою красоту, обменивая ее на материальное, смешанное с любовью. Я мало встречал красивых женщин, которые бы ценили в партнере дар творчества. И не потому, что красавица всегда глупа. Просто красота способна ценить только себя. Как художник по большому счету подсознательно считает себя великим. И не может быть по-другому. Иначе зачем творить изначально хуже сотворенного?..

Все в жизни перемешано, только нужно научиться отделять зерна от плевел. И богатый может быть счастливым, равно как и бедный. Творец, обремененный тяжестью дарования, отшлифованного страданиями, вряд ли может претендовать на обывательское счастье, точно так же, как и владелец миллиардного состояния, которое он вынужден нянчить вместо своих детей. Точно так же самая редкая красавица несчастна своей красотой…

Частенько люди, обладающие огромными состояниями, отвлекаясь временами от денег, создают прелестные, зачастую выдающиеся произведения искусства. Только мы их редко когда обнаружим, так как для большинства «крезов» художники и артисты — обслуживающий персонал. Показывать себя романтичным и готовым создавать шедевры есть невольное признание в некой слабости, не присущей неотъемлемой жестокости бизнеса…

Ты не ведаешь, что творишь! Эту фразу можно отнести как к создателям огромных капиталов, так и к гениям от искусства. Сложно упиваться тем, чего не ведаешь… Сложно нянчить собственную красоту, если вместе с нею не востребуют душу…

Писать по ночам изысканные верлибры, от которых роняют слезы не очень красивые филологини, а днями жарить тысячами котлеты, крутить роллы и лепить суши, строить, конкурировать, выживать достойно, чтобы чувствовать себя мужчиной, способным купить своим детям не один вафельный тортик, чтобы построить дом, не домишко на шести сотках, а фамильное гнездо, в котором состарятся следующие пять поколений. И чтобы не презирали художника за его желание создавать помимо духовного и материальное. Чтобы перестали, наконец, на Руси ненавидеть богатых, пестуя бедность. Бедность, конечно, не порок, бедность — выбор!..

Очень хочется, чтобы твои дети относились к миру материального с рассеянной невнимательностью. Чтобы могли чада черпать из всей жизненной палитры. Хотят — занимаются деньгами, хотят — красотой, желают — плетут макраме. А может, и тем, и другим, и третьим… Как у их папы… Единственное, что не передается по наследству — умение любить, раскрыться до обнаженного сердца, не боясь получить в раскаленную душу уничижительного плевка. Не хочется, чтобы мои дети жили среди верблюдов!..

Мясо снегиря

Когда тебе двадцать пять, любая ерунда кажется неразрешимой задачей, катастрофой, а иногда приводит неокрепшую эмоциональную структуру к смерти.

В сорок катастрофой ты называешь столкновение автомобилей, а смерть может быть только от естественной причины.

Ему было двадцать пять, ей двадцать четыре.

Их тела распирало от жажды какой-то необычной судьбы, а потому они часто занимались сексом, живя друг с другом почти год.

В середине декабря он привез ее на маленькую родительскую дачку, собранную из деревяшек, как конструктор. Тем не менее в ней было удобно, грел камин, а во дворе жарилось мясо.

Они ели шашлык, обжигаясь, хохоча друг над другом, когда жир стекал по подбородкам. Это казалось очень смешным. Они пили много сухого вина, а от того их глаза становились все более голодными и жадными.

Они привезли с собою чистое белье, но терпения перестелить не хватило, страсть победила. Мужчина и женщина любили друг друга всю ночь безмозгло и ненасытно…

Наутро он сжег на улице белье, испорченное следами любви, к тому же у нее началось, а хорошего стирального порошка не было.

Потом сидели возле маленького окошка и смотрели, как красавцы снегири склевывают остатки подмороженной рябины.

— Знаешь, как называют самок снегирей?

— Как? — он протяжно зевнул и заглянул ей в синие океаны глаз.

— Снегарки, — ответила. — Смотри-смотри, видишь того, который задирает соседа?.. Это — девочка…

— Откуда знаешь?

— У снегирей самочки сварливы и держат самцов в полном подчинении…

Он опять посмотрел в самую глубину ее глаз. Неожиданно что-то внутри его живота дернулось, он выбрался из-за стола, прошел в спальню и вынес из нее пневматическую винтовку, из таких обычно в тире стреляют.

— Зачем она тебе? — спросила почти без интереса.

Он промолчал в ответ, осторожно открыл окно и прицелился.

В ее взгляде появилось любопытство.

Снегири, толкаясь, дергали с веток ягоды. Некоторые крупные рябины падали в снег…

Выстрел прозвучал совсем тихо, как сломанная каминная спичина.

Один из снегирей, совсем толстый, упал с ветки туда же в снег, где валялась упущенная ягода. Остальные разлетелись…

— Попал, — резюмировал он.

— Попал, — подтвердила она.

Неожиданно все его тело наполнилось жаром, будто раскаленный металл в жилы пустили.

Зачем?!! Зачем?!! Зачем?!! — пульсировал мозг.

— Ты меня простил? — спросила она.

— За что? — сухим ртом переспросил.

— Ты, правда, лучший! Я не хотела спать с ним! Как-то так получилось!

Он метнулся в одну сторону, затем в другую! Выбежал во двор, прошел к самому окну, оставляя глубокие следы в сугробах.

Она внимательно наблюдала за тем, как он отыскал подбитую птицу, как бережно взял безжизненное тельце в руки…

Он вернулся и положил птицу прямо на стол. Снегирь не казался таким толстым, как при жизни. Правда, красная грудка была более красной, вероятно, окрасилась кровью, вытекшей из крошечной дырочки.

— Так ты меня простил? Настоящий бы друг так не сделал! Громов никогда не был тебе другом! Так, прикидывался!

Его тело по-прежнему пульсировало.

— Сука ты! — бросил. — Ты это специально! Сколько можно рассказывать о том, как ты трахалась с моим другом. Тварь бессердечная! Нарочно мучаешь меня!

Неожиданно снегирь дернул лапками. В глазах у него просияло.

— Жив!

Снегирь подтвердил свое присутствие на этом свете слабым трепыханием крылышек.

— Да нет же! — заспорила она. — Мертвая птица…

— Да жив, жив пацан!

— Нет же! Твой пацан мертв!

Она подошла вплотную, наклонилась над птичьим тельцем, погладила наманикюренным пальцем красную грудку, отыскала крохотное пулевое отверстие и воткнула в него подпиленный ноготь, утапливая палец все глубже, расковыривая тушку до самого нутра.

Снегирь дернулся, и в черных птичьих зрачках погасло.

Она выудила палец обратно и держала его в неприличном жесте окровавленным.

— Я же говорила — мертвый!

— Зачем?!. — Он дрожал всем телом.

— Снегарки держат своих самцов в полном подчинении! — ответила. — Прости меня за Громова.

Он бил ее совершенно ужасным образом. Ногами ломал ребра, вбивал сильные кулаки в ее красивый живот, уничтожил все передние зубы, так что она чуть не захлебнулась собственной кровью…

Они не виделись четыре месяца. За это время она поправилась, а отличный дантист вставил ей новые зубы, куда лучше прежних…

Они сошлись, так как их тела не могли существовать друг без друга.

Она еще не раз попросит у него прощения за друга Громова…

Она и завтрак

Хмурое утро. Тебе за сорок, и ты уже точно знаешь, что в жизни счастья нет!!! Ломит кости, затекла правая щека от слишком мягкой подушки, нестерпимо хочется в ванную комнату, и от всего этого проблески оптимизма в груди — ты еще жив!..

Побывал в отхожем месте, поскреб тупым станком поседевшую щетину, зевнул протяжно и грустно от предвкушения рабочего дня и поплелся на кухню…

А там — ОНА! ОНА!!! Молодая, свежая, уже прическа кое-какая, тонкая шейка слегка клонится, видимо, спасая лицо от горячего дымка, поднимающегося со скворчащей сковороды в тихую вытяжку, унося молекулы бледно-желтого омлета в густую тусовку мироздания.

Я тихонько сажусь на диван за стенкой и поглядываю на ее спину. Забывший о сороковнике, тихонько наслаждаюсь ее грациозными движениями. Она — фокусник! — понимаю я, глядя, как омлет, сделав кульбит, ложится бледной стороной на тефаль сковороды… Волшебница! Мой нос учуял запах поджаренной ветчины, а она еще шинкует зеленый лучок и укропчик, которыми посыплет в финале шедевр кулинарного искусства!..

Ах ты, моя женщина! Любовь моя!.. Ты встала раньше, чтобы, как в древности, осуществить обряд кормления своего мужчины!

Вместо юбки она обернулась тканью прозрачного шифона, позволяя мне сперва позавтракать эротическими картинками прелестного женского тела в его естестве. Ведь она не знает о моем присутствии, а потому раскрепощена полностью, как мирно пасущаяся лань, которой не угрожает опасность. Есть ли на ней трусики? Я напрягаюсь, как хищник перед решающим броском!.. Есть… Белейшего цвета бикини… Такого же, как наша кухня… Я готов задохнуться, именно оттого, что мне не показались ее ягодицы полностью. Перевожу взгляд на французские булки, обнаженные целиком, безумно вкусные, когда подогретые и с маслом…

Где она взяла такую маечку? Сам не заметил, как взгляд вернулся к Ней. Лопатки на ее прямой спине снуют, словно крошечные ангельские крылышки…

Пускаю слюну. То ли от эротического восторга, то ли от восторга кулинарного… Длинными пальчиками с вишневым маникюром она жмет бока солнечного апельсина, добывая из него сок. У меня сводит челюсть от желания вкусить витамина С… А тут еще углядываю тарелочку с мясистыми, темно-алыми кусками помидора, именно того сорта, который я люблю!..

Богиня!

Слава ЖЕНЩИНЕ в переднике, которая освоила кухонные принадлежности и премудрости, как я свой тюнинговый «Мерседес»!

И последний выстрел! Она нажимает кнопку кофейного аппарата, и сводящий с ума запах двойного эспрессо заползает ко мне в ноздри, ползая там внутри, как у себя дома!..

Слава! Слава! — хочется мне кричать. — Женщина и кухня едины! Я хочу и женщину и кухню!!!

Но что это?.. Она переложила омлет на тарелку, подвинула ближе французские булки, помидоры мои любимые…

Она залпом выпила мой апельсиновый сок! Мне точно нож под ребро сунули!.. Я не успел вскрикнуть, как она проглотила омлет и помидоры и сидит теперь с чашкой моего эспрессо в кресле, читая Мою газету!!!

Какого хрена она выползла на кухню ни свет ни заря! Ведь ей не надо на работу!

Ишь ты, шифоном задрапировала свою целлюлитную задницу! Испортила аппетит, которого у меня по утрам и так мало! Хоть бы причесалась, вечно волос ее найдешь в пище!.. Задница большая, а плечики худенькие, лопатки, как крылья расчлененной курицы! Кобыла! Тебе в ватнике надо выходить к русской печке и картошку в ней печь!

Женщина и русская печь — едины!

Газету взяла… Ха!.. Вверх ногами!

Как всегда, придется готовить себе самому… Тогда на хрена она мне нужна!.. Ни на хрена! — твердо решаю я.

И здесь мне пришла в голову гениальная мысль. Превращу ее… В кухню!..

И превратил!

Теперь у меня в квартире пять кухонь. В шестой раз жениться точно не буду!..

Несколько минут из августа

Я вышел на ближайшей станции, подождал следующего поезда и сел в него.

Рядом со мной устроились две молоденькие женщины, так и полыхавшие своими новостями, как бывает с женщинами, когда они давно не виделись. Они оживленно переговаривались, уверенные, что грохот состава заглушает их голоса.

Честно говоря, мне было совершенно наплевать на подружек, свои проблемы настолько переполняли меня, что казалось, блохами они снуют по позвоночнику, от шеи до крестца, вызывая нестерпимый зуд. Когда ты можешь погибнуть в любую минуту, не до бабского трепа! Еле ушел от этих скотов, электричку сменил, едва успел запрыгнуть в вагон. Убили бы… Но как она была хороша!..

— Плюнь! — сказала, как молотком ударила по наковальне, блондиночка с удивительным восточным разрезом глаз, и сама испугалась своего неожиданного вскрика, огляделась, но в вагоне в ночное время было пусто, если не считать меня. Блондиночка глубоко задышала, волнуясь кондитерской грудью, на всякий случай наклонилась ближе к подруге, повторила уже тише, но с прежним напором: — Плюнь!

— Не могу-у-у! — неожиданно простонала товарка, и из глаз ее покатились огромные слезины. — Убью!!!

От глагола «убью» меня тряхануло высоковольтным напряжением. Хотел, было, броситься под лавку, но успокоил себя, что это только бабы и мне ничего не грозит, я расслабился и нарочито зевнул.

— И как ты это сделаешь? — поинтересовалась блондиночка, облизывая сочные губы.

— Ножом! Или застрелю! — отозвалась подруга и решительно встряхнула копной чудесных рыжих волос. Слезины сорвались с щек, одна долетела до меня, и я, автоматически чавкнув, поймал кристалл, распробовав горечь дорогой бижутерии… Кажется, не заметили моей идиотской выходки…

— Почему не яд?

Рыжая с изумлением уставилась в голубые глаза своей визави, а затем вдруг рассмеялась, да так звонко и заразительно, что я сам было чуть в голос не захохотал в поддержку. Сдержался.

— Ну, слава Богу! — обрадовалась блондинка. — Было бы из-за чего! Ишь, Сонька Золотая Ручка!

— Ну, объясни мне, с какой стати он командует мною!

— Натура такая!

— Пусть натуру свою в задницу и засунет!

— Предложи ему.

— Боюсь! Он грубый! У меня все тело в синяках!

— Тогда не предлагай.

Рыжая похлопала глазами, затем поглядела в мою сторону.

— Может быть, послать его подальше?!.

— Пошли! — поддержала блондиночка. — А с кем будешь?.. Хотя можно подыскать тебе что-нибудь вроде моего Жорика. Жорик — он добрый, он понятливый! Безопасный…

— Откуда ж опасности взяться в шестьдесят! У вас и секс безопасный!

— Стерилизованный, — подтвердила блондиночка. — У Жорика шестеро детей! Седьмой ему ни к чему!.. А мне первый не к сроку! Зато покойно и богато!

— Своло-очь!.. — вдруг опять заплакала рыжая. — Да я без его рук и ночи не проживу-у! Они… Они — волшебные, — молодая женщина на миг запнулась. — Его пальцы… Пальцы… Как у Башмета!.. Ногти с луночками…

— Кто это, Башмет?.. Веркин грузин? — Блондиночка силилась вспомнить и приподняла тонюсенькие бровки.

— Какой грузин! Альтист всемирно известный! На демона Врубелевского похож!

Блондиночка довольно успешно сыграла процесс воспоминания.

— А-а, ну да!

— Ну, я же молодая! Как же мне без его ласки! Ты не поверишь, хочется всегда и везде! И только его!

Рыжая повозилась в сумочке, выудила горстку крошечных конфеток, отсыпала в ладошку блондиночке, себе в ротик. Обе захрустели белыми сахарными зубками.

— Хочешь, котик! — И протянула руку, до локтя усыпанную веснушками.

Я даже сначала не понял, что жаждущая ласки всегда и везде обращается ко мне, а когда уразумел, сделал вид, что не расслышал, поворотил голову.

— Как хочешь! — не стала приставать рыжая и продолжила монолог: — Господи, ты бы видела его фигуру! Каждая мышца прописана! Задница такая!.. На нее спокойно можно том Толстого поставить!

— На мою тоже! — встряла блондиночка.

— Тебя же не Стивом зовут!.. А знаешь, у него на груди, под левым соском, маленький шрам. В детстве кто-то чиркнул перочинным ножиком… Такая беленькая полоска на загорелой коже… Боже, как он меня возбуждает, этот шрам… Прямо мурашки бегают!..

Я тотчас вспомнил свой зуд и осторожно почесался.

— Под правым, — уточнила блондиночка, и я задался вопросом, отчего же у нее такие восточные глаза. Крашенка, что ли? — Под правым.

— Что — под правым? — не поняла рыжая.

— Шрам.

Безусловно, все блондинки — дуры! Конечно, я об этом всегда знал, хотя любил беленьких страстно и всю сознательную жизнь! И любил именно за полное отсутствие тестостерона в их организмах! Тогда как рыжие, наоборот, были для меня всегда олицетворением женского ума. Здесь всегда чуток мужских гормонов. И эта рыжая, судя по всему, не стала исключением. Она смотрела на подругу, казалось, вечность, пока не отважилась спросить напрямую:

— Так ты что, тоже со Стивом?

Я смаковал эту чудесную картину! Так пылает багрянцем августовский закат, как загорелись пухлые щечки блондиночки.

— Да, — подтвердила она честно и затараторила: — Это было до тебя, задолго, мы и с тобой еще не были знакомы! Прости, если я сделала тебе больно! Но ты же помнишь, что познакомилась со Стивом у меня на Хеллоуин!.. А я в ту ночь Жорика цапанула!

Было очень занятно видеть, как у рыжей сжались кулаки, как набухли венки на внешней стороне рук.

Бабья драка — самая жестокая и беспощадная драка в природе! Неважно — блондинки, брюнетки, рыжие, все они готовы сражаться до смерти! Это вам не бои без правил, где все-таки есть суд. Если рядом не окажется мужика, который за волосья оттащит, то большой шанс смертоубийства.

Пауза. Секунд тридцать, наверное.

— Это я заставила Жорика стерилизоваться! — сообщила рыжая, не разжимая кулаков.

— Ага, — почему-то обрадовалась блондиночка, наверное, смене темы. — Ага.

Ну, великолепная дура!

— Не хватало еще от старого торгаша залететь!

— Вот-вот!

— Ишь, разбросался своим семенем, как будто шейх арабский!

Блондиночка продолжала кивать головкой, но теперь и в ее восточных глазах народились стразы. Потихонечку доезжала.

— Хочешь яду? — предложила рыжая, потихоньку расслабляясь.

— Нет.

— Один-один?

— Согласна, — прошептала под перестук колес молодая женщина.

— Без обид?

— Без обид…

Драки не будет, понял я. А потом они долго молчали.

Поздняя электричка принялась тормозить, а машинист возвестил название станции.

— Окружная, — пробасил.

Они еще помолчали под скрип вагона, поезд уже приближался к Москве, и вдруг они почти одновременно заговорили. О чем-то незначащем! Как они устроились в элитный пансионат сменными горничными, два года назад одна из Ижевска, другая из Иваново приехали, а теперь сами в этом пансионате уик-энд провели. Просто у рыжей тачка сломалась, вот они на электричке и решили, молодость вспомнить. Хотя чего вспоминать про молодость, когда она только начинается, им по двадцать, и попки хоть куда, в стрингах не стыд показаться на пляже в Эмиратах, куда подруги собираются на следующей неделе.

— Убью я все-таки Стива! — подытожила рыжая.

— А я подожду, когда Жорик сам… — вторила блондиночка.

— Все мужики скоты!

— Согласна!

Сейчас договорятся на станции из горла «Мартини». Как же без «Мартини»?!

Поезд тормозил в самом сердце Москвы.

— Давай «Бьянку»?

— Давай…

Они были счастливы, сами не зная причины своего счастья. В данный момент им было плевать на Жориков и Стивов, их объединяла молодость, в которой не должно случаться драм, а если и случаются они — таковыми не воспринимаются!..

Вышли на перрон — беленькая и рыжая. Улыбались друг другу и всему миру…

А мне некуда было спешить, я был вольной птицей и, пригревшись на скамейке, ожидал обратного хода электрички, чтобы в полном одиночестве вздремнуть.

Но здесь появилась она…

Грациозная, беленькая, с рыжей грудкой. Она мягко ступала по полу изящными лапами и смотрела на меня сквозь ночь восточными глазами.

Все-таки она успела на поезд, оторвавшись от этих грязных, развратных кошаков! — возликовал я.

Кусали позвоночник блохи, но я не обращал внимания на малый дискомфорт, спрыгнул с лавки, выгнул спину, так что искры полетели в ночь салютом, затем мяукнул истошно-призывно, как только умею делать один я. Она подняла хвост трубой…

Мне предстояла полная наслаждений ночь, и я не собирался терять ни минуты.

Потеря темпа

Она пришла ко мне в кабинет и сообщила:

— У меня в животе бабочки!..

А я как раз сидел за компьютером и сводил какие-то бухгалтерские отчеты, просматривал графики, одновременно изучая котировки валют на Forex. Не отрываясь от экрана, спросил:

— Что, дорогая?

— У меня бабочки в животе…

Я вздрогнул.

— Ты беременна?

— Нет! — почему-то рассердилась она. — Бабочки…

Ее состояние вдруг изменилось, из глаз потекли крупные слезы.

Я встал из-за стола, обнял ее и пожалел.

— Хорошо-хорошо, — успокаивал, целуя ее в трепыхающийся височек. — Ты знаешь, у меня тоже иногда всякая живность экзотическая заводится. Сейчас у меня внутри зеленая игуана. Ха-ха!

— Ага, — всхлипнула…

Через год она вошла ко мне в кабинет и сказала:

— Твоя игуана съела моих бабочек!

На следующий день домработница собрала ее вещи, и она опять исчезла во Вселенной навсегда.

Полет

— Ты чего, как лягушка, дергаешься?.. Мы же не плывем и ты не в бассейне! Мы летим!

Она раздражена, ее вытащили из теплой постели. Она делает вид, что не слышит меня, и по-прежнему летит брасом.

— Ты старайся, как птица! — Я показываю, как в моем понимании летают птицы, машу руками, как лебедь крыльями.

Скосившись, она фыркает, маскируя смешное под презрительное.

— Я очень хочу спать! — говорит басом. Когда она недовольна, то всегда басит. — Мне снилась художественная гимнастика! Нельзя насильно!.. И ты ведь знаешь, что, когда я не высыпаюсь, я не человек! — летит по-прежнему, как лягушка.

Подлетаю вплотную, беру за руку и тащу вверх в самую синь.

— Не дергай меня! — капризничает. — Хотя бы кофе попили!

— Мы же летим! — оправдываюсь я. — Разве ты летала до этого?

— Нет, — вспоминает она. — Но на сытый желудок и полет проходит лучше! Я вообще всегда злюсь, когда голодная!

— Смотри! — указываю я вниз. — Там, внизу, твоя машина! Видишь?

Она смотрит.

— Ну, вижу.

— Какой она кажется маленькой сверху!

— Она и так маленькая. Даже когда не сверху!

— Господи, ну почему ты такая?!

— Какая?

Она готова к дальнейшей конфронтации.

— Ты посмотри, какое чудесное небо, солнечная погода! И мы, мы — летим!!!

— Единственное, что в этом дне необычно, — соглашается она. — Необычно то, что мы летим!

— Слава Богу, ты заметила!

— Я идеально завершила выступление с лентой! Мне уже должны были выставить оценки!

— Родная!..

— Да?

Я не знал, что сказать…

Мы молча летели куда-то на восток.

Через десять минут она объявила, что хочет писать.

— Пописай мне в карман, — предложил. Фыркнула. Потихоньку настроение у нее улучшалось, и я заактивничал.

— Хочешь, хочешь, мы, как Икар, полетим к солнцу!!!

— Икар плохо кончил!

— Ну, пожалуйста!

— Ладно…

Она начинает лететь как полагается, грациозно машет руками, недаром занималась художественной гимнастикой в детстве. Мы похожи на пару птиц. На семейную пару птиц, летящих куда-то.

— Как ты ко мне относишься? — спрашиваю.

— Положительно, — отвечает. Теперь ее глаза широко открыты, и сливаются они своей синевой с небом.

— Положительно — это хорошо! А точнее?

— Ну… Очень положительно!

Я подлетаю совсем вплотную. Прядь ее волос касается моего лица, щекочет ноздри, как солнце.

— Ты меня любишь?

— Люблю, — отвечает. — А ты меня?

— А я тебя люблю безумно! Больше всего на свете!

В моей груди сейчас восторг. Оттого, что мы летим, оттого что она любит меня, а я ее.

— Давай займемся любовью! — предлагаю.

— Где? — спрашивает удивленно.

— Здесь, — отвечаю. — В небесах!

— С ума сошел! Как ты себе это представляешь?

— Очень просто! Вон, на том облаке! Смотри, какое оно кудрявое, зароемся в его пуху!

— Нет, ты ненормальный! Здесь же улица, нас могут увидеть!

— Здесь не улица — здесь небо!!! Улавливаешь разницу?

— Вон самолет летит! Они нас будут рассматривать, как приматов в зоопарке!

— Самолет уже улетел! — настаиваю я.

— Кто-нибудь снизу увидит нас в подзорную трубу! Вуайярист!

— Мама, дорогая!!! — кричу я. — Мерзкая лягушка!

— Икар недоделанный!

— Ты меня любишь? — ору.

— Сейчас уже не знаю. Не кричи!

— О Господи, за что ты послал мне эту женщину!!! А-а-а!!!

— Затем… — попыталась она ответить, но я уже отключил ее способность летать. Лягушкам место в болоте!..

Она летела спиной к земле, широко открыв синие удивленные глаза.

Она проснулась в два часа дня.

— Хочу писать, — сказала и поторопилась в ванную.

Потом мы сидели и завтракали. Вернее, она завтракала, а я обедал.

— Я люблю тебя, — сказала, делая большой глоток из чашки с пахучим кофе.

— И я тебя.

— Знаешь, что мне снилось? — спросила.

— Художественная гимнастика.

— Нет, — она взмахнула головой, и запах ее волос смешался с кофе. — Мне снилось, что мы с тобою летали.

— Да?

— Да… — отломила кусочек сыра. — Жалко, что ты не умеешь летать!

День пятый

Ревность

Как-то у нее сломался мобильный телефон. Он отдал Мусе свой, запасной. А через два месяца купил новый — ручной работы корпус. Она вернула ему старье обратно, а он случайно отыскал в потрепанном, но верном товарище серию sms, написанных Бывшему, в выражениях, не оставляющих сомнений в интимности звучания.

При ней он перерезал охотничьим ножом себе горло, от уха до уха, и хлынул кровавым водопадом ей на ноги. Впрочем, ее лицо было белее, чем его…

Его удалось спасти. Аккуратно зашили.

Она пришла к нему в больницу и сказала:

— Я больше с тобою не буду жить!

— Почему же? — прохрипел он испорченными связками. — У меня еще много мест, где резать!..

Муси

Ему нравилась седина в щетине. И вообще, ему почти все нравилось в себе. Давно канули в лета сомнения в собственной состоятельности. Он не вспоминал о детских страхах — липких, не проходящих, заставляющих его с годами цеплять свои чувства непробиваемыми доспехами. Ему успешно трудилось в свободном бизнесе, где-то рядом с газовой промышленностью, почти у самого производства трубы для этого самого газа.

Он не был беден, но и не считал себя богатым, жил не для денег, а для того, чтобы деньги помогали. Он родил двух прекрасных детей, которыми гордился, называя отпрысков своими клончиками, видел их по субботам и воскресеньям, когда бывшая жена привозила наследников в его загородный дом.

Он играл в теннис, сохраняя отличную форму, не пил и не курил, считая, что если убивать себя, то сразу. По понедельникам проводил в тайной сауне время с милой блондинкой Светой, глупенькой, очень удобной именно по понедельникам. В среду с ним парилась Инесс, шатенка, выполняющая все его эротические прихоти, так как сама любила секс, а если его еще стимулируют материально… Вершила неделю пятничная Паня, рыжеволосая, почти огненная девка, которая нещадно стегала его по мускулистым ягодицам березовым веником. А потом святые суббота и воскресенье…

В этой жизни просыпался он всегда в приподнятом настроении. Даже если какие неприятности случались по бизнесу, то эмоционально они не затрагивали, относились к обязательным сопровождающим дела. Куда как хуже, если у одной из его прекрасниц наступали критические дни и нужно было подыскивать замену. Неожиданности он не любил.

Во второй половине жизни он стал домоседом, особенно после того, как выстроил за городом большой дом. Все было в том доме, чтобы никуда не тянуло, а когда приезжали его любимые клончики и заполняли все пространства громкой вездесущностью, он ощущал себя абсолютно счастливым человеком…

Но…

Прошлой осенью он затосковал… Думая о природе тоски, искал в ней приятное, философское… Болтал на эту тему и с огненной Паней, а она жарила его березой что есть мочи по заднице, приговаривая простецкое «пройдет», и с Инесс. Та пугалась, не надоела ли ему, а от того лишь поддавала бедрами так, что он чувствовал себя кавалеристом. Иногда даже кричал: «В атаку!». С блондинкой Светой он тоску не обсуждал…

Ближе к зиме он уже пребывал в слегка расстроенных чувствах, так и не расследовав причины своего недомогания.

А как-то, находясь на футбольном стадионе в Милане, когда Джерард заколотил Касильясу фантастический мяч под крестовину, когда он, срывая глотку, кричал: «Го-о-о-оллл!», в этот самый миг его душа поняла все.

Через два дня в Москве он стоял на коленях в подмосковной церквушке и, склонившись перед распятьем, просил Бога:

— Боже, дай мне любви!

Он не умел молиться, а потому у него все получалось как-то по-свойски, так что даже слышащие его бабки не решались шикать на мужчину, приехавшего на большой черной машине.

— Боже, я не любил пятнадцать лет! — говорил он почти громко. — У меня душа тоскует, сам не свой хожу!..

Он по три раза на дню велел водителю Вове останавливаться возле незнакомых храмов и, распластанный по полу, просил перед каждой иконой:

— Любви!..

Как-то его пригласили на премьеру фильма известного режиссера (его вообще много куда приглашали), он поплелся, сожалея, что в свой уютный дом попадет лишь за полночь. Посмотрел слабенькое кинцо, а потом его представили исполнительнице главной роли.

Он лишь скользнул по актриске своим опытным взглядом, тотчас распознав в ней лимитчицу. Безвкусно одетая, в золотом платье, с низким плоским задом и чересчур круглым лицом. Улыбнулся ей дежурно… А потом его заставили поехать в какой-то клуб, на автопати, где еще раз представили исполнительнице главной роли…

Какого-то рожна он попросил у нее номер телефона и записал цифры под именем Лена, при этом едко подумав, какая редкость…

Через три дня он ей позвонил, надеясь, что у актриски наверняка есть красивые подружки, но в первый раз как-то неудобно было про подружек, а потому он повел девочку в караоке, надеясь на то, что она хорошо поет. Ведь их там учат, в театральном…

Прежде чем запеть, она съела салат, две горячих закуски, два основных блюда и десерт, запив все бутылочкой белого вина и американским кофе.

А потом она самозабвенно пела. Шесть часов без пауз…

В первый час он хотел ее убить, на втором круге пытался спать, в третьем сам выпил бокал вина и откровенно ржал над ней, на четвертом часе он стал подпевать актриске дурацкие песни, на пятом вдруг заметил ее сияющие глаза, а на шестом этот свет ее синих глаз вошел в его душу.

При расставании, уже под утро, доставив ее по указанному адресу, он лишь поцеловал ее в щеку на прощанье… Когда несся по трассе к своему поместью, вдруг понял, тоска прошла…

Хотя и годилась она ему в дочери, но, любя ее, он не чувствовал ни возраста, ни различий во взглядах…

Глядя на нее голую, он сам себе удивлялся, как мог полюбить низкий и плоский зад, но вот ведь чудо, он любил и этот зад, и нежную шею, и ее лицо, в которое можно вглядываться столетиями и не найти в нем прекрасного, а он обнаружил Боттичеллиевскую красоту и гордился своей находке, как будто сделал фундаментальное открытие, тянущее на Нобеля, или, на худой конец, миллиард заработал.

Он звал ее ласково Муся. И она его так же звала… Не было в памяти Светки, растворилась в подсознании Инесс, а заднице больше не требовалось Паниных шлепков.

Она любила его столь же безоглядно, как и он ее. Прежде чем ласкать свою Мусю, он не забывал благодарить Господа, а после сего обладал ею так нежно, так перемешав нежность со страстью, что небо мешалось с морем и песком, она кричала, и он кричал…

Целый год они строили планы, ночи напролет фантазируя детей, тут же от фантазий переходя к решению поставленных вопросов. Она жила в его большом доме и детей его полюбила, как самого. Он сполна ощутил, что такое счастье, подумывал о том, что-бы продать бизнес партнеру и целиком сосредоточиться на Божественном подарке.

В день годовщины он преподнес ей обручальное кольцо и предложил венчаться.

Она ответила: «Да».

На следующий вечер она вернулась со съемок, и он не обнаружил света в ее глазах, того луча, что год назад осветил его душу. Списал на усталость… Потом свет появился вновь, а затем, подрожав волнующейся свечой, вновь погас…

Он так смертельно испугался, что даже спросил у нее:

— Муся, где твой свет?

— Я не знаю, Муся, — ответила она со страхом в голосе.

От ее страха он еще более испугался…

Прошло две недели в поисках ее света. Сначала искали вместе, а потом поодиночке. Он чернел лицом, и она чернела…

Психологи рассказывали о каком-то ее саморазрушительном страхе, о том, что это в ее базе. Обнаружили, что предыдущая ее любовь также была убита страхом!..

— Что это за страх?!! — кричал он в ночное небо. — Кого она боится?!!

Но небо не отвечало, густо сыпля в его открытый рот первый снег.

Они еще две недели импульсивно встречались, остервенело бросаясь в объятия, любили друг друга до края, как будто старались выжать последнее, так выжимают из тюбика зубную пасту, до миллиграмма. Она клялась, что любит его, он клялся ей в ответ. Она клялась и кричала, что жить с ним не может! — Почему?!! — падал он на колени. — Ведь ты мне Господом послана! Я же просил!!!

Она была совсем девочкой, и через месяц мучений он понял, что его Муся сама не знает ответа ни на один его вопрос. Он опять кричал как сумасшедший, не помня ни детей своих, ни гордости… Когда она переселилась на съемную квартиру, он попытался застрелиться, но лишь прострелил из охотничьего ружья батарею, чем еще больше напугал ее… Антифриз вытекал на дагестанские ковры густой кровью…

Он выл как волк, которому перебило капканом обе лапы, она жалела его искренне, но отдалялась от своего Муси, как кусок льда, отколовшийся от льдины, уплывает…

Как-то ночью он проснулся мокрый от пота и понял, что его Муся больше не его Муся. Все. Конец… Он не закричал от боли, сглотнул ее. Потом сожрал какую-то таблетку и заснул…

Наутро он повторил себе — все! — и приготовился стареть.

Старость должна была прийти еще совсем не скоро, а потому уже через неделю он вернулся на работу, а водитель Вова обзвонил девочек, обрадовав их, что шеф напрыгался.

А еще через десять дней жизнь вошла в свою обычную колею, с радостной улыбкой по утрам, с отцовскими днями, баней три раза в неделю. Он так и не задал Богу вопрос — почему?.. И лишь изредка, проезжая мимо какого-нибудь кинотеатра и видя на афише имя его Муси, он чувствовал на мгновение, как его желудок сжимается. Он отводил взгляд в сторону, глубоко вдыхал загазованную Москву и улыбался широко, как только мог.

О прошлом и будущем

В моем прошлом — итальянец-тенор. Он поет о неслучившейся любви и кажется, что вся моя жизнь — в будущем…

В моем настоящем — истерика маленькой шоу-герлз, которая плачет в микрофон о том, что любовь не состоялась.

В моем будущем — любовь. Состоявшаяся или не случившаяся…

Итальянец умер, а шоу-герлз стала моей женой. У нее случилась любовь, и я всегда укорял ее за это. Не за чувства, то, что пела ложь.

— Работа была такая! — оправдывалась она. — Шоу-бизнес…

Тоска по любви более сильное чувство, нежели сама любовь…

Предвкушение наслаждения куда как мощней, чем само наслаждение.

Это я понимал еще в прошлом.

А в будущем предпочел само наслаждение, усиленное изысканным вином, что бурчало в кальяне, наполнявшим мои легкие крепким дымом.

Я целовал обнаженное тело моей маленькой шоу-герлз и вспоминал итальянского тенора, певшего о мучавшейся без любви душе… Как давно это было…

Я укусил ее за большой палец изящной ножки. Она вскрикнула, как будто от боли… А потом родила мне мальчика Севу…

Я ли не мечтал в юности клонировать себя?

Я плакал в своем настоящем от счастья реализованного наваждения…

А в будущем Сева меня спросил: «Что лучше, реализованная мечта или смерть с взволнованным сердцем»? Я не знал, что ответить. Сказал просто — «все пустое»! Сбудется мечта — гуд, нет — попробуй на смертном одре корчиться с взволнованным сердцем!

— Хорошо, пап.

Существуют бесконечно большие величины — Вселенная, например. Также и малые величины в паритете. Атом делится на что-то там, электроны, типа протоны, и так без конца… И время наше дробиться. Секунда на долю, доля еще на десятые… Тенор никогда не умрет! Его волшебная песня помчится над рекой Вселенной… Там его песня сольется с хором вечно живых теноров, а я буду плыть по небесам в составе оркестра, в качестве исполнителя на треугольнике.

— Блям-блям!

Живи вечно, моя девочка, о которой я мечтал в прошлом, которой не имел в настоящем, и лишь будущее одарило меня по-царски. Юное тело в сухих руках, как рыбка-плотвичка, бьется, радуя прыскающей жизнью. Я мучаю рыбку, не желая отпускать ее в реку, мучаю, сам наслаждаясь свершением мечтаний прошлого, пока плотвичка не засыпает в моих ладонях…

Моя девочка… С тобою я забыл шоу-герлз… Как хорошо жить в будущем!

— Тебе со мною хорошо? — спрашиваю.

— Я счастлива, — отвечает.

Эй, тенор, спой нам на двоих, только для нас, оттуда, где времена дробятся на Вселенные!.. Эй, тенор!.. Тенор!!!

Гад ты, тенор! Тебе там лучше, потому ты молчишь! Когда мы встретимся, я скажу тебе ВСЕ!.. Когда я платил тебе лимон за корпоратив, ты был тут как тут, а сейчас я один… Я — один!.. Сам дергаю за струны гитары, чтобы она улыбнулась.

Она, которая встретит свое будущее без меня, та, чьим прошлым я сам стану.

Я укусил ее за большой палец, как когда-то шоу-герлз… Она не вскрикнула, лишь закрыла большие глаза и все улыбалась в темноте… Девочка Света родилась, похожей на нее… Господи, какое счастье!.. После Севы клонов не хочу!

У нее теперь тоже есть будущее, у моей дочечки Светы… В ее будущем совсем ничего не останется от моего прошлого, или ошметки мифов одни… Придет время, и какой-нибудь несостоявшийся тенор также укусит дочку за пальчик и определит ее настоящее вместе с будущим…

— Блям-блям!

— Дочечка, ты приедешь? — спрашиваю в трубу.

— Конечно, пап… Но не сегодня, ладно?.. Не обижайся, а?..

— А когда? — вдруг заволновался я в замолчавший телефон. — Когда? В своем будущем?.. Но меня-то в нем нет! Я в твоем прошлом, дочечка! У меня сейчас разборки с тенором. Он там все время фальшивит, потому что там ему все по барабану!..

А на треугольнике фальшивить невозможно, и я наяриваю, словно Млечный Путь на пожар вызываю…

— Приезжай, — прошу маму дочери!

— Конечно, дорогой…

Она улыбается мне навстречу, совсем еще любимая, но уже не моя…

— Ты как? — интересуюсь.

— Все хорошо, — отвечает. — А ты? Нашел себе кого-нибудь?

— Ага, — киваю. — Ей двадцать лет, и сейчас она на занятиях в институте.

— Это здорово.

— Она не дает мне кусать себя за пальцы ног! — вдруг признаюсь я.

Та, которую я все еще люблю, что-то хочет сказать в утешение, но я строго сдвигаю брови.

— Я — архив, в котором поместилось все! — с пафосом произношу. — Во мне Бесконечность, во мне — Время, в моем сердце Предвкушение и его же Свершение, во мне — весь шоу-бизнес, Севка во мне, Ты — любовь моя единственная, Светка и эта, как ее, Студентка; Прошлое бурлит в желудке, Настоящее за окном пахнет летом, и Будущее!!!

— Будущего нет, — тихо и просто заметила она. — И прошлого нет, и позапрошлого… Есть только настоящее. Ты никогда этого не понимал!.. Я вышла замуж… За тенора…

Она ушла, а я долго стоял на балконе и хохотал в небеса, приговаривая незлобно: «Ну и сука ты, тенор!!!»

Про первую и гуппи

Мощные белые сахарные ноги, огромные караваи грудей, губы, наполненные земляничной свежестью, глаза — омуты, открытые всем четырем сторонам света, обрызганное солнцем мягкое тело, способное заслонить собою всю мужицкую Россию.

Где тебя искать, милая, пахнущую Родиной и матерью?.. Где ты, которая могла часами заливаться смехом от незатейливых шуток, найденных меж золотых пшеничных колосьев, запросто держа при этом на пухлом плечике коромысло с сорока литрами колодезной водицы?.. Отзовись, хотя бы шепотом!

Нежная моя, любящая навечно, обвенчанная, радующая высоченное голубое небо ежегодными младенцами, производимыми трудовым чревом! Где тебя искать?..

Где твой след, любимица Дейнеки, изваянная в бронзе, увековеченная в своем неприкрытом естестве, пахнущая свежим потом, перемешанным с запахом молока?

Ты бежишь по васильковому полю, и я вижу, как натягивается на монументальных ягодицах простое ситцевое платье! Ты плывешь через бездонный омут огромной рыбиной, манкой на приманку… Я — рыбак, которому никогда тебя не поймать! Ты — заповедная редкость — русская женщина!..

Прозрачная, почти стеклянная, с огромными детскими глазами, «тростинка на ветру», молодая елочка, тянущаяся к облакам… Почти мальчик, в натянутом на груди платьишке от кутюр. Длинные пальцы с ногтями, с бледными лунками, они могут сжимать тоненькую сигаретку или бокал с «Мартини», держать изысканную черепаховую пудреницу, поправлять чудные, пахнущие французским волосы… Чуть заметные ягодицы, обтянутые тонким, соблазняют проступающей тесемочкой «стрингов»… Твое тело, удивительно гладкое — «бебистайл», объект наслаждения для юношей, которым твой образ подарен фэшн фотографами… Губы цвета иного мира манят мальчиков «эмо». Ты способна украсить жизнь гигантов Вселенной, даже Абрамовича и Трампа. Ты способна оттенить, нет, даже затмить все уродство Мироздания своей неземной красотой. Ты плывешь в бассейне рыбонькой-гуппи, от которой невозможно глаз отвесть! Ты бриллиант души нашей — русская женщина!

Черт, запутался, где русская женщина?!

В фильме «Земля» Довженко, где беснуется обнаженная женская плоть, или на локтевских фотографиях, где женская нагота сама по себе ценность? Фото лобка крупняком, как врата… Только куда?.. Или там и там она, русская женщина?

Первую помню, сколько живу. Слушающую его пьяный бред с широко открытыми глазами, потом несущую его полумертвое тело в сортир блевать, при этом продолжающую пытаться все-таки найти смысл в белой горячке, а потом плюнуть на все смыслы, отмочить философа в коммунальной ванне, обнять, отогреть и просто любить, хрен знает за что… А тебе еще и в харю дадут с бодуна, ты же решишь, что побои от любви большой, а не от ужатия мозга философа…

Ты — Белорыбица — родила Гуппи…

Когда появилась вторая? Которая Гуппи?..

Я помню…

Они шли по подиуму — циркули!!! Или те нехитрые деревянные штуки, которыми раньше мерили землю землемеры! Шли, и было страшно так, что глаз не отвесть. В купальниках шли, в прозрачном нижнем белье галопировали, топлес!..

Потом им еще шубы дарили за соответствие параметрам! Шампанским обливали элитным!

Первой никогда ничего не дарили. Ей выдали ватник! Зато она на скаку коня остановит… Как имя того коня? Пегий? Или Молодой?

Вторая тоже остановит, запросто! Норовистого жеребчика! Как имя его? «Феррари»? «Ломборджини»?

Интересно представить первую и вторую в общественных банях. Смотрят друг на друга и вопрошают с немым удивлением, как прожить можно с плотью такой?!! Первая в толк не может взять, где же у второй первичные половые признаки? Подмышками скользко, как на катке, под впалым животом мужику не сориентироваться! Ни завитушки единой!!. Вторая про первую: «Во, бабища!» Про эпиляцию едва ли слышала, а про лобковую стрижку и вовсе не ведает!..

Вторую очень любят русские и бразильские бизнесмены маленького роста. Они женятся на Гуппи, наполняют им аквариумы «Кристаллом», но всегда имеют в любовницах первую — Белорыбицу, которая до смертной доски замужем за маленьким бедным мужичком, пьющим портвейн и всякое недостойное! Местами они никогда не поменяются. Никогда!

Почему? Странно все это!..

У меня было много циркулей. По молодости я хотел стать готовальней. Потом понял, что сам пинцет. А пинцет циркулю не пара!

Иногда я приходил с каким-нибудь циркулем на пацанский День рождения и с удовлетворением слышал в затылок завистливое «вау-у»! После торжества я вел циркуль на акт любви и совокупления и в момент соития, под лязг металлов, бульканье «Клико» всегда представлял ту, которая у Дейнеки, в бронзу одетая!

Тоже странно!

А потом циркули все чаще стали умирать. Их жизни обрывали бандиты, забирая с собою в могилы, они вдруг переставали принимать пищу и уходили в вечность былинками, разноцветными рыбками Гуппи, улетающие в небеса. Они глубоко вдохнули депрессивную болезнь и прыгали сотнями из окон чужих стран…

Но все же родили их Белорыбицы, со всеми первичными половыми признаками!

Прав батька Лукашенко — запретил девкам покидать молочную страну, решил откормить Гуппи и превратить их в Белорыбиц! На разведение генофонда оставил! Девки белорусские — самые красивые!.. За занавесом всегда прячется все самое лучшее. Ездить мужикам надо в отпуск в Белоруссию, пока оттуда все распутные западные посольства выставили! Пользоваться ситуацией надо. Жениться и пополнять Россию пацанами и пацанками!

Сказки у белорусов отличные. Как и русские, впрочем. Бабы в сказках дородные, все за мужиков ленивых делают. Мужик на печи век лежит — простату прогревает, да самогоном организм лечит. Для потомства…

А вот Гуппи почти не рожают… В их мальчишеских утробах не вызревает. Если уж и рожают, то на разрыв идут, на полную потерю здоровья и прозрачной красоты, но уж за обеспеченную жизненную среду. Бразильцы — ребята богатые!

Белорыбица косяками производит. И за Гуппи в том числе. За так, без бабок, потому что хочет. Да не головою желает прибавления населения, а каким-то другим, не анатомическим органом. И сама потом дочу на Гуппи выучивает. В кружок юных моделей на последние шиши пристраивает, в гимнастику для фигуры художественную!..

От чего так?!.

А потому что загнивающий Запад нашу Родину окутал своим тлетворным влиянием. Культуру свою навязал одноклеточную, моду хиповскую, наркотики там всякие!.. Показал нам Кейт Мосс. Мы сначала испугались жути такой костлявой, потом привыкли, а потом началось время либидо.

Надо было раньше ракеты запускать в ихнюю сторону! Нейтронные грибы, чудо хороши, главное, чтобы они только на женщин действовали смертельно! Чтобы не наступила всеобщая эректильная дисфункция…

И все — Гуппи и Белорыбицы распыляться как в сказке! Начнется на земле патриархат! Мужики одни на земле останутся… Так протяженное многоточие, потому что я в это время думал насчет того, что одни мужики мир населять будут… То меньшинство, которое мужиками останется, не сольется цветом с небесами, к середине века изобретет наноженщину. Кто любит — циркульную модель приобретет, а кто — Белорыбицу…

Я, если еще жив буду, обе модели прикуплю. На одной женюсь, другую в любовницы возьму. Только вот пока с местами не определился! Кто будет Первой, а кто Второй…

Люблю ее с сахарными ногами и каравайными грудями, люблю ее — прозрачную, с мальчишескими бедрами, тонкими пальчиками, с коромыслом, рожающую и просто цветущую, с вратами, пусть неизвестно для чего, люблю и Кейт Мосс и Крачковскую, Водянову и Мордюкову, и Белорыбицу и Гуппи. Первую и Вторую…

Я с детства люблю аквариумы!

Чашка

На столе стояла чашка.

Она не была столь изящна, как рука, оставившая ее — с тонкой кистью, с голубыми венами на запястье.

Солнце расположилось в зените.

Чашка отбрасывала длинную, чуть кривую тень, похожую на тень бутылки.

В ней еще оставалось что-то, почти остывшее, смешанное с ароматной слюнкой. На фарфоровой стенке, ближе к круглой ручке, виднелся след губ…

Еще некоторое время слышались голоса, а потом в саду стало тихо и жарко. Жужжал шмель, временами заглушая песню кузнечика с оторванной лапкой, запрыгнувшего на стол. Горячий ветер лениво шумел в листве плакучих ив, склонившихся к маленькому, заросшему прудику.

Кузнечик спрыгнул куда-то далеко, в траву…

Прошло несколько дней, солнце стало чаще закрываться в облаках, а в буйной зелени стал замечаться некоторый упадок. Так человек — вроде еще не стар, но в черной голове пророс сорняком седой волос…

Облетали листья, часто еще совсем свежие поверхностью, но ослабевшие в черенках… Шмель исчез, а кузнечик засох под боком большого коричневого камня…

Прошло еще несколько дней, может быть, больше, и наступила осень.

После бессмысленного кружения в чашку упал сухой осиновый лист и впитал что-то, в мгновение став квелым.

Прошел первый дождь, за ним другой и так без конца…

Белый бок чашки стал похож на серое небо, а совсем сгнивший осиновый лист пролился из посуды вместе с переполнившей ее дождевой водой и уплыл куда-то…

Первая снежинка слетала с небес долго и была как праздник. Другие были похожи на первую и вскоре стали обыденностью.

Сначала снежинки таяли в чашке, а потом, когда стало совсем холодно, просто ложились на ледяную корочку, образовавшуюся у самой фарфоровой кромки.

Ветки ивы превратились в плети, а самые длинные прутьями примерзли к твердой земле.

Пришла зима…

Днем с рябины склевывал ягоды красный снегирь, а по ночам ветер выл и пытался опрокинуть чашку со стола в сугроб. Было очень холодно, и чашка, хоть устояла, но треснула возле ручки…

Второй трещины не появилось, потому что стало теплее…

День-другой…

Капнуло с просветлевшего неба, а ветви ивы застегали свежую пустоту плетьми, освобожденные от мороза первым солнцем.

Склевав последнюю ягоду, умчался догонять зиму рябиновый снегирь.

И зажурчало повсюду, под каждым камнем, корешком.

Весна…

Все засеялось мелким зеленым, которое по мере солнечного восхождения разрасталось вширь и ввысь, буйствуя молодостью и расточая запахи.

По-прежнему под коричневым камнем лежал кузнечик. Он совсем ссохся…

Солнце становилось все более долгим, и в саду распустились всякие дикие цветы. Кашка, одуванчики, какие-то еще желтенькие, розовые — смешались с густой травой, поднимающейся все выше под свежими дождиками…

А потом дожди прекратились.

Погода наступила очень теплая.

Чашка стояла на столе совсем грязная, в ней застоялась гадость.

Зажужжал шмель, день ото дня все уверенней…

На третий день лета стало совсем жарко, и в саду послышались голоса.

Она остановилась возле мраморного столика и с минуту смотрела на заросший прудик. У нее по-прежнему были тонкие кисти с голубыми венками на запястьях… Затем она неловко повернулась и длинным шелковым рукавом опрокинула забытую чашку на каменные плиты.

— Как все здесь запустело! — сказала она, слегка поморщившись от звука разбившегося фарфора…

Кризис

Сколько великих идей, научных открытий, гениальных романов осталось в постели?..

Ну уж точно больше, чем реализовано. Самая великая идея — воплощена в женщине. Пытаясь понять ее, жаркими от страсти ночами, мучаясь и страдая, я уразумел, что надо выбирать: либо до конца пытаться женщину осмыслять, либо перо и бумага — аскетический образ жизни, с редким выползанием в стрипклубы.

Кто-то когда-то мне сказал, что расход любовных жидкостей пропорционален расходу мозгового вещества…

Я сижу, вперясь глазами в текстовый редактор, и понимаю, что кто-то был прав…

Я туп… Я ею вытуплен!

В моих пальцах теперь живут лишь одни банальности… Только ночами пальцы становятся музыкальными…

Она лишила меня Дара!.. Я ничего не могу написать!..

Я тих и обреченно сознаю, что пуст для других и полон только для нее… На ум мне приходит понятие — творческий кризис. Милое словосочетание, способное внести некое высокое философское в мое состояние… Вдруг в голове рождается образ в форме вопроса. А если это не кризис вовсе, если это — конец?.. В живот тотчас поступила огромная порция адреналина… Глотнул кофе, разбавляя свое экстремальное состояние, попытался взять себя в руки, мыслить трезво…

Если в тебя вложен сосуд с даром, то это сосуд — не безмерный океан гениальности. Как и всякая емкость, сосуд может быть поллитровкой, ну 0,75 на худой конец — глоток, другой и посуда может опустеть. А поскольку сосуд внутри тебя, ты никогда не знаешь, сколько осталось!.. Вот он именно — Тот Момент, когда дно сосуда пересохло, как бутыль, пролежавшая в раскаленных песках пустыни Сахары! Вот Он! Ты более не талантлив, более озарений с тобою не случится!.. Ты будешь писать что-нибудь отстойное, вроде собственной автобиографии в трех томах, затем накропаешь биографию Президента, а все закончится кулинарной книгой…

Самое интересное, что сия перспектива меня не испугала, наоборот, как-то в душе спокойнее стало: перспектива-то есть, и совсем ясная… Ну и автобиография, книга о вкусной и здоровой пище! Кому-то и это надо писать!

Теперь я безо всяких комплексов стану нырять в свою женщину, простым тружеником, а не творцом, сооружу обычное, человеческое — ребеночка…

Ведь это даже в кайф — быть обычным человеком, от которого ничего особенного не ждут! Не спрашивают, когда ваша новая книга выйдет?.. Что-то вы редко стали писать — комментируют обычно те, кто обучался русскому языку только для того, чтобы выписывать суммы прописью в платежных ведомостях. Они с удовольствием приходят в твой подписной день и высказывают мнение, что последний опус намного слабее предыдущего, высказывают предположение об охватившем автора Творческом Кризисе! А кто-то, особенно смелый, предложит попробовать себя на другом поприще!

«Не хотите снять кино?»

«Хочу кулаком тебе в зубы!..»

Я лишь мило улыбаюсь и объясняю, что на двух стульях сидеть вредно, грыжу яичка можно заработать! А этому смелому пишу на книжке: «Если стану режиссером, именно вас позову на роль мертвого арабского террориста!»

А потом родственники звонят и участливо интересуются:

— У тебя что, кризис творческий?

— Да нет, — отвечаю. — Просто я много сексом занимаюсь!..

— Да?.. А сколько?

— Раз пять в день!

— Твое предназначение в другом, — вещает родственник с лютой завистью в голосе. — Ты заметная фигура в отечественной литературе, и не стоит перекачивать свой талант в какую-то телку!

— Не слышу, — отвечаю. — Плохая связь!.. Зоны нет!.. — отключаю телефон, раздраженный.

А потом она рожала. Кричала как на средневековой казни. От ужаса я орал вместе с нею, так как по глупости участвовал в родовой деятельности.

Плакал, когда на мою ладонь положили его, моего наследника, в груди которого наверняка имелся сосуд с даром, бездонный сосуд!

А потом я подписывал врачам свои старые книги…

А потом она переключилась на моего наследника. Мыла его, кормила прекрасной грудью, совершенством которой я наслаждался совсем недавно, целовала красными губами его толстые щеки, а он, маленький наглец, воспринимал все как должное, глядел на меня туповатыми глазенками и не признавал моего отцовства.

«Хорошо же устроилась эта парочка! — мучился я, обделенный вниманием. — Я свой талант на алтарь семьи, а здесь в ближайшее время даже легкого перепихона не предвидится!»

Я обозлился и заперся на чердаке.

Включил компьютер и написал заглавие: «Кулинарная книга».

В первой главе я описал, как прекрасны женские ушки в сливочном соусе, с каперсами и пармезаном…

Потом речь зашла о наследнике, из которого прекрасный шашлычок получится… А потом я вспомнил свою первую любовь, чудной красоты девочку, для которой в голодные годы замачивал в уксусе старую мороженную до каменного состояния баранину, потом жарил для ее удовольствия шашлык, а она плевалась угольками от той баранины и рассказывала, хохоча, о своей любви не ко мне, а к совершенно другому пацану, и я тоже хохотал… А потом я написал, как мне тогда было мучительно больно…

Где-то там, внизу, орал мой наследник, а я ничего не слышал и не разумел. Мои пальцы щелкали по клавиатуре, и подушечки их были горячи, как никогда…

КРИЗИС кончился.

Секс

Секс?.. Ну а что… Все достаточно просто…

Она лежит на животе, руки вдоль туловища, носиком уперлась в персидскую подушку. Дышит уголками рта.

Она обнажена… Чего там, просто — голая! Безо всяких там, бюстгальтеров, не дай Бог, всякие там чулочки на пояске, прикрепленном к тонкой талии, полупрозрачные трусики… Все секс-шоп напоминает… Кому это нужно!

Она обнажена…

Тонюсенькая цепочка на шее…

Ты видишь, там на коже, где цепочка, крошечные, бесцветные волоски, словно пух. Ты рядом на огромной кровати, стоишь на коленях, смотришь на все это Твое. Склоняешься и вдыхаешь глубоко, до легочных корешков ее запах, там, где цепочка, там, где почти невидимые волоски… Ты представляешь, как пахнет ее кожа?.. Слезы невинные и сладкие текут… Что там?.. Чуть клубничной воды смешано с ее собственным запахом… Что сказать, дышать не передышать! Здесь самое главное — не сорваться и не превратиться в банального кобеля! Поэтому ты неслышно приближаешь свой рот к ее уху и как будто пар из него выпускаешь, согревая обнаженное ушко с дырочкой. Потом еще и еще выдох… Смотришь… Она дышит уголками рта, сглатывает слюнку. Ты тоже сглатываешь, но не слышно! Не слышно!.. Ты помнишь ее руки вдоль тела… Утыкаешься взглядом в плечи. Она немножко занимается спортом, а потому плечи сухие, со всякими впадинами и впадинками… Твои глаза пытаются пересчитать позвонки ее тонкой шеи, но ты сейчас считать не можешь, опять неслышно сглатываешь…

Твое первое прикосновение чуть выше лопаток. Кончиком языка, словно пытаешься проткнуть кожу. Укол… Теперь смотришь, как лопатки, словно сонные рыбки плотвички, начинают двигаться восьмеркой… Твой рот наполняется слюной, и ты уже почти не можешь сглатывать бесшумно, но и она дышит неровно… Твои крепкие губы сейчас расслаблены, ты их открываешь и влажным языком ведешь вдоль позвоночника, почти до самых ягодиц… Ты же видишь, какие у нее прекрасные ягодицы, с ямочками, как в учебнике «Обнаженная натура» для художников. Кожа ягодиц фантастическая! Ни одной неровности, потому что она по полчаса ежедневно трет ее в душе жесткой щеткой!.. Так вот, до самых ягодиц, до их соединения. Главное, чтобы слюны на языке хватило… Так делаешь три раза… Повторяю, только до места их соединения. Ну на полсантиметра можешь проехать вглубь!.. Хотя остановиться нелегко, температура твоего тела увеличивается, кровь ускоряется, как гоночная машина после прогревочного круга. Но и она, ты слышишь, громко сглатывает свою слюну. Ты знаешь, какова она на вкус, просто описать не можешь! Ты безумно хочешь, чтобы ее слюна была в твоем рту всю бесконечность времен!.. Так…

Теперь ты уже горишь, словно выдернутый из печи кусок металла. Твои руки сильны, ты два часа ежедневно занимаешься любительским спортом, вены на предплечьях, на внешней стороне кисти руки. Пальцы длинные, каменные…

Ты захватываешь правой рукой ее шею, некоторое время давишь на позвонки подушечками пальцев, залезая ими в уголок ее рта, хочешь в левый, хочешь в правый… Ее слюна, язык, зубы… Ты ждешь, пока она укусит за палец… Обязательно ждешь!..

Она кусает, и все твое тело в мгновение покрывается мурашками. Вот так бывает, горишь, и одновременно мурашки!

Она кусает, и ты, не вытаскивая изо рта пальцев, наклоняешься над ней, осторожно выворачиваешь шею, это надо делать очень осторожно! Слюна стекает по твоей руке, ты резко наклоняешься к ее лицу и целуешь в рот. Это жесткий поцелуй настрадавшегося от воздержания мужика. Вытаскиваешь пальцы и всасываешь ее рот в свой. Тут у тебя выносит мозги и начинается смешение двух ртов, красные губы сталкиваются с твоими сильными, зубы о зубы, чуть вкуса крови, языки, словно коловороты, неба, десна… Лишь бы не треснула эмаль ее зубов, тщательно оберегаемых иностранным дантистом…

Второй рукой ты мощно переворачиваешь ее с живота на спину, отрываешься ото рта и целуешь в глаза, стараясь выпить их небесную синеву, черные дыры ее зрачков…

Опять рот, уже почти сухой, но жадный, как у младенца…Теперь она пытается перевернуть тебя на спину, желая бросится к животу, но ты удерживаешь женское тело силой и слышишь ее первый стон. В нем недовольство жадной страсти. Тебе еще нужен ее рот, чтобы допить из него последнюю слюнку!

У нее грудь, которую даже не стоит пытаться описывать. Божественная, форма совершенная, соски сейчас наливаются коричневым цветом, хотя в спокойном состоянии они розовые, почти бледные… Как один цвет превращается в другой?..

Сейчас ты птица, жадно склевывающая волшебные ягоды, которые, сколько ни склевывай, всегда остаются на месте!

Ягоды сначала мягкие и теплые, как летом, но ты же клюешь неистово, и они становятся жесткими, будто прихваченные морозом.

Она обязательно подарит тебе здесь два великолепных стона. Слушай их, эти звуки куда как лучше, чем те, что поет струна скрипки Гварнери, это выше и круче, чем стон саксофона, сама природа поет!

Здесь ее руки обретают жизнь, и она сжимает пальцами твои плечи, достаточно сильно, чтобы было больно… Ногти почти разрывают кожу…

И тут ты должен нестись что есть мочи вниз по ее животу, и так как язык твой уже сух, используй нос, пока не достигнешь того места, которое своим запахом кружит головы всем кобелям, во все времена. Там ты очень осторожен, от твоей правильности действия зависит, обретешь ли ты новую влагу в свой рот или ошибся, поспешив. Так и останешься пересохшим колодцем…

Она вскрикнула, когда ты нашел ее драгоценный камешек, вдруг подтянула ноги, почти намертво зажав твою голову. Но ты терпи, терпи… Твой язык сам знает, как делать, чтобы ее рот кричал неприлично! Но ты забудь, в таких делах нет неприличного!.. Так вот, она кричит, и ее обязательно слышат соседи, хотя у вас отдельный дом…

— Я люблю тебя! — кричит. — Боже, как я люблю тебя!!!

Ты не отвлекаешься, твой язык уже не разбирает диспозиций, работает по площадям, пальцы ищут отверстия и находят их…

Какая же она сильная! Ей все же удается оторвать тебя от своего живота и почти швырнуть на спину.

— Я люблю тебя! — скороговоркой произносит она, обливает твое лицо синевой глаз своих и ловит своим ртом то самое, о котором всегда вспоминаешь по пять раз на дню…

В этот момент ты немножко успокаиваешься — на один градус остываешь, сначала тихо стонешь, а потом становишься созерцателем. В эти секунды женщина потрясающа! Она ни о чем не помнит, ее голова пуста, так как в ней любовь, она то и дело пытается заткнуть за ухо прядь пепельных волос, которые все равно не будут ее слушаться, падают и падают на обнаженное плечо!.. Хочешь улыбаться — улыбайся!

Здесь ты можешь одну руку закинуть для удобства за голову, но второй старайся гладить, сжимать ее шею…

Смотри не забудься и не испорти все! Будешь конченым дебилом!

Ты отстраняешь ее голову, почти силой выдергиваешься изо рта, садишься, обнимаешь ее за плечи, вы опускаетесь на влажные простыни и соединяетесь так ловко и незаметно, словно привычное колечко на пальчик…

Дальше и твоя и ее головы, будто пустые тыквы! Вы оба издаете разные звуки, в которых есть и слова.

И она и ты:

— Я люблю тебя!

— Я тебя люблю!

— Ты мой единственный!

— Ты — божественна!!!

— Господи, как хорошо!!!

— Ма-ма-а-а!

— Да! Да!!!

Здесь наступает то, чего обычно в природе не случается!.. Не бывает, чтобы два могучих вулкана изверглись одновременно. Мгновение в мгновение. А в сексе бывает!

Ее лицо прекрасно, оно розовыми пятнами пошло, и кончик носа тоже розовый…

Твоя рожа отвратительна, потому что другой она быть не может! Но ей твоя рожа почему-то нравится!..

Вы липкие, как медом намазанные… Долго лежите неразъединенные, просыхаете… И опять она:

— Я люблю тебя!

И ты:

— И я тебя…

— Мой дорогой!

— Моя дорогая!

— Хм…

— Хм…

Вот в общем-то и весь секс…

Так это не секс, это — любовь. Любовь?.. Гм… Не думал об этом… Черт его знает, может, и любовь…

День шестой

Исповедь Галатеи

— Здравствуйте, святой отец!

Она пришла на исповедь впервые. Ей было неуютно в церкви, и казалось, что все играют какой-то спектакль.

— Во-первых, я не святой, — уточнил немолодой монах. — Это у католиков все святые.

— А как? — Она почему-то злилась и одновременно боялась.

— Просто отец… Ну, рассказывайте.

— Вероятно, я что-то делаю не так, — призналась она. — Перестало с ним получаться.

— С кем и что? — хотел скорой сути монах — народу к нему очередь. Но артисток он принимал помимо, так как в молодости сам актерствовал.

— Вас мне народная артистка Тюрина посоветовала.

— Хорошо… Так с кем и что?

— Понимаете, святой… Ой, простите… Понимаете, у меня не получается жить с моим мужчиной! — наконец сформулировала она.

— Почему?

— Все так не просто?

— Он что, алкоголик?

— Нет же, совсем не пьет!

— Сумасшедший?..

— Не больше, чем мы все…

— Так не тяните, я понять хочу почему? — поторапливал монах. — В постели что-то не то?

— Нет, он лучший…

— Так что же, мать моя, может не получаться…

— Что-то мучает меня. — На глаза молодой женщины навернулись слезы. — Некомфортно как-то…

— Мало зарабатывает?

— Много.

— Бьет?

— Что вы?

— Венчаны?

— Нет…

— Грех, конечно. Может, от него дискомфорт, — предположил монах.

— Я устала-а, — вдруг не выдержала молодая женщина и зарыдала почти в голос.

— Ну что ты, — пожалел монах дитя. — Успокойся!.. Сам был артистом, природу твою носом чую!

— Понимаете, батюшка, — хлюпала она носом. — Он мне фильм «Смерть в Венеции» показывает и говорит, что это его любимый фильм, а я, чтобы сделать ему приятное, смотрю этот фильм, меня сон одолевает, а он плачет и все говорит: «Гений, гений!»

— Кто, Висконти? — спросил монах.

— Что?

— Ничего, — махнул рукой.

— Так я вынуждена тоже была плакать и повторять «гений»!.. Я вообще половину слов, которыми он говорит, не понимаю!.. — Она вновь зарыдала… — А вид делаю, что понимаю…

— Вот оно как!

— Да. — Она утерла сопли платочком, от которого вкусно запахло. — Он писатель… Я книжки его читаю, чтобы он видел — мы вместе! Но я в них ничего не смыслю! Я даже Толстого в школе читать не могла!.. Устала, батюшка!.. И так во всем!.. И с детьми его мне трудно!.. У меня пока своих нет, я не знаю как!..

Монаху было давно все ясно, а потому он сказал:

— Жена — посох мужу! А означает это, что во всем помогать она должна ему, партнерствовать! Нечего копаться в себе, трудиться надо! А ты все, мать моя, играешь в жизни, как в кино. Поплачешь вместе с ним над тем, чего в твоей головушке и не помещается! Ты трудись, книжки читай с самого начала, с детских! Кино смотри, а если не понимаешь о чем, так и скажи ему — не понимаю, нечего кино в семье разводить! И не копайся в своей голове, все равно ничего не найдешь, только ему душу измучаешь!..

— Да, — подтвердила она. — Мучается, бедный!

— А не хочешь трудиться — расходись! Из одной породы в другую тяжко перепрыгнуть! У тебя родители кто?

— Папа — электрик, мама — мастер по уборке территорий…

— А он писатель… — монах вздохнул. — Известный?

— Да…

— Тяжкий труд тебе с ним… А для него как тяжко! Поманился тобою, как искусом!.. Понимаешь, мать, не жалует церковь актеров! Сегодня ты одна, завтра — другая! Сама с ума сходишь от потери себя и всех вокруг сводишь!.. Подумай, стоит ли мучить его?

— А жить на что?.. Он столько для меня сделал!.. Да и люблю я его!

— Приходи еще, — пригласил монах и пожал молодой женщине руку. — Приходи…

Она ушла.

Монах еще два часа исповедовал обыкновенный люд, без рефлексий, а потом у себя, чаевничая, вспомнил актриску, подумал о том, что все в России потеряно невозвратно, что не восстановить русский народ! Избалован безверием и тупым безразличием к ближнему. Только о себе думает человек!.. Он сам когда-то, будучи талантливым актером, разуверился в отношениях мужчины и женщины, объяснив себе, что ему, искреннему романтику и максималисту, нечего делать в семейных узах, наполненных страданиями и подлостью… От того и ходил он в духовниках почти всех питерских и московских актерок, пытаясь наставить их на семью — венец человеческой жизни, его предназначение!.. Или хотя бы боль облегчить…

— Вот в мусульманской семье все по-другому, — покачал головой монах, случайно услышав по радио арабскую мелодию. — Разве у них там могут женщине прийти в голову такие мысли?

— Не могут! — ответил сам себе честно и грустно перекрестился.

Баран

Он родился раненым.

То ли роды были сложными, то ли у матери были какие-то сомнения в целесообразности его появления, но с самого момента рождения на свет мальчик рос чрезвычайно обидчивым и нервным, будто без кожи к свету предоставился.

С пяти лет впадал в настоящие ярые истерики, пуская фонтаны слез, кричал, что никто его не любит, что никому не нужна его жизнь, и все такое в том же духе.

Тысячи истерик! Моря слез! Каскады обмороков!

В двенадцать лет он решил доказывать родителям, что теперь они ему не нужны. Так и заявлял:

— Не люблю никого! Никто мне не нужен! — по-прежнему с фонтанами слез и завываниями. — Сам проживу-у! Плевать на всех хоте-ел!..

Пропадал из дома, прибиваясь к полублатным компаниям, его искали с милицией, возвращали домой, клянясь вместе с бабушками и дедушками, что все его любят, что для родителей нет никого дороже, чем он!..

— А-а-а!!!

Все больше рана в груди!

Но вскоре он перерос истерики внешние, тяжело мучился внутренне, как будто гирю на душе носил, становясь от самопоедания человеком с беззащитной психикой, чувствующим все на кончике иголки, куда как утонченнее, чем весь остальной мир. Во всяком случае, так казалось… Естественно, он поступил в творческий ВУЗ, где тотчас влюбился в девочку, которой не пришел еще срок любить кого-либо, кроме родителей, Она мечтала о принце из какой-то сказки и еще о чем-то, самой непонятном. Так бывает, не дозрел еще предмет его обожания для любовного сбора.

Он посвящал ей недурные стихи, таскался за ней собачонкой, даже возле туалета дожидался… Над ним смеялись, юноша в ответ всех презирал и боялся. От неразделенной любви он все более истончался душевно и, наверное, как личность психопатическая, не наверное, а даже наверняка, покончил бы с собой… Но, о чудо! Пришла пора и — она влюбилась. И влюбилась в того, кто был рядом. То есть в него.

Они поженились, пожили месяц сладко, а потом он вдруг, к ужасу своему, открыл, что она мыслит полярно его представлениям о мире. То, что ему казалось белым, для нее было черным, то, что для него было столпом Добра, для нее очевидным Злом!

«Боже, что это?!.» — кричала его душа, захлебываясь.

Через восемь месяцев они развелись, но, к ужасу своему, любить он не перестал, наоборот, любовная мука в нем разрослась беспредельно. Издыхая, он ждал и жаждал конца болезни, а когда истощенный, но все еще мучимый страстью, решил вернуться к ней, чтобы попробовать понять ее Добро, подладиться под Него, оказалось, что она замужем…

И тогда он решил доказать ей всей своей жизнью, всем дыханием своим, что он не просто один из миллиарда плебеев, что он чего-то стоит, что Добро его куда как добрее и что он — это Он с большой буквы.

Всю свою первую муку, перемешав Добро со Злом, он поместил в роман, который писал десять лет. Книга оказалась почти гениальной, ее перевели на тридцать шесть языков, да и последующие произведения получились не менее талантливыми, отмеченные крупными премиями. Это был успех!

«Вот! — говорил он про себя, обращаясь к ней. — Вот кого ты потеряла!»

Он стал состоятельным человеком, прижил для уверенности троих детей от разных матерей, содержал всех достойно.

Вот! — душа омывалась сладкими слезами мщения.

Он на общественном поприще достиг значимого успеха, а со временем вошел в десятку самых влиятельных людей государства.

Целая страна считала его выдающимся человеком, и он все приговаривал:

— Вот!.. Вот!..

Ему исполнилось пятьдесят, когда он ноябрьским вечером, выйдя из служебной машины подышать, встретил ее. Прямо на улице, нос к носу.

Она была искренне рада его видеть, говорила, что он совсем не изменился, и причитала, что столько лет прошло! Какие они глупые были тогда. Где она, глупая молодость?.. Потом она поведала ему о внуках, которым уже пять и шесть, еще о каких-то мелочах, а он все заглядывал ей в глаза с некой надменностью, пытаясь отыскать в них, синих, признаки упущенного ею счастья с ним. И вдруг она спросила:

— Ты-то как? Где трудишься, чем дышишь? Женат, наверное, и внуки тоже?..

«Что!!!» — в нем все обрушилось, как при ядерной войне рушатся высотки, неожиданно складываясь в ничто, целые города уходят под землю, цунами заливают континенты!..

— Как, ты ничего не знаешь?

— А что? — Она забеспокоилась.

— Я же лауреат, я вице… Я…

Она уже чувствовала себя виноватой и стала торопливо оправдываться, что почти всю жизнь провела в Африке, где работает муж, и вскоре опять туда собирается, а в Москве редко, только для того, чтобы внуки не забывали…

— Я как-то полюбила Африку!

Он плюхнулся в роскошный автомобиль с мигалками, помчался по встречке с милицейским сопровождением…

Подъезжая к правительственной даче, он подумал, что вокруг — пустота. Стоя в халате перед полками своих книг, он громко сказал, напугав домработницу:

— На кой х…й я прожил свою жизнь!!!

Через неделю президент принял его отставку, а к концу года он неожиданно для страны скончался.

День седьмой

Требуха и ритм

Подруга мне тут давеча определила:

— Ты ведь еще застал те времена, когда телевизор плоскогубцами с канала на канал переключали!

Вот ведь точно сказала!

И так меня эти слова задели, сам не мог проанализировать — почему… Сейчас у меня шестьсот телеканалов и переключатель работает по радиоволне, хоть задницей становись к плазменной панели.

Но слова ее, словно связка рыболовных крючков проткнули умную опытную рыбину, самые кишочки, подцепили и мои потроха, и заворочались внутренности отчаянно, а от того и в голове тестом дрожжевым набухло. Набухло — бухло! Сейчас уже ни от кого не услышишь этого слова, роднящего меня с моим отцом, ну разве что от ровесников, оставшихся жить в том времени. Вот еще плоскогубцы переключают черно-белую «Чайку»… В общем, набухла моя голова, словно бухла перебрал…

А тут еще телефон цикадой заливается! Звонит жена…

Мать моя, еще пятнадцать лет назад я не знал, кто мне звонит! Звонок всегда был сюрпризом, ожиданием, что в трубку тебе заговорит само Счастье!.. А сейчас из динамика «гав-гав» — партнер! «Мяу» — любовница!.. Ты уже все прожил за время звонка, так и не взяв трубки… На кой черт!.. Ты знаешь, что тебя ждет, ты точно уверен, что не заговорит со мною Счастье…

Можно сейчас и на природу помчаться на «мерсе», и завалиться в сено с вкусной женщиной, даже мобильник можно в машине нарочно забыть… А оттого и все другое нарочно!..

Я помню, как в коммуналке карандашик на бумажной веревочке висел возле тяжеленного черного телефонного аппарата. У каждого было свое местечко на стене, чтобы туда контакты записывать… Сейчас в outlooke все, в компьютере и на пяти телефонах, не дай Господи, что-то потерять!..

Мама моя! Почему я живу в этом времени? Мама моя! Почему в этом времени у меня нет мамы…

Я закрываю глаза и отправляюсь в ту страну, в которой я моложе… В страну, которая принадлежит только мне!

Уж точно, что страна эта не с молочными реками и кисельными берегами, в ней живется не легче, чем в других, а может быть, даже сложнее, но тем не менее это — моя страна, меня в нее тянет, и чем быстрее бежит время, тем чаще мне хочется ее посещать!

Я вхожу в нее, и ветер треплет мои волосы… Я тогда носил хеер а ля Анжела Дэвис… Гляжу в отражение оконного стекла, нравятся волосы… Ну вперед, по почти забытым улицам! Запахи!.. Чем больше запахов, тем все лучше вспоминается. И улица, по которой я почти бегу, хоть и не спешу никуда… Запах пива и остывающего асфальта. Где-то недалеко, кажется, пивная или бочка привозная, за той аркой, или нет, за углом… Так и есть. Мужики в очереди к бочке, с толстой хозяйкой. Стоят они все в черных пиджаках, а в руках банки трехлитровые! Кайф!.. А вот булочная, в ней двери крутящиеся, из трех отсеков, чтобы не давились, а входили в святое место чинно, по одному! Вот булка за семь копеек, пахнет поджаристой коркой, Францией, вот полок с трехкопеечными булочками, похожими на самое интимное женское место, здесь и калорийки с изюмом… А «Бородинский» смешался своим терпким запахом с круглым хлебом за сорок копеек…

Выхожу из булочной, а от бочки пивной крик в мое ухо:

— Эй! Ефим!

Я оборачиваюсь и вижу почти забытого мною дядьку. Он машет мне руками, в одной из них пустая кружка…

— Ну как ты? — спрашивает дядька, хитровато так щурясь.

— Нормалек! — отвечаю, заглотав полкружки.

— Вернулся, значит?

— Ага…

— Надолго?

— Как получится! — я вспомнил, как его зовут.

— Ефим, ты навести меня еще!

— Хорошо, Гоша! — так его зовут.

Опять улица, и я почти бегу по ней, широкой и весенней, ночной и молодой!

Слышится голос саксофона. И такая манящая эта песня, такая развязная, что сжимается в паху. А оттого бегу еще быстрее!.. Господи, какой любимый голос! В горле не проглатывается!.. Саксофон визжит!!! Я сглатываю этот визг, я мчусь на зов, расцарапывая лицо о какие-то колючки, стремясь успеть на этот зов, чтобы опередить себя!.. Вот и парадный вход с лампочками!..

— Федя, дорогой! — Я на ходу целую толстого швейцара. Он тоже мне улыбается, но уже вслед, потому что я уже в полумраке ресторана. Вот он, этот надсадный зов, устремлен мне прямо в ухо.

— А-а-а!!! — ору. — Громче, громче!

И вдруг я слышу голос, несущийся навстречу моей песне. Голос кричит:

— Ефим, Ефим!

— Элен! — я раскрываю руки и оборачиваюсь. Ловлю ее, и тотчас все мое лицо в слезах и помаде. Я тоже плачу, и поцелуи наши горячи!

— Ефим, Ефимушка! Ты вернулся! Плачем и смеемся.

— Да, да! Я вернулся! — я кричу, пытаясь переорать голос саксофона.

Я хватаю ее, прижимаю к себе, а потом кручу под бешеную музыку, все быстрее, быстрее!.. И летит туфелька на длинной шпильке в сторону саксофониста. И ловко музыкант ее подхватывает, используя вместо сурдины.

— Ква-ква! Кве-кве-е-е-е! — стонет сакс.

— Тум-тум! Турум-бурум! — отвечает контрабас!

— Кве-е-е-е-е-е!!!

— Бурум…

— Ефим, где ты был?

Смеюсь в ответ. Где был, когда был?.. Я сейчас здесь! И это важно! Ах, ты моя, Элен! Золотая моя, Элен! Белогривая моя!!!

— Пойдем к столу, — говорит громко. — Там такое!..

А там и впрямь!..

— Антоша! Здравствуй, дорогой! — Я подхватываю на руки вместе со стулом друга — гениального скрипача. Потом целую Мусю, его жену, потом Мишаню Боцмана, всех целую, потому что все родные и соскученные по мне!..

— Эй, джазмен, лови! — Я запускаю в сторону эстрады десятирублевку самолетиком. — Выпей за меня! — кричу. — И за всех моих друзей выпей!

— Кве-кве!

— Вернулся, вернулся! — радуются мои друзья.

— Перестаньте кричать! — нервничает Элен. — Дайте поесть человеку с дороги!

А на столе харчо, соленые помидоры и шашлык, маринованные грибочки и чьи-то очки валяются… Как хорошо. Как хорошо, когда тебе радуются друзья!

— Тост, тост! — прерывает гомон скрипач Антоша. И тишина.

— За тебя, Ефим! — Он нервничает и чуть проливает из рюмки. — За то, что ты вернулся, друг, за то, что ты с нами, за то, чтобы ты чаще возвращался!

Тихо за столом. Все пьют. Плачет Элен, и слеза катится в бокал.

— Не плачь! Сейчас я выпью твою слезу, и это будет твоя последняя слеза… Скоро я к вам вернусь навсегда…

— Что? — не слышит она.

— Ничего…

Горькая слеза придает вкус шампанскому. Сладкая встреча, еще слаще перед расставанием!..

— Ну, как вы живете, мои милые? — спрашиваю.

— Да нормально, — отвечают вразнобой и Антоша, и его жена Муся, и Мишаня Боцман.

Мы едим и запиваем, мы пьем и закусываем! Мы то смеемся, то неожиданно затихаем… На меня смотрит Элен… Взгляд ее жадный, почти безумный, но она ждет, пока я, как губка впитаю в себя радость встречи.

— Ребят, вы меня извините, — я встаю. — Сами понимаете… Жена… Столько не виделись…

— Конечно, иди! — поддерживает Антоша-скрипач.

— Не в последний раз, — добавляет Муся.

— Иди! — разрешает Боцман.

— Турум-бурум, — булькает нам вслед контрабас. Мы идем по широкой улице, обнявшись, и дышим ароматом молодой ночи.

— Фимка! — Она проводит тонкими пальцами по моему небритому лицу. Мы стоим возле подъезда нашего старого дома, целуемся. — Пойдем домой!

Маленькая комнатушка в коммуналке, и мы, крадущиеся к ней на цыпочках, будто не муж и жена совсем. И скрипит дверь за нами… Я знаю, что тетя Катя проснулась, да и не спала она, наверное, по причине бессонницы.

— Кто это? — скрипит, как дверь, ее голос.

— Это я, теть Кать, — отвечаю.

— Ишь ты, вернулся!.. Ты, Ленк, счастлива?

— Ага.

— Ну, молодец, дождалась…

— Не разбудите Валерку Зюкина, он с ночной!..

Как рассказать, чем соскученные в вечности любовники удивляют звезды? Как поведать о том, сколь сил в любящих сердцах и страстных губах?.. Тела горячи, как солнце, мокнут сладостью и тотчас просыхают на жаре!..

А наутро я бегу в редакцию и узнаю, что за время моего отсутствия напечатали книгу. Мою КНИГУ!!!

А за книгу мне выплатили гонорар.

И чего с ним делать?

Ква-ква!!! Кве-кве!!!

Турум-бурум!

Антоша-скрипач, Мишаня Боцман, Муся…

Коротко рассказывают, что Саня-Глобус умер от рака. В две недели сгорел!..

А ведь было такое шампанское — «Советское»! И было оно лучшим! «Кристал» — говно!.. «Советское» — шампанское молодости! Конечно — оно лучшее!!!

Антоша — гениальный скрипач. Умрет от цирроза печени через десять лет.

Мишаня Боцман — будет жить странной жизнью эмигранта.

Муся — будет жить вечно…

Ленке не нравится, что я валяюсь на диване.

— Думаю, — говорю.

— Думать — не работа!.. Ладно, думай!

Родная моя, дорогая! Мне бы ухватиться за тебя руками покрепче и не отпускать от себя губы твои, сердце твое!.. Кричи на меня, будь несносной!.. Мне так будет не хватать этого потом, в другой жизни — в разных для нас обоих временах!..

Ква-ква! Кве-кве!

Турум-бурум!

Ритм. Ритм!

Я вскакиваю и бегу к ней, моей Элен, как будто она только что не ушла куда-то!

Она еще успеет выдернуть мне первый седой волос из хеер а ля Анжела Дэвис…

У нее никогда не будет седых волос!

Ква-ква! Кве-кве!

Смелее ритм, смелее! И завыл джаз, и завыли саксы!

И лица родные, шампанское!.. Смерть!.. Море шампанского! Море смерти!

И мы с ней танцуем! Быстрее, все быстрее!!! Хлопают, хлопают, хлопают!!!

Я отталкиваю ее и кричу:

— Всем пока-а-а!!!

И не дожидаясь, бегу что есть мочи, глотая сопли и слезы…

Возврат всегда быстр, как удар ножа…

Ее смерть была первой смертью, показанной в новой программе «Хроники происшествий»! Я записал программу на первый советский видак «Электроника».

Она лежит на мокром шоссе, моя Элен. Платье ее чуть задрано, и виден краешек белых трусиков, а может, они розовые или какие еще. Записалось в черно-белом. Платье трепещет на ветру. Возле головы моей золотой Элен, белогривой Элен, асфальт куда как темнее, чем в других местах… Рядом машина. Прислонившись к ней, сидит здоровенный мужик и плачет.

— Не плачь, мужик! — говорю. — Сейчас бампер копейки стоит!..

Все!

Все, дома!.. Бля!

Никаких черных тяжелых телефонов! Не антиквариат!

Тренькает бутмановским саксофоном мой сотовый.

— Кве-кве!

Включаю неизвестного абонента. Вдруг счастье звонит!

Кто?!! Валерка Зюкин?!. Сосед из прошлого? Бля… Чего?.. Предлагает купить квартиру, где мы с Ленкой жили. Говорит, что тетю Катю в частный интернат переселил. Теперь один живет и уже не в коммуналке.

— Купи! Ты — богатый!

— А не жалко? — спрашиваю.

— Жалко, конечно, все-таки родовое гнездо! — отвечает Зюкин. — Я поэтому тебе надбавлю! За родовое!

— Ты офигел, родной! — не выдерживаю я. — Это твое-то родовое гнездо! Да мои прабабки и прадеды жили в этой квартире до революции! Это вас к нам коммунисты подселили!!! Что, мозги отшибло?!.

— А да, ты прав, — как ни в чем не бывало ответствует Валерка. — Тогда сбавлю!

Послал его.

Сейчас жена придет. Молодая, красивая… А света в глазах нет… Странные они какие-то, из новых. Вроде мы их зачинали, мы, из которых свет, как из прожекторов! А они лампочками сороковаттными получились…

Я выпил к ее приходу две бутылки «Кристал» — бухло, и послал жену в ж…

Почти не обиделась, полночи красила ногти.

Сука!

Завтра притащу с помойки телик старинный, вырву переключатель и плоскогубцы ей вручу!..

Ребята!.. Мама моя!.. Антоха!.. Элен!..

Я обязательно к вам вернусь!

Я вернусь к вам со всей своей требухой и останусь навсегда!

Как только смогу!

Как только отпустят!!!

Ждите!!!

Ждите!!!

Ждите!!!

Набухло в башке!!!

Больно!!!

…

Вот о чем я рассказал?.. Что в этом?

Ни-че-го.

Одна требуха и ритм!

Content

Мясо снегиря
Гептамерон
новеллы, рассказанные в семь дней

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой