Анна Малышева

Трюфельный пес королевы Джованны

Глава 1

Отдернув плотную штору и впустив в комнату дневной свет, мать обернулась и пристально взглянула Александре в лицо. Та невольно прикрыла глаза, спасаясь и от яркого солнечного луча, и от испытующего взгляда.

– Что с тобой? Почему ты так ужасно выглядишь?

Александра ждала именно этих вопросов, заданных именно в такой последовательности, – мать, как правило, всегда встречала ее этими словами. Обычно дочь отвечала, что ничего не случилось, – усталость, бессонница, много работы… Что было правдой, и мать это знала или угадывала. Но сейчас, едва заговорив, Александра поняла, что не сможет произнести ни слова прежним, естественным тоном.

– Ничего… Я устала…

Ее голос дрогнул и вдруг осип.

– То тебя к нам насильно не затащишь, то без предупреждения, без звонка являешься! И еще с сумкой… Ты уезжаешь?!

– Да, мама.

– И конечно, далеко?! И конечно, сказать об этом можно было только в самый последний момент?! Значит, в Новый год опять не вместе?! Или за неделю обернешься?

Александра стянула наконец с ноющего плеча ремень и опустила тяжелую сумку, набитую собранными впопыхах вещами и бумагами, на пол. Расстегнула куртку, но не сняла ее, тут же забыв, что хотела раздеться. Она все делала машинально, ее мысли были еще там, в мастерской, откуда пришлось так внезапно бежать. Художница не сразу услышала сердитый окрик матери:

– Да что с тобой, в конце концов?! Ты спишь, что ли?! Ты здорова?! Что случилось?!

– Я… правда хочу немного поспать.

Это было все, что смогла вымолвить женщина, но этих слов оказалось достаточно. Мать осеклась, очередной вопрос замер на ее губах. Помедлив, она уже другим, тревожным и мягким голосом произнесла:

– Ну конечно, сейчас я тебе постелю, в твоей комнате. Иди умойся и сразу ложись. Обедать потом. Да куртку-то сними!

Александра послушно, будто разом превратившись в ребенка, вернулась в прихожую, стянула мокрую куртку и повесила ее на вешалку. Прошла в ванную, заперлась, открыла кран. Набрала полные пригоршни теплой воды – роскошь, недоступная в ее брошенной мастерской, и ополоснула лицо. Почувствовав внезапную слабость, присела на бортик ванны. Вода продолжала бежать в раковину, постепенно делаясь все горячее, от нее поднимался пар и туманил зеркало… Александра уже не видела четко своего отражения, вместо него в клубах пара проступали совсем другие лица из недавнего прошлого…

Вот Маргарита – ее бегающий взгляд, нервно подрагивающие пальцы, крепко сжимающие очередную сигарету, словно собираясь ее раздавить. Такой она вчера утром появилась на пороге мастерской. Ее недомолвки, затем неожиданная откровенность, рассказ о своих мытарствах в Дании, о потерянной дочери, о провалившейся попытке украсть и вывезти в Россию собственного ребенка… Потом столь же неожиданная жестокость, напоминание о давнем ужасном дне, который Александра старалась, но не могла забыть… О том случае, когда подруга спасла ее от самоубийства и тем самым навеки записала Александру в свои должники.

А вот незнакомец, объявившийся вчера днем в мастерской, – холеный, дорого одетый адвокат. Его расспросы о Маргарите, обещание поделиться с нею некоей хорошей новостью относительно дочери.

И снова Маргарита, спустя какой-то час, в момент их последней встречи. На пороге пустой мастерской, из которой съехал сосед-художник и которую ей временно уступила для жилья Александра. Маргарита бледная, растерянная, с мокрой головой. С рыжих волос струится вода, ручейками стекая на шею, на грудь, на белье, видневшееся из-под расстегнутой кофты. Неожиданный порыв подруги – объятие, как оказалось, прощальное. Дрожь ее тела, которую успела ощутить художница.

И опять адвокат, каким Александра увидела его во второй раз, около полуночи, найдя в той самой мастерской, где простилась с подругой. Труп за дверью, застывший в позе сломанного манекена. Холодная рука, которой она едва осмелилась коснуться. На столе – остатки неудачного обеда, который они по старой памяти устроили с Маргаритой.

И наконец, последняя картина – та же мастерская, куда Александра заставила себя вернуться час спустя. Пепельница и грязные тарелки чисто вымыты, никаких остатков еды, стопка постельного белья, которую Александра оставила подруге, пропала. И самое невероятное – исчезло тело. В тщательно прибранной комнате ничего не указывало на то, что в ней кто-то обедал и кто-то погиб.

…Очнувшись, женщина закрыла кран и встала. «Разве я могла после этого остаться в том доме? Ведь я была одна, на своем чердаке… Быть может, если бы я не ушла, сама стала бы следующей жертвой! И не осталось бы никаких следов, и долго бы еще все думали, что я внезапно уехала, никого не предупредив…»

В дверь постучали, послышался голос матери, непривычно кроткий:

– Ты не уснула там? Тебе плохо?

Александра отперла дверь и шагнула в коридор:

– Все в порядке, мама. Просто вымоталась. Я пойду лягу?

– Так иди, я постелила. Ты правда еле стоишь!

Хотя Александра продолжала уверять, что все с ней в порядке, мать настояла на том, чтобы поддержать ее под локоть, довести до постели и даже уложить. Эти заботы словно выпили из женщины остатки сил. Она давно привыкла полагаться только на саму себя, а теперь с ней снова обращались как с маленькой. Уже растянувшись в постели, Александра почувствовала, что не способна сделать ни одного движения. Это ее ужаснуло. «Надо уезжать из города, а я разлеглась, средь бела дня! Как я могу спать, если меня, возможно, ищут?!»

Кто ее может искать – полиция или кто-то иной, Александра предпочитала не думать. От этих мыслей на нее находило душевное оцепенение, близкое к полной потере воли. Это чувство угнетало, а ведь прежде она в одиночку справлялась с любой бедой.

Мать не торопилась уходить. Она стояла рядом с тахтой и явно набиралась решимости что-то сказать. Александра подняла отяжелевшие веки и шепнула:

– Что, мама? Говори, я же чувствую, ты хочешь что-то сказать!

– Отец болен.

Голос матери прозвучал так подавленно, что Александра сразу поняла – речь идет не о приступе ревматизма или простуде. Она села в постели:

– Что с ним?

– Пока неизвестно. Плохие анализы. Может быть все, что угодно. Второго января ложится в больницу на обследование.

Все это мать проговорила бегло, словно торопясь скорее избавиться от тяжелой ноши. И, внезапно обмякнув, присела рядом с дочерью на постель:

– Теперь понимаешь, почему я так настаивала, чтобы ты провела с нами этот Новый год? Ведь это, может быть, в последний раз…

– Не говори так! – Александра внезапно ощутила прилив сил, выброс жаркой энергии, целиком уничтоживший охватившую ее апатию. – Так нельзя, ты уже настроилась на самое ужасное! Ведь еще не было обследования!

– Все равно, – уныло произнесла мать. – Старость не за горами. Мы не вечные. Тебе уже сорок два… Не замужем, без детей… И останешься одна!

– Но… Мама! Сейчас совсем не об этом надо думать! – Выбравшись из постели, художница вновь принялась одеваться. Она не смогла бы пролежать и одной минуты. – Где отец?

– На работе. Он же еще работает, ты в курсе?

– Не иронизируй, я не настолько редко звонила, чтобы этого не знать! – Александра вытащила из сумки футболку и натянула ее. Зимой в своей почти неотапливаемой мансарде она могла ходить только в свитере, а частенько приходилось кутаться еще и в теплый пуховый платок. Сейчас она не ощущала ни тепла, ни холода. Возбуждение было слишком велико.

– Когда он приедет с работы?

– Около семи.

– Если он работает полный день, значит, силы еще есть и ему не может быть очень плохо! Не преувеличивай, я же знаю, ты всегда впадаешь в панику!

И мать постепенно покорилась ее нажиму. Она уже не выглядела такой подавленной и смотрела на дочь с надеждой, словно в ее власти было вернуть здоровье отцу, а не просто произнести несколько успокаивающих слов. Александра направилась на кухню, чтобы поесть, – ее внезапно одолел волчий голод. Было уже далеко за полдень. Она присела к столу, знакомо и уже позабыто качнувшемуся вправо – туда, где был неровный пол.

Мать торопливо ставила на плиту кастрюли, включала газ и, не переставая, говорила, словно пытаясь усыпить словами свой страх:

– Ему давно надо было забеспокоиться, да и мне… Я тоже виновата, что мы запустили дело! Но ты же знаешь, как отец не любит ходить по врачам! Он давно чувствовал себя неважно… Неужели ты так и уедешь, с ним не повидавшись?!

– Ну конечно, я задержусь! Я постараюсь остаться до самого Нового года!

Александра ответила, не колеблясь, однако, снова вспомнив о своих злоключениях, содрогнулась всем телом, словно сидела сейчас не на теплой и уютной родительской кухне, а в стылой мансарде, мучительно пытаясь принять решение – как выпутаться из пугающей и загадочной истории, в которую ее втянула судьба, едва женщина успела опомниться от предыдущего приключения[1].

«Придется остаться. Но это значит, что в случае чего меня легко смогут найти. Слишком легко. Рита знает этот адрес. Она на него писала из Дании, прислала ту единственную открытку, четырнадцать лет назад…»

Художница окликнула мать, хлопотавшую у плиты:

– Мам, ты помнишь, мне подруга когда-то прислала из Дании рождественскую открытку? Я тогда еще тут жила.

– Это которую ты на ширму приколола? – немедленно обернулась мать.

Александра с облегчением кивнула. Она знала, что мать трепетно хранит все письма, открытки, старые телеграммы, самые ничтожные клочки бумаги, питая к ним сентиментальную привязанность.

– Это где замерзший канал и по нему детишки на коньках катаются? – оживившись, на миг позабыв о своих тревогах, продолжала припоминать мать. – Которую Рита тебе прислала?

– Да, все верно. Она цела?

– Где-то должна быть. А зачем тебе?

– Хотела ей написать.

Мать отставила кастрюлю с огня и, наливая в тарелку борщ, поинтересовалась:

– А давно вы переписывались-то? Может, Рита уже там и не живет?

– Вот с тех пор я о ней ничего и не знаю!

Ложь вырвалась спонтанно, и, произнеся эти слова, Александра не ощутила никакого раскаяния. Подруга втянула ее в слишком мрачную историю, чтобы она могла пугать и без того расстроенную мать. Александра не помнила, говорила ли матери по телефону, когда созванивалась с ней в последний раз, что Рита собирается в Москву. Если да, то сейчас ее тут же поймают на лжи… Но мать кивнула:

– Да, совсем вы потерялись, а ведь когда-то, в Питере, так дружили! Ты сама говорила, во всей Репе не было таких подруг! Напиши, напиши ей! Ешь, а я поищу открытку. Она недалеко должна быть.

…Открытка нашлась в считаные минуты. Александра еще водила ложкой по дну тарелки, а взгляд уже был прикован к маленькому прямоугольнику глянцевой плотной бумаги, с одной стороны которого была изображена живописная зимняя сценка с катающимися на коньках детьми. На обороте значилось всего несколько строк, написанных характерным неровным, заваливающимся налево почерком Риты – такого почерка художница больше никогда ни у кого не встречала.

«Дорогая Саша, с Новым годом тебя и с прочими праздниками. Ты думаешь, наверное, что я уже замужняя дама? Так вот, мы не поженились и не поженимся уже. Я пока остаюсь в Дании. Что дальше – неизвестно. Пожелай мне чего-нибудь хорошего, и удачи! Твоя Рита».

Был указан и обратный адрес, как с облегчением убедилась Александра. Но немедленно спросила себя, что ей даст старая информация о месте жительства исчезнувшей подруги (да и жила ли та когда-нибудь по этому адресу?).

«И это единственная зацепка! Не просто мало, это совсем ничто! Я понятия не имею, откуда приехала Рита! Я даже не знаю, как полностью зовут ее дочь! Иоася – так она ее называла, когда рассказывала о своих датских несчастьях. Иоанна, значит? Ивонна? А фамилия?!»

Женщина отодвинула тарелку и встала из-за стола. Мать, сидевшая напротив, но не прикасавшаяся к еде, тоже поднялась:

– Второе будешь?

– Я наелась. Мне надо кое-какие бумаги разобрать.

– Ты правда остаешься встречать с нами Новый год?

Александра, охваченная острым приступом жалости, обняла мать и поцеловала в щеку. Та, не избалованная подобными проявлениями нежности, даже испугалась:

– Что с тобой?! Ты ничего от меня не скрываешь?! Сама-то здорова?

– У меня все… хорошо! – с запинкой ответила Александра.

Уединившись в комнате, которую она уже с трудом могла называть своей, потому что чаще бывала в ней во сне, чем наяву, художница достала из сумки растрепанную пачку захваченных из мастерской бумаг. Сверху лежал конверт из коричневой бумаги. Оттуда Александра, присев на край разобранной постели, вытряхнула на простыню немногочисленное содержимое: визитную карточку и лиловатый ветхий листок паспарту с наклеенной на него фотографией.

Взяв визитку, она с внутренним содроганием перечитала ее. «Демин Андрей Викторович. Член московской коллегии адвокатов».

«Вот еще одна зацепка, тут и телефон, и электронная почта… Но кому звонить? Покойнику?! Кого расспрашивать о его делах с Ритой?! Тех, кто начнет, в свою очередь, расспрашивать меня о моих делах с покойником?! Что я скажу?! Он побывал у меня в мастерской, при свидетеле, потом обнаружился мертвым в другой мастерской, ключ от которой был у меня, – и тому тоже имеется свидетель! Потом тело пропало! Что я скажу? Как оправдаюсь?»

Листок с фотографией, найденный в ящике письменного стола, когда художница собирала вещи, готовясь покинуть мансарду, одновременно притягивал ее и ужасал. Этой фотографии, на которой был запечатлен старинный серебряный предмет сервировки в виде пса, ищущего трюфели, никогда не водилось среди ее многочисленных бумаг! Листок со снимком появился там в самые последние часы перед побегом, в те страшные часы, когда она металась, как затравленный зверь, не в силах понять смысл происходящего, принять спасительное решение. Чья рука положила его в ящик? Второй ключ от мастерской имелся у Маргариты. Краткая надпись на обороте ветхого картона также была сделана ее почерком. Надпись отчаянная, необъяснимая и все же понятная Александре.

«Найди его, умоляю! Спаси меня, как я однажды спасла тебя!»

«Его – это серебряного пса. – Александра встала и подошла к окну, поднеся фотографию к свету. – Дальше тоже понятно: Рита умоляет спасти ее и напоминает о том, как спасла меня, когда я собиралась утопиться из-за несчастной любви. Стало быть, спасать ее надо ни больше ни меньше как от смерти. Но к чему так туманно выражаться? Почему не сказать прямо, кто ей угрожает, как это связано с псом на фотографии? Ясно, что она в смертельной опасности. Но если я найду это серебро, кому его передать, что с ним делать? Если найду… Легко сказать! Где, как?»

Но ее долгий опыт перекупщика антиквариата уже нашептывал иное, и художница слышала этот вкрадчивый шепоток сквозь увещевания испуганного рассудка.

«Это уникальная вещь! Предмет старинного парадного столового сервиза, дворцового, скорее всего. Об этом говорит и герб. Один герб уже может рассказать очень многое. Стоит показать фотографию нескольким людям, и у меня появится кое-какая информация…»

Черно-белый снимок, на который она смотрела, был сделан давным-давно, Александра полагала, что в начале прошлого века. Поджарая собака, левретка, стояла, низко опустив голову, словно принюхиваясь к следу или к тому, что было под землей. Пружинистая поза животного, изготовившегося выкапывать добычу из земли передними лапами, была схвачена необыкновенно живо и точно. Спина собаки, прикрытая крышкой, стилизованной под попону, очевидно, представляла собой вместилище для съемного судка с кушаньем. На попоне виднелся вычеканенный герб. Надпись на обороте картона – не та кривая торопливая приписка, сделанная рукой Риты, а старая, вылинявшая, чернильная, – кратко сообщала по-итальянски, что перед зрителем не что иное, как «трюфельный пес королевы Джованны».

Regina Giovanna tartufo cane – вновь прочитала Александра и со вздохом отложила фотографию. «Маловато мне это говорит. Пес, судя по позе, собрался выкапывать из земли трюфель. Это и есть трюфельный пес, я слышала о таких, когда жила в Италии, их разводят и по сей день. Собак специально обучают искать трюфели, и стоят эти псы очень дорого. Но какая королева Джованна имеется в виду?»

За окном был обычный двор спального района: панельный дом напротив, такой же, панельный, – справа, его близнец – слева. Груды рыхлого снега, счищенного дворниками на обочины, детская площадка, машины, черные ветки деревьев в палисадниках, роняющие оттепельные капли. День, начинавшийся с яркого солнца, превратился в мутный серый кисель, в котором вязли и глохли краски и звуки.

Заурядный день конца декабря, слишком теплый для зимы, сырой. В такие дни люди жалуются на головную боль, на сердце, лица прохожих приобретают серый оттенок, а о близких праздниках напоминают только украшенные улицы и витрины. Но Александра видела сейчас совсем другую картину.

Несколько лет назад, будучи на аукционе в Риме, она получила приглашение от друзей приехать к ним в деревню, в Южном Пьемонте. В этой области Италии Александра никогда не бывала и потому с удовольствием согласилась.

Было самое начало марта. Когда поезд ранним утром остановился на маленькой станции и художница вышла на перрон, окрестности тонули в белесом тумане, который стелился над полями, обвивал длинными рваными лентами безлистные дубовые рощи. Друзья, супружеская чета средних лет, встречали ее на машине. По дороге в деревню зашел разговор о местных достопримечательностях. Церковь пятнадцатого века, здание окружного суда постройки времен Муссолини… Все почти то же самое, что можно найти в любой области Италии и что, с небольшими вариациями, Александра видела много раз. Внезапно ее ухо уловило словосочетание, которого она ни разу не слышала.

– Трюфельный лес.

– Что это значит? – спросила Александра, с любопытством глядя в окно. Машина медленно ехала по проселочной дороге, по обе стороны которой тянулись дубовые рощи.

– Здесь находят трюфели. И не простые, черные, а белые – знаменитые местные трюфели, самые пахучие и ценные. Как раз заканчивается сезон. В лесу – последние охотники.

И в самом деле Александра начала замечать в тумане между деревьями редкие смутные фигуры. Одну, вторую, третью. Они бродили будто без всякой цели, то и дело останавливаясь.

– Трюфели ищут не сами охотники, конечно, а специально обученные собаки, – объяснил ей друг. – Собака может унюхать трюфель на глубине десять – пятнадцать сантиметров под землей. Таких псов долго воспитывают, они сами по себе – состояние. Ну, и травят друг у друга их часто, конкуренция-то большая! Жаль, ты приехала поздно, мы бы договорились с одним охотником, и он показал тебе, как все это происходит.

– Вообще, они очень не любят кого-то близко подпускать, – обернулась его жена. – У них свои места, свои тайны. Это серьезный бизнес. Большой трюфель может стоить триста евро… А может и тысячу!

О трюфелях говорили потом каждый раз, когда к столу подавали неизбежное в этих краях лакомство – трюфельное масло местного изготовления. То хозяин, то хозяйка дома, где гостила Александра, уточняли, что масло изготовлено именно из белых трюфелей, а не из дешевых черных. К слову, сама художница в этом остром и жирном кушанье ничего особенно привлекательного не находила. Впрочем, она никогда не жаловала деликатесы, предпочитая простую пищу, не отягощавшую желудка и не облегчавшую кошелька.

…Вспомнив те давние дни, Александра безотчетно блаженно вздохнула. Конечно, тогда, как и сейчас, ее жизнь не была безоблачной и легкой. Чаще всего торговые операции с антиквариатом не приносили больших барышей, а если удавалось заработать какие-то деньги, они немедленно расходились, растворялись, утекали сквозь пальцы. Художница всегда забывала об ограниченности своих ресурсов и тратила деньги на книги, альбомы, дорогие материалы для реставрации, в самый последний момент вспоминая, что нужно было заткнуть какие-то дыры в хозяйстве.

Впрочем, мансарду, где Александра обитала вот уже тринадцатый год, вряд ли можно было назвать нормальным жилищем, а хозяйство, которое она с горем пополам вела там, – обычным обзаведением. Отсутствие почти всех необходимых удобств компенсировалось символической платой за аренду ветхого жилья. Дом в районе Китай-города предназначался «под снос» и по-прежнему числился на балансе Союза художников.

В нем остался только один жилой подъезд, да и тот постепенно пустел. На первом этаже провалились полы, и из подвала хлынули больше ничем, даже символически, не сдерживаемые крысы. Там они и хозяйничали, «танцуя с чертями гопак», как выражалась домработница скульптора Стаса. Марья Семеновна, экстравагантная старуха, блистала черным юмором, стальными зубами и винтажными костюмами, сооруженными из реквизита, которым пользовались художники. Эта полновластная хозяйка не только третьего этажа, но и всего вымирающего подъезда больше всех сокрушалась о том, что дом оставляют обитатели. Она как будто боялась существования вне этого разваливающегося вороньего гнезда, которое стало опорой и смыслом ее собственной жизни. Марья Семеновна была в отчаянии, когда опустел и второй этаж. На днях его покинул художник Рустам, подыскавший себе более приемлемое помещение. Именно в его бывшей мастерской, ключ от которой Марья Семеновна передала Александре, произошли загадочные и страшные события: сперва убийство адвоката, а затем необъяснимое исчезновение его тела.

Полы в двух квартирах на четвертом этаже давно были в угрожающем состоянии: местами просели, а местами провалились совершенно. Эти мастерские также были покинуты. В мансарде, на пятом этаже, куда приходилось добираться уже по железной лестнице, в огромной единственной комнате, продуваемой сквозняками с пола и с крыши одновременно, до последнего дня ютилась Александра.

«Я обладала очень немногим, почти ничем… Но и это пришлось вдруг бросить, бежать!»

Она отошла от окна и остановилась посреди комнаты, оглядываясь в недоумении, будто впервые видя с давних пор знакомую обстановку. Стеллаж с книгами, шкаф, в котором Александра еще школьницей хранила свою одежду, письменный стол, исцарапанный тоже еще в школе, тахта… Ничего не изменилось, не исчезло и не прибавилось. Только потрепанная, набитая до отказа брезентовая сумка, с которой художница обычно путешествовала, стояла посреди комнаты и выглядела чем-то чужеродным, словно упавший с неба метеорит.

«Что же мне делать?» Александра задавала себе этот вопрос в сотый раз и бессильно останавливалась перед глухой стеной, отгородившей ее от любых решений. Она могла лишь сказать, чего НЕ сделает в самое ближайшее время. «Пока я не могу уехать, раз отец болен. Ничего не поделаешь, нужно остаться. Да и что бы это изменило, даже если бы я уехала на другой конец света? Ничего ровным счетом. Я все так же останусь главной подозреваемой в истории с убийством адвоката. И найти меня в любой стране мира ничего не стоит, ведь я буду пересекать границы, предъявляя паспорт. Что изменится оттого, задержат ли меня в Москве, в Вене или в Риме? Быть может, там мне придется даже труднее!»

«Трюфельный пес королевы Джованны! – повторила она, растирая ледяными пальцами вдруг занывший висок. – Только и всего! Найти его, чтобы спасти Риту. Неизвестно только, каким образом это ей поможет и как она вообще узнает, что я его нашла. Рита исчезла, как сквозь землю провалилась!»

Женщина взяла телефон и присела к столу. Придвинув стопку книг и прислонив к ним фотографию, она набрала номер. Ответ раздался, едва прозвучал второй гудок.

– Саша, это ты? – Высокий женский голос слегка вибрировал, как будто готовясь «дать петуха».

Александра невольно поморщилась, как всегда, когда слышала этот голос, хотя за годы общения с его обладательницей успела привыкнуть к режущему неприятному тембру.

– А я хотела тебе звонить! Перед праздниками столько хлопот! Вот что, нет ли у тебя хорошего подарка для одного милого человека, для моей подруги, у нее юбилей…

– Марина, я…

– Сошла бы практичная вещь, в хорошем состоянии, потолок – долларов четыреста. – Собеседница не слушала, целиком поглощенная своей заботой. – Ну, пусть пятьсот. Больше я не могу выделить на подарок. Это может быть серебряная сухарница, или небольшой молочник, или поднос, на худой конец. Что-нибудь ординарное, но приятное, изящное. Можно не серебро, а глубокое серебрение. Она все равно не разбирается. Не Реньяра же ей дарить, в самом деле!

В трубке послышался визгливый смех, и Александра снова поморщилась. Она предприняла очередную попытку привлечь внимание собеседницы:

– Марина, я хотела…

– А если бы ты подыскала для нее вещицу с какой-нибудь там пчелкой, бабочкой или птичкой, она вообще была бы на седьмом небе! Любит все такое, трогательное. Или, может быть…

– У меня к тебе очень важный вопрос, касательно старинного серебряного сервиза! – почти выкрикнула в трубку Александра и была наконец услышана.

Собеседница, краем уха уловившая, что речь зашла о серебре, издавна бывшем ее страстью, тут же переключилась:

– Столового сервиза?

– Именно. – Художница перевела дух и заговорила спокойнее: – Точнее, всего одного предмета из сервиза, а может, он изначально и был один. В виде собаки, ищущей трюфели. В спине, похоже, углубление для съемной соусницы или паштетницы. Крышка в виде попоны с гербом. Что герб есть, понятно, но как следует его не разглядеть.

В трубке послышался звук, похожий на отрывистый кашель. Собеседница явно взволновалась, потому что ответила не сразу. Эту ее манеру замирать, делая стойку на вожделенную добычу, Александра знала давно. Наконец Марина спросила:

– Продаешь?

– Ищу. По фотографии.

– То есть? Заказали найти такую паштетницу? Кто ее ищет?

Теперь медлила с ответом Александра. Ее собеседница знала всех солидных коллекционеров Москвы, собирающих старинное серебро. Назвать любого из них значило быть через несколько часов изобличенной во лжи. Наконец, художница произнесла:

– Заказ пришел из-за границы.

– Сюда, в Москву? – того пуще насторожилась Марина. – Эта вещь в Москве?

– Я не думаю, что обязательно в Москве… – с сомнением ответила Александра. – Она может быть где угодно. Но ты знаешь, я серебром занимаюсь от случая к случаю и специалистом себя в этом деле не считаю. Ну, клейма разберу кое-как. Серебро от серебрения отличу. Могу стилистику определить. И всего-то. А ты все знаешь!

Марина польщено рассмеялась:

– Так уж и все! Но кое-что, конечно. А вот про таковую собачку впервые слышу, честно. А время? Страна? Автор?

– С первого взгляда я сгоряча отнесла эту паштетницу к Возрождению…

В трубке послышался короткий стон, и Александра поспешила добавить:

– Но это, вероятнее, поздняя стилизация. Начала двадцатого века, скажем.

– Увидеть бы мне фото! – воскликнула Марина. – Я бы, наверное, что-то смогла сказать! А страна-то известна?

– Страну определить не решаюсь. Возможно, работа французская или итальянская. На Германию как-то не думается. Слишком уж утонченная манера.

– Клеймо?

– На старом фото разглядеть клеймо?! Даже следа его не вижу.

– Ну да, нечеткое фото не поможет. – Марина была одновременно озадачена и взволнована. – Что же делать, а?

Как многие коллекционеры определенного рода предметов, рабы одной страсти, она тут же начала воспринимать задачу как свою личную. Александра не сомневалась, что в этот миг собеседница желала найти трюфельного пса ничуть не меньше, чем она сама. «А может, больше! – иронично сказала про себя художница. – Мне-то совсем не хочется связываться с этим песиком!»

– Посмотреть бы на эту фотографию, – повторила после затянувшейся паузы Марина. – Хотя бы одним глазом. Как плохо, что ты отстала от жизни и у тебя все еще нет электронной почты! Не понимаю, как ты ведешь дела?! Неплохо зарабатываешь, купила бы хоть простенький ноутбук!

– Сама уже замучилась, – покаянно призналась Александра. – Планирую обзавестись в ближайшее время… Но сейчас мне не до того. Я ведь могу приехать и показать тебе снимок!

– Давай! – Собеседница искренне обрадовалась, и оттого ее голос задребезжал сильнее. Александра снова отдалила трубку от уха, дослушивая окончание фразы: – Я весь день буду дома, доделываю кое-какие мелочи перед праздниками. Надо сдать пару статеек, написать в блог… Заодно покажу любопытную тарелочку, мне привезли из Чехии. Интересно, как ты ее датируешь.

Женщины договорились непременно увидеться сегодня же.

Александра, давно отравленная безалаберной свободой чердачного житья, уже начала томиться в стенах родительской квартиры. Здесь все было раз и навсегда загнано в определенные рамки, и казалось, ничего нового произойти не может. Некогда художница пробовала объяснить матери, почему не желает жить дома, хотя бы изредка. Но ее неуклюжие попытки описать чувство внутренней свободы, которое даровала ей неустроенная чердачная жизнь, разбились об обиду и даже негодование. «А какой еще жизни тебе нужно? – с вызовом спрашивала мать. – Все так живут. Рождаются, учатся, работают, заводят семьи. Потом болезни, старость и смерть. Ты хочешь как-то иначе жизнь прожить? Не получится!»

«Действительно, я хочу жить иначе. Только не знаю как!»

Отложив телефон, женщина смотрела в окно, созерцая столь привычную картину, что зрелище даже не воспринималось полностью ее сознанием. Здесь все было из прошлого, оставшегося в памяти, но уже не трогавшего сердце. И двор, и дом напротив, и комната, где она сидела, и стол, о который оперлась локтем. В ее жизни были трудные моменты, когда и связь с родителями казалась ей навсегда оборванной. Сегодня Александра убедилась, что это не так.

Со вздохом поднявшись из-за стола, она убрала в конверт теперь уже три «реликвии»: фотографию серебряного пса, визитку покойного адвоката и старую датскую открытку. Конверт спрятала в сумку. Выйдя из комнаты, заглянула к матери. Та, устроившись в кресле, пила чай и смотрела телевизор.

– Я уеду на несколько часов, – сообщила художница.

Пожилая женщина переменилась в лице, и Александра поспешила ее успокоить:

– Да не сбегу, не думай, гляди: все вещи оставила, со мной только маленькая сумка. К семи вернусь.

– Ты всегда появляешься и пропадаешь, как привидение! – пожаловалась мать, поднимаясь и провожая дочь к двери. – Мелькнешь, и нет тебя, и была ли, уже сомневаешься…

– Теперь я не пропаду, – пообещала Александра. – Просто у меня срочное дело…

– Дела, дела, только про них и слышу. – Мать ворчала, но без настоящего раздражения, повторяя то, что говорила уже десятки раз в подобных обстоятельствах. – Когда же ты начнешь этими делами прилично зарабатывать? Другая на твоем месте давно бы устроилась… Купила бы себе квартиру. Ты же такими ценными вещами торгуешь!

Засмеявшись, художница поцеловала ее в увядшую мягкую щеку:

– А вот погоди, может, еще заработаю!

Уже на лестничной площадке она расслышала саркастическое замечание, также звучавшее много раз в ответ на ее обещания начать «зарабатывать»:

– Слабо верится!

Все еще улыбаясь, Александра стала спускаться по лестнице.

Глава 2

Судя по тому, что Марина ждала художницу на пороге, открыв дверь и выстужая квартиру, ее нетерпение увидеть фотографию было велико. И все же она больше ничем его не выказала, сердечно обнимая гостью, целуя ее в щеку и впуская в свое жилище. Хозяйка заговорила о погоде, пожаловалась на оттепель, на головную боль, мучавшую ее в такие не вовремя теплые зимние дни, затем на то, что ей сегодня совсем не пишется… Александра, внутренне забавляясь, наблюдала это хорошо разыгранное безразличие.

– Одну строчку тут наклюю одним пальцем, другую – еще где-то… – говорила Марина, провожая гостью в кухню. – И все, издыхаю. Будешь кофе или чай?

Александра попросила кофе. Присев к столу, она расстегнула сумку и неторопливо извлекла конверт. Марина, отворачиваясь к плите, успела это заметить, но не подошла взглянуть. «Она прямо сама не своя от волнения, – отметила про себя художница, доставая фотографию. – Надо бы поосторожнее… Тут может быть что-то серьезное, о чем я понятия не имею. Если вещь краденая, из музея или из частной коллекции… В случае с Ритой нельзя надеяться, что все обойдется! Эта несчастная связалась с криминалом!»

– Любопытно, что скажешь? – произнесла художница, также стараясь скрыть волнение. – Моих познаний тут не хватает, а ты же у нас «серебряная» девушка.

Так она в шутку называла давнюю знакомую, фанатично увлекавшуюся старинным серебром и спускавшую на эту страсть все деньги. Из-за серебра пару лет назад распался брак Марины. Муж, не разделявший ее энтузиазма и не одобрявший бессмысленных, по его мнению, трат, нашел себе женщину более близкую по духу. Марина особенно не горевала, оставшись накануне сорокалетия в одиночестве. Единственный сын, уже студент, жил у своей девушки. Серебро было и его кошмаром. Александра по опыту знала, что страстные коллекционеры очень часто страдают душевной холодностью и черствостью ко всему, что не граничит с их «предметом». Она встречала настоящих маньяков, мономанов, фанатиков одной идеи, которые уже не замечали окружающего мира и даже не могли с уверенностью сказать, живы ли те или иные их родственники. Страсть к собиранию, сродни страсти к игре, алкоголю и наркотикам, порабощала, поглощала и извращала все их мысли, чувства и желания. А удовлетворение, за которым гнался потерявший голову коллекционер, все не наступало.

Марина приблизилась и заглянула гостье через плечо. Когда она протянула руку, чтобы взять снимок, ее пальцы слегка подрагивали, как заметила Александра. Повернувшись на стуле, она пристально следила за выражением лица старой приятельницы, благо та была целиком поглощена созерцанием фотографии. Марина щурилась, ее густые загнутые ресницы почти сомкнулись, отчего темные глаза казались мохнатыми, но художница различала напряженную тьму зрачков. Наконец, хозяйка вздохнула и перевернула лист паспарту, желая взглянуть на оборотную сторону.

Александра вскочила и выхватила картон у нее из рук:

– Здесь не читай! – Она прикрыла нижнюю часть надписи, сделанную Ритой, негодуя на себя, что не позаботилась заранее о том, чтобы Марина увидела лишь лицевую сторону. – Это неважно, написано недавно. А вот это интересно: «Трюфельный пес королевы Джованны». Как, по-твоему, это понимать?

Успела ли Марина прочесть отчаянную приписку, догадаться было невозможно. Так или иначе, фотография и надпись на обороте произвели на нее сильнейшее впечатление. На переносице даже появилась глубокая морщинка – знак серьезных раздумий и сомнений. Обычно смуглое миловидное лицо Марины, выглядевшей удивительно молодо, едва ли лет на тридцать, было совершенно безмятежно. Возможно, потому оно и не старилось по общим безжалостным законам.

– С «трюфельным псом» я еще кое-как определилась. Остроумное решение – сделать паштетницу в виде собаки, ищущей трюфели, – вынужденно продолжала Александра, так как Марина по-прежнему молчала. – Но вот «королева Джованна» меня озадачила. Это реальное историческое лицо или все выражение в целом имеет какой-то особый смысл, которого я просто не знаю? Помнишь, ты купила английские столовые приборы начала девятнадцатого века, которые назывались «Король» и «Королева»?

Выдержав паузу и вновь не дождавшись ответа, Александра уже с нажимом произнесла:

– В любом случае выражение связано с серебряной собакой. Что же ты молчишь? Хотя бы датировать эту вещь можешь?

– По фотографии невозможно что-то сказать наверняка. – Марина заговорила медленно, неохотно, словно человек, которого пытаются о чем-то расспрашивать во сне. – Ты же сама знаешь, фальшивки на снимках выглядят так же, как подлинники, и даже лучше. Мне надо его увидеть живьем… Взять в руки, оценить вес, пощупать, послушать, как звучит серебро, понюхать…

– Ты же говорила, что теперь есть присадки, имитирующие «запах серебра»! – Александра, обрадованная уже тем, что получила хоть какой-то ответ, заулыбалась. – И гарантию подлинности может дать только тест с использованием реактива.

– Или прибор… – все так же отстраненно произнесла Марина, не сводя глаз со снимка, который художница положила на стол лицом вверх.

– Ты о нем рассказывала, – подхватила Александра, не теряя надежды расшевелить собеседницу. – Будто он определяет золото, серебро и платину, причем в процентном отношении в сплаве. Почему ты так до сих пор его не приобрела, не понимаю! Ты же поклонница всяких технических новшеств…

– Я предпочитаю работать по старинке… – пожала плечами Марина. – Магнит (серебро не магнитится), игла… Если есть подозрение на посеребренную латунь или медь, достаточно слегка царапнуть, и виден красноватый или желтый металл. Капля реактива… Да капля простого йода или серная мазь, в конце концов. Почернело – серебро. Гравировка вокруг слишком тесно сидящих клейм – стало быть, вырезали настоящие клейма с ложки, перепаяли на новодельный кувшин, места пайки спрятали под узором, кувшин неделю вымачивали в деревенском сортире, так что на вид ему сделалось лет сто пятьдесят… Был у меня такой кувшинчик, помнишь? Обманулась по молодости…

– Все мы обманывались в молодости… – кивнула художница. – Да и сейчас не застрахованы от ошибок. Так что это может быть за трюфельный пес, как думаешь?

– Хотелось бы сперва понять, что это за «королева Джованна». – Марина наконец стряхнула с себя оцепенение, в которое ее повергло созерцание снимка. – Это может быть ключом ко всему остальному.

– Так ты не знаешь… – разочарованно протянула Александра.

Хотя художница понимала – ее зыбкие надежды, что старая знакомая с ходу назовет автора серебряной паштетницы и даст указания, где найти эту редкость, не более чем надежды, она расстроилась. «Уж если Марина ничего не знает… А она, похоже, не разыгрывает изумление, а правда изумлена!»

– Вещь уникальная, – продолжала Марина, уже прежним, бодрым голосом, вибрирующий тембр которого заставлял слушательницу невольно морщиться. Когда женщина говорила задумчиво и неторопливо, резкие ноты исчезали, словно затушеванные, или, как сказала бы она сама, зачерненные. – И знаешь, массив ли это серебра, или глубокое серебрение, я стала бы решать в последнюю очередь. Уж очень необычная фигура, этот трюфельный пес… Сперва увидеть бы клейма… Это бы многое объяснило!

– Увы… – Художница вновь взяла снимок и приблизила его к глазам. – Старое фото… Кстати, уже возраст фотографии косвенно дает представление о возрасте этого пса.

– Косвенные свидетельства тоже нельзя сбрасывать со счетов! – согласилась Марина. – А еще интереснее было бы узнать, кто дал тебе эту наводку?

– Этого я сказать не могу, – твердо ответила Александра.

Собеседница кивнула, не делая попытки продолжить расспросы о личности заказчика. Щепетильность Александры на этот счет была известна всей Москве. Отойдя к плите, хозяйка поставила наконец на конфорку джезву с налитой водой и вновь повернулась.

– Манера исполнения, действительно, остро напоминает Ренессанс. Какая тонкая выдумка, ирония, смелая техника… Смотри, ведь это не штамп, не «модель собаки», а прямо-таки живая собака, унюхавшая трюфель! – Женщина восторженно указывала то на один, то на другой участок фотографии. – Гляди, как у нее на холке кожа сморщилась от возбуждения! Как задние ноги напряжены, она готова присесть, а передними начать копать… Жаль, всех деталей не рассмотреть, я убеждена, там множество очаровательных мелких подробностей! Если бы мне сказали, что это фото предмета из экспозиции музея, скажем, Дворца Питти – Музея серебра во Флоренции, я бы и сомневаться не стала, что пес прямиком оттуда. Ему самое место в коллекции Лоренцо Медичи. Но…

Марина внезапно замолчала, на ее лице мелькнула едва уловимая гримаса, не то сомнения, не то неприязни.

– Но?.. – с замиранием сердца спросила Александра, которую встревожила как высокая оценка фигуры на фотографии, так и эта загадочная гримаса собеседницы.

– Если тебе поручили найти этого пса, он находится не в музее, где о нем все бы знали, а в частной коллекции, где о нем никому ничего не известно. Во всяком случае, не известно мне! – тут же поправилась Марина. – Если бы он продавался, да еще в Москве, фотография давно бы везде засветилась. Это не серебряный рубль и не подстаканник. Давно бы зашумели. Все это значит, что он не продается. Либо его здесь нет, либо он так спрятан, что тебе никогда его не найти!

Отвернувшись к плите, она осторожно всыпала в закипевшую воду несколько ложек молотого кофе, размешала и сняла джезву с огня. Александра молча приняла чашку и, не сделав ни глотка, поставила ее на стол. Марина, нацедив себе кофе, присела напротив. Ее глаза влажно сияли – от душистого бодрящего пара, поднимавшегося над чашкой, от тайных мыслей, которые ее занимали. Теперь говорила она одна, подавленная слушательница отмалчивалась.

– А ты ждала, что я сразу скажу, где его купить, так, что ли? – Сдув пар, Марина осторожно сделала глоток. – Это вещь не рядовая… исключительная… Я бы только за право посмотреть заплатила деньги, как за билет в музей. Говорю тебе, ему место в Музее серебра во Флоренции. Если этот пес и в самом деле подлинный. Заметь, он должен быть внушительного размера! По фото точного масштаба не вычислить, но я предполагаю, в холке не менее двадцати пяти – тридцати сантиметров. Если это массив серебра, весит он немало! Впрочем, вещи из старинных дворцовых сервизов бывали и массивнее. Чего стоили чеканные блюда с позолотой времен правления Эдуарда Первого! Они ставились на носилки, которые несли на плечах четверо здоровенных слуг! На каждом блюде мог уместиться целый жареный кабан! А сервизы времен Карла Второго, под которыми подламывались ножки столов!

Марина вздохнула, переводя дух, ее затуманившиеся было глаза прояснились.

– Но в случае с этим псом речь идет о деликатесе, о лакомстве для гурманов. Возможно, блюдо готовилось и подавалось исключительно для этой самой загадочной королевы и для тех, кого она удостаивала угощением…

– Да мне-то не легче оттого, что в нем сервировался деликатес! – не выдержав, воскликнула Александра. – Мне бы знать, с чего начать, где искать этого пса! Общие фразы не помогут…

– Это так важно?

Простой вопрос был задан особенным тоном, художница сразу ощутила напряжение, маскируемое краткостью фразы. И ответила сдержанно, коря себя за вырвавшийся вскрик:

– Важно, но не для меня. Заказчик волнуется.

– Его можно понять, – кивнула Марина. – Но на его месте я бы не волновалась. Это все равно что в наши дни простому смертному всерьез переживать по поводу, полюбит ли его Мэрилин Монро. Во-первых, кто он и кто она? Во-вторых, ее давно на свете нет.

– Ты думаешь, этого пса не существует?

– Почему-то меня сразу посетила такая мысль, – призналась Марина, сделав последний глоток и рассеянно рассматривая осевшую на дне чашки кофейную гущу. – Я подумала, что ты идешь по ложному следу. Уж слишком эффектная цель… Уникальная вещь, о которой никто ничего не знает.

– Но фотография-то настоящая! – возразила Александра.

– Да, но каких лет? Ты обратила внимание, до чего она старая?

– Я решила, что это начало двадцатого века. – Произнеся эти слова, художница тут же поймала красноречивый взгляд приятельницы и спросила: – Ты думаешь иначе?

– «Начало» – понятие растяжимое, – заметила Марина. – Это могут быть и нулевые годы, как ты думаешь, и тридцатые… К чему склоняюсь я лично.

– Почему тридцатые? – удивилась Александра. – Из чего ты исходишь?

– Не из качества снимка, – улыбнулась Марина, – это, опять же, непостоянная величина. Снимали пса или в студии среднего разряда, или дома. Фото недостаточно четкое. Это снимок не для музея и не для альбома или журнала. Вот в этом я ручаюсь!

– Тогда почему…

– Обрати внимание на паспарту. – Марина кончиком ногтя тронула угол ветхого картона. – Этот лиловатый оттенок, очень характерный, и тиснение внизу. Букв нет, к сожалению, а то мы определили бы изготовителя. Но есть узоры. Видишь, можно еле различить тиснение… Дубовые листья в виде гирлянды.

Вглядевшись, Александра и сама рассмотрела то, чего до сих пор не замечала. Внизу листка полукругом тянулось тиснение, затертое, слабо различимое. Это и в самом деле были дубовые листья, как убедилась художница.

– Завидую твоему зрению, – пробормотала она, – хотя и на свое не жалуюсь.

– Это не зрение, а интуиция, – польщенно улыбнулась приятельница. – Я предположила, что дубовые листья там должны быть, как только увидела лиловатый паспарту. И поэтому смогла рассмотреть тиснение.

– Тебе знаком этот вид паспарту?

– Представь, да! Это листок из альбома, которые выпускались на территории Германии с конца двадцатых годов вплоть до второй мировой войны. Так что, когда сделана фотография, судить не берусь, а вот наклеена она была не позже тридцать девятого года.

Александра привыкла к тому, что Марина, помимо знаний о серебре, в котором разбиралась досконально, владела массой случайных и подчас очень редкостных сведений в других областях коллекционирования. И все же художница молчаливо удивлялась.

Марина, явно ожидавшая восторженной реакции и не дождавшаяся ее, была заметно разочарована. Александра опомнилась и поспешила поблагодарить хозяйку за ценную информацию, но момент был упущен, и Марина обиделась. Характер у нее был непростой, «рваный», как про себя выражалась Александра, устававшая от перепадов настроения своей знакомой не меньше, чем от малоприятного тембра ее голоса. Марина была порой сама услужливость и бескорыстие, помогала советом и делом, удачно шутила и умела оценить чужую шутку… И вдруг мрачнела, превращалась в угрюмого мизантропа, которому ничто не мило, обижалась на невинное замечание, даже на молчание, как сейчас.

– Да что там, пустяки, – отрывисто произнесла она. – Это тебе кто угодно мог бы сказать.

– Нет, не кто угодно! – настаивала Александра, которой очень не хотелось портить отношения со старой знакомой. – Да я и не поверила бы на слово кому угодно!

– А мне веришь?

– Безусловно!

– Ну и зря! Я, как все смертные, могу ошибиться!

Александра мысленно подбирала слова, которые могли бы успокоить обиженную собеседницу, попутно проклиная строптивый нрав Марины. Но изощряться в смиреннословии ей не пришлось. В комнате зазвонил телефон, и хозяйка вышла.

Художница провела пальцем по едва заметному тиснению и задумалась. Подробность, которую сообщила Марина, пока была лишь любопытной мелочью и поиски серебряного пса облегчить не могла. «Мне это не дает ничего. Альбом, выпущенный в Германии до тридцать девятого года, ну и что? Этот альбом мог быть продан в любой европейской стране, мог путешествовать со своим владельцем, хоть в Новый Свет, и фото в него могли наклеивать где угодно. Но предположим даже, что фото и сделано, и наклеено было в Германии. Стало быть, семьдесят с лишним лет назад трюфельный пес мог быть там. Не с чего начинать, совершенно не с чего. Кого из знакомых еще можно спросить о серебре?»

Спрашивать у малознакомых лиц или у вовсе посторонних Александра опасалась. Последствия таких расспросов могли быть самые неприятные. Марина, вероятно, не подняла бы шума, увидев фотографию даже краденой вещи, а тактично объяснила бы художнице, что та ввязалась в некрасивую историю. Другие, возможно, были бы не столь благородны.

«Кроме того, мне лучше сейчас нигде не мелькать. Меня могут уже искать в связи с исчезновением адвоката… – От этой мысли Александру передернуло, затылка под коротко остриженными волосами будто коснулась ледяная когтистая лапа. – Исчезновение – полбеды. А если тело нашли? Тогда это дело об убийстве. И крайней в нем окажусь я: ко мне он приходил, и убили его в квартире, ключ от которой был только у меня. Всему есть свидетели, которым молчать незачем. Только бы тело не нашли никогда!»

Взмолившись так про себя, женщина с ужасом поняла, что именно этого ей хочется в данный момент больше всего. Чтобы тело, исчезнувшее неизвестно куда, не нашли и об убийстве никто никогда не узнал, пусть ценой этому станет безнаказанность убийцы. «Я уже думаю, как сообщница… Никогда бы не смогла пожелать, чтобы душегуб разгуливал на свободе безнаказанный. А вот сейчас… Как легко изменить своим принципам, если тебе грозит опасность!»

В кухню вернулась Марина. Она вошла как раз в тот миг, когда Александра укладывала фотографию обратно в конверт. Марина сделала порывистое движение, словно пытаясь ее остановить. Художница замерла:

– Хочешь посмотреть еще?

– Да, и если можно, отсканировать. Я подумаю… Может, покажу кое-кому…

– Кому именно?

– Ты его наверняка не знаешь.

Александра колебалась. Дать отсканировать снимок, значит предоставить его для всеобщего ознакомления. Входило ли это в планы Риты? Безопасна ли огласка? Подруга в более чем краткой записке не просила о соблюдении тайны, но Александра из долгой практики поняла, что подобные поручения публичности не любят. «Сколько раз я обращалась к третьим лицам за помощью или консультацией, столько и жалела об этом. Нет, к примеру, Эрдель, старый друг, никогда меня не подводил, но он один такой. Остальные обязательно растреплют всей Москве, проси, не проси… Марина лучше многих прочих. Но и она не вполне надежна. У нее могут возникнуть свои соображения…»

– Ты боишься, – подождав, сделала вывод Марина. – Послушай, я никому не скажу, от кого получила фото.

– Дело не в этом, – скрепя сердце, вымолвила Александра.

– Боишься, что увидят твоего трюфельного пса? – Собеседница раздраженно передернула плечами. – Да сама подумай, если его никто, кроме нас с тобой, не увидит, кто тебе поможет? Я не смогу. Ты сама ничего не найдешь. Единственная возможность что-то узнать – показать знающему человеку.

– Хотелось бы знать этого самого знающего человека, – проворчала художница.

Уговоры Марины не только не переубеждали ее, но все больше настораживали. Складывалось впечатление, что та успела обдумать некую линию поведения и теперь старательно ее гнет. И все же Марина была права. «В одиночку мне не справиться, это тупик. Я не смогу. О чем думала Рита, когда просила меня о помощи?! Она же знает, что в этой области я не знаток… Или она забыла? Или ей просто не к кому было больше обратиться?»

При мысли о пропавшей подруге у художницы сжалось сердце. Как ни плохи были ее собственные дела, Рита явно находилась в реальной опасности, а не в предполагаемой. Именно это она попыталась завуалированно сообщить в своем послании. «И Рита надеялась, что я справлюсь, найду серебряного пса. Стало быть, какие-то основания для этого у нее были? Знать бы, жива она хоть или я стараюсь впустую…»

Последняя мысль будто не принадлежала самой Александре, а исходила от кого-то другого, холодно и равнодушно наблюдавшего за событиями. Иногда, в тяжелые минуты, этот «наблюдатель» являлся в сознании художницы и заставлял взглянуть на все происходящее более здраво, без эмоций, без страхов и напрасных надежд. Вот и сейчас Александра, искренне переживавшая за подругу, в то же самое время недоумевала, почему она должна прилагать такие усилия, чтобы выполнить задание, данное бесследно исчезнувшим человеком, который, возможно, будет не в состоянии даже оценить результат. «Все надо делать не так! Сперва заявить в полицию об исчезновении Риты. Рассказать об адвокате все как есть. Как он внезапно пришел ко мне в мастерскую в поисках Риты, как оставил визитку, как потом я нашла его тело тремя этажами ниже… И как через час оно пропало. Как чисто была прибрана комната, где я его обнаружила… Даже пепельницу вымыли. Вот что надо сделать, а не прятаться и не искать вовсе этого проклятущего трюфельного пса! Всего несколько часов я о нем знаю, а такое чувство, будто всю жизнь ищу!»

– Ты не слушаешь? – донесся до нее голос Марины.

Александра очнулась. Лицо приятельницы было сердито, между бровей вновь залегла глубокая морщинка. Марина пожала плечами:

– Я пытаюсь тебе помочь, потому что ты сама сказала, дело важное. Если не нужно – не навязываюсь. Давай просто забудем об этом псе.

– Нет, что ты, я очень тебе благодарна! – воскликнула Александра. – А забыть, боюсь, не получится уже… Мне нужно найти его. Ну, хотя бы поискать, для очистки совести, чтобы знать, что сделано все возможное… Ты что-то предлагала?

– Ты витала в облаках и не слушала. – Марина, внезапно смягчившись, заговорила миролюбиво. – А я придумала оптимальный вариант. Не хочешь, чтобы снимок пошел по рукам и стал известен всей Москве? Поедем со мной к человеку, о котором я тебе говорила. Покажешь фото из своих рук. Или и этого боишься?

– Нет, это меня как раз устраивает! – воспрянула духом Александра. – Пойми, пустить дело на самотек я не могу… Это не только меня касается…

– Я все отлично понимаю и ценю твою щепетильность, потому и предлагаю такой выход, – снисходительно улыбнулась Марина. – Ты готова ехать?

– Сейчас?! – Александра одновременно испугалась и обрадовалась.

Она от души желала, чтобы поиски приобрели наконец серьезный характер, чтобы отыскался какой-то след… И вместе с тем (художница с удивлением признавалась себе в этом) боялась, действительно боялась, что у нее появится реальная возможность отыскать серебряного пса с фотографии. Откуда взялся этот страх, почему у нее так забилось сердце, когда Марина предложила немедленно ехать, Александра не понимала.

– Конечно, сейчас. Зачем ждать? – Марина взглянула на часы, висевшие на стене.

Они были куплены несколько лет назад при посредничестве Александры, углядевшей на захудалом восточноевропейском аукционе настоящее чудо – изящные ходики с циферблатом из расписного саксонского фарфора. Художница приобрела их за цену настолько низкую, что долго сомневалась в подлинности находки. Уже в Москве, показав часы знакомому знатоку, она поняла, как ей повезло. Тот же человек свел ее с Мариной, которая как раз искала нечто в этом роде. Александра не стала заламывать непомерную цену, помня о том, что вещь досталась ей по цене имитации. Тогда они и подружились.

Сейчас синие фигурные стрелки показывали шестой час. «Даже если очень спешить, чего в данных обстоятельствах лучше не делать, мне не успеть домой до возвращения отца. Мама расстроится… Но в конце концов, я же никуда пока не уезжаю! Успеем пообщаться!»

– Далеко он живет, твой эксперт? – спросила Александра, почти не сомневаясь в том, что в ответ раздастся «совсем рядом!».

Эти слова приятельница произносила независимо от того, действительно ли искомый человек жил поблизости, или до него приходилось добираться несколько часов. Но Марина оказалась на удивление правдива. Еще раз взглянув на часы, она сдвинула брови:

– Поздновато, что говорить. Но завтра я буду очень занята, да и в ближайшие дни не соберусь. Придется ехать сегодня. Он живет на даче.

– В предпраздничное время ехать за город?! – воскликнула Александра. – Да еще в конце рабочего дня?! Ты представляешь себе…

– Представляю, как же! Москвичи рвутся на дачи, а из Подмосковья все тянутся в Москву за покупками, – отмахнулась Марина. – Но повторяю, в другой день не смогу. Или ты согласна подождать до середины января, пока вся эта суета не уляжется и пробки не рассосутся? Гляди, мне-то не к спеху!

«Да и мне не к спеху… Совсем некстати пришелся этот трюфельный пес и королева Джованна, кем бы она ни была… – тоскливо подумала Александра. – Но Рита…»

– Так что же ты, едешь? – уже раздраженно спросила приятельница.

И художница словно издалека услышала собственный голос, твердо произнесший:

– Да, конечно!

Глава 3

Дальше ее, непривычно покорную, подхватил и понес вихрь, целенаправленный и стремительный. Марина собралась в считаные минуты, и вот они уже задыхались в набитом вагоне метро, толкались в переходах со станции на станцию, ждали на платформе нужную электричку… Марина тут же забраковала несколько отправлявшихся поездов, заявив, что ни один не остановится на нужной станции. Александра начинала испытывать опасения, которые и решилась наконец высказать:

– Это какая-то глухая станция, откуда мы до полуночи вряд ли вернемся? Я не собираюсь ночевать за городом!

– Никто не предлагает! – бодро возразила подруга. – Мы отлично доберемся обратно, хотя бы и на такси. Ночью на шоссе свободнее. А сейчас единственный выход – электричка!

Отступать было поздно. Все, что Александра могла сделать, – уже из вагона позвонить домой и предупредить мать, что приедет очень поздно. Та, как и следовало ожидать, встревожилась, художнице пришлось пообещать звонить с каждого этапа пути. Пряча замолчавший телефон в сумку, она чувствовала себя школьницей, не сумевшей правдоподобно изложить свои похождения. Сидевшая напротив Марина понимающе улыбнулась:

– Для родителей мы навеки глупые дети, правда? Мне вот мама никак не простит развода… Переживает. А собственно, почему? Мы все стали намного счастливее. И я, и Сергей, и сынуля… Только и начали нормально разговаривать друг с другом, когда все разъехались. А то невозможное дело, как скорпионы в банке, вечная грызня…

– Ты даже не позвонила человеку, к которому мы едем! – нагнувшись к ней, громко сказала Александра, пытаясь перекрыть голос диктора из динамика, объявлявшего следующую остановку.

Электричка тронулась. В переполненном вагоне мгновенно стало душно. Люди стояли в проходах, теснились возле раздвижных дверей. Кисло пахло мокрой одеждой. Мелькнул освещенный лимонным светом перрон, заметаемый крупными снежными хлопьями, которые таяли, едва коснувшись черных зеркальных луж. Теперь за окном несся бесконечный серый бетонный забор, расписанный граффити, отгораживавший железнодорожные пути от улицы. Александра, терзаемая нарастающей тревогой и ничуть не успокоенная улыбкой, которую послала ей в ответ приятельница, повторила уже настойчивее:

– Ты даже не позвонила, а вдруг его на месте не окажется?!

– Не переживай, он всегда дома, – все еще улыбаясь, ответила Марина.

– Так уж и всегда?

– Можешь не сомневаться.

– Такой домосед? – недоверчиво спросила художница. – А ты уверена, что он будет рад гостям?

– Мне уж точно. – Марина, бледная от жары и духоты, расстегнула пальто, развязала шелковый платок, которым прикрывала шею. На ее лбу выступила испарина. Конвекторы в вагоне работали во всю мощь. – Мне он рад всегда.

– Кто он? Вы давно знакомы?

Собеседница лукаво качнула головой:

– Все узнаешь в свое время.

– Но ему точно можно доверять?

– Заметь, – Марина подалась вперед, и колени женщин соприкоснулись, – ты не ответила ни на один мой вопрос: откуда у тебя фото, кто ищет этого пса? А я жертвую свободным вечером, хотя могла бы пойти в театр, меня звали на премьеру. И вопросов больше не задаю. Зато ты так и сыплешь…

– Но я должна знать, к кому ты меня везешь!

– А какая разница? – осведомилась спутница. – Тебе же все равно некуда деваться. Не бросать же все на полпути!

«Она права!» Откинувшись на спинку диванчика, Александра смежила горевшие от усталости веки. Последнее время художница дремала урывками: час, иногда два… Да больше она и не смогла бы проспать, настолько нервы были взвинчены странными и пугающими событиями, в гущу которых она внезапно оказалась вовлечена. Вот и сейчас, стоило Александре закрыть глаза, перед ней возникло бледное лицо Риты.

«Уже в тот миг, когда я прощалась с ней и передавала ключ от своей мастерской, чтобы она постерегла без меня картины, произошло что-то ужасное! У нее в лице ни кровинки не осталось, глаза испуганные, губы тряслись. И не от холода, вряд ли она замечала холод… А мокрые волосы – будто ей на макушку кувшин воды вылили! Я тогда еще задумалась, почему она хоть полотенцем голову не прикрыла, когда пошла дверь открывать. Ведь я дала ей какое-то бельишко… Рита была в панике! Кажется, больше всего она боялась, что я войду в квартиру… Может быть, адвокат был уже там. И вполне возможно, он был мертв!»

– Что с тобой? – донесся до нее обеспокоенный голос Марины.

– А что? – открыв глаза, взглянула на нее художница.

– Ты сейчас вздрогнула всем телом и вскрикнула!

– Заснула, наверное. – Александра взглянула в окно, но различила за ним лишь редкую цепь огней, рассыпанных в темноте. Поезд летел на большой скорости. Пассажиры, пригревшись, дремали, сидя и стоя, духота действовала одуряюще. – Долго еще?

– Минут пятнадцать. – Марина взглянула на часы и подняла пристальный взгляд на приятельницу. – Не нравится мне твое состояние, драгоценная моя. Не хотела говорить при встрече, но вид у тебя… Не блестящий, скажем так. Что случилось?

– Со мной – ничего… – поколебавшись, ответила Александра. – Нет, правда. Случилось с одним близким человеком… Но мне трудно об этом говорить.

– Ясно. – Лицо спутницы сделалось еще серьезнее. – В душу лезть не буду, но знай, я всегда готова помочь.

– Поэтому я и позвонила тебе, – призналась художница. – Если честно, совсем растерялась… Хотела срочно уехать из города, но пришлось задержаться, по семейным обстоятельствам… И я хочу попросить: если тебя вдруг начнут спрашивать обо мне – где я, не встречала ли ты меня…

– Скажу, что ничего не знаю, – опередив ее, завершила фразу Марина. Морщинка, прорезавшая было ее переносицу, разгладилась. Приятельница неожиданно светло улыбнулась: – Брось, не переживай сильно. Разные бывают обстоятельства. Ты что-то уж совсем приуныла!

– Вот поговорила с тобой, и стало легче! – улыбнулась ей в ответ Александра.

В самом деле, у нее отлегло от сердца, когда она услышала простые слова утешения. Ей даже удалось снова уснуть, ненадолго, но на этот раз глубоко провалившись в сон. Когда Марина растолкала ее, торопя на выход, художница почувствовала себя освеженной.

Платформа, на которой они оказались, была одной из тех, мимо которых большинство пригородных электричек проносятся мимо. Сзади она граничила с лесом, впереди, за путями, тускло светился фонарь, воздвигнутый над несколькими дощатыми ларьками, сколоченными еще в советские времена. Здесь было намного холоднее, чем в Москве, из леса тянуло близящейся стужей. Александра наглухо застегнула куртку, которую распахнула в душном вагоне. Марина тоже поеживалась.

– Глуховато, – кратко высказалась художница.

– Зато воздух! – бодро ответила Марина. – Идем, тут недалеко.

Женщины были одними из немногих пассажиров, которые высадились на платформе. Всего к лестнице, спускающейся к путям, спешило пять-шесть фигур, машинально подсчитала Александра. Они с Мариной осторожно преодолели обледеневшие железные ступени, пересекли полотно, ступая по щелистым доскам, и вышли на маленькую площадь, над которой горел фонарь. Второй фонарь, поменьше и послабее, светился над крыльцом одноэтажного кирпичного здания с вывеской «Продукты». На крыльце, под фонарем, курил мужчина. Рядом крутилась стая собак. Увидев пассажиров, собаки дружно устремились им навстречу, виляя хвостами и вразнобой потявкивая. Других обывателей Александра на площади не заметила. Ларьки, угрюмой чередой стоявшие вдоль платформы, были закрыты. Марина взглянула на часы:

– Да, глушь. Тут все закрывается в семь. Жизнь замирает. Идем скорее, пока еще народ на улице…

Она храбрилась, но последнее замечание дало художнице понять, что Марине тоже страшновато в этом глухом поселке, где останавливались далеко не все электрички. Женщины пошли быстро – по утоптанной дорожке, ведущей вдоль высоких заборов. Резкий скрип снега под их подошвами свидетельствовал о том, что морозное дыхание, тянувшееся из леса, Александре не почудилось. «А в Москве оттепель, влажная духота, невозможно полной грудью вздохнуть, как будто что-то давит… Всего-то отъехали на пятьдесят километров к северу, и совсем другой климат!»

Марина внезапно остановилась. Александра, шедшая чуть позади, по пятам, едва не столкнулась с ней.

– Пришли. – Марина принялась стучать в кованую железную калитку, сперва кулаком, затянутым в перчатку, потом ногой. – Погоди, сейчас нас впустят.

– А если никого нет дома?

– Да он всегда дома, всегда! – с внезапным раздражением ответила Марина. – Он еле передвигается, особенно в сырые и холодные месяцы. Разве что летом выползает в сад. Ноги больные, да и спина… Я не знаю, что у Птенцова здорового осталось.

– Постой! – изумленная, воскликнула Александра. – Но ведь это не… не тот самый Птенцов?!

– Вы разве знакомы? – Марина прекратила стучать и обернулась. В сумраке трудно было рассмотреть ее лицо. – Я никогда от него твоего имени не слышала. Да и ты о Птенцове не упоминала.

– Я думала, он давно умер… – вырвалось у художницы.

Марина рассмеялась:

– Так думают очень многие! Кстати, если ты ему скажешь, что считала его покойником, Птенцова это очень развеселит. Он человек с юмором.

– Но зачем ты стучишь, если он не может открыть?

– Тут есть кому открыть… – Женщина перегнулась через калитку, пристально разглядывая слабо светившиеся по фасаду одноэтажного бревенчатого домика окна. – Не думаешь ведь ты, что он в таком состоянии может жить один! Вот, услышала… Идет!

И в самом деле застекленное крыльцо, до этого темное, вдруг осветилось изнутри. Сквозь одинарные, покрытые плотной изморозью стекла показались смутные очертания движущейся фигуры. Спустя секунду наружная дверь распахнулась и на пороге остановилась женщина в наброшенной на плечи длинной шубе. Задержавшись на верхней ступеньке, она вглядывалась в темноту. Марина окликнула ее:

– Это я, Лена, открой!

– Ах, вот кто это! – густым грудным голосом ответила женщина и торопливо направилась к калитке. – А мы уже чаю попили и спать хотели ложиться… Старику сегодня нездоровится. Ты не одна?

– Это моя подруга, Саша, – представила ей спутницу Марина.

Женщина приветливо кивнула:

– Рады гостям, заходите. Сейчас валенки дам, в доме сыро… Печь еще не протопилась.

В сенях Александре выдали огромные валенки – с низко обрезанными голенищами, подшитые. Сняв сапоги и сунув ноги в выстывшую валеную обувь, она сразу несколько раз подряд чихнула. А ее уже вели в кухню, куда, по деревенскому обычаю, выходили сени.

Здесь было почти темно. Настольная жестяная лампа, горевшая на тумбочке в углу, почти не освещала большого помещения. Облицованная кафелем высокая печь вовсю топилась, в приоткрытом поддувале метались красные блики пляшущего в топке огня. Легонько постреливали отсыревшие дрова, на чугунной плите шипели капли воды, сочащиеся по бокам огромной кастрюли. Хозяйка, подойдя к печи, сдвинула кастрюлю в сторону. На миг из открытой конфорки вырвался язык оранжевого пламени и тут же с треском исчез, придавленный широким закопченным днищем поставленного сверху чайника.

– Баллон не привезли, вот, пока все на печи грею, – объяснила она, с приветливой улыбкой оборачиваясь к гостям. – Сейчас Павла разбужу. Он лекарство принял…

– Если он спит, не надо… – Марина явно почувствовала себя неловко, хотя и пыталась держаться уверенно. – Мы приедем в другой раз. Я не догадалась позвонить перед выездом, предупредить… Спешила. Уж ты нас прости!

Александра вопросительно взглянула на нее, но приятельница этого как будто не заметила. Впрочем, Марина не выглядела чересчур смущенной и извинялась скорее для проформы. Художница, напротив, не знала, куда девать глаза. Ей все казалось, что они явились некстати. Но внезапно, поймав теплый, приветливый взгляд хозяйки, она осмелела и решилась заговорить:

– Я и не знала, что вы с супругом живете здесь. Трудно было предположить! Я помню, говорили, будто у Птенцова квартира на Ильинке…

– А мы не супруги, – с добродушной улыбкой ответила Елена. – Я его хозяйка, полдома ему сдаю.

– А квартира на Ильинке и в самом деле существует, – вмешалась Марина, стоявшая у печи и гревшая руки, прижав их к кафельным плиткам. – Там история, с квартирой этой. Две комнаты, с его вещами, заперты. В двух других живет его дочь с мужем и детьми. Это у нее уже второй муж. А еще одну комнату ее первый супруг присвоил, умудрился в свое время попасть в договор о приватизации и какие-то права на эти метры имеет… Хотя жить ему там, понятное дело, не удобно…

– Квартира стала коммунальной, – кивнула Елена, и ее полное приятное лицо омрачилось. – Павел уже и расстраиваться устал. С тех пор как его жена умерла, дочь творит что хочет. Он старается не вникать.

– Тем более тут, у тебя, ему куда лучше! – произнесла Марина, водя ладонями по кафельному боку печи. – А как дышится! Как дровишками пахнет!

– Сыроваты дровишки, вот и пахнут, – весело отозвалась Елена и спохватилась: – Что ж мы сумерничаем?

Она подошла к дверному косяку, полускрытому ситцевой красной занавеской, нажала выключатель. Под дощатым потолком разом вспыхнули три абажура, сплетенные из прутьев ивы, висевшие в ряд. Теперь Александра могла как следует рассмотреть и комнату, и хозяйку.

Внешность Елены полностью соответствовала ее голосу. Ей было лет пятьдесят, как определила художница, но на белом сдобном лице нельзя было заметить морщин. Две ямочки на щеках, как две изюминки, придавали улыбке пикантность. В голубых влажных глазах, слегка навыкате, было нечто детское, что чрезвычайно молодило их обладательницу.

«Она очень интересная. – Александра продолжала исподволь разглядывать хозяйку, снявшую с плиты вскипевший чайник и накрывавшую стол к чаю. – Можно сказать, красивая. Сколько же лет должно быть Птенцову? За семьдесят, никак иначе. Но почему о нем давно все говорили как о мертвом? Я и не предполагала, что он просто уехал в глушь…»

– Павел живет здесь десятый год, – словно угадав ее мысли, сказала Елена, ставя на стол проволочную корзиночку с сушками и конфетами. – С тех самых пор, как его супруга скончалась. Здоровье у него слабое. В Москве ему давно пришел бы конец. Он туда и не ездит!

– Да ему туда с его ногами и не добраться. – Не дожидаясь приглашения, Марина присела к столу и, развернув леденец, сунула его за щеку. Она держалась непринужденно, как свой человек.

– Верно, ни за что не доедет, – кивнула хозяйка, вынимая из буфета «гостевые» чашки – большие, расписные, синие с золотыми цветами. – А доедет, так не вернется. Он же едва по двору таскается, куда ему путешествовать. А вы знакомы с Павлом?

Последний вопрос адресовался Александре. Художница качнула головой:

– Нет, но давно хотела познакомиться.

– Она думала, что он давно умер! – весело заметила Марина.

– Кто умер? Не я, надеюсь?

Мужской голос, раздавшийся внезапно у Александры за спиной, прозвучал негромко, но заставил художницу вздрогнуть. Обернувшись, она увидела одного из самых чудаковатых и загадочных коллекционеров столицы, которого знала только понаслышке.

Птенцов был более известен как Плюшкин – так прозвали его давным-давно, и прозвище к нему прочно прилипло. Его фамилию Александра услышала много позже. О нем говорили как о человеке феноменально скупом, питавшемся чуть ли не отбросами, державшем членов семьи впроголодь. Его слабое здоровье было притчей во языцех. Говорили, что Плюшкин еле тянет, терпеть не может больниц и докторов и предпочитает мучиться втихомолку. Но еще больше, чем своими многочисленными хворями, скупостью и скверным нравом, он был известен удивительным чутьем на старинные редкости, до которых был страстный охотник. Пополнял он коллекции так же, как болел, – втихомолку, опасаясь лишней огласки. Его собрание было у всех на слуху, но не на виду. Никто не мог с уверенностью сказать, чем владеет или не владеет Плюшкин. В квартире на Ильинке, где он, по всей вероятности, держал основную часть своих богатств, никто из посторонних не бывал. Друзей у Плюшкина не водилось. Он жил почти затворником, выставки и аукционы игнорировал. Александра, давно не слышавшая о нем, полагала, что этого человека уже нет на свете.

И вот он стоял рядом с ней. Кряжистый, плечистый, Птенцов оказался на удивление крепко сложен. Отросшие седые волосы лежали на воротнике потертого вельветового пиджака, до того измятого, словно в нем спали. Длинное лицо, болезненно бледное, небольшие внимательные глаза, цвет которых не удавалось различить, двухдневная серебристая щетина, покрывавшая впалые щеки, – все это успела заметить смущенная Александра, прежде чем отвела взгляд.

– Вы, вы! – Поднявшись из-за стола, Марина подошла к Птенцову и символически приложилась скулой к его щетинистой щеке. – Ох, как я рада вас видеть, давно тут не бывала!

– И то сказать, давно нас не вспоминали. – Птенцов рассматривал незнакомую гостью поверх головы Марины, а та безостановочно тараторила:

– Решила вот, заеду перед праздниками, а то вовсе не выберусь, закручусь.

– И очень хорошо! – Птенцов не сводил взгляда с художницы, и она краем глаза видела это. – И прекрасно! Вы же знаете, я вам рад всегда.

– Садитесь чай пить! – призвала всех хозяйка, успевшая заставить круглый стол вазочками с вареньем, открыть коробку зефира и наполнить чашки свежезаваренным, бледным зеленым чаем.

И только тут Марина, опомнившись от радости (настоящей или напускной), обернулась и представила свою спутницу по всей форме:

– А это вот мой старый добрый друг, Александра Корзухина-Мордвинова. Художница, реставратор, антиквариатом занимается. Салона у нее нет, работает частным образом. Не обременяя государство, так сказать.

– К чему же кого-то обременять, – с тонкой улыбкой согласился Птенцов, протягивая руку Александре. Та поспешила ответить на рукопожатие. Ладонь Плюшкина оказалась лихорадочно горячей, словно он только что грел ее у печки, уже так и пышущей жаром. – Обременять никого не нужно. Я вот прожил жизнь, не вмешивая в свои дела государство, по мере сил. А вы не в родстве с Иваном Корзухиным? Был такой преинтересный живописец.

– Я его вдова, – призналась Александра, ощутив внезапный укол тщеславия, смешанного с удовольствием. Хотя ее брак с Корзухиным, чью фамилию она присоединила к своей, и был во всех отношениях мучительным и неудачным, ей все же льстило, если кто-то при ней вспоминал его имя, да еще с таким пиететом.

– Вот как? – обрадовался Птенцов. – Да, мир тесен. Бедный Йорик, я ведь хорошо знал его… Давно потерял из виду, а потом услышал, что он умер… Десять лет назад, весной.

– Вы и это помните…

– Моя жена умерла в том же году и даже в том же месяце, – бесстрастно ответил мужчина. – Так что невольно запомнилось. – И без всякого перехода предложил: – Давайте-ка пить чай!

– И пора, – подхватила Елена. – Садитесь, садитесь! Девочки, вы у нас и заночуйте!

– Нет, мне нужно вернуться в Москву! – воскликнула Александра, беря чашку. – Я обещала.

– А я никому не обещала! – жизнерадостно заявила Марина. – Я могу и заночевать!

Художница взглянула на нее с изумлением и немым упреком, но та как будто не поняла этого взгляда. «В Москве она говорила одно, теперь другое. – Александра молча принялась за чай. – Обещала, что вернемся, хоть бы и на машину пришлось разориться, а теперь ночевать собралась. Говорила, что звонить и предупреждать необязательно, а вышло, что не помешало бы, сама же извинялась. И главное, время уходит… Зря уходит. И приехала я, кажется, зря!»

– А что, Александра, – обратился к ней Птенцов, мгновенно осушивший чашку, которую Елена вмиг наполнила заново, – трудновато сейчас торговцам стариной хлеб дается? Раньше легче было? Кстати, как давно вы этим благородным занятием промышлять изволите?

– Тринадцатый год.

– Так это недавно… – с заметным разочарованием протянул он. – Вы, значит, не застали никого из стариков. А я вот полвека отдал этому делу. Такое случалось… Вспоминаю, самому не верится.

– А вы напишите мемуары, не первый раз прошу! – вмешалась Марина, разломившая сушку и макавшая ее в чай. – Это будет захватывающее чтение…

– Талантом Бог не наградил, – с кислой усмешкой ответил мужчина. – Что толку бумагу переводить!

– Да ведь можно литобработчика взять, – не унималась та. – Все так делают.

– Ни к чему, Мариночка. Все ни к чему! Да я уже и путаю многое… Мешаю одно с другим. Память, будто молью побило, сплошные дыры. Только тронь – ползет, на клочки распадается.

– Вот прямо так бы и начали! Я даже по вашей речи сужу, что написать вы могли бы отлично! И про плохую память не верю, не говорите этого!

– Ему бы только поспорить, – вставила словечко Елена. – Характерец, боже упаси!

– Именно, – подтвердил Птенцов. – Если уж я спорю с такими ангелами, как вы, что же я сделаю с литобработчиком, который возьмется причесывать мои мемуары?! Его бы хоть пожалели!

– А кстати, о жалости, – Марина все еще улыбалась, но ее голос сделался серьезным. – Ведь мы к вам как раз пожаловаться приехали.

– Я догадался, что не на меня с моими хворями вы любоваться отправились в такую даль, несмотря на погодку… – Мужчина тоже посерьезнел. – На кого жалуетесь?

– На собачку одну. Не можем сообразить, что она из себя представляет. Саша, покажи фотографию!

Александра подняла с пола сумку, достала конверт и бережно извлекла лист с наклеенным фото. Птенцов взял картон и несколько минут молча разглядывал снимок. На его лице не отражалось никаких эмоций. Елена, забрав чайник, отправилась подогревать его на плите. Марина сидела, слегка подавшись вперед, словно ожидая команды на старте. Александру от волнения познабливало.

Наконец мужчина перевернул картон и прочитал надписи на оборотной стороне. Художница заметила легкую тень, мелькнувшую в его глазах. Теперь она разглядела их цвет – серый. В следующий миг они встретились взглядами.

– Это, как я понял, предмет сервировки? – сдержанно спросил ее Птенцов. – А в чем состоит ваше затруднение?

– Мы не можем его датировать для начала, – ответила за приятельницу Марина. – Мы ничего о нем не знаем.

– А почему вам непременно нужно что-то узнать? – Птенцов обращался по-прежнему только к Александре.

– Потому что я его ищу, – просто ответила женщина.

После недолгой паузы антиквар покачал головой:

– По снимку, ничего не зная… Желаю удачи.

– Вы что же, больше ничего нам не скажете?! – разочарованно воскликнула Марина. – Вам никогда это изображение не встречалось?

– Впервые вижу. Но вещь примечательная, надо признать. Я думаю, она находится в частной коллекции или где-то в музейных запасниках, таких глубоких, что они не архивировались и не цифровались.

– Чтобы подобная вещь могла находиться в музее или в частном собрании и ни разу не попасть в каталог? – недоверчиво спросила Александра. – Не могу поверить.

– Почему же? – возразил мужчина. – Случается всякое. Бывают иногда чудеса. Иной раз, «навозну кучу разрывая», такое жемчужное зерно найдешь, что ах!

– То-то, что ах, – проворчала Марина. – Это роскошное серебро, и я не я, если это не массив. Я прямо чувствую!

– Ишь, какое полезное чутье у вас прорезалось, дорогая моя! – иронично заметил Птенцов. – Некоторые колдуны, вон, лечат по фотографии от всех хворей, а вы серебро оцениваете: массив, не массив. Можете теперь большие деньги зарабатывать, не выходя из дома!

– У меня нет никакого настроения шутить! – резко призналась Марина, и Александра, услышав гнев в ее голосе, с удивлением поняла, как сильно нервничает приятельница. – Ведь это совершенно уникальный предмет!

Даже хозяйка дома, до сих пор не проявлявшая интереса к снимку, подошла взглянуть и покачала головой:

– Правда красота… Из чего же это?

– Из серебра, вероятно, – пожал плечами Птенцов. – Но, может быть, это глубокое серебрение или даже плакирование[2].

– Вы сейчас скажете, что это может быть и мельхиор, и «бланк металл», изделие фабрики Фраже[3], родом из Бердичева! – с обидой воскликнула Марина. – Видно ведь с первого взгляда, что это изумительная авторская работа, а не какая-нибудь дешевка, рассчитанная на вкусы мелкого чиновника!

– Да, пожалуй, мелкому чиновнику, с его скромным жалованьем и вечно рожающей женой, было бы не по карману украшать стол подобными собачками, да еще и есть из них трюфельные паштеты, – со снисходительной улыбкой заметил Птенцов. – Для чего, судя по надписи на обороте, этот красавец-пес и служил.

– Так зачем же вы меня дразните? – упрекнула Марина. – Ведь вы сами впечатлены, признайтесь!

– Ну, пожалуй… – неохотно согласился коллекционер и повернулся к Александре: – Откуда к вам попал снимок, нельзя ли узнать?

– Мне его дал заказчик, который просил найти паштетницу, – просто ответила художница.

Мужчина кивнул:

– Коротко и ясно. С вами приятно иметь дело.

– Саша ни за что не назовет заказчика, – снова вмешалась Марина. – Это ее принцип.

– Люди с принципами в наше время – чуть ли не такая же редкость, как подобные вещицы. – Птенцов улыбался, но смотрел пристально, в его серых глазах не было и тени веселья. – Мне они давно не встречались. Жаль, что мы не познакомились, пока я еще жил в Москве. Вам я показал бы свое небольшое собрание всяких мелочей.

Александра понимала, что эти слова, скорее всего, простая дань любезности, но все же была приятно ими взволнована. Она знала, что коллекций Плюшкина не видел никто. «Он из тех, кто ест свой кусок под одеялом!» – как-то метко выразился о легендарном коллекционере один знакомый Александры.

– Мне самой ужасно жаль, – сказала она. – Но хорошо, что мы все же встретились!

– Я настоятельно предлагаю вам остаться с ночевкой, – церемонно произнес мужчина и даже сопроводил приглашение легким полупоклоном. – Нет, не возражайте, а послушайте! Может быть, я соберусь с мыслями и что-то вам скажу насчет этой любопытной вещицы. Меня она тоже заинтересовала!

– Соглашайся! – воскликнула Марина.

В ее голосе звучала такая горячая мольба, словно именно она и была главным лицом, заинтересованным в нахождении серебряного пса. Александра уже не знала, радоваться ли подобному участию или тяготиться им. С одной стороны, она не прилагала никаких личных усилий: поиск целиком повела за нее приятельница. С другой… «Я выпустила инициативу из своих рук, и куда меня это заведет? Смогу ли я отделаться от этих добровольных помощников, когда пес будет найден? Ведь они явно стараются не ради моих прекрасных глаз, а ради своей выгоды. Марина помешана на серебре. Она даже не жалеет о рухнувшем браке, настолько для нее важна возможность беспрепятственно собирать дальше коллекцию. Птенцов… Он себе на уме и невероятно цепок, если верить рассказам о нем… Не упустит возможности поживиться. Вцепился в снимок, вон, как пальцы дрожат!»

В самом деле, узловатые темные пальцы коллекционера, сжимавшие картон с наклеенной фотографией, заметно подрагивали. Только это и выдавало охватившее его волнение: Птенцов выглядел даже равнодушным, говорил как будто с ленцой.

– Я бы с удовольствием… – начала Александра.

Тут вмешалась хозяйка. Всплеснув руками, она напевно протянула:

– Да куда же вы поедете на ночь глядя в такую даль? Осталось только три электрички, у нас же тут не все останавливаются. Вот! – Она указала на расписание, висевшее на стене, под выключателем. – Через час одна, потом в одиннадцать с минутами и в двенадцать… Но последнюю могут отменить.

– А если взять машину? – спросила художница, все больше смиряясь с мыслью, что ей придется остаться в этом чересчур гостеприимном доме с ночевкой.

– Какую машину?! – Елена даже испугалась. – Знаете, сколько с вас сдерут до Москвы?! Да никто и не поедет.

– Разве тут нет такси?

– В поселке? Нет. Это надо вызывать из ближайшего города, и еще поедут ли… И когда приедут…

– Перестань, что тут такого? – присоединилась к уговорам Марина. – Останемся, утром уедем. Позвони своим, предупреди, чтобы не волновались.

И художницу как будто вновь подхватила волна чужой воли.

Ей только оставалось покориться этой силе, не сопротивляясь, дивясь тому, как рьяно все за нее взялись. Елена отвела подруг сперва в баню, где можно было умыться, затем в комнату, где им предстояло ночевать.

Для Александры, вконец измотанной предыдущими тяжелыми днями, все здесь казалось простым и милым. Серая кошка, вопросительно мяукавшая на них с Мариной, пока они умывались из жестяного рукомойника в бане (кошка жила там с котятами, которые один за другим показывали свои острые мордочки из груды тряпья, наваленного в картонную коробку)… Остро искрящиеся, голубые звезды, усыпавшие чернильное небо, от которого художница, выйдя на крыльцо бани, не могла оторвать глаз… Она стояла, запрокинув голову, пока еще влажные щеки не оледенели от пронзительного ветра, пока озябшая приятельница силой не увела ее в дом.

И сам дом, жарко к позднему часу натопленный, пахнущий подсохшими за печкой дровами, старой мебелью, винным ароматом яблок, замоченных в холодных сенях в пластиковой бочке… «Вот, съешьте яблочка!» – Елена с улыбкой выловила одну антоновку, крупную, бело-желтоватую, свежую, и протянула ее Александре. И терпкий вкус мякоти, в которую погрузились зубы женщины, на миг вернул ей лето…

А потом постель, мягкая, холодная, в которой она долго ворочалась, согреваясь и кутаясь, слушая, как за тонкой дощатой перегородкой стрекочут угли в остывающей печи. Хозяева ушли спать в мансарду. Марина, которой постелили на широком топчане, на расстоянии протянутой руки, в этой же в тесной комнате за кухней, шумно вздыхала.

– Что с тобой? – спросила Александра, которой эти звуки мешали провалиться в сон, такой близкий, сладко манящий.

– Ты оставила ему фотографию…

– Ну да. Не съест он ее. Утром заберу.

– Но у тебя же нет копии… – Марина села в постели. – Мы все неправильно делаем!

– А чья была инициатива сюда ехать? – Александра тоже приподнялась на локте. – Ложись, сделай милость. У меня, может быть, первая спокойная ночь намечается.

И когда приятельница, поворочавшись, наконец затихла, художница стала смотреть в не занавешенное окно, откуда ей прямо в лицо светила полная луна, вдруг вышедшая из-за кромки леса. Обычно женщину тревожил этот призрачный голубоватый свет, морок, источаемый ночным светилом, но сейчас и он действовал на нее умиротворяюще. Она откинулась на подушку и закрыла глаза, ощущая на лице бесплотное прикосновение лунного света. Так, покоряясь этой далекой холодной ласке, женщина уснула.

Глава 4

Казалось, не прошло и нескольких минут, как ее разбудили, таким сладким и глубоким был сон без сновидений, в который она провалилась. Но, открыв глаза, Александра обнаружила, что в комнате стоит абсолютная тьма, хоть глаз выколи. Луна успела уйти, и было так темно, как бывает только ночью в деревне. Кто-то стоял рядом с постелью, Александра слышала близкое дыхание. Она не испугалась, но сердце забилось учащенно.

– Встаньте, – раздался шепот. Женщина узнала голос Птенцова. – Нужно поговорить.

Александра не стала задавать вопросов. Она и сама не хотела разбудить Марину, чье мирное посапывание раздавалось неподалеку. «И он тоже не хочет говорить при ней, очевидно!» – поняла художница.

Мужчина не уходил, ждал, пока она выберется из постели. Впрочем, стесняться было нечего, в кромешной темноте разглядеть он ничего не мог. Александра отыскала в изножье кровати джинсы и свитер, мгновенно оделась и шепнула:

– Я не вижу, куда идти.

– Дайте руку.

В темноте ее протянутой руки коснулись холодные пальцы. По спине у женщины пробежали мурашки. Она пошла вслед за провожатым, ступая осторожно, боясь наткнуться на что-нибудь.

В кухне было также темно, жарко и душно. Печь, остывая, отдавала жар в комнату. Они прошли через помещение молча и попали в сени. Тут было свежо, и Александру вновь передернуло.

– Одевайтесь, – уже не шепотом, а вполголоса сказал Птенцов, включая свет.

– Мы на улицу? – зачем-то уточнила Александра, отыскав среди одежды на вешалке свою куртку.

Мужчина не ответил и тут же погасил слабенькую лампочку. Сам он был полностью одет на выход, как заметила художница. Она вышла вслед за ним на крыльцо в валенках, которые выдала ей Елена. Во дворе было светлее от снега, источавшего слабое свечение. Они молча пересекли двор, Птенцов открыл разбухшую дверь бани и жестом пригласил Александру войти. Оказавшись в помещении без окон, где умывалась перед сном художница, он включил свет и с тяжелым вздохом опустился на скамью. Стоять, двигаться ему было, видимо, нелегко.

– Тут можно и поговорить, – сипло произнес он. – Да что вы стоите? Садитесь.

– Зачем такая конспирация? – Александра послушно опустилась на топчан, застланный продранным в нескольких местах ватным одеялом. – Который час?

– Пятый. Все спят. А осторожность не повредит в таком деле, как ваше.

Лицо Птенцова было очень серьезно. Александра нахмурилась:

– Вы что имеете в виду?

– Во-первых, зря вы привлекли Марину, – желчно ответил собеседник. – Она не умеет молчать… Крепится до поры до времени, но уж если заговорит, звон пойдет на всю Москву.

– Кроме Марины, у меня нет знакомых, хорошо разбирающихся в серебре! – пожала плечами женщина. – Выбора не было.

– Я вас ни в чем не обвиняю, просто предупреждаю, чтобы вы с нею не откровенничали! С этой минуты все должно оставаться между мной и вами!

«Так я и знала, он хочет ее отстранить! У коллекционеров друзей не бывает! Однако Птенцов прямо зажегся, ему пес покоя не дает!» Вслух же Александра с деланым равнодушием произнесла:

– Договорились, больше ничего ей не расскажу.

Птенцов, с напряженным вниманием ожидавший ответа, облегченно вздохнул:

– Ну, слава богу, вы разумный человек! А я боялся услышать какую-нибудь сентиментальную рацею о вашей старой дружбе… Я ведь тоже ее давно знаю, хорошо к ней отношусь и почти доверяю… Но не в подобных ситуациях.

– Вы считаете ситуацию настолько серьезной, что обсуждать ее можно только в бане, в пятом часу утра?

Александра приняла шутливый тон, но тут же перестала улыбаться, встретив взгляд собеседника. Он смотрел на нее такими колючими глазами, что у нее пропало желание иронизировать. Запнувшись, она после паузы спросила:

– Вы когда-нибудь встречали изображение этого пса? Ведь встречали? Марина сказала, вы знаете все, что только возможно!

– Нет, – ответил мужчина. – Не встречал. Я сказал вам правду, я впервые увидел снимок.

– Но за эти несколько часов вы что-то узнали о нем?

– Очень немногое, и только то, что можно было узнать по старому фото среднего качества.

Серые глаза коллекционера будто подернулись пеплом.

Александра никак не могла определить их выражение. Оно попросту отсутствовало.

– Единственное, что поможет узнать конкретные подробности об этом псе, это герб, вычеканенный на попоне, – продолжал Птенцов, доставая из внутреннего кармана полушубка фотографию, бережно уложенную в прозрачный пластиковый файл, и протягивая ее Александре. – Вам-то удалось разглядеть герб?

– В общих чертах. – Женщина, вынув снимок, всмотрелась в него. – Попона сделана в виде щита, так?

– Верное замечание. А на щите вы что видите?

– Три какие-то фигуры… Одна над другой… Какие-то звери.

– Какие же именно? У вас глаза лучше моих, я, старик, и то разобрался.

– Не знаю, – покачала головой женщина. – Трудно понять. Только одно могу утверждать, что все три зверя одинаковые и в одинаковых позах.

– Ну да, шествующие леопарды, стоящие на трех лапах, правая передняя лапа занесена. К сожалению, не могу различить, обращена ли голова на зрителя или повернута в профиль. В зависимости от этого перед нами либо леопарды, либо леопардовые львы.

– Разве бывают леопардовые львы? – изумилась Александра, проникавшаяся все большим уважением к собеседнику. Она очень жалела о том, что их знакомство не состоялось раньше и при менее экстремальных обстоятельствах.

– В геральдике бывают и василиски, и единороги, и драконы… – улыбнулся мужчина. – И еще более удивительные существа, состоящие из частей трех-четырех разных животных, реальных и вымышленных, такие, как энфийлд[4], например, или вайверн[5]… И даже то, что называется антилопой, имеет голову тигра, клыки кабана, хвост льва… Хотя антилопу художник мог видеть, в отличие, скажем, от тигра, которого рисовал исключительно из воображения. Откуда взялось волчье тело, львиная грива и клюв! А разница между львом и леопардом в нашем случае не зоологическая, а чисто геральдическая: классический геральдический лев должен стоять на задних лапах и быть повернут в профиль. Лев на трех лапах называется леопардом или леопардовым львом, в зависимости от поворота головы. Классический лев с обращенной на зрителя мордой называется еще львиным леопардом… Но все это лишняя информация для вас, пожалуй, – остановился Птенцов, заметив растерянное выражение на лице слушательницы. – Ведь вас интересует, конечно, кому именно принадлежал этот герб?

– Меня это бесконечно интересует, – выдохнула Александра.

– Ну что ж… – Антиквар помедлил, явно наслаждаясь ее волнением. – Исходя из того немногого, что мне удалось разглядеть, я предположил, что перед нами герб Анжу-Сицилийского дома. Точнее, один из его гербов, менее известный, чем знаменитый классический: щит, рассеченный на лазоревое поле, усеянное золотыми лилиями с червленой главой, и серебряное поле с золотым иерусалимским крестом, – щит великого Карла Первого Анжуйского. А именно, перед нами герб одной из ветвей графов Анжу.

– Графов Анжу… – как зачарованная, повторила художница, не в силах оторвать взгляда от фотографии. – Значит, этот пес французского происхождения?

– Может быть… – Достав из кармана лупу, мужчина жестом попросил вернуть ему снимок и принялся сызнова разглядывать детали, попутно комментируя: – Три шествующих леопардовых льва или леопарда… Да, работа может быть французская и с равными шансами итальянская. Полагаю, этот предмет сервировки получила в приданое одна из девиц Анжуйского дома… «Королева Джованна» – вам это имя ни о чем не говорит?

– Увы, ничего в голову не приходит… – виновато призналась Александра. – Значит, эта королева действительно существовала?

– Ах, боже мой… Существовала ли она? – Мужчина устремил на художницу недоверчивый и вместе с тем, как ей показалось, слегка растерянный взгляд. – Вы изумляете меня… Существовало несколько королев с именем Джованна – Джованна Первая, Джованна Вторая… и в них несложно было бы запутаться, тем более порядковый номер не указан! Не говоря уже о том, что могла иметься в виду также королева Иоанна или королева Жанна, их имена могли произноситься и писаться подобным образом. Но эти леопарды… И то, что старая надпись на обороте сделана по-итальянски… Это значительно сузило ареал моих мысленных поисков.

– Итак? – трепеща, спросила Александра, когда рассказчик вдруг замолчал. – Кто же она?

– Я сразу исключил известную мне Жанну (Иоанну) Первую Наваррскую, правившую Францией в самом конце тринадцатого века, потому что тогда на попоне логично было бы увидеть герб дома де Блуа-Шампань. Также, из-за несоответствия герба, я с облегчением исключил из зоны поиска всех представительниц Арагонской династии Трастамара, живших в Неаполитанском королевстве в пятнадцатом-шестнадцатом веках. Все они носили родовое королевское имя Джованна, а точнее, Хуана, все были Хуаны Арагонские, и было их до пяти, если мне память не изменяет. Самая известная из них – Хуана Безумная. И что же у меня осталось? – С нежностью глядя на снимок, мужчина произнес, смакуя каждое слово:

– Две знаменитые королевы Неаполя, четвертая и седьмая по счету, Джованна Первая и Джованна Вторая. На последней угас королевский неаполитанский дом, основанный Карлом Первым Анжуйским. Но все эти беды накликало правление Джованны Первой, которую задушили, когда будущая Джованна Вторая была девятилетней девочкой… Именно Джованна Первая, коварная, блестящая, умная и жестокая и вместе с тем слишком женщина, всегда доверявшаяся зову чувства, распутница и авантюристка, и предрекла во многом гибель королевского неаполитанского дома анжуйцев… Своим завещанием в частности… Так которая же из этих королев имеется в виду?

И вновь повисла пауза, нарушать которую художница уже не смела. Она сидела так тихо, что слышала шум крови в ушах. «Джованна Первая… Что-то вертится в голове в связи с Боккаччо, который подвизался при ее дворе… И еще в связи с чумой, да, с «черной смертью»… Может ли это быть?! Раннее Возрождение, четырнадцатый век, да еще и предмет, принадлежавший знаменитой королеве!»

– Собственно говоря, нет разницы, какая именно из этих королев имела отношение к серебряному псу! – неожиданно заключил Птенцов. В его голосе, ставшем вдруг резким, послышалась желчная горечь. – Это уже из области домыслов, ни по снимку, ни по надписи больше ничего не определить… Мы с вами и так слишком многое приняли на веру… Во всяком случае, я. Увлекся, как мальчишка! А в сущности, кто вам сказал, что этот пес есть? Почему вы так уверены в этом?

– Моя знакомая, которая просила найти его, так считает… – проговорила женщина, чье приподнятое настроение тут же сменилось подавленным. Уж слишком много горькой правды было в словах собеседника. – Больше я не знаю ничего.

– Она сделала эту отчаянную приписку? – Птенцов перевернул картон и постучал пальцем по обороту: – Прямо крик души!

– Да, она!

Александра не видела больше смысла таиться. Она понимала, что антиквар рассчитывает на ее откровенность, в противном случае просто откажется помогать. «Ведь, может быть, он сказал далеко не все, о чем догадался или давно знал! Может быть, он ждет какого-то ответного шага с моей стороны! Как только ему покажется, что я увиливаю от прямых ответов, он тоже закроется, и будет прав!»

– Простите, но тут ваша знакомая просит «найти его», да так настоятельно. – Птенцов не сводил с собеседницы испытующего взгляда. – Значит ли это, что она обладала им, а потом потеряла? Или имеется в виду что-то другое?

– Поверьте, я впервые взяла в руки этот снимок сегодня утром. Мне его попросту подкинули! Никогда об этом псе не слышала ни от подруги, ни от кого другого. Но думаю… Вряд ли она могла владеть такой ценностью.

– Ваша подруга небогата?

– Она в настоящий момент попросту нищая… И еще бездомная. – Александра взвешивала каждое слово, прежде чем произнести его, боясь сказать лишнее. – И у нее очень тяжелые личные обстоятельства… Нет, откуда взяться этому сокровищу… Ведь псу место в музее!

– Если я прав в своих догадках, он мог бы украсить любое, самое богатое собрание, – антиквар кивнул. – Но… тогда ее просьба представляется мне странной. Она, как я понял, шантажирует вас дружескими отношениями, умоляя найти по снимку совершенно бесподобную и ценную вещь, что само по себе сложно… И не дает никакой информации! А ведь она могла бы кое-что рассказать об этом псе, полагаю, это убыстрило бы наши поиски!

«Он уже говорит “наши поиски”!» – отметила про себя Александра, а вслух произнесла:

– Боюсь, она просто не успела написать ничего больше… Думаю, у нее была всего минута-другая, чтобы оставить мне снимок и черкнуть пару строк.

– То есть обстоятельства настолько тяжелые… – негромко, словно про себя заметил антиквар.

– Боюсь, да, – отрывисто ответила Александра.

Она подошла к опасной черте, за которой придется либо рассказать об убийстве адвоката и бегстве Риты, либо совсем замолчать, и боялась дальнейших расспросов. Но Птенцов как будто ощутил ее нарастающую тревогу и замолчал. Какое-то время он смотрел на снимок так пристально, словно стремился запечатлеть его в памяти навсегда, затем протянул его женщине:

– Возьмите, спрячьте подальше. И упаси боже, никому не показывайте больше. Я уверен, с этим псом связана темная и опасная история, раз ваша подруга оказалась в положении, когда ее приходится спасать. Она либо не уберегла его от воров, либо сама украла.

Александра сделала протестующий жест, но мужчина покачал головой:

– Не ручайтесь ни за чью честность. Человек за себя самого ручаться не может, куда уж за других!

Художница взяла картон, и на миг через него ей передалась мелкая дрожь руки сидевшего напротив человека. Только миг изображение серебряного пса было связующим звеном между ними, но этого ей хватило, чтобы ощутить глубокое волнение антиквара, умело изображавшего голосом и выражением лица спокойствие.

– Я тоже думаю, что она впуталась в криминальную историю, – сказала Александра, предпринимая усилие, чтобы не выдать своего смятения. – Но что же делать? Бросить все?

– Нет, бросить нельзя! – голос мужчины окреп, в нем звякнула сталь. – Если она просила его найти, значит, это в принципе осуществимо, значит, он где-то рядом!

«И ты мечтаешь им завладеть!» – закончила про себя Александра. Вслух же она произнесла:

– Да я и не собиралась бросать это дело на полпути. Меня тоже заинтриговал этот пес. В конце концов, мне хочется понять, что это такое. Если все так, как вы говорите, мы имеем дело с уникальным произведением искусства!

– Давайте спать! – неожиданно предложил мужчина, поднимаясь и застегивая полушубок. – Рассветет еще не скоро, а мы тут встаем с солнцем. Утро вечера мудренее.

И видя, что удивленная собеседница, считающая, что разговор не окончен, хочет что-то спросить, приложил палец к губам с заговорщицким видом:

– Все, остальное утром! Проводить вас в дом?

– Я дойду сама…

За мужчиной захлопнулась тугая дверь, ведущая в предбанник, вздрогнули тени по углам. Из-под дощатого потолка на оборвавшейся серой пыльной паутине свесился дохлый паук – Александра слабо вскрикнула, увидев его перед самым лицом. Внезапно ей показалось, что она спит и видит эту холодную баню во сне. Сном был мужчина, только что сидевший напротив, сном были леопардовые львы и львиные леопарды – так сознание спящего бормочет, переходя вброд реку, за которой теряют смысл все слова… А на другом берегу живут уже не львы, а символы львов, не леопарды, а идеи леопардов, и не люди, а тени людей… И художница, с удивлением обнаружившая себя в бревенчатом строении с низким потолком, обметанным паутиной, сама себе показалась сном.

«Так что же это? – спрашивала Александра, вертя в руках картон с наклеенным снимком. – Мистификация? Или в самом деле шедевр? Может ли быть, чтобы Рита каким-то образом оказалась причастна к исчезновению подобной ценности, да еще и отвечала за ее пропажу своей жизнью?!»

Внезапно в ее сознании проснулось воспоминание, совсем недавнее, относящееся всего лишь ко вчерашнему дню. Но Александре казалось, что эту исповедь она слышала от Риты очень давно: «Лукас, отец моей дочери, жил какими-то спекуляциями… Я подозреваю, что он перепродавал краденое, которое ему спихивали старые дружки. Он ведь сидел за кражу, еще в юности!»

«А потом ее жених пропал и нашелся спустя две недели в городском морге, изуродованный до неузнаваемости, как сказала Рита. Разве это не говорит о том, что он связался со старыми товарищами, которые свели с ним счеты? Его убили ударом по затылку, потом попытались сжечь… Но из-за чего, что не поделили? Рита не сказала… Не знала или не хотела сказать? Причина должна быть очень серьезной…»

Александру пробрал озноб, женщина торопливо встала. Спать не хотелось, не хотелось возвращаться в жарко натопленный дом, ложиться в непривычно мягкую постель. Она уехала бы отсюда немедленно, если бы это было возможно. Но были ли в этот час поезда на Москву, да и в какой стороне станция? Александра этого не помнила.

«Нужно дождаться рассвета, разбудить Марину и сразу уехать, а в Москве я все обдумаю. Доверяться ли Птенцову? Это может быть слишком рискованно. Он будет действовать только в своих интересах. Да, собственно, любой так поступит. Пес слишком хорош, вот в чем беда! Стоило любителям серебра его увидеть, и они потеряли голову! Да что они, даже я…»

Да, эта серебряная вещица интересовала ее больше, чем она осмеливалась в этом себе признаться. Никогда еще ей не доводилось разыскивать подобный шедевр. «Сколько пес может стоить? – Александра закрыла глаза, представив себе сумму с многочисленными нулями. – Безумие… Это великолепный экспонат для любого музея, для солидной коллекции. Сейчас и просто хороший старинный массив серебра, не плакированного, не «бланк металла», еще со старинной лотовой пробой – редкость! Не найти за сходную цену днем с огнем. А отыскать такое чудо…»

Художница вышла во двор и остановилась, в замешательстве глядя на темные окна дома. Улица, еле различимая за оградой, спала, нигде не мелькало ни искры света. И только далеко, на фоне затянутого снеговыми тучами неба, слабо отражалось зарево далеких столичных огней. Поддувал низовой ветер, женщина ежилась от холода, но голова у нее горела будто в лихорадке.

Внезапно в глубине темного окна, смотрящего прямо на нее, вспыхнул огонек, крохотный и слабый, словно кто-то зажег спичку и тут же задул. Александра пошла к дому, поднялась на крыльцо, потянула на себя дверь. Прокралась через сени, постояла в кухне, прислушиваясь к потрескиванию дотлевающих углей в закрытой печи. Других звуков в доме слышно не было. Ощупью, впотьмах, Александра отыскала за ситцевой занавеской дверь в комнату, где постелили им с Мариной. Войдя, она сняла куртку, бросила ее рядом с кроватью, скинула валенки, спросила шепотом, на всякий случай: «Марин, ты спишь?» Не получив ответа, улеглась и вскоре, вопреки своим ожиданиям, уснула.

На этот раз ее никто не будил, она проснулась сама и некоторое время лежала, нежась в солнечных лучах, беспрепятственно проникающих в не занавешенное окно. В комнате никого, кроме нее, не было. Свернутая постель Марины аккуратным валиком лежала на краю топчана. Из кухни доносились голоса.

Александра вышла, и хозяева, сидевшие за столом, пившие чай, встретили ее дружелюбными возгласами:

– Хорошо спалось? Это от здешнего воздуха, после Москвы! – говорила Елена, на чьем белом, сдобном, заспанном лице еще не разгладился след от подушки.

– Мы к вам два раза заглядывали, но не разбудили, пожалели! – сообщил Птенцов, разламывая пополам бублик.

– А где Марина? – все еще сонно осведомилась Александра, присаживаясь к столу.

– Уехала, – невозмутимо сообщила Елена, наливая гостье чашку чая.

– Как уехала?! – воскликнула Александра. – Когда?

– Да уж часа полтора назад. – Елена придвинула ей чашку. – Ничего, я вас до электрички провожу! Тут недалеко!

– Близко, – подтвердил Птенцов. Вид у него был самый безмятежный. – Пять минут ходьбы. Здоровыми ногами, конечно, не моими подпорками.

– Но почему она уехала без меня? – недоумевала художница.

– Торопилась, – спокойно пояснила Елена, отправляя в рот кусочек молочно-белой халвы. – Дела у нее какие-то нашлись.

– Но она мне говорила, что никуда не спешит!

– Мало ли что она говорила? Вспомнила о чем-то и заторопилась! Дело предпраздничное… У меня самой голова кругом. Да вы берите варенье, это все из своей ягоды!

Варенье, которое приветливо предлагала хозяйка, действительно оказалось отличным: клубника еще сохранила запах лета, красные ягоды словно парили в густом сиропе. Александра тем не менее старалась не засиживаться за столом. Елена уговаривала ее остаться на полдня и погулять на деревенском воздухе, уверяя, что бледность гостьи происходит исключительно от городской жизни. Птенцов не принимал участия в уговорах и держался так, словно и не было никакого ночного разговора наедине. У художницы даже создалось впечатление, что ее присутствие чем-то ему неприятно. Она поднялась из-за стола:

– Мне пора! – И, не слушая увещеваний Елены, обратилась к Птенцову: – Как же насчет того, о чем мы говорили? Вы мне поможете?

– Я должен сперва подумать.

Теперь она не сомневалась – в его голосе явственно хрустнул лед. По каким-то причинам он не желал касаться опасной темы. «Неужели его стесняет даже Елена? Она ведь совершенно равнодушна к серебру!»

– Вот мой телефон, – Александра написала номер на листке в блокноте и, вырвав его, протянула мужчине. – Я буду очень признательна, если вы поделитесь со мной какими-то идеями.

– Не сомневайтесь, поделюсь. Как только идеи у меня появятся, – сухо ответил тот.

Впрочем, свой номер взамен все же продиктовал – художница даже не рассчитывала, что он это предложит. Попрощавшись с Птенцовым, Александра оделась и в сопровождении хозяйки вышла на крыльцо.

Легкий морозец, сменивший вчерашнюю оттепельную сырость, мгновенно прогнал остатки сна. Елена, спускаясь по ступенькам, говорила без умолку:

– Мы как раз успеем на электричку в девять тридцать две, если прибавим шагу. Сейчас, перед праздниками, они так плохо ходят, не отменили бы и ее! А то придется ждать на холоде еще час. Курточка на вас уж больно легкая, не для зимы…

– Я привыкла, – машинально ответила Александра, пересекая двор вслед за хозяйкой.

У калитки она оглянулась и вздрогнула, завидев в окне кухни Птенцова. Тот стоял неподвижно, его бледное лицо за чистым стеклом казалось восковым. Художница помахала ему на прощание, но он не сделал ответного жеста, словно, глубоко задумавшись, не видел ее.

– Чем он болен? – спросила она, выходя в проулок за Еленой.

Та обернулась:

– А всем сразу. И ревматизм, и сердце, и сосуды. Он ведь лагерник.

– Сколько же ему лет?

– Семьдесят три исполнилось.

– Но как же он… – Александра произвела мысленные подсчеты. – Во сколько же лет он в лагерь попал?

– В три года, – обернулась женщина. – В Освенцим, с матерью. Их угнали с Псковщины.

– О, боже…

– Мать умерла там, а он выжил. Когда лагерь освободили, ему было шесть лет. К счастью, отец с фронта живой и целый пришел, разыскал его, забрал из больницы и увез в Москву.

– Необыкновенная судьба…

– По тем временам – почти обыкновенная, – с грустью ответила Елена, замедляя шаг. – Разве что выжить ему там удалось… Чудо, конечно. Только рад ли он был этому? Такое даром не проходит. Казалось бы, после войны, с отцом и мачехой, он жил в Москве вполне благополучно, сыто, был всем обеспечен, отец занимал крупную хозяйственную должность… Даже машина служебная у них была! А Павел много лет еще продолжал прятать куски – хлеб, картошку, мясо… И ночью ел, в темноте, всухомятку. Даже и сейчас по ночам встает и ест, крысятничает. При всех не любит. Ну и болезни на всю жизнь привязались. Тем более он не лечился никогда, докторов хуже смерти боится. Он мать-то не помнит, а Менгеле помнит. Так что Павел слегка с причудами, сами понимаете. Если что-то скажет поперек, вы не сердитесь!

– Я и не думала сердиться… – взволнованная, тихо ответила Александра.

– Пришли. – Елена указала вперед, на площадь с ларьками, за которой виднелась платформа. Возле железнодорожного переезда толпились люди, человек двадцать. Женщина удивилась: – Что это там? Идемте-ка, посмотрим.

– Не опоздаем на электричку?

– Нет, время есть еще.

Они подошли к тому самому месту, где Александра с Мариной накануне вечером переходили пути. Народ оживленно что-то обсуждал, говорили все разом, понять, о чем, было невозможно. Елена высмотрела и окликнула молодую женщину в серой дубленке:

– Что тут у вас?

– Да какая-то под поезд бросилась! – звонко ответила та, поворачивая к ним румяное скуластое лицо, с такими яркими голубыми глазами, что даже ресницы отливали синевой. – Часа два уж назад, затемно еще. Ждем полицию, никак не едут.

– А кто?! – воскликнула Елена.

– Я ее не знаю. Никто не знает. Вон, лежит!

И голубоглазая румяная женщина указала вправо, в направление стрелки. Александра перевела туда взгляд и отрывисто вздохнула. Затем еще раз. Ей никак не удавалось набрать полную грудь воздуха. Лицо закололи горячие иголки. Она будто издали услышала встревоженный голос спутницы:

– Что с вами?!

– Разве вы не видите? – борясь с накатившей дурнотой, спросила Александра. – Не узнаете ее?

Елена вгляделась в комок тряпья (им казалось то, что темнело в снегу, в двух-трех метрах от железнодорожных путей) и вскрикнула.

– Неужели?! – Ее голос, возвысившись, тут же сник и угас. На лице внезапно обозначились морщины, прежде незаметные. Женщина разом постарела. – Не может быть… Как же так?!

– Это Марина? – Александра стояла, прикрыв глаза, стараясь дышать размеренно. – Марина?

– Она. Но… Как она могла…

– Вы знаете ее? – возбужденно спрашивала румяная женщина. Взгляды кучки зевак уже были прикованы к ним, гомон утих. – Знакомая ваша?

– Знакомая. – Елена ответила еле слышно, утирая согнутым пальцем слезящиеся глаза. – Какой ужас… Она ночевала у нас… Не могла она под поезд броситься… Я знаю ее. У нее все было хорошо. И встала веселая… Не заметила электричку, наверное.

– Наверное, – покладисто согласилась голубоглазая женщина. В ее голосе зазвучали нотки сострадания. – Если ей незачем было кидаться, значит, не заметила…

Вмешалась старушка, стоявшая рядом. Она тоже утерла глаза вязаной рукавицей и изрекла:

– Вот так все мы под смертью ходим. Захочет – возьмет… А дети у нее есть?

– Сын… – Александра словно сквозь сон услышала свой голос.

– Маленький?

– Взрослый. Студент.

– Все равно… Матери вдруг лишиться…

Налетевший внезапно из-за поворота поезд поднял снежную пыль, засверкавшую в солнечных лучах, смел голоса зевак, немо раскрывавших рты, пока состав миновал платформу, возле которой не собирался останавливаться.

– Не местная тем более… – услышала Александра окончание фразы, которую Елена обращала к своим землякам. – Наши-то сначала прислушаются, не идет ли поезд, потом переходят. Вот тут этот крутой поворот… Из-за него сколько уж погибло, особенно если пьяные, конечно…

Хор местных обывателей единодушно согласился с нею.

Только старик, с красным одутловатым лицом и неприятно пристальным взглядом, язвительно осведомился:

– Так она что, пьяная от вас шла, а, Лен?

На это Елена ничего не ответила. Презрительно поведя плечом, она отвернулась к Александре и заговорила о том, что ни в коем случае нельзя сообщать страшную новость Павлу – не сегодня, во всяком случае.

– Он сердечник, расстроится, ему будет плохо. Я его знаю! Сама скажу. Вы ему не звоните.

Александра соглашалась, сама не понимая с чем, кивала в ответ, непонятно на какие вопросы… Перед ее глазами внезапно возникли ходики, висевшие у Марины на кухне, старинные ходики с расписным фарфоровым циферблатом, их синие стрелки, с невозмутимой точностью отмерявшие минуты и часы… Когда Марина покупала их, то усомнилась, долго ли прослужит эта замечательная вещь. Но в конце концов махнула рукой: «На мой век хватит!»

«И впрямь, – думала Александра, поворачиваясь спиной к комку тряпья, медленно осыпаемому легким сверкающим снегом, порхавшим неторопливо, по-новогоднему безмятежно. – На ее век хватило. Она уже мертва, ничего не скажет, не нахмурится, не засмеется, а стрелки часов, сделанных много лет назад, все еще двигаются, отсчитывая время, которого для нее больше нет… Что такое человеческая жизнь, в самом деле?»

Глава 5

В родительскую квартиру она вернулась уже далеко за полдень. Матери не было, но у Александры на дне сумки лежали ключи. Отперев дверь, она прошлась по комнатам, заглянула в кухню и, вдруг окончательно обессилев, присела на узкий угловой диванчик. Ноги отказались ее держать.

«Надо же было бежать через пути сломя голову! Какое несчастье!»

Елена осталась разбираться с местными властями, все взяв в свои руки. Она сама предложила потрясенной художнице уехать, не дожидаясь полиции, мотивируя это тем, что Александра ничем помочь не сумеет. И все же художница ощущала угрызения совести из-за того, что уехала так торопливо, сбежала, бросив погибшую подругу в глухом поселке. Она со стыдом вспомнила, как совала Елене несколько сложенных купюр («Будто взятку!»), а та отказывалась брать. Наконец взяла, приговаривая: «Не стоило, мы не нищие!»

«Мы. Она говорит “мы”, словно они с Птенцовым супруги. Да так оно и есть, Елена очень интересная женщина, вряд ли они десять лет прожили бок о бок, как брат с сестрой. Должна была вспыхнуть искра. У них общее хозяйство. Птенцов не появляется больше в столице. Доживает дни в тепле и уюте, на природе, рядом с заботливой, доброй и миловидной женщиной. За него можно только порадоваться, его вдовство и старость могли быть куда горше!»

Александру мучило страшное видение: распростертое тело подруги рядом с путями, стайка зевак, слетевшихся на кровь, порхающий в воздухе искрящийся снег, осыпающий пальто Марины… И вместе с тем она куда больше думала о рассказе Елены.

«Теперь понятно, почему Птенцова прозвали Плюшкиным, откуда взялась его мелочная жадность. Конечно, у него в сознании кровавыми буквами отпечатано, что жизнь зависит от куска хлеба… Как чудовищна его судьба! И в то же время его ведь можно назвать бесконечно везучим. Он выжил. Встретился с отцом. После войны жил сытой и спокойной жизнью, хотя его и терзали призраки страшного прошлого. Имел семью, жену и дочь, затем внуков. И даже овдовев, не остался одиноким. Боже мой, он видел Менгеле!»

Александра несколько раз видела фотографию Ангела Смерти, как прозвали палача заключенные, одну из тех немногочисленных, которые уцелели. Менгеле был запечатлен на ней в профиль, взгляд устремлен вниз, губы чуть приоткрыты. Александру поражало безмятежное спокойствие, которым был пронизан облик этого садиста. На его лице отражалась внимательная кротость, как отражалась бы она на лице настоящего врача, спасающего жизни детей, а не занимающегося вскрытиями живых младенцев. Ангел Смерти выглядел как настоящий, самоотверженный врач, остающийся на посту во время страшной эпидемии. И оттого он был тем более ужасен. Такую убедительную подделку мог сотворить лишь отец всякой лжи – сам дьявол.

«И в глазах у Птенцова я заметила эту страшную тень, теперь понятно, чью! Когда он смотрел на меня ночью, выжидая, что я отвечу, не проговорюсь ли, не скажу ли чего лишнего ненароком о серебряном псе. Он не решался задать прямой вопрос, боялся. Этот молчаливый застывший страх, как клеймо, отпечатался в его взгляде навсегда!»

Звонок, раздавшийся в соседней комнате, заставил ее вскочить. Звонила мать.

– Наконец ты дома! – обрадовалась она. – Почему не позвонила утром, когда возвращалась?

– У меня телефон разрядился, а зарядник…

– Можно было попросить телефон хотя бы у твоей ненаглядной Марины!

– Мама… Она погибла.

После долгой паузы мать произнесла совсем другим, осторожным тоном:

– А что случилось?

– Попала под поезд.

– Ты была с ней?!

– Нет, я спала еще. Она уехала раньше.

– Господи… Ведь и ты могла попасть под этот поезд!

– Не знаю… – Перед взглядом Александры возник железнодорожный переезд. – Я бы остановилась. Когда идет поезд, на стрелке раздается сигнал… Его даже издали слышно.

– Марина могла задуматься и не услышать.

«Скорее, это я могла бы задуматься. – Художница глядела в окно, на порхающий снег. – Я вечно замечтаюсь и не вижу, куда иду. Сталкиваюсь с кем-нибудь, спотыкаюсь обо что-то. Но под поезд или под машину все же не попадала. Марина была трезва, машинист, полагаю, тоже. Он бы дал такой гудок, что мертвый бы очнулся. Но там этот поворот… Поезд показался внезапно, она заметила его поздно, растерялась, заметалась, споткнулась… Только так все это и могло произойти. Удивительно, что поезд не остановился. И свидетелей нет. Ведь должны были люди что-то видеть? Ведь кто-то стоял на платформе, бродил вокруг этих убогих ларьков…»

Свидетелей утреннего происшествия среди зевак не оказалось. И это было необъяснимо, ведь на станции в утренние часы должно быть довольно людно. Из пересудов сельских обывателей Александра сделала вывод, что поезд мог миновать место трагедии без остановки только в одном случае: если Марина бросилась не под головной, а под последний вагон. Тогда машинист мог ее попросту не заметить. Подобный случай был несколько лет назад, проводилось следствие, и было доказано, что из-за рельефа местности и изгиба полотна в определенный момент машинист не может видеть в зеркальце то, что происходит возле последнего вагона.

«В самоубийство я не верю. Марина задумалась и случайно шагнула навстречу последнему несущемуся вагону, решив, что поезд уже проехал! Наверняка она думала о серебряном псе! Это он застил ей глаза!»

Очнувшись от своих тягостных мыслей, художница вновь услышала в трубке, прижатой к уху, голос матери:

– Я говорю, а ты не слушаешь, как всегда! Сегодня никуда не уходи, вчера отец страшно расстроился, когда узнал, что ты не приедешь ночевать. Не представляешь, как он тебя ждал! Ну, ты никогда о нас не думала!

– Нет, мама, я…

– Бессердечная эгоистка! – возвысила голос мать. – И всегда была такой! Всегда возилась со своим старьем, с бесполезным барахлом, с никчемными картинами, а на родителей тебе было наплевать!

– Но, мама…

– Хотя бы раз спросила меня, как мы живем, в чем нуждаемся? Другие дети заботятся о родителях… Но это другие! Я страшно жалею, что в свое время не родила еще одного ребенка! И опять же из-за тебя, не хотела, чтобы ты испытывала неудобства, лишилась отдельной комнаты, моей заботы…

Александра больше не решалась возражать, она молча сдалась. Этот разговор о нерожденном «втором ребенке» мать заводила всякий раз, когда была ею недовольна. То есть часто… Когда-то Александру ранили эти попреки, она принимала их близко к сердцу. Потом на смену обиде пришло понимание того, что матери нужно выговориться, излить душу, быть может, даже оскорбить дочь, чтобы как-то утешиться. «Ведь я в самом деле обманула ее ожидания, она надеялась, что я могу многого достичь. А в результате… Да и нет никаких результатов, вот что самое печальное!»

– Когда похороны? – долетело до ее слуха.

– Пока неизвестно, – встрепенувшись, ответила женщина. – Я уехала еще до того, как появилась милиция. Их ждали два часа! Невероятная глушь!

– Как тебя вообще туда занесло?

– Нужно было повидать одного человека.

– Повидала?

– Да…

– И видишь, чем кончилось! – сделала неожиданный вывод мать. – Вечно тебя носит где ни попадя! Если бы ты сидела почаще дома, проблем было бы меньше!

– Но какая тут связь? – недоуменно спросила Александра. – Я к этому несчастному случаю не причастна. Марина была одна в момент гибели. Я спала, когда она ушла.

Мать заговорила о другом. Теперь ей не терпелось прояснить вопрос, не собирается ли дочь остаться у них подольше? Неужели Новый год – это крайний срок?

– Мне бы хотелось, чтобы ты пожила по-человечески. Ведь я трясусь от страха, представляя, как ты там ютишься одна, на своем чердаке. Случись что, никто не защитит!

– Но до сих пор ничего не случалось! – возразила Александра, пытаясь придать голосу всю доступную убедительность. Она никогда не умела правдоподобно лгать матери, но сейчас ей на руку играло то, что мать не видела ее глаз.

– Удивительно, что не случалось, – проворчала мать. – Но это счастье ненадолго. Что-нибудь обязательно произойдет!

Александра едва удержалась от признания, что события последних дней попросту выжили ее из дома, которым она привыкла считать мастерскую. Женщина ограничилась тем, что пообещала задержаться у родителей как можно дольше. Обещание художница давала скрепя сердце. Ее уже тяготила домашняя обстановка, она чувствовала себя в тесной, но уютной родительской квартирке чужой, лишней.

Положив трубку, она прошла в свою комнату. На письменном столе лежали яблоки и мандарины – трогательный знак внимания. Мать всегда переживала, что Александре не хватает витаминов. Взяв яблоко, женщина присела к столу.

Ей вспомнилось знакомство с Мариной, которое состоялось пять лет назад. Александра продала ей часы при посредничестве общего знакомого, известного в Москве эксперта, к которому обе женщины не раз обращались за консультацией. Их встреча была случайна: эксперт, узнав у Александры, что она желает перепродать часы, приобретенные на зарубежном аукционе, с ходу назвал несколько имен потенциальных покупателей. Позвонил одному – тот был в отъезде. Второй не взял трубку. Третьей оказалась Марина. Женщины встретились, сделка состоялась к обоюдному удовольствию. Между ними возникли приятельские отношения, которые крепли год от года.

«И вот, она погибла сегодня утром, и все только потому, что пять лет назад ответила на звонок, познакомилась со мной. Иначе не повезла бы меня за город вчера… Спокойно сидела бы сейчас дома, писала свои статьи или ходила по магазинам, готовилась к праздникам… Да что это я?! – опомнилась вдруг женщина. – В самом деле обвиняю себя в ее смерти?!»

Она говорила себе, что подобные мысли нелепы, их вызвал случайно брошенный упрек матери, но не могла отделаться от ощущения, что доля правды в этих рассуждениях есть. Как ни крути поездка за город состоялась только ради того, чтобы показать Птенцову фотографию «трюфельного пса». Этим псом были полны все мысли Марины, и не иначе как о нем она думала, когда в предутренней темноте, на плохо освещенном переезде шагнула навстречу своей гибели…

«Но почему она уехала, даже не разбудив меня, не простившись? Что за срочность вынуждала ее давиться в переполненной утренней электричке? Она работала дома, никто никуда ее не торопил. И уж конечно, Птенцов ее не выгонял! Куда спешить?»

Она задавала себе этот вопрос не в первый раз. Он мучил ее, Александре казалось, что, будь у нее ответ, это бы многое прояснило. «Я вот исключаю самоубийство, не хочу даже думать об этом, а как знать… Что сорвало ее на рассвете, погнало обратно в Москву? Мы не были близкими подругами… Она знала обо мне немного, я о ней не больше…»

Расставаясь, художница обменялась с Еленой телефонами. Та обещала позвонить, как только переговорит с полицией. «Неужели они еще не приехали?! – Александра взглянула на часы. – Три с минутами. Позвонить самой?» Томясь неизвестностью, она решилась и набрала номер Елены. Женщина ответила сразу. Голос звучал приглушенно:

– Сейчас выйду… Погодите…

Спустя несколько секунд в трубке раздался скрип и стук закрывшейся двери, и Елена заговорила громче:

– Павел в соседней комнате, мог слышать. Я в сени вышла.

– Вы ему не сказали?

– Завтра. Подготовлю чуть-чуть. Да как и говорить такое, не знаю.

– А как подобные вещи говорят? – вздохнула Александра. – Их просто говорят… Нельзя же молчать. Тем более они давно друг друга знали…

– Я просто не представляю, какими словами… – Елена откашлялась. – Как сказать, что Марину убили?

У художницы потемнело в глазах. Последнее слово прозвучало в трубке совершенно отчетливо, и все же сознание отказывалось его воспринимать. Собеседница замолчала.

– Убили?! – опомнившись, воскликнула Александра. – Это не несчастный случай?!

– И не самоубийство, – мрачно ответила Елена. – Ее толкнули под поезд. Свидетель нашелся. Правда, ему очень-то верить нельзя, редко бывает трезв… И утром был с хорошего похмелья… Но, в общем, в своем уме пока, чертей не ловил, и непохоже, что соврал ради красного словца.

– Это ужасно… Кто ее толкнул?! Зачем?!

– Зачем под поезд толкают… Чтобы убить, понятно. Да, вот еще…

Елена, не договорив, замолчала, будто проглотила окончание фразы. Александра, уничтоженная последней новостью, сделавшей утреннюю трагедию еще страшнее, не переспрашивала. Она была оглушена, сбита с ног известием, словно ее саму толкнули под мчащийся громыхающий состав, без остановки минующий станцию, затертую между заснеженных лесов.

– Вам, наверное, позвонят из полиции, – произнесла Елена странным, замороженным голосом. – Я дала им ваш телефон.

– Пусть звонят, конечно, – откликнулась Александра. – Только я ничего не видела… Я ведь спала…

– Тут такое дело… Этот Виктор, единственный свидетель, говорит, что Марину толкнула под поезд женщина.

– Как?! – вскрикнула Александра.

– Врать ему вроде незачем… – В трубке послышался горестный глубокий вздох. – Он подошел, когда полиция уже уезжать собралась. Тело увезли, народ весь разошелся. Никто его за язык не тянул. Говорит, шел утром рано к станции, а впереди – две женщины, говорили о чем-то. Вполне себе по-дружески. А потом, когда появился поезд, они остановились и стали пережидать. Женщина, которая была в красной куртке, вдруг толкнула другую, и та упала между двумя последними вагонами…

– А куда делась эта женщина в красной куртке?!

– Виктор говорит, убежала.

– Что же он сразу в полицию не позвонил?! И к телу не подошел?! Может, Марина была еще жива?!

– Я же говорю, – голос Елены зазвучал раздраженно, словно ей надоело удовлетворять мелочное любопытство собеседницы, – Виктор пропойца, человек слабый, больной. Ему уже многое все равно. К тому же он предпочитает ни во что не ввязываться. Заговорил хотя бы, и за это спасибо.

– Спасибо-то ему, спасибо, но получается, Марина с кем-то встретилась в поселке утром? – недоумевала Александра. – Раз они с той женщиной мирно беседовали, значит, не в первый раз виделись… У нее были еще знакомые, кроме вас?

– Никого. Только мы с Павлом… Еще вы.

– Ну, я не в счет, – начала было Александра и вдруг умолкла, внутренне похолодев.

Внезапно ей стала ясна причина настороженности собеседницы, еще утром такой сердечной. Взгляд художницы зацепил куртку, наброшенную на спинку стула, придвинутого к батарее. Она повесила ее на просушку, едва вернувшись.

Красная отсыревшая куртка.

– Вы еще тут? – спросила, снова откашлявшись, Елена. – Я раздетая вышла в сени, не могу тут долго стоять. Вы все поняли?

– Что я должна понять? – как во сне, с запинками проговорила Александра.

– Ну, когда вас расспрашивать начнут… Будьте готовы ко всякому… Поаккуратнее там…

– Послушайте, – художница окончательно пришла в себя. – Мне кажется, вы вокруг да около ходите! Лучше сказали бы прямо, неужели вы думаете, что я могу иметь к этому убийству какое-то отношение?! У меня красная куртка, уже три или четыре года одна и та же, ее вся Москва знает, ну и что?! Других красных курток на свете, что ли, нет?!

– Будет вам, – с укоризной протянула собеседница. – У меня в мыслях такого ужаса не было. Просто Виктор все твердил про эту женщину в красной куртке и сейчас, наверное, ходит всем рассказывает… Сегодня он герой дня, ему всякий нальет! А ведь люди видели, как вы были одеты… Я наших поселковых сплетников знаю, им дай только палец, они всю руку…

– Какой палец?! – вспылила Александра. – То, что я была одета в красную куртку, не повод обвинять меня в убийстве! Это нелепость, глупейшая, неслыханная! Я вообще спала, когда Марина ушла! Вы же видели, что она ушла одна!

– Что она ушла со двора одна, я видела, – по-прежнему с упреком в голосе ответила Елена. – А вот что вы в это время спали – нет.

Александра онемела. Она отказывалась верить услышанному, но сильно забившееся сердце уже подавало сигналы паники.

– А вы не обижайтесь, – примирительно говорила тем временем Елена. – Я вас вчера впервые увидела. Павел вас тоже не знает. Утром Марина как с цепи сорвалась, убежала на станцию… Вы к нам через полтора часа только вышли. Вот все, что знаю. И еще одежда эта, будь она неладна… Задумаешься…

– Вы, значит, думаете, что я пошла вслед за Мариной?! – художница говорила с трудом, давясь словами. – Разве я могла пройти мимо вас, через кухню, незамеченной?! И потом еще вернуться?!

– А из комнаты, где вы ночевали, есть выход на заднее крыльцо, – невозмутимо ответила женщина. – И там не заперто. Мы редко запираемся. Да мы с Павлом и не сидели все утро на кухне. Проводили Марину, он снова прилег у себя, а я в своей комнате белье гладила…

– Но вы же сами не верите в то, что я могла это сделать!

Произнеся последнюю фразу, Александра сама почувствовала ее беспомощность. Молчание, бывшее ей ответом, звучало очень красноречиво. «А почему, собственно, она должна мне верить? Елена говорит сущую правду. Я для этих людей – никто, чужак, они не знают обо мне ничего. Имеют право думать, что им угодно. Тем более такое жуткое стечение обстоятельств…»

– Павел идет, – после паузы сказала Елена. – Вы мне потом позвоните, хорошо? Или, еще лучше, я сама перезвоню.

Положив на стол замолчавший телефон, художница спрятала лицо в ладонях. Голова вдруг разболелась так, что Александра готова была стонать. «Это кошмар, непрерывный ужас. Не успела опомниться от того, что случилось на днях, и вот, извольте… Чуть ли еще не хуже! Теперь уже прямо подумают на меня! А если разбираться не будут, возьмут этого пьяницу в свидетели, Елена поддакнет – я уже вижу, что заступаться она за меня не собирается… К тому и весь разговор велся… Тогда конец. Единственными картинами, которые я буду наблюдать ближайшие годы, станут татуировки у моих соседок по нарам!»

Отняв руки от лица, Александра, поморщившись, взглянула на свою куртку. «Угораздило же случиться такому сходству… Немыслимое невезение. Как будто нарочно судьба загоняет меня в угол, чтобы я не могла шевельнуться, удрать… Из мастерской-то сбежала, но теперь – шалишь! Труп налицо, свидетель тоже… И конечно, поверят ему, он же местный, а я явилась неведомо откуда и зачем!»

Сняв куртку со стула, она зачем-то разгладила ее ладонью. Ткань, пропитавшаяся сыростью в последние оттепельные дни, уже высохла, лишь подкладка казалась чуть влажной. Александра рассматривала куртку, верно служившую ей несколько лет, с неприязнью, словно та и была причиной случившегося несчастья.

«А если выбросить ее? – пришла художнице мысль, которая тут же показалась бесконечно нелепой. – Да что это изменит, чему поможет… Меня ведь в ней все видели. И даже хуже будет: выброшу, а меня попросят ее показать, и выйдет, что я спрятала улики… Нельзя впадать в панику. Надо вести себя так, как будто моей вины ни в чем нет. Что я говорю?! Да моей вины и правда нет!»

И все же, убеждая себя в этом, она чувствовала иное. Ее жгло и мучило чувство вины перед погибшей приятельницей, хотя упрекнуть себя художница могла лишь в том, что обратилась к ней за консультацией.

«Марина сама зажглась идеей поехать за город, я не стремилась, не тащила ее туда на аркане… Она просила меня, прямо настаивала! Я до последнего момента сопротивлялась… Из дома утром Марина ушла сама. Но с кем же она встретилась? Елена говорит, у нее не было там знакомых. Но она об этом могла и не знать… Нельзя утверждать подобные вещи. Марина давным-давно могла с кем-то познакомиться и враждовать тоже могла. Вдруг это убийство из ревности? Может, Марина нравилась мужу этой женщины в красной куртке. Она ведь интересная, да еще одинокая… была».

Александра никак не могла смириться с тем, что о приятельнице теперь приходится думать в прошедшем времени. Была, и больше ее нет. Положив куртку на постель, она присела рядом, ощущая себя вымотанной до предела.

«Одно ясно: бежать из Москвы мне уже нельзя. Теперь это будет очень подозрительно выглядеть… Хотя формально со мной еще никто не связывался, подписки о невыезде я не давала, даже никто не позвонил. И все равно, получается, что я уже сбежала с места преступления, не дождавшись полиции. Это Елена виновата, заладила: «Поезжайте да поезжайте, вы тут полдня прождете!» Я и рада была удрать… Не могла на тело смотреть… Остальные спокойно глазели, даже с удовольствием, а мне казалось, вот-вот сознание потеряю. Почему иных людей так притягивает вид смерти? Для них это – источник удовольствия? Они свое существование, которое еще не прервалось, таким образом ярче ощущают, что ли?»

Родители вернулись вместе. Александра, обняв отца, повторила обещание задержаться как можно дольше. Тот был растроган:

– Я не ожидал… Ты и раньше обещала проводить с нами праздники, но сама помнишь, чем кончалось…

– На этот раз правда остаюсь. – Отстранившись, женщина разглядывала его, стараясь не выдать терзавшую ее тревогу.

Отец изменился, но выглядел не так скверно, как она опасалась. Он слегка похудел, вид у него был усталый, но ей случалось и прежде видеть его таким.

– Ну и славно, что остаешься! – сказал он преувеличенно бодро и, взяв дочь за плечи, принялся вертеть ее, как куклу. – Хоть посмотрю на тебя… Все такая же.

– И ты все тот же!

– Если бы… – попробовала внести пессимистическую ноту мать, но муж ее остановил:

– Мы все вместе собрались не для того, чтобы портить друг другу праздники, а чтобы провести их весело, так? Ну вот и давай без этого твоего нытья!

Грубоватое замечание мгновенно привело мать в хорошее расположение духа. Она странным образом успокаивалась, если муж обрывал ее жалобы, которые звучали нередко без меры. Сразу повеселев, женщина отправилась переодеваться и готовить ужин, а отец вновь повернулся к Александре:

– Мы с матерью встретились в городе, и она сказала, что у тебя сегодня случилось. Вижу, ты сама не своя. Вот несчастье… Сколько твоей подруге было лет?

– Сорок два.

– Твоя ровесница… Ужасно, когда молодые умирают.

– Ужасно, когда люди вообще умирают, – ответила Александра и тут же спохватилась, что отец может принять эту реплику в свой адрес. Она поспешила переменить тему: – Мне тяжело об этом сегодня говорить, давай лучше о чем-то хорошем. Или уж совсем ни о чем…

Отец пытливо вглядывался в ее лицо, совсем как в детстве, когда она лгала, что сделала уроки, чтобы скорее убежать играть во двор. И так же, как много лет назад, Александра отвела взгляд.

Ужин был странный. Сидевшие за столом старательно делали вид друг перед другом, что еда им по вкусу. На самом деле вилки и ложки едва касались содержимого тарелок. Отец с неохотой разжевал кусок жаркого, разломил пирожок и оставил его нетронутым на блюдце. Мать, бросавшая на мужа испытующие взгляды, снова помрачнела. Не решаясь больше жаловаться и затрагивать печальные темы, она тоже потеряла аппетит и лишь настойчиво угощала дочь. Александре кусок не шел в горло. Она ела через силу и к чему бы ни прикасалась, у всего был одинаковый вкус жеваной бумаги. Говорили на посторонние темы. Мать рассказывала Александре новости многоквартирного дома: кто на ком женился, с кем развелся, поссорился, кому сдал квартиру…

Наконец отец не выдержал:

– Слушайте, у нас ведь не похороны, в конце концов! Давайте как-то повеселее! И хватит косточки соседям перемывать!

– Да мы ведь разговариваем, – вымученно улыбнулась ему жена. – Какого тебе еще надо веселья?

– Другого!

– Вечно ты… – Встав из-за стола, женщина с шумом и звоном принялась убирать посуду. – Все не так! И Саша вся в тебя! Кажется, я жизнь на вас положила… И все равно никак не угожу… О болезнях говорить – нельзя! О соседях – тоже не нравится!

– А почему мне эти дрязги и пересуды должны нравиться? – заметил отец. Укоризненный взгляд дочери на него не действовал. Ему доставляло удовольствие дразнить вспыльчивую и обидчивую жену, это продолжалось из года в год, нося однообразный характер.

– Я не говорю, что тебе это должно нравиться, – мать обернулась от раковины. – Только нормальные люди всё между собой обсуждают. Вы – никогда! Вот, посмотри на нее, – она кивнула на замершую Александру. – Когда она заявилась вчера к нам, вся белая, с перекошенным лицом, с таким видом, будто за ней черти гонятся, разве она что-нибудь по-человечески мне объяснила?! Я не слепая и не дура. Я сразу поняла, что у нее неприятности. Она молчит… Н у, пусть. Сразу уехала за город с этой Мариной. Сегодня та погибла. Скажи, что я должна думать?!

Озадаченный отец молчал. Александра не сводила взгляда с тарелки, полной никем не тронутых, ровно нарезанных ржаных ломтиков. Поднимать глаза она боялась.

– Скажешь, я не права?! – Не встречая возражений у своих обыкновенно строптивых слушателей, мать торжествовала победу. – Постой, мы еще услышим о ней такие новости, что волосы встанут дыбом! И все потому, что никогда не говорим друг с другом по душам! Я ничего о ней не знаю! Не знаю, на что она способна! А ты?!

– Ладно, что ты нагнетаешь… – не выдержал ее супруг. – Ни на что плохое она не способна! Дай Саше прийти в себя. Она ведь сбежит от нас, если ты будешь на нее давить! Бывало ведь уже…

– Я не сбегу. – Александра с трудом оторвала взгляд от хлеба на тарелке. – Мне некуда бежать, в общем. Пока некуда. В мастерскую уже не вернусь, наверное…

Она не знала, что еще сказать, но и этого было достаточно. Мать ахнула от радости:

– Ты бросила свой мерзкий чердак?! Слава богу! Я боялась, что тебя там зарежут в один прекрасный день!

Отец, помедлив, изумленно проговорил:

– И я рад… Только как же ты выкрутишься с мастерской? На какие деньги снимешь помещение? Здесь, в одной комнате, тебе не разместиться… Я же был у тебя там, на Китай-городе, видел те хоромы. Удобств никаких, зато какая площадь!

Супруга набросилась на него:

– Ты что, отговариваешь ее?!

– Нет, – качнул головой мужчина. – Я удивляюсь. Саша, ты столько лет держалась за этот чердак, уверяла нас, что тебе там хорошо… Обросла имуществом – и книг море, и холсты, и материалы… И вдруг приезжаешь с одной сумкой и заявляешь, что там все кончено!

– И прекрасно! – горячо воскликнула мать. – По-моему, и одна сумка лишняя! Надо было все там бросить! Этот несусветный хлам, эти старые тряпки, журналы, которые в любой момент могли вспыхнуть от одной спички! Саша сгорела бы там, как свеча, и нам бы хоронить было нечего! А кто бы стал ее спасать? Дом вымерший. Последние приличные художники все съехали. Осталась пара алкоголиков, которые сами скорее подожгут, чем потушат!

Отец воздел руки, показывая, что сдался:

– Все, все, ни слова больше! Как будто я сам не беспокоился за нее! А ты, – обратился он к дочери, – располагайся, конечно! Перевози сюда все, что хочешь. Ничего не поделаешь, места здесь немного, но антресоли для твоего хлама, как выражается мать, мы можем освободить.

Александра, довольная уже тем, что перевела разговор в безопасное русло и порадовала родителей, благодарно кивнула.

Глава 6

Звонок, которого она и ждала, и боялась услышать, раздался только вечером, в седьмом часу. Александра весь день не расставалась с телефоном, опасаясь, что мать первая ответит на вызов, по свойственному ей стремлению знать о дочери все. Отец никогда не прикоснулся бы к чужому мобильнику, даже не подошел бы взглянуть, что за номер высвечивается на дисплее, это художница знала по опыту.

За день телефон ожил два раза. Сначала позвонил знакомый, желавший показать Александре две китайские картины на шелке, доставшиеся ему от деда, воевавшего в Манчжурии. Художница с сожалением отклонила эту просьбу, сославшись на занятость. Второй звонок был из Питера: ей предлагали посетить аукцион. Это предложение она тоже отвергла.

Елена не перезвонила. Марья Семеновна также не подавала признаков жизни. Ее молчание пугало Александру. «Старуха видела труп адвоката, всерьез решила, что убила его я. Ведь с Ритой она не пересеклась и даже не поверила в ее существование, когда я сказала, что временно поселила в той квартире подругу. Марья Семеновна уже должна была понять, что я сбежала, но пока молчит… Или не хочет со мной связываться, или с ней самой что-то случилось?!» Позвонить соседке Александра не решалась. Это было выше ее сил, и так уже иссякших.

Художнице в любой момент могли позвонить с неизвестного номера. Ее номер телефона ходил по рукам, друзья, по собственной просьбе Александры, передавали его тем своим знакомым, которые могли нуждаться в ее услугах. Но почему-то, услышав в седьмом часу звонок и увидев на экране цифры без подписи, Александра сразу почувствовала страх. Он укрепился, когда женщина ответила и услышала мужской голос, не слишком любезно, отрывисто пожелавший говорить «с Александрой».

– Это я, – скованно ответила она.

– Я сын Марины.

«Не следователь… – Ощутив в первый миг облегчение, она тут же испытала новый приступ паники. – Еще хуже! Что я ему скажу?!» Но молодой человек, очевидно, справившись с волнением, избавил ее от необходимости что-то придумывать и заговорил сам.

– Я сейчас нахожусь за городом, в… – Он произнес название поселка, где ночевали приятельницы. – И наверное, останусь здесь до утра. Елена Дмитриевна сказала мне, что вы были с мамой…

– Мы вместе приехали к ним… – Александра нервно облизала губы. – Вчера вечером. Утром Марина ушла одна. Не разбудила меня, ничего не сказала. Я… Примите мои соболезнования…

Имени парня она не помнила. Марина несколько раз называла его при ней, говоря с сыном по телефону, но Александра не особенно прислушивалась и теперь боялась ошибиться.

– Мне нужно вас увидеть, – услышала она в трубке. Молодой человек говорил очень сухо, ей слышалась в его голосе нескрываемая враждебность. – Вы можете сюда приехать?

– Не сегодня… Боюсь, просто не доберусь до поселка. Может, увидимся завтра в Москве? Я смогу в любое время…

– Да ведь я не свидание вам назначаю! – раздраженно оборвал ее собеседник. – Мне требуется с вами поговорить о маме! И неизвестно еще, буду ли я в Москве завтра… Да, передаю!

Последнее было обращено не к Александре, потому что спустя секунду в трубке раздался взволнованный голос Елены:

– Вам правда необходимо срочно приехать! Завтра в десять утра вас ждут у следователя, но это не здесь, у нас даже отделения милиции нет. Вам все равно придется еще три станции проехать, до райцентра. Так что сперва к нам. Я вас подготовлю.

– К чему?!

– К завтрашнему разговору.

– Зачем это?! – возмутилась Александра. – Я расскажу все, как было, и готовиться тут не к чему.

– Да вы же не знаете, как я сегодня за вас боролась… – протянула Елена. – Если бы не я, вам бы плохо пришлось… Этот дурак Виктор уперся, стоит на своем: видел, как Марину толкнула женщина в красной куртке. Ну какое ему дело?! Платят ему за это, что ли? Налил кто? Болтает сам не знает зачем…

– Он говорит, что есть, и хорошо, – с тяжелым сердцем ответила художница. – Есть шансы, что эту особу найдут. А мне бояться нечего.

Елена помедлила, затем с неохотой согласилась:

– Нечего так нечего. Тогда и говорить не о чем. А вы все же не пренебрегайте, заезжайте к нам, хоть бы и завтра… Я ведь помочь хочу. И Леониду нужно кое о чем вас спросить.

– Сыну Марины? Скажите, а почему он-то на меня в претензии? Что ему нужно?! Прямо приказывает, чтобы я сейчас же ехала! – уязвлено заметила художница.

– Ничего он не требует, просто подавлен. Хочет вас скорее обо всем расспросить. И я налила ему немного, чтобы расслабился, а то парень, как пружина перекрученная… Звонили Марининому бывшему супругу… А он за границей, помочь с похоронами не сможет. Сказал, пришлет денег на карту сыну. – Елена рассказывала эти печальные подробности с наслаждением, явно их смакуя. – А родители у Марины уже очень преклонных лет, сейчас оба болеют сильно. Им пока не стали сообщать, чтобы они тоже в гроб вслед за ней не легли. Так что все сошлось на одном парне. Его пожалеть надо, помочь, не сердиться на него, даже если он что-то сморозил лишнее…

– Я ни на кого не сержусь. – Поостыв, Александра сама поняла неуместность своей обиды. – Мне просто странно, что от меня все чего-то особенного ждут, каких-то откровений, подробностей… А я ничего не знаю и сообщить не могу. Ни ему, ни следователю… Да, а вы уже сказали?..

– Павлу? – В трубке раздался протяжный глубокий вздох, будто ветер пронесся в сухой листве на опушке леса. – Сказала, да не я, к сожалению. Соседка заскочила, брякнула, дура. Весь поселок только об этом и галдит. Все, Павел слег.

– Сердце?

– У него с сердца начинается, а потом все идет вразлад – суставы, спина. Голова кружится, в глазах темнеет… Не знаю даже, свидитесь ли вы завтра, может, он не встанет. Главное, мне бы вас повидать, кое-что шепнуть!

Александра обещала приехать первой утренней электричкой, из числа тех немногих, которые останавливались на станции. Елена назвала точное время, когда состав отправлялся с Московского вокзала. Закончив разговор, художница, не колеблясь, выключила телефон. Она не решалась сделать это весь день и теперь, следя за тем, как гаснет дисплей, испытала горькое облегчение. Страх перед будущим днем не ушел, но словно притупился. «Ожидая, всегда ожидаешь худшего! – сказала она себе. – К чему загадывать? Будь что будет, я ведь невиновна!»

Когда мать позвала пить чай, ей удалось выйти к столу, придав лицу такое умиротворенное выражение, что родители разом повеселели. Отец пустился в воспоминания о давней рыбалке, на которую трехлетнюю Сашу взяли потому, что не с кем было оставить, и едва ее там не утопили, когда перевернулась резиновая лодка.

– Саш, ты помнишь, как тонула? – допытывалась мать. – Я бегала по берегу и кричала, что, если они тебя не спасут, я их всех на суше перережу!

– И ножом размахивала, которым картошку на уху чистила! – смеялся отец. – Ведь зарезала бы, впрямь, глазом не моргнув! Пришлось нам с тестем-покойником тебя спасать. А то ни за что бы не стали!

И подмигнул дочери, предлагая оценить шутку.

– Ты смеешься, я а на другой день, в Москве, впервые седые волосы у себя увидела, – пожаловалась мать. – Потерять единственного ребенка! Да я бы умерла после этого!

– Завтра у меня выходной, – сообщил отец. – Давайте поедем вместе куда-нибудь. Сейчас везде что-то происходит. Посмотрим программу…

– А правда! – воодушевилась мать. – Я уже не помню, когда мы где-то бывали вместе… Саша?

Женщина сглотнула комок, застрявший в горле при виде радостных родительских лиц, обращенных к ней. Александра не могла вспомнить, когда видела их такими счастливыми. «Нет, отказать невозможно!»

– Поедем, конечно! – с наигранной бодростью воскликнула она. – Только после обеда. У меня срочное дело с утра, это займет всего несколько часов. К четырем-пяти я освобожусь, вернусь, и мы вместе…

Встретив взгляд отца, она поняла, что он ей не верит.

Мать смотрела в сторону. Затем поднялась из-за стола и, отойдя к плите, без всякой необходимости принялась переставлять кастрюли с одной конфорки на другую.

Приняв ванну и поставив будильник на пять утра, Александра забралась в постель, когда не было еще и десяти. Она лишь на минуту включила телефон – проверить упущенные вызовы. Их было два, с разных номеров, и оба номера были ей не знакомы. Художница поторопилась выключить телефон.

«Зачем я проверяла? Не стоило, спала бы спокойнее. Кто меня ищет? Кто бы ни искал, лучше бы им меня не находить!»

Внезапно ей пришло в голову, что адреса ее родителей не знает почти никто. Когда-то, двенадцать с лишним лет назад, Александра ушла из родительского дома к мужу-художнику и поселилась в его мастерской, ставшей ее единственным пристанищем. Именно адрес мастерской и был известен всем ее знакомым. Адрес родителей могли помнить лишь те, о ком Александра давно забыла.

«Но старые знакомые мне не опасны. Куда хуже то, что я по-прежнему зарегистрирована здесь, и значит, полиция без труда меня найдет… Мое имя все знают. Корзухиных-Мордвиновых в Москве наверняка не так много… Да и через Союз художников можно найти этот адрес!»

Александра уже оставила идею временно укрыться у зарубежных друзей. Бегство, которое занимало ее мысли вчера утром, тогда выглядело не просто возможным, а единственно верным выходом. Теперь оно казалось немыслимым. Художница почти физически ощущала, как родной город опутывает ее невидимыми, но прочными сетями, не позволяя вырваться, исчезнуть. Болезнь отца… Гибель подруги… И то, в чем она боялась признаться себе самой, – загадка, оставленная в выморочном особняке на Китай-городе, вместе с грудами дорогих сердцу книг, эскизов, необходимых для работы материалов и личных бумаг, заметок, черновиков… Вместе с памятью о недолгих, давних счастливых днях и о многих, одиноко прожитых годах…

«Я права, что остаюсь, а не бегу сломя голову… – твердила она себе. – Надо во всем разобраться. Не может быть случайностью то, что происходит сейчас вокруг меня! Что за напасть?! Одна смерть… Другая… Подряд! И пусть я не причастна ни к первой, ни ко второй, но почему-то же это случилось у меня под боком?! В смерти адвоката замешана Рита. В этом никаких сомнений нет. Рита притянула его в мою мастерскую, вот и вся связь. Но Марина? Если бы я не поехала с ней за город, осталась бы она в живых? Или ее и в Москве настигли бы и толкнули, скажем, под машину? Были ли у нее враги? Серьезные проблемы? Завтра меня спросят об этом, а что я скажу?»

Художница пыталась припомнить, о чем рассказывала Марина, когда им случалось встречаться или говорить по телефону. Ярче всего в ее памяти запечатлелись события двухлетней давности, когда приятельница разводилась.

Муж, не выдержав жениных трат на коллекцию (во всяком случае, таков был его главный аргумент в пользу развода), подал наконец документы в загс и мимоходом, с оскорбительным равнодушием поставил Марину в известность об этом.

– Как бы между прочим брякнул, за завтраком! – удивлялась приятельница, делясь новостью с Александрой. Они встретились в тот же день, когда Марина еще не оправилась от утреннего потрясения. – Между одним бутербродом и другим!

– И ты согласна развестись?

– Ну, если раньше я еще сомневалась, то теперь согласна! – Марина была вне себя, ее голос дребезжал сильнее обыкновенного. – Подумать только, двадцать лет прожили, сына вырастили, а Сергей несет в загс эту бумажонку на развод так запросто, будто квитанцию в химчистку! Будто я какое-то пятно, которое ему надо со своей безгрешной жизни вывести! Даже не поговорил со мной! Уже сейчас, задним числом, заявил, что разводится из-за моего хобби. Серебро, мол, ему жизнь отравило, мы давно чужие люди, так зачем жить вместе?

– А если бы он заговорил с тобой о разводе, до того как отнес заявление? – решилась спросить Александра, хотя не в ее обычае было встревать в чужие семейные дела.

Приятельница искренне ее не поняла:

– Вот именно, пусть сказал бы сперва! Ведь и я тебе толкую об этом!

– Нет… Я спрашиваю, это изменило бы что-то? Ты бы бросила собирать коллекцию?

– Еще чего! – Марина смотрела на Александру с недоумением, ее переносицу прорезала морщинка. – Ради его каприза? Да ладно, если уж он решил развестись, то не из-за серебра. Это просто повод. Дело совсем не в серебре!

– У него… есть кто-то? – предположила художница.

Марина пожала плечами и с видом полного равнодушия заявила, что и прежде-то не интересовалась такими вещами, а теперь и подавно не станет тратить нервы, деньги и время на слежку за мужем, почти что бывшим.

– Он имущество делить не собирается, целиком оставляет квартиру мне, будет жить в той, которую получил после своей мамы. С его стороны это благородно, конечно… Сын взрослый, его делить не придется, к счастью. А Сергей пусть собирает вещи и уходит. Мне все равно куда. Раз он так со мной, пусть не ждет, что я стану плакать…

Но Марина, по всей вероятности, все же плакала.

Александра, звонившая ей в ту пору довольно часто, иногда слышала в голосе приятельницы необычную сиплость. Так говорит человек, только что проливавший обильные слезы. Жаловаться Марина не жаловалась, держась избранной линии поведения – гордой, самодостаточной женщины, не цепляющейся за мужа. Но рана, которую она пыталась представить в виде царапины, наверняка оказалась глубокой. Как-то раз, не выдержав, Марина призналась при встрече:

– Это очень тяжело, ужасно, будто половина жизни отмерла и ампутирована. И я была права, он ушел к женщине. По-другому и быть не могло. Они живут вместе… Но меня это не волнует! Плохо то, что он сына приглашает к себе в гости, а тот, конечно, приезжает! Меня это бесит! Я готова сама туда поехать и все там разгромить!

Александра слушала признания приятельницы молча.

Советы были неуместны, так она считала. Да вряд ли Марина нуждалась в советах, скорее, ей просто нужен был терпеливый слушатель. Задыхаясь от негодования, она твердила:

– Какой негодяй, ах, какой! Знакомит сына с этой гадиной, настраивает ребенка против меня! Знаешь, что мне сын сказал?! «Ты, мама, больше любила свое серебро, чем отца и меня, потому так все и случилось!» Сам бы он не додумался до такой глупости! Это ему Сергей напел!

– Ребенок-то у тебя уже великовозрастный, – несмело напомнила Александра. – У него и свое мнение может быть.

– То есть ты тоже так думаешь?! – взвилась Марина.

– Да!

Художница дала этот прямой и неприятный ответ, не сомневаясь, что приятельница обидится. Но та, вопреки ее ожиданиям, внезапно успокоилась и совсем другим, мирным тоном спросила:

– Как ты считаешь, мне надо запретить сыну туда ходить? Пусть бы встречались с отцом на нейтральной территории.

– Мне кажется, это уже не твое дело, – все с той же прямотой ответила художница. – Отец и сын могут встречаться, где им удобно. Если ты начнешь ставить условия и рогатки, это будет странно… И глупо.

С тех пор миновало два года, Марина благополучно развелась, успокоилась и никогда не вспоминала о бывшем муже иначе как с усмешкой. Ее, казалось, смешило то, что раньше ранило. Александра тоже предпочитала не касаться этой темы. Она видела, что приятельница достигла душевного равновесия, вновь находит радость в своем хобби, пишет на эту тему статьи, общается в Интернете, ведет блог, посвященный старинному серебру… Появился ли у нее мужчина? Марина ни о ком не упоминала. Возможно, предполагала художница, она и встречалась с кем-то, но ничего серьезного в ее жизни не происходило. «Иначе она поделилась бы со мной!» Отношения с бывшим мужем были как будто ровные. Материальных претензий у них друг к другу не было. Сын жил своей жизнью, и теперь Марина ревновала Леонида куда больше к его девушке, чем к новой жене Сергея. О последней она даже мимоходом не упоминала.

«И это все… Жизнь как жизнь!» Поворочавшись с боку на бок, сев и включив лампу над постелью, Александра взглянула на часы. Время близилось к полуночи, а сна, как назло, не было ни в одном глазу. «Конечно, неприятности были и у Марины, как у всех людей, но ничего особенного… Иначе я знала бы. Она доверяла мне, уж неизвестно почему. Делилась со мной, как с близкой подругой, хотя мы и не были подругами, не дотягивали наши отношения до этого. Но ничего, ровным счетом ничего такого за ней не водилось, чтобы вокруг закипели страсти и кто-то толкнул ее под поезд! Или же она была куда более скрытной, чем я думаю?»

Александра погасила свет, снова легла, заставила себя закрыть глаза. Ее мучила тревога, которую не удавалось обмануть никакими уговорами. Художница давным-давно приучилась засыпать, оттеснив все черные мысли на дальний план сознания, обманув свои страхи размышлениями на посторонние приятные и просто абстрактные темы. Сейчас старый рецепт не срабатывал.

«Что я скажу завтра? О чем меня будут спрашивать? Проклятая красная куртка! Нелепость, совпадение… Но какое злосчастное! Меня никто никогда там не видел… Могут перепутать с кем угодно. Завидев издали знакомого человека, узнаешь его уже по походке, по манере размахивать руками, сутулиться или, напротив, держаться прямо. А тут – белое пятно, рисуй на нем что угодно! Вот этот пропойца и нарисует вместо той женщины – меня, долго ли? Ах, если бы можно было не ехать! Как бы я хотела больше никогда не бывать в том проклятом поселке!»

Вконец измучив себя тревожными мыслями, устав оправдываться перед пустотой, женщина незаметно задремала.

Ее ноги утопали в лисьем меху и все же зябли: от каменных плит пола тянуло стужей. Комната, где она оказалась, была залита солнечным светом, матовым, спокойным, зимним, как определила Александра. Ей не нужно было вставать с кресла, в котором она ежилась, тщетно пытаясь согреться под грудой шерстяных одеял, и подходить к окну, глубоко утопленному в каменной стене мощной кладки, чтобы определить время года. Опытный глаз художницы не нуждался в подобных уточнениях.

Ей было холодно, как никогда в жизни, – вот что терзало ее больше всего в этом незнакомом месте. Комната, обширная и неуютная, выстыла насквозь, и так же заледенели руки и ноги Александры. Она натянула на грудь одеяло, подбитое мехом, погрузила в него закостеневшие пальцы. Ощущение шелковистых волосков на коже ладоней было таким реалистичным, что Александра почувствовала легкую дурноту. Сон (она осознавала все происходящее как сон) был настолько ярок и полон чувственных ощущений, что навевал страх.

Впрочем, ее растущее беспокойство имело и другой источник. Александра сразу обратила внимание на фигуру в дальнем конце комнаты, там, куда не прокрались еще бледные солнечные лучи, медленно путешествующие по полу. У большого очага, края которого были выложены серым обтесанным песчаником, в деревянном кресле сидел мужчина. Сперва Александра приняла его за статую, так он был неподвижен. Затем за монаха – ее озадачила его черная одежда: ниспадавший до пола плащ с капюшоном, откинутым на широкие плечи. Мужчина созерцал пепел в очаге, его свинцово-бледное лицо было искажено гримасой тайной мучительной мысли. Внезапно он заговорил – сам с собой, не с Александрой, которую не замечал. Женщине было ясно, что, находясь в этой комнате, она одновременно существует очень далеко отсюда и не может быть видима этим человеком.

Мужчина в черном плаще говорил, не сводя угрюмого взгляда с пепла в погасшем очаге. Его речь, в которой Александра немедленно узнала итальянский, лилась бегло, но была отрывиста и внезапно замирала, словно обрубленная невидимым клинком. Женщина, знавшая разговорный итальянский, едва понимала язык обитателя комнаты, порою витиеватый, порою откровенно грубый. Вместе с тем смысл произносимых мужчиной слов отражался у нее в сознании все яснее.

– Мне вменяется в обязанность спрашивать у больного, исповедовался ли он, причастился ли Святых Тайн, и лишь затем оказывать ему помощь… Если больной выздоравливает – помогли, конечно, Святые Дары. Если умирает – виноват я, врач.

Он замолчал, кривя губы, и вновь заговорил, насмешливо и гневно:

– Они платят чумным докторам, чтобы те оставались в городе до конца эпидемии, а не бежали, как бежали остальные… Но кто остается? Самые худшие медики, неспособные найти для себя лучшей доли… Юнцы, едва со школьной скамьи, ищущие славы и золота, еще не верящие в то, что сами могут умереть… Мне, известному врачу, они платят двести флоринов в год. Двести флоринов! В обычный год я зарабатывал пятьдесят. Каково?

Мужчина горько рассмеялся и встал. Он оказался высокого роста. Его суровое лицо, изможденное, бескровное, черные блестящие глаза, глубоко запавшие в орбиты, кустистые брови, почти сросшиеся на переносице, – все производило впечатление упрямой, почти свирепой силы. Он вплотную приблизился к креслу, в котором съежилась Александра, и женщина окончательно убедилась в том, что присутствует во сне невидимо.

– Двести флоринов! – повторил врач, качая головой с видом горестного недоумения. – А между тем я по-прежнему ничего не могу и ничего не знаю… Вымерла половина города, а я твержу все одно и то же, делаю одно и то же и не могу ничему помешать и никого спасти. Ги де Шолиак, знаменитый мой коллега, личный врач папы, также признал, что нам, врачам, противопоставить чуме нечего… И все же нам платят, из страха остаться вовсе без помощи… Золото! Кому оно сейчас нужно, если город вымер, дома стоят брошенные, и в каждый можно войти, чтобы присвоить себе осиротевшее состояние! Двести флоринов! Хороша цена за мою жизнь! Уже завтра она, быть может, не будет стоить ни гроша! Ах, безумцы!

Он рассмеялся лающим смехом, который, словно скальпель, пронзил женщину до костей и заставил содрогнуться всем телом. Ни одеяла, ни меха не согревали в этой выстуженной комнате, рядом с человеком, одетым сплошь в черное.

Александра попыталась определить его возраст и затруднилась с ответом. Он мог быть ее ровесником, мог оказаться на десять лет старше или моложе. У врача было лицо с резкими чертами, некрасивое, раздражающее взгляд. Сильно вдавленные виски, из-за чего круглый лоб казался излишне выпуклым; отвисшая нижняя губа, притом что верхняя была очень узка; крупный орлиный нос. Особенно странны были глаза: круглые, до того черные, что на фоне радужной оболочки невозможно было различить зрачка. Веки припухшие и слегка покрасневшие, словно от недавно пролитых слез или застарелой бессонницы. Нижние веки почти такого же размера, как верхние, непомерно развитые, отчего глаза доктора приобретали сходство с глазами лягушки или ящерицы. Седеющие черные волосы, остриженные в кружок, придавали этому лицу жутковатую строгость, как траурная рамка.

– Гиппократ, Гален, Авиценна! – произнеся эти имена, мужчина сжал кулаки и судорожно потряс ими, словно пытаясь раздавить нечто невидимое. – Они согласились с тем, что организм во время эпидемий отравляется ядовитой пневмой, испарениями болот, зараженных земель, мертвых тел. А я, дабы не лишиться профессии и клиентуры, должен приплетать к этой теории планету Сатурн, этого Всадника Апокалипсиса, высчитывать ее приливные циклы и отождествлять их с ядовитыми испарениями болот, которые опустошили город?!

На берег выбросился огромный кит, распространивший вокруг себя нестерпимое зловоние… Мои коллеги в один голос твердят, что от него-то и началась чума! Кто-то уверяет, что в начале января ветер неожиданно принес аромат цветущего розового сада, он-то и предвещал чуму… Хотя все знают, что прошлой осенью двадцать генуэзских кораблей, пришедших из зачумленной Каффы, плавали по Адриатике, распространяя болезнь во всех портах, где их соглашались принять. Генуя, не принявшая своих сыновей, отсрочила эпидемию лишь на два месяца. Марсель, открывший генуэзцам порт, пал немедленно. Зачумленные корабли с мертвыми экипажами были изгнаны и навсегда исчезли в море, где продолжают и по сей день носиться по воле волн, с разодранными парусами, как адские колыбели, баюкающие чуму… Пала Венеция… Заражен Авиньон, папская резиденция… Мальорка… Тоскана… Пиза… Отовсюду одни и те же вести!

Мужчина устремил непроницаемый взгляд черных глаз на окно, затянутое вощеной бумагой, и с невыразимой горечью тяжело обронил:

– Неаполь!..

Подойдя к окну, он с неожиданной порывистостью ударом кулака прорвал затягивавшую проем бумагу и воскликнул:

– Абу Бекр Ар-Рази, светоч врачей и философов, завещал нам на случай мора правило «дальше, дольше, быстрее»! Что я могу добавить к этому? Так я и говорю: «Бегите от эпидемии как можно дальше и быстрее. Оставайтесь вдали от города дольше. Не употребляйте в пищу лук-порей, капусту, воду, набранную из колодца вблизи кладбища. Запритесь в своем поместье, питайтесь бульоном и прикажите травить нищих свирепыми псами, чтобы чума не посмела и глаз поднять на ваши окна!» – Он горько расхохотался: – Совет отличный, но для богачей! А что я могу сказать иным, тем, кто не может покинуть город? Что посоветовать тем, кто привязан к нему бедностью, или торговлей, или иным ремеслом? Поставить блюдечко с молоком в комнату больного, чтобы молоко поглотило заразу? Расплодить пауков, чтобы они сушили яд, разлитый в воздухе? Жечь костры и окуривать дома дымом? Звонить в колокола и палить из пушек, чтобы разогнать зараженный воздух? Выпустить в комнате птичку, чтобы она взмахами крылышек отогнала чуму?!

Внезапно щеки Александры коснулось что-то легкое и теплое, как ей показалось – первое теплое прикосновение в этой ледяной комнате. В тот же миг крошечная желтоватая птичка, спорхнувшая с потолочной балки, опустилась на черный рукав мужчины и нежно чирикнула, будто спрашивая о чем-то. Суровое лицо врача немедленно смягчилось.

– Вот и я пал жертвой этого слабоумного поветрия, – сказал он, обращаясь к птице. – Но ты, бедняжка, не разгонишь своими слабыми крылышками чуму, нет! Ты сделаешь лучше: убережешь меня от страшного одиночества, от участи изгнанника, худшей, чем у монаха, отрекшегося от радостей мира!

В этот миг дом до самого основания потряс густой, глубокий удар колокола, раздавшийся, как показалось художнице, над ее головой. Птичка испуганно вспорхнула и, перелетев через всю комнату, уселась на краю очага, на закопченном каменном выступе, усыпанном пеплом. Гримаса исказила лицо врача.

– Laudo Deum, populum voco, congrego clerum,

Defunctum ploro, pestem fugo, festa decoro![6]

Его резкий голос отозвался под деревянным потолком, пересеченным массивными балками, и внезапно сник. Врач ссутулился и подался вперед, положив руку себе на горло. Он с тоской глядел в окно, в проем, заклеенный прорванной посередине вощеной бумагой.

– Нет, я ничего не могу! Ничего! Пусть молятся об исцелении святому Себастьяну, Роху из Монпелье, Пресвятой Деве… Мне подавайте мои двести флоринов, иначе я и концом трости до больных не дотронусь!

Каркающий сухой смех, вырвавшийся из горла врача, был перекрыт очередным ударом колокола. Когда гул, отразившийся от стен, умолк, мужчина с плохо сдерживаемой яростью воскликнул:

– Роху из Монпелье, да, пусть молятся этому новоявленному чудотворцу! Я не могу, подобно ему, исцелять чумных больных молитвой и крестным знамением! Я всего лишь лекарь, протиравший штаны в Париже, в университете, и в моем распоряжении против чумы имеются лишь скальпель, чтобы вскрывать бубоны, раскаленная кочерга, чтобы их прижигать, и териак, чтобы очищать отравленную кровь… Териак…

Он покачал головой, словно возражая невидимому собеседнику, и, приблизившись к столу, стоявшему по левую руку от замершей Александры, взял толстую книгу в черном переплете.

– Териак – лекарство не для всех, для самых богатых, – пробормотал мужчина, переворачивая пергаментные страницы узловатыми длинными пальцами. – Исконный препарат, изобретенный царем Митридатом Евпатором, включает в себя пятьдесят четыре компонента. Андромах, врач императора Нерона, включил в него мясо гадюки, опиум, гиацинт и бобровую струю. В его составе уже семьдесят четыре части. Великий Гален, отец всех врачей, добавил в состав настойку мака.

Черные блестящие глаза врача не отрывались от страниц рукописной книги, которую он продолжал перелистывать, рассеянно, словно бессознательно.

– А вот последняя книга, которую мне прислали из Кордовы, «Лечение отравлений» Рамбама. Мудрец Рамбам! Знали бы мои сограждане, что я держу у себя книги этого еврея, да не только лечебники, а и «Путеводитель растерянных»! Ведь спроси последнего голопузого мальчишку на улице, кто наслал чуму на христиан, и он ответит: «Евреи!» На меня и так косятся с тех пор, как я испросил для себя позволения вскрывать трупы… У Рамбама описано множество «больших» и «малых» териаков. Но даже самый меньший и доступный из них, всего лишь из двенадцати веществ, сейчас стоит на вес золота! Ангеликовый корень, валериана, кардамон, опий, мирра, мед… Все это добывается ценой лишений, изводится без меры, а число жертв между тем не убывает…

Прикрыв рукописную страницу ладонью, врач покачал головой:

– Беднякам я говорю: «Жуйте чеснок!» По моему мнению, пользы от этого грошового средства не меньше, чем от «большого» териака, куда не добавляют разве что кал африканского слона и мочу индийской обезьяны! Вонь чеснока отгоняет чумные миазмы, препятствуя заражению. Великий Гален держался того же мнения…

Третий удар колокола вновь сотряс здание до основания. Тяжелый густой звук отдался в костях у Александры. Врач вздрогнул всем телом и, словно очнувшись, торопливо закрыл книгу и положил ее на стол, заваленный другими фолиантами, заставленный склянками и колбами, пустыми и наполненными.

– Пора в обход, – пробормотал он, наклоняясь и вынимая из-под стола кожаный мешок.

Развязав его, мужчина извлек устрашающего вида маску из выдубленной кожи, сшитую наподобие птичьей морды, с длинным загнутым книзу клювом. На месте глаз красовались круглые стеклянные окуляры. Когда он надел маску, закрепив ее на затылке и вокруг шеи ремнями, и поднял капюшон черного плаща, весь его облик принял такой адский колорит, что Александре и вчуже сделалось жутко. Доктор завершил свой туалет, натянув перчатки из грубой кожи с раструбами, доходящие до локтя. Он взял мешок, вооружился длинной тростью с обитым железом наконечником, и направился к двери, ступая широко и решительно. Ничто в его походке не выдавало подавленности, только что владевшей им.

Когда за врачом закрылась дверь, Александра, ошеломленная всем увиденным и услышанным, предприняла попытку встать. Ей казалось, что тело навсегда слилось с креслом и сделалось неподвижным, до того она окоченела. Холод проник до самого сердца, она чувствовала страшную, тягостную тоску, словно мужчина в черном плаще сумел заразить ее горечью бессилия, так ясно осознаваемого им.

Однако ей удалось согнуть ноги, опереться на резные деревянные поручни кресла и, встав, выпрямиться. Тела своего она почти не чувствовала и двинулась к окну неровной походкой сомнамбулы. Ее неодолимо влекло желание выглянуть из этого окна, увидеть мир, где она оказалась волею сна и который был так реален.

Достигнув оконного проема, женщина приникла к отверстию в бумаге и замерла.

С самого первого мгновения, когда она только оказалась в этой комнате, увидела ее хозяина и оценила обстановку, Александра поняла, что сон унес ее очень глубоко в прошлое – очевидно, во времена «черной смерти», наполовину опустошившей в середине четырнадцатого века европейский континент. Некоторые высказывания, вырвавшиеся из уст мужчины, позволили ей сделать это предположение. Сам его костюм, облик, который он принял напоследок, подтверждал ее догадку. Как-то в одной из небольших кунсткамер Германии, которую ей довелось посетить, Александра видела облачение чумного доктора, остававшееся неизменным вплоть до новых времен. В клюв устрашающей маски закладывались ароматные травы и специи с целью предотвратить заражение через вдыхание чумных миазмов. Длинная трость служила для того, чтобы касаться больных. Перчатки, высокие сапоги, кожаный или провощенный плащ – все было предназначено для защиты от заразы, и все это было совершенно бесполезно. Чумные доктора, вербовавшиеся по приказу папы («Какого?» – судорожно вопрошала она свою память), чтобы оставить в пораженных заразой городах хоть какое-то подобие помощи, были смертниками. Они не могли помочь больным, не могли спастись сами. Их подвиг, далеко не бескорыстный, впрочем, был бессмысленным. Церковь держала за руки медицину, не позволяя проводить даже самые безобидные исследования. Особенной милостью для доктора считалось разрешение на вскрытие трупов – занятие, противоречившее христианской этике. Такое послабление объяснялось лишь всеобщей обреченностью.

Она была готова увидеть за окном нечто необыкновенное, но открывшаяся перед нею картина ошеломляла. Александра два раза была в Неаполе и сразу узнала бухту, тонущую в розоватом жемчужном тумане, очертания Кастель-Нуово, грозного замка, возведенного на взморье. Она искала взглядом колокольню Санта-Кьяры, но не находила ее. А вот Кастель-дель-Ово, крепость на островке, соединенная с городом узкой насыпью, выстроенная Роджером Сицилийским. Александра нашла взглядом холм Сант-Эльмо, и крепость на нем – звездообразный замок с крепостными валами. Она видела море черепичных крыш, жмущихся вокруг холма, словно птенцы под могучими крыльями матери. Видела очертания Везувия, полустертые утренним туманом…

Дом, в котором оказалась сама художница, был расположен на естественном возвышении, как она убедилась, взглянув вниз. Узкий, в одно окно по фасаду и в четыре этажа высотой – Александра выглядывала из окна, расположенного под самой крышей, – дом соединялся с соседними, близко стоящими домами массивными балками. Улица внизу, на уровне первых этажей, тонула в тени. Там, среди живописных груд мусора, вдоль стен лениво струились извилистые ручейки, тут и там собиравшиеся в зеленые, зацветшие лужи. Улица была безлюдна, окна окрестных домов наглухо закрыты ставнями. Смрадный дух отбросов и помоев, слегка ослабленный холодом, расстоянием и соленым морским бризом, все же достигал окна четвертого этажа, заставляя Александру морщиться.

«Там, внизу, – подумалось ей, – в тесном плену сырых стен, покрытых плесенью, стен, которых никогда не касается солнце, не обдувает ветер, запах, должно быть, становится нестерпимым…»

Море было рядом, оно дремало в сотне-другой метров, безмятежно, словно ничего не ведая о случившейся в городе беде. Его животворное дыхание не в силах было разогнать миазмы, которыми пропиталась сама мостовая, почти невидимая под слоем мусора, источавшая заразу. Александра заметила наконец внизу какое-то движение и, присмотревшись, с отвращением отпрянула от окна. Крысы, устроившись на вершине мусорной кучи, раздирали на части тощий кошачий труп. Заставив себя вернуться к окну, художница оперлась о подоконник и снова оглядела длинную извилистую улицу. Никаких признаков жизни она не заметила. Лишь одно открытое окно в доме на углу: на подоконнике стояло растение в горшке, похожее на лавр, на полусгнившей балке, выступающей из замшелой стены, сушилась простыня в темных пятнах.

С колокольни церкви, расположенной, очевидно, сзади дома, в котором оказалась Александра, упал очередной гулкий удар, за ним второй, третий. Колокол звал прихожан к службе, но ни одна дверь не открылась, ни в одном окне не мелькнуло лицо. На улице никто не появился.

Глава 7

Она вставала так рано только в том случае, если спешила на самолет. В пять утра, нашарив и заглушив верещавший над ухом будильник, женщина с тоскливым стоном свернулась клубком под одеялом. Полежав несколько минут, все же заставила себя выбраться из постели. Александра все делала через силу, принуждая себя умываться, одеваться, наливать воду в чайник. Чашка кофе ее не оживила, она по-прежнему ощущала страшную усталость, разбитость не столько физическую, сколько душевную. Родительская квартира казалась ей все более чужой, она чувствовала себя здесь лишней, неуместной. И это было еще тяжелее сознавать из-за обещания родителям задержаться у них надолго.

Александра старалась двигаться тише, но мать, караулившая ее пробуждение, немедленно появилась на кухне.

– В такую рань, куда ты? – спросила она, запахивая на груди халат. – Какие могут быть дела в пять утра?

– Я еду за город.

– Из-за Марины? – догадалась мать и, разом помрачнев, добавила: – Вот ведь история… Почему ты у меня такая невезучая?

– Не повезло в данном случае ей, – возразила художница. – От меня требуется немногое, только поговорить со следователем.

– Я боюсь, ты ляпнешь что-нибудь и у тебя будут неприятности!

Александра, не желая продолжать разговор на тягостную для нее тему (мать словно читала ее собственные опасения), поднялась из-за стола:

– Во второй половине дня я вернусь, и мы обязательно куда-нибудь сходим. Все равно куда. Я давно нигде не бывала. Вы с папой пока решите…

– Только не в музей! – предупредила мать. – Хватит с тебя музеев!

– Хоть в цирк! – согласно кивнула художница. – Мне нужно отвлечься… Ты совершенно права.

Все время, пока она ехала в полупустом метро, дожидалась на платформе вокзала электрички, ее терзала смутная тревога, которая усугублялась чувством вины. Усевшись в вагоне, где, кроме нее, оказалось всего двое пассажиров, Александра с досадой уставилась в окно.

«Почему я чувствую себя виноватой и боюсь встречи с этим молодым человеком? Ведь я спала, когда все это случилось…»

Она то застегивала, то расстегивала молнию на куртке. Привычная, удобная вещь, с которой женщина давно сроднилась, внезапно стала ее тяготить. Ничего другого на смену у нее не было, немногочисленная верхняя одежда осталась в мастерской. Художница попросту не стала обременять себя лишними вещами, захватив только самые необходимые книги и бумаги. Сейчас она жалела об этом. «Что бы мне, как нормальной женщине, взять с собой парочку тряпок… Не резала бы сейчас глаз людям… Да еще встреча со следователем мне предстоит… А может, хорошо, что я не стала переодеваться, это было бы подозрительно… Зачем прятать концы в воду, если никакой вины на мне нет?»

Ужасно было то, что она до конца не верила своим собственным уговорам. Вину Александра ощущала ясно. Это именно она смутила Марину, показав ей фотографию серебряного пса, и спровоцировала ее на путешествие, из которого приятельница вернулась уже мертвой… Александра твердила себе, что обе они стали жертвами случайности… Напрасно. На душе у нее было так тяжело, словно она и впрямь совершила преступление.

В этом подавленном состоянии она и сошла на платформе, где ее встречала, по предварительному уговору, Елена. Женщина сердечно ее обняла, как родную, и выдохнула Александре на ухо:

– Леня пришел, вон стоит.

Высвободившись из ее объятий, художница увидела на пустой заснеженной платформе высокого парня в парке с поднятым капюшоном. Он неуверенно приблизился, явно колеблясь, как правильнее следует поздороваться. Александре показалось, что он хотел подать ей руку, но в последний момент сдержался и произнес отрывисто:

– Леонид.

Он был совсем не похож на мать, как сразу отметила, представившись в ответ, Александра. Веснушчатый, нескладный, с лягушачьим растянутым ртом, он ничем не напоминал изящную смуглую брюнетку Марину. И голос его, басовитый, как будто нарочито низкий, не напоминал резкий, чуть дребезжащий тембр, свойственный его матери. «Покойной матери…» – напомнила себе Александра, чувствуя, как сжимается сердце.

– Вы были с мамой прошлым утром? – напористо спросил он, и женщина, качнув головой, ответила:

– Нет, нет! То есть… Я спала, когда это случилось… Она ушла, не разбудив меня…

– Поговорим дома! – вмешалась Елена, нервно наблюдавшая их встречу. – Холодно сегодня!

И впрямь, из ближнего леса тянуло стужей, пробирающей до костей. Все трое по очереди спустились с платформы по обледеневшей лестнице. Александра, ежась в куртке на «рыбьем меху», замыкала шествие, а Елена возглавляла его. Женщина, приподнимая полы длинной шубы, чтобы не запнуться на ступенях, оглядывалась и сдобным голосом повторяла:

– Сейчас выпьем чаю… И посидим, обсудим все спокойно… Нам ссориться друг с другом нельзя…

– Я и не… – начала художница, но Леонид, шедший чуть в стороне, прервал ее на полуслове:

– А почему нельзя? Если есть из-за чего, можно!

– Снова ты… – расстроилась Елена и, остановившись, притянула к себе парня за рукав куртки: – Смотри, вон там, правее, ее нашли… Я показывала уже… Не могу туда спокойно смотреть, мне все мерещится, что там еще тело лежит…

– А мне что прикажете, посочувствовать вам? – огрызнулся парень, высвобождая руку. – У вас, стало быть, горе, а у меня – так, кот начхал?

– Какой же ты ядовитый, – упрекнула его женщина, впрочем, матерински-снисходительным тоном. – И всегда такой был! Вроде бы взрослый уже, женатый… Пора бы успокоиться немного!

– Да вовсе я не женат, что вы придумываете? – буркнул Леонид. – Просто живем вместе.

– Да, у вас сейчас это принято! – улыбнулась Елена.

– Глядя на старшее поколение, учимся! Пример берем, всем селом! Не вам бы говорить…

Последнее, грубое замечание, явно метившее в хозяйку дома, семейно живущую со своим жильцом без всякой регистрации отношений, ничуть Елену не смутило. Она все так же добродушно улыбнулась в ответ, словно безмолвно отметая нападки. И Леонид, не встретив с ее стороны агрессивной и, видимо, ожидаемой им реакции на свои замечания, умолк. Так, в молчании, они пошли дальше. Немногие прохожие, встреченные ими по пути, здоровались с Еленой и окидывали жгуче любопытными взглядами ее гостей. Александра была рада переступить наконец порог дома.

Птенцов, вопреки ее ожиданиям, находился на кухне, а не лежал в постели. Вид у него был болезненный, глаза запали, приняли выражение терпеливой муки. Он сидел в кресле, рядом с топившейся печью, его ноги укрывал плед, несмотря на то что в комнате было тепло. На мужчине красовался все тот же помятый вельветовый пиджак. Сегодня Птенцов был чисто выбрит, что еще больше подчеркивало его впалые щеки. Он приветствовал вошедших сидя, взмахом руки, а завидев Александру, воскликнул:

– Вот как скоро довелось нам увидеться! Человек предполагает, а Бог…

– Предполагать вообще занятие пустое! – поддержала его сожительница и, подойдя к креслу, заботливо поправила съехавший на сторону плед. – Как ноги?

– По-прежнему, – в голосе мужчины зазвучали капризные ноты, свойственные больным, старикам и детям. – Надо мазь поменять, эта уже не помогает.

– К врачу тебе надо, сколько лет можно одно и то же твердить! – вздохнула Елена.

– Я по врачам не ходок, – усмехнулся Птенцов. – Помереть и без них сумею, а выздороветь мне уже не грозит.

– Одно и то же! – отмахнулась женщина и, торопливо схватив заварочный чайник, отправилась в сени.

– Садитесь же, – настойчиво произнес Птенцов. – Позавтракаем вместе, а потом уже вы с Леней поедете в город…

– Мы вместе?! – испуганно воскликнула Александра. Недружелюбие, явственно проявляемое молодым человеком, смущало ее все сильнее. Сейчас Леонид не смотрел в ее сторону. Отойдя к окну, он занимался тем, что отколупывал тонкую ледяную корку, застывшую вдоль нижней кромки старой рамы.

– Да, вас обоих там хотят видеть, что поделаешь. – Птенцов, напротив, держался с нею необыкновенно сердечно, в его голосе звучало сочувствие. – Но ничего страшного, не бойтесь… Конечно, этот дурень Виктор наговорил полицейским, что было и чего не было, у него же день с ночью путается, протрезветь не может уже много лет… Но они, надеюсь, разберутся, кого слушать, кого не стоит… Лена вчера тоже показания давала, и я…

– Пришлось покривить душой, есть такой грех, но это же для пользы дела! – откликнулась хозяйка, вернувшись из сеней. Подойдя к печке, она ополаскивала заварочный чайник крутым кипятком. Елена все делала быстро, ловко, играючи, в ее полных белых руках каждая вещь становилась красивее. Умытый дешевенький чайник, казалось, улыбался. – Чуточку самую приврала… Это чтобы у вас с вашей красной курткой неприятностей сегодня не вышло.

У Александры заколотилось сердце:

– Что вы им сказали?

– Я сказала, что, когда бедная Марина уходила утром, вы спали…

– Но я и правда спала!

– Но я-то этого не видела! – возразила Елена. – А им сказала, что заглянула к вам, проверила, не проснулись ли вы.

– И я подтвердил, – поддакнул Птенцов. – Иногда пара слов все меняет. Для того чтобы выручить хорошего человека, не грех приврать!

Александра сдавленным голосом поблагодарила. Она и впрямь была признательна этой паре, без всякой нужды и корысти выгораживавшей ее. Но художницу смущало присутствие Леонида. Парень все так же молчал. Казалось, он даже не слушает разговор, целиком поглощенный отколупыванием ледяной корки.

– Да что там, не стоит благодарности, – отмахнулась Елена. – Зачем же человека губить, если можно помочь?

– Это глупое совпадение… – Александра нерешительно оглянулась на молодого человека, стоявшего ко всем присутствующим по-прежнему спиной. – С одеждой…

– Да совпадений-то больше, – вздохнула Елена. Ее голубые глаза хранили детски невинное выражение, но голос звучал серьезно. – Женщина толкнула ведь! И возраст совпадает с вашим. Виктор чего-то там рассмотрел, дурень, на расстоянии, да еще сзади! Говорит, что женщина была еще молодая. Видите ли, по походке он это понял! На женщин еще засматривается! А потом, вы ведь с Мариной вместе приехали… Ну и понятно, вместе и уезжать должны были… А тут другая какая-то подвернулась!

– Да, совпадений много… – у художницы подрагивали губы, когда она произносила эти слова. Против ее воли в голосе зазвучали нотки раскаяния, хотя каяться ей было не в чем. – А больше-то их никто утром не видел? Только один человек?

– Никто… – вздохнула Елена. – Может, еще объявится кто-нибудь, но вряд ли… Да ведь еще и темно было, когда это случилось.

– Может, Виктор ваш все выдумал?

Птенцов вмешался, решительно качая головой:

– Вот еще! Зачем ему выдумывать? Ни к чему это… Нет, нет, он их видел!

– Сил нет больше думать об этом, – призналась Елена, прикладывая к пышной груди руку. – Сердце давит со вчерашнего дня. И погода еще меняется, на мороз заворачивает. Давайте-ка скоренько чаю, и ехать вам пора… До станции сами доберетесь, Леня тут бывал, все знает. А доедете – спросите, куда пройти, пешком пять минут… Город маленький, не заблудитесь.

За стол сели только женщины. Леонид, молчаливо отказавшийся от предложенного угощения, вновь отвернулся к окну. Ледяная корка уже была уничтожена им, и на подоконнике скопилась лужица от растаявшего льда. Теперь парень стоял, скрестив руки на груди, и смотрел во двор. Рассматривать там было в сущности нечего, если не считать воробьев, дружно клевавших что-то на снегу у крыльца. Птенцову подали чай отдельно. Он остался сидеть в кресле, с наслаждением дуя на кипяток и приговаривая:

– Да, вот так случилось… Не думал я вчера, что вижу ее в последний раз! Попрощались… Договорились созвониться…

– А я ее последний раз видел месяц назад, – неожиданно подал голос Леонид. Повернувшись наконец к собравшимся, он хрипло повторил: – Месяц назад… И тоже не думал, что в последний раз.

– Что тут сделаешь, Леня? – глаза Елены немедленно наполнились слезами. – Вот, оказалось, был у нее враг, о котором никто не знал… Из наших, местных, вряд ли кто… Не приложу ума, кто бы это мог быть… Марина никого тут не знала, кроме нас, ни с кем не знакомилась. Хулиганье водится, конечно, но чтобы убивали, не помню, давно не помню такого… И не ограбили вроде. Мать тебе не жаловалась ни на кого? Никто ей не угрожал?

– Нет… Да она вообще нечасто рассказывала о себе. Больше мною интересовалась. Обычно о деньгах спрашивала… Об учебе… О Ларисе…

– Это девушка твоя? – уточнила Елена.

– Ну да, девушка, – неохотно ответил парень. – Мама в последний раз спрашивала, почему Лариса никогда к ней не приходит со мной. Я ей напомнил, как она с Ларисой обращалась, когда я пытался отношения между ними наладить… Конечно, всякое желание пропадет. А мама даже не помнила толком этого… Она часто так – наговорит в сердцах и забудет.

– Ну а с женой отца твоего, с новой, она же ссорилась? – напомнила Елена, очевидно, бывшая в курсе всех личных дел Марины. – И сильно ссорилась. Помню, там даже до угроз доходило!

– Так это мама ей и угрожала, – кисло усмехнулся Леонид. – По телефону, к счастью. Так они и не встретились. Ей не нравилось, что я к ним туда хожу в гости, она думала, меня там настраивают против нее… Зря, ничего такого не было. Я ходить к отцу не перестал, конечно, но маме уже не говорил об этом… А он сейчас вместе с женой в Финляндии. Контракт на два года.

– Значит, она ни при чем, – разочарованно произнесла Елена.

– Конечно, ни при чем! Да Таня никогда против мамы ничего не имела! Она бы не могла такое сделать!

Говоря о мачехе, парень так оживился, в его голосе зазвучал такой пафос, что Александра мысленно оправдала покойную приятельницу, ревновавшую сына к новой жене отца. «Должно быть, это очень обидно, когда твой ребенок хорошо отзывается о той, на кого тебя променял его отец… Вчуже обидно!»

– Ясно, не могла, раз она за границей, – пожала плечами Елена и засуетилась, наливая гостям чай в опустевшие чашки. – Тогда не знаю, на кого и думать, не знаю… А вам стоит поторопиться, или на электричку опоздаете!

Александре показалось, что молодой человек собирался что-то сказать, но осекся на полуслове. Они встретились взглядами, и на этот раз она не прочла в его глазах и тени враждебности. Скорее, Леонид смотрел растерянно. «Он же еще совсем мальчишка! – думала женщина, одеваясь. – Я в матери ему гожусь, мы ведь с Мариной ровесницы. Что мне его бояться? Тем более я не виновата… Но зря Елена при нем сказала о подмене показаний… Вот возьмет парень и ляпнет следователю… И всех нас троих подставит!»

А хозяйка, казалось, вовсе не разделяла ее опасений. Она крепко расцеловала Леонида в обе щеки, клюнула губами холодную скулу гостьи:

– Удачи вам! Много-то не разговаривайте, пусть они сами говорят… Вам скрывать нечего, и нам нечего. Леня, никому не груби!

– Что я, идиот? – буркнул тот, застегивая куртку.

– Ты молодой, – снисходительно произнесла женщина. – И не битый еще. Стой, дай перекрещу!

– Вы прямо как на войну провожаете, – пробормотал парень, но покорно принял напутствие.

Александру тоже перекрестили на прощание, и Елена с заговорщицким видом кивнула, прикрывая за уходящими гостями дверь.

– Не забывайте же, Саша, теперь они вам ничего предъявить не смогут!

От этого сердечного напутствия у женщины мороз прошел по спине. «Она меня выгораживает так, будто я в самом деле виновна!»

Они пересекли двор, вышли на улицу и направились к станции. Шли молча, не глядя друг на друга, словно случайно оказавшись рядом. Александра тяготилась обществом спутника, да и тот, очевидно, растерял всю свою напористость и не знал, как себя вести. Уже на платформе, обернувшись на отставшую женщину, Леонид отрывисто бросил:

– Билетов не надо, контролеры на этом участке не ходят.

– Вы часто здесь бываете? – осведомилась Александра, останавливаясь рядом с ним. Она постукивала одной ногой о другую. Сапоги на ней были осенние, а мороз становился все ощутимее.

– Бывал… Теперь уж не побываю. Конец!

Леонид встал к ней спиной, будто давая понять, что разговор окончен, вдруг снова развернулся и, глядя в упор, спросил:

– Вы их давно знаете?

– Птенцова и Елену? Третий день как познакомились.

– То есть вы их не знаете совсем… – словно про себя проговорил парень.

– А в чем дело? – окончательно встревожилась Александра. – Нас познакомила ваша мама. Она с ними давно дружила, как я понимаю…

– К сожалению, – пробормотал Леонид так тихо, что женщина едва расслышала его голос за свистом подлетающей к противоположной платформе электрички, направлявшейся в Москву. Поезд промчался, не остановившись, взметнув снежную пыль и заставив отшатнуться бродящих по платформе двух бездомных собак.

– Почему «к сожалению»? – Чувствуя, что парень не сторонится разговора, как сперва ей показалось, Александра решила быть настойчивее. – Что в них плохого?

– Старик подсадил мать на это проклятое серебро. Как на наркотик! Если бы не он, ничего бы с ней не случилось. И с отцом бы она не рассталась. Это Птенцов десять лет назад нам всем удружил…

Молодой человек даже в лице изменился, заговорив о коллекционере. Его серые глаза потемнели, на худых щеках заходили злые желваки. Александра с сомнением покачала головой:

– Я общаюсь с людьми, западающими на те или иные редкости и древности, уже довольно долго… И знаете, что я вам скажу: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Если в человеке изначально не заложено предрасположение к собирательству, он не станет коллекционировать даже фантики от жвачки.

– Станет, если его принуждать, – возразил Леонид.

– Кто же принуждал вашу маму покупать старинное серебро? Такие дела делаются добровольно… И стоит это удовольствие недешево.

– Вы мне это рассказываете? Она тратила на серебро все, что можно было и нельзя. Дачу продала и все вложила в серебряные цацки. А старик ее подзуживал, провоцировал на покупки, находил какие-то редкости якобы немыслимой цены! – с горечью проговорил молодой человек.

– Якобы… – Александра скептически качнула головой. – Знаете, я понимаю в серебре куда меньше, чем ваша покойная мама. Но и у меня хватит познаний, чтобы определить примерную ценность предмета. Конечно, для настоящей оценки нужен эксперт. Но ваша мама не стала бы приобретать мусор по цене сокровища. Даже у очень уважаемого ею человека!

Взвыла очередная пролетавшая мимо них электричка, поглотившая ответ молодого человека. Александра, не расслышав, переспросила, и Леонид повторил:

– Она всегда сомневалась.

– Вы считаете…

Следующая электричка остановилась у платформы, и Леонид втолкнул в тамбур замешкавшуюся спутницу. Состав тронулся немедленно. Сквозь замерзшие окна едва сочился дневной свет. В углу тамбура курил старик, бросивший на вошедших пассажиров неприязненный взгляд.

– Вы считаете, – опомнившись, продолжила Александра, – что Птенцов задорого продавал ей подделки, выдавая их за подлинники?!

– Нет! – категорично отрезал молодой человек.

– Ну, хоть этого вы не утверждаете!

– Нет, но… Он заразил ее этой болезнью: вечно во всем сомневаться, разгадывать клейма, исследовать пробы, доискиваться, не выдали ли одно за другое. И она никогда, с его подачи, не знала, купила шедевр или подделку! И поэтому никогда не была счастлива, а хотела приобретать еще и еще и никак не могла успокоиться!

– Это участь всех коллекционеров, – снисходительно произнесла Александра. – Может быть, и даже наверняка, лучше ничего точно не знать! Фальшивки приносят их владельцам столько же удовлетворения, сколько и подлинники. Я много раз с этим сталкивалась. Жестоко разочаровывать людей… А человек, который сомневается, уж точно счастлив не бывает. Словом, это вечный вопрос!

– Вы острите! – с горечью ответил парень. – А она не знала, на каком находится свете! Все сидела над этими проклятыми клеймами, искала места спайки, изучала гравировку, соображала, не слишком ли близко посажены печати, нет ли подлога… А когда касалось гербов на старом лотовом серебре, она и подавно теряла голову!

– Вижу, вы также в этом разбираетесь? – осведомилась Александра.

– К сожалению, кое-что слышал! И знаете, в чем убедился? Действительно, никогда нельзя знать наверняка, купил ты подлинник или подделку!

Александра, не удержавшись, иронично улыбнулась:

– Эта истина всем давно известна!

– Мы, простые смертные, ни о чем таком понятия не имеем, – съязвил в ответ парень. – Я обвинять Птенцова не собираюсь. Что он там на этих махинациях наживал, и наживал ли, понятия не имею. Дело в другом…

Состав начал притормаживать и остановился. Двери раздвинулись, старик бросил окурок на пол и вышел на платформу. Леонид, брезгливо затоптав тлеющую папиросу, тронул встрепенувшуюся Александру за рукав:

– Еще не здесь, сходим на следующей. Я вас об одном хочу предупредить: не доверяйте этой парочке! Я всегда считал, что они своими махинациями погубят маму, так и вышло! Конечно, я не мог это сказать при них.

– Но погибла ведь она не по их вине! – воскликнула художница. – Вы просто испытываете к ним предубеждение, и это мне теперь понятно…

– А вы откуда знаете, как погибла мама? – Леонид взглянул на нее в упор. – Вас-то при этом не было. Вы якобы спали… Как заявила тетя Лена.

– Не сомневайтесь, что так и было! – возмутилась Александра. – И заметьте, я их не просила меня выгораживать! Они сами решили помочь… Да и потом, это просто нелепо, даже обсуждать версию с моим участием!

– А я ничего не обсуждаю, – пожал плечами парень. – Я знаю одно: всегда нужно искать, «кому выгодно», как говорили древние римляне. Вот, старику было выгодно, чтобы она вдруг умерла!

Сперва художница не поверила своим ушам, потом вдруг, неожиданно для себя, вспылила:

– Вы говорите чепуху, вам просто хочется кого-то обвинить! В этом нет никакого смысла!

– Да что вы? – с вызовом ответил молодой человек. – А представьте, что после смерти матери осталось много долгов, которые она никому не торопилась платить, несколько кредитов, и еще бабушка с дедушкой, о которых теперь буду заботиться один я! Мне ведь придется распродать эту ее проклятущую коллекцию серебра! А кому я ее продам? Кому?! Ему же… За столько, сколько он даст… А он внакладе не останется, не беспокойтесь!

Александра проглотила возражения, готовые было сорваться с ее подрагивающих губ. Леонид был прав. Художница слишком хорошо знала, как варварски распродаются порой ценные коллекции, как цинично играют на невежестве или трудных обстоятельствах наследников перекупщики. Она и сама не усомнилась в том, что Птенцов не упустит случая поживиться, вернув себе при этом вещи, когда-то проданные покойнице.

– Нам выходить, – парень отвернулся к двери. – Вот увидите, я прав. Никому на свете смерть мамы не была нужна. А вот ее коллекция задешево…

Александра молча выпрыгнула вслед за ним на платформу, оперевшись на подставленную руку. Неожиданная услужливость молодого человека тронула ее. Она напрасно искала слова, которые могли бы переубедить Леонида и хоть немного его утешить.

– Здесь недалеко, – бросил он, оборачиваясь на ходу.

Они оказались на привокзальной площади маленького подмосковного городка. Рядом, в окружении прилавков, украшенных мишурой и бумажными гирляндами, был устроен небольшой елочный базар. Из динамиков, установленных прямо на затоптанном снегу, несся навязчиво задушевный шансон. Близкие праздники всегда навевали на Александру печаль. В такие дни она яснее ощущала, что у нее нет своей семьи, нет уютного дома, и ей, наверное, всегда придется скитаться по случайным углам. Леонида наверняка угнетали столь же тягостные мысли: парень вдруг повесил голову и ссутулился, утопив руки в глубоких карманах парки чуть не по локоть.

Проведя свою спутницу до конца улицы, застроенной полуразрушенными деревянными домами с валившимися то вовнутрь двора, то наружу заборами, он остановился перед входом в двухэтажное краснокирпичное здание, похожее на казарму.

– Это здесь. Тут и полиция, и паспортный стол, и приставы, и весь закон и порядок. Кто первый?

– Идите вы, – поежилась Александра.

– Я обычно пропускаю дам вперед, – мрачно улыбаясь, ответил парень.

– Не тот случай, – пожала плечами женщина, и он не стал ей противоречить. Потянув на себя тяжелую дверь, парень исчез за нею.

Потоптавшись на крыльце несколько минут, Александра замерзла и решила пройтись. Ждать внутри ей не хотелось, любые учреждения подобного типа вызывали у нее тоску и страх. Чтобы не терять крыльцо из вида и не дать молодому человеку повода думать, что она сбежала, художница принялась прогуливаться возле близлежащих домов.

Обычно ее зачаровывали такие закоулки. Александра предпочитала их помпезным городским пейзажам Европы и регулярным паркам, которыми ей доводилось любоваться. Эти улицы, где, казалось, никто не заботился о красоте и удобстве своего жилища, относясь к нему как к временному пристанищу, украшением которых всегда был суд, или больница, или церковь, – говорили ее сердцу намного больше. «Да ведь я и сама отношусь к своей жизни как к явлению недолговечному… Потому и не вижу смысла что-то устраивать, особенно горевать из-за неудач. Родителям этого не объяснишь, они-то надеялись, я преуспею… Но не смогу же я объяснить им, что мне не так уж важно, что останется от меня на земле через пару десятков лет… И кому останется? Моя жизнь замкнута сама в себе, вот как эти улицы, которые, кажется, никуда не ведут…»

Она мерзла не больше получаса. Едва Александра решила сдаться, преодолеть свою неприязнь к присутственным местам, войти и погреться, как завидела, что дверь открылась и на крыльце показался Леонид. Женщина поспешила к нему:

– Мне идти?

– Постойте… – Молодой человек глядел как-то странно, искоса, словно не решаясь прямо встретить ее взгляд. – Мне ничего на этот счет не сказали… Но надо, думаю… И вот еще что…

Александра вопросительно смотрела на него, ожидая продолжения, но он медлил, очевидно, колеблясь. Наконец Леонид выпалил:

– Он изменил показания!

– Кто?!

– Да пьянь эта, Виктор.

– Час от часу не легче! – у женщины от волнения задрожали губы. Ей померещилось что-то ужасное, чему она не могла еще дать имени. – Что он наплел на этот раз?

– Не знаю толком, что там у них вышло! Со мной почти ни о чем не говорили… – Леонид слегка задыхался. Он был, видимо, потрясен. – Какие-то мелочи спрашивали, пустяки. А потом, на прощание, поставили в известность, что сегодня утром явился к ним этот единственный свидетель, который якобы что-то там видел, и признался, что все наврал. Он вечно ходит поддатый… Лечился несколько раз, но зря. Так что дело теперь будут расследовать как несчастный случай. Да я и сам знаю, там опасное место, тетя Лена меня сколько раз предупреждала… Поворот… Плохой обзор.

– Как же так… – Александра смотрела на Леонида со страхом и просыпающейся надеждой. – То есть Виктор все придумал? Зачем?!

– Его спросите, – дернул плечом парень. – Ну, я поеду. У меня же сессия… Никто не отменял… Успею еще, может, старославянский сегодня сдать.

– Удачи… – машинально произнесла художница, когда он уже поворачивался к ней спиной.

Леонид обернулся:

– Вы… выкиньте из головы, что я там наговорил про Птенцова. Это я со зла. Я и вас подозревал, когда тетя Лена мне про эту женщину в красной куртке рассказала. Ясно же, что все сходилось на вас! А пропуск вам оставлен у вахтера.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и почти побежал в сторону станции.

Сама Александра задержалась в кабинете следователя, куда прошла, получив пропуск у скучающего полицейского, тоже не больше получаса. Ответив на основные вопросы о себе, рассказав о давнем знакомстве с покойной, она ждала хоть каких-то расспросов о вчерашнем утреннем происшествии. Но следователь – полная женщина средних лет, в толстой вязаной кофте поверх форменной рубашки, – углубилась в компьютер, методично щелкая «мышкой», и казалось, даже забыла о том, что в кабинете находится кто-то еще. Просидев молча несколько минут, Александра изучила до последней детали безликую обстановку, рассмотрела цветы на окне, яркие чашки, по-старинному, горкой составленные на чайном столике в углу, проследила за медленным путешествием одинокого солнечного луча, пробившегося сквозь жалюзи, и наконец, не выдержала:

– Простите, со мной все?

– Да, пока все, – вяло ответила следователь, не отрывая взгляда от экрана. – Хотя вот что. Вы вечером в гостях у этого Птенцова алкоголь употребляли?

– Нет.

– А утром?

– Но когда же… – Александра сдвинула брови, – Марина ведь ушла очень рано.

– Ну так и что? – все так же лениво ответствовала ей хозяйка кабинета. – Пьют и рано… И поздно… А вообще-то, она злоупотребляла?

– А что такое? – решилась полюбопытствовать художница.

– Да нашли у нее алкоголь в крови…

– Я никогда ее выпившей не видела! – воскликнула Александра.

– Ну, это ничего не значит. У нас в районе в этом году пятый случай гибели в нетрезвом виде под электричкой… Сами виноваты.

– А этот, Виктор, не знаю его фамилии, который отказался от своих показаний, – напомнила Александра, – он-то как это объяснил?

– Господи боже мой! – с сочувствием, не то искренним, не то деланым, произнесла женщина. – Да что он объяснить-то может, если его последние годы никто ни разу трезвым не видел! Я знаю его… Забулдыга тот еще. Тоже мне, свидетель. У таких свидетелей один расчет, как бы на бутылку со слушателей вытянуть. Он плетет, люди слушают, а мы зря работаем. Идите!

Она подписала пропуск и указала замешкавшейся посетительнице на дверь:

– Вызовем еще, если что.

Но произнесена последняя фраза была таким скучным голосом, что Александре стало ясно: вызова не последует, все кончено. Она никогда бы не поверила, что подобное соображение может ее расстроить, но это было именно так. Александра едва заметила, как вышла из здания, прошла половину улицы и опомнилась, только когда оказалась в тупике и уперлась в щитовой забор, огораживавший строительный котлован. Она двинулась не в ту сторону.

«Марина никогда при мне не пила. И в тот вечер мы не пили. Ночью она спала. И утром – с чего бы они стали ее поить? Или все же гостеприимная Елена налила ей рюмочку, “для сугреву и настроения”? Налила же она вчера Леониду, чтобы его успокоить? Надо поехать туда и спросить. Они же ничего еще не знают о том, что Виктор отказался от показаний!»

Женщина отправилась в обратный путь, к станции. Улица больше не казалась ей ни интересной, ни живописной, Александра не замечала дороги. Ее мучило услышанное от следователя. Опьянение в такой ранний час, – в половине восьмого утра, когда, по свидетельству Виктора, и погибла Марина, – так не вязалось с личностью погибшей приятельницы, что художница не могла выбросить это из головы. «Где она выпила, а главное – почему? С большой радости или с большого горя? Это единственная деталь, которая говорит о том, как Марина провела утро. Случилось что-то неординарное, раз она повела себя так нетипично… И уехала, не разбудив меня, так внезапно!»

Уже на станции, грея руки о пластиковый стаканчик горячего кофе, купленный в киоске, и изучая расписание идущих на Москву поездов, она вдруг ощутила на себе пристальный взгляд. Александра была очень чувствительна к таким нематериальным прикосновениям. Она обернулась и увидела в нескольких шагах от себя худого мужчину в потрепанной темной одежде, висевшей на нем мешком. Его изможденное лицо с покрасневшими глазами было ей незнакомо. И тем не менее этот человек глаз с нее не сводил. Странное выражение имел его взгляд – неотрывный, изучающий и вместе с тем боязливый. Он то и дело смаргивал, будто пытаясь избавиться от попавшей в глаз соринки.

Александра отвернулась, сделала два последних глотка, втиснула смятый стаканчик в переполненную урну. К платформе подошел поезд, она поспешила сесть. Доедет ли она прямо до Москвы или сойдет повидать Елену и Птенцова, Александра еще не решила. Собственно, она и не пыталась принять никакого решения. Ею овладело фаталистическое равнодушие. Художница даже не помнила толком, делает ли электричка остановку в поселке, где жил старый антиквар со своей подругой.

В вагон она заходить не стала, остановилась в тамбуре. Когда поезд тронулся, художница взглянула через застекленное окошко в соседний тамбур. Незнакомец с припухшими покрасневшими глазами был там. Он встретился с нею взглядом, отвернулся и нарочито встал спиной.

Александре сделалось не по себе. Она не боялась бродяг и забулдыг, то и дело попадавшихся на ее пути, жила до последнего времени в почти пустом доме, один вид которого вселял самые худшие опасения, бесстрашно взбиралась поздним вечером по темной лестнице к себе в мансарду – просто потому, что привыкла ко всему этому. Но мужчина в соседнем тамбуре ее напугал.

Быть может, потому, что в его глазах она прочитала ответный страх.

Глава 8

Поезд промелькнул мимо уже знакомой маленькой платформы на полном ходу. Александра вынула из кармана куртки часы с оторванным ремешком. «За полдень… Медлить нечего, еще успею провести остаток дня с родителями. Я свободна… Меня больше не подозревают. У меня и не было двух-трех лишних часов, чтобы снова увидеться с Птенцовым и Еленой, задать им вопросы, а потом караулить электричку, которая останавливается в их захолустье… В другой раз… Если он будет, этот другой раз!»

Она взглянула в окошко. Мужчины, заставившего ее насторожиться, там больше не было видно. Александра прошла в вагон и села, благо места были. Она не выспалась и вскоре, уронив подбородок на грудь, задремала. Изредка приоткрывала глаза, если поезд сильно трясло на стрелке или вошедший в вагон торговец начинал особенно громко расхваливать свой товар, но тут же снова проваливалась в теплую блаженную тьму.

Лицо, внезапно возникшее перед женщиной в темноте, было ей уже знакомо. Она немедленно узнала эти черные глаза, запавшие в орбиты и обведенные синеватыми тенями, крупный орлиный нос, седеющие черные волосы, остриженные в кружок. Капюшон черного плаща был откинут на широкие плечи. Устрашающую маску с птичьим клювом и окулярами мужчина снял. Поискав взглядом, Александра обнаружила и ее, и трость с железным наконечником, и мешок с инструментами на резном ларе в углу комнаты, куда перенеслась во сне. Это была другая комната, похожая и не похожая на ту, где Александра побывала в прежнем сне. Такие же стены из серого песчаника, но тут они были покрыты коврами и гобеленами со сценами из жизни древних богов. Такой же огромный очаг, но в нем жарко пылал огонь и трещали дрова, охваченные пламенем. В трубе гудел жар. Врач протягивал озябшие руки к пламени, его бледное лицо чуть розовело. Это была спальня больного, как с содроганием убедилась Александра, успевшая понять, что путешествие во сне вновь привело ее в зачумленный Неаполь середины четырнадцатого века, времен «черной смерти». Страшное время, полное отчаяния и беспомощности, когда голод, неурожаи, изменение климата и постоянные внутренние и внешние войны усугубились самым страшным и загадочным несчастьем – пришествием и молниеносным распространением чумы. Загадочным оно, впрочем, было лишь на взгляд людей, не видевших прямой связи между грязью, изобилием грызунов и скученностью населения в городах. Художнице вспомнилась старинная гравюра хотя и несколько позднего времени: участники процессии, несущие гроб умершего от чумы на кладбище, падают на землю, пораженные чумой, и среди умирающих стоит расколовшийся гроб. «Этот врач все же добрался до пациента живым, пройдя по зловонным улицам, где все пропитано заразой. Уже немало… Но вернется ли он обратно? Не болен ли он сам? Вид у него не блестящий…»

Огромная кровать с резными столбами по углам, увенчанная массивным карнизом, из-под которого тяжело спадали штофные занавески, подхваченные шелковыми витыми шнурами, свидетельствовала о том, что спальня принадлежит человеку богатому. Об этом же говорило тонкое постельное белье, обшитое кружевами, ковры на полу, гобелены на стенах.

Пациент, как отметила Александра, был меньше похож на больного, чем посетивший его врач. Полнокровный, краснолицый, рыжий мужчина, утопая в подушках, полусидя, мелкими глотками пил из кубка. Опустошив кубок, он протянул его слуге, такому же коренастому здоровяку, как он сам. Тот немедленно подлил вина из припасенного кувшина.

– Твое здоровье, – обратился пациент к врачу. Его голос, хриплый и густой, звучал вполне жизнерадостно. – Выпей и ты, подогретое вино с пряностями пойдет тебе на пользу! Только им спасаюсь!

– Спасаешься от одной опасности, приближаешься к другой, – нравоучительно, но без особенного пафоса ответил врач, потирая руки и вновь обращая ладони к огню. – Ты слишком много пьешь и опять был с женщиной.

– С двумя, друг мой, с двумя! – пациент рассмеялся, обнажив кривые порченые зубы, черные у корней. Клыков у него недоставало. – И старшей не было пятнадцати! Клянусь тебе, это были премилые девчонки!

– Тем хуже, – оборвал его врач, скривив бледные губы. – Быть может, они обе уже мертвы и за ними через пару дней последуешь и ты. Неужели ты не знаешь, что продажные девки разносят чуму на подолах быстрее ветра?!

– Чуму разносите вы, доктора, – проворчал пациент, видимо, неприятно задетый словами друга. – Все говорят, что вы, в ваших адских личинах, и есть сама Чума! Люди боятся на вас взглянуть, когда вы идете по улицам, гремя своими тростями, как прокаженные колокольчиками!

– Люди?! – доктор рассмеялся, коротко и невесело. – Давно же ты не был на улице, если думаешь, что я встречаю там людей! Все, кто не уехал, – умер, кто не умер – спрятался, как ты. Вчера я зашел в церковь. Священник поднял Святые Дары и упал замертво.

– Ты зашел в церковь? – пациент залпом осушил кубок и вновь протянул его подоспевшему слуге. – Стало быть, правду говорят, что тебя там стали видеть! Конец света и впрямь близок! Хотя, занимайся я твоим ремеслом, я бы ходил на все мессы подряд и молил Пресвятую Деву, чтобы она уберегла меня от смерти!

– Твое ремесло ничем моего не чище и не лучше, – возразил врач. – Ты торгуешь, я врачую. Ты тайком ссужаешь под заклад, я выписываю рецепты для аптекаря. Тебя боятся и ненавидят те, кто нуждается в твоих услугах. Меня также…

Больной, которого позабавило такое сопоставление, хохотнул. Но врач продолжал серьезно, почти сурово:

– Скажи, слушаешься ли ты моих предписаний? Я запрещал тебе есть водоплавающую птицу – она средоточие миазмов! Велел питаться бульонами, есть рыбу, заправлять все пряностями, ты богат и можешь позволить себе это.

– Так я и поступаю!

– Не спи допоздна! Не водись с девками!

– Ты говоришь, как поп, – скривился пациент. – А между тем я послушен, как агнец! И даже велел спрятать все мои новые ботинки с загнутыми носами, раз уж именно они так рассердили господина нашего Христа, что он наслал чуму!

– Что за чушь?

– Разве ты не слышал? – пациент рассмеялся, но уже не так жизнерадостно. – Говорят, это так, но говорят еще и не такое.

– Меньше слушай россказни. – Голос доктора звучал сухо, он методично перечислял: – Не подпускай к себе старых приятелей, собутыльников, девок, не выходи на улицу, вели окуривать дом ладаном, носи на шее мешочек с мышьяком и серебряный шарик с «жидким серебром»[7]… И сожги свои башмаки, если думаешь, что Христу это доставит удовольствие. Я не возражаю.

– Поди, Пьетро, – внезапно обратился пациент к слуге, почтительно слушавшему врача, – принеси из подвала мессинского вина, это местное дерет мне горло. Должен был оставаться еще небольшой бочонок.

А когда слуга ушел, громким шепотом подозвал гостя, все еще стоявшего у камина:

– Мне передали еще кое-что… Что не зря ты зачастил ходить по церквям, где тебя прежде и по большим праздникам не видели! Ни в Рождество, ни на Пасху, ни в Святую Троицу!

– И что же тебе сказали? – Черные круглые глаза врача, похожие на невидящие днем глаза ночной птицы, были неотрывно обращены к огню.

– Говорят, что ты причащаешься, заходя в одну церковь за другой, в те, которые еще открыты. В каждой тебе кладут в рот гостию, но ты не разжевываешь ее, а тут же выносишь за порог и сплевываешь в платок.

– Зачем же я это проделываю?

– Друг мой, я не решаюсь повторить то, что услышал.

В очаге громко треснуло огромное разгоревшееся полено, но громкий звук заставил вздрогнуть одну Александру, невидимо наблюдавшую сцену. Мужчины остались неподвижны. Врач смотрел на огонь, по его бледному, слегка озаренному пламенем лицу пробегали едва заметные судороги, похожие на круги, расходящиеся по воде. Пациент замер, выпрямившись и сев на постели; его круглое румяное лицо приняло крайне серьезное выражение.

– Говори, не бойся, – нарушил наконец тишину врач. – Я давно привык к тому, что любой мой поступок трактуется мне во вред. Забавно будет услышать, как расценили любезные горожане, ради блага которых я остался в Неаполе, ежеминутно рискуя жизнью, то, что я решил ввиду близкой смерти исповедаться и причаститься.

– Дружище, да я-то не верю этим мерзким сплетням, – жалобно проговорил его приятель. – По мне, так ты правильно поступил, где же еще искать спасения, как не в церкви? Я и сам, если бы не мои распухшие колени, потащился бы в Рим с паломниками, говорят, вскоре будет снова объявлен Святой Год.

– А вот этого я бы тебе и не советовал, – улыбнулся врач. – Нигде чума не чувствует себя так вольготно, как в многотысячной толпе, которая является скопищем миазмов, кашляет, чихает, ест, пьет, спит и совокупляется в такой тесноте и грязи, что до Рима добирается едва десятая часть паломников. Не увиливай от ответа! Что тебе обо мне сказали?

– Говорят, – голос пациента звучал виновато, он потупил глаза, перебирая кружевную оборку на рукаве рубахи, – тебя видели за городскими воротами, где ты передал несколько гостий прокаженному, который сидел там и просил милостыню.

– Я и подал ему милостыню, – пожал плечами врач. – Несколько монет и кусок хлеба, который был у меня с собой. Ничего другого я ему не давал.

– Но, дружище, ведь люди все видели… – сдавленно проговорил пациент. – А тебе лучше, чем любому другому, известно, что это прокаженные, стакнувшись с евреями, замыслили погубить всех христиан с помощью дьявола! Прокаженные добывают гостии, где только могут, и передают евреям, а те колют гостии иглами до тех пор, пока из них не начнет капать кровь Христова! Затем добавляют туда плоть и кровь совы, порошок из пауков, головы ящериц и жабьи лапы, а также высушенное сердце христианина! Из этой адской смеси они изготовляют мази, которыми потом мажут скамейки в церквях, частицы мази зашивают в мешочки и поручают прокаженным кидать их в колодцы! Отсюда и идет зараза!

– Остановись, друг мой, остановись! – врач улыбался, но его лицо было искажено. По впалому виску покатились, одна за другой, капли пота. Дышал он сдавленно, тяжело. – Хватит и того, что я услышал.

– Я твой друг, мы вместе росли, – пациент с досадой заглянул в опустевший кубок. – Я обязан тебя предупредить.

– Что же мне теперь делать, чтобы не навлечь на себя подозрения в составлении чумных мазей? – горько спросил врач. – Не ходить больше в церковь, не принимать святого причастия, не подавать милостыни?

– Дружище, я ведь не о том… Но ты знаешься с прокаженными…

– Как и с зачумленными!

– С евреями!

– Всего с двумя, один из них книготорговец, другой врач, весьма сведущий.

– Сведущий в колдовстве и отравлениях! – воскликнул пациент. – К тому же всем известно, что ты достаешь и читаешь еврейские и арабские книги!

– Прескверно знаю языки и с трудом читаю, а по моему ремеслу надо бы во сто крат лучше! Может, тогда я не был бы так беспомощен перед этим поветрием!

Оторвавшись наконец от очага, врач подошел к кровати и откинул шелковое вышитое одеяло, которым были прикрыты ноги пациента. Осмотрев разбухшие, шишковатые колени, он несколько раз ткнул пальцем в дряблую синюшную плоть и покачал головой. Затем взял пациента за запястье и, закрыв глаза, послушал пульс. Больной со страхом следил за выражением его лица.

– Счастливец, – открыл глаза и нарушил молчание врач, – ты не умрешь от чумы. Мне думается, ты умрешь от подагры!

– Что за шутки! – возмутился пациент. – Я мучаюсь от невыносимой боли, не могу перевернуться с боку на бок, чтобы не заорать так, что приходится зажимать рот! Не то услышат с улицы, решат, что в доме чумной больной, и выволокут меня в лазарет, чтобы завладеть моим имуществом!

– Дружище, ты сам делаешь все, чтобы твой путь к могиле стал короче и тяжелее, – улыбнулся врач, осторожным движением вновь прикрывая колени больного. – Повторяю тебе: не увлекайся вином, оно хорошо в меру! Не ешь много мяса, вовсе не ешь птицы и моллюсков. Брось грязных девок, гони приятелей, которые всегда готовы выпить за твой счет и сплясать на твоей могиле. И тогда, быть может, ты проживешь… еще несколько лет.

– Помогите мне, Сан Дженнаро и Пресвятая Дева! – с тоской возопил больной, позабыв о своих опасениях. – Да ты просто надо мной смеешься! Что мне твои несколько лет?!

В спальню вошел слуга с медным кувшином. Подойдя к очагу, он чуть отгреб совком угли и поставил кувшин на закопченный горячий камень.

– Ради нескольких лет паршивой жизни терпеть воздержание, которого нынче не придерживается ни один монах, ни один поп, ни даже сам папа!

– Дружище, – врач указал на окно, затянутое промасленной бумагой, точно так, как в его собственном доме. – Многим нашим согражданам осталось жить несколько часов, и ни я, ни Святой Себастьян, ни Пресвятая Дева ничего не смогут с этим сделать. Бесполезно молиться об исцелении, жертвовать свое имущество монастырям… Знаешь ли ты историю, которую все пересказывали на днях? Две богатые семьи, состоявшие в родстве и уже пораженные заразой, собрали все ценности и отправились к воротам ближайшего монастыря, чтобы пожертвовать их за свое спасение и искупление грехов. Они тщетно стучались у ворот. Им не открыли, как не открывают сейчас никому и нигде, боясь заразиться. По примеру прочих жертвователей, они оставили дары у ворот и стали возвращаться, но все умерли по дороге, в течение одного часа. Кто-то прошел несколько шагов, кто-то – сто, иные тысячу… Но никто из них не был спасен.

Пациент порывисто приложил палец к губам, скосив глаза на слугу, но тот с делано равнодушным видом продолжал подгребать потрескивающие угли к бокам кувшина, чтобы подогреть вино. Врач пожал плечами:

– Я повторю все, что сказал, перед кем угодно. Да, я, крещеный христианин, забыл думать о Боге, не ходил в церковь, не исповедовался и не принимал причастия. Я не соблюдал постов и не посещал воскресной мессы.

– Господи помилуй! – проговорил пациент, замирая с видом крайнего изумления. Слуга забыл о своем напускном равнодушии и слушал, раскрыв рот.

– И в милость Божию я не верил, – врач говорил задумчиво, словно сам с собой, не замечая своих потрясенных слушателей. – Но когда это бедствие впервые дохнуло на нас своей зловонной пастью, разом уморив сотни, тысячи людей, я поверил в Божий гнев! Когда я увидел, как молодые люди, здоровые и прекрасные, за три дня, а то и быстрее, превращались в омерзительные, покрытые язвами живые гноища, одушевленные, обезумевшие трупы, я дрогнул, задумался. А если, спросил я себя, это и впрямь бич Божий хлещет нас, Божьи стрелы поражают нечестивых и праведных без разбора?.. Война, голод, чума – вот три всадника Апокалипсиса. Конь блед и имя ему – Смерть! Что я могу сделать против него? Я помолился впервые за долгие годы…

– Ты правильно поступил, – дрожащим голосом проговорил пациент, косясь на слугу, впитывавшего каждое слово.

– Я помолился дома, но испугался собственного голоса, – врач криво улыбнулся. – Я пошел в ближайшую церковь. Она была полна испуганного народа, также черпавшего надежду в молитвах. В толпе я видел многих больных. Я сразу узнал эти опухшие красные лица, пятна на шее, возбужденный вид. Они теснились к здоровым, дышали им в лицо, старались прижаться, задеть край одежды.

– Негодяи! – посетовал мужчина в постели. – Говорят ведь, что так они стараются передать свою болезнь другим, чтобы исцелиться самим!

– Я шел из церкви в церковь, – не слушая его, говорил врач. – Везде одно и то же. Потом церкви стали пустеть, пустели дома, вымирали целые улицы. Утром я входил к больным, а вечером выходил уже от мертвых. Бич Божий свистел справа и слева, разя наповал, но меня не трогал, словно Он решил доказать мне свое могущество, сделать меня его свидетелем. Я был посрамлен в своем неверии… Я видел Господа в эти дни… Видел Его в смраде этой бойни, во рвах за городскими валами, куда сваливают умерших чумных, вперемешку с умирающими… В опустевших домах я встречал Его, в крысиных стаях узнавал Его… Это Бог гнева.

– Надо уповать на милость Божию… – пролепетал пациент, натягивая одеяло до подбородка. – А теперь, дружище, я хочу заснуть.

Последние слова заставили врача очнуться. Он с недоумением взглянул на приятеля, окончательно скрывшегося под одеялом, бросил взгляд на слугу, с лицемерно заботливым выражением на лице опускающего штофные занавеси по бокам кровати, чтобы свет не тревожил больного.

– Что ж, поспи, сон исцеляет половину болезней, – проговорил он. – Другую половину исцеляет смерть.

Врач подошел к ларю, на котором было сложено его облачение. С явной неохотой расставался он с теплой комнатой, с тоской поглядывая на пылающий в очаге огонь. Надев маску и закрепив ее на затылке и на шее ремнями, он мгновенно преобразился в чудовище устрашающего вида. Слуга осенил себя крестным знамением и попятился.

Врач вооружился тростью, поднял глухо звякнувший мешок. Не прощаясь, словно разом отгородившись от всего мира, он двинулся к двери. Когда она за ним закрылась, слуга воскликнул:

– Сохрани нас Сан Дженнаро от таких гостей! Хозяин, он ушел, колдун проклятый!

Выпростав из-под одеяла раскрасневшееся лицо, мужчина с неудовольствием спросил:

– Почему ты называешь его колдуном? Он все мне рассказал. Прокаженному он подавал милостыню, деньги и хлеб, а не гостию.

– А вы и верите всему, что он говорит, проклятый! Он режет мертвецов, оскверняет могилы, водится с евреями, а теперь еще и Тело Христово осквернил! – Слуга еще несколько раз перекрестился, его голос, лицо, вся фигура дышали такой яростной злобой, что хозяин поежился. – Люди видели их за воротами, его и мерзкого прокаженного, видели, как они шептались и сговаривались о чем-то, и говорили потом, что нельзя было решить, кто из них страшнее – этот, в своем дьявольском обличье, или тот, другой, на чье лицо гнев Божий наложил печать Зверя!

– Дай же мне вина! – плаксиво попросил больной. – Я не смогу уснуть, так он меня расстроил!

Подойдя к очагу, слуга, обхватив салфеткой нагревшийся кувшин, вытащил его из дотлевших углей и налил полный кубок вина. Коснувшись чеканного металла румяной щекой, он определил:

– В самый раз! – И, подавая кубок оживившемуся хозяину, фамильярно заметил: – Не пускали бы вы этого дьявола в дом, вот что я вам скажу! Недалек тот час, когда ему прижгут его поганый язык, которым он лижется с евреями и прокаженными и хулит Святую Церковь! Тут же вспомнят, что вы его привечали!

– Не лезь не в свое дело, – помрачнев, ответил больной. – Поставь кувшин рядом и проваливай! Я теперь усну.

Слуга, не прекословя, вышел. Уже с порога он метнул на человека в постели взгляд, значения которого Александра не поняла. Но он так напугал ее, что женщина, сделав усилие, наконец проснулась.

Поезд стоял. Из вагона выходили последние пассажиры. Взглянув в окно и увидев московский перрон, Александра вскочила.

После томительной духоты вагона морозный воздух ее опьянил. Остановившись на платформе, она жадно дышала, изумляясь реалистичности приснившегося только что сна. «Ну да, это, вне всяких сомнений, время королевы Джованны Первой, потому мне и снится зачумленный Неаполь. Сколько книг я перечитала за всю жизнь, сколько видела, ездила… Не удивительно, что я помню то, чего и “не помню”. Сейчас все эти мелкие сведения, которые я не принимала во внимание, высвобождаются во снах, теснятся, принимая такие четкие формы! Удивляться нечему!»

Спускаясь в метро, Александра оступилась на гранитных ступенях, усыпанных растоптанной снежной халвой, и едва не упала. Устояла на ногах она только потому, что вцепилась в поручень, тянувшийся вдоль стены. Сзади на нее немедленно кто-то натолкнулся. Поскользнувшись в очередной раз, она схватилась за поручень другой рукой, сердито обернулась с готовым сорваться возмущенным восклицанием… И замерла.

Ступенькой выше стоял мужчина, которого она видела сперва на подмосковной станции, потом в тамбуре соседнего вагона. Оказавшись лицом к лицу с Александрой, он в панике отступил назад, но сам споткнулся, и художница машинально удержала его от падения вперед, выставив руку.

Они молчали, но молчание это было красноречиво. Мужчина отводил глаза, продолжая часто моргать. Он не извинился, не поспешил прочь, как сделал бы случайный прохожий. Александра и не считала это столкновение случайностью. «Он шел за мной по пятам!»

– В чем дело? – спросила она наконец грубым низким голосом, которого до сих пор за собой не замечала. – Зачем вы за мной ходите?

– Я не… то есть… – Он и говорил, глядя в сторону, так что женщина едва разбирала слова.

– Но я вас вижу уже в третий раз. Вы ехали в соседнем вагоне.

– Да, я…

Александра ждала продолжения, но мужчина молчал.

Нахмурившись, она оглядывала его, напрасно пытаясь отыскать в памяти хоть какую-то точку соприкосновения с этим странным и явно испуганным человеком, не решавшимся лишний раз открыть рот. Внезапно ее обожгло:

– Вас не Виктором зовут?

– Я Виктор. – Мужчину передернуло. Втянув голову в узкие плечи, он заметно дрожал всем телом.

Эту дрожь Александра хорошо помнила – так трясло покойного мужа во время жестокого похмелья.

– Вы были у следователя?

– Был…

– Я тоже там была, – она прижалась к стене, освобождая путь новому потоку пассажиров, хлынувшему в метро.

Несколько минут говорить было невозможно – людская река текла сквозь них, с топотом, шумом, детским гомоном. В толпе перед праздниками было множество детей, которых привезли в Москву повеселиться. Виктор мог уйти, сорваться с места и исчезнуть в подземном переходе, художница не удержала бы его ни жестом, ни взглядом. Но мужчина остался стоять рядом с нею, поникший, дрожащий, несчастный.

– Вы отказались от прежних показаний? – спросила она, когда снова можно было расслышать друг друга. – Оказывается, вы все выдумали про женщину в красной куртке.

Виктор молча рассматривал тупые тусклые носки своих ботинок. Александра, не дождавшись ответа, не выдержала:

– Вы хотите поговорить или так просто, ради развлечения за мной следите?! Что же вы молчите?!

И, вспомнив похмельные мучения покойного супруга, Александра внезапно догадалась:

– Вам плохо?

Этот простой вопрос, по всей видимости, поразил мужчину. Он поднял глаза, виновато и все еще недоверчиво посмотрел на художницу… Но в его взгляде уже не было прежнего страха.

– Ну, так вы бы подлечились сперва… Вы понимаете, о чем я.

Александра старалась говорить так, чтобы в ее голосе не прозвучало презрение. Она слишком хорошо помнила страдания мужа, уже и не пытавшегося бороться со своей слабостью. Читать мораль человеку, который едва не расстается с душой, по ее мнению, было безнравственно.

– У меня нет денег, – хрипло ответил мужчина.

– Ну… – растерялась она. – Тогда возьмите…

Александра полезла в сумку за кошельком, но Виктор неожиданно схватил ее за руку:

– Я же не побираюсь! Я не просил! Я не к тому сказал…

– Тогда что вам нужно от меня?! – воскликнула она. – Вы ведь за мною следом приехали в Москву, так? Или нам было по пути?

– Я случайно вас узнал там, на станции…

– Узнали! – недоуменно покачала головой художница. – А разве мы раньше виделись?

– Я видел вас с нею, когда вы вечером приехали в поселок. Я был рядом с платформой, стоял на крыльце магазина, курил и друга ждал.

Снова хлынула толпа пассажиров, с очередной прибывшей электрички. Голоса детей, щебетавших и вскрикивавших, как выпущенные на волю птицы, сливались под гулкими сводами в один протяжный оглушительный звук. Переждав несколько минут, Александра переспросила:

– Вы видели нас с Мариной мельком позавчера вечером? И вы меня узнали сегодня?

– Не в лицо, а по куртке, – уточнил мужчина. – Куртка заметная.

– Да уж, куртка… – протянула Александра. – Зачем же вы сказали следователю, что Марину толкнула под поезд женщина в такой куртке?! Ведь вы не видели этого, все выдумали! Просто заметили нас вместе накануне ее гибели! Зачем сочинять такие ужасные вещи? Вы меня могли подставить, посадить даже! Как вам в голову пришло такое?!

Все больше распаляясь, она сыпала упреками, а Виктор стоял, потупившись, как провинившийся школьник, которого отчитывают дома за плохие оценки. В этом мужчине, лет на десять старше Александры, и впрямь было нечто детское. Теперь она совершенно его не боялась.

– Зачем же вы это придумали?! – повторила художница.

Александра была близка к тому, чтобы схватить мужчину за шиворот и тряхнуть, как нашкодившего кота.

– Это уму непостижимо! Неужели неясно, что так можно погубить человека?!

– Я не придумал…

Ответ был еле слышен, голос прошелестел и стих, художница даже усомнилась, что правильно расслышала. Но Виктор, внезапно осмелев, поднял голову и громче повторил:

– Я ничего не придумал, я это видел.

Очередной людской поток хлынул в метро. Александра, подавшись к собеседнику, крикнула:

– Уйдемте отсюда, нам надо поговорить!

Он покорно пошел за ней наверх. Оглядевшись на вокзальной площади, Александра направилась в пиццерию. Там она заказала пиво для Виктора, кофе для себя и два куска пиццы. Она рассудила, что ее спутнику не помешает перекусить и слегка унять дрожь, которая то и дело начинала его сотрясать. Забившись в угол (женщина выбрала самый удаленный от прилавка столик), Виктор упорно разглядывал красно-белую клетчатую скатерть. Он смущался, хотя его вид никого здесь шокировать не мог: публика обедала самая пестрая – от хорошо одетой молодежи, уткнувшейся в ноутбуки и планшеты, до транзитных пассажиров помятого вида. Сама Александра всегда и везде чувствовала себя как рыба в воде, и в дорогом ресторане, и в самой подозрительной забегаловке. Терялась она чаще за семейным столом, в домашней обстановке, от которой безнадежно отвыкла за долгие годы. Студенчество, съемные углы, случайные пристанища у друзей по всему миру, наконец, малопригодная для жизни мастерская – все это выбило ее из колеи обычного домашнего существования.

– Угощайтесь, – она придвинула к Виктору литровую запотевшую кружку с пивом. – И поешьте.

Он явно собирался отказаться, но виновато заморгал покрасневшими глазами и осторожно припал губами к краю кружки. Александра демонстративно отвернулась к окну. Взяв чашку кофе, она отпивала его мелкими глотками и разглядывала спешащую мимо витрины привокзальную толпу. За стойкой шумела кофемашина, в длинном зале остро пахло свежеобжаренными зернами, томатной пастой, печеным тестом. Было шумно, людно, и вся пиццерия напоминала быстро мчащийся плацкартный вагон, в котором все пассажиры одновременно решили перекусить.

Когда Александра снова взглянула на Виктора, кружка была пуста, по стенкам на дно сползала прозрачная беловатая пена. Мужчина положил вилку на тарелку, где оставался еще кусочек пиццы, и окрепшим голосом поблагодарил:

– Спасибо вам, а то я сегодня как-то…

– Бывает, – кивнула она. – Так что же, вам есть что мне сказать? Иначе вы бы не шли за мной?

– Есть. Только… – Он огляделся по сторонам, обводя взглядом людей за соседними столиками.

– Вы думаете, за вами могут следить? – догадалась Александра.

– Нет, наверное… То есть не то чтобы… Сам не знаю, на каком я свете, правда! – Он заговорил горячо и доверительно, угощение привело его в себя и развязало язык. – Вы думаете, я такой конченый алкаш, что не понимаю, что вижу, чего не вижу? Вот уж нет. У меня случается, конечно, черная полоса… Вот сейчас, например. А вообще, я же не подзаборник какой-нибудь! У меня высшее образование, между прочим!

Александра с тоской подумала, что надо было брать полулитровую кружку пива. «Если его развезло и он начнет мне рассказывать о своем славном прошлом, о достоинствах и судьбе-злодейке, все пропало!» Но собеседник, словно почувствовав ее опасения, собрался. Понизив голос, он продолжал уже не так эмоционально:

– Когда вы с Мариной сошли на станции позавчера, я сразу обратил на вас внимание. У нас ведь редко кто сходит, кроме своих. Марину я узнал, она к нам в поселок и раньше приезжала. А вас видел впервые … Вы прошли мимо и свернули в переулок. Лица вашего я не разглядел…

…А на следующее утро, в начале восьмого, Виктор пошел на станцию. Он собирался ехать в город, тот самый, где они встретились с Александрой.

– У нас электрички редко останавливаются, сами знаете, если пропустишь – два часа свисти в кулак. Так что я спешил.

…На площади было пусто, магазин и ларьки открывались в десять. Местные обыватели, ожидавшие электрички в Москву (всего три человека, припомнил Виктор), стояли в начале платформы по ту сторону железнодорожных путей. Мужчина пошел к переезду, где были положены доски для перехода, и тут увидел впереди двух женщин.

– Я сразу приметил вашу красную куртку, – взгляд Виктора скользнул по плечам женщины, и та инстинктивно сжалась, хотя вины за собой не чувствовала. – И конечно, решил, что это вы с Мариной возвращаетесь в Москву…

– А вы Марину знали? – не выдержала Александра, слушавшая, затаив дыхание.

– Несколько раз встречал, – кратко ответил мужчина.

…Пара, на которую он обратил внимание, тоже направлялась к переезду. Женщины беседовали, оживленно жестикулируя. Когда из-за поворота вылетел поезд, они остановились, пережидая. Та, что была в красной куртке, положила руку на плечо своей спутнице.

– А когда состав уже кончался, вдруг толкнула ее под вагон! – Виктор произнес эти слова хриплым шепотом и закрыл глаза, словно заново переживая увиденное. Вновь взглянул на слушательницу, он уже громче добавил: – Марина просто исчезла, ее как стерло. А когда последний вагон проехал, та, вторая, побежала через пути. Мне показалось, на ту платформ у, откуда поезда идут в Москву… Но может, и нет.

– То есть это все-таки было… – содрогнувшись, подвела итог женщина. – Но тогда зачем вы забрали показания? Ведь теперь это убийство будут расследовать как несчастный случай!

Виктор некоторое время молчал, разглядывая опустевшую пивную кружку. Потом пожал плечами:

– А вам-то разве не лучше от этого?

– Мне?! Нет! – твердо ответила художница. – Давайте сразу объяснимся: я не делала этого, ничего об этой второй женщине в красной куртке не знаю, и цвет моей собственной одежды еще не повод меня обвинять!

Испуганный напором собеседницы, Виктор снова часто заморгал. Очевидно, это была защитная реакция на любую опасность, мнимую или настоящую.

– Нет, я ничего… – залепетал он, виновато пряча взгляд. – Куртка была похожая, и их было двое, как накануне вечером. Вот я сразу и подумал, что с Мариной идет та же самая женщина… А забрал показания, потому что понял наконец: это были не вы, кто-то другой… Объясняться-то там, в полиции, долго, и мне никто уже не поверил бы. То одно, то другое… И так уже высказали мне, да еще пригрозили – мол, путаю их…

– Стойте, стойте, как вы поняли, что та женщина была не я?! – воскликнула Александра.

– Я вчера весь вечер думал… – Виктор несмело взглянул на нее и снова опустил глаза в стол. – Сравнивал… Вспоминал. И в конце концов до меня дошло, что я видел двух разных людей.

– А чем же мы так радикально отличались? – заинтригованная, поинтересовалась художница.

– Вчера утром с Мариной был мужчина.

Глава 9

Телефон, зазвонивший вдруг в сумке, нарушил оцепенение, сковавшее Александру при этом известии. Она, все еще ощущая себя не полностью проснувшейся (именно в такое состояние повергла ее услышанная новость), достала телефон и взглянула на осветившийся дисплей. «Марья Семеновна!» Женщина с трепетом нажала на кнопку ответа и приложила аппарат к уху.

– Где ты шляешься? – резко спросил знакомый голос, по обыкновению проглотив половину гласных.

Обитатели мастерских, знавшие суровую музу скульптора, гадали, является ли этот дефект речи врожденным или приобретенным, благодаря неудачно сделанным стальным зубам, наполнявшим рот старухи. Спросить у нее самой, разумеется, никто не решался.

– Третий день тебя нет! – продолжала Марья Семеновна. – Что я должна думать?! Что тебя тоже черти взяли, как всех тут у нас в доме?!

– Стас не вернулся? – робко осведомилась Александра. Спросить она хотела совсем о другом. То, что скульптор, раб своей буйной природы, надолго сбежал из-под надзора музы и няньки, она знала и так. Марья Семеновна, со своей стороны, прекрасно была об этом осведомлена, потому что возмущенно фыркнула:

– Это при тебе же он побежал на Якиманку, в притон, так? Что ж ты спрашиваешь? Забыла, что Стас там меньше двух недель никогда не проводит?! Ты бы о своем вспомнила…

«О своем» – так осторожная Марья Семеновна, будучи в курсе всех неприятностей и страшных приключений, которые и выжили художницу из насиженного гнезда, называла появление трупа адвоката в пустой мастерской, ключи от которой она отдала Александре. Старуха тоже видела его и была убеждена, что Александра причастна к этой смерти. Разуверить ее не удалось.

– Да… – судорожно сглотнув, отрывисто ответила Александра. – Что там у вас?

– Не у «вас», – передразнила ее старуха, – а у меня одной. Я одна во всем доме осталась. Одна.

Последнее слово она произнесла по слогам, и так выразительно, что Александра предположила: соседка имеет в виду вовсе не бегство оставшихся обитателей полуразрушенного особняка, а намекает на исчезновение тела адвоката, о котором ей также стало известно.

– Вы… были внизу? – в свою очередь, уклончиво спросила Александра.

– Была, – прозвучал в трубке краткий мрачный ответ.

– Там… ничего, да?

– Послушай-ка, милая! – в сердцах оборвала ее Марья Семеновна. – Ходить вокруг да около я не собираюсь! Ничего там нет и никого. Сама прекрасно знаешь! Но его нашли, адвоката твоего.

Александре показалось, что у нее останавливается сердце. Горло сжал удушающий спазм, она помедлила, прежде чем собралась с духом и спросила:

– Когда?

Старуха раздраженно фыркнула:

– Да позавчера еще! Днем. Когда ты сбежала…

– Я не сбегала… – слабым голосом возразила художница. – У меня срочные дела. А почему мне никто не позвонил? А… где он был?

– Что тебе звонить, ты же ни при чем!

Художнице показалось, что старуха произнесла это чрезвычайно ядовитым тоном. Тем не менее Марья Семеновна рассказала, что произошло, и услышанное повергло Александру в шок.

Позавчера, в тот самый день, когда Александра приняла решение покинуть свое жилище, ставшее опасным, один из местных жителей, обитавших в доме по соседству, обратил внимание на машину, стоявшую на обочине тротуара уже сутки. Переулок находился в самом центре, машин в нем парковалось множество, в рабочее время места для парковки найти было почти невозможно. Окрестные обитатели ставили машины во дворах, которые тоже не могли вместить всех желающих. Ночью, однако, переулок пустел. А этот дорогой новый внедорожник черного цвета, въехавший одним колесом на тротуар и оттого стоявший чуть накренясь, ночевал в переулке.

Потому он и бросился в глаза наблюдательному пожилому мужчине, чьи окна выходили как раз на место, где была припаркована машина. День близился к вечеру, когда он вышел в магазин и, проходя мимо внедорожника, бросил на него случайный взгляд. Боковые стекла были тонированы, но лобовое – нет, оттого он и разглядел внутри нечто привлекшее его внимание. А когда убедился, что глаза его не обманывают, немедленно вызвал полицию.

– Внутри сидел труп, – зловеще произнесла Марья Семеновна. – Да, он самый, адвокат этот. Ты же мне сказала, что он адвокат?

– Адвокат… – Александра едва шевельнула помертвевшими губами. – И… что?

– Что-что! Приехали, оформили и вывезли: его в одну сторону, машину на эвакуаторе – в другую. И все дела.

– Все? – не поверила художница. – А вас не допрашивали?

– Милая… – теперь Марья Семеновна заговорила с состраданием. – Да о чем меня спрашивать, если он сидел в своей собственной машине, на улице, а не у меня дома и не у тебя? Радуйся, что так все обернулось… Повезло тебе!

– И никто к вам не приходил? – Александра все еще не верила такому обороту дела. Она ожидала самого ужасного: обвинений в свой адрес, вопросов, на которые не сможет ответить, ареста. Но теперь, оказавшись ни при чем, художница не чувствовала никакого облегчения. – Никто ни о чем не спрашивал?

– Повторяю, его нашли на улице, в собственной машине! Рядом даже не с нашим домом, а с соседним! Я стояла неподалеку, когда полиция приехала разбираться, кое-что видела, когда машину открыли. Ограбили его, точно. На сиденьях визитные карточки были разбросаны, пустой бумажник валялся, бардачок открыт… Шикарная машина! – с чувством присовокупила Марья Семеновна.

– И никто из соседей ничего не видел?

– Никто ничего. Да он же среди ночи туда попал, так?

Вопрос ужаснул Александру. «Она все еще думает, что труп утащила и перепрятала я! Ей в голову не приходит, что я не справилась бы с таким делом в одиночку!»

– Не знаю, – глухо ответила художница.

– Правильно, – одобрила ее старуха. – И я ничего не знаю.

Так, обиняками, Марья Семеновна явно давала понять, что будет молчать и не выдаст свою соседку. И это также должно было утешить художницу, третий день живущую под гнетом самых страшных опасений. Но успокоенной она себя не ощущала.

– Когда ты вернешься? – осведомилась старуха, помолчав. – Говорю тебе, ничего не будет. Возвращайся! Я тут одна.

– Надо подумать, – нерешительно ответила Александра.

– О чем думать-то? – тут же снова вспылила Марья Семеновна. – Ей говорят, все обошлось… Ну, знаешь, нашла место получше, так уматывай, как все остальные! Одна останусь, вместе со мной пусть и сносят эту лачугу!

В трубке наступило молчание. Старуха оборвала разговор. Отличаясь необыкновенно строптивым характером, она не терпела противоречий, и если собеседник не соглашался немедленно с ее мнением или отказывался поступать согласно ее советам, Марья Семеновна считала себя оскорбленной и дулась потом еще долго, с присущим ей упорством.

Спрятав телефон, Александра потерла занывший висок и, взглянув на мужчину, безмолвно сидящего напротив, вздрогнула, вспомнив о его присутствии. Вымученно улыбнувшись, она произнесла:

– Голова кругом!

– Понятно, – потупился тот. – У меня тоже. Я задерживать вас не хочу… Пугать тоже. Хотел только сказать, что ошибся… Зря на вас подумал. Я же понимаю, что могли быть неприятности в полиции.

– Неприятности позади, благодаря вам же. Но вы правда видели рядом с Мариной мужчину? – Усилием воли Александра отвлеклась от новостей, только что сообщенных Марьей Семеновной. – Видели его со спины? Вас красная куртка ввела в заблуждение?

Казалось, ответ был очевиден, тем не менее собеседник молчал.

– Почему вы теперь так уверены, что это была не я? – теряя терпение, спросила женщина. – Что вас навело на такую мысль?

– Трудно объяснить… – Виктор виновато заморгал. – Ну, вот то, как он положил ей руку на плечо… Женщина так не сделает. С какой силой толкнул. Одной рукой! А та просто улетела вперед… Как побежал потом…

– А как он бежал? – затаив дыхание, спросила Александра.

– Женщины так не бегают. Женщина всегда бежит так, будто ей что-то мешает. Будто у нее ноги связаны. А мужчина – вразвалку…

– Вы очень наблюдательны! – признала художница. – Но боюсь, если бы вы все это рассказали следователю, ему бы ваших наблюдений было недостаточно, чтобы определить того человека именно как мужчину. В лицо ведь вы его не видели. Бежал как мужчина… Сильно толкнул бедную Марину… Этого мало. Это такой же слабый аргумент, как тот, что на нем, очевидно, были брюки.

– Темные брюки или джинсы, как на вас, – кивнул Виктор.

– Вот видите, – Александра пожала плечами, – как на мне. И куртка эта проклятущая… Если бы вы не отказались от показаний полностью, а только изменили их, мне, наверное, и впрямь пришлось бы нелегко… Так что я должна вас поблагодарить за участие, хотя, сами понимаете, ни в чем не виновата!

Виктор, словно завороженный, кивал в такт ее речи. Когда женщина замолчала, он встрепенулся:

– Да, но куртка… Я увидел вас там, на станции, и поехал за вами, хотел сказать… Куртка-то…

Паузы, обрывавшие его фразы в самых интригующих местах, недомолвки, вздохи давно уже тяготили Александру. Она поймала взгляд мужчины, тоскливо устремленный на пустую пивную кружку, и резче, чем хотела, заявила:

– Ну вот что, времени у меня в обрез, так что давайте договоримся: вы говорите мне все, что хотели, то есть действительно все! А я еще угощу вас пивом, и на этом расстанемся! У меня назначена встреча.

Виктора передернуло. Он поднялся из-за стола, смущенно бормоча, что очень благодарен и ничего больше не хочет. Александра, уже сожалевшая о том, что так грубо предложила подачку, тоже вскочила:

– Не обижайтесь, мне правда пора ехать, а вы все ходите вокруг да около. То, что вы рассказали, очень важно, но скорее для следствия, не для меня. А так как вы отказались от своих показаний, то и искать никого не будут, ни мужчину, ни женщину. Вот это и скверно! Может, передумаете все-таки?

– Нет! – твердо ответил Виктор. – Больше я к следователю не пойду!

– Но убийца останется на свободе! Вас это не возмущает? – Александра видела, как мало впечатляют собеседника ее слова, но остановиться не могла. – Ведь только вы его и видели, от вас зависит, найдут ли его! А вы решили молчать!

– Решил и буду! – упрямо повторил мужчина. – И вам бы ничего не сказал, только…

– Что?! – Выведенная из себя, художница так повысила голос, что на них оглянулись обедающие за соседними столиками.

Заметно побледнев, Виктор сдавленно проговорил:

– Только вам следует кое-что знать, я думаю… Куртка… Она была ваша, та же самая.

– Повторите? – не веря ушам, попросила женщина.

– Куртка на нем вчера утром была ваша. Хлястик этот оторванный… Я еще в первый раз его заметил, он будто хвостик болтался, а на конце пряжка блестела в свете фонаря.

Александра машинально завела руку за спину, нащупывая хлястик на куртке, хотя и без того знала, что он уже месяц как оторван. Пришить его никак не доходили руки, и женщина попросту о нем забыла.

– Как это может быть… – упавшим голосом произнесла она. – Вы ошибаетесь.

Но вместе с тем Александра не сомневалась: Виктор говорит правду, или, во всяком случае, думает, что это правда. Он смотрел на нее с надеждой, словно пытаясь понять, поверила ли она его словам. Выражение его глаз, выжидательное, тревожное, свидетельствовало об этом красноречивее любых объяснений.

– Да разве это возможно? – спросила художница вновь, не услышав ответа. – Как такое могло произойти?

– А об этом вам лучше знать, вещь-то ваша! – Виктор застегивал кнопки на куртке, наискось, наугад. – Когда я понял, что это была не та женщина, которая с погибшей в поселок приехала, а одежда-то на этом ряженом мужике ее… Ну, я понял, что мне близко к этому делу прикасаться нельзя и от всех своих слов отказался. Уехал бы и из поселка, если бы мог, хоть на время, только некуда. А тут еще вас увидел на станции, по куртке и узнал. Решил догнать, все рассказать.

– Это совершенно бессмысленно… – с запинкой ответила женщина.

– Почему? – тревожно спросил Виктор. – А мне все ясно! Тому, кто надел вашу куртку, хочется, чтобы все подумали на вас как на убийцу! Но теперь-то ничего не выйдет, раз я отказался!

К столу подошла девушка в красном форменном фартуке и принялась убирать посуду. Александра взглянула на часы. «Половина третьего! Родители меня, наверное, уже и не ждут! Даже не звонят, значит, не верят, что я сдержу слово и вернусь засветло!»

– Ну вот что, – внезапно севшим голосом проговорила она. – Мне действительно пора бежать. Идемте на улицу, договорим по дороге. Мне в метро, а вам?

Мужчина неопределенно мотнул головой, что могло означать и «да», и «нет». Они вышли и направились в сторону подземного перехода. Александра то убыстряла шаг, почти бежала, то останавливалась. Виктор покорно следовал за нею, словно прикованный невидимой цепью.

Услышанное поразило художницу. Она поверила этому человеку, несмотря на то что видела его впервые, да и все, что знала о нем, никакого доверия вызвать не могло. У нее и в мыслях не было, что он сплел историю ради того, чтобы заполучить завтрак и кружку пива. «Он ведь забрал показания рано утром, еще со мной не увидевшись и ничего от меня не поимев… Забрал из страха ввязаться в историю с тем неизвестным мужчиной, который, быть может, живет с ним по соседству… И пусть обо мне он думал в последнюю очередь, все равно, догнал же, поговорил… Нет, он не врет! Но куртка… Как это могло случиться?»

Уже на ступенях, ведущих в подземный переход, к станции метро, она остановилась. Следовавший за ней мужчина тут же остановился тоже, словно был ее тенью.

– Вы не могли ошибиться? – отрывисто спросила она.

И хотя он промолчал, ответ Александра прочла в его взгляде и больше не переспрашивала. Задумавшись на минуту, она нерешительно произнесла:

– Я, наверное, приеду к вам в поселок на днях… Это все нельзя так оставить. Где вы живете? Мы сможем увидеться? Вы знакомы с Еленой? С Птенцовым?

Виктор неопределенно пожал плечами. Он словно лишился дара речи, разом утратив свою разговорчивость. В его взгляде вновь появился страх, так поразивший ее при встрече.

– Вы сами понимаете, мне нужно выяснить, кто это мог быть… Как он проник в дом, взял мою одежду… Я ночью выходила из дома, а когда вернулась оставила куртку рядом с кроватью, хорошо помню! И утром она была на месте. Значит, этот человек пробрался в комнату, где я спала. Убийца, понимаете?! Смотрел, как я сплю… И никто из хозяев его не видел!

Александру душил страх, она едва говорила, слова срывались с ее губ беспорядочно, почти наобум. Художница уверяла, что попытается выяснить правду, но на самом деле ей вовсе не хотелось возвращаться в поселок. Она смертельно боялась этого.

Виктор стоял потупившись и рассматривал снежную слякоть на ступенях. Толпа рекой текла вокруг них, низвергаясь в подземное русло водопадом, но они не замечали ее кипения.

– Не стоит приезжать, – внезапно буркнул Виктор, глядя куда-то в сторону.

– И выяснять не стоит?

– Именно, – все так же напряженно и натянуто подтвердил мужчина. – Не надо. Вас ведь теперь полиция не тронет… Зачем вам эта история?

С захолонувшим сердцем художница воскликнула:

– Вы что-то еще знаете! Знаете! Кто вас ко мне подослал?!

Не ответив, Виктор развернулся и спустя несколько мгновений пропал в толпе. Александра искала его взглядом, но он растворился в массе спешащих людей.

Ее никто не упрекнул за то, что она вернулась поздно. Напротив, родители обрадовались, и Александра поняла, как мало надежд они питали на то, что она сдержит слово и проведет остаток дня с ними. Мучаясь угрызениями совести, она соглашалась на все их предложения.

– Мать хотела пойти в кино, – говорил отец, – но теперь хороших фильмов мало показывают. Ничего не выбрали.

– Можно было бы погулять в парке, – предлагала мать, – но погода не очень. Холодно, и ветер. А ты чего бы хотела?

– Я как вы, – покорно отвечала на все Александра, чем вызвала, в конце концов, недоумение родителей.

– Да что с тобой случилось?! – воскликнула мать. – То из-за чепухи готова с нами поссориться, то со всем подряд соглашаешься! Ты не заболела?

– Правда, вид у тебя вялый, – подхватил отец. – Может, лучше дома отлежишься?

Но художница сама настояла на совместном выходе «в свет». Такая возможность не представлялась очень давно, да и впредь будет выпадать не часто, думала Александра. «Если я сейчас все отменю, потом горько пожалею!»

Они остановились на компромиссном варианте и отправились гулять в новый торгово-выставочный центр неподалеку от дома. Мать хотела взглянуть на сувениры, до которых была большая охотница. Отец отнесся к идее равнодушно. Александра вполне убедительно изображала заинтересованность, хотя никакого интереса эта прогулка в ней не будила. Художница никогда не бывала в местах, где торговали новодельным ширпотребом, выдаваемым иногда за «искусство». Все ее маршруты были давным-давно определены и расписаны.

«Антикварный магазин, лавка художника, аукцион, аэропорт, выставка, музей, частный салон… Вот и все, уже много-много лет!» Она бродила вместе с родителями по теплым, светлым, блистающим стеклом и неоном галереям центра. Поднималась в лифте, похожем на хрустальный гроб, в котором спала Белоснежка. Останавливалась у мраморного фонтана (из поддельного мрамора, как сразу определила Александра), в котором плавали золотые рыбки. Этот мир, начищенный, сверкающий, подчеркнуто сытый и благополучный, так отличался от ее собственного мира, где не было места лоску и глянцу, что казался Александре сном. Здесь все было чужим и странным и казалось ей ненужным. Магазины, набитые вещами, ни одной из которых ей не хотелось иметь, тянулись бесконечными рядами, сплетались кольцами, уходя все глубже под землю, словно змеиная нора… На самом нижнем уровне художница вдруг ощутила приступ удушья – сказалась накопившаяся усталость и нервные потрясения последних дней. Отец заметил ее бледность и встревожился:

– Тебе дурно? Идем наверх!

– Сейчас пройдет. – Александра провела рукой по увлажнившемуся лбу, пытаясь усилием воли отогнать дурноту.

– Ты точно больна! – воскликнула мать. – Взгляни на меня! – И, когда дочь последовала ее просьбе, с неожиданным удовлетворением констатировала: – Так я и знала, ты заболела! Потому что шатаешься Бог знает где, спишь в холодных сырых углах… До чахотки недолго! Немедленно возвращаемся!

– Не стоит из-за пустяка. – Александра часто сглатывала и глубоко дышала, стараясь справиться с тошной слабостью, пронзавшей все ее тело. – Ты же искала тут какой-то магазин…

– Аптеку. Мне подруга советовала зайти тут в новую гомеопатическую аптеку. – Мать с тревогой рассматривала лицо дочери. – Но ты же вся зеленая! Идем домой!

Александра с трудом уговорила родителей не прерывать прогулки из-за нее. Они наметили встретиться через пятнадцать минут в кафе на одном из верхних этажей. Художница поднялась на лифте, торопливо покинула здание торгового центра и, оказавшись на улице, жадно схватила пересохшими губами морозный воздух, который показался ей колючим. На глазах выступили слезы. Она прикрыла веки и стояла неподвижно, дыша размеренно, спокойно, как будто ее и впрямь ничто на свете не тревожило.

«Я не больна, но заболеть недолго, – говорила себе Александра. – Невозможная ситуация! Нервы на пределе, а я даже не могу ни с кем толком поговорить о том, что происходит! Боялась, что мне припишут убийство адвоката, – и вот, тело найдено, и каким образом! Кто-то перенес его из мастерской на улицу, спрятал в машине, создал видимость ограбления или в самом деле ограбил… Если верить Марье Семеновне, мое имя даже не упоминалось в связи с этим происшествием. И наш дом как будто ни при чем. Никто из соседей ничего не видел. Будут искать неизвестного преступника, совершившего нападение на улице… То есть искать того, кого на самом деле не существует. О Рите никто не знает, ее не видела даже Марья Семеновна. Меня старуха не выдаст, ей самой не нужен лишний шум и внимание властей к нашему злосчастному дому…»

«А Марина… Складывалось так, что вроде бы мне предстоит отвечать за то, чего я и в страшном сне не делала, и свидетель был, и улики против меня… И вдруг Виктор твердо решает, что видел мужчину, и забирает показания вовсе. В крови у бедной Марины находят алкоголь, которого она, при мне во всяком случае, не употребляла! Елена и Птенцов дают показания, что видели меня утром спящей, после того как Марина ушла на станцию. И вот я чиста, ко мне никаких вопросов. То, чего я так боялась оба раза, не случилось. И все же… Невыносимая тяжесть на сердце! Почему? Неужели я действительно хотела, чтобы меня трепали и терзали из-за этих двух смертей?»

Александра была почти готова утвердительно ответить на этот вопрос. Ее тревожило и мучило именно то, что никто ничего не хотел знать, ни о чем не спрашивал, а значит, она была обречена оставаться наедине со страхами и сомнениями, не в силах их победить и разрешить.

Отдышавшись и замерзнув, художница вернулась в здание. Сидя с родителями в кафе, помешивая ложечкой вспененные сливки в чашке с кофе, Александра рассеянно отвечала на вопросы о своем самочувствии, невпопад улыбалась и делала бесплодные попытки прислушаться к разговору отца и матери. Она никак не могла уловить смысла их беседы, настолько ее занимали собственные мысли. Любая мелочь, звуки музыки, произнесенное слово – все переносило в недавние события. Даже обстановка кафе, ничуть не похожего на привокзальную пиццерию, где она угощала Виктора, напоминала художнице недавний разговор.

Ее состояние было так заметно, что родители заторопились домой, не слушая уговоров Александры задержаться. Остаток вечера был скомкан. Едва оказавшись дома, родители уселись перед телевизором.

Она присела с ними, твердо решив до конца выдержать роль покорной дочери. Но ток-шоу, которое отец с матерью смотрели каждый вечер по будням, казалось ей зубодробительно пошлым. Нелепо одетый, нахрапистый ведущий раздражал, гости в студии изумляли способностью произносить одни банальности. Во всяком случае, она видела и слышала лишь пошлое, банальное, вульгарное, а если на экране происходило нечто иное, не замечала этого.

Наконец, не выдержав, Александра встала:

– Отвыкла я от телевизора. Пойду к себе.

– Ты и от нас отвыкла, – вздохнула мать. – Иди, отдыхай. Все-таки лучше, чем сидеть, будто гвоздь проглотила!

Войдя в свою комнату и прикрыв дверь, Александра не знала, чем заняться. Присаживалась на край тахты, вскакивала, подходила к стеллажу, наугад брала книгу, открывала и захлопывала, не вчитавшись, не различив ни строчки. Ее мысли были далеко, сердце тревожно билось. Она бросила взгляд на часы. «Нет и девяти. Еще не так поздно. Я могла бы съездить на Китай-город, поговорить с Марьей Семеновной, заглянуть к себе. И забрать в мастерской кое-какие книги. Потом, там осталась недописанная статья… В конце концов, если угроза миновала, у полиции нет ко мне вопросов, я могла бы и ночевать там остаться!»

Ее леденило воспоминание о том, что она отдала Рите ключ от своей мастерской, так же как ключ от мастерской, где убили адвоката. Эти ключи исчезли вместе с подругой. У Александры оставался дубликат, отданный ей Марьей Семеновной, она могла попасть в свою мастерскую в любой момент, но безопасно ли было там оставаться после всего, что случилось?

И все же ее тянуло в полуразрушенный дом, брошенный почти всеми обитателями, – с щелистыми, а кое-где и провалившимися полами; с окнами, стекла в которых частично были заменены фанерой; с прогнившей электропроводкой; с жестокими сквозняками в любое время года; с мраморной лестницей, ступени которой были так истерты за полтора века их существования, что сделались волнистыми.

Ее манило вернуться в мастерскую, включить лампу над рабочим столом, услышать среди ветреной зимней ночи грохот отставшего листа жести на крыше, над самой головой. Александра смертельно тосковала по этой неустроенной жизни, лишенной даже намека на комфорт. Там она могла свободно думать, работать, осознавать себя свободной, а возможно, и быть таковой. Здесь, в теплом плену стен, среди которых прошло ее детство, она чувствовала себя цыпленком-переростком, пытающимся втиснуться в скорлупу, из которой он безнадежно вырос.

Зайдя на кухню, художница вскипятила чайник, стоя, наскоро выпила чашку чая. Затем оделась и заглянула в комнату к родителям, по-прежнему сидевшим перед телевизором:

– Я быстренько съезжу к себе, кое-что заберу. Вернусь поздно… Не ждите, ложитесь.

– Так и знала. – Мать едва повернула к ней голову. Она явно была рассержена. – Дома не сидится, тянет обратно на свою помойку. Никогда не прощу этого твоему Ивану, ни за что! Хотя и нельзя про покойников плохо, а все равно скажу, что он…

– Перестань! – Муж положил ей руку на плечо, и женщина мгновенно замолчала. В прежние времена такой простой жест ее не остановил бы. Сейчас она помнила о болезни супруга и сдерживалась, пытаясь вести себя уступчиво.

Отец встал и подошел к Александре. В сумраке комнаты, где горела лишь слабая лампа в углу и светился экран телевизора, его лицо выглядело иззелена-бледным. Ему нездоровилось, дочь боялась спросить, как он себя чувствует. Ей и так было ясно, что отцу нелегко сохранять бодрый вид и спокойный тон, каким он осведомился, собирается ли она вообще вернуться?

– Конечно, вернусь, – ответила Александра, чувствуя крайнюю неловкость, словно лгала, хотя говорила искренне. – Обещаю, что не буду там ночевать.

– Ты все нам говоришь? – Взгляд отца был печальным и усталым. – Ничего не случилось?

– Ничего, – сдавленно ответила она, ощущая, как слезы подступают к горлу.

– Дай слово, что вернешься! Я не хочу, чтобы ты там ночевала. Мы с матерью не хотим.

Мать сидела в кресле, глядя в бормочущий телевизор, но ее напряженный вид свидетельствовал о том, что она ловит каждый звук. Александра собралась с духом и ответила уже тверже:

– Я вернусь. Можете не волноваться.

На Китай-городе она оказалась через час. Александра спешила, переходя с быстрого шага на бег, но в последний момент, оказавшись у распахнутых дверей подъезда, в которые бессчетное число раз входила за последние годы, остановилась. Ее сковал страх. Она подняла глаза, оглядывая окна. Свет горел только на третьем этаже, в мастерской скульптора, там, где ютилась его муза, последняя обитательница вымершего дома.

«Ну да, Марья Семеновна на посту, Стас удрал к приятелям, его не будет еще долго. Некому ее посылать с фальшивыми поручениями, чтобы освободить место для встреч с девицами. Старуха ждет беспутного питомца…»

Все остальные окна, включая ее собственные маленькие окошки в мансарде, тянувшиеся под скатом крыши, были темны. Александра вошла в подъезд и медленно, стараясь не шуметь, поднялась по лестнице. У двери, за которой коротала вечер Марья Семеновна, она задержалась лишь на миг. Прислушавшись, Александра не различила ни звука. Затем, миновав четвертый этаж, взобралась к своей двери по железной короткой лестнице. Свет уличного фонаря, едва пробиравшийся сквозь пыльные стекла окна на площадке пролетом ниже, почти не освещал дверь, обитую проржавевшими железными листами. Но Александре и не нужен был свет, чтобы привычно вложить ключ в замок, безошибочно угадав его расположение. Ключ с легким хрустом повернулся раз, другой. Толкнув дверь, женщина приотворила ее и замерла на пороге, прислушиваясь, вглядываясь в темноту, вдыхая знакомый запах.

Запах растворителей, красок, подгнившего дерева перегородок. Слабый, кисловатый плесневый дух, который источали некогда оштукатуренные, но давно облупившиеся стены, ставшие с годами похожими на губки и впитавшие в себя влагу долгих дождливых дней. Запах старых книг, в обилии хранившихся на полках, пыльных холстов, молотого кофе и табачного дыма… Эта знакомая, давно привычная смесь опьянила Александру, подействовав как успокоительное. Сердце забилось ровнее. Она переступила порог и, прикрыв за собой дверь, включила свет. Вспыхнула лампа, висевшая над рабочим столом.

Комната выглядела так же, как она ее оставила, в спешке убегая. Выдвинутый на середину комнаты стул, скомканная одежда на постели, недопитый стакан чая. Женщина прошлась по мансарде, дыша глубоко, всей грудью, с которой будто сняли стискивавшие ее оковы. Включила сперва один нагреватель, затем второй, убеждая себя, что не собирается прогревать мансарду, не собирается оставаться здесь надолго… Здешний воздух, отравленный разнообразными и не всегда приятными запахами, был ей родным, привычным, целительным, как лекарство. Александра горько улыбнулась, глядя на пустой мольберт. Уже очень давно он ожидал ее новой картины, а она ставила на него только полотна, взятые на реставрацию. Когда-то, отказавшись от мысли о себе как о художнике, она решила не питать честолюбивых надежд и заняться тем, что получалось у нее лучше и давало пропитание: реставрацией и перепродажей предметов старины. Но сейчас вид пустого мольберта внезапно ее уязвил.

Подойдя к одному из окошек, Александра с трудом открыла разбухшую раму и впустила с улицы морозный вечерний воздух. В переулке, где почти не осталось машин, заполонявших его днем, зажглись фонари, висевшие над мостовой на скрещенных проводах. Их оранжевый свет, в котором было нечто детское, праздничное, нечто от елочных игрушек и мандаринов, румянил свежевыпавший снег. В доме напротив загорались окна. Александра, часто стоявшая у окна, знала все мельчайшие подробности жизни, которую наблюдала вечерами в этих освещенных аквариумах, населенных безмолвными, словно рыбы, обитателями. В одной из квартир обитала пожилая семейная пара, проводившая вечера у телевизора. Издали они были очень похожи на ее собственных родителей. В другой – старуха с тремя кошками, которые вечно лежали на подоконниках, равнодушные, разжиревшие, неподвижные, как диванные подушки. Вот окно, сплошь увитое изнутри плющом, сквозь листья которого едва пробивался электрический свет. Из него никто никогда не выглядывал, словно это было окно зачарованного замка, в котором спит принцесса… Александра пыталась вообразить, какова из себя девушка (непременно девушка!), которая скрывается от внешнего мира за живой завесой из растений. Она, представлялось художнице, печальна, одинока и, наверное, не очень хороша собой. Не любит шума и света, боится незнакомых людей, пишет стихи. Хотя, с улыбкой возражала себе Александра, обитатель той комнаты мог выглядеть как угодно еще. А вот это, следующее по фасаду окно, на самом углу, перестало отворяться летом. Возможно, жилец уехал или умер. Марья Семеновна, ведущая неписаную хронику всего района, знавшая решительно все про живых и умерших, могла бы просветить художницу на этот счет, но Александра предпочитала воображать, а не знать наверняка. Пыльные стекла, за которыми виднелась выгоревшая полосатая занавеска по моде шестидесятых годов, смотрели тускло, как слепнущие старческие глаза, их больше не оживлял вспыхивавший по вечерам свет.

Александра с трудом оторвалась от окна, отошла вглубь комнаты и начала собирать бумаги и книги, за которыми, собственно, вернулась. Но женщина ловила себя на том, что нарочно медлит, раздумывая перед книжными полками, что выбрать. Выбирала она не между книгами…

«В самом деле, к чему дальше прятаться, если меня не ищут? – спрашивала она себя. – Родители не очень-то поверили, что я бросаю прежнее жилье, это были видно по их взглядам. Они не удивятся, если я скоро перееду обратно. Им и самим долго не выдержать со мной. Праздники еще проведу с ними, но потом вернусь сюда. Это и есть мой настоящий дом, уже тринадцать лет, и должно произойти нечто невероятное, чтобы я отсюда сбежала навсегда!»

Александра поставила обратно на полку отобранные было книги. Отряхнула руки от пыли. На душе сделалось легко. Сейчас она понимала, как тяготило ее это бегство, отказ от мастерской. «Никогда и нигде я с таким удобством не устроюсь, да и не по карману мне снять такую площадь. Здесь я осталась лишь благодаря тому, что на это место больше никто не позарился, дом дышит на ладан… Здесь почти невозможно жить, холод собачий, вода еле идет, в любой миг может вспыхнуть проводка, и вот тогда уж покажется жарко… Зато масса преимуществ – в центре, даром, никто не беспокоит… Но как тут сегодня холодно, какие страшные сквозняки!»

Александра ощутила сильную тягу ледяного воздуха, идущего от щелистых окон к двери. Обернувшись, художница обнаружила, что дверь приоткрыта. Она подошла, чтобы вновь закрыть ее, и вскрикнула, отшатнувшись.

На лестничной площадке, в полумраке, стояла Маргарита – неподвижная, как статуя, бледная, как привидение.

Глава 10

Даже вскрик Александры, отрывистый и резкий, не заставил Маргариту встрепенуться. Она по-прежнему безучастно смотрела прямо перед собой, словно не замечая старой подруги. Художница с сильно бьющимся сердцем воскликнула:

– Что же ты пугаешь так?! Зайди!

Маргарита повиновалась, молча, безропотно. Переступив порог, она проследила за тем, как Александра закрывает дверь, поворачивает в замке ключ. Художница, все еще сама не своя от потрясения, пояснила:

– Не хочу больше сюрпризов. Я боюсь, понимаешь?!

– Я тоже, – еле слышно ответила Маргарита.

– Куда ты пропала, черт тебя дери?! Я велела тебе идти сюда, охранять картины, пока я не вернусь, а ты сбежала, еще и ключ унесла!

– Вот он, – Маргарита разжала кулак и протянула художнице на ладони тускло блеснувший ключ. – Я даже не заходила сюда в тот день. Мне срочно… очень срочно нужно было уехать.

– Сядь! – приказала Александра. – Ключ положи на стол! Да, от нижней мастерской тоже!

Подруга послушно исполнила приказ, положив ключ на край стола. Запустила руку в карман пальто в поисках второго ключа, вынула ее пустой, поморщилась. Затем, потерянно оглядевшись, опустилась на подвернувшийся стул. Казалось, она настолько была выбита из колеи, что не задумывалась ни о цели, ни о смысле своих движений. У Маргариты был вид сомнамбулы или человека, находящегося под гипнотическим внушением. Выражение ее глаз пугало Александру. Эти орехово-карие глаза, в прежние времена всегда смеющиеся, теперь были пусты и невыразительны, словно оживлявшая их душа покинула свою обитель. Александра придвинула табурет и села напротив непрошеной гостьи.

– Послушай, – она старалась говорить спокойно, но твердо, чтобы не испугать женщину, которая (Александра видела это) и так была смертельно напугана. – Я знаю все, что произошло в тот день, когда ты отсюда сбежала. Да-да! Не смей врать про срочные дела! Я в курсе того, что на самом деле здесь случилось!

Маргарита с недоумением взглянула на подругу. В ее глазах наконец блеснул огонек.

– О чем ты?

Александра, вскочив, взяла со стола свою сумку, вытащила оттуда конверт, извлекла из него визитку покойного адвоката:

– Вот, полюбуйся! Знакомо тебе это имя?

Маргарита скользнула взглядом по визитке, которую художница поднесла к самому ее лицу, и поджала губы. На ее осунувшемся лице не отразилось ни смятения, ни удивления – ничего, что могло бы превозмочь отпечатанный на нем страх. Александра, помедлив, разочарованно опустила руку.

– И тебе нечего сказать?

– Если ты все знаешь, незачем и говорить, – ответила подруга.

– А говорить все же придется. – Александра поднесла к свету лампы визитную карточку и прочитала: – «Демин Андрей Викторович. Член московской коллегии адвокатов». Полагаешь, такого человека можно убить и забыть об этом?!

– Я не убивала его, – слегка дернувшись, ответила Маргарита. Ее голос звучал раздраженно, взгляд сделался вызывающим. Она ожила и подобралась, словно готовясь отразить все возможные обвинения. – Я даже не знала, что он к тебе приходил!

– А я и не говорила, что он ко мне приходил, – парировала Александра.

Подруга пожала плечами. Маргарита не выглядела смущенной, и голос ее звучал твердо, когда она ответила:

– Неважно. Вы каким-то образом встретились, он дал тебе визитку. Мне до этого дела нет.

– Я не собираюсь ловить тебя на слове, – примирительным тоном заговорила Александра, вновь усаживаясь и стараясь поймать взгляд своей гостьи. – И обвинять ни в чем не хочу. Но он искал тебя здесь, у меня, просил передать, что принес какую-то хорошую новость… Когда я в следующий раз увидела его, а это произошло спустя несколько часов, он был мертв. Находился внизу, в мастерской, ключ от которой был только у тебя. Что я должна думать?

Маргарита молчала. Казалось, она не слышит того, что говорит ей подруга. Когда Александра остановилась, чтобы оценить произведенное впечатление, женщина даже не шелохнулась, не подняла глаз. Художница, не выдержав, вспылила:

– Да что же это, ты меня идиоткой считаешь?! Думаешь, я не поняла, что вы в тот же день встретились?! Говори, когда он к тебе пришел?! – Она гневно указала на дощатый пол: – Не будешь ведь ты меня уверять, что он каким-то чудом материализовался там, внизу?! Когда я постучалась к тебе, попросить приглядеть за картинами, а ты открыла с мокрой головой, и бормотала что-то невнятное, и кинулась мне на шею на прощание – он был в это время у тебя?!

Что-то мелькнуло в глазах у сидевшей напротив женщины, мелькнуло и немедленно исчезло. Маргарита, сохраняя непроницаемое выражение лица, медленно, подчеркивая каждое слово краткой паузой, проговорила:

– Я… его… не видела.

– Что ж, разумно, – помолчав, ответила Александра. – Значит, предпочитаешь все отрицать. А чего ты боишься, скажи на милость? Что я донесу на тебя полиции?

– А что полиция? – встрепенулась Маргарита.

– А ничего, – в тон ей ответила художница. – Кто-то обо всем так хорошо позаботился, что у полиции нет никаких вопросов ни ко мне, ни тем более к тебе. Кто-то ночью вынес тело из дома, уложил его в машину адвоката и создал видимость ограбления. Или правда ограбил труп, не знаю. Во всяком случае, никто не заподозрил, что убийство было совершено в нашем доме. А если бы сюда и пришли, то ничего не нашли бы. В мастерской на втором этаже все было прибрано. И остатки нашего с тобой обеда, и посуда. Даже пепельницу вытряхнули и вымыли! Даже мусор забрали, весь: окурки, пустую бутылку, скомканную сигаретную пачку! Даже постельное белье исчезло, то самое, которое я дала тебе! Его-то ты зачем забрала?

Маргарита отрицательно покачала головой:

– Я ничего не брала… И ничего из того, о чем ты говоришь, не делала. Но я рада, что все обошлось и тебя никто ни в чем не обвиняет.

– А я-то как рада! – в сердцах съязвила Александра. – Слов не подберу, чтобы выразить свое счастье! Мне на голову сваливается старая подруга, рассказывает о своих несчастьях, о том, как ее разлучили с дочкой, просит приютить… Потом исчезает, забрав ключи от обеих мастерских и оставив после себя труп своего адвоката, а под занавес прячет концы в воду и все отрицает! Что мне остается?! Бурно радоваться, конечно!

– Погоди… – Рита взяла ее за руку. Ее пальцы показались Александре ледяными. – Ты… не спрашивай меня ни о чем. Я в ужасном положении. Если смогу, расскажу… Но пока не в состоянии говорить.

– Этого маловато для того, чтобы меня успокоить, знаешь ли! – отрезала Александра. – Когда ты впервые сюда явилась и просила ни о чем не спрашивать, это было другое дело. Но теперь доверять тебе я не могу.

Но хотя Александра была вне себя и полагала, что справедливо винит подругу во всех случившихся несчастьях, в ее сердце поневоле закрадывалась жалость. Маргарита выглядела как затравленное животное, глаза померкли, прикосновение подрагивавшей руки было слабым, невесомым, как у человека, измученного долгой болезнью. Александра раздраженно отняла у нее свою руку, и Маргарита окончательно сникла, будто молчаливо признавая справедливость этого гневного жеста отторжения.

Художница взглянула на старинные часы в деревянном футляре, медленно дряхлеющие вместе с самой мансардой и всем ее содержимым, но все еще вполне достоверно отмеряющие время.

– Сейчас половина одиннадцатого, – сказала она резче, чем хотела. – Поздно. Мне пора ехать.

– Ты не живешь здесь больше?

– Нет! – сухо ответила художница. – Сама не живу и тебе больше не позволю. Ты не рассчитывала на мое гостеприимство, надеюсь? Хватит с меня того ужаса, который ты устроила! Тебе придется уйти!

Маргарита сжалась, будто ожидая удара. Александра, встав, помедлила. Она не сомневалась, что гостья исчезнет по первому ее слову. И одновременно была уверена, что подруга пропадет очень надолго. Может быть, навсегда. «Во что она меня втянула… – художница смотрела, как та сидит, сильно ссутулившись, бессильно свесив руки между колен. Из Маргариты, прежде такой живой и бойкой, словно выжали все силы. – Ужасно, немыслимо, а она даже не хочет объясняться! Но еще кошмарней то, что с ней самой произошло… Она как полумертвая!»

Маргарита тем временем тоже встала. Она уже сделала шаг к двери, все так же безмолвно, покорно, когда Александра, движимая внезапным побуждением, воскликнула:

– Погоди! Тебе есть где ночевать? Где ты сейчас живешь?

Она не ждала прямого ответа и на этот вопрос (Маргарита с недавних пор перестала выносить любые вопросы), но гостья внезапно ответила:

– На автовокзале.

– Даже так… – протянула Александра, обезоруженная этим признанием. – Спишь на вокзале?!

– В зале ожидания, на автовокзале, – подтвердила Маргарита все с тем же покорным и пришибленным видом. – Уже вторую ночь… У меня нет денег на гостиницу. И чтобы уехать, тоже денег нет. Да и ехать мне некуда…

Художница, сдвинув брови, смотрела на гостью, пытаясь понять, разыгрывает ли она отчаяние или действительно испытывает его. «В первый раз я обманулась, приняла ее за кроткую жертву обстоятельств. Итог был кошмарный. Страшное убийство. И еще более страшное, хладнокровное, наглое заметание следов. Рита говорит, что не делала всего этого… Быть может, это и впрямь не она? Неужели ей такое под силу? Тут ведь нужны не только мускулы, а еще и психическая закалка, совершенно особенного рода…»

– Почему же ты не вернулась сюда? – спросила Александра, нарушив тягостное молчание. – У тебя ведь были ключи?

– Я боялась, – прошептала Маргарита.

– После всего, что натворила, боялась! Логично! – Художница не удержалась от иронии, хотя испытывала к старой подруге уже самую чистую, без примеси жалость. – Бояться-то надо было до и во время того, что ты устроила, а после… Это непозволительная роскошь! Что же ты теперь будешь делать?

– Раз ты меня выгоняешь… пойду опять на вокзал.

– Ты мне вернула ключ только от моей мастерской. – Александра взяла его со стола, повертела и, убедившись, что ключ тот самый, спрятала в карман. – Где от нижней?

– Не знаю, не нашла. Наверное, я потеряла его… – Маргарита вдруг закрыла лицо ладонями и с силой растерла его. Когда она отняла руки, кожа на лбу стала красной. – У меня все в голове мешается. Не пойму, который день, какое число… Не знаю, зачем я пришла сюда. Мне стало казаться, что на вокзале за мной наблюдают… Мелькали перед глазами одни и те же люди… Я стала бояться засыпать в кресле, эту ночь не спала. Я хотела поспать немного здесь, но если нельзя… Уйду. Я перед тобой очень виновата. Давай хоть простимся по-человечески…

Художница пристально смотрела на Маргариту, нервно покусывая губы. Она верила страданию, запечатленному на бледном искаженном лице подруги, ее блестящему, лихорадочному, больному взгляду бездомного животного. «Она на грани. Нельзя отталкивать человека в подобном состоянии. Можно враждовать с сильным, со здоровым. С больным и раздавленным – нельзя!»

– Вот что… – медленно проговорила Александра, пытаясь собраться с мыслями и уяснить для себя дальнейшие действия, хотя прекрасно понимала, что сейчас сделает. – Не хочешь рассказывать, как было дело с адвокатом, не говори. Для меня вот очевидно то, что он искал тебя и в тот же день погиб, в мастерской, где ты жила, и кто-то потом замел следы, а ты пропала и теперь вынуждена без денег прятаться на вокзале. Это все не требует объяснений. Обманывать меня, врать, что ты не причастна, не надо. Ты и так уже воспользовалась моим доверием.

– Саша…

– Погоди! – остановила ее Александра. – Тебе совсем некуда пойти?

– Некуда, – голос гостьи прозвучал надтреснуто, хотя она сохраняла прежний, безучастный вид.

– А если бы у тебя были деньги, куда бы ты поехала?

Маргарита сделала неопределенный жест, словно давая понять, насколько бессмысленно обсуждать невозможные вещи. Александра окончательно решилась:

– Ну вот что. Я сейчас временно живу у родителей. Ты поедешь со мной.

– Ты меня зовешь к своим родителям?! – воскликнула Маргарита. На ее осунувшемся лице попеременно отражались страх, надежда, недоверие. – После всего, что было?!

– Конечно, я боюсь тебя теперь, – пожала плечами Александра. Решение далось ей тяжело, но на сердце стало легче. – Но знаешь, за тебя я боюсь еще больше. Мне кажется, с тобой может что-то случиться, если я тебя брошу. Что-то очень нехорошее. Так что поехали. Поздно, мои наверняка волнуются.

Отец уже спал, когда Александра открыла дверь родительской квартиры своим ключом. Мать, караулившая ее возвращение на кухне, тут же вышла и замерла, глядя на спутницу дочери. Маргарита виновато взглянула на нее, хотела что-то сказать, осеклась и промолчала. Александра уже собралась было представить свою спутницу и объяснить ее появление, но мать, приглядевшись, внезапно воскликнула:

– Да это Рита!

Она видела сокурсницу дочери один-единственный раз, пятнадцать лет назад, когда та приехала ненадолго в Москву, сразу после выпуска. Рита даже не останавливалась у подруги, не желая никого стеснять, – Александра с первым мужем ютилась в маленькой комнате, другую занимали родители Александры. Впрочем, место для гостьи нашли бы, но Маргарита прожила эти двое-трое суток у своего московского приятеля, одного из многочисленных парней, с которыми у нее были «прекрасные отношения». К Александре она заглянула всего раз, и мать случайно оказалась дома. То, что она сейчас узнала прежнюю черноволосую, кудрявую хохотушку в этой измученной, коротко подстриженной рыжеволосой женщине с погасшими глазами, было достойно удивления.

– Рита? – повторила мать, уже с оттенком сомнения в голосе.

– Это я, – слабо улыбнулась гостья.

– Разве ты не в Дании? Ты же оттуда писала Саше?

– Нет… – Маргарита продолжала вымученно улыбаться. – Я давно уже там не живу.

– А как вы встретились? Саша недавно, да вот, позавчера говорила, что ничего о тебе не знает!

– Мы случайно встретились в городе, – вступила Александра, испугавшись обморочной бледности, вдруг залившей лицо подруги, и поняв, что следует вмешаться. – Рита проездом в Москве. Она переночует у нас. Дай мне какое-нибудь белье и матрац, если найдется, я постелю ей в своей комнате.

Мать немедленно захлопотала – устроить гостя с ночевкой всегда было ее любимым развлечением. Пока она рылась в глубине стенного шкафа, отыскивая все необходимое для сооружения спального места, Александра подтолкнула подругу к двери ванной:

– Иди, тебе не помешает хороший горячий душ. Две ночи на вокзале… Плохо не станет? Что-то вид у тебя…

– Я просто устала, – тихо ответила Маргарита.

Она с благодарностью приняла банное полотенце и халат, незамедлительно выданные ей матерью Александры, и скрылась за дверью. Несколько минут спустя там зашумела вода. Мать вышла из комнаты дочери с подушкой в руках.

– Я не спросила, сколько ей подушек, две или одной хватит?

– Думаю, она и на одной уснет отлично. Нам бы еще чаю попить, а ты ложись спать.

– Так она поживет у нас или только заночует?

– Все может быть, мама. Ты не рада?

– Что ты, очень рада! – искренне заверила ее мать. – Я буду просто счастлива, если ты начнешь приглашать сюда друзей, чтобы все стало как прежде… Знаешь, как тяжело жить, день за днем зная, что никто к нам не придет… От одного этого заболеть можно.

Александра обняла мать за плечи:

– Обещаю тебе, в ближайшее время вам скучать не придется, еще надоем!

Она шутила, но мать приняла ее слова за чистую монету и воскликнула:

– Надоешь?! Выдумала тоже. Ну, ставь чайник, в шкафчике печенье, конфеты, сама найдешь. Угощай гостью. А я спать.

…Маргарита появилась на кухне спустя полчаса.

Махровый халат, красный с белыми цветами, принадлежавший матери Александры, висел на ее худых плечах мешком. Бледные щеки слегка зарозовели. Мокрые волосы, которые Маргарита вытирала полотенцем, напомнили художнице их последнюю встречу в мастерской, где она после нашла мертвого адвоката. «И тогда у Риты были мокрые волосы, кофта расстегнута, из-под нее виднелось белье. Я удивилась еще, что она вдруг решилась мыться в такой холод и как успела нагреть воды…»

Усевшись за стол, гостья с наслаждением дула на горячий чай, отпивала по глотку, опустив в чашку покрасневшие после купания усталые глаза. Александра, ни о чем не спрашивая, устроилась напротив. Она по-прежнему считала, что поступила совершенно правильно, забрав к себе Маргариту, но по-прежнему не знала, как поступить с нею дальше.

Художница боялась напугать прямыми вопросами подругу, которая едва начала успокаиваться. Но двусмысленная ситуация, в которой они обе оказались, тяготила Александру. Видя, что Маргарита впала в блаженное, полусонное состояние, художница решила рискнуть и невинным тоном произнесла:

– Кстати, о трюфельном псе мне удалось кое-что узнать, как ты и просила.

Маргарита замерла, не отрывая взгляда от дымящегося янтарного чая. Она не ответила сразу, на что рассчитывала художница, но и не стала ничего отрицать, как боялась Александра. Гостья помедлила, позвенев ложечкой по краю блюдца, и произнесла:

– Да, я… что-то такое тебе писала…

– Ты оставила фотографию и просила найти этот столовый прибор, – подчеркнуто спокойно, без выражения произнесла Александра. – Я поговорила с одним авторитетным экспертом и крупным коллекционером… И он высказал очень интересное мнение.

– Какое же?

– Что этого серебряного пса вовсе не существует! Что он – миф!

Художница сама не знала, как у нее вырвалась эта ложь. Птенцов лишь мимоходом поставил под сомнение реальность трюфельного пса и тут же опроверг собственные слова, заявив, что считает существование этого серебряного раритета вполне возможным. Александра куда сильнее сомневалась в том, что ей поручено разыскивать действительно существующую вещь. И все же она произнесла эти слова, будто бросила камень в колодец, чтобы по всплеску встрепенувшейся глубоко внизу воды определить его глубину.

Маргарита содрогнулась, словно ее обдало ледяной волной. Она зажмурилась и тут же широко открыла глаза. Их неопределенное выражение озадачило Александру. Подруга смотрела в никуда. В ее взгляде не было ни удивления, ни протеста. Женщина разом закрылась, словно оделась в броню. Помолчав, Маргарита сухо спросила:

– А кто этот эксперт, можно узнать?

– Это лишние подробности.

– Ты совсем мне не доверяешь! – гостья пожала плечами. – Ладно, храни эту страшную тайну. Просто я удивилась, что он так много на себя взял: вынес вердикт по фотографии. Это смахивает на шарлатанство.

– Не знаю, слышала ли ты имя Птенцова? – усмехнулась уязвленная Александра. – Это один из старейших московских коллекционеров, и он точно не шарлатан! Но, разумеется, он предпочел бы иметь дело с оригиналом!

– Я насчет московских коллекционеров не очень-то в курсе, – покачала головой Маргарита. – Это ты у нас знаток. Но мне странно, почему он так решил?

– На твоем снимке изображен роскошный предмет высочайшей во всех смыслах музейной ценности… И до сих пор эта вещь нигде не засветилась. Это насторожило его, да и меня, признаться, тоже!

– Почему же? – искренне удивилась Маргарита. – Ты и сама знаешь, как много шедевров прячется по частным коллекциям и никогда не выставляется.

– А почему ты считаешь, что трюфельный пес в частном владении, и именно в Москве?

– Потому что я сама привезла его сюда.

Художнице показалось, что она ослышалась. «Она действительно произнесла то, что произнесла?!» Маргарита, не выносившая в последнее время прямых вопросов и упорно избегавшая конкретных ответов, внезапно и без побуждения выдала важнейшую информацию!

Подруга угадала ее смятение и со снисходительной улыбкой повторила:

– Да-да, я привезла эту вещь в Москву. Твой эксперт никуда не годится, так ему и передай.

– Невероятно! – опомнившись, воскликнула Александра. – Ты держала в руках это чудо?!

– И довольно увесистое чудо, – кивнула Маргарита. – Но… Мне пришлось расстаться с этим псом. А теперь нужно его во что бы то ни стало отыскать!

– Почему ты полагаешь, что он еще в Москве?

– Должна же я хоть что-то полагать!

В голосе Маргариты, бросившей эту фразу, было столько горечи, что художница тут же припомнила отчаянную мольбу подруги отыскать пса. «А сейчас она держится спокойно… – раздумывала Александра. – Внешне спокойно. Но на самом деле это спокойствие человека, который устал сопротивляться обстоятельствам. Не нравится мне ее состояние! Рита может выкинуть какую-нибудь глупость…»

Вслух же она произнесла:

– Ты просила его найти, а даже не намекнула, как и где искать. Откуда он у тебя вообще взялся, этот пес?

– На этот вопрос я не отвечу. – Нахмурившись, Маргарита так и сяк поворачивала перед глазами чайную ложку, вовсе не стоившую такого пристального внимания. – Лучше промолчать, чем соврать.

– И давно ты придерживаешься этого мудрого правила? – съязвила Александра. – То есть надо сделать вывод: когда ты говоришь, а не отмалчиваешься, ты изрекаешь исключительно правду?

– Неужели приятно издеваться над человеком, который дошел до предела… – нахохлившись, проговорила гостья, отложив наконец ложку. – Это все равно что бить лежачего.

– Пока у меня отчетливое ощущение, что бьют меня! – призналась Александра. – Если ты считаешь, что твоя остроумная идея подкинуть тело адвоката в его собственную машину полностью решила проблему, ты ошибаешься! Рано или поздно правда всплывет!

– Говорю же, я не делала этого! – сквозь зубы процедила Маргарита. – Сколько можно попрекать меня этим типом? Если бы ты его знала, то не слишком бы расстраивалась по поводу его смерти. Это был негодяй, каких мало! Он сам кого угодно мог уничтожить за копейку!

– Но это еще не причина…

– Разумеется, нет! – Маргарита сжала ладонями виски и замерла, словно пережидая внезапный приступ головной боли. Помолчав, она добавила: – Случилось то, что случилось. Я не прикасалась к нему. И лучше бы ты меня ни о чем не спрашивала.

Теряя терпение, Александра воскликнула:

– Значит, об адвокате спрашивать нельзя, откуда у тебя взялся пес – тоже нельзя! А можно лишь найти для тебя эту вещь, так? Можно и даже необходимо! Не слишком ли узко ты очерчиваешь мою роль во всем происходящем?

– Если бы ты знала… – сникнув, пробормотала гостья. – От того, найдется ли этот проклятый пес, зависит очень многое… Быть может, моя жизнь… И судьба моей дочери.

Последние слова поразили Александру, хотя она была готова услышать нечто подобное. Она подалась вперед:

– Адвоката… убили тоже из-за этого пса?

Маргарита отрывисто кивнула:

– Ты догадалась…

– Догадаться было несложно. Ты сама сказала, что от этой статуэтки зависит твоя жизнь, ни больше ни меньше.

– Зависит… И все несчастья мои из-за него! – Маргарита помотала головой, словно пытаясь вместе с волосами со лба стряхнуть лишние мысли. – Он очень ценный, ты права. И конечно, он не был мне подарен. Я украла его!

Александра тихо охнула. Подруга подняла на нее умоляющий взгляд:

– Украла, да… Но не я сама, а дочка, когда пыталась бежать со мной. Она знала, что этот серебряный прибор представляет собой очень большую ценность, это ей сказала бабушка. И в общем, это нельзя назвать кражей, ведь пес предназначался Иоасе в приданое… Она знала это и сказала мне, а я была совсем на мели, вот и схватила его, когда мы поехали в аэропорт…

Маргарита вытерла кулаком проступившие на глазах слезы. Ее взгляд приобрел острое, колючее выражение. Александра сидела не шелохнувшись.

– А в аэропорту мы заметили слежку. Это Демин предал нас, Иуда! Он сговорился со старухой, та перекупила его. Он больше не собирался мне помогать. Иоася должна была вернуться домой… Мне удалось бежать. Но пес остался у меня в сумке, я сдала его в багаж. Рискнула – его могли найти, могли банально украсть… Но терять мне было уже нечего. Мы с дочкой договорились, что я реализую его и на вырученные деньги организую ее второй побег.

– И ты продала его в Москве?

– Если бы! – Маргарита с горечью повела вздернутым плечом. – Демин заставил меня отдать эту вещь ему, якобы в качестве залога за будущий гонорар. Он уверял, что вернет пса, как только дело будет кончено в мою пользу и я ему заплачу. Говорил, что у него пес будет в полной сохранности. Я, прячась по чужим углам, не могла позаботиться о такой ценной вещи… Но Демин ничего не сделал, ровным счетом… А теперь все обернулось так скверно, что мне нужно, просто необходимо найти этого пса и вернуть, иначе…

– Да неужели бабушка Иоаси может угрожать тебе?! – воскликнула шокированная Александра. – Ты же мать ее единственной внучки! Это ни в какие рамки не укладывается, она должна простить…

– Старуха – ничто! – отмахнулась Маргарита. – Ее волнует одно, чтобы Иоася осталась с нею. Пока ей удалось этого добиться, и она спокойна. Но этот чертов пес, от которого мне одно горе!.. Это семейная реликвия, которую они высоко почитают и ценят. В этом деле замешаны еще другие родственники. О том, что пес был мною украден, написано заявление в полицию. Они согласны предать все молчанию и начать со мной переговоры относительно девочки, если пес вернется. Только в этом случае. Но пока мне туда носа нельзя показать…

Женщина стиснула руки с такой яростью, словно хотела раздавить между ладонями все свои злоключения.

– У этого пса уж очень богатая история. Понимаешь, семейка не может просто так все забыть, принять материальную компенсацию, уж не говоря о том, что мне просто негде взять такие деньги! Когда-то ценой этой вещицы они купили себе жизнь… А теперь готовы той же ценой погубить мою и моей дочери!

Маргарита хотела продолжить, но в двери кухни внезапно появилась сердитая мать, в ночной рубашке, она нервно шарила по халату, пытаясь нащупать пояс.

– Не могли бы вы потише орать, барышни? – неприветливо осведомилась она. – В доме больной человек. И соседи уже спать легли.

– Мам, прости, мы тоже ложимся. – Александра поднялась из-за стола, отодвинув пустую чашку.

– Извините, – разом сникнув, шепотом проговорила Маргарита. У нее был такой виноватый вид, что мать смягчилась.

– Я сама-то сплю крепко, но отец с недавних пор… Ложитесь, наболтаетесь еще!

И, провожая взглядом подруг, направившихся в комнату Александры, проговорила им вслед:

– Вам, девчонкам, всегда есть о чем поболтать!

«О, да, – подумала художница, отворяя дверь комнаты и пропуская вперед гостью. – Хотя я предпочла бы, чтобы с этой, новой Ритой у меня общих тем для разговора не оказалось!»

Глава 11

Она хотела уступить гостье свое место на тахте, а сама лечь на матраце, на полу, хотя бы потому, что была равнодушна к комфорту, но Маргарита воспротивилась. Слушать еле слышный рассказ подруги (та шептала после выговора, сделанного ей хозяйкой дома) Александре приходилось, свесив голову с постели и уперевшись подбородком в локтевой сгиб. Хотя лицо подруги было совсем близко, она различала лишь смутное пятно. Стояла одна из самых темных ночей в году, и бледный свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь штору, лишь усугублял ползущий по углам сумрак.

– Я рассказывала тебе об отце Иоаси… О Лукасе… – шептала Маргарита. Ее поникший голос, в котором слышалось глубокое горе, звучал слабее шелеста сухих листьев, растираемых между ладонями. – Мы прожили с ним два года, я любила его. Ну да, любила, а не просто хотела с его помощью устроиться в цивилизованной стране. И даже когда забеременела, не стала на него нажимать, требовать жениться. Он всегда ненавидел государственные структуры, был ненавистником формальностей. Мне не хотелось чего-то требовать, хотя, думаю, он, в конце концов, пошел бы мне навстречу. Все мечтала, что это произойдет добровольно… Но ждать пришлось бы долго…

– Что мешало ему признать ребенка, не женясь на тебе? – спросила Александра. – Такое происходит повсеместно.

– Что мешало? Кто, скорее. Ему было все равно, но его семейка… Они ни за что не желали признавать ребенка от меня, полулегально живущей в Дании иностранки из «бывшего СССР»… Пока Лукас был жив, пока его родители не остались вообще без наследников. А потом они очень даже этого захотели, и в то время, когда я пыталась всеми путями заработать денег, купили у моих родителей девятилетнюю Иоасю. Совсем уже большую девочку купили, будто куклу! Меня они боялись даже на горизонте увидеть, боялись, что я заберу ребенка. Но кто знает, с помощью умелого посредника, может, мы и договорились бы до чего-то… Я согласилась бы, скажем, чтобы дочка жила полгода с бабушкой, а полгода со мной… А они помогли бы мне встать на ноги, может, открыть наконец, свой магазинчик… Хотя бы цветочный, ну и конечно, там, а не здесь!

– И тут ты попыталась выкрасть дочь вместе с этим серебряным псом, – подвела итог Александра, так как подруга вдруг замолчала. О том, что она не уснула, свидетельствовало ее частое, прерывистое дыхание.

– Да… – ответила она, помедлив. – И все испортила, собственными руками! Захотела всего и сразу. С тех пор как это случилось, я живу в аду… Надежды больше нет. Только одно меня заботит – найти этого проклятого пса!

– Когда ты его украла?

После очередной паузы (было ясно, что признания даются ей все труднее) Маргарита произнесла:

– В сентябре.

– В этом сентябре? Значит, ты совсем недавно пыталась увезти дочь?

– Да, три месяца назад, – тоскливо подтвердила женщина. – Но в Россию вернулась не с нею… Андрей уговорил меня довериться ему в последний раз, отдать пса в залог… Я послушалась… А что мне было делать? После того что я натворила, у меня на свете остались одни враги! Даже мои собственные родители ничего не желают слышать о том, чтобы вернуть внучку! Ей-де там намного лучше, а я ей враг, пытаюсь разрушить эту идиллию и отнять у нее такое блестящее будущее! А, да я ведь ничего тебе не рассказала о семье Лукаса…

Иоася, судя по словам Маргариты, попала в богатую и уважаемую семью. Мать Лукаса была из старинного рода коммерсантов, которые несколько столетий назад, спасаясь от гонений, прибыли в Данию из Италии и чудом перевезли с собой остатки огромного состояния. В Скандинавии им удалось закрепиться и вновь разбогатеть, во многом при поддержке местного купечества. Спустя столетия эта семья была богата и уважаема, как и встарь. Их денег и знакомств хватило даже на то, чтобы уцелеть от гонений во времена Второй мировой войны.

– Пока остальных евреев по всей Европе отправляли в концлагеря, датские граждане жили спокойно. Им даже во время оккупации не вменялось обязательное ношение желтой звезды. А когда в сорок третьем году было введено прямое оккупационное правление и евреев начали готовить к отправке в лагеря смерти, почти все они спаслись. Большинство из них датские рыбаки перевезли в Швецию, кого-то спрятало местное население. Среди тех немногих, кто спрятался на родине, были бабушка и дедушка Лукаса.

– Удивительная история! – воскликнула увлеченная Александра.

– Тсс! – ее губ немедленно коснулись ледяные пальцы подруги. – Твоя мама опять проснется и выставит меня. Мне не улыбается снова оказаться на улице теперь, когда я нашла единственного человека на свете, который меня прощает и способен выслушать…

– Мама не выгонит тебя, – твердо, но все же понизив голос, произнесла Александра. – Это чепуха. Она шутила.

– Когда человеку не везет так, как мне, ему уже ничто чепухой не кажется! – резонно возразила Маргарита. – Представь, я ведь могла войти в эту семью, жить как барыня и никогда в жизни горя не знать… Но все было против меня! К тому времени, как мы сошлись, Лукас, единственный наследник мужского пола, давно уже откололся от родных… Жил в трущобах, время от времени толкал краденое, дружки у него были один хуже другого… Когда его убили, я не очень удивилась этому… А родители на похоронах сына даже не хотели на меня взглянуть, хотя я была беременна, и они знали об этом…

– Постой, – перебила ее Александра. – Они знали, что ты беременна от Лукаса, уже тогда?

– Говорю же тебе…

– Но почему они захотели завладеть ребенком не сразу после того, как остались вообще без наследников? А сделали это, только когда твоей дочери было уже девять лет? Почему позволили тебе уехать? Не поддержали тебя, беременную? Почему столько лет ждали?

– Сама спроси их, почему! – огрызнулась Маргарита. Вопросы заметно ее рассердили. – И вообще, я устала до смерти. Давай поспим.

Она отвернулась, шумно взбила подушку, отрывисто пожелала спокойной ночи и затихла.

Александра тоже лежала не шевелясь. Она следила за тем, как по потолку двигалась узкая полоса света. Во двор въехала машина, через старые рамы был слышен липкий шелест шин по слякотному асфальту. В жестяной отлив подоконника дробно ударились несколько крупных капель. Снова начиналась оттепель.

Маргарита, которую она считала уже уснувшей, заставила ее вздрогнуть от неожиданности, громким шепотом проговорив:

– Они мне не поверили тогда, много лет назад, что ребенок, которым я беременна, от Лукаса. Думали, от другого парня.

– Вот оно как… – помедлив, ответила Александра. – А что заставило их поверить столько лет спустя?

– Кто ведает. Может, осознали, что отрицать очевидное глупо. Время-то прошло, страсти утихли… Понятия не имею, как они нашли ребенка, адреса моего киевского я вроде никому не оставляла… Но – вот!

– Сперва не желали помочь в беде и нищете, потом передумали и купили себе девочку… – Александра не разыгрывала сочувствие, это было не в ее обычае. Художницу в самом деле глубоко возмущала история с продажей ребенка. – Как подло… А ты уверена, что, если мы найдем этого серебряного пса, они допустят тебя к девочке?

– Я уверена только в том, что, если пес не найдется, меня к ней не допустят. Больше ни в чем! Но мне надо смыть с себя это пятно, чтобы начать хоть какие-то переговоры.

– Хорошо. Я согласна помочь, если ты будешь давать мне максимально правдивую информацию. Как только я почувствую, что ты темнишь и врешь, выйду из дела.

Маргарита, воодушевившись, горячо поклялась, что будет говорить только правду.

– Я понимаю… От этого зависит все!

– Давай думать. Когда ты передала пса адвокату?

– В конце сентября, сразу, как приехала в Москву. Ты спросишь, конечно, почему я к тебе не заглянула… Прости, состояние у меня было не то. Да и потом, я всего боялась, меня ведь искали. Андрей меня напугал.

– Ты говорила, вы с Деминым были в близких отношениях?

– А… – равнодушно протянула Маргарита. – На помойку такие близкие отношения! Он настаивал, я согласилась, думала, это мне поможет, подвигнет его стараться больше, да и денег не возьмет… Но этот тип был из другого теста. Он даже считал, что сделал мне одолжение, затащив к себе в постель! И вышло только еще хуже. Я все ждала, когда он начнет вести себя как человек, как мужчина, наконец, и теряла время. Все дошло до критической точки… В Дании из-за этого проклятого пса поднялся страшный переполох! Думаю, они на этом фоне даже не слишком переживали из-за того, что я пыталась увезти Иоасю. Когда я в этот приезд попросила Андрея вернуть пса, он сказал, что статуэтки у него больше нет. Что он продал ее еще в октябре, искать пса бесполезно. Это был конец всему…

– И тогда ты…

– Нет, я не трогала его! – горячо заверила подруга. – Клянусь, пальцем не тронула!

– У тебя, в таком случае, был сообщник. Ты должна мне сказать, кто, – твердо заявила Александра. – Иначе я пальцем ради тебя не шевельну!

Ответом было тяжелое молчание.

– Хорошо, – проговорила художница. – Ты слышала мои условия. Или полная открытость, или все разговоры о псе закончены. Завтра тебе придется уйти.

Маргарита села:

– Что тебе даст имя? Зачем оно? Я ведь могу назвать любое, соврать, как ты проверишь?

– Просто назови.

– Это совершенно ни к чему. Этого человека уже нет в Москве. Он уехал.

– Убил, уехал и бросил тебя? Кто он?

– Это была случайность, глупая и ужасная случайность, – Маргарита шептала быстро, лихорадочно, путаясь в словах. Она то и дело комкала на груди слишком просторную ночную рубашку, которую выдала ей со своего плеча мать Александры. – Это старый друг, он пришел навестить меня… А я встречала его и на лестнице столкнулась с Андреем, он спускался от тебя. Мы все вошли в квартиру, там я поссорилась с Андреем… Требовала от него вернуть пса, он сперва просто отказал, потом стал издеваться… Н у, мой друг вступился. Даже драки не было – так, толчок в плечо… Андрей упал, ударился виском и умер. Мы испугались и уехали.

И так как Александра молчала, гостья тихо, покаянным тоном добавила:

– Я знаю, что ужасно тебя подставила… Прости. Но мы вернулись ночью и все исправили.

– Что исправили?! – воскликнула художница. – Воскресили его?!

– Ох, брось. Мы сделали, что могли, чтобы тебе же не было хуже. Унесли тело в машину. Ключи нашли у Андрея в кармане, машину его я знала… Нас никто не заметил. Потом вернулись в мастерскую и прибрались. Ты же сама говоришь, что у полиции не возникло вопросов. Значит, с этим покончено.

– А по-моему, все только начинается, – перебила ее Александра. – Ты складно рассказываешь, конечно. Драки не было… Толкнули… Убился… А что же вы скорую не вызвали? Зачем убежали?

– Да пойми ты, в каком я была положении? Я же в розыске, наверное, после того как пыталась вывезти в Россию Иоасю и этого проклятущего пса!..

– Наверное или точно? Ты говорила, что ты в розыске, без всяких «наверное»! – напомнила ей Александра.

– Андрей сказал, точно.

– Так ты знаешь это с его слов… А может, он пытался запугать тебя, чтобы ты вела себя потише и не смела требовать вернуть пса?

Маргарита с горечью покачала головой:

– Куда уж дальше запугивать! Пес-то краденый… Кому я могу нажаловаться, если сама всего боюсь? Нет, он не врал. Меня ищут. Я и сама узнавала, стороной. Из тех же источников знаю и то, что, если верну пса, розыск прекратят. Но вот сам этот пес… Андрей мог соврать, что продал его. Он же прекрасно знал, что вещь краденая. Светиться с такой… Он бы не рискнул, думаю.

У Александры вдруг прихлынула кровь к щекам. Ей сделалось жарко, кожу на шее и груди закололо.

– Ты понимаешь, что я показывала снимок пса по крайней мере двум людям? – глухо произнесла она. – Доходит до тебя, что я демонстрировала им фото краденой вещи, которую ищут по международным каналам?!

Но на подругу вопрос не произвел впечатления. Она равнодушно ответила:

– Ну и что? Ты же не пыталась ее продать. Ты хотела ее найти. Что тут криминального-то?

– С твоей точки зрения, ничего?! – Потрясенная, Александра не сразу нашлась, что ответить. Помедлив, она произнесла: – Сильно ты все-таки изменилась. У меня ощущение, что мы говорим на разных языках. Что ж… Значит, имени этого твоего замечательного друга ты не назовешь. Но, наверное, тебе позарез надо было с ним увидеться, раз ты сообщила ему, где остановилась! А меня просила запирать двери, чтобы кто-нибудь случайно не вошел, боялась, что тебя увидят… Может, ты своего приятеля и боялась?

– Прошу тебя…

– Или боялась Демина? Ведь адвокат знал мой адрес и пришел искать тебя именно ко мне! Скольким еще людям ты рассказала, где собираешься остановиться? – Александра села и спустила ноги на пол. – Какие еще гости меня могут там навестить?!

– Тише! – Маргарита обернулась к двери и подняла палец, делая знак молчать.

Художница притихла. Ей и самой почудилось движение в коридоре. Женщины молчали, прислушиваясь. В этот момент они очень напоминали девчонок, которые опасаются, что мать настигнет их с сигаретой, тайком выкуриваемой ночью возле раскрытой форточки. Это сравнение пришло на ум Александре, и она невольно улыбнулась в темноте. «Как редко мне приходится улыбаться в последнее время!» Тревога миновала, приглушенный шум, вспугнувший их, доносился, скорее всего, с лестничной клетки. Маргарита заговорила первая:

– Поверь, ты можешь спокойно возвращаться в свою мастерскую, – шепнула она. – Я сообщила адрес только тому человеку, мне правда нужно было его увидеть. Он туда больше не сунется, сама понимаешь, почему. И еще Андрею. Он хотел, чтобы я сама к нему приехала, но я побоялась…

– А он погиб, – подвела итоги Александра. – Опасаться визитов мне, стало быть, нечего. И все следы вы прибрали, и само тело перенесли… А зачем постельное белье забрали, которое я тебе давала?

– Мы завернули в него тело… Когда перетаскивали… – пробормотала еле слышно Маргарита.

– Похвальная предосторожность! Соседи, если бы увидели в окно, решили бы, что тащат ковер в химчистку! – съязвила Александра. На душе было так тяжело, что хотелось шутить, пусть и едко. – А куда же вы потом простыни дели?

– Не знаю, ничего не знаю, все выбрасывал и прятал он, – затравленно отвечала Маргарита.

Она съежилась, прижав к груди край одеяла. По двору одна за другой проехали две машины, и когда полосы света падали на лицо подруги, та закрывала глаза. Бросив взгляд на стенные часы, циферблат которых слегка фосфоресцировал, художница вздохнула:

– Скоро три. Давай-ка спать, родители встают рано.

Маргарита послушно легла, укрывшись одеялом чуть не с головой. Художница последовала ее примеру. Свернувшись клубком и сомкнув веки, она пыталась прогнать одолевавшие ее тревожные мысли, выудить из разговора, который только еще больше ее расстроил, хоть какие-то светлые крупицы. «Я действительно могу вернуться в мастерскую? Да ведь выбора у меня нет! Здесь – спасательный плотик, на нем никуда не уплывешь, можно только дрейфовать, пережидая крушение… Мой корабль, уж какой-никакой, – там! Все инструменты, книги, материалы. И заказчики знают дорогу туда. Да и сама я уже часть мастерской. А как там сейчас, должно быть, холодно, ведь батареи не греются! Ветер… На крыше, над самой головой, грохочет отставший лист кровельного железа. Как он всегда гремит, как близкий гром! А здесь так тепло и тихо… Тихо и тепло…»

Тепло и тихо было в круглой комнате, высокий сводчатый потолок которой пересекали заросшие паутиной черные балки. Над ними, под самым куполом, в луче солнца, проникавшем в невидимую снизу амбразуру, сверкала взвешенная в неподвижном воздухе пыль. День, судя по яркости луча, был солнечный, но в комнате стоял полумрак. Единственное окно, замеченное Александрой, оказалось задернуто тяжелой бархатной шторой с золочеными кистями – массивными, словно виноградные гроздья. На каменных плитах пола лежали ковры – беспорядочно, внахлест, часто один поверх другого. Женщина поискала взглядом очаг и не нашла его. Зато она увидела книги, множество книг и рукописей и огромных кожаных туб, содержащих, очевидно, пергаментные свитки. Книгами завален был огромный стол, в нескольких шагах от нее, книги лежали на крышке длинного ларя и на каменном карнизе, опоясывающем изнутри всю комнат у, хозяина которой она заметила не сразу.

Он почти утонул в глубоком кресле, покрытом вытертым бархатом, этот щуплый седой старик, живой скелет, обтянутый дряблой плотью и желтой кожей. Его лицо, узкое, с тонкими мелкими чертами, казалось лицом восковой куклы, подтаявшей на солнце. Суконный плащ, подбитый куньим мехом, казался непосильным бременем для узких ссутуленных плеч старца. Черная суконная шапка, сшитая в виде колпака с закрытыми ушами, плотно облегала его голову, казавшуюся непомерно большой относительно тщедушного тела. Взгляд неожиданно ярких, серо-желтых, похожих на кошачьи глаз казался отсутствующим. Но вот на другом краю комнаты, в тени книг, высокими стопками громоздящихся на длинной скамье, что-то шевельнулось. Старик часто заморгал. Его голос, когда он заговорил, оказался звучным и сильным, но старик приглушал его, неизвестно из каких соображений.

– Ну что же? – спросил человек в кресле шевельнувшуюся тень.

– «Трактат о важности знания двенадцати знаков зодиака и их воздействия на разные части тела». – Заговоривший поднялся со скамьи, и Александра узнала в нем чумного доктора из своих снов.

Его бескровное, изможденное лицо в сумраке заваленной книгами башни казалось лицом призрака, явившегося по первому слову заклинателя духов. Черный плащ, сливавшийся с темнотой, усугублял зловещее впечатление. Глубокие глазницы казались пустыми, Александра не могла сейчас различить в них блеска черных глаз, упрямое, непримиримое выражение которых так поразило ее в первый же раз, когда этот человек явился ей во сне.

Мужчина сделал несколько шагов, приблизившись к креслу. Теперь на его лицо упал свет из высоко пробитой отдушины. Александра увидела, как он изменился. Да, то была тень, силой заклинания отделившаяся от холодной стены из песчаника, одна из безмолвных, задрапированных в плащи теней, населявших стены готических соборов. Лишь голос, одушевлявший это изваяние, пока принадлежал миру живых людей. Он звучал скорбно и вместе с тем насмешливо.

– Вот еще – трактат о пищеварении… Письмо Аристотеля Александру Великому о четырех типах правителей… Рецепты салатов, помогающих от геморроя. Трактат о трех видах странгурии…

– Знакомы ли вы с ним? – оживился старец в кресле.

– Когда-то, в Париже, я читал его… А теперь имею возможность попрактиковаться, удаляя мочевые камни у трупов…

– Probatumest, – кивнул старик.

– Испытано, – подтвердил врач. – Увы, испытано все. Я испытал все, что вы можете мне предложить, досточтимый друг, и все это бесполезно.

– По нашим временам называть еврея другом… – Старик прикрыл глаза и, вновь открыв их, устремил на гостя острый, юношески пронзительный взгляд. – Сейчас, из-за чумы, письма почти не доходят… Ждешь одних известий, а получаешь другие. Из Германии на днях пришли скверные вести. Здешняя община в панике – как бы и у нас не повторилось то, что произошло там…

– Что? – Врач рассеянно взглянул на него. С минуту он словно отсутствовал. – А вот этот рецепт! Он мог бы меня вмиг обогатить, послушайте только: «Возьми черную жабу, которая не может ползти, и бей ее свежеоструганной липовой палкой, пока она не придет в ярость и печень ее не распухнет. Затем жаба умрет, печень вынь и положи ее в глиняный горшок, закрой крышку, чтобы не выходил дым и не входил воздух, и жги ее в горшке, пока печень не превратится в пепел, и натри чумной нарыв этим пеплом». Я знаю десятки, сотни людей, которые отдадут все свое золото, загородные дома, лавки только за то, чтобы я изготовил им это снадобье, уснастил его латынью, греческим и сдобрил своим важным, неприступным видом, парижским дипломом, папским благословением… Они, конечно, умрут, эти больные, как умрут и другие, те, у которых нет золота, чтобы оплатить подобные услуги! Но ведь я всегда могу сослаться на то, что тут была задействована воля Божья, против которой врач бессилен. Так я прослыву и знатным эскулапом, каким никогда не был, и благочестивым христианином, каковым никогда не стану.

Он надтреснуто, невесело рассмеялся. Старик покачал головой:

– Вы смелы… Уж очень смелы… Такие речи в наши тяжелые времена…

– Я трус, – оборвал его врач, нахмурившись. – Смельчаком меня сделала чума.

– Кара Господня… – шевельнулись бледные губы старика, едва различимые за редко растущей, клочковатой седой бородой. – Вы слышали, конечно, об анжуйском письме к эмиру?

– Об этой фальшивке? – врач пожал плечами. – Слышал и забыл, как все.

– Друг мой, такие вещи помнятся долго… Тридцать лет прошло с тех пор, как письмо якобы нашли у члена еврейской общины в Анжу, а сейчас о нем говорят как о свежей новости. Евреи якобы сговаривались с сарацинским владыкой погубить христианский народ, наведя на него чуму, и вернуть себе тем самым великий град Иерусалим, а престол эмира утвердить над великим городом Парижем…

– Стоит ли повторять эти басни?

– Нынче их повторяют все. – Старик с тревогой смотрел на гостя, словно ожидая от него других слов, но доктор, державший в руках книгу, раскрыл ее и начал перелистывать.

– Эту, пожалуй, я возьму, – с сомнением проговорил он. – Изборник Жильберта Английского. Здесь, я вижу, имеются варианты рецептов, которые есть в моем антидотарии…

– И также варианты заклинаний на латыни, для того чтобы усилить действие лекарств, – улыбнулся старик.

– И увеличить гонорар. – Врач закрыл книгу. – Ей-ей, если бы я меньше тратился на всяческие трактаты, а вместо того дружил с аптекарями, писал рецепты подлиннее, составлял гороскопы больным, трещал по латыни у их ложа, наводя на всех страх не хуже самой чумы, любезничал по-французски с их женами, кем бы я был?!

– Самым богатым врачом Неаполя! – немедленно ответил старик.

– Пожалуй, что так, – согласился с ним гость. – Но пока это далеко не так, увы. Сколько вы возьмете за книгу?

– Ничего, друг мой, – старик сделал слабый отрицательный жест. – Примите ее в подарок.

– Я не богач, но я и не нищий, – врач удивленно поднял на него взгляд, – и могу заплатить настоящую цену.

– А я, хотя торговля книгами сейчас в страшном упадке, в отличие от торговли вином, пряностями и прочими лакомствами, могу сделать вам подарок! – заупрямился хозяин. – Там более вскоре я, должно быть, уеду…

– Вы уезжаете? – еще больше изумился врач. – Когда же?

– Срока я еще не знаю. Но, должно быть, ждать придется недолго.

– А куда? Сколько я помню, загородного имения у вас нет?

– О, такому старику, как я, одинокому вдовцу, давно уже поженившему детей, имение ни к чему. Была бы могила, в которую мне позволят спокойно лечь… – Его глаза затуманились, голос поник, как угасающий ветер, прилетевший издалека. – На грудь мне насыплют горсть праха со Святой земли – она давно уже мною припасена, она здесь! – Старик коснулся впалой груди, нащупывая что-то под просторной одеждой. – И когда наступит час Суда, я найду дорогу в Святую землю…

– И вы верите в какой-то еще суд, кроме того, свидетелем которому мы все становимся здесь день за днем? – вновь перебил его доктор.

– Друг мой, вы богохульствуете, – кротко остановил его хозяин книжной лавки.

– И вы туда же! – Кустистые, почти сросшиеся брови врача разделила на переносице резко обозначившаяся морщина. – Вы, единственный мой собеседник последние несколько лет, единственный, в ком я не разочаровался, кого я не оставил, предпочтя общество великих мертвецов, заключенное в книгах, – и вы твердите мне о Боге, о Страшном Суде!

– Друг мой, без веры любое знание – наточенный нож в руках безумца! Ведь, если вы увидите сумасшедшего, вооружившегося подобным образом, вы постараетесь лишить его оружия, не так ли? Не так ли поступает Господь в эти страшные дни, разоружая нас перед лицом своего гнева, оставляя нас слабыми, нагими, беззащитными перед болезнью? Ибо познания людей растут, а вера их, сообразно росту знаний, ослабевает…

– Вы сами не больны ли? – резко заметил врач, оглядывая старика в кресле уже без тени былого дружелюбия. – Эти речи от вас мне слышать странно!

– Милостью Господней я здоров, – ответил тот.

– Среди евреев заболевших меньше, – кивнул врач. – Я полагаю, густота крови у вас иная. Чуме она не по вкусу. Что ж, эту книгу я, так и быть, приму в подарок. Но за следующую, знайте, заплачу сполна! Сейчас я тороплюсь, мне надо навестить одного больного…

…Его шаги уже затихли на лестнице, а старик, замерший в кресле, все прислушивался. Тревога исказила черты его лица, от напряжения оно казалось даже глуповатым. Наконец, убедившись, что тишину более ничто не нарушает, он с видом крайнего отчаяния откинулся на спинку кресла и сдавленно пробормотал несколько слов, значения которых Александра не поняла.

Глава 12

Она проспала едва не до полудня и очнулась только от голоса матери, стоявшей над нею и твердившей:

– Тебе звонят! Звонят же!

А когда Александра, резко сев в постели, вслепую схватила протянутый матерью мобильный телефон, та укоризненно добавила:

– Все утро названивают с одного и того же номера! Я отвечать не стала, конечно, но уж решилась тебя разбудить!

– Правильно… – пробормотала художница, растирая глаза тыльной стороной руки. Попутно она отметила, что постель с пола убрана и аккуратно свернутая стоит в углу. Маргарита исчезла. За матерью закрылась дверь. Александра взглянула на дисплей, увидела фамилию «Птенцов» и взволнованно прижала телефон к уху:

– Да?

– Добрый день, и примите мои извинения! – произнес коллекционер. – Не стал бы вас будить, вы так сладко спите, но дело срочное. Кажется, я в шаге от знакомства с одной собачкой…

– Павел Андреевич, неужели?! – Она растерянно взъерошила свободной рукой свалявшиеся во сне волосы. – Как же вам удалось?

– Не телефонный это разговор… – откашлявшись, глухо ответил Птенцов. – Но в одном вы были абсолютно правы – пес в Москве.

– Нам нужно срочно увидеться!

– Я того же мнения. Кстати, я сейчас тоже в столице. Давненько не бывал… Но вот утром приехал, ради вашего песика потревожил свои несчастные ноги. Сейчас они о себе напоминают… С места сдвинуться не могу. Так что придется вам самой меня навестить.

– Конечно! Я сейчас же приеду!

– Тогда жду, буду рад вас видеть…

Птенцов назвал адрес. Александра записала его на клочке бумаги, ежась от волнения: ей предстояло увидеть квартиру на Ильинке, знаменитое логово Плюшкина, о котором некогда говорила вся «антикварная» Москва!

– Я буду у вас через полтора часа, – пообещала она.

– Как вам угодно, – любезно ответил мужчина. – Я в ближайшие несколько дней отсюда не тронусь. Путешествие и так было рискованным. Как бы концы тут не отдать…

– Неужели вы приехали на электричке?

– Что вы, помилуйте, на машине, на моторе, как говаривали в старину! Для меня и это уже подвиг!

– Но Елена с вами?

– Она осталась дома. Да приезжайте, поговорим!

…Войдя на кухню, Александра застала там подругу, сменившую одолженный халат на собственную одежду. Мать кормила ее то ли поздним завтраком, то ли ранним обедом – на тарелке перед Маргаритой красовалась яичница с ветчиной. Художница хотела протиснуться к плите, объяснив, что ей срочно нужно выпить кофе, но мать ее отстранила:

– Сейчас сварю, сейчас. Один кофе, желудок испортишь! Да уже небось испортила! Поесть как следует не хочешь?

– Не хочу. – Александра присела к столу. – Я сейчас убегу на полдня, а то и на весь день. Не знаю еще.

– Кто это звонил? – нахмурившись, обернулась от плиты мать.

– Ну, мама, имя тебе ничего не скажет. По делу.

– Мне твои дела очень не нравятся!

– Мне тоже. – Художница старалась все обратить в шутку. – Денег мало приносят. Делец из меня плохой.

– Именно! Так стоит мучиться?! Рита, представь, ведь она свалилась к нам на голову на днях, глаза безумные, бормотала какую-то чепуху, врала… Что-то у нее случилось, а что – не говорит!

Маргарита ребром вилки отделила кусок яичницы и вопросительно взглянула на подругу:

– А что же все-таки случилось?

– Ничего особенного. – Александра смотрела на нее в упор, в который раз поражаясь тому, насколько изменилась старая приятельница. Маргарита взамен своей прежней эмоциональной порывистости обзавелась хладнокровием, овладела умением держать удар, ничем не выдавая волнения. И это ничуть не радовало художницу. – Можно сказать, все обошлось. Прошло бесследно.

Последнее слово она выделила интонацией, как будто произнеся его большими буквами, но Маргарита выслушала намек, не моргнув глазом. Она продолжала есть с таким завидным аппетитом, что художница и сама внезапно почувствовала голод.

– Что прошло? – не отступала мать, обрадованная уже тем, что дочь разговорилась. – Почему не сказать по-людски?

– У вас сейчас кофе выкипит, – предостерегла ее гостья.

Мать, ахнув, обернулась к плите, где над туркой, стоящей на огне, и впрямь уже поднялась пышная коричневая шапка пены. Маргарита вытерла хлебом опустевшую тарелку и с видимым наслаждением сжевала корочку, спокойно встретив взгляд подруги. Она даже подняла брови, словно задавая немой вопрос. Александра отвернулась.

– Так можно узнать, куда это ты собралась? – Мать процедила кофе через ситечко и поставила чашку перед Александрой. – К тебе гостья приехала, в конце концов! Могла бы дома побыть! Праздники на носу, какие теперь дела! Люди стараются проводить время со своими семьями! Одна ты мечешься…

– Я стараюсь! – заверила ее дочь. – Никогда еще так не старалась… К вечеру точно вернусь, не беспокойся.

Это обещание она дала с тяжелым сердцем. Больше всего ей хотелось насовсем вернуться в свою мастерскую. Александра считала про себя дни, оставшиеся до обследования, которому после Нового года должен был подвергнуться отец. «Сегодня двадцать седьмое… Второго января он ложится в больницу. Неделя…» Художнице казалось, что ее присутствие не слишком заметно в доме, и все же она не могла обманываться: мать поглядывала в ее сторону с радостью и надеждой. «Я ничего для них не делаю, просто существую как-то с краю, а они уже и этому рады…»

Она выпила кофе, нетерпеливо поглядывая на часы, висевшие над плитой. Отодвинув опустевшую чашку, женщина поднялась из-за стола:

– Пора. Папа на работе?

– Как обычно. Сегодня вернется пораньше. Да сейчас, перед праздниками, уже никто толком и не работает. Осталась бы и ты? Ради гостьи?

– А Рита, наверное, захочет пойти со мной, – неожиданно для себя предположила Александра.

До последней секунды она не собиралась приглашать подругу на встречу с Птенцовым, тем более тот требовал соблюдения полной тайны во всем, что касалось розысков серебряного пса. Но внезапно ей пришла мысль, что не позвать на встречу заинтересованное лицо, то есть Маргариту, будет странно. «Это ее забота – отыскать пса, я лишь помогаю. И зачем я буду таскать для нее каштаны из печи? Пусть сама обжигается!»

– Наверное… – подруга проговорила это слово медленно, словно пробуя его на вкус. Она пыталась разгадать смысл внезапного приглашения, но явно не хотела заводить расспросы при свидетельнице.

– У вас какие-то секреты, девчонки. – Мать переводила взгляд с одной женщины на другую. – Сорок лет уже каждой… Никак не насекретничаетесь. Вам жить пора, семьи заводить!

– Нам-то? – печально улыбнулась Александра. – Что до меня, так с меня хватит. Не везет мне в этом, сама знаешь.

– А в чем тебе везет? – Мать отвернулась, сердито протирая стол тряпкой.

Когда она впадала в подобное сварливое настроение, его следовало просто переждать, лучше всего на расстоянии. Александра сделала подруге знак, и та вышла из кухни вслед за ней.

Когда они уединились в комнате и художница рассказала Маргарите, с кем предполагает ее познакомить, та, против ожиданий Александры, не выказала никакого энтузиазма. Напротив, женщина помрачнела.

– Не стоит мне к нему соваться, – сказала она, подумав. – Это опасно.

– Для тебя опасно? А для меня?

– Ты-то не в розыске, – напомнила Маргарита. – И ты этого серебряного пса не крала.

– Хорошо, но ищешь краденую вещь именно ты! – вернула Александра подругу на землю. – Почему я должна рисковать вместо тебя? Птенцов, кроме всего прочего, единственный, кто сможет тебе помочь во всей Москве. Я вообще предпочла бы познакомить вас и устраниться от дальнейших поисков.

– Это невозможно! – воскликнула Маргарита. Она в страхе вцепилась в руку художницы. – Я не могу быть на виду, пойми!

– Понять это нетрудно. Но пойми меня и ты. Даже если пес в Москве и Птенцов нашел его след, что я могу сделать дальше? Купить его? На какие деньги? У тебя ведь тоже нет ни гроша. Украсть?!

Маргарита покачала головой. Ее глаза внезапно опустели и потеряли всякое выражение. Медленно, как во сне, она проговорила:

– Денег у меня нет, ты права… Ты, главное, найди пса. Остальное – моя забота.

– Да, ты уже позаботилась кое о ком! – гневно напомнила Александра. – Я не хочу иметь ничего общего с твоими комбинациями, слышишь?

Художнице с большим трудом удалось уговорить подругу сопровождать ее. Маргарита пускала в ход различные отговорки, попробовала даже сказаться больной, но в конце концов сдалась. Правда, с условием.

– Ты ни в коем случае не должна говорить Птенцову, откуда в Москве взялся пес! Ни слова о том, что я привезла его из Дании, откуда он у меня, каким образом я им завладела.

– А как же я тебя тогда представлю?

– Скажи, что я просто передала тебе снимок, когда убедилась, что сама не найду пса! – с воодушевлением, словно осененная внезапным вдохновением, предложила Маргарита. – Якобы тоже ищу его, для богатого клиента, а в глаза его не видела и в руках никогда не держала.

«Мы с Птенцовым, оказывается, соседи!» Прикинув мысленно путь от его дома, расположенного в том конце Ильинки, который выходит на Ильинский сквер, до своего, приютившегося ближе к Покровскому бульвару, Александра поняла, что жила от антиквара на расстоянии пятнадцатиминутной пешей прогулки. «Можно после и к себе заглянуть…» О чем бы она ни думала, ее тянуло в мастерскую. Ей становилось физически плохо вне привычной обстановки.

Маргарита держалась замкнуто, из нее слова невозможно было вытащить. Лишь когда художница, сверившись с записанным адресом, отыскала особняк в глубине двора, нужный подъезд и нажала кнопки на домофоне, она промолвила, чуть не сквозь зубы:

– Так не забывай, о чем мы договорились. У меня этого пса никогда не было.

– Я же сказала – хорошо! Да! – отвернулась Александра к ожившему домофону, откуда раздался мужской голос. – Это я, Корзухина…

Послышался протяжный писк, дверь, которую художница потянула за ручку, открылась. Квартира, куда они направлялись, располагалась на первом этаже этого зеленовато-голубого, будто заплесневелый сыр, здания конструктивистской постройки, уже сильно обветшавшего, как и многие его собратья, выстроенные когда-то быстро и задешево на месте старых деревянных особняков.

В подъезде стоял кислый запах сырой дранки, тут и там проглядывавшей сквозь облупившуюся на стенах штукатурку. Навстречу вошедшим женщинам серой тенью шмыгнул кот, исчезнувший в открытой двери. Спустя секунду снаружи раздался угрожающий вой – кот явно встретился с врагами-соплеменниками, которых Александра в изобилии заметила возле мусорных баков.

Подойдя к двери, на которой значился нужный номер, она позвонила, попутно припоминая все, что слышала от покойной Марины об обитателях этой квартиры. «Две комнаты принадлежат Птенцову… Две – дочери с мужем. Еще одну первый супруг присвоил… Надеюсь, Птенцов сейчас один, разговор будет непростой…»

Она еще раз нажала на звонок. Дверь неожиданно распахнулась, Александра не услышала за ней приближающихся шагов. Женщина едва сдержала возглас изумления.

На пороге стоял тот самый мужчина, который вчера утром ехал с ней в электричке и позже, в пиццерии у вокзала, рассказывал о подробностях того рокового утра, когда погибла Марина.

– Виктор? – От волнения Александра не сразу вспомнила его имя. – Вы каким образом здесь?

– Я сопровождал Павла Андреевича. – Мужчина отводил глаза, умудряясь при этом бросать косые взгляды на Маргариту, стоявшую за плечом гостьи. – Ему одному трудно добираться…

– Кто там пришел? – раздался из глубины квартиры знакомый голос.

– Это к вам, вы ждали! – обернувшись, крикнул в ответ Виктор и, вопросительно подняв брови, осведомился: – А вы… вдвоем?

– Как видите.

– Что ж… – Мужчина еще раз неуверенно оглянулся. – Проходите…

Женщины пересекли широкую прихожую и вошли, повинуясь указаниям своего провожатого, в самую дальнюю дверь, расположенную напротив входной.

В первый момент Александра ослепла, так темно было в этой комнате, показавшейся ей очень тесной. По контрасту со свежим снегом, усыпавшим с утра двор, сумерки казались особенно глубокими. Тяжелые шторы были раздвинуты, но пожелтевший, давно не стиранный частый тюль, висевший в несколько слоев, почти не пропускал света с улицы. В комнате было то освещение, которое можно видеть на некоторых, особенно темных картинах семнадцатого века: искусственное, желтоватое, позволяющее созерцать не весь предмет, а лишь блики на нем, не всего человека, а лишь часть его лица, слегка выступающую на скудный свет, – лоб, кончик носа…

Птенцов сидел в кресле, кутаясь в плед, поеживаясь и напряженно рассматривая остановившихся на пороге гостей. Он явно страдал физически, то ли от боли, то ли от холода, стоявшего в плохо натопленной комнате.

– Вы не одна, – утвердительно произнес он, вместо приветствия.

– Это моя старая знакомая, – Александра коснулась локтя своей спутницы. – Именно по ее просьбе я принялась искать трюфельного пса.

– Так вы владелица этой изумительной вещицы? – оживился Птенцов, радушно протягивая руку. – Проходите же, садитесь! Возьмите на диване пледы, прикройте хоть колени, иначе замерзнете… Тут неимоверный холод. Оказывается, батареи не промыты, стоят ледяные… Никто ведь ничем не занимался все это время! Виктор никак не может найти обогреватель. Тамара уехала с мужем и детьми за границу на все праздники, а я ничего тут не помню, давно не был… Очень, очень давно! Итак, вы владелица?

– Нет, нет, – осторожно ответила Маргарита, присаживаясь, на край дивана. К пледу она не прикоснулась. – Я ищу пса по поручению клиента, который мечтает его купить. Сама я никогда его не видела, у меня была только фотография, ее дал клиент. Мне очень хотелось бы найти этого пса. Комиссионные, понимаете?

– Вот как? – Хотя в голосе антиквара не прозвучало явного разочарования, мужчина сразу поскучнел. – Вещица очень любопытная, что и говорить. И редкостной красоты. – Вздохнув, Птенцов еще глубже зарылся в плед. – И должен сказать, эта вещь – одна сплошная тайна! Никто ее ни разу не видел. В таких случаях я обычно даже не связываюсь. Сколько раз оказывалось, что искомое относится к области мифов и преданий!

– Это не так!.. – встрепенулась Маргарита.

Птенцов перебил ее, сделав отрицательный жест:

– Я догадываюсь, это не тот случай. Да и не настаиваю больше на своей версии, хотя высказывал как-то уважаемой Александре, что этого пса может вовсе не быть на белом свете.

– Я передала Рите ваши слова…

Александра присела рядом с Маргаритой и натянула на колени край пледа. Комната совершенно выстыла, лица женщины касались влажные холодные испарения, источаемые стенами, покрытыми плесневыми разводами. Здесь все отсырело – обои, старинная мебель, медленно гниющие за стеклами шкафов книги, переплетов которых в желтоватом сумраке было не разглядеть.

– Но у нас есть основания полагать, что вы были не правы! – добавила художница.

Птенцов тихо рассмеялся:

– Не прав, сам признаю. Этот песик не только существует, но и находится в Москве! Сегодня, несколько часов назад, я получил веское доказательство этому!

Маргарита не шелохнулась, но художница почувствовала, что подруга еле уловимо вздрогнула, как до предела сжатая и готовая расправиться пружина.

– К сожалению, информация анонимна, – Птенцов зябко потер ладони, – да и самого пса я так и не увидел. Он пока остался невидимым, как трюфель, скрытый в земле… Но запах, запах его уже различим. Вы знаете, эти удивительные грибы порою ищут не с помощью собак, а по мошкам! Над теми местами, где растут трюфели, роятся иногда стаи особых сверкающих мошек. Это верный знак, что драгоценная добыча близко…

– Не знала этого, – выдохнула заинтригованная Александра.

– Да и я ничего не знал ни о трюфелях, ни о способах их поимки, если можно так выразиться, до тех пор пока вы меня не озадачили этим милым песиком! – Птенцов чрезвычайно любезно улыбнулся Маргарите, ловившей каждое его слово. – Тогда и начал интересоваться… А этой ночью, перед рассветом, мне посчастливилось заметить роящихся над скрытой добычей мошек.

Он выдержал паузу, оглядывая лица женщин, обращенные к нему в немом ожидании. И торжественно закончил:

– Не знаю, милые дамы, порадую я вас или огорчу, но вашего пса этой ночью выставили на продажу. И по очень высокой стартовой цене. Я не помню, чтобы на моем веку в Москве продавался подобный предмет сервиза, так что и цифр таких тоже не слышал.

Александра воскликнула одновременно с Маргаритой, голос которой не сразу расслышала:

– Пса продают?! Кто?!

– Кто продает? – слабым эхом вторила подруга. Она переменилась в лице. Спокойствие, которое ей до сих пор удавалось имитировать, мгновенно улетучилось. Маргарита была ни жива ни мертва и скрыть этого больше не могла. Ее трясло. – Кто?!

– Друзья мои, это мне неизвестно. Мне лишь прислали приглашение поучаствовать в торгах. Надеюсь, их исход еще не предрешен… – Птенцов пожал плечами. – Иначе… Иначе мы просто примем участие в комедии, в качестве статистов, набавляющих цену. Известно, как это бывает. Все затевается ради одного-единственного крупного покупателя или перекупщика. Остальные могут спокойно оставаться дома и пить валерьянку. Им все равно ничего не светит!

– Пса выставили на подпольный аукцион? – уточнила Александра.

– Именно, моя дорогая. – Птенцов держался все более фамильярно, словно общая тайна давала ему право покровительственно обращаться к трепещущим женщинам. – Именно так. И одно это яснее ясного говорит о том, что с историей этого пса не все чисто… Но и не все плохо, иначе мы бы даже следов песика не увидели, он бы просто растворился в частной коллекции. Скажем так, на этом серебре есть черные пятна… Но их можно вывести, раз его полулегально продают и приглашают гостей на аукцион!

У Маргариты страдальчески кривился рот. Она кусала губы и молчала. Александра не могла сдержаться:

– Неужели его продадут?!

– А почему бы его и не продать, дорогой мой друг? – Птенцов не сводил с нее испытующего взгляда. – У таких вещей должен быть хозяин, который сможет обеспечить им надежную охрану. И желательно, чтобы вокруг было побольше замков, поменьше случайных глаз и ушей, иначе… Иначе такая вещь может кого-нибудь погубить. В самом буквальном смысле!

Маргарита не смотрела на него. Она уставилась в пол и, казалось, изучала почерневшие плашки рассохшегося паркета.

– Это слишком дорогая вещица… – Птенцов делал паузу после каждого предложения, словно проверяя реакцию слушательниц. – Слишком редкая. Я оказался прав, когда датировал ее четырнадцатым веком! Это исключительное предложение… Обычно такие вещи волны выносят на берег после кораблекрушений… То есть после войн, революций, голода или преступлений… Что случилось на сей раз, почему пес вдруг покинул прежних хозяев, кто они были, какими путями он оказался в Москве – я не знаю, вероятно, этого не знают и другие. Факт тот, что он будет продан, и весьма скоро.

– Где гарантия, что продается тот самый серебряный пес, который изображен на фотографии? – глухо спросила Маргарита.

Вместо ответа Птенцов протянул руку, нашарил на столе, к которому сидел боком, мобильный телефон с сенсорным экраном, несколько раз коснулся его и протянул Маргарите:

– Взгляните-ка на снимок! Мне прислали его ночью, с кратким описанием предмета и приглашением. Оригинальный способ, гарантирующий владельцу пса анонимность. Не скрою, я тут же перезвонил по номеру, с которого была прислана фотография, но он оказался отключен. Что ж… Конечно, я бы предпочел иметь возможность рассмотреть пса живьем, так сказать… Но приходится радоваться тому, что есть. Этот?

Маргарита вскочила и, подойдя к антиквару, взглянула на экран телефона. Александра поторопилась последовать за ней.

Снимок был сделан со вспышкой, при неярком общем освещении, отчего фотография оказалась слегка засвечена. Но все детали просматривались и узнавались без труда. Серебряный пес стоял на поверхности, застеленной мятой оберточной бумагой, фоном служил кусок такой же коричневой бумаги, явно пришпиленной к стене. Это, вне всяких сомнений, был тот самый пес, что и на старой фотографии, оставленной Маргаритой в мастерской. В этом Александра не усомнилась ни на миг. «Тот же пес, но снятый с другого бока! На том фото пес повернут мордой влево. Здесь – вправо. Мы видим его с другой стороны, вот и все различие!»

– Это он! – выдохнула Маргарита.

– Рад, что вы его узнали, – кивнул Птенцов. – Значит, вы никогда прежде не видели пса? Не видели наяву, я имею в виду?

– Нет, – женщина едва разомкнула губы. – Я ищу по снимку.

– Могу я взглянуть на снимок еще раз? – просительно проговорил Птенцов. А когда Александра, не расстававшаяся с фотографией, достала ее из сумки и подала ему, коллекционер воскликнул: – Заметьте, какое удивительное сходство! Почти полная идентичность!

– Что же тут удивительного? – Александра также сравнила обе фотографии. – Ведь это одна и та же вещь. Просто снятая с разных сторон. Идентичность полная, без всяких «почти».

– Полная? – усмехнулся Птенцов. – Разве вы ничего не замечаете? Эх, молодежь… Я своими подслеповатыми глазами и то сразу увидел…

– Что?! – воскликнула художница, впиваясь взглядом в снимки. Она решительно не могла увидеть никаких различий между этими двумя серебряными псами, ищущими трюфели.

– Обратите внимание на попоны, – с видом превосходства произнес Птенцов. – Точнее, на гербы. Неужели вы не видите?

Но еще прежде, чем он заговорил о гербах, Александра и сама различила детали, с первого взгляда не задевшие ее внимания. В самом деле, у псов на снимках были разные гербы на попонах! «На старом снимке – три шествующих леопарда… Или леопардовых льва! Герб графов Анжу. Но на новом снимке совсем другая картина! Какие-то цветочки… Похожие на маргаритки…»

Птенцов удовлетворенно кивнул:

– Ну вот, и вы заметили, наконец. Да, так и есть. Гербы разные. Здесь – в серебряном поле лазоревая правая перевязь, сопровождаемая с каждой стороны тремя червлеными розами с золотыми сердцевинами. Пес не раскрашен, конечно, – он с улыбкой встретил изумленный взгляд Александры, – но я знаю цвета этого герба, он мне знаком очень хорошо. Как только я увидел его, сразу понял, что не ошибся с датировкой. Это – герб лиможских дворян Роже.

Александра вопросительно посмотрела на молчавшую Маргариту. Та вынужденно пробормотала:

– Да, у пса два герба. Разные с каждой стороны.

– То есть вы видели его? – немедленно уточнил Птенцов.

– Я это просто знаю со слов заказчика, – бестрепетно ответила женщина. – Эта подробность ему известна.

– Тогда, быть может, он сообщил вам и то, кому принадлежали эти гербы?

– Быть может, – пожала плечами Маргарита. – Герб со львами…

– С леопардами! – перебил Птенцов.

– Пусть с леопардами. Этот герб принадлежал правителям Неаполя четырнадцатого века.

– С некоторой натяжкой я приму ваш ответ, – снисходительно произнес мужчина. – Официальный герб Анжу-Сицилийской династии иной. Ну а герб с розами?

– Это герб правившего при них папы. Я не помню имени.

– Герб Климента Шестого, – кивнул Птенцов. – Его мирское имя было Пьер Роже де Бофор. И также это герб другого папы, Григория Одиннадцатого, который занял престол понтифика восемнадцать лет спустя после смерти папы Климента и носил то же самое имя, происходя из того же рода. Римские папы дважды избирались из рода лиможских дворян Роже и носили этот герб. Всего дважды. Герб Медичи встречался, например, куда как чаще! Но и Климент, и Григорий правили при Джованне Первой Сицилийской. В период ее почти сорокалетнего правления вместилось и случилось очень многое… Очень, очень многое!

– Но почему тут два герба? – спросила Александра, жадно впитывавшая каждое произносимое антикваром слово. – На каждой стороне попоны разные?

– Изначально гербы были, думаю, одинаковые, но потом один из них перебили. Так поступали, если хотели сделать памятный подарок. То есть на вещи присутствовали два герба – дарителя и одаряемого.

– Кто кому подарил пса?

– Неважно в нашем случае. Возможно, королева сделала подарок папе. Куда меньшая вероятность, что он – ей. В любом случае, такая экспрессивная особа, как наша Джованна Первая, всячески нуждалась в том, чтобы церковь благословляла и поддерживала ее сомнительные поступки. Убийство первого мужа, например…

– Она убила мужа? – нервно сглотнув, спросила Маргарита.

– Увы… По тем временам это был обычный способ выяснения зашедших в тупик супружеских отношений. Да еще, если учесть, что у католиков развода как не было, так и нет, смерть одного из супругов является для другого ответом на все проклятые вопросы, – Птенцов цинично улыбнулся. – Прекрасной молодой королеве было семнадцать лет, когда она приказала двум своим кузенам, отличавшимся необыкновенной услужливостью, задушить супруга, излишне властолюбивого Андрея Венгерского. За одного из кузенов она вскоре вышла замуж… Брат Андрея, Лайош Первый, венгерский король, в тысяча триста сорок восьмом году вторгся в Неаполитанское королевство, желая отомстить за смерть брата. Остановила его лишь страшная эпидемия чумы… Он бежал в Венгрию. Но в следующем году вернулся, и Джованна была вынуждена прибегнуть к посредничеству папы Климента Шестого, чтобы вступить в переговоры с бывшим родственником. Папа, мудрейший человек, высказался неожиданным образом: королеву признали «невиновной убийцей», ибо она действовала по наущению самого дьявола! Итак, Джованна, уже с папского благословения, осталась королевой своего королевства, Лайош убрался восвояси, а Климент Шестой… Что ж, он за гроши выкупил у королевы ее владение – город Авиньон, место своей постоянной резиденции. Возможно, эта прекрасная серебряная паштетница – одна из свидетельниц тех давних судьбоносных для Европы событий. Как знать…

Антиквар говорил увлеченно, его серые глаза вспыхивали юношеским огнем, искрились. Но Маргарита, казалось, потеряла интерес к рассказу. Она украдкой поглядывала на часы. Птенцов, заметив это, осекся. Александра поторопилась его подбодрить:

– Невероятно! То есть можно допустить, что этот серебряный пес действительно принадлежал кому-то из этих исторических лиц?

– Увы! – бросил Птенцов.

– Почему «увы»? – растерялась она.

– Дитя мое! – покровительственно произнес мужчина, величественным движением натягивая на плечи и грудь плед. Он напоминал Цезаря, заворачивающегося в тогу при виде своих убийц. – Представьте себе, какие цены могут быть озвучены на аукционе!

– Я не решаюсь об этом думать. – Александра в замешательстве смотрела на подругу, по-прежнему не проявлявшую интереса к беседе. – Это очень, очень дорого… Насколько?

– К чему строить прогнозы? Начальную цену я мог бы уплатить. Быть может, пойти чуть дальше… Совсем чуть-чуть. Это была бы последняя покупка в моей жизни. Венец коллекции! – Птенцов тяжело вздохнул. – Но боюсь, мое предложение перебьют… Хоть полюбоваться… Аукцион послезавтра. Думаю, я могу привести вас с собой, раз уж я приглашен.

Женщины переглянулись. Маргарита с горькой улыбкой ответила:

– Что ж, полюбоваться – лучше, чем ничего. Возможно, цена и впрямь окажется непомерной.

– А позвольте узнать, – осведомился Птенцов, – вашему клиенту известно, сколько пес может стоить? До какой суммы он уполномочил вас торговаться?

– Я обманула вас! – неожиданно твердо, глядя мужчине прямо в глаза, сказала Маргарита. – Я искала пса по поручению законного хозяина. Вещь краденая.

– Так-так, – быстро произнес Птенцов, подаваясь вперед и сверля собеседницу взглядом. Его серые глаза вновь заискрились, словно от удовольствия. – Я так и думал. Вы сотрудник органов?

– Нет. Я частное лицо.

– У кого украли пса? Почему до сих пор не заявлено в полицию?

– Есть множество причин, по которым о факте кражи еще не известно широко. Но в полицию, правда не в российскую, уже заявлено. Обокраденная семья не желает поднимать шум. Они заинтересованы в том, чтобы вернуть свою реликвию. – Маргарита выговорила все это бойко и четко, без запинки. Сделав паузу, она добавила: – Тот, кто решится приобрести этого пса, должен будет хранить его в величайшей тайне всю жизнь. Или вовсе о нем не мечтать. Не слишком ли высокая цена за удовольствие, которое ни с кем не придется разделить?

– «Коллекция узника», – вырвалось у Александры. Заметив устремленные на нее недоуменные взгляды, она пояснила: – Я сама для себя так называю коллекции, которые никому нельзя показать. Составленные из краденого. Они как будто принадлежат узнику в одиночной камере.

– Как это верно! – заметил коллекционер. – Именно узником я часто себя и ощущал…

Он не договорил, но тень страха, мелькнувшая в его глазах, сказала Александре больше, чем неоконченная фраза. Женщина утвердилась в своей догадке: Птенцов часто покупал краденое, оттого его коллекции и были окружены такой тайной.

– Кстати, вещица продается, возможно, в первый раз за все время своего существования, – усмехнулась Маргарита, вновь поворачиваясь к Птенцову. – Ее хранили как зеницу ока. Даже фотографировать избегали, чтобы не было слухов и сплетен о ней. Вот этот снимок сделан в конце тридцатых годов. Он едва ли не единственный! Теперь серебряного пса украли и начали вырывать друг у друга из рук… И он, как вы справедливо заметили, стал опасным, очень опасным. Он может погубить… убить тех, кто к нему прикоснется.

– Вы могли бы ознакомить меня с историей этого пса? – жадно спросил Птенцов.

– Я знаю очень немного, – печально улыбнулась Маргарита. – Так, обрывки, клочки фактов. Пес когда-то попал к одному из предков семьи, которая владела им до последнего времени. Очень давно, во времена той самой королевы Джованны, имя которой стало с ним неразлучно. Так его все и называли с тех пор – трюфельный пес королевы Джованны. Хотя сама королева как будто не имела касательства к жизни этой семьи. Так же, как и папа Климент. Вещь попала в семью не из их высочайших рук. Те люди были известной в Неаполе торговой династией. Также они не брезговали ростовщичеством, брали вещи под заклад… Возможно, пес изначально был украден из королевской сокровищницы и заложен у них. Времена тогда были смутные… Случиться могло всякое.

– «Черная смерть» тому весьма способствовала, – кивнул Птенцов, завороженно слушавший рассказчицу. У него даже рот приоткрылся, что неожиданно придало ему сходство с ребенком, внимающим волшебной старой сказке. – Чума, война, бегство королевы в Прованс… И повсеместно – голод, неурожаи, беззакония… На этой почве рождались и процветали самые дикие фобии, целые города вымирали, целые области впадали в ереси и истерии… Страшное время для всего цивилизованного мира.

– Кому-то эти смутные времена играли на руку, – согласно склонила голову Маргарита. – Кто-то обогатился на чужих несчастьях… Но серебряный пес недолго гостил в той семье. Начались гонения на евреев, и уцелевшие после погрома члены семьи вынуждены были бежать из Неаполя. Пса один из них передал своему христианскому знакомому, как плату за то, чтобы тот помог им покинуть город, ставший для них ловушкой… Так говорили в семье.

– Чрезвычайно любопытно! – воскликнул Птенцов. – То есть пес все же сменил владельца? А вы сказали, что семья владела им до самого последнего времени?

– Пес вернулся в семью, как настоящая собака. – Внезапно Маргарита улыбнулась прежней, теплой и задорной улыбкой, которой Александра не видела уже много лет. – Человек, которому его отдали в виде взятки, скончался. Это был тысяча триста сорок восьмой год… Тогда вымерла большая часть города… Пес не был обнаружен среди его имущества, но семья, вернувшись в город, отыскала-таки пса у скупщиков краденого и выкупила его. Уже тогда эту вещь считали чем-то вроде талисмана. С тех пор пес не покидал семьи. Его повсюду возили с собой. Семья перебралась на север Европы, в Данию, обосновалась там и вновь занялась торговлей. Когда к власти пришел Гитлер, а в Дании в конце концов было учреждено прогитлеровское правительство, евреи бежали… Но из этой семьи уехали не все. Кое-кто остался и пережидал опасные годы в загородном доме своих христианских знакомых. За приют они расплатились трюфельным псом. Только эту цену и согласились взять те люди, давно мечтавшие украсить этой уникальной вещью свою коллекцию. Деньги и драгоценности иного рода не смогли бы их заставить рискнуть жизнью и спрятать евреев. История повторилась…

– Но когда пришло освобождение, пес… – выдохнул слушатель.

– Пес вернулся в семью, – кивнула Маргарита. – И даже не за выкуп. Просто изменилась ситуация, и люди, которые его взяли, не желали, чтобы о них говорили как о тех, кто воспользовался чужим несчастьем. Им больше импонировало почетное звание участников Сопротивления. Конечно, если бы карты легли иначе, трюфельный пес остался бы у них. Но все вышло так, как вышло.

– Удивительно верная собака! – Птенцов, взяв старую фотографию, с бесконечной нежностью рассматривал ее. – Дважды спасала жизнь хозяев, служила выкупом за свободу… И возвращалась в семью!

– На этот раз все не так… – глухо ответила Маргарита. – Все изменилось. Пес был украден, и теперь его продадут. Если это произойдет, он уже не вернется в ту семью. Новый владелец спрячет его навсегда… – Она осеклась, не договорив.

У художницы мурашки бегали по спине. Она вспоминала рассказ подруги о том, как девочка украла пса… Как наспех организованный побег провалился и любые переговоры с той семьей стали для Маргариты невозможны до тех пор, пока она не вернет реликвию. Вспоминала визит адвоката в свою мастерскую, его развязное поведение, самодовольный вид. Он выглядел и держался так, словно ему принадлежал весь мир. «Конечно, продал пса перекупщику, и вот результат… Но какую хорошую новость он хотел сообщить Рите? Ведь сказал: “У меня для нее хорошая новость, которую она давно ждет!”А через час был мертв!»

– Это чрезвычайно интересно! – воскликнул Птенцов, переведя дух. – Но переводит намечающийся аукцион в разряд бессмысленных авантюр. Покупать заведомо краденое…

– Неужели вы бы не купили, если бы цена подошла? – с усмешкой спросила Маргарита.

– Ну я… Что я… – протянул коллекционер. – Тут есть еще и вы! А вы, конечно, теперь заявите в полицию как законный представитель владельцев!

Маргарита поежилась и обхватила себя за локти. Стоя рядом, Александра услышала, как у подруги несколько раз дробно стукнули зубы. Она сама не дрожала от холода лишь потому, что была закалена спартанскими условиями своей мастерской.

– Я никуда заявлять не уполномочена, – услышала она голос подруги, глухой, словно раздавшийся сквозь толстый вязаный шарф. – Семья не желает вмешивать полицию в это дело. Возможно, учитывая привязанность пса к своим хозяевам, они ожидают того, что он в очередной раз вернется к ним без посторонней помощи!

Глава 13

В комнату, постучавшись, вошел Виктор. Настороженно оглядев гостей, он произнес:

– Я заварил чай.

– Очень кстати, неси сюда. Адский холод! – Птенцов с неожиданно веселой улыбкой потер руки: – Согреемся. Вы ведь выпьете со мной чаю, милые дамы?

– Мы торопимся, – резко ответила Маргарита.

Александра вопросительно взглянула на нее, но подруга, словно не замечая ее взгляда, нетерпеливо повторила:

– Нам срочно нужно идти. У нас встреча…

– Ну что ж, как хотите, – хозяин говорил по-прежнему приветливо. – А насчет аукциона… Как только меня самого известят о месте и времени, я вам позвоню, дорогая Александра! Ради этой серебряной собачки еще раз потревожу свои несчастные кости. Надеюсь, вы не станете куражиться над стариком и набивать цену?! – Птенцов рассмеялся, дав понять, что шутит, и растер колени костлявыми руками. – Мне в последнее время хуже. Точно знаю, что умру зимой. Может, этой.

– Ну, не стоит так себя настраивать, – рискнула его утешить художница. – Ко мне каждую зиму, в самые темные короткие дни, приходят такие же мысли, о краткости жизни. Связано это с дневным светом, которого меньше и меньше, что ли? А весной все проходит.

– Да, весной. – Птенцов покачал головой. – Это в юности весна кажется чем-то само собой разумеющимся. А с годами каждая – как награда. А потом уже как чудо. Сбудется оно, нагрянет или нет – уже не знаешь наверняка… Да вы идите, идите, не хочу вас задерживать пустяками!

Женщины попрощались и вышли из комнаты. В прихожей их ждал Виктор. Он повел гостей к двери и, отворив ее, сделал неуклюжий жест, предлагая им пройти в подъезд. Александра все время смотрела на него в упор, но мужчина отворачивался. Ей показалось, что Виктор опасается обнаружить свое с нею знакомство.

– До свидания, – сказала она, напрасно пытаясь поймать его взгляд.

Он что-то неразборчиво буркнул в ответ, и художнице пришлось подчиниться необходимости и уйти.

Уже на крыльце она упрекнула свою спутницу:

– Куда было спешить! Он так любезно с нами разговаривал!

– Да, как же! – фыркнула Маргарита. – Выспрашивал, в душу лез!

– Не заметила. Ты без всякого принуждения немало ему рассказала, – возразила Александра. – Я даже удивилась, как ты все ему выложила начистоту! Впрочем, так и нужно! Этот пес и в самом деле представляет огромную ценность… Но тебе его не заполучить. Купить ты его не сможешь, украсть… Об этом и речи нет. Остается заявить в полицию… Да, понимаю, это тоже для тебя исключено. Ну хотя бы позвонить в Данию, бабушке Иоаси, когда все точно будет известно про аукцион! Это тебе все равно зачтется…

– Ах, брось, зачтут они! – с досадой отмахнулась Маргарита. – Это люди без жалости! Их милостью мы несчастны, я и Иоася.

– Иоася… А как полностью? Иоанна? Ивонна?

– Джованна, – бросила подруга.

– То есть… ты назвала дочь в честь королевы?!

– Несложно понять, в чью честь, – по-прежнему раздраженно ответила Маргарита. – Это имя в их семье вроде талисмана… Только счастья девочке оно до сих пор не принесло. Отца убили, когда она еще у меня в животе сидела, матери тоже лишилась. Бабушка с дедушкой ее продали.

– Ведь не чужим людям… Бабушке со стороны отца.

– Где она раньше была, эта замечательная бабушка… – Маргарита с отчаянием махнула рукой. – Где она была, когда меня, беременную на последних сроках, выкидывали из страны?.. Когда я родила дочь, восьмимесячную, в Киеве, и неизвестно было, чем ее кормить, как нам с родителями жить, на что?… Нет, все пропало. И разговоры со мной никто из Иоасиной родни вести не будет. Я-то надеялась, что обойдется малой кровью, что Андрей мне соврал и не продал пса, а припрятал. А он все-таки избавился от него. Как посмел… Знал ведь, что вещь краденая!

– Значит, предложили такие деньги, что посмел, – вздохнула Александра.

– Значит, такие… Знала бы ты, какой он трус… Ужасный трус! – в сердцах произнесла Маргарита. – До самого последнего момента держался как трус.

– А твой знакомый, имени которого ты мне назвать не желаешь, вероятно, очень смелый человек? Да еще и чрезвычайно удачливый. Ведь он инсценировал ограбление и убийство на глазах у всей улицы, пусть спящей. И ему удалось!

Маргарита порывисто оглянулась и сделала шаг в сторону, остановившись на краю крыльца. Вовремя – дверь подъезда открылась изнутри. Показавшийся на пороге Виктор немедленно отпрянул, увидев женщин. Александра остановила его:

– Погодите, вы что же, бегаете от нас? Мы не кусаемся.

– Нет, я… Нет. – Поколебавшись, мужчина ступил на крыльцо и отпустил дверь, закрывшуюся с коротким писком.

– Ну, так что же вы прячетесь? – художница протянула ему руку. – Тем более мы с вами уже знакомы.

Виктор нерешительно ответил на ее рукопожатие. Его пальцы были влажными и вялыми. Александра сунула руку в карман и украдкой вытерла ее о подкладку.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она мужчину, топтавшегося на крыльце с таким принужденным видом, что поневоле хотелось с ним поскорее распрощаться. – Вы понимаете, о чем я.

– Нет. Какие уж там новости, – он мотнул головой, понуро глядя в сторону.

– То есть решили все считать несчастным случаем?

– Не мы решаем…

– Ну, ваша-то доля в этом есть, – возразила Александра. – Если бы вы не изменили показания, того человека все равно искали бы.

– Не понимаете вы… – Мужчина волновался и упорно избегал встречаться с Александрой взглядом. – Зачем кого-то искать, этим ее не воскресишь… Да и вы бы вовек не отмылись. Нет, вы не суйтесь… Не трогайте этого больше…

– Да ведь погибла моя подруга! И ее убили, как вы сами говорите!

При этих словах Маргарита встрепенулась и с тревогой взглянула на нее. Виктор переменился в лице:

– Я ничего не говорил и ничего не видел! Мне пора идти!

Отмахнувшись, словно отвергая любые возможные вопросы, он сбежал с крыльца, пересек двор и скрылся в подворотне. Александра прерывисто вздохнула:

– Вот и весь разговор…

– О чем это вы? – испуганно спросила Маргарита. Она была очень бледна, ее глаза, и так запавшие и обведенные синевой, казались еще глубже, темнее.

– Позавчера утром погибла моя знакомая, – повернулась к ней художница. – Это она познакомила меня с Птенцовым. У нее я консультировалась по поводу твоего серебряного пса. После этого Марина не прожила и суток.

– Что?! – Маргарита вцепилась ей в рукав так сильно, что Александра ощутила боль даже сквозь куртку. – Как это вышло?

– Мы поехали за город, посоветоваться с Птенцовым, показать ему снимок пса. Заночевали там. Наутро она отчего-то заторопилась и уехала без меня, пока я спала. И кто-то толкнул ее под поезд. – Переведя дыхание, Александра заключила: – Это видел Виктор, вот этот самый человек, с которым я сейчас говорила. Но потом он изменил показания, так что больше никого не ищут. А между тем на мужчине, который толкнул Марину под поезд, была моя куртка. Виктор в этом уверен. Также он думает, что они были знакомы, потому что Марина шла с этим человеком рядом и мирно беседовала.

– А как твоя куртка могла оказаться на другом человеке?

– Наверное, кто-то вошел в дом, где я ночевала… Взял ее. А потом вернул.

– Ну, в таком случае под поезд твою приятельницу толкнул тот, кто имел доступ к твоей одежде. Войти с улицы в дом, «одолжить» вещь, да потом еще вернуться… Предположить такое можно только с большой натяжкой. Вернее всего, он спал с тобой под одной крышей! – категорично заметила Маргарита.

– Исключено… – Александра поежилась. – Убийца – мужчина, Виктор в этом уверен. В доме, кроме Птенцова, живет только одна женщина, хозяйка. А сам Птенцов едва таскает ноги.

– Виктор уверен… – насмешливо повторила Маргарита. – А ты сама-то уверена в нем? Веришь каждому его слову?

– Последнее время я не уверена ни в ком и ни в чем, – парировала Александра. – И ты меня не радуешь в этом смысле.

Но подруга, внезапно оцепенев, словно не слышала. Женщина глядела в пространство, ее губы подрагивали.

– Сначала Андрей, – шепнула она. – Теперь вот еще эта женщина… Оставшись без хозяина, пес начал убивать, а прежде спасал от смерти.

– Ну что ты! – укоризненно протянула художница. – Впадаешь в дешевую мистику. Сам по себе серебряный пес никого не убил, и ты это знаешь. Убивают люди. Одного убийцу покрывает Виктор, уж не знаю, какими высокими целями он это оправдывает. Может быть, просто боится. Другого покрываешь ты. Почему?

Художница не ждала ответа: Маргарита, стоило коснуться личности ее сообщника, немедленно замыкалась, отнекивалась и отмалчивалась. Но теперь подруга повела себя иначе. Она вопросительно взглянула Александре в глаза, отвела взгляд, прикусила нижнюю губу. Казалось, она борется с желанием заговорить, не решаясь вымолвить слово.

– Почему? – повторила Александра.

Маргарита затравленно оглянулась, словно опасаясь, что за спиной у нее кто-то подслушивает. И быстро, сквозь зубы, процедила слова, смысл которых художница осознала не сразу.

– Потому что это отец моего ребенка.

Александра настояла на том, чтобы отыскать неподалеку кафе и поговорить начистоту. Сперва она предложила объясниться у себя в мастерской, до которой было рукой подать, но Маргарита отказалась.

– Мне страшно туда возвращаться, – сказала она.

– А меня убеждала, что там безопасно! – попрекнула ее Александра.

– Вполне безопасно. Но я буду думать только о том ужасном дне, когда все случилось… Я не смогу говорить!

Всего три дня назад подруги затеяли обед в мастерской, где Александра позже обнаружила тело адвоката. Обед в память о былых временах и в честь приезда гостьи… Теперь художнице казалась наивной идея воскресить дух студенческих пирушек в общежитии питерской Репинки. «Что можно вернуть столько лет спустя? Мы изменились, и все изменилось. Можно приготовить то же самое блюдо, которое ты с другом ел много лет назад. Но друг-то будет уже не тот… И ты – тоже…»

Тогдашний обед закончился плачевно. Маргарита сперва вволю нажаловалась на своих датских кавалеров, последний из который так беспечно и безответственно сделал ее матерью, поведала о своем вынужденном отъезде, на восьмом месяце беременности, к родителям в Киев, о родах, нищете и бегстве – прочь от дочери, безденежья и проблем, к новому безденежью и худшим проблемам… А затем, поразив подругу, внезапно оскорбила ее, в резком тоне напомнив о единственной, неудачной и печальной, попытке Александры стать матерью. Тот давний питерский роман с преподавателем Академии художеств закончился гибелью нерожденного ребенка, гибелью оплаченной и оттого еще более трагичной. Подруги расстались, разругавшись, Александра оставила гостье в полное распоряжение мастерскую на втором этаже, а сама поднялась к себе в мансарду. Правда, им пришлось еще раз увидеться в тот же день. Александре надо было срочно уехать, а в мастерской оставались две ценнейшие картины… Она спустилась на второй этаж, скрепя сердце обратилась за помощью к Маргарите, дала ей ключ от мансарды и попросила пару часов побыть там в качестве сторожа. Странный вид подруги и тогда насторожил ее. Бледное, искаженное страхом лицо, мокрые волосы, с которых стекала вода, распахнутая кофта, из-под которой виднелось белье. В тот момент Александра удержалась от вопросов, о чем после горько жалела.

Но теперь подруга сама была рада обо всем рассказать. Они устроились в углу маленького кафе, еле втиснувшись за крохотный столик. Других свободных мест не осталось. Кафе было набито до отказа, кофемашина безостановочно гудела. Люди, склонившись над столиками, говорили, едва не соприкасаясь лбами, чтобы слышать друг друга, не делая при этом разговор общим достоянием. Стоял ровный, усыпляющий гул, похожий на шум прибоя. Жар из решетки калорифера волнами обдавал колени.

«Через четыре дня Новый год! – грустно подумала Александра, глядя на гирлянду бегущих огней, вьющуюся под кремовым лепным потолочным карнизом еще «сталинской ампирной» выделки. – Нет, совсем не так я себе представляла праздник… Не помню, чтобы на сердце было так черно!»

Подруга молчала до тех пор, пока официантка, никуда не спешившая, не принесла им кофе с пирожными. Затем Маргарита подняла затравленный взгляд. Александра, встретив его, внутренне сжалась. Этот взгляд разом вернул ее в тот день, когда она нашла в брошенной мастерской труп адвоката.

– Я в тупике… Не знаю, что делать. – Маргарита почти шептала, но они сидели так близко, что Александра различала каждое слово. – Если бы знала, молчала бы дальше.

– Куда уж дальше, – чуть слышно, в тон ей, ответила Александра.

– Ты права. Все может закончиться в любой момент. – Произнеся эту невнятную фразу, Маргарита пригубила кофе и с отвращением отставила чашку. – В меня ничего не лезет. Зря мы сюда пришли.

– Но ты сама отказалась идти в мастерскую.

– Все равно, где это случится, – содрогнулась подруга. – Но пусть лучше на людях.

– Что – «это»?! Что должно закончиться?

Маргарита прямо взглянула ей в глаза:

– Неужели не понимаешь? Двое погибли из-за этой проклятого пса. Теперь моя очередь… Да я и тебя впутала…

– Прекрати, я уже сказала все, что думаю о способностях этого пса к убийству, – отрезала Александра. – Убивает не пес, убивают люди. Одного из них ты знаешь. И ты обещала рассказать…

Маргарита кивнула. Видно было, что она борется с собой, преодолевая последние сомнения. Наконец, глядя в стол, женщина негромко заговорила:

– Помнишь, я говорила тебе уже… Пятнадцать лет назад я уехала из Киева в Данию, со своим женихом. Но Эгон очень скоро выбрал между мной и Африкой… Я не захотела ехать с ним туда, спасать людей, о которых никогда не слышала, ничего не знаю. Ушла. Друг Эгона предложил мне жить у него. Мы протянули год, он был пьяницей, делать с ним было нечего. Потом появился Лукас… С ним я пробыла почти два года… И мне казалось, это серьезно…

По ее собственным словам, третий сожитель был человеком из-под темной звезды. Его семья, уважаемая и состоятельная, порвала с ним все связи, несмотря на то что Лукас был единственным наследником мужского пола.

– Уж слишком он выбивался из их круга. Они коммерсанты, рантье, буржуа в чистом виде. А у него все были какие-то идеи. То он анархист, то комми, то вдруг заявит, что его кумир, скажем, – Пиночет или Франко. С ума с ним можно было сойти!

И снова, как в первый раз, когда она вспоминала своего любовника, в голосе Маргариты зазвучала неподдельная нежность.

– Но все-таки с ним было хорошо, – призналась она, поднимая на подругу увлажнившиеся глаза, которые приобрели мягкое выражение. – Он был веселый и щедрый. Совсем не жадный. Мог принести домой пачку денег в кармане, отдать мне и сказать, чтобы я их тратила, как мне хочется.

– И ты тратила… Хотя сказала мне, что он перепродавал краденое!

– Так что с того? – пожала плечами Маргарита. – А кто свят? Ты хочешь сказать, что ни разу не перепродавала заведомо ворованную вещь?

– Я пыталась этого избежать!

– А Лукас не пытался…

Подруга отвернулась и какое-то время смотрела поверх голов остальных посетителей кафе. Ее пальцы были судорожно сжаты в замок с такой силой, что костяшки побелели, взгляд устремился на большое витринное окно, за которым медленно оседали крупные хлопья снега. Казалось, она не собирается больше говорить. Александра тронула подругу за руку.

– И все же отец не он?

Маргарита молча помотала головой.

– Ты ведь любила Лукаса, я чувствую… Ты никогда ни об одном мужчине не говорила так, как о нем. А ребенок все же не его?..

Маргарита слегка пожала плечами, все еще не сводя глаз с падающего за окном снега, и нехотя проговорила:

– Что из того? Я любила Лукаса, да. То мне казалось, не за что его любить, то – что он лучший в мире. Рассчитывать на него было невозможно, вот в чем беда. Он мог осыпать меня деньгами, а мог бросить в чужой квартире, без гроша, со своими дружками и подружками, которым самим есть нечего. Чего я там только не перевидала, в этом свободном городе Христиании!

– Это район, где раньше селились хиппи?

– Там их и сейчас полно! – усмехнулась Маргарита. – Но не только их, то было прежде. А сейчас есть уже и приличные люди, держат мелкую торговлю, занимаются ремеслом… Но Лукас-то… Лукас был словно из семидесятых, когда там шли войны с полицейскими. Появлялся, исчезал, и вещи у него тоже то появлялись, то исчезали. Однажды он пропал надолго… Я уже отчаялась его увидеть снова. И тут объявился мой старый знакомый…

Последние слова она вымолвила с дрожью в голосе, отчего художница немедленно догадалась, о ком зашла речь. Маргарита изменилась в лице. Разжав положенные на стол руки, она рассматривала раскрытые ладони, словно пыталась прочесть на них детали старой истории.

– Денис как снег на голову свалился. Я думать о нем забыла… От такой жизни, какую я вела, все на свете забудешь! Никогда не знала, где придется ночевать, что есть… Лукаса не было почти две недели, друзья его мне намекнули, что пора честь знать, и передали другим приятелям, художникам… Ребята неплохие, просвещенные буддисты, вегетарианцы, но грязь у них была страшная. И я спала в прихожей, на сдвинутых ящиках из-под пива. Шикарное житье невесты богатого наследника!

– Денис тоже был датчанин?

– Русский. – Маргарита недоуменно взглянула на подругу. – Самый что ни на есть. Из Москвы.

– Москвич? Так ты же сказала, что он сейчас уехал из города и я могу ничего не опасаться! – напомнила Александра. – Опять соврала?

– Вовсе нет! – подруга сделала предостерегающий жест. – Он давно уже здесь не живет постоянно. Случайно, набегами, бывает. Мы встретились впервые за столько лет… С тех самых пор не виделись, как он вдруг появился в Христиании…

…А тогда, двенадцать лет назад, Маргарита встретила Дениса на лестнице старого полуразвалившегося дома, насквозь прогнившего, пропахшего крысиным пометом и отбросами, тут и там лежащими по углам. Эта трущоба, как все прочие дома здесь, приводилась в порядок силами и средствами ее случайных обитателей. А так как те относились к грязи философски и предпочитали тратиться совсем на иные цели, лестницу Маргарита всегда миновала, натянув на нос, до самых глаз, высокий воротник шерстяного свитера. Так она поступила и на сей раз. Приходилось все время смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на селедочной головке, банановой кожуре, использованном презервативе. Поэтому она заметила Дениса, только ударившись о его плечо.

– Я заорала! Опасности как таковой там не было, что бы ни говорило правительство про этот район. За него то и дело берутся, хотят вернуть городу, уравнять его обитателей со всеми, заставить жить по общим правилам… Но хиппи есть хиппи. Они бездельничают, занимаются чепухой, принимают наркотики… Но всерьез опасаться их нечего. Поэтому я не испугалась.

Денис был старым ее приятелем, еще питерской поры.

Маргарита уверяла подругу, что и она должна помнить парня, с которым их когда-то познакомили в гостях. Александра хмурилась. Она решительно не понимала, о ком речь.

– Ну как же? – Маргарита недоумевала. – Высокий, худой, блондин… Коротко стригся, ежиком, у него волосы редели. Розовая кожа просвечивала на макушке…

– Наш студент?

– Нет, он учился в Горном, но бросил. Родители заставили пойти по их стопам, но прошел он немного. Курса два.

– Постой, он же москвич? Откуда же он в Питере? Почему учился в тамошнем Горном? Ты не путаешь меня?

Маргарита усмехнулась:

– Нет, все правильно. Это его папа из столицы выслал, чтобы остыл немного. Ввязался он тут в компанию, не такую, как папе нравилось. Ну, вспомни его, такой неразговорчивый!..

– Не упрашивай, не вспомню. Я и сокурсников-то помню не всех. – Александра залпом выпила остывший кофе. – Что же у тебя с ним в Питере, роман был?

– Скажешь тоже. Не роман, а романчик. Так… случайность. – Подруга пожала плечами, отвела с щеки рыжую непослушную прядь. – Не о чем говорить. Я сразу из головы выбросила…

– А он, видно, нет, раз тебя нашел! – заметила художница. – Неужели приехал прямо к тебе, в Данию? Спустя… сколько лет после вашего романа?

– Дался тебе этот роман, – проворчала Маргарита и, задумавшись, сообщила: – А ведь пять лет спустя… Но любовь тут ни при чем. Это вышло случайно.

…Денис, по ее словам, вовсе не собирался искать где-то в дебрях Христиании мимолетную знакомую давней питерской поры. Он и в Данию попал с наскоку, вовсе туда не собираясь. Его привез с собой друг, который жил в Германии и у которого Денис гостил тем летом. Автостопом они проехали по всей Европе, что заняло на удивление мало времени. Правда, видели они не совсем те города, какие намеревались посетить, потому что порой приходилось ехать туда, куда двигалась подобравшая их машина. Но молодые люди, располагавшие очень небольшой суммой денег, не унывали. Их кормили даром, иногда угощали пивом, порой покупали им сигареты. У них всегда был ночлег, пусть даже в кузове фуры.

Добравшись неожиданным для себя образом до Копенгагена, немецкий приятель решил навестить своего друга, жившего в «вольном городе Христиания». Денис, чрезвычайно довольный своими беспечными каникулами, также отправился гулять по этому необычному кварталу. Он зашел в подъезд дома, где встретила его Маргарита, по банальной причине – ему потребовалось справить малую нужду, а на улице он делать это опасался. Хотя квартал и был хипповский и законы здесь действовали слабо, европейские суровые порядки на этот счет были памятны молодому человеку.

– Их где-то пару раз едва не забрали в участок за то, что они собирались решить свои дела в парке… Спать там было можно, видите ли, в палатке. Но это дело делать – никак нельзя!

– Романтичная у вас вышла встреча! – не удержалась от сарказма Александра.

– Куда уж романтичнее… – проворчала Маргарита и тряхнула головой. – А знаешь, купи мне выпить чего-нибудь! Что-то мне не по себе!

Пока Александра добивалась, чтобы официантка, двигавшаяся по маленькому зальчику все медленнее, словно в такт падавшему за окнами снегу, подошла и приняла заказ, пока за соседним столиком усаживались новые посетители – шумная компания молодых девушек и парней, Маргарита молчала. Она не притронулась к своему кофе, но, когда принесли коньяк, выпила его залпом. Порылась в карманах, взглянула на Александру:

– Есть сигареты? У меня давно все кончилось.

– Ты что, совсем без гроша? – спросила та, раскрывая сумку.

– Без единого.

– Что же тебе Денис твой ненаглядный денег не дал на прощание? Не чужие люди все-таки!

– Денис? – усмехнулась Маргарита, с наслаждением затягиваясь. – Он даст… Этот последнее отнимет! И тогда такой же был прощелыга. Только я не понимала… Мне казалось, Лукас уже не вернется, он как сквозь землю провалился. А Денис каким-то чудом вдруг материализовался. Не было его, и не нужен он мне был. А появился вдруг, и показалось, что именно его я и ждала… Как избавителя от этой бредовой жизни!

– В царстве слепых и кривой – король! – заметила Александра. – Датские женихи все были неудачные, неудивительно, что ты русскому знакомому обрадовалась!

– «Душа сказала – это он!» – вздохнула Маргарита.

…Денис был совершенно без денег, капитал путешественников хранился у его друга. У Маргариты, которая давно уже существовала на подачки друзей Лукаса, и подавно не водилось ни гроша. Они вышли из подъезда и отправились восвояси, болтая и все дальше уходя от дома, где встретились. Как оказалось, Маргарита ушла оттуда навсегда.

– Там остались мои вещи: две сумки, какие-то книги, диски… Ведь мы с Лукасом жили где придется, все свое приходилось таскать с собой, как улитке. Я все бросила. Думала, больше туда не вернусь. Денис меня обнадежил. Предлагал поехать с ними. Они собирались обратно в Германию. Там, как он уверял, можно было остаться, якобы устроившись на учебу, и даже вполне легально, по какой-то благотворительной программе. Его приятель был большой мастер выискивать такие мутные благотворительные источники, из которых хлебал кто хотел. И я согласилась ехать с ними.

– Ну, ты авантюристка…

– Ты права! – покаянно согласилась Маргарита. – Уехала я сдуру, сгоряча. И вернулась в Копенгаген через месяц. Мы с Лукасом созвонились, он объявился наконец, просил вернуться… Попробовал даже устроить мне сцену за то, что пропала неизвестно куда. Хотя сам-то передо мной не отчитывался, куда исчезал, бросив меня без денег. А еще через пару недель я поняла, что беременна…

– Почему ты уверена, что от Дениса?

– А иначе быть не могло. – Маргарита улыбнулась с превосходством опытной женщины перед неопытной. – Когда Лукас исчез, я беременна не была. Точно. Мы с ним прожили больше года, и ничего. А с Денисом какой-то месяц, и вот… Это случилось.

– Но Лукасу ты сказала, что отец – он?

– Конечно! Ты подумай, из какой он был семьи! Это был шанс для всех нас! Я думала не только о себе, точнее, о себе я вообще не думала! – Маргарита с жаром прижала ладони к груди, словно пытаясь таким образом придать своим словам больше убедительности. – Что ждало бы ребенка, если бы Лукас узнал, что отец не он? Мы и без того держались друг возле друга на одной нитке. Страсть быстро уходит… Он бы меня бросил наверняка! А уж какой помощи мы могли ждать тогда от его родителей? Смешно… А так, он бы помирился с родными, у тех бы появился наследник, у ребенка – надежный тыл. Ну и я смогла бы перевести дух. Но вышло совсем не так… Лукас попал в переделку и погиб. Я рассказывала тебе, как страшно. Он пропал в очередной раз, когда я была уже на седьмом месяце… – Внезапно Маргарита рассмеялась, коротко, нервно. – Что я говорю… Так привыкла врать всем, что даже саму себя обманываю! На восьмом, я уже была на восьмом месяце, но для Лукаса и для всех остальных мне пришлось уменьшить срок. Иначе, как бы я объяснила, от кого беременна. До родов оставалось дней сорок – пятьдесят, по моим расчетам. А он вдруг пропал.

Через две недели, когда женщина предприняла серьезные попытки отыскать сбежавшего возлюбленного, открылась страшная истина. Оказалось, что труп Лукаса, никем до сих пор не опознанный, был найден на свалке. Его убийца (если он был один) остался неизвестным. Учитывая махинации с перепродажей краденого, которыми промышлял погибший, причиной гибели могли послужить разногласия с подельниками.

Для Маргариты это было крахом всех надежд. Родители Лукаса наотрез отказались разговаривать с беременной женщиной. Они были настроены против русской подруги сына и даже, призналась Маргарита, винили в гибели Лукаса именно ее.

– Их послушать, это я сделала его таким, каким он был… А ведь мы встретились уже в то время, когда он перестал с ними общаться! Я сама уговаривала его помириться с отцом, позвонить матери… Что я могла сделать? Они дали мне понять, что если я не отстану от них, то нарвусь на крупные неприятности. У них везде знакомства. А что я перед ними? Мелочь… Я вынуждена была вернуться в Киев. Остальное ты знаешь. Иоасю пришлось оставить у родителей. А потом ее забрали…

Она замолчала, вытащила из пачки новую сигарету. Устремив взгляд на дымок, щурилась и покусывала сухие обветренные губы. Александра не задавала вопросов. До нее вновь донеслась волна голосов, заглохшая было, – так женщину поглотил рассказ подруги. Гудела кофемашина, тянулся бесконечный блюз из динамиков. За окнами стемнело. По мостовой проходили редкие прохожие. Иногда кто-нибудь останавливался, смотрел внутрь кафе и, видя, что свободных столиков нет, шел дальше.

– И все же это не катастрофа, – прервала молчание художница. – Пусть у тебя ничего нет и все так ужасно получилось с этим псом… Зато твой ребенок обеспечен, хотя не имеет никакого права на состояние этой семьи. К счастью, они тебе поверили, наконец… Ничего не вскрылось.

Маргарита взглянула на нее, и Александра прочла во взгляде подруги смятение.

– Ты не все мне говоришь! Опять! – воскликнула художница.

– Не все… Ты права.

– Этот твой Денис… Зачем ты пригласила его в мастерскую?

Маргарита сидела понуро, глядя в пустую чашку из-под кофе.

– Зачем? – повторила Александра и осеклась, внезапно догадавшись. – Он знает?! Он знает, что является отцом Иоаси?!

– Я имела когда-то глупость известить его, – шепотом ответила Маргарита. – Еще в Киеве, когда только родила и сидела на шее у родителей. Я надеялась, он поможет. А он только высмеял меня. Сказал, что при том образе жизни, который я вела, я не могу быть уверена в том, кто настоящий отец. Им мог быть любой обитатель Христиании мужского пола. Так и сказал.

– Вот мерзавец!

– Самый настоящий мерзавец. Но я даже не представляла, насколько далеко он может зайти. Тогда он просто отказал мне в помощи… А теперь, много лет спустя, узнал у моих родителей, что Иоася уехала жить в Данию, «к бабушке». Что там за бабушка, он имел представление, я ведь когда-то жаловалась ему на богатую семейку Лукаса. Денис очень интересовался всеми подробностями, даже просил показать, где их особняк. Откуда же я знала, для чего это ему может пригодиться! Я ничего не скрывала. Думала, с Лукасом все навеки кончено…

– Чего же он хочет сейчас?

– Догадаться нетрудно… Денег. А денег у меня нет, да и не такая сумма ему нужна, какую я могу достать… Он шантажирует меня: или я ему плачу, или он свяжется с датскими родственниками и расскажет им, какую «внучку» они приняли в качестве наследницы.

– Чудесно… – протянула Александра. – А адвокат? Какую роль он во всем этом играл?

– Я хотела, чтобы он выступил в роли миротворца между мной и семьей Иоаси. Возможно, что-то ему удалось сделать… Я не успела этого узнать. Он столкнулся с Денисом. Тот взбесился, узнав, что во всем участвует еще третье лицо. Конечно, его волновал вопрос денег, адвокат не станет работать даром, и значит, ему достанется меньше… Андрей был не из тех, кто позволяет себе дерзить. Слово за слово, нахамили друг другу, да и мне пришлось многое выслушать… А кончилось ужасно. Они сцепились… Все произошло в один миг. Я не успела ничего предотвратить. На меня им было наплевать, конечно, как и на девочку. Оба хотели только присосаться к ее деньгами. Денис ради этого пойдет на все! Откуда же я знала много лет назад, когда просила его о помощи, что он потом начнет меня шантажировать… Я бы ему ни за что не сказала о ребенке!

– Где он? – прямо спросила Александра. – Только не ври мне, хотя бы раз скажи правду! Откуда ты знаешь, что его нет в городе?

Маргарита покачала головой, беспомощно глядя на подругу:

– Я ничего не знаю. Могу только предполагать. Он мне сказал, что уедет…

– Как ты можешь ему верить? Он остался здесь, чтобы следить за тобой и получить деньги! И ты еще говоришь, что я буду в безопасности у себя в мастерской… – Внезапно Александру осенило. – Ключ от нижней мастерской у него?! Ты сказала, что потеряла его. А на самом деле отдала своему Денису?!

Маргарита закрыла лицо ладонями и сквозь сомкнутые пальцы проговорила:

– Он сам его взял. Что я могла… Я умирала от страха. Меня трясло с того момента, когда я столкнулась с Андреем на лестнице, он зашел в мастерскую, и они там сцепились… Когда все было кончено, у меня началась истерика. Денис вылил мне на голову графин с водой. Тут постучалась ты. Я не помню, что говорила тебе, что обещала… Все как в тумане.

– Зачем ему ключ?!

– Сперва он хотел убежать, потом сказал, что вечером мы вернемся и спрячем тело. И мы вернулись. Завернули тело в постельное белье. Денис обшарил карманы Андрея, посмотрел документы, выяснил номер и марку машины. Взял ключи, пошел искать машину в переулок. Я была будто в обмороке. Тело кое-как двигалось… А думать я не могла.

– Я с вами чудом не пересеклась, – пробормотала Александра. – Вы провернули все это, после того как я обнаружила тело и сбежала наверх, к себе… Действовали практически на глазах у меня и у Марьи Семеновны!

– Она тоже видела тело?

– Увы. Но она молчит.

– И ты не стала обращаться в полицию…

– А что бы я им сказала? Нет, я в это путаться не стану.

– Это разумно! – Опустив руки, Маргарита сжимала и разжимала их, словно пыталась найти успокоение в этих механических действиях. – Очень разумно… Ты можешь просто забыть обо всем этом. А я…

– Что ты собираешься делать? Тебе нужно избавиться от Дениса.

Подруга испуганно взглянула на художницу. Ее побелевшие вдруг губы едва шевельнулись, когда она ответила:

– И я так думаю. Но как?

– Просто. Свяжись с бабушкой Иоаси и расскажи, что на самом деле они не состоят в родстве. После этого Денису нечем будет тебя шантажировать. У него есть только одна тайна, которую он хочет продать.

– Ты с ума сошла?!

– Если ты не сделаешь этого, это сделает он. Обязательно сделает.

– Я найду деньги… Я заставлю его замолчать!

– Неужели ты не понимаешь, что такой негодяй, шантажист, убийца никогда не замолчит? Он не удовлетворится суммой, которую ты сможешь достать. Да и где ты возьмешь деньги?

– Трюфельный пес!

Александра подумала, что ослышалась, но подруга отчетливо повторила:

– Трюфельный пес – это мой последний шанс достать деньги и спасти будущее дочери.

– Погоди… – опешила Александра. – Да ведь не ты его продаешь! Нажился на нем адвокат, покойник, теперь наживется перекупщик… Ты-то здесь при чем?

– Я могу заявить, что вещь ворованная.

Художница одобрительно кивнула:

– Это, пожалуй, единственно верный вариант. Помешаешь продаже, и пес вернется к законным владельцам…

– Ты не поняла! – с досадой отмахнулась Маргарита. – Я продам свое неразглашение этого факта. Свое молчание. Как ты думаешь, сколько заплатит коллекционер, чтобы завладеть этой вещью? Ведь если я заговорю, пса никому из них не видать!

Александра с минуту смотрела на подругу. У нее было отчетливое ощущение, что рядом сидит незнакомый человек.

– Сколько? – повторила Маргарита.

– Возможно, ни гроша, – ответила, наконец Александра. – Возможно, тебя заставят замолчать бесплатно. Не спрашивай как. Я знавала коллекционеров, которые могли решиться на самые ужасные поступки, чтобы завладеть тем, что хотели. А вот платить вымогателям готовы далеко не все.

Маргарита молча смотрела в окно, машинально помешивая ложкой кофейную гущу на дне опустевшей чашки. Внезапно она изменилась в лице и привстала из-за стола. Александра, безотчетно испугавшись чего-то, также взглянула в окно. Там никого не было. Часть тротуара, покрытого свежевыпавшим снегом, мягко освещал падавший из окон кафе свет. По мостовой в сторону перекрестка тянулись машины. Сырой вечерний воздух размывал красные габаритные огни, превращая их в нити нарядных елочных украшений, насквозь прошивавшие зыбкие городские сумерки.

– Что с тобой? – спросила художница. – Там никого нет.

– Только что был… Стоял человек и смотрел на меня, – пробормотала Маргарита.

– Почему же именно на тебя? – шутливо возразила Александра, надеясь ее успокоить. – Ты здесь не первая красавица, есть на кого полюбоваться!

– Я видела, он смотрел.

– Что за человек? – с забившимся сильнее сердцем спросила художница.

– Я не разглядела. Он понял, что я его заметила, и сразу ушел.

Александра подозвала официантку и расплатилась.

Она пыталась сохранять спокойствие и наигранно невозмутимо заявила, что никаких причин тревожиться нет. Что никому не заказано стоять на улице в снежный вечер и рассматривать посетителей кафе, завидуя тем, кто сидит в тепле.

– Ты впадаешь в панику уже без всякого повода, – назидательно произнесла художница, удивляясь тому, насколько спокойно звучит ее голос. – А причина одна – нечистая совесть.

Они вышли на улицу и медленно двинулись в сторону метро. Александра невольно вглядывалась в каждую фигуру, приближавшуюся сквозь завесу крупных снежных хлопьев, падавших теперь не отвесно и медленно, а косо и все чаще, словно с нарастающей яростью. Ноги уже тонули в мокрой каше. Скоро и лиц стало не различить в густой метели, стиснувшей в объятьях Ильинку.

Маргарита шла рядом, прижавшись локтем, низко склонив голову, то ли укрываясь от снега, то ли глубоко задумавшись о чем-то.

В кармане куртки у Александры запел телефон. Достав его, она ответила матери, тревожно интересовавшейся, придут ли они ночевать.

– Конечно, – заверила ее Александра. – Куда же нам еще идти?

– Я все боюсь, что ты вернешься в свою проклятую мастерскую…

«А я боюсь, что еще очень долго не решусь туда вернуться!» Эту мысль художница, конечно, не высказала вслух. Она покосилась на подругу. Маргарита шла, все так же опустив голову, явно не замечая дороги, покорно, слепо, словно находилась в полуобмороке, в полусне, позволяющем двигаться, но не дающем принимать решения.

Глава 14

…Мужчина в черном плаще, из-под которого мелькали потускневшие, давно не чищенные раструбы черных кожаных сапог, поднимался по узкому переулку, стиснутому бурыми пятнистыми стенами домов. Александра видела его только со спины и все же сразу узнала широкие плечи чумного доктора. Он шагал, изредка ударяя тростью по кучам наваленного под стенами мусора, распугивая совавшихся ему под ноги крыс. Солнечные лучи освещали лишь верхние этажи домов по одной стороне, вся нижняя часть переулка тонула в сумраке. Фигура доктора казалась самой черной его частью.

Александра следовала за ним невидимо и бестелесно, такое свойство даровалось ей иногда во сне. Сознавая, что никакая опасность ей здесь не грозит, она все же инстинктивно сторонилась открытых дверей домов – брошенных, она чувствовала, покинутых. Казалось, это разверстые в агонии рты, смрадно дышащие отравой. Никакого движения, ни единого звука за ставнями, распахнутыми или прикрытыми. Здесь все было погружено в сон или в саму смерть.

Доктор повернул за угол и оказался в другом переулке, намного шире, но ничуть не чище. Переулок шел в гору. Здесь было светлее. Солнце местами падало на мостовую, устланную сгнившей соломой. Александра вспомнила старый обычай, о котором ей рассказывала еще бабушка. Во времена ее детства в Москве мостовые перед теми домами, где лежали тяжелобольные, устилали соломой, чтобы недужных не беспокоил стук лошадиных копыт и катящихся колес телег и экипажей. Быть может, подумалось художнице, и здесь на первых порах поступали так же… Но солома успела превратиться в груды гнили. Больше некому было позаботиться о тишине: тишина пришла в этот переулок сама и властно захватила его, как и весь город.

Внезапно Александра услышала чистый, мелодичный звук. Доктор тоже услышал его и остановился. Художница тут же поняла, откуда лилась эта негромкая песня, похожая на безмятежную птичью трель, бессловесную, райски гармоничную.

В окне второго этажа, купаясь в солнечном свете, сидела молодая девушка. Ей было лет четырнадцать, должно быть, не больше. Под тонкой белой рубашкой, измятой, спускавшейся с плеча, виднелась едва обрисовавшаяся грудь. Девушка накручивала на пальцы медные пряди пышных волос и, глядя на небо, беспечно напевала. Иногда она обрывала песенку и издавала тихий блаженный смех помешанной. Ее глаза были обведены кровавыми кругами, губы белы, как мел. Взгляд сверкал. На точеной белой шее виднелись красные пятна. Увидев остановившегося внизу мужчину в страшной маске с птичьим клювом, она вскрикнула, замолкла и, помедлив, сделала пригласительный жест, указывая на открытую дверь внизу.

– Наконец ты пришел за мной, ангел смерти! – проговорила она внезапно охрипшим голосом. – Заходи, заходи! Я осталась одна.

– Ложись в постель! – Голос доктора, звучный и внушительный, глухо доносился из-под маски. – Я зайду к тебе на обратном пути!

– Ложусь и буду ждать тебя! – покорно сказала девушка, сползая с подоконника. – Скорее бы мне умереть… Так страшно одной. Бродяги ходят по улице…

Она исчезла в темном оконном проеме. Доктор двинулся дальше. Он шел, все убыстряя шаг, пока не остановился у каменного дома, с виду совсем нового, украшенного башенками по углам. Это был дом богача, судя по цветным стеклам в окнах, мраморной отделке фасада, кованой решетке, закрывающей доступ к запертой массивной двери. Даже общее запустение не отняло у него нарядного вида. Дом казался щеголем, случайно затесавшимся в толпу нищих.

Доктора ждали. Стоило ему взяться за кольцо и ударить им о решетку, как в дубовой двери, окованной железными полосками, открылось окошечко. В нем показалось румяное лицо слуги, уже знакомое Александре. Она поняла, что врач пришел с визитом в дом своего приятеля, богача, больного подагрой. Дверь распахнулась, решетка была отперта.

– Что твой хозяин? – спросил доктор, едва переступив порог.

Слуга оглядел пустой переулок, затем тщательно запер решетку и дверь, задвинул изнутри два массивных засова. Только после этого он скривил мясистые губы, словно смазанные салом, лоснящиеся, как набитые кровяные колбасы, и простонал:

– Ох… Не хотелось бы говорить…

– Да что ему, хуже?

– С каждым часом гаснет…

– Вчера я оставил его здоровым!

– Ну, ведь зараза, она не будет ждать… Вчера был здоров, а сегодня совсем плох!

Врач поднялся по каменной лестнице, на ступенях которой стояли глиняные вазоны с увядшими цветами. Из двери на площадке высунулось женское лицо, окаймленное белыми складками покрывала, и тут же с легким вскриком ужаса и отвращения исчезло.

– Вот дура, – рассудительно прокомментировал это явление слуга. – Жену маска пугает, ваша милость.

– Уповай на милость Божью, – отрезал врач, откидывая капюшон и отстегивая ремни, державшие маску на затылке. – Моя милость ничего тебе не даст.

– Мы с женой только и делаем, что молим Пресвятую Богородицу и святого Себастьяна избавить наш дом от напасти!

– Ваш дом? – Врач окинул коренастую фигуру слуги цепким взглядом. – С каких это пор дом принадлежит тебе?

– Да ведь так говорится… – смиренно ответил тот. – Здесь все хозяйское, и мы сами с женой, со всеми нашими потрохами, принадлежим хозяину… Ему и служим, с самого малолетства.

Александра только теперь получила возможность разглядеть лицо чумного доктора и содрогнулась, увидев, как тот сдал. Теперь это был старик со зловещей внешностью, на которой словно отпечатался след носимой им устрашающей маски. Он стал похож на крупного падальщика – его орлиный нос, особенно резко выдававшийся на исхудавшем лице, круглые черные глаза с припухшими покрасневшими веками, сросшиеся кустистые брови, придававшие лицу свирепое упрямое выражение, – все усугубляло это сходство. Черные волосы почти совсем поседели. Прежде это лицо казалось обведенным траурной каймой. Теперь оно словно облеклось в серебро.

– Не провожай меня, я не заблужусь, – сказал доктор слуге, который вознамерился вести его дальше, вверх по ступеням.

– Мы с женой торопимся в церковь на мессу, – смиренным тоном произнес слуга. – Можем ли мы идти?

– Ступайте, да помолитесь там хорошенько о своем господине! – бросил врач через плечо, поднимаясь по лестнице.

…Больной отшатнулся при виде гостя, с головой спрятавшись под пышное стеганое одеяло, вышитое цветным шелком. Доктор приблизился к постели и дернул одеяло за край. Показалось лицо, искаженное гримасой страха.

– Что это значит? – резко спросил доктор. – Тебе и в самом деле вздумалось заболеть?

– Я и сам не знаю, – пролепетал больной, со стоном присаживаясь и тщетно пытаясь опереться спиной о груду подушек. Он выглядел крайне напуганным и дрожал. – Не спал ночь… Колено дергает хуже прежнего… А уж как колет! Будто раскаленной иглой!

– Пей меньше вина, ешь меньше мяса с острыми соусами… – Отвечая ему, врач словно думал о другом. Он бросил внимательный взгляд на лицо пациента и пожал плечами: – Одно и то же! Как будто ты впервые слышишь мои советы.

– Я слушаюсь твоих советов, дружище, – застонал тот. – Да только против этой напасти и советы ничего не стоят. Сам уже не понимаю, на каком я свете. Говорят, в городе творится страшное! Выпустили каторжников?

– Выпустили, больше никто не соглашается убирать трупы, – стиснув зубы, процедил врач.

– За городом во рвах рядом с мертвыми ежедневно сваливают живых…

– То было лишь в первые дни! – отрезал врач. – С тех пор я не видал там живых.

– Ты ходишь в это страшное место, а потом приближаешься ко мне! – заныл больной, извиваясь в постели. Он старался как можно дальше отодвинуться от гостя, который стоял рядом с ложем, весь в черном, как вестник смерти. – Неудивительно, что я теперь так болен!

Врач сделал пренебрежительный жест:

– Оставь! Если ты понадобишься чуме, она прокрадется сюда через все двери и засовы и не посмотрит на твои пряности и благовония, на заказные мессы! Да будет тебе известно, она неверующая!

Больной судорожно перекрестился:

– Снова богохульствуешь!

– В чем ты видишь богохульство? – удивленно спросил врач. – В том, что я отказываю святой мессе в способности утихомирить чуму? Друг мой… За последний месяц мне пришлось навещать нескольких умирающих священников. Все они оказались на кладбище уж наверняка не потому, что плохо молились о своем исцелении!

Больной зажал уши ладонями:

– Нет, молчи об этом, не желаю, чтобы в моем присутствии клеветали на милосердие Божье!

– Увидать бы мне тень этого милосердия, – криво улыбнулся врач. Его бескровные потрескавшиеся губы сложились в усмешку настолько зловещую, что больного передернуло. – Город превращается в разверстую могилу, а противостоят поветрию всего несколько человек, таких же бессильных неучей, как я… И я среди них не худший. Ну, хватит корчиться под одеялом! Не слушал меня, когда я велел тебе бежать из города, чтобы дышать чистым воздухом и пить чистую воду, – терпи теперь страх, напивайся и думай каждую минуту, что чума уже настигла тебя!

Вместо ответа больной издал протяжный жалобный стон. Врач взглянул на него чуть мягче:

– Ты не болен. Сегодня – нет еще. Но если ты и дальше будешь столько пить, истощишь свои силы и станешь легкой добычей для заразы.

– Ты прав, – дрожащим голосом ответил приятель, комкая опухшими красными руками край одеяла. – Я пью от страха. В городе громят погреба и съестные лавки… Надеяться ни на кого нельзя. Сосед выдает соседа за больного, отправляет его в лазарет и на кладбище, завладевает имуществом! Самые верные слуги словно посходили с ума… Говорят, чума отнимает разум прежде жизни!

– Я слышал, как умирающие бормотали дикие вещи, несли чушь, выкрикивали безумные слова, – склонил поседевшую голову врач. – Но хуже другие, здоровые, которые пользуются тем, что вокруг них воцарился ад. Воры, погромщики, насильники, убийцы. Даже ты здесь, взаперти, за замками и решетками, под пуховым одеялом, под охраной своего мордоворота-слуги, кулаком между глаз убивающего теленка, – даже ты не можешь спокойно спать. А я спускаюсь в такие клоаки, куда само солнце не заглядывает. Я вижу такую нищету, беду и отчаяние, что нет никаких земных средств помочь этому. И в богатых домах не лучше, тот же страх, те же смертные муки. Кто не болен – боится заболеть, кто заболел – стремится заразить здоровых, чтобы не умирать в одиночестве… Камень катится за камнем, и все они падают в пропасть… А она бездонна, ей все мало. И что же? Я сплю крепко. Если бы меня не будили вестники, то и дело стучащиеся в дверь и зовущие к новым пациентам, если бы не приходилось мне делать вскрытия трупов, я бы проспал много дней и ночей подряд!

Приятель опасливо покосился на врача и сделал ему знак пригнуться. Когда тот последовал его немой просьбе, мужчина прошептал:

– Я боюсь его…

– Слугу? – мгновенно догадался врач. – Что ж, правильно делаешь.

– Ведь сейчас ничего не стоит донести на человека, что он болен чумой… И тогда меня за ноги утащат в лазарет, а ведь это смерть, это ад! – При упоминании лазарета свалявшиеся от лежания в постели сальные волосы на макушке больного встали дыбом. Он схватил друга за руку: – Умоляю, если такое случится, явись мне на помощь! Засвидетельствуй, что я не чумной, ведь я ни разу не покидал этого дома с тех пор, как начался мор!

– Да ведь чума сама могла прийти к тебе, не дожидаясь, пока ты выберешься из дома, – возразил врач. – Но я могу засвидетельствовать, что ты первостатейный жулик и пройдоха… Как и твой слуга. Вы друг друга стоите.

– Я заплачу тебе любое вознаграждение!

– Деньги в аду хода не имеют. Ты остался в городе, несмотря на мои уговоры, чтобы нажиться на чуме. Твое состояние растет с каждым часом. Но страх растет быстрее!

– Ты знаешь, я беру в залог редкости… Ты ведь любитель! – с мольбой проговорил больной. – Я отдам тебе, что пожелаешь!

– У меня больше нет подобных желаний. Это ты, безумец, продолжаешь сгребать золото, серебро, картины и меха, будто они чего-то сейчас могут стоить!

Взгляд больного заметался по углам, словно рассчитывая выудить оттуда совет, и внезапно просветлел. Мужчина воскликнул:

– А, вот от чего ты точно не откажешься! Я получил эту вещицу от одного жида… Расставаться с ней ему не хотелось, это племя ведь сребролюбиво! Но пришлось-таки! За это я переправил в деревню его семью. Я отправил их ночью, с надежным проводником… Они решились бежать, когда запахло жареным.

– О ком ты говоришь? – Взгляд врача вспыхнул, словно из-под пепла и прогоревших углей вновь показалось пламя. – Как его имя?

– Что мне за нужда запоминать его поганое имя? – фыркнул больной. – Дело сделано. Жид отдал мне кое-что действительно ценное, изволь полюбоваться…

Он настойчиво указывал в сторону огромного шкафа с темными резными дверцами.

– Открой же! Взгляни! Что за работа! А чьи там гербы! – Произнося последние слова, он вновь понизил голос до шепота. – Признаться, если бы не гербы, не взялся бы я спасать семейство проклятого еврея. Но никогда не помешает иметь такой залог… Вдруг негодяй купил вещицу у какого-нибудь вора-придворного или слуги? Я буду иметь возможность вернуть ее, когда наша добрая королева вернется из Прованса, и заслужу монаршую милость и благоволение… Мне откроется дорога в замок!

Подойдя к шкафу, врач распахнул резные створки. На полках блеснули нагроможденные друг на друга сокровища. Стопки чеканных золотых и серебряных тарелок. Кубки, украшенные самоцветами. Массивные соусники, матово блестящие тяжелые блюда. Больной, приподнявшись на локтях и вытянув шею, хрипло дышал, загоревшимся взглядом обводя свое богатство.

– На верхней полке… Обернуто в полотно… – задыхаясь, проговорил он. – Не стоит, чтобы его лишний раз касался чей-то взгляд.

Врач сдернул тряпку, прикрывавшую некий предмет, и замер, разглядывая то, что открылось его взгляду в глубине шкафа.

– Великолепен, не правда ли? – прошептал больной. На его красном лбу от возбуждения выступила змеистая синяя вена. – Французская работа. Я отдам его тебе… Только выручи меня, если придется! Поверь, я больше не могу спать! Я что-то чую!

– Я знаю эту вещь. Ты сказал, что помог ее владельцу бежать?

Врач не отводил взгляда от серебряного пса, ищущего трюфели. Он открыл дверцы шире, и пламя, зажженное в огромном очаге, бросило розовые отсветы на полированные бока собаки.

– Конечно, помог! Ему и его семье! А семья там немалая, должен сказать… Я послал к ним самого надежного человека.

– Может, кто-то из них и бежал… – Врач, как завороженный, рассматривал паштетницу. – Но те, кого я видел сегодня в его доме, включая самого хозяина, мертвы.

– Чума? – трепетно выдохнул мужчина.

– Ножи, – ответил врач. – Их всех перерезали в постелях.

В наступившей тишине слышнее становился натужный гул, исходящий из трубы очага. Пламя взбиралось по сложенным дровам, уже занималось самое верхнее, сухое смолистое полено. Оно громко трещало, рассыпая вокруг огненные искры, подобные стайкам мелких жалящих насекомых.

– Этого я и боюсь, – пробормотал больной. – Бродяги завладели городом. Королева бежала, а брат ее убитого мужа, король Лайош Венгерский, на подходе. Что за горькие времена…

– Бродяги тут ни при чем, – отрезал врач. – Хотя имущество и разграблено. Это был погром. Давно шептались о том, что именно евреи напустили чуму на город, и пока здесь останется хотя бы один, никому из христиан не спастись. Вчера в еврейском квартале все было кончено. Кто выжил, тот бежал.

– Ну а что? – сипло шепнул больной. – Разве это не правда? Разве не они ненавидят весь христианский народ, который погибает в страшных муках? К тому же все они чернокнижники и колдуны. Тот, кто отдал мне серебряного пса, уж вне всяких сомнений был сам дьявол!

– Дьявол не дал бы растерзать себя и своих близких, – глухо ответил врач. – Старик с парализованными ногами – он, как и ты, не мог без посторонней помощи двинуться с места, несмотря на то что выполнял все мои предписания. В отличие от тебя.

Откинув полу плаща, он извлек из кожаной сумки, висевшей на плече, небольшой черный мешочек с вышитой на нем золотой эмблемой. Подойдя к постели, врач развязал шнурок, стягивавший устье мешочка, и высыпал его содержимое на одеяло. Больной сжался от ужаса:

– Что это?! Земля?! Земля с кладбища?!

– Ты совсем одурел от страха, бедный мой друг, – с горечью ответил врач. – Это частица Святой земли, которую старик берег у себя на груди, чтобы его с нею похоронили. Он был слишком стар и немощен, чтобы в самом деле надеяться увидеть когда-нибудь землю своих предков. Кошелек сорвали у него с шеи вместе с клочком кожи. Старик явно так сопротивлялся, что убийцы решили, будто там он бережет самое бесценное свое сокровище. Я нашел это на полу, рядом с его остывшим телом.

– Зачем ты притащил в мой дом это восточное колдовство?! – стуча зубами, спросил больной. – Как только ты высыпал эту землю на постель, у меня отнялись ноги. Я не чувствую их, нет, нет!

– Это все только твой страх. От него ты и мучаешься.

Отвернувшись к очагу и сплюнув на угли, врач пробормотал:

– От него и умрешь.

– Что ты сказал? – жалким тонким голосом переспросил больной. – Что ты шепнул вот сейчас, туда, на огонь?

– Что ты сходишь с ума, друг мой, – спокойно ответил врач. – Чума ли тому виной, не знаю. Но вера в колдовство лишает разума лучше всякой чумы. К тому же ты снова пьян!

Уже двинувшись к двери, он остановился и, обернувшись, глядя в пустоту, добавил:

– Скажи, ведь ты и не пытался их спасти? Ты их просто ограбил. Забрал пса, зная, что готовится погром, и не сделал ничего взамен?

– Правду, правду о тебе все говорят, что ты их заступник и сообщник. – Больной внезапно заговорил громко и уверенно, без тени страха: – Ты до сих пор не отлучен от церкви только потому, что некому на тебя донести!

– Так донеси ты. – Врач остановил на больном померкший взгляд черных глаз, казавшихся непроницаемыми и бездонными одновременно. Из его глазниц смотрела сама ночь, бесконечная и безотрадная. – И может быть, ты даже не станешь первым. Я сам знаю, что останусь в живых и на свободе только до тех пор, пока не кончится чума. После, когда я стану не нужен, я сделаюсь опасен. А известно ли тебе, – продолжал он, не дождавшись ответа, – что папа Климент издал буллу об отлучении от церкви убийц евреев? Если ты, мой набожный друг, вступил в сговор с грабителями, чтобы разделить с ними добро убитых или купить его, отлучение ждет и тебя!

– Изыди, – едва двигая побелевшими губами, пролепетал больной. – Папа не станет издавать такие буллы. Евреи не корона святого Вацлава, чтобы защищать их неприкосновенность под угрозой отлучения. Ты сам сошел с ума и морочишь честным христианам голову!

Врач расхохотался, отрывисто и горько, и замолк так внезапно, словно его смех натолкнулся на невидимую преграду. Глаза сузились, припухшие веки почти сомкнулись, окончательно придав его лицу с горбатым носом, высоким лбом и впалыми висками сходство с головой стервятника.

– Что ж, теперь, когда честные христиане извели своих еврейских соседей, посмотрим, ослабеет ли чума! – хрипло произнес он. – Весна еще только в начале… Что-то будет здесь летом!

…Вскоре после его ухода в соседней комнате послышалась возня. Вернувшийся слуга не торопился заглядывать в комнату. Он гремел металлической посудой, что-то переливал, передвигал и нарочито вздыхал, словно пытаясь усилием напряженных мышц разорвать стягивающий грудь кожаный ремень.

Больной не звал его. Оперевшись на локоть и вытянув шею, он прислушивался к этим звукам. В его глазах застыл страх. Наконец, он выкарабкался из-под одеяла и, шатко опираясь на опухшие ноги, едва державшие вес его ожиревшего тела, добрался до шкафа с сокровищами. Ухватившись за полку, мужчина взял холщовую тряпицу и заново заботливо укутал серебряного пса. Затем, плотно закрыв дверцы, запер замок, вделанный в одну из створок, тяжелым черным ключом, извлеченным из-за пазухи ночной рубахи, где он прятался на шнурке. За этим занятием и застал его внезапно вошедший в комнату слуга.

– Хозяин, зачем же вы встали?! – Бросившись к больному, он подставил ему плечо и почти отнес его обратно в постель. – Неужели вам лучше?

– Где там лучше… Совсем погибаю… Отчего ты с женой не на мессе?

– Мы подумали, что грешно бросать вас без помощи, с одним кухонным мальчишкой, и вернулись с полпути. Надобно позвать врача! – Слуга заботливо укутывал хозяина одеялом. – И не этого колдуна и еретика проклятого, а настоящего, который знает толк в новых лекарствах.

– Где же его сейчас взять в городе, настоящего врача? – простонал больной, уползая под одеяло, словно огромный червь под опавший лист. – Настоящие все разъехались. Остались только неучи и еретики… Ты запер дверь внизу?

– А как же!

– На замок и на оба засова? – тревожно спросил мужчина. Прислушиваясь, он приковал взгляд к полу. – А он уже ушел?

– Нехристь этот? Ушел, и след его я замел метлой. – Слуга снова поправил одеяло и смахнул на пол горсть высыпанной земли. – Вы бы заснули?

– А кто там ходит внизу? – нетерпеливо спросил больной, глаза которого расширялись все больше. В них заметался нескрываемый ужас. – Кто там?

– В кухне Мария греет воду для ножной ванны.

– Это не ее шаги! Там ходят мужчины, несколько мужчин! Я слышу, как тяжело они ступают…

– Скажете тоже… – проворчал слуга, отворачиваясь. – Там никого нет.

– Но я слышу, как там ходят!

– Все это мерещится вам… – Слуга с побагровевшим лицом повернулся к больному, вытащил у него из-под спины смятую подушку. – Вот я вас уложу поудобнее, и вы уснете.

Ловко взбив подушку сильными руками, более подходящими для того, чтобы ворочать камни, он внезапно коршуном упал на постель и всем телом прижал хозяина к перине, в которой тот утопал. Короткий вскрик больного был тут же заглушен прижатой к его лицу подушкой.

В тот же миг в дверях показались трое. Двое мужчин стояли на пороге, третий выглядывал из-за их широких плеч, силясь разглядеть, что происходит в спальне. Они производили двойственное впечатление. Звероватые, грубые, загорелые до черноты лица, заросшие щетиной, отмеченные всеми пороками, странно смотрелись в сочетании с богатой, расшитой серебром и золотом бархатной одеждой. Цветные шелковые чулки, туфли с такими длинными загнутыми носами, что их приходилось привязывать на цепочках к подколенникам, изобилие жемчужных и самоцветных украшений, золотые цепи, свисавшие с бычьих шей, – все говорило о том, что вещи эти попали к своим владельцам недавно и еще непривычны им. Незваные гости были одеты как придворные или богатые купцы, но все равно сохраняли на себе печать каторги и галер.

Мгновенно сообразив, что происходит, не произнося ни звука, трое, отталкивая друг друга, ринулись в спальню. Первый бросился на помощь слуге, который едва удерживал на месте бьющееся в судорогах агонии тело. Двое остальных ринулись прямиком к шкафу. Один выхватил из-за пояса тесак, примеряясь к замку.

– Не ломайте… – хрипло окликнул их слуга. – Держите!

Отняв от лица хрипевшего полузадушенного человека подушку, он с яростью рванул шнурок у него с шеи и швырнул ключ своим приятелям. Лицо умирающего исказила последняя судорога. Он проводил угасающими глазами мелькнувший в воздухе ключ и замер. Выждав минуту, слуга прижал ухо к груди хозяина, а затем поднялся с постели:

– Я все приберу, а вы поторопитесь. К нему могут прийти.

Каторжники молча поспешно набивали серебряными и золотыми предметами припасенные кожаные мешки. Обернутый в полотняную тряпицу пес исчез в недрах одной из воровских котомок…

– О чем задумалась?

Мать, подошедшая к Александре сзади, задала вопрос тихо, но женщина, очнувшись, вздрогнула так, будто у нее над ухом крикнули.

Художница сидела на кухне в родительской квартире, одна. Маргарита, сославшись на плохое самочувствие, час назад прилегла в ее комнате. И в самом деле, вид у подруги был совершенно больной. Отец с матерью, несмотря на сильный снегопад, гуляли во дворе, когда подруги вернулись. Александра не слышала, как родители вошли в квартиру. Материнский голос, внезапно прозвучавший над ухом и оборвавший ее грезы, напугал женщину.

Мать присела напротив:

– У тебя был очень странный вид! Ты будто спала наяву, с открытыми глазами!

– Я и правда спала, – отрывисто ответила Александра.

Еще миг назад она видела зачумленный город так ясно, словно он и был настоящей реальностью, он, а вовсе не эта будничная обстановка – кухня с типовой мебелью, тесная родительская квартира, панельный дом, заснеженный двор.

– Где Рита?

– А вот она действительно спит. Наверное…

– Рано легла, – заметила мать. – Знаешь, сейчас, когда ты живешь здесь, я все вспоминаю тебя маленькой девочкой. Ты и тогда была странной: то бешеной какой-то, то задумчивой. Я думала, это пройдет с годами, а ты только хуже стала!

Последние слова она произнесла с улыбкой, но Александре показалось, что мать вовсе не шутит. Она заставила себя улыбнуться в ответ:

– Я еще могу исправиться!

– Куда там! – отмахнулась мать. Понизив голос, она спросила: – Рита надолго у нас?

– Еще на два дня она точно останется. – Александра вспомнила о послезавтрашнем аукционе. – Потом неизвестно. Может быть, уедет.

– Куда?

«В самом деле, куда? – спросила себя художница, медля с ответом. – Где Рите укрыться от шантажиста, как примириться с родней дочери, учитывая, что никакая Иоася им не родня и все их отношения построены на лжи? Где ложь – там страх. Где страх – там жестокость и предательство. Рита будто не понимает толком, что стала соучастницей убийства! Ее заботит другое: как раздобыть денег на уплату Денису, чтобы не потерять наследство, которое когда-нибудь станет принадлежать дочери!»

– Выбор у нее огромный, – с невеселой улыбкой ответила наконец Александра. – Ее нигде одинаково не ждут…

…Телефонный звонок вырвал женщину уже из настоящего сна. Мобильный телефон Александра положила на полу, у изголовья. Она легла спать на матраце, потому что на ее тахте сегодня спала гостья. Маргарита уснула рано вечером, да так больше и не поднялась.

Привстав на коленях, Александра схватила телефон:

– Слушаю!

Низкий мужской голос в трубке сразу нарисовал перед ее внутренним взором высокого рыжего веснушчатого парня. Звонил Леонид.

– Что-то случилось еще? – с замиранием сердца спросила она.

– Ничего, кроме того, что уже случилось… – ответил парень. – Завтра похороны. Вы придете? Я всем звоню.

– Да, да… – пробормотала женщина. – Конечно.

– А они вам не звонили? – Голос парня звучал подавленно, ясно было, что он измучен до предела. – Я ведь их просил!

– Кто должен был позвонить? – Художница окончательно проснулась.

– Павел Андреевич, тетя Лена… Они все придут. Даже их Виктор придет. Не позвонили, значит…

– Нет, Птенцов мне не звонил. – Александра нахмурилась. – А почему Виктор – «их Виктор»? Какое он имеет к ним отношение?

– Так он первый зять Павла Андреевича, – сообщил Леонид. – Первый муж его дочери. Они давно развелись, но расстаться все никак не могут. Павел Андреевич за город переехал и его с собой взял. Тому же все равно, где пить. А в квартире его дочь с детьми и новым мужем живет, им там этот Виктор ни к чему.

– Откуда вы все это знаете?

– От мамы. Так вы точно придете? – переспросил он.

Александра заверила, что непременно будет. Она расспросила, куда и во сколько приехать, и, отключив телефон, некоторое время сидела, глядя на квадрат окна, обозначенный светом уличных фонарей. Ее мысли путались, как тени голых ветвей, отброшенные с улицы на штору.

«Ведь я виделась с Птенцовым утром. Он ни слова не сказал о похоронах. Елена тоже не позвонила. Мое присутствие для них там нежелательно? Почему же?»

То, что Виктор оказался родственником Птенцова, и это было скрыто, также произвело на нее неприятное впечатление. «О нем говорили так вскользь, будто он поселковый пропойца, такой же, как десятки других. Это очень странно. А его россказни: видел – не видел, женщина – мужчина… Только в одном остался тверд, что на преступнике была моя куртка!»

С момента того шокирующего известия, что неведомый преступник воспользовался ее одеждой, Александра каждый раз, надевая куртку, ощущала нечто чужеродное: словно недоброе прикосновение к своим плечам, спине, груди. Ее передергивало. И сейчас, хотя злополучная вещь висела в коридоре, художница снова ощутила это вкрадчивое, неприятно анонимное, угрожающее касание неразгаданной тайны.

Глава 15

Она спала крепко и едва проснулась от звонка будильника, поставленного после разговора с Леонидом на ранний час. Александра хотела непременно попасть на отпевание покойной подруги в церкви при кладбище, а не просто положить цветы на зарытую могилу. Когда она включила свет и начала одеваться, ее удивило, что Маргарита даже не шевельнулась.

– Ты рано уснула… Неужели не выспалась?

Одевшись, она подошла к тахте, склонилась над подругой и нахмурилась. Лицо лежавшей женщины пылало от жара. Маргарита слегка приоткрыла глаза, облизала губы и что-то пробормотала.

– Ты больна! – воскликнула художница. Приложив ладонь ко лбу подруги, она убедилась в своей правоте. – У тебя сильный жар!

– Я просто устала, – вяло ответила та. – Который час? Я встану.

– Ну нет. Лежи! Я тебя поручу маме, она лучше меня знает, как ухаживать за больными.

– А ты… Куда уезжаешь? – Голос Маргариты звучал бесцветно, она говорила словно по инерции.

– На кладбище.

Подруга открыла глаза чуть шире, ее ресницы часто задрожали. Она выглядела сейчас такой измученной, беззащитной. Свет слабой настольной лампы оставлял ее лицо в тени, но художница видела, как оно осунулось за ночь. Она снова прижала ладонь ко лбу Маргариты.

– Хоронят Марину. Я говорила тебе, она помогла найти эксперта, того, к которому мы вчера…

– А… – протянула подруга. – Это все пес…

– Что? – Александра склонилась ниже.

– Это пес.

Художница выпрямилась. Она хорошо помнила то, что подруга сказала вчера, во время визита к Птенцову. Слова о том, что пес перестал спасать и начал убивать, показались ей метафорой. Но теперь, когда Александра шла на похороны человека, погибшего, едва соприкоснувшись с тайной трюфельного пса, когда знала о подробностях смерти адвоката и о том, какие страхи, корыстные ожидания и надежды мог будить и концентрировать вокруг себя этот бессловесный серебряный зверь, слова, которые в полубреду шепнула подруга, были очень похожи на правду.

– Сейчас к тебе придет мама.

Мать уже готовила завтрак на кухне. Александра коротко сообщила ей, что едет на похороны подруги, погибшей на днях под электричкой, и что Маргарита лежит в жару. Женщина немедленно вытащила из кухонного шкафчика градусник:

– Что за напасть! Смотри, тоже не простудись, сегодня холодно.

– Мама, можно мне надеть что-нибудь твое? – неожиданно для себя самой попросила Александра. – Эта куртка моя красная… Надоела.

Мать изумилась и обрадовалась. Ей никогда не нравилось, как одевается дочь. Джинсы, куртки, свитера, длинные шарфы и вязаные шапки – все это казалось женщине главной причиной того, что у Александры никак не складывалась семейная жизнь. Единственной данью моде и женственности были каблуки, с которыми Александра редко расставалась, несмотря на аскетизм своего существования. Она была небольшого роста и чувствовала себя чуть уверенней, добавив к нему несколько сантиметров.

Из недр бездонных антресолей в коридоре было спешно извлечено черное длинное пальто. Сейчас оно стало мало матери, она носила его лет пятнадцать назад. Пальто, аккуратно упакованное в пакет с мешочками сушеной лаванды, совсем не измялось и приятно пахло. Надев его и взглянув в зеркало, Александра улыбнулась, поймав себя на мысли, что стала очень похожа на мать. Та вздохнула:

– Ну вот, ты и выглядишь как человек. А эта затасканная куртка, да еще с чужого плеча, кажется… У тебя подростковая манера вечно меняться тряпьем со своими друзьями по всему миру… Вот и выглядишь как чучело! А у куртки хлястик оторван. Сегодня соберусь пришью…

– Не надо ничего пришивать, – остановила ее дочь. – Куртку я выброшу.

Вдоль глухой желтой оштукатуренной стены, отделявшей кладбище от проезжей части, тянулись озябшие кусты барбариса. На красных ветках кое-где еще оставались сморщенные ягоды. Голые бурые ветви плюща, обвившего стену, поседели от инея. Остановившись на обходной дорожке, Александра смотрела, как воробьи, налетевшие стаей из-за кустов, бодро прыгают среди могил, что-то склевывая с дорожек и холмиков, убранных венками из искусственных цветов и листьев.

Могила, в которую опустили после отпевания Марину, осталась на другом конце кладбища. Сюда Александра забрела, пытаясь утихомирить ходьбой тяжелые мысли, одолевавшие ее во время церемонии.

Народу на похоронах было ничтожно мало. Может, причиной тому стали предпраздничные дни, до Нового года оставалось чуть больше трех суток. Кто-то уехал из города, кто-то захлопотался или был вне досягаемости для звонка. Но Александра ожидала увидеть хотя бы два десятка родственников и друзей. А было всего шесть человек, включая ее саму. Кроме художницы, пришел Птенцов, поддерживаемый под один локоть Виктором, под другой – Еленой. Леонид с девушкой. И больше никого. Родители покойницы, люди уже очень пожилые и оба серьезно болевшие, на кладбище не явились.

Для Александры явилось открытием, что у сорокадвухлетней, умной, интересной в общении и внешне привлекательной женщины оказалось так мало близких людей, желающих проводить ее в последний путь. Она не знала, был ли у Марины после развода роман, наладились ли постоянные отношения с кем-либо, но теперь поняла, что та жила одиноко, замкнувшись в своей страсти к серебру, уничтожившей ее семью. «То, чему она отдавала душу и сердце последние десять лет, вытеснило из ее жизни всех! – с содроганием поняла художница. – Серебро стало ее страстью, любовью, дружбой, семьей. Хорошо еще, что пришел сын…»

Птенцов стоял все время, опустив глаза в землю. Виктор то и дело вздрагивал всем телом, глаза у него слезились, он был с похмелья. Елена, строгая и спокойная, в черном кружевном платке, накинутом поверх норковой шапки, время от времени чуть шевелила губами, словно молилась про себя. Сын Марины стоял в расстегнутой куртке, но холода будто не чувствовал. Его девушка жалась сзади. Она обмоталась шарфом и низко надвинула опушенный мехом капюшон, так что лица ее Александра не видела.

Заиндевевшие комья приходилось разбивать лопатами. Двое мужчин, закапывающих могилу, со скрежетом вонзали лезвия в смерзшиеся кучи вынутого грунта. Эти однообразные звуки и стук падавшей в яму земли наводили на Александру смертельную тоску. Леонид вздрагивал каждый раз, когда особенно крупный ком ударял в крышку стоявшего в яме гроба…

Птенцов еще по дороге из церкви к могиле спросил Александру, собирается ли она с подругой завтра посетить аукцион?

– Конечно, – ответила она. – Известно, куда подъехать?

– Я сам пока ничего не знаю…

Мужчина медленно переставлял ноги, опираясь на руку своей верной спутницы. Елена шла погруженная в раздумья и, казалось, к разговору не прислушивалась. Виктор отстал от маленькой процессии на несколько шагов.

– Все окружено большой тайной, – продолжал Птенцов. – Этим утром пришло с того же номера сообщение, что продавец в последний момент всех известит по телефону и назовет адрес. Я пытался перезвонить, надеялся, грешным делом, договориться еще до аукциона… С тем же результатом – номер тут же был заблокирован. Мне это нравится все меньше. Обычно такие вещи делаются в частной галерее, где, по крайней мере, есть гарантия, что тебе не перережут горло. Словом, это предприятие вызывает все больше подозрений.

– Вы ведь в курсе, вещь краденая…

Птенцов досадливо отмахнулся:

– Что с того? Большая часть вещей на таких мероприятиях краденая. Тут что-то похуже, может быть, готовится. Но я все равно поеду. В моем возрасте чего-то бояться уже глупо. Значит, и вы решились…

– Я буду там обязательно, – пообещала Александра. – Прошу вас, перезвоните, как только узнаете, где состоится аукцион!

– Могу даже заехать за вами, – любезно предложил Птенцов. – Все равно ведь отправлюсь туда на такси.

– Пожалуй… – колеблясь, ответила Александра.

Ее родители жили в спальном районе, Птенцов – в самом центре, и маневрирование между этими точками на машине в предпраздничный день грозило отменить их участие в аукционе вовсе. «Но если я сегодня не поеду домой, а разок переночую у себя в мастерской, до Ильинки будет рукой подать. Аукцион тоже наверняка в центре!»

К моменту, когда печальная церемония была окончена, Александра сама чувствовала себя оледеневшей, словно часть ее тоже скрылась под мерзлой землей, под двумя венками. Один принесла она, другой – Елена с Птенцовым. Попрощавшись у могилы, все двинулись прочь, порознь и в разные стороны, словно стремясь поскорее отделаться друг от друга. Александра пожала руку Леониду. Она искала слова, чтобы хоть немного поддержать парня, но тот смотрел в сторону, а когда женщина заговорила, с досадой мотнул головой.

…Поэтому она никак не ожидала услышать за спиной его голос:

– Постойте! Чуть вас не потерял!

Остановившись и обернувшись, художница увидела неподалеку Леонида. За ним спешила девушка. Она стянула шарф, закрывавший лицо, откинула на плечи капюшон, и теперь Александра могла ее рассмотреть. Пепельная блондинка, розовощекая, с вздернутым носом и серыми глазами навыкате, она была воплощенное здоровье. Однако, взглянув на нее, художница сразу поняла, отчего утонченная, нервная Марина невзлюбила избранницу сына. Они были словно с разных планет. Марина, ревнивая к своему ребенку, как многие разведенные женщины, явно не могла стерпеть этого несходства девушки с самой собою.

– Это Лариса! – Леонид взял спутницу за руку, и они вместе подошли к художнице. – Мы вас приглашаем в кафе. Помянуть маму.

– Да как же, конечно. – Александра разглядывала пару, и вдруг у нее вырвалось: – А знаете, вы похожи!

Парень с девушкой переглянулись. На лице Леонида появилась бледная тень улыбки:

– Чем это?

– Глаза похожи – форма, и цвет, и взгляд. Да уж поверьте, я художник, мне виднее.

– Ведь мы давно вместе… – пояснил Леонид. – Люди от этого становятся похожи.

– Что в вашем возрасте может значить слово «давно»? – улыбнулась Александра.

Художница и помыслить не могла, что сможет улыбаться сегодня. Но жизнь побеждала даже здесь, в печальной обители мертвых. По дорожкам врассыпную прыгали воробьи. Солнце, внезапно сверкнувшее сквозь расступившиеся тучи, золотило отсыревшую стену, скользило по сизым от изморози плетям облетевшего плюща, бледным золотом светилось в светлых волосах девушки…

– Идемте, помянем вашу маму.

Она сказала «вашу», адресуясь больше к молодому человеку, но у Ларисы внезапно задрожали губы и увлажнились глаза. Леонид обнял ее за плечи:

– Идемте. Тех троих я не хотел звать, подождал, чтобы ушли подальше. Я хотел поговорить с вами… О маме.

Александра ни о чем не расспрашивала, пока они не устроились в кафе, в нескольких минутах ходьбы от кладбищенских ворот. Леонид заказал всем блины и водку. Лариса, иззябшая и раскрасневшаяся, попросила чаю.

После того как помянули покойницу, все сидели молча. Девушка, ставшая после стопки водки пунцовой, накручивала на палец локон вьющихся вдоль шеи волос, тут же отпускала его и начинала все снова. Леонид исподлобья поглядывал на сидевшую напротив Александру, но молчания не нарушал. Та не выдержала первая.

– Что же вы хотели мне сказать? И почему… Хотя не мое это дело, конечно… Почему вы не позвали Птенцова на поминки? Они ведь с вашей мамой дружили!

– Да, много лет составляли ее коллекцию, знаю. – Теперь Леонид не сводил с художницы пристального взгляда. Его глаза слегка покраснели, но оставались сухими. – С меня хватит. Я больше не желаю иметь дела ни с ним, ни с его дамой сердца, ни с этим приживальщиком, отставным зятьком… Меня волнует другое. Помните историю, которую они сплели вокруг смерти моей матери?

– Сплели? – недоуменно повторила Александра.

– Именно! Будто бы какая-то женщина в красной куртке толкнула ее под поезд, и Виктор якобы видел это. Я еще начал думать на вас! Помните?

– Странно было бы не помнить, – у Александры перехватило горло. – Мне казалось, что все меня подозревают, так что я и сама уже не знала, виновата или нет. И эта куртка! Виктор уверял, будто бы она моя, ничья больше. Будто бы он приметил ее по оторванному хлястику. Вот какой наблюдательный!

Леонид с презрением отмахнулся:

– Он-то? Наблюдательный? Мама говорила, что он становится наблюдательным, только если наблюдает бутылку поблизости. Остальное его не волнует. Опустился совсем, а ведь по образованию инженер. Тетя Лена и Птенцов кормят его, подкидывают обноски. Поселили у соседки, Виктор на нее работает за жилье, а на них за еду. Снег чистит, дрова колет, в огороде копается. Ну и поят они его время от времени, чтобы в Москву обратно не потянуло. У него ведь комната в квартире имеется…

– А когда он сопьется до смерти, комната по завещанию достанется его сыну от бывшей жены, – неожиданно вмешалась Лариса. – У них все просчитано, не сомневайтесь!

– Не сомневаюсь, – растерянно ответила Александра, переводя взгляд с парня на девушку. – Но при чем тут история с гибелью вашей мамы, Леонид? Зачем Виктору врать, что он видел женщину, если это было вовсе не так? Вы ведь не знаете всего…

Александра поведала, как после расставания с Леонидом и дачи показаний у следователя встретилась с Виктором и тот рассказал ей о том, кого на самом деле видел рядом с погибшей Мариной…

– Мужчину? – усмехнулся Леонид. – Ну, это уж вовсе чепуха. Никого он не видел, потому что никого рядом с мамой не было тем утром.

– Вы говорите так, будто знаете наверняка! – с сомнением произнесла художница.

Парень гневно сдвинул брови, чем напомнил Александре погибшую подругу:

– Мама была одна! Меня вчера известили, что объявился настоящий, на этот раз действительно настоящий свидетель и официально дал показания. Человек совершенно не заинтересованный, гостил перед праздниками в поселке у друзей и возвращался в Москву. Он стоял на платформе и ждал поезда – не того, который проскочил через станцию и сбил маму, а следующего, который должен был остановиться. Самого момента гибели он не видел, но к железнодорожному переезду мать подошла одна, без спутника, и поблизости никого не было. Место там открытое, ее скрыло составом всего на минуту, никто бы не успел издали подбежать и толкнуть. Дело окончательно ясное. Так что Виктор все врет. И про женщину, которая якобы была с ней, и про мужчину, в которого потом эта женщина волшебно превратилась, и про вашу куртку.

– Зачем же?!

– Не знаю. Но никто вашу куртку не надевал. Это был несчастный случай. Может, Павел Андреевич и тетя Лена боялись признаться, что угостили маму на прощание, напоили ее… Хотели свалить вину на кого-то еще. Может, есть и другие причины… А пить мама не привыкла. Она, как всегда, опьянела сильнее, чем рассчитывала. Не заметила состава, который появился вдруг из-за поворота… Я помню, мы как-то с ней и с отцом еще шли из гостей, так она выпила там чуть-чуть и едва под машину не попала!

– Свалить вину на кого-то еще… Догадываюсь даже, на кого! – воскликнула Александра.

– Вот и я на вас подумал, – мрачно ответил Леонид. – И теперь, когда они не сказали вам о похоронах, я уверен, они что-то против вас имеют! Посадить не решились, сообразили, что могут быть свидетели, велели этому пропойце забрать показания! Зато явно пытаются держать вас на расстоянии.

Александра, потрясенная услышанным, молчала. Она могла бы возразить молодым людям, что в таком случае Птенцов утаил бы новость о завтрашнем аукционе, на который любезно, по собственной инициативе, ее пригласил. «Если бы он не позвонил мне вчера, я бы ничего и не знала! Разве похоже, что он прячется, держит меня на расстоянии? Леонид только предполагает, но не знает всего. Но теперь точно известно, что Птенцов и Елена подучили этого несчастного пропойцу Виктора врать… У меня осталось ощущение неискренности от того нашего разговора. И все время его передергивало, все время он оглядывался, будто высматривал, не следят ли за ним. И вчера не знал, куда девать глаза, делал вид, что не знаком со мной, вообще от всего отрекся, ничего, мол, не видел… Конечно, уже знал, что нашелся свидетель. А как легко свалить все на пропойцу! Якобы плетет неведомо что. Птенцову-то или Елене пришлось бы отвечать за свои слова!»

Кафе, старое, просторное, малолюдное, несмотря на обеденный час, еще хранило черты советского интерьера: полированные деревянные панели до половины стен, цементный пол с вкраплениями желтоватых камушков, оцинкованные прилавки для десертов. Под потолком еще одна примета былых времен – большой вентилятор. Он медленно вращал пожелтевшие лопасти, разгоняя воздух, заставляя шевелиться и шуршать фольговые гирлянды, протянутые из угла в угол и свисающие над столиками. На середину зала вышла черно-белая кошка. Невозмутимо, с хозяйским видом усевшись и оглядевшись, зверек принялся умываться.

– Они вас боятся, что ли? – нарушил установившееся молчание Леонид. Кривая улыбка чрезвычайно портила его лицо, придавая ему старообразное, мстительное выражение. – Может такое быть?

Александра покачала головой. Ей живо вспомнилась просьба, почти мольба, высказанная Виктором после разговора в привокзальной пиццерии: больше не вмешиваться, не приезжать, держаться в стороне. «Я-то тогда решила, он боится за меня, оберегает от убийцы! А может, напротив, он боялся меня?!» Она подняла на пару невидящий взгляд, перед которым проходили картины недавних событий. Чаепитие в натопленной полутемной комнате… Приветливая хозяйка угощает их с Мариной чаем. В холодной бане Птенцов рассказывает о гербах, просит не вмешивать больше Марину в поиски трюфельного пса. Утро, заметенная снегом платформа, небольшая стайка людей возле тела, лежащего в сугробе, – такого неожиданно тщедушного, бесплотного, словно под одеждой ничего и не было…

– У вас с ними были общие дела? – не сдавался Леонид. – Может, Павел Андреевич и для вашей коллекции что-то подбирал?

Александра вновь качнула головой:

– Я коллекций не собираю. Я сама помогаю их составлять. Кстати, после всего, что вы рассказали об этих троих, мне удивительно, зачем было приглашать их на похороны?

– Хотел посмотреть им в глаза.

И вновь вмешалась Лариса. Она горячо заговорила:

– Какой смысл им в глаза заглядывать? Это люди без стыда и совести! Им бы только свою выгоду получить! Я была против того, чтобы их звали, но Леня настоял.

– А позвольте полюбопытствовать, почему больше никто не пришел? – спросила Александра. – Меня это удивило, честно говоря.

– Причина простая. – Леонид сжал пальцы в замок. – Я вам говорил уже, мать была вся в долгах из-за своего хобби. Денег после нее не осталось. Сейчас придется сдавать ее квартиру, чтобы расплатиться. Отец немного помог на похороны, а то не знаю, что бы я делал. И потом, кого звать-то было? Соседей? У нее давно уже не было друзей. Ушла в себя, зациклилась на своей коллекции. Если с кем-то и контактировала, только по работе. А работа опять же была связана с этим серебром. Какие-то статьи, какой-то форум… Она сама мне говорила, что ничего на этом не зарабатывает…

Александра смотрела на кошку, продолжавшую прихорашиваться на виду у посетителей, в центре зала. Намыв лапку до того, что мокрая шерсть слиплась иголками, кошка встала, лениво потянулась, удлинившись чуть не наполовину, с тихим писком зевнула и ушла за прилавок. С цементного пола тянуло холодом. Художница набросила на плечи пальто, висевшее на спинке стула, стянула его на груди привычным жестом вечно зябнущего человека. Она вспомнила о своей кошке, обитавшей в мастерской, но время от времени убегавшей на улицу, откуда и была взята. «В тот день, когда убили адвоката, я встретила Цирцею у подъезда и она ни за что не хотела идти со мной. Чувствовала, что в доме мертвец… Знала. Мне бы ее проницательность!»

Александра не видела кошку пятый день. Хотя мастерская стояла запертой, Цирцея не пропала бы с голоду. Она была в дружбе с продавщицами во всех окрестных магазинах, там подкармливали животное. Бывало, кошка не появлялась дома подолгу… Город был полон даровой еды, интересных встреч и приключений. Но мастерская все же манила ее: уютом, покоем, ласковыми руками женщины, которую она признала хозяйкой. А для Александры кошка была единственным существом, которому она поверяла свои тревоги и неприятности. «Никто не умеет так слушать, как маленький зверек, который смотрит тебе в глаза с таким вниманием и сочувствием! Быть может, Цирцея возвращалась уже и не застала меня?»

Она твердо решила провести эту ночь в мастерской. Взглянув на часы, Александра сказала:

– Знаете что, ребята? Позвольте мне взять наши скромные поминки на свой счет. Как старая знакомая Марины, я имею на это право… – Она положила руку на плечо встрепенувшемуся Леониду. – Обидного тут ничего нет.

– Этого я вам сделать не позволю! – глухо сказал парень. Лицо у него было несчастное и решительное, и, взглянув на него, Александра отказалась от своего намерения.

– Ну хорошо, – примирительным тоном произнесла она. – Тогда я хотя бы возьму всем пирожные и кофе. Не возражаете?

И, не дожидаясь ответа, встала и подошла к прилавку, где красовались десерты. Выбрав несколько пирожных, заказав кофе для всех троих, она расплатилась и вернулась к столу. Лариса встретила ее восклицанием:

– Знаете, у вас шлица на пальто зашита белой ниткой!

Александра, рассмотрев сзади подол черного пальто, улыбнулась. Мать, по свойственной ей аккуратности, укладывая пальто на хранение, прихватила шлицу несколькими широкими стежками, чтобы полы не замялись в разные стороны. Провожая дочь, она забыла об этом и не выдернула нитку.

Лариса помогла привести пальто в порядок. Александра рассеянно поблагодарила девушку. Художницу поразила внезапно пришедшая мысль: «Виктор все толковал об оторванном хлястике на моей красной куртке. Но мужчины редко замечают такие вещи… Да еще мельком, впотьмах, в слабом свете фонаря… Даже я пренебрегаю такими мелочами. Эту деталь могла усмотреть только женщина, пристрастная к своему внешнему виду, неравнодушная к условностям, на которые я, к примеру, не обращаю внимания. Скажем, моя мама оторванный хлястик заметила. Не сомневаюсь, что заметила его и Елена. И Лариса углядела на черном пальто белую нитку, она, а не Леонид!»

Теперь она не сомневалась, что история о женщине в куртке с оторванным хлястиком была придумана сожительницей Птенцова. «И она же “выгораживала” меня в полиции! О, верно учили древние: хочешь узнать, кто желает тебе зла, обрати внимание на своего самого громогласного доброжелателя! Но зачем же им подставлять меня?»

«Это пес. Это все пес…» Слова, которые в жару прошептала утром Маргарита, донеслись до нее, словно издалека. Александра вспомнила, как у коллекционера горели глаза, когда он рассматривал снимок и рассказывал ей о королеве Джованне… «Я знала фанатиков, для которых ценность чужой жизни становилась ничтожной! Пусть Марина погибла случайно… Но я готова поклясться, Птенцов многое бы отдал за то, чтобы она выбыла из поисков пса. Ведь она сама загорелась идеей его заполучить, я уверена! Я лишь посредник, я была ему не опасна, меня нужно было только обогнать. А может быть, устранить на время. Хотя бы причинив пару-тройку неприятностей. Но это любезное приглашение на аукцион, куда я иначе не попала бы, как его понять? Значит ли это, что Птенцов никого больше во внимание не принимает и готов биться за пса до конца? Ему нужен союзник или свидетель своей победы?»

Леонид окликнул художницу, и она, очнувшись, подняла взгляд.

– Я говорю, мне трудно смириться с мыслью, что Птенцов в смерти мамы не виноват. И вы не виноваты. Хочется кого-нибудь обвинить.

– Тогда уж всех! Косвенно мы все в этом виноваты, – вздохнула женщина. Она вновь взглянула на часы с оторванным ремешком, которые всегда носила в кармане. Время близилось к четырем. – Ребята, мне пора ехать… Звоните, если что, всегда буду рада вас слышать. Да… – Она помедлила, поднявшись из-за стола. – Вы говорили, что Птенцов попробует перекупить коллекцию вашей мамы. Я тоже так думаю, тем более с материалом он знаком не понаслышке. Вероятно, вскоре Павел Андреевич сделает вам такое предложение.

– Он уже сделал его сегодня. – Серые глаза парня сузились и яростно засверкали. – Перед отпеванием! Я ему отказал! Надо было видеть, как его перекосило!

– Вы правильно поступили, – Александра одобрительно склонила голову. – Ведь я сама могу вам помочь. И попробую продать коллекцию по достойной цене. У меня есть знакомые, которые заинтересуются. Я знаю, какие вещи были у вашей мамы, так что уже примерно представляю, кому можно их предлагать. Это не займет много времени, дело праздничное, зимой все продается лучше. Не знаю, какие у Марины были долги и кредиты, но, думаю, вы расплатитесь без особых затруднений.

Заручившись согласием Леонида, художница простилась с молодыми людьми и вышла на улицу. Она только что выиграла у Птенцова задуманный им ход, обеспечила себе хорошие комиссионные от продажи коллекции покойной подруги, но меньше всего ее чувства напоминали радость маклера, который перехватил заманчивую сделку у конкурента.

В конце улицы, там, где трамвайные пути делали поворот, высилась глухая желтая стена кладбища. За ней, казалось, кончался и город: видны были лишь черные ветви спящих деревьев, набухшие близким снегом тучи, низко идущие над приземистой церковью красного кирпича, и недавно вызолоченный купол с крестом. Александра смотрела на него неотрывно, пока не подошел трамвай.

Первым, кого она встретила, войдя через полтора часа в подъезд дома на Китай-городе, был Стас, скульптор с третьего этажа. Мужчина расставил руки, словно стремясь ее поймать, хотя Александра не особенно и увертывалась. Она тоже была рада его видеть. В этом вымершем доме каждый старый знакомый и сосед ценился на вес золота.

Стараясь не вдыхать едкую смесь перегара и одеколона, она рассматривала брутальное лицо соседа, опухшее и раскрасневшееся. Шрам, тянувшийся поперек лба (память о неудачном романе с замужней женщиной) багровел сильнее обыкновенного. Буйные кудри, едва тронутые сединой, спутались и торчали во все стороны, придавая уродливому, но породистому лицу скульптора сходство с лицом сатира, только что вырвавшегося на свет из лесной чащи, где он переживал удивительные приключения.

– На этот раз ты недолго пропадал, – заметила художница, – меньше недели. Обычно гуляешь две, три…

– Да ведь муза моя чуть не на коленях просила вернуться! – пояснил Стас. – Сказала, ты убежала, она здесь одна, ей страшно.

– Марье Семеновне страшно?

Александра не удержалась от улыбки. Уж очень не вязался страх с образом суровой, несгибаемой старухи, державшей в повиновении не только своего буйного подопечного, но и весь дом. Однако Стас был серьезен. И даже (с удивлением поняла художница) трезв. «Неужели старуха все ему рассказала про труп?! Что за новости: Стас вышел из запоя, проспался, чисто выбрит, хотя это его и не красит…» Женщина сдержанно поинтересовалась:

– Ну и что же, ты ее успокоил?

– Вполне. А ты куда запропала, в самом деле?

– У родителей решила пожить.

Стас уважительно поднял брови:

– Дело хорошее. В тепло потянуло, значит?

– Вроде того, – сказала она, уже ставя ногу на следующую ступеньку. Эти мраморные ступени, истертые за многие десятки лет, были похожи на ломти подтаявшего сала, волнистые, неровные. – А теперь вот обратно, в холод. Встретишь мою кошку, передай ей, что я дома.

…Выстывшая мастерская пахнула ей в лицо ледяной сыростью. Здесь казалось холоднее, чем на улице. Александра включила нагреватель, стоявший у постели, присела, тут же встала: покрывало было неприятно влажным. Женщину передернуло от одной мысли о том, что придется лечь в постель. «Все равно что спать в болотной тине…» Изо рта шел пар. Она коснулась окостеневшими от холода пальцами нагревавшейся, потрескивавшей электрической батареи. «Стоило несколько дней пожить в тепле, поспать в сухой постели, на выглаженных простынях, и все здесь кажется уже таким жалким, неприятным, уродливым!»

Сердце сжимала печаль. Александра боялась анализировать ее природу, но все яснее осознавала, что прежнее чердачное существование кончено. Ей была мила свобода здешнего существования, но теперь она не чувствовала себя свободной в собственной мастерской. Ожидание стука в дверь отравляло каждый миг. Прежде она ничего не боялась и даже редко поворачивала ключ в замке, находясь в мансарде днем. На ночь все же запиралась, но делала это не из страха, а в угоду общепринятым нормам. В центре города не спят с открытой дверью. Теперь же ей казалось мало двух поворотов ключа, мало одного замка, одной двери. Александра ловила себя на мысли, что боится каждого скрипа на лестнице.

«Хорошо, хоть Стас вернулся!» – малодушно подумала она и невесело усмехнулась этой мысли. Стас был плохой защитой уже потому, что их разделял целый нежилой этаж с провалившимися полами. Скульптор, привыкший возиться с арматурой, глиняными моделями и заливкой, физически крепкий, успешно защитил бы свою дряхлую музу, няньку и модель Марью Семеновну. Но случись что в мансарде, он слишком поздно узнал бы об этом.

Александра достала телефон и набрала номер родителей. Мать ответила незамедлительно, она ждала звонка.

– Похороны закончились? – тревожно спрашивала она. – Ты на поминки осталась? Имей в виду, у Риты высокая температура! Тридцать девять и два… Я хочу вызвать скорую, но она отказывается! Когда приедешь? Воюй с нею сама!

Художница приложила руку ко лбу, ей казалось, что у нее у самой поднимается температура.

– Мама, эту ночь я хотела провести в мастерской… Только эту ночь. У меня завтра деловая встреча в центре, и я боюсь опоздать, если поеду от вас.

– Прекрасно! – после паузы ответила мать. – Приехала поддержать больного отца, а вместо того оставила на нас еще и больную подругу!

– А как папа? – Александра не оправдывалась, она и в самом деле остро ощущала собственную вину.

– Как всегда! – отрезала мать. – Завел разговор о том, что не надо ему идти после Нового года в больницу. Каких трудов мне стоило его уговорить лечь на обследование! Там уже все готово и его ждут… Но нет, опять он на попятный! Ты мне нужна тут, понимаешь? Ты бы его уговорила! Он бы послушал тебя!

– А что бы я могла сказать? – возразила Александра. – Ты же знаешь, он всегда все решает сам.

– Так же, как и ты! Ну что мне теперь делать?

– Дай Рите трубку! – попросила Александра.

Послышался звук шагов, скрип двери, негромкий голос матери, окликавший Маргариту. Наконец, художница услышала знакомый голос, слабый и бесцветный. Даже по его звуку она могла бы определить, что у собеседницы жар. Та говорила, словно преодолевая препятствия.

– Ну, что с тобой? – спросила художница.

– Сама не понимаю, – сипло ответила Маргарита. – Наверное, все же простудилась, когда ночевала на автовокзале.

– Почему ты не разрешаешь маме вызвать скорую? Они хоть укол сделают, собьют жар!

– Я уже проглотила столько аспирина… – пробормотала Маргарита. – Справлюсь. Должна к утру справиться.

– Должна… – протянула Александра. – Ты много еще чего должна! Хоть помнишь, что завтра аукцион?

В трубке послышался долгий стон.

– Ты можешь говорить? – тревожно спросила Александра. – Или мама стоит рядом, слушает?

– Она вышла, – прошептала Маргарита так тихо, что художница едва разобрала слова. – Аукцион я пропустить не могу. Я должна там быть! Понимаешь, чем все может кончиться?

– Да понимаю! – с досадой ответила Александра. – Пса продадут, этим и кончится, больше ничем. И запомни: если ты хочешь туда отправиться, чтобы шантажировать покупателя тем, что пес краденый, я тебя с собой не возьму! Самое разумное – немедленно позвонить законным владельцам и сообщить им о завтрашнем событии! Они сумеют повлиять на ход событий и вернуть себе семейную реликвию! А за помощь и доброе участие изменят отношение к тебе, простят, позволят видеться с дочерью. Так я это вижу, и только так. Все остальное незаконно!

– Денис… – коротко выдохнула в трубку Маргарита.

– Если ты заплатишь ему хотя бы копейку, будешь платить вечно, – твердо ответила Александра. – Я уже говорила тебе. Шантажистам нельзя платить.

– Но ты же понимаешь, тогда он свяжется с бабушкой Иоаси и все ей расскажет…

– Когда-нибудь правда все равно станет известна! – убежденно сказала Александра.

– Но не вся…

В трубке наступило молчание. Художница тоже молчала, пытаясь проникнуть в смысл последних услышанных слов.

– Я что-то не поняла, – сказала она наконец. – Что ты сейчас имела в виду?

– Нет, ничего, – тусклым голосом ответила Маргарита. – Забудь. Завтра я буду на аукционе. Во что бы то ни стало!

– Если не позволишь вызвать врача, ты там появишься разве что в обмороке, – заявила Александра. – Или будешь слушаться мою мать и делать все, что она велит, или завтра я уеду туда одна.

– Ты не сделаешь этого! – гневно и жалобно воскликнула Маргарита.

– Сделаю, – пообещала Александра. – Хотелось бы знать, по какой причине ты отказываешься от скорой?

Повисла пауза, после которой подруга призналась, что боится угодить в больницу.

– Если меня увезут, завтра я уже никуда не попаду, – сипло проговорила она, задыхаясь после каждого произнесенного слова так, будто карабкалась на крутую гору. – И дочь я уже никогда не увижу!

Художница кусала губы. Жалость боролась в ней с негодованием. Она понимала, что давать советы человеку, оказавшемуся в западне, намного легче, чем самому выбираться из ловушки. Но согласиться с планом подруги – заняться шантажом, чтобы уплатить шантажисту и продлить существующее положение девочки в чужой семье, она не могла. Помогать Маргарите значило идти наперекор собственным убеждениям. Оставить ее без помощи – предать их давнишнюю дружбу.

– Соглашайся на скорую и на укол, – сказала она наконец. – В больницу никто тебя не заберет, если сама не согласишься. А завтра будет видно, что делать.

– Ты ведь не поедешь на аукцион одна?!

– Я возьму тебя с собой, – заверила художница, надеясь успокоить больную. – Ты увидишь своего ненаглядного трюфельного пса!

– Чтоб ему провалиться… – пробормотала в ответ подруга.

Она передала трубку вернувшейся к тому моменту матери, и Александра обговорила с нею все детали. Решили все-таки вызывать скорую. Маргарита больше не противилась.

– Я буду звонить каждые два часа, проверять, как у вас дела! – пообещала напоследок Александра.

– Да зачем, – вздохнула мать. – Какие могут быть дела с двумя больными… Отдыхай от нас.

«Хорош отдых!» Нажав кнопку отбоя, Александра снова присела на постель, затем бессильно упала на спину. Некоторое время она лежала, глядя в потолок, обшитый серыми щелистыми досками. Близко, над коньком крыши, гудел набирающий силу ветер. За окошками металась синяя, едва подсвеченная фонарями метель. «Завтра город будет непролазен, – подумалось ей. – Да еще и Новый год через два дня! Если аукцион не в центре, мы с Птенцовым можем не добраться до места через все пробки. Наверное, мне стоит ехать самой, в метро как-то надежнее…»

Она поймала себя на мысли, что очень боится не увидеть завтра серебряного пса, разминуться с ним на тот краткий миг, когда он будет доступен всеобщему обозрению. Александра видела две его фотографии, старую и новую, сомнений в реальности этой вещи у нее не осталось. И все же ей не верилось, что ее можно увидеть, даже коснуться.

Художница закрыла глаза. Трюфельный пес возник перед ее внутренним взором во всех подробностях. Острая морда с чутким носом, коснувшимся земли, чуть пружинящие, согнутые лапы, короткие завитки шерсти за настороженно поставленными ушами, попона с гербами, прикрывающая спину… Внезапно ей подумалось (мысль была какая-то странная, будто чужая), что болезнь Маргариты пришлась очень кстати.

«Ведь Рита намеревалась по сути сорвать аукцион. Ей даже неважно вернуть пса законным владельцам. Она хочет продать свое молчание покупателю раритета… Это совершенно бесполезно. Еще один на один провернуть подобное можно. Но ведь появятся свидетели того, что куплена краденая вещь. Кто пожелает связываться с уголовщиной? Пса немедленно вернут продавцу. Известят полицию. И трюфельный пес вскоре отправится обратно в Данию. А Рита… Пожалуй, прямиком за решетку. Нет, ей ни в коем случае нельзя появляться завтра на аукционе!»

Александра ощущала крайнюю слабость и усталость. Она говорила себе, что нужно спуститься на третий этаж, объясниться с Марьей Семеновной, разузнать у нее, что она рассказала Стасу о недавних событиях, насколько тот осведомлен обо всем случившемся. Художнице показалось, что скульптор смотрел на нее настороженно и держался иначе, чем обычно. Даже его приветственные объятия выглядели формальными. «Быть может, Стас тоже думает, что я убийца? Ведь Марья Семеновна в это верит. Она не видела Риты, они умудрились ни разу не столкнуться. И старуха с полным основанием считает, что я перекладываю свою вину на выдуманную “подругу из Киева”, а расправилась с адвокатом сама…»

Но встать не было сил. Глаза горели. Александра несколько раз потерла прикрытые веки тыльной стороной ладони. Коснулась лба. Ее слегка лихорадило, не то от сырости и холода, застоявшихся в чердачном помещении, не то от волнения перед завтрашним аукционом. А может быть, то были первые признаки надвигавшейся болезни. «Рита могла меня заразить, – подумала художница, натягивая на ноги край акрилового пледа. – Не хватало заболеть… Только бы не свалиться завтра! Я должна, обязательно должна увидеть трюфельного пса…»

Глава 16

Он превратился в тень, бесплотную, бескровную, чумной врач из ее снов. Его бледность особенно зловеще выделялась на фоне синего бархатного занавеса, расшитого золотыми лилиями. Веки были полуопущены, но Александра различила под ними блеск внимательного взгляда. Оглядевшись, она увидела себя в зале, в которой до этого не была. Сводчатые потолки были так высоки, что терялись в тени. В узкие окна-бойницы лился солнечный свет, выплескиваясь на пол, выложенный черно-белыми мраморными плитами в шахматном порядке. Вдоль стен стояли резные деревянные скамьи без спинок, по углам высились знамена. На фоне одного из них, полотнище которого Александра сперва приняла за вышитый занавес, и стоял доктор, явно чего-то ожидая.

Вид у него был смиренно безразличный, словно ему не стоило никакого труда стоять и ждать, неизвестно чего, неизвестно как долго. А между тем он был крайне изможден, его шатало от усталости. Доктор был один в зале, но не садился – то ли не решаясь, то ли не желая.

Внезапно в коридоре, скрытом опущенными портьерами, послышался шум приближающихся шагов. Портьеры тотчас раздвинулись, обнаружив стоявших за ними слуг – нарядных, в ярко-зеленых камзолах и белых чулках, обтягивающих ноги в остроносых суконных башмаках. Минуя замерших слуг, в зал вошли трое мужчин.

При виде их чумной врач склонил спину и опустил голову. Прижав руку к груди, он отступил на шаг, так и оставшись стоять в полупоклоне. Вошедшие ответили на его приветствие сдержанно, лишь слегка склонив головы. Александра рассматривала их надменные, жесткие лица, все больше убеждаясь в том, что перед нею люди, облеченные властью. Помещение, в котором она вдруг оказалась, явно было частью дворца или резиденции знатного лица.

Одеты эти трое были почти одинаково: в черные камзолы, украшенные лишь белыми гофрированными воротниками, подпирающими горло, в короткие штаны, черные чулки и суконные черные туфли. У одного из них, явно главного и державшегося чуть впереди других, остановившихся на полшага позади него, в ухе красовалась серьга с крупной каплевидной жемчужиной. Узловатые подагрические пальцы его рук были украшены многочисленными перстнями, в массивном золоте которых рдели глубоко утопленные рубины, синими молниями вспыхивали сапфиры, весенней росистой травой блистали изумруды. Сделав веерообразное движение пальцами, отчего все камни поочередно отозвались лучистой трелью, мужчина знаком приказал чумному врачу приблизиться. Тот, наблюдавший за ним исподлобья, тотчас выпрямился и исполнил немой приказ.

– Итак, – уронил мужчина с жемчужной серьгой, – вы отказываетесь прибыть в Авиньон по личному предложению мессира де Шолиака?

Чумной врач вновь согнулся в поклоне.

– Оставьте это, – в голосе мужчины с серьгой слышалось раздражение. – Скажите-ка лучше, что мешает вам принять это более чем заманчивое предложение?

– Я не могу оставить моих больных, – негромко ответил врач. Голос его, резкий и звучный, раздавался приглушенно, словно он не решался говорить в полную силу в присутствии важных особ.

– Чушь, – сердито заявил мужчина с серьгой. – Больные, которые не выздоравливают, прекрасно обойдутся и без вашей помощи, а от чумы выздоравливают единицы. В Авиньоне вас ждет настоящее поле деятельности, признание, деньги, а если вы согласитесь принять священный сан, такая же блестящая участь, как у мессира де Шолиака.

Он сделал паузу, явно рассчитывая услышать положительный ответ. Когда же врач издал странный звук, похожий на сдавленный смешок, мужчина с серьгой негодующе спросил:

– Вы что же, отрицаете авторитет мессира де Шолиака, доверенного врача папы?! Не сомневаетесь ли вы, со свойственной вам дерзостью, о которой я уже премного наслышан, в его знаниях?!

– Ничуть, ничуть! – смиренно отвечал врач, потупив глаза. – Ведь мы с почтеннейшим мессиром де Шолиаком изучали медицину у одного учителя, у великого Анри де Мондевиля, в Монпелье.

Мужчина с серьгой пренебрежительно взмахнул рукой, вновь заставив камни на перстнях заиграть в солнечных лучах:

– Оставьте, ваш великий учитель был горазд лишь заглядывать женщинам под юбки да копаться в нижнем белье.

– Отнюдь, – тем же смиренным тоном, который казался Александре все более фальшивым, отвечал врач. – Он изобрел перевязки и примочки, предохраняющие колотые и резаные раны от кровотечения и гноя.

– Не будем спорить! – Мужчина с серьгой сменил тон на более милостивый. – Считаете ли вы себя более знающим медиком, чем мессир Ги, или отводите себе скромное место, заслуги ваши несомненны. В Авиньоне вас ждут слава, почет и уважение, всячески вами заслуженные. Наконец, деньги! Здесь вам нечего ожидать. Это королевство без королевы. Внучатая племянница Людовика Святого, – он указал на синее знамя, расшитое золотыми лилиями, – распутница, одержимая дьяволом женщина, убийца своего первого мужа!

– Вы говорите это в ее родовом замке, мессир, – не разгибаясь, ответствовал врач.

– В покинутом ею родовом замке и в брошенном ею городе, – насмешливо растянув сизые губы в полуулыбке, ответил мужчина с серьгой. – Назовите же мне настоящую причину своего отказа. Ее пожелает знать его святейшество.

Спина чумного врача согнулась еще сильнее, голова опустилась ниже. Голос звучал глухо и смиренно:

– Я уже имел смелость ее назвать, мессир. Здесь мои больные. В городе нет врачей. Мальчишки, вчера протиравшие штаны на школьной скамье… Шарлатаны… Чуму берутся лечить все кому не лень и убивают тех, кто мог бы еще выздороветь… Или вовсе не был болен!

Спутники мужчины с жемчужной серьгой переглянулись за его спиной. Один из них, толстяк с угреватым, мясистым носом и ледяными, глубоко посаженными глазами, гнусаво проговорил:

– Говорят, вы пользуетесь бедствием, поразившим город, чтобы приумножать свое состояние!

– Удивительно было бы, если бы я поступал иначе. – На этот раз чумной доктор выпрямился и взглянул собеседнику в лицо. Его голос зазвучал тверже: – Сейчас доктора и аптекари наживают груды золота, оказывая помощь тем больным, которые в состоянии за нее платить. Я не отстаю от своих собратьев по ремеслу.

– Говорят, – гнусавый голос приобрел особенно отвратительное, вкрадчивое выражение, – что вы не брезгуете и другими способами наживы.

– О чем это вы? – с непроницаемым лицом спросил врач. – Я принимаю подарки, когда мне их преподносят. Как все.

– Нет, мессир. – Мужчина с серьгой жестом остановил гнусавого толстяка, горевшего желанием ответить. – Речь идет не о плате за лечение и не о подарках за исцеление. Я обязан сообщить вам обстоятельства дела, о котором вы, судя по вашему безучастному виду, не подозреваете. Вчера в городе был убит и ограблен ваш близкий друг, почтенный торговец… Назвать ли вам его имя?

Врач сжал побелевшие губы и, помедлив, вымолвил:

– Эту новость я знаю.

– Превосходно. – Серые глаза мужчины с серьгой не имели никакого выражения, как холст, на котором не сделано ни единого мазка. – Приятель ваш, оставшийся в Неаполе по вашему совету, считался человеком очень богатым. Слуга, живший в его доме с детства и верно ему служивший, вернулся вчера вместе с женой с мессы и обнаружил тело хозяина на постели, со следами удушения. Шкаф, где умерший хранил золотые и серебряные вещи, был пуст.

– Все это мне известно от этого самого слуги, – неохотно ответил врач. – Не знаю, как такое могло случиться.

– И впрямь, – процедил мужчина с серьгой. – Судя по тому, что мне рассказали, покойный был очень осторожен, и дом его всегда надежно запирался. Под периной он хранил тесак, на случай ограбления, которого постоянно боялся. Почему он не пустил его в ход? Почему не кричал, не звал на помощь? Дом напротив еще обитаем, а между тем там ничего не слышали.

– Как знать, – доктор пожал плечами. – Вероятно, он уснул.

– А может быть, покойный хорошо знал того, кто посягнул на его жизнь и имущество? Может быть, он до последнего мгновения не видел для себя опасности в обществе своего убийцы?

– Я не стал бы отрицать такой возможности, – задумчиво проговорил врач. – В наши времена, когда человеческая жизнь не стоит ничего, совершается множество ужасных преступлений. Родители отказываются ухаживать за больными детьми, дети за родителями, жены за мужьями, сестры за братьями… Люди имеют вид и повадки безумных, веселятся, растрачивают свои состояния, богохульствуют и уничтожают себе подобных в надежде исцелиться. Все так, мессир. Иные рассуждают просто: убью этого человека и завладею его имуществом, ведь завтра он все равно умрет от чумы. К чему ждать?

– Известно ли вам, кто был наследником погибшего? – перебил его мужчина с серьгой.

Врач вздрогнул, словно очнувшись от тягостного сна:

– Жены и прямых наследников у него не было. Родители его давно мертвы. Замужняя сестра стала жертвой чумы в самом начале зимы.

– Так, может, он разделил все состояние между близкими друзьями? И врачу, как водится, достанется немалая толика?

Врач с улыбкой покачал головой:

– О, нет, нет! Мой пациент был весьма благочестив и большую часть состояния завещал на украшение монастыря Санта-Кьяра. Кое-что получат слуги. Мне, я полагаю, достанутся какие-нибудь бездельные вещицы на память.

– Слуга уверяет, что, уходя в церковь с женой, оставил вас у постели больного.

– Так и было.

– В следующий раз он увидел хозяина уже мертвым, дом был ограблен, двери нараспашку, а вы исчезли.

– Когда я ушел к своим больным, мой пациент был жив. Дверь за мною запер мальчишка, сирота, который помогает на кухне. Стоит спросить у него, что случилось дальше!

– Он бесследно исчез, и это должно быть вам прекрасно известно! – вспылил мужчина с серьгой. Жемчужина заплясала в его ухе. – Слушайте-ка, дражайший, мне наскучили сказки о ваших больных, которых вы якобы спасаете от чумы. Спасти от чумы ни один врач не в силах! Скажите уж правду: под покровом чумы состояния делаются быстрее, чем под покровом ночи! Поэтому вы и остаетесь здесь, в городе, лишенном правителей, власти и закона, где можно бесчинствовать, как вам заблагорассудится! Поэтому и отказываетесь ехать в папскую резиденцию, ведь в Авиньоне пока еще царствуют король и Бог! Там есть суд, и дыба, и виселица! А понадобится, так запылает и костер!

– О чем это вы? – ошеломленно спросил доктор и вдруг понял. Расширенными глазами, потерявшими выражение, он смотрел на троих стоявших перед ним людей в черном. Затем провел ладонью по лицу.

– Король и Бог… – пробормотал он. И упал.

Как черная волна, трое мужчин разом подались было к нему, но тут же отступили, отхлынув к двери.

– Смилуйся над нами, Боже… – проговорил мужчина с серьгой в ухе, совладав с собой и медленно перекрестившись. Спутники, которым не терпелось убежать, вынужденно последовали его примеру. – Велик Твой гнев, ничтожны мы перед лицом Твоим…

Из-за портьер показались перекошенные от страха лица слуг. Врач корчился на полу. Раздирая дрожащими пальцами ворот наглухо застегнутого камзола, он пытался встать на колени. Когда ему удалось оборвать пуговицы, из-под полотняной нижней рубашки показались красные пятна, такие же, какие Александра видела на шее сумасшедшей девушки, певшей песенку в окне вымершего дома. Та девушка пела, как беспечная птица, усевшись рядом с горшком, в котором высился вечнозеленый лавр; пела, устремив глаза в яркое синее небо, уже дышавшее южной весной…

Ей казалось, она уснула всего на минуту. Когда Александра открыла глаза, в мансарде стояли все те же сумерки, разбавленные светом включенного возле постели торшера с прогоревшим в нескольких местах абажуром. За окнами все так же носилась метель, словно полоскалась на ветру простыня, вымоченная в крепком растворе синьки. Женщина отбросила покрывало, села, поискала взглядом часы.

«Половина восьмого. Вечера или… утра?!» Схватив сумку, стоявшую рядом с тахтой на полу, Александра отыскала на дне телефон. Он жалобно пискнул, едва оказавшись у нее в руке, сигнализируя о пропущенном вызове. Художница взглянула на дату и тихо ахнула. Она беспробудно проспала больше половины суток! За окном медленно, сквозь метель, рассветало. Наступал новый день.

Пропущенных вызовов оказалось два. Первый был сделан вчера вечером, звонила мать. Второй – несколько минут назад. Это был номер Птенцова. Вероятно, приглушенный звонок, раздавшийся в сумке, и разбудил ее.

Александра ошеломленно растерла ладонями лицо, пригладила волосы. «Неужели я больна и от слабости так заспалась?» Художница ощущала легкую лихорадку, проявившуюся еще вчера, но жара как будто не было. Она немедленно перезвонила домой.

К телефону подошел отец.

– Жаль, что тебя нет, ведь воскресенье, – сказал он в ответ на ее приветствие. – Все же потянуло обратно, как я и думал. Привычка – дело страшное. А подружка твоя совсем разболелась.

Последние слова он произнес как будто даже с удовлетворением. Александра не в первый раз замечала, что люди, имеющие серьезные проблемы со здоровьем, словно бы успокаиваются, узнав о том, что кто-то тоже болен.

– Можно ее позвать к телефону? – спросила Александра.

– Вряд ли. Она полночи мучилась и мать замучила. Скорая приезжала, сделали ей укол, посоветовали пить в случае чего литическую смесь димедрола с анальгином. Ей помогало, но на час-два. Потом опять температура поднималась за тридцать девять. Теперь твоя Рита спит.

– Пусть спит, – помедлив, сказала художница. – Не трогайте ее.

– Трогать ее никто и не собирался, – ответил отец. – А скажи, почему она так боится врачей?

– А почему ты сам их боишься? – улыбнувшись, спросила дочь.

Это было правдой. Отец всю жизнь избегал общения с людьми в белых халатах, обращался к ним только в самых крайних случаях и всегда не по своей воле.

– Кто же знает? – В голосе отца тоже послышалась улыбка. – Это у меня с детства. К матери в ее последние дни все приходил врач, потом она умерла… Ну, у меня, наверное, и связалось одно с другим, врач со смертью. Что ж, звони, не теряйся. Рита всю ночь твердила, будто куда-то вы с нею сегодня собирались, что к утру ей надо обязательно выздороветь.

– Когда проснется, пусть сразу мне позвонит! – попросила Александра и нажала кнопку отбоя.

Женщина встала, вынула из шкафчика джезву, налила воды из полупустого бидона, выуженного из-под стола. С большими предосторожностями включила старенькую плитку, которая ломалась уже не раз, и тут же выключила ее. В розетке послышался негромкий хлопок, треск, запахло паленой резиной. К этому резкому запаху примешивались свежие терпкие ноты расцветающей сирени и озона – характерный грозовой аромат обгоревших контактов.

«Не стоило включать. – Сокрушаясь, женщина осмотрела сломавшуюся плитку. – Она ведь сгорела, еще когда я тут жила, и мы с Ритой готовили обед внизу, на втором этаже. Там плитка вполне приличная. Но… Ключа-то у меня от той мастерской нет! Да и не сунусь я туда после всего, что произошло…»

Надежда на то, чтобы выпить чашку кофе, рухнула. Спускаться к Стасу и просить милости у Марьи Семеновны не хотелось. Собственно, хотелось Александре только одного: остаться здесь в одиночестве, в состоянии, которое стало для нее привычным за много лет чердачного существования. Читать, работать, думать. Встречаться с людьми лишь время от времени и по рабочей необходимости. Вести ту жизнь, которая казалась ненормальной ее матери и которая была единственно возможной для нее самой.

Она вновь взяла телефон, взглянула на строчку, где значился вызов Птенцова. Ее мучил смутный страх, смешанный со жгучим любопытством и еще более едким, разрушительным чувством – жаждой исследователя, коллекционера, желающего во что бы то ни стало, пусть с риском для жизни, убедиться в реальности предмета, о котором он знал до этого лишь понаслышке.

Проще и безопаснее всего было бы игнорировать этот вызов: Александра отчего-то была уверена, что Птенцов не перезвонит. «Он ведет некую игру, которой я не понимаю. Если он зовет меня на аукцион, то лишь потому, что ему так нужно. Если не знаешь правил игры, в нее лучше вовсе не ввязываться!» Но она знала, что поддастся искушению и поедет куда угодно, только чтобы увидеть трюфельного пса.

– Доброе утро, – сказала Александра, набрав номер антиквара и почти сразу услышав ответ. – Вы мне звонили, я не сразу услышала.

– Да, собирайтесь! – Голос мужчины звучал взволнованно. – Это в центре, недалеко от меня. Я специально звоню заранее, чтобы успеть забрать вас с подругой. Аукцион назначен на десять. Думаю, много времени это не займет, стоит поторопиться, чтобы увидеть это чудо!

– Я буду одна, – сообщила художница. – Маргарита больна.

– Жаль, – равнодушно ответил Птенцов. – Так куда подъехать за вами?

– Я сейчас тоже в центре, в своей мастерской. Может быть, я своим ходом доберусь быстрее. Где все это будет происходить?

Но Птенцов отказался назвать адрес. Он хотел во что бы то ни стало привезти Александру на аукцион лично. Художница только улыбалась. Ей была хорошо понятна подоплека этой любезности. Коллекционер желал полностью ее контролировать и не мог допустить, чтобы она попала на аукцион раньше, чем он сам. Сдавшись без борьбы, Александра назвала переулок и номер дома.

– Позвоните, когда подъедете, я выйду, – сказала она.

В трубке стало тихо. Ей показалось, что соединение прервалось, но, взглянув на дисплей, она убедилась, что разговор продолжается – секунды отсчитывались, одна за другой.

– Как вы узнали? – спросил, внезапно охрипнув, Птенцов. – Кто вам сказал?

– Что именно? – изумилась она.

– Адрес!

– Это адрес моей мастерской, – недоумевая, уточнила художница.

Вторая пауза была продолжительнее первой. На этот раз женщина явственно слышала в трубке тяжелое дыхание собеседника.

– По этому адресу будет проводиться аукцион, – наконец сказал Птенцов. – Вы имеете отношение к его устройству? Почему вы не сказали мне об этом сразу? К чему вся эта комедия?

Настала очередь Александры помедлить, чтобы собраться с мыслями. Однако ей так и не удалось придать хоть какую-то видимость порядка тому хаосу, который бушевал у нее в голове. Она была уверена, что правильно расслышала Птенцова, и тем не менее смысл сказанного оставался для нее темен. «Аукцион? Здесь?!» Она растерянно оглядывалась, словно в мансарде, полутемной, запущенной, холодной, неким чудесным образом могли вдруг зажечься огни, собраться незнакомые люди, чтобы полюбоваться редкостным экспонатом… Мог явиться сам трюфельный пес.

– Я ничего об этом не знаю, – вымолвила она наконец, едва шевельнув непослушными губами. – Здесь ничего подобного никогда не проводилось.

– Но мне дали этот адрес! – в голосе Птенцова звучала нараставшая паника. – Это адрес вашей мастерской?!

– Именно. Но здесь живу не только я, в доме есть и другие жильцы…

Она замолчала, мысленно отсчитывая этажи, сверху вниз, от своей мансарды до полузатопленного подвала. Четвертый этаж давно необитаем. На третьем из двух квартир уцелела одна, та, которую занимал скульптор со своей дряхлой музой. Но участие Стаса в подобном аукционе было бы совершенно фантастично. На втором этаже до последнего времени работал художник Рустам, но он съехал. Ключ от его мастерской, переданный Маргарите, исчез. Первый этаж вымер давным-давно, его затапливало из подвала, который стоял залитым почти всегда. Там обитали лишь крысы, от дверей не осталось даже ключей, и Марья Семеновна самолично заколотила их огромными гвоздями устрашающего вида. Нигде, решительно нигде не мог бы состояться аукцион, о котором говорил Птенцов. И все же ему был назван этот адрес.

Внезапно у Александры вспыхнуло лицо. Она сказала в трубку:

– А кто продавец? Вы уже знаете?

– До сих пор нет. Мне прислали сообщение, как и раньше, в нем был только указан адрес.

– Здесь несколько этажей. На каком конкретно будет проводиться аукцион?

– Это мне тоже неизвестно. Я должен позвонить по телефону, который мне оставили, как только прибуду на место, не раньше. Что все это означает, скажите на милость? – в голосе коллекционера словно звенела туго натянутая струна. – Это мистификация? Что за секретность? Я в курсе, что вещь краденая, но что с того?! Никакого серебряного пса нет?

– Этого я не знаю. – Александра сама с трудом подавила дрожь в голосе. Горло словно сдавливала ледяная рука. – Но надеюсь сегодня узнать. Приезжайте, я встречу вас у подъезда. Вдвоем мы будем в относительной безопасности.

«Но только в относительной! – сказала она себе, когда Птенцов согласился приехать и отключился. – Сегодня этот дом увидит нечто необыкновенное. Здесь никогда не проводились подобные мероприятия. И в его стенах – я готова ручаться в том! – никогда не появлялась вещь, равная псу по стоимости и уникальности!»

Художница вышла из мастерской и постояла на площадке перед дверью, прислушиваясь к утренней тишине на лестнице. Стас в такое время еще спал, Марья Семеновна тоже приноравливалась к режиму своего подопечного. Женщина спустилась на четвертый этаж, попробовала открыть запертые двери. Она сама понимала, что в этих квартирах никого быть не может, и все же дотрагивалась до заросших пылью дверных полотен, проводила пальцами по замкам, пытаясь понять, не открывал ли их кто в последнее время. Третий этаж она миновала, стараясь ступать тише, чтобы не привлечь внимания Марьи Семеновны, которая, конечно, уже знала о ее возвращении.

На втором этаже Александра остановилась. Запертая (она тут же проверила это) дверь бывшей мастерской Рустама, мастерской, где погиб адвокат, притягивала ее взгляд. «Это может быть только здесь, если аукцион вообще не выдумка, не мистификация, как предположил Птенцов! – Женщину знобило, она ежилась, стягивая на груди полы пальто. – Но тогда это невероятная дерзость – продавать пса в квартире, где совершено убийство! И почему именно здесь?..»

Она прислонилась спиной к стене. Ноги едва ее держали. Художнице вспомнилось, как она нашла в своей мастерской снимок пса, оставленный Маргаритой. Тогда он и появился в ее жизни, «трюфельный пес королевы Джованны». Всего несколько дней назад – а ей казалось, она знает о нем уже очень давно…

Женщина снова дернула дверь. «Это будет здесь! Но ни звука, ни шороха, ни единого признака жизни! Быть может, кто-то затаился внутри?!» Александра решила выйти на улицу и следить за подъездом снаружи. Это было во всех отношениях безопаснее. Мысль о возможной опасности все чаще посещала ее, став почти привычной.

Выйдя из подъезда, женщина обвела взглядом ряд припаркованных вдоль тротуара машин. Их было необычно мало. «Воскресенье!» – вспомнила Александра. Она перешла через дорогу и, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, остановилась у газетного киоска на углу ближнего дома. Отсюда ей был хорошо виден вход в особняк, где располагались мастерские.

Птенцов приехал на такси, через полчаса после того, как она заняла свою наблюдательную позицию. Александра предполагала, что его будет сопровождать Виктор, но антиквар прибыл в одиночестве. Мучительно морщась, он долго выбирался из машины. Художница поспешила ему на помощь. – Мне сегодня совсем нехорошо! – признался он, опираясь на ее руку. Лицо у него было землисто-серым. – Ноги не держат. Это здесь?

Он указал на потрескавшийся фасад старинного особняка. Александра кивнула:

– Да, но, кажется, вы приехали первым. Никого еще нет. Подъезд пуст.

– Вы в самом деле… – Он остановил на женщине долгий вопросительный взгляд, который Александра выдержала. – В самом деле не имеете к этому аукциону отношения?

– Никакого, – отчеканила она.

– Но тогда это очень странное совпадение!

– Очень… – сдержанно ответила Александра. – Что же, на улице ждать не стоит. Квартира, где, как я думаю, будет проводиться аукцион, пока заперта. Позвоните, ведь у вас есть номер! Быть может, они там заперлись изнутри!

Птенцов достал телефон из кармана обвисшего, потрепанного пальто. В утреннем свете на его щеках блестела седая щетина. Шарф, упавший с одного плеча, подметал тротуар. Мужчина набрал номер, подождал несколько секунд, сильно изменившись в лице от волнения. В сумке у Александры запел телефон.

Достав его, женщина увидела на дисплее фамилию Птенцова.

– Вы перепутали, вы мне звоните, – сказала она.

Мужчина выключил телефон. Их взгляды встретились и словно сцепились крючками.

– Я ничего не путаю. В сообщении, которое я получил последним, был указан этот номер, – возразил Птенцов. – Жаль, я не попробовал его набрать сразу же, привык, что у продавца пса всегда заблокирован телефон. Я бы тотчас понял, кому звоню, вы же у меня в записной книжке значитесь!

– Но я…

– Стало быть, это вы и должны провести меня на место аукциона! – перебил мужчина. – Ну же?!

– Но у меня нет ключа, – ответила как во сне Александра.

– Было сказано, что у этого человека есть ключ и он все знает.

Все еще чувствуя себя персонажем дурного сна, она опустила руку в карман пальто, нащупав ключ от мансарды.

– Я могу отвести вас наверх… – пробормотала она. – К себе.

– Это как вам будет угодно, – резко ответил Птенцов. – Мне написали, что меня отведут на место аукциона.

Возражать художница не стала. Реальность висела на волоске, она никогда прежде не ощущала так отчетливо ее иллюзорность. И все же ее манило неизвестное, как манит брошенный вызов, на который разумнее всего было бы не отвечать…

Они вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Птенцов шагал тяжело, с трудом, но на руку спутницы больше не опирался, предпочитая цепляться за шаткие перила. «Он не верит мне! – стучала у Александры в висках единственная мысль. – Он не верит!»

Женщина и сама с трудом верила в происходящее. На площадке второго этажа она задержалась и тронула дверь. Мастерская была заперта.

– Выше! – отрывисто произнесла она.

На третьем этаже было тихо, казалось, и он вымер. На площадке четвертого их встретила лишь звенящая тишина. По железной лестнице, ведущей в мансарду, Птенцов всползал уже еле-еле, содрогаясь всем телом и задыхаясь.

…Они вошли в мастерскую, и мужчина, едва переводя дух, упал на подвернувшийся стул. Он открывал рот, собираясь что-то сказать, но тут же замирал, с досадой отмахиваясь, словно прогоняя кого-то невидимого, кто мешал ему дышать. «А если он умрет здесь, сейчас?» – с ужасом подумала женщина.

В кармане у Александры запел телефон. Взглянув на дисплей, она увидела незнакомый номер.

– Я только что последовала твоему совету. – Голос Маргариты, далекий и отстраненный, звучал как из другого мира. – Позвонила бабушке Иоаси и все ей сказала.

– Это… – Александра едва подбирала слова. – Это самое лучшее, что ты могла сделать! Давно надо было признаться, что они не родня!

– Она все знала. С самого начала.

Молчание, повисшее в трубке, было хрупким, словно выдутым из тонкого стекла.

– Она сказала, что знала – они с Иоасей не родственники. Знала о том, что Лукас не отец ребенка, когда Иоася еще не родилась. Ей сказал сын.

– То есть он знал?!

– Лукас и погиб из-за того, что знал, – холодно, бесстрастно обронила Маргарита. – Я думаю, Иоасю потому и приняли в семью, что за нее была уплачена такая дорогая цена.

И снова пауза, томительная, долгая, текущая в пустоту. Птенцов, отдышавшись, вытирал шею и лоб вынутым из кармана клетчатым носовым платком.

– Ты хочешь сказать… – проговорила художница.

– Когда выяснилось, что я беременна, Денис решил это использовать. Наш ребенок мог унаследовать солидное состояние, но при условии, что Лукас назвал бы его своим… А он, по некоторым причинам, никогда бы на это не пошел. Он знал, был уверен, что Иоася не его дочь. Он был бесплоден. С чего бы ему вдруг иметь детей?

– И ты…

– Нет! Я тут ни при чем, – поспешно ответила Маргарита. – Все сделал Денис.

– Я только и слышу – Денис, Денис! Все сделал он, только он. Но… я его ни разу не видела!

– Ты на что намекаешь? – гневно осведомилась Маргарита.

– Только на то, что ты обвинила в двух смертях человека, о котором я знаю только с твоих слов.

Птенцов резко повернулся на стуле и пристально взглянул на женщину.

– Забеременеть-то сама по себе я не могла бы, – после паузы произнесла Маргарита.

– Речь не о ребенке. Речь о том, кто убил Лукаса, двенадцать лет назад. И адвоката, неделю назад. И что за хорошую новость он хотел тебе передать?!

В трубке послышался смех.

– Новость? Да все ту же, старую. Ему удалось выкопать, что Иоася своим богатым родственникам не родня. И он желал продать нам это удивительное известие. Ну а мы… мы не захотели за него платить.

– «Мы»! Какие «мы»! Это ты одна все сделала! – у Александры от негодования срывался голос. – Это все сделала ты одна!

– О, нет! Нет, нет! Я для этого слишком чувствительная! – Маргарита то ли всхлипывала в трубку, то ли смеялась. – Помнишь, тогда, в кафе, мне показалось, что я вижу мужчину, который стоит на улице и смотрит на меня? Ведь это был он, Лукас. Иногда я вдруг вижу его в толпе.

– Ты с ума сходишь…

Птенцов встал, опираясь дрожащей рукой о спинку стула.

– Ты на Китай-городе сейчас? Одна? – спросила Маргарита.

– Не одна, – отрывисто ответила художница.

– Ты с Птенцовым, – утвердительно произнесла Маргарита. – Ну, передай ему трубку.

– Зачем это?

– Он пришел, чтобы купить серебряного пса. Его продаю я! Прости, я говорила тебе неправду… Мне не нужно было искать трюфельного пса, он уже у меня был в тот момент. Я хотела найти для него покупателя, а, не имея в Москве связей, сделать этого не могла. Зато могла ты… Мои расчеты оправдались: ища пса, ты нашла лицо, заинтересованное в том, чтобы его купить! Имя коллекционера ты назвала мне сама. Когда ты спала, я отыскала в твоем телефоне номер Птенцова. Дальше все было проще простого… Он пошел на цель, как собака… на запах трюфеля!

– Но ты же сказала, что адвокат успел перепродать кому-то пса…

В ответ послышался тихий смех:

– Андрей никогда бы не посмел засветиться с такой вещью и продать ее. Он возил пса с собой в машине, как настоящую собаку! Там я его и нашла, на заднем сиденье. Нежданно-негаданно… Подарок судьбы!

– Где ты сейчас? – стиснув зубы, процедила Александра.

– За своих родителей беспокоишься? Не переживай, я от них ушла.

– Как ты могла уйти в лихорадке?

– Ничего… Мне не привыкать. Зато конец моим страданиям! Я получу за пса деньги и буду свободна! – ответила Маргарита. Судя по голосу, в котором звучала непривычная приподнятость, собеседница пребывала в экзальтации. Александра предположила, что у нее очень высокая температура.

– Где сейчас пес? – спросила художница.

– А вот об этом нужно знать только тому, кто может за него заплатить, – отрезала Маргарита. – Не встревай. Передай трубку Птенцову!

Коллекционер схватил протянутый ему телефон, жадно припал к нему и слушал не отрываясь.

– Да, – сказал он после паузы. – Да, согласен. Я понимаю. Как скажете.

И прервал связь прежде, чем Александра успела протянуть руку за телефоном.

– Зачем вы… – проговорила она.

– Дайте ключ!

– Какой ключ? – недоуменно спросила художница.

– От мастерской, сказали мне. От мастерской на втором этаже. Пес там. – Глаза Птенцова блестели, впалые щеки раскраснелись. К ним словно прихлынула вся кровь, которая еще оставалась в этом измученном больном теле. – Мы сошлись в цене. Владелица пса была так благородна, что позвала на аукцион только меня. Конечно, ей не хотелось огласки! И она сто раз права, я болтать не буду. Пса больше никто никогда не увидит. Торги состоялись. Только что.

– Поздравляю, – помолчав, ответила Александра. – Совсем неудивительно, что она больше никого не пригласила. Ведь пес ворованный. Меня больше удивляет, зачем вы пригласили на аукцион меня? Зачем вам был нужен конкурент?

Коллекционер сложил руки в молитвенном жесте:

– Дорогая моя, да разве было бы лучше, если бы вы торговались за моей спиной?! Я хотел знать поименно всех, кто претендует на пса. Если бы у меня его перекупили, я бы знал, где его найти!

– Зачем же вы просили меня не говорить больше о псе с Мариной? Помните, той ночью?

– Марина… – Он оттопырил губы с видом презрительного сожаления. – Марина была фанатичка. Она была способна продать квартиру, чтобы купить пса. Я на такие чрезмерные жертвы пойти не мог. Дайте же мне ключ!

– Что случилось тем утром, когда она погибла? – Александра не обратила внимания на последние слова антиквара. Тем более что она знала – ключа от нижней мастерской у нее нет. – Почему она вдруг убежала, не разбудив меня? Откуда у нее в крови алкоголь?

Птенцов в отчаянии сжал кулаки:

– Ну чего вы от меня хотите?! Чем я виноват? Она погибла, это был несчастный случай. Мы повздорили за завтраком. Из-за пса, конечно. Я сказал, чтобы она ни на что не надеялась, пес будет мой. Она высказала мне много неприятного… Упрекала даже в развале своей семьи. Ну, если человек не способен отвечать за свои ошибки, он стремится обвинить другого! Я ушел к себе. Лена ее успокоила, как могла… Да, налила ей стопочку. Марина выбежала из дома как оглашенная. И случилось то, что случилось.

– А зачем вы натаскивали своего бывшего зятя на меня? – не унималась Александра. – Зачем сплели историю про то, что Марину якобы кто-то толкнул?

Птенцов покачал головой:

– Я никого не натаскивал. Это Лена… Когда она увидела тело, то испугалась, что в смерти Марины могут обвинить нас. Мы-то не виноваты, но ссора была… Мало ли? И вот, когда вся эта глазеющая публика разошлась, она тихонечко позвонила Виктору и велела ему подойти и засвидетельствовать буквально то, что она ему шепнула. Якобы видел он Марину с попутчицей, которая потом убежала!

Коллекционер досадливо отмахнулся, словно его атаковала оса, стремящаяся ужалить в лицо:

– Что уж, это была глупость! Лена хотела, чтобы думали на вас, это правда. А эта идея с курткой ей при мне пришла. Лена заметила оторванный хлястик… Я отговаривал ее.

– И отговорили, спасибо, – бросила Александра. Коллекционер явно заискивал перед нею, и это придавало ей уверенности. Окрепшим голосом она спросила: – А за что же мне такая немилость? Вы понимаете, что если бы Виктор настоял на своей лжи, мне было бы очень трудно оправдаться?

– Так нашелся же свидетель, – вымолвил Птенцов и тут же умолк.

Молчала и Александра. Тишину, установившуюся в мастерской, нарушал только мерный грохот, доносящийся с крыши: ветер, налетавший порывами, играл полусорванным листом кровельного железа.

– Мне очень жаль, – севшим голосом произнес Птенцов. – Отдайте же мне ключ!

– Погодите! – остановила его Александра. – Отчего вы не передали мне приглашение на похороны? Леонид был удивлен! Я, к слову, – нет! Вы перестали меня удивлять после этой дикой истории с курткой!

– Простите, но уж это целиком мое личное дело, почему я забыл вам позвонить! – Пожилой мужчина ощетинился, как подросток. – Отдайте ключ!

– И все же? – Александра почувствовала, как на ее губы сама собой вползает издевательская улыбка. – Почему? Не потому ли, что хотели распродать после смерти Марины ее коллекцию? Леонид вам отказал. Зато я заручилась его согласием!

– Рад за вас! Отдайте ключ! – нетерпеливо повторил Птенцов.

– Но у меня нет ключа. – Александра, все еще неискренне улыбаясь, развела руками. – Хоть обыщите!

– Хозяйка пса сказала, что он у вас в заднем кармане сумки.

Александра, помедлив мгновение, схватила с пола небрежно брошенную сумку. Расстегнула «молнию» заднего кармана, опустила туда руку, ощупала гладкий шелк подкладки. На дне кармана оказался ключ. Стоило ей извлечь его на свет, как подоспевший Птенцов выхватил добычу. Пальцы антиквара показались Александре ледяными, жесткими, словно вылитыми из серебра.

– Я иду вниз. – Мужчина заметно дрожал. – Мы договорились, что я возьму пса сейчас, а через полчаса мне перезвонят, и мы поедем в банк снимать деньги. Но как у вас тут холодно! – словно очнувшись, воскликнул он, оглядываясь по сторонам. – Что же это?! Невыносимо холодно!

– Здесь большую часть времени холодно, – ответила Александра. – Многие с непривычки простужаются.

Птенцов торопился забрать ключ, но теперь медлил уходить. Он нерешительно обводил взглядом стены мастерской, цепляя предмет за предметом. Казалось, он боится тронуться с места.

– Значит, вы живете здесь… Вы разве не пойдете со мной? – спросил он.

– Зачем же? – усмехнулась Александра.

– Но вы же хотели увидеть этого пса…

– Не такой ценой, – ответила она, помедлив. – Нет.

Мужчина сделал шаг к двери, остановился. На его лице было написано смятение.

– Послушайте! – проговорил он. – Вы что-то знаете? С этим псом что-то не то?

– С ним все не то, и вы знаете не меньше моего, – ответила Александра. – Он украден у законных владельцев. Если вы приобретете его, то никогда и никому не сможете его легально показать.

– Я уже стар, – перебил Птенцов. – Для меня слово «никогда» значит – несколько лет или месяцев. Это немного…

– Если вы купите его, то станете сообщником преступления.

– Я уже его купил. – Птенцов не сводил с нее глаз. – Все?

– Почти. – Александра подняла на него взгляд. – Помните, этот пес всегда возвращался в семью, которая им владела изначально! Не знаю, произойдет ли это на сей раз. Думаю, произойдет!

Птенцов помедлил на пороге. Затем открыл дверь, оглянулся еще раз и скрылся. Художница слышала его удаляющиеся тяжелые, неуверенные шаги. Вот они достигли уровня четвертого этажа, сделались глуше на третьем, замерли на втором. Она зажала руками уши. Ей вдруг сделалось страшно, словно это она сама должна была сейчас предстать перед серебряным псом, веками вынюхивающим не видимую никому другому цель.

Дом был пронзен звенящей тишиной. Александру знобило. Она вновь достала из кармана телефон, набрала номер, с которого звонила Маргарита. Номер был заблокирован.

Она опустила руку в расстегнутый карман сумки. Пальцы коснулись чего-то незнакомого – гладкого, с острыми краями. Это была фотография.

В первый миг Александре показалось, что она спит и во сне узнает, знает это смуглое лицо с мелкими чертами. Она уже видела эти темные миндалевидные глаза, волосы, бегущие черной волной вдоль острых скул… Лицо десятилетней девочки, пристально глядевшей на нее с полароидного снимка, было лицом, которое она уже видела во сне… Лицом старика с парализованными ногами, торговца книгами, друга чумного врача. Лицом, исчезнувшим когда-то во тьме, чтобы вновь из нее проявиться, несколько веков спустя.

За открытой дверью, внизу, на лестнице, на втором этаже, во всем доме по-прежнему было тихо. Быть может, впервые в жизни Александра не хотела присутствовать при этом волнующем событии, волнующем и интимном, как зачатие или роды, – при обретении коллекционером предмета своей страсти. Она смотрела на лицо девочки, с которой ей не суждено было встретиться. Лицо невинное, нежное, знакомое и незнакомое, хранящее на сомкнутых свежих губах улыбку, похожую на отпущение всех грехов. И сейчас Александре было совершенно все равно, существует ли на свете трюфельный пес королевы Джованны, является ли он подлинником, или копией старого шедевра, и сколько он может стоить – для того, кто готов уплатить за него назначенную цену…

Примечания

1

Читайте роман А. Малышевой «Суфлер».

2

Плакирование серебра – метод термомеханического соединения, путем горячей прокатки, двух листов металла (меди и серебра). Полученный двухслойный лист служил для штамповки изделий, причем серебряный слой располагался снаружи, медный – внутри.

3

Фраже (Fraget) (1824–1939) – известная варшавская фабрика, производившая изделия из плакированного серебра и мельхиора, имевшая сеть магазинов и отделений по всей Российской империи. Поставщик Двора Его Императорского Величества. Слово «фраже» стало нарицательным, и в наше время так называют предметы для сервировки стола, изготовленные и на других польских фабриках, вплоть до Первой мировой войны.

4

Энфийлд – животное с головой и хвостом лисицы, задними ногами и туловищем волка, имеющее вместо передних ног орлиные лапы.

5

Вайверн – двуногий крылатый дракон с телом, переходящим в длинный остроконечный хвост, обыкновенно свернутый кольцом.

6

Я хвалю Бога, созываю народ, собираю клир,

Оплакиваю мертвых, прогоняю чуму, украшаю праздники! (лат.)

7

Имеется в виду ртуть.

Content

Анна Малышева
Трюфельный пес королевы Джованны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания