Антон Евгеньевич Волков

Ведомый чайкой

Часть первая. Ведомый чайкой

Глава 1. Освобождение

…Позади себя он услышал оглушительный грохот. Тяжеленная металлическая дверь, неохотно провернувшись на проржавевших петлях, с грохотом закрылась. Всё стихло. Ни единого звука. Полная тишина. Как долго он не мог справиться с этой ненавистной дверью… Как же долго он наблюдал её лишь изнутри. То была ужасная картина; изнутри эта ненавистная всем его сердцем дверь представляла леденящее душу зрелище. Вся изодранная чьими-то ногтями, в кровоподтёках; следы грязных подошв виднелись повсюду и подчас находились даже на уровне головы человека среднего роста. Ужасная дверь, всем своим существом являющая олицетворение ужаса, скорби, безвыходности, тревоги, печали и отчаяния. Но теперь для него всё было кончено. Столько времени он смотрел на неё изнутри, порой даже и не мечтая о том, что когда-то с улыбкой обернётся, кидая прощальный взгляд на эту чёртову дверь, но… Уже снаружи, на свободе!

«Как же так? – подумал он про себя, оглянувшись на эту, ещё недавно казавшуюся совершенно непреступной дверь, которая теперь была позади. – Ведь это же так… Это так, чёрт подери, просто! Бедняги… – мысленно обратился он к тем многим несчастным, кто так и не смог открыть эту дверь и покинуть ад. А ведь это было не сложнее, чем поднять с пола птичье пёрышко!».

И, действительно, когда он в определённый момент каким-то чудом сумел открыть эту ненавистную дверь простым и лёгким толчком руки, ещё 10 минут назад и не надеясь на успех, первой его мыслью стало недоумение. Дверь, казавшаяся столь непреодолимым препятствием на пути к новой жизни, дверь, о которую разбилось столько светлых жизней, открывалась всего-то лёгким движением руки, что, казалось, это под силу даже ребёнку. Парадокс!

Итак, словно новорожденный ребёнок, он пребывал в некой растерянности, а яркий свет в конце коридора, в котором он очутился покинув ад, слепил так, что поначалу совершенно невозможно было открыть глаза, столь привыкшие за долгие годы к кромешной тьме. Не успела пройти первая оторопь от внезапно, чуть ли не чудом обретённой свободы, как едва уловимый крик Чайки где-то далеко впереди, в конце длинного коридора, привлёк его внимание. И, хотя в его голове по-прежнему царствовал некий сумбур, мысли понемногу начали обретать ясность, глаза постепенно привыкали к свету, а всё его тело словно наливалось какой-то невероятной энергией!

И, сам ещё с трудом веря в свершившееся, он сперва осмотрительно, медленно, а затем всё увереннее и увереннее зашагал по коридору, влекомый каким-то невероятно радостным ощущением, что дарил ему тот свет, и время от времени звучавшим всё ближе и ближе криком Чайки. Преодолев полпути, он уже едва ли не бежал, а его сердце бешено колотилось в груди. И вот он уже завидел полукруглый свод, которым заканчивался тоннель и начинался…

Глава 2. Сила выбора

Он очутился на уступе скалы, а перед ним раскинулось бескрайнее то ли озеро, то ли море, залитое солнцем. По небу проплывали крохотные перистые облака. Это явно было лето; было тепло, но не жарко, а солнышко нежно отогревало его бледную, заледеневшую кожу серого цвета. Едва осмелившись опустить взгляд вниз, чуть ниже линии горизонта, он чуть было не пожалел об этом, поскольку внезапно почувствовал пьянящее головокружение от высоты, от невероятно чистого воздуха, который впервые за долгие годы он вдыхал, и от несметного количества Чаек, молниями проносившихся то тут то там. Громом молнии они разносили своё чаячье ликование на мили вокруг.

Едва он свыкся с мыслью, что теперь то, что открывалось его взору – всецело принадлежит ему, а не является лишь утешительным плодом его воображения, он попытался проанализировать произошедшее. Мысли путались. Видимо, это происходило от дурманящего ощущения свободы, запаха свежести и позабытого уже ощущения тепла на его коже. Но постепенно ясность снова вернулась к нему. Он вспомнил своего недавнего палача – ту дверь, что ещё совсем недавно загораживала его от света, не пропуская ни единого лучика и которая свела с ума многих бедолаг, так и сгинувших за ней, не видев солнца с тех пор, как под разными предлогами добровольно приняли заточение. Он начал припоминать и свои ощущения, которые испытывал находясь по ту сторону двери. Он отчётливо вспомнил, что пока он находился там, ему казалось, будто бы время точно вязкая патока текло и текло бесконечно, порождая во всех узниках ада самые тошнотворные ощущения: безвыходность, вечную тревогу, безнадёжность их положения и… Явственное ощущение пребывания в самом настоящем аду, который только можно было бы представить себе в самом кошмарном сне. Теперь он, недавний узник и не мечтавший об освобождении, пребывал в том, что смело можно было бы назвать раем. По крайней мере, раем это было для него, поскольку он ощущал себя так, как ещё никогда не ощущал до этого момента. И, если бы кто-нибудь спросил его, может ли он представить себе что-то большее, чего бы он желал, он твёрдо ответил бы, что: «Нет! То, что я испытываю сейчас – высшая степень гармонии и умиротворения, а большего и быть не может!». Он мысленно задал вопрос: «Но как же так? Открывшаяся лёгким толчком руки тяжеленая дверь, долгие годы казавшаяся непреодолимой, отнюдь не длинный коридор и всё? Такой невероятно лёгкий и короткий путь из ада в рай?».

– Выбор, Никки, это твой выбор! – внезапный голос до ужаса напугал и без того озадаченного и пребывающего в смятении Ника. Он резко обернулся, но никого не увидел. И только спустя какое-то мгновение его внимание привлекла Чайка, севшая на край уступа в нескольких метрах от него. И тут каким-то невиданным образом тот понял, что фраза, которую он услышал пару секунд назад, произнесла именно эта Чайка. Опешив от изумления, Ник как следует тряхнул головой полагая, что его ум порождает немыслимые галлюцинации. Чайка сидела практически неподвижно и, повернув голову в пол-оборота, смотрела на Ника не мигая.

– Ник, ты не ошибся, это я с тобой разговариваю. – снова прозвучало в голове у Ника, но клюв чайки при том не открывался, да и её положение оставалось неизменным. Ник уставился на Чайку не находя даже слов, чтобы что-то ей ответить. Но тут, совершенно неожиданно для себя самого, он, совершенно не раскрывая рта и не делая никаких усилий своим физическим телом, обратился к загадочной птице:

– Ты?.. – Последовала непродолжительная пауза. – Это и впрямь ты со мной разговариваешь? – Ник смотрел в глаза Чайке и понимал, что она – действительно его собеседник, и что для общения им не нужны язык, голосовые связки или воздух в лёгких. Словом, они будто бы обменивались мыслями, облачёнными в слова, но не требующими некого физического уровня бытия для их донесения; никаких звуковых волн, вибраций, тембра и прочих атрибутов, характерных для физических земных процессов. Да и в самом деле, Ник отчётливо осознавал, что как бы он ни пытался хоть как-то охарактеризовать голос «разговаривающей» с ним Чайки, он ну никак не мог этого сделать. Её «голос» был ни громким, ни тихим; ни весёлым, ни грустным; ни мужским и ни женским – словом восприятие Ника отказывалось каким-либо образом наделить «слышимый» голос хоть какими-то привычными признаками.

– Да, Никки, это действительно я твой собеседник. – Чайка коротко моргнула. – Ты спрашивал, каким образом и как вообще ты попал оттуда сюда, а я тебе ответил – «Выбор»!

Ник по-прежнему завороженно смотрел на своего загадочного собеседника. Его разум порождал несметное количество мыслей каждую секунду, но, спустя пару мгновений, он поймал себя на интересной мысли, и тот час же эта мысль прозвучала в его голове так, словно он её высказал вслух:

– Ты – Джонатан Ливингстон? – только и вырвалось у Ника и мгновенно было «услышано» Чайкой. Они общались бессловесно, молниеносно понимая те мысли друг друга, которые каждый из них хотел донести до своего собеседника. И хотя ничего в мимике Чайки не изменилось, Ник совершенно отчётливо понял, что та мило улыбнулась. Понял это на каком-то эмоциональном уровне.

– Да, дорогой Никки, это я – тот самый Джонатан, которого ты имеешь в виду, персонаж книги Риччи Баха[1].

Но Ник всё ещё не мог осознать странного факта, того, что он общается с Чайкой, с тем самым Джонатоном, который…

– Нет, это какая-то ерунда, – говорило в Нике его рациональное. Мысли путались, а рациональное всячески пыталось отказаться о столь невероятного для восприятия события, как разговор с пернатым, несмотря на то, что это было не менее очевидно, как сам факт восприятия Ником самого себя. – не сошёл ли я окончательно с ума?

– Что-то я тебя не совсем понимаю, Никки, – проговорил Джонатан, – ты ведь настолько верил и веришь в то, что некогда донёс до тебя я, Дональд Шимода[2] и прочие-прочие персонажи, являющиеся, по сути, ни чем иным как проявленной Сутью, а теперь… А теперь банально отказываешься поверить в такой, казалось бы, пустяк, как разговор со мной. Эх… – и тут Нику показалось, что «голос» Чайки приобрёл окрас некоторого разочарования, – Как же много времени и попыток всем нам требуется, прежде чем мы в самом деле начинаем пользоваться теми нашими безграничными возможностями, которыми все мы наделены, и перестаём удивляться самым заурядным вещам, таким, как невербальный разговор с чайкой, например. – заключил Джонатан.

Но Ник уже несколько отвлёкся от своих мыслей о нереальности происходящего. Его больше заинтересовало то, почему до сих пор Джонатан говорил с ним голосом, к которому невозможно было бы при всём желании подобрать ни одной характеристики, наделить хоть какими-то атрибутами, а на последней фразе Ник явно уловил какую-то нотку разочарования.

– А это потому, Никки, что ты снова сделал свой выбор. – предвосхитил вопрос Ника Джонатан.

– О каком выборе ты говоришь, Джонатан? – Ник снова застопорился осознав, что на этот раз Чайка ещё и предугадала его вопрос и даже на него и ответила.

– О любом. – снова бесстрастным голосом ответил Джонатан. – Сейчас ты решил, что мои слова о том, что если то множество попыток на практике удостовериться в нереальности «реальности», которые ты проделывал до сих пор, в очередной раз не укрепили в тебе это осознание – это досадно. Ты принял этот выбор, и тот час же придал моему, не имеющему никаких объективных атрибутов голосу оттенок досады. Его ты впоследствии и услышал.

С минуту Ник сидел молча и что-то думал, уткнувшись взглядом в скальную породу, на которой сидел. Его глаза ворочались в глазницах так, будто он мысленно представлял какие-то образы и пытался за ними уследить. Немного погодя он оторвал взгляд от камня и вновь взглянул на Чайку:

– Кажется, я понял, о чём ты, Джонатан, но… – Ник запнулся, будто бы, несмотря на очередной проблеск понимания, по-прежнему не до конца понял суть. Вернее было бы даже сказать, что он, несмотря на очевидность происходящего и сказанного Джонатоном, вновь в полной мере не удостоверился в незыблемости в очередной раз осознанного.

– Это нормально, Никки! – успокоил того Джонатан. – Кажется, ты и в школе всё схватывал отнюдь не с первого раза, не так ли? – Чайка рассмеялась каким-то невероятно приятным, тёплым и жизнерадостным смехом. Ник улыбнулся. Он и впрямь не отличался особой скоростью восприятия и понимания сваливавшейся на него информации, будь то в школе или университете. Ему всегда приходилось сложнее и дольше других усваивать какие-либо знания, которые через некоторое время казались ему уже настолько простыми и незамысловатыми, что Ник и сам удивлялся, почему же они так тяжело давались ему изначально… – Сколько ещё попыток тебе понадобиться для того, чтобы осознать – решать только тебе. Это снова будет твой выбор!

– Я пытался, Джонатан, и у меня почти получилось, – ответил Ник, – но ты знаешь… Каждый раз, когда я даже изо всех сил пытаюсь уверовать, что всё происходящее, всё, что я называю реальностью – лишь проявление моей собственной сущности, я обнаруживаю, что всё настолько реаль…

– Реально? – переспросила Чайка. – И что же, например, реально? – с некоторым теперь уже возмущением спросила она.

– Ну вот та дверь, Джонатан, та дверь, что в этом тоннеле, позади меня, – Ник обернулся и замер, словно увидел какое-то средневековое трёхголовое чудовище. Позади него, где несколькими минутами ранее находился полукруглый свод мрачной пещеры, откуда тот совсем недавно вышел на этот дивный уступ, не было ровным счётом ничего, кроме сплошной скальной породы; ни тоннеля, откуда ещё несколько секунд повеявало неприятным холодком, ни ненавистной двери в его конце.

– Какая дверь, Никки? – будто бы с неподдельным интересом поинтересовалась Чайка. – Я не вижу никакой двери, впрочем как и никакого тоннеля, так о чём же ты?..

– Но дверь… Та проклятая железная ржавая дверь… Она же…

– Ты выдумал эту дверь, Ник. Вот и всё. Её нет на самом деле. И ты не мог её открыть долгие годы, как не могли этого сделать и многие другие лишь потому, что сам того не желал. Ты не желал верить в то, что она открывается не сложнее, чем пошевелить мизинцем. Но в какой-то момент, когда тебе надоело, когда ты захотел поверить в то, что для её открытия достаточно лишь легонько её толкнуть, ты сделал это и вот ты здесь… Ты сделал выбор – освободиться, и вот ты свободен. Но, уверяю тебя, как только ты вновь захочешь попасть за эту дверь…

– Спасибо, Джонатан, но нет! Думаю, что если вдруг у меня когда-нибудь и возникнет желание вновь посидеть в той темнице, то это случиться явно не скоро. А вообще ты знаешь, я думаю, и мне что-то подсказывает, что едва ли я снова туда захочу. Кажется, этот урок я усвоил!

Тогда Ник понял, вернее, в очередной раз, только в ещё большей степени убедился, что ему подвластно всё, поскольку у него есть Его величество выбор. Иной возразит, что невозможно выбрать обстоятельства, которые, как порой кажется, происходят независимо от нас, без нашего на то желания, и что мы – лишь рабы этих обстоятельств. Ох, до чего же и Нику было «приятно» рассуждать точно таким же образом, пока… Пока ему не надоело видеть реальность в таком ракурсе. Всё просто! Если тебе ненавистно что-то, то лишь по воле твоего выбора ты можешь трансформировать ненависть в любовь, тревогу в спокойствие и умиротворение, а все свои страхи отпустить улетать в небо как выпущенные из детских рук воздушные шарики.

– Так что же, Джонатан, выходит, что как нет этого ужасного тоннеля, двери и темницы, так нет и тебя, нет меня, нет этого прекрасного озера и солнца? Ничего объективно нет, а есть выбор, благодаря которому мы можем трансформировать что угодно во что угодно?

– Именно так, Никки.

– Так что же, ничего не имеет смысла, Джонатан? Ничего не важно? Ничего не истинно? – удивлённо спросил Чайку Ник.

– Важно лишь одно, мой друг. Важно лишь то, что ты ощущаешь и то, как ты воспринимаешь действительность. Хотя… Если честно, то не важно и это, покуда ты не сделаешь свой выбор воспринимать это важным для себя. Но, так уж заведено, что на этой Земле человеку более всего и важно, как он себя ощущает. Вот и для тебя это важно, мой друг. – заключил Джонатан. – Ты можешь воспринимать что угодно и как угодно – это полностью твоё право и твой выбор. Но я чувствую, что ты хочешь видеть и чувствовать то, что видишь и чувствуешь сейчас, а не то, что чувствовал и видел некоторое время назад. – птица резким движением головы мотнула в ту сторону, откуда, – как считал Ник, тот вышел из тоннеля немногим ранее, но где не было больше и следа какого-либо туннеля.

На этот раз Ник уловил слова Чайки с первого раза. И впрямь, лично для него и было самым важным в тот момент то, как он чувствовал себя. И, если бы кто-то задал ему вопрос, каково ему было там, в аду, – хорошо или плохо, он бы без размышлений ответил бы, что плохо. И ответил бы точно так же, что тут, в раю, ему хорошо. И вся важность этих «плохо» и «хорошо» заключалась бы лишь в его ощущениях, лишь в том, где бы он хотел пребывать в определённый момент времени и в определённом кусочке вселенной.

– Всё так просто, Джонатан. Неужели это и впрямь так, и между «плохо» и «хорошо» – не более, чем миг, в который мы волей собственного выбора перещёлкиваем какой-то переключатель в нашем сознании?

– Именно так! – отвечал Джонатан.

– Но порой так трудно этот переключатель нащупать, согласись… – рациональное Ника всё никак не успокаивалось.

– Главное помнить, что он есть, и что им всегда можно воспользоваться, Никки. – сказала Чайка. – Закрой глаза…

Глава 3. Калейдоскоп бытия. Тьма

Антон открыл глаза. Было утро. Едва он осознал, что находится в кровати, в своей квартире в Москве и что он только что проснулся, едва отступил сон и сознание «прояснилось», как тотчас же его восприятие начало наполняться разными мыслями, от обилия которых он уже успел пожалеть, что проснулся несколько секунд назад. Его взгляд упал на окно, которое находилось справа от кровати. За окном виднелись лысые тополя на фоне серого неба, по карнизу барабанил дождь. Очередное утро начиналось с обороны. И, как всегда, враг превосходил парня численностью и качеством вооружения. Один мыслеобраз проскальзывал за другим, они сменялись с невероятной скоростью, несметным числом затевая жуткий хоровод, от которого даже на физическом уровне ощущался полнейший дискомфорт. Желудок ныл, сердце бешено колотилось в груди, всё тело ощущало ломоту и слабость. Единственное, что хотелось Антону в такие утра, которые вот уже долгое время тянулись нескончаемой чередой, так это снова провалиться в глубокий сон, забыться, лишь бы не начинать новый день, который, как ему казалось, не принесёт ничего хорошего, но будет уже привычной пыткой. Но надо было вставать, ведь необходимо было сказать «Привет!» многокилометровым московским пробкам и устремиться на работу, в офис; в святыню современного жителя мегаполиса.

Пока Антон ехал на работу, – и день ото дня, месяц от месяца картина эта не менялась, он прокручивал по две тысячи мыслей в час, а потом снова и снова, зачастую прогоняя одни и те же по второму, а то и третьему кругу. К своим 27-ми годам Антон, словно губка, впитывал, впитывал и впитывал терабайты установок, приходящие к нему, как и к остальным, из социума, книг, фильмов, от друзей и недругов, и бог весть ещё откуда. Выстраивая многоуровневые комбинации из бесчисленного множества идей, цитат, подходов к жизни, парень отсчитывал дни, прежде чем, как он полагал, какая-нибудь добрая душа не вызовет-таки 03, и та любезно не доставит его в лечебные покои по адресу «Канатчикова дача». И не то, чтобы его личное ощущение действительности было бы сколь-нибудь объективно важно, нет… Конечно же нет. Важно было лишь то, как он себя ощущал, и важно это было исключительно для него самого. И единственным правдивым ответом на вопрос «Как ты?» (если бы кто-нибудь задал бы ему такой) было бы: «Ужасно…». А ведь ему так хотелось, что бы ответом было: «Замечательно!».

– Никки? – Антон услышал голос, который он определённо уже где-то слышал, но ни за что не смог бы его распознать, как будто бы кто-то давно забытый, но некогда до безумия близкий и важный вновь заговорил с ним. По радио играла Metallica “Whenever i may roam”, окна машины были плотно закрыты. Антон даже не стал оборачиваться, поскольку это было бы совершенно бессмысленно. Естественно, он моментально переключился, вернулся вновь к хороводу своих мыслей и тщательному анализу своего «плохо», будто бы опасаясь, что не сделай он этого, ему немедленно полегчает. Но этого допускать было никак нельзя! Антон очень хотел ощущать себя плохо, и ни одна живая душа не могла заставить его свернуть с выбранного по его же собственной воли «пути великомученика».

Спустя пару секунд неведомый голос повторил: «Никки, это же я, ты чего?». Глаза Антона на какую-то долю секунды закрылись, моргая. В этот миг все звуки стихли, всё погрузилось во мрак. Единственное, что осталось из того, что предшествовало закрытию глаз – это гамма плохих эмоций и ощущений, которые преследовали Антона уже долгие годы. Когда он открыл глаза, и они понемногу привыкли к тьме, он различил впереди себя влажную и склизкую скальную породу. Вокруг было сыро и прохладно, неприятно прохладно, и так странно пахло: одновременно терпко-приторно как разлагающийся труп, сыростью и черти знает ещё чем. Откуда-то издалека стали сначала приглушённо, потом всё более отчётливо доноситься тяжёлые, томные стоны, похожие на человеческие. Сознание Антона воспринимало всё, вплоть до мельчайших деталей, а его рациональное немедленно начало со скоростью света генерировать вопросы: «Что произошло?», «Где я?», «Откуда этот запах?» и «Что за голоса я слышу?». На первый вопроса ответа не было; будто бы отрубило память, и как ни пытался Антон воспроизвести предыдущий фрагмент цепочки событий, каким-то образом доставивших его сюда, всё виделось словно в тумане. Густая и вязкая пелена отделяла Антона от чего-то, что предшествовало той реальности, – новой и пугающей, которую тот явственно ощущал теперь. У него совершенно не возникло никакого интереса, как он очутился тут, а всё, что занимало его рассудок – это тошнотворные ощущения, необъяснимая тревога, страх, отчаяние. Он сперва шагом, а потом уже бегом принялся удаляться по непонятным, давящим, словно физически, катакомбам прочь от стонов и воев, которые слышались то приглушённо, то набирали такую мощь, что от ужаса и паники едва различимая из-за тьмы картинка реальности начинала сворачиваться в воронку. Голова начинала кружиться, всё тело охватывал озноб, и Антону казалось, будто бы каждая клеточка его тела болит. Казалось, не было ни одного органа, который бы не болел или не ныл. Его тошнило, рвало. Падая на колени и раздирая их в кровь, он поднимался и бежал куда глаза глядели, главное – прочь от воплей. Но они не отступали. Это был полный абсурд, сумятица. Мутнел рассудок. Единственное, что ощущал Антон – это такое «плохо», которое только можно было бы себе представить. Голову разрывало от невыносимой боли, и Антон бился ею о камень, желая лишь одного: прекратить то «плохо», которое испытывал. Но какую бы боль он себе не доставлял, какой бы силы не были удары, он не умирал. Он продолжал существовать. И от невозможности прекратить это невыносимое существование, он входил во всё больший ступор. Крики, отчаяние – они преследовали его бесконечно.

Не было времени. Оно как будто схлопнулось. Было лишь непрерывное, однородное и в каждый миг одинаково сильное ощущение «плохо». В какой-то момент Антон выбежал к огромной металлической двери, исцарапанной чьими-то ногтями, со следами ударов ботинками, с кровоподтёками. Эта дверь надолго стала пристанищем для Антона. Он жил возле неё, предпринимая бесконечное число попыток совладать с нею. Время от времени, к огромному удивлению Антона, все те безгранично ужасные ощущения, конца которым не было и не предвиделось, немного ослабевали. Но вместо отдохновения, они приводили лишь к усилению паники и ужаса перед тем, что облегчение – лишь временное, и что совсем скоро весь этот кошмар продолжиться, и что он будет продолжаться бесконечно. Не было надежды, не было никакой веры. Лишь просто «плохо», бесконечное плохо.

– Никки! – Антон услышал голос, который он определённо уже где-то слышал, но ни за что не смог бы его распознать, как будто бы кто-то давно забытый, но некогда до безумия близкий и важный вновь заговорил с ним. Он поднялся и подошёл к двери. И легонечко её толкнул. Дверь со скрежетом открылась, и он увидел коридор, освещённый ослепительным светом, проникавшим с его дальнего конца.

Глава 4. Калейдоскоп бытия. Свет

Ник открыл глаза. В лучах солнца чайка, едва заметно покачиваясь на ветерке, сидела на прежнем месте.

– Так что ты видел, Антон? – спросил Джонатан.

– Я ехал в машине по Дмитровскому шоссе и услышал твой голос, – начал рассказывать Ник, – и едва я моргнул, как оказался там! – и Антон вновь инстинктивно обернулся назад, где должна была быть пещера, но он лишь ещё раз удостоверился, что кроме монолитной скалы, залитой солнечным светом, позади него не было никакой пещеры.

– И как ты думаешь, сколько времени ты там провёл? – интересовалась Чайка.

– Целую вечность! – отвечал Ник.

– Не совсем так, Антон. – делово отвечал Джонатан. – Ты провёл там нисколько, ведь ты ещё даже не открыл глаза, моргая. Ты ещё и метра не проехал даже, а ты говоришь… Вечность! А что, по-твоему, вообще такое – «Вечность»?

– Вечность – это когда всегда. Это когда нет ни начала, ни конца, а есть одна сплошная длинная, бесконечная вечность.

– Так ты сказал, что вечность – это когда нет ни начала, ни конца, но…

Открыв глаза, Антон увидел на капоте своей Хонды в ореоле ярчайшего света Чайку Джонатана. Никакого перерыва в восприятии событий не было; Хетфилд, вокалист Металлики, пел следующее слово песни, а машина прокатилась вперёд на каких-то несколько десятков сантиметров.

– …Но, как видишь, у твоей «вечности» были и начало, и конец, не так ли? Просто мы забываем, откуда и куда попадаем, всё будто в тумане… – закончил фразу Джонатан. – До новых встреч, Ник.

– Это невероятно! Восхитительно – во весь голос прокричал Никки. Я всё понял! Спасибо, Джонатан! – на глазах Антона проступили слёзы радости. – Я постараюсь больше не забывать!..

Никки моргнул, но в следующий же миг Джонатана уже не было на капоте. Антон сделал радио потише, выкурил сигарету, и уже через полчаса поднимался на лифте в офис компании, в которой работал. Впереди был длиннющий рабочий день, но Ник поспешил, – пока были свежи воспоминания, написать о том, что с ним произошло. Он сел за компьютер, открыл текстовый редактор и напечатал первую строку: «…Позади себя он услышал оглушительный грохот». Дописав последние слова: «Целая вечность!» он взглянул на часы. Было пять часов вечера, но он ни за что бы не сказал так, ведь прошла… Целая вечность!

Часть вторая. Сила мечты

Глава 1. Он так долго этого ждал…

Он заглушил двигатель, немного расслабился в кресле и осмотрелся по сторонам. Его высокоплан стоял посреди нетронутого луга, залитого весенним солнцем и поросшего каким-то небольшими жёлтыми цветочками. Небо было безоблачным и какого-то немного неестественного голубого цвета, глубина которого поражала. Всё казалось столь первозданным, что лишь укатанные кое-где высокопланом жёлтые поросли напоминали о присутствии в этих местах кого-то или чего-то. Одним словом, это был полностью их луг; вдали от цивилизации, мегаполисов, проблем, террактов и бесконечных душных офисов. Это дивное место располагалось, в принципе, не так уж далеко от самого прекрасного на земле озера Байкал, но и, в то же время, на километры вокруг – ни души. Лишь редкие обветшалые старушечьи избушки встречались время от времени, если свернуть с трассы М55 «Байкал» и двигаться южнее, к этому прекрасному местечку в течение сорока километров по бездорожью, что занимало в среднем полтора часа. Они разведали это место в конце апреля, а уже в середине мая весь их Мобильный Мир, заключавшийся в двух вместительных внедорожниках, один из которых тащил за собой их любимый прицеп-дом, а другой – просто грузовой прицеп, напичканный всяческим обиходным скарбом, высокоплане и безразмерной, но всегда следовавшей за ними любовью. Сперва они одним большим марш-броском за одиннадцать дней, чтобы не слишком спешить, перевезли туда всю свою наземную технику, заодно и посетив по пути несколько интересующих их городов, дабы бегло с ними познакомиться. За неделю они разобрались с «новосельем» и облюбовали уютный краешек того самого цветочного луга, поставив свой мобильный дом под небольшими сосенками, что росли плотной стеной у самой кромки луга, в десяти шагах от прозрачного ручейка, вода в котором была такая же прозрачная как и талая вода с ледников. За соснами, под которыми стоял их прицеп «Бюрстнер», начинался густой смешенный лес, ограничивавший поле с южной и восточной сторон. Северная кромка луга переходила в холмы, плотной грядой уходившие километров на шесть-восемь вдаль, ну а западная его сторона ограничивалась узенькой и совсем неглубокой речушкой, через которую бобры старательно перекинули настолько широкую и прочную «плотину», что достаточно громоздкая техника в виде запряжённых во внедорожники прицепов играючи её преодолевала. Затем в течение пяти дней Ник доставил туда и свой любимый высокоплан, вылетев регулярным рейсом из Иркутска в Москву, а уже из Москвы небольшими ежедневными перелётами по полторы тысячи километров в сутки «пригнал» свою летающую малютку прямо к дверям их Мобильного Мира. Картина была дорисована! То, о чём сперва он один, а затем уже и они вместе мечтали несколько лет, наконец-таки свершилось.

Едва пропеллер перестал вращаться, Ник открыл фонарь высокоплана, и тотчас же свежий утренний, благоухающий цветами воздух пахнул в кабину. Ник вдохнул так глубоко, насколько это было возможно, и в очередной раз поймал себя на мысли, что все те тяготы и испытания, конца которым он не видел ещё какие-то пару лет назад, остались в прошлом. Нет, он вовсе не боялся вспоминать о них и уж точно не проклинал. Напротив, он чуть ли ни с некоторым трепетом периодически вспоминал о них, понимая каждый раз, что если бы не они, то едва ли он со своей Любимой находились бы сейчас тут, в их собственном раю, ради достижения которого они и родились на этой Земле.

Дверь «Бюрстнера», стоявшего под сосенками метрах в ста пятидесяти от пришвартованного в жёлтом море высокоплана, открылась, и на пороге в ореоле ослепительного света, – по крайней мере, так он видел Её, показалась Она. Её звали Любовь. Нет, не та Любовь, сокращением от которой будет Люба, вовсе нет. То была сама Любовь, натуральное её воплощение. По крайней мере, Ник верил в это, а значит, так оно для него и было. Она была прекрасна настолько, насколько Ник мог себе только представить. Долгие годы он ждал именно её и вот… Она стояла перед ним во всей красе; настоящая, осязаемая, прекрасная, любимая им и любящая его, сексуальная, своенравная, ласковая, нежная, грациозная. Ник даже на секунду отвернулся, не сумевши выдержать того, насколько она была ослепительна. И… Она была всецело его, равно как и он полностью принадлежал ей. Нет, речь не идёт о собственничестве; то был совершенно иной уровень восприятия ими друг друга. Они не были двумя разными существами с двумя разными внутренними мирами; они представляли собой одно целое. Их сущности не нахлёстывались друг на друга, а только лишь безгранично дополняли одна другую. Это был один целый мир, одно целое существо, когда-то кем-то и зачем-то разделённое на Него и Неё. Их главным квестом по жизни было найтись и воссоединиться, что, в конечном счёте, и произошло. Оно обязано было произойти, и ни один из них ни разу в этом не усомнился, болтаясь в одиночестве долгие годы, прежде чем им суждено было найтись. Но если на них посмотреть немного под другим углом, то, конечно же, не были они и одинаковыми. Напротив, они были очень разными. Разными по каким-то отдельным составляющим, но это была не взаимоисключающая разность, а именно дополняющая. Будто бы сущность одного была неполной без сущности другого. Соединившись, они окончательно дополнили друг друга своими, подчас диаметрально противоположными качествами, и обрели такую единящую гармонию, такую невероятно мощную энергию, что пронизывала их от кончиков волос до пят, в которую едва ли поверит простой обыватель, расскажи ему о ней.

Лицо Ника расплылось в улыбке. Любовь слепила его словно солнце в зените. Слепила так, что чуть ли ни больно было смотреть на это Высшее существо, которое… Которое теперь было неотделимо и от сущности самого Ника. Он, замерев в кресле и ещё даже не отстегнув ремни, не мог свести с неё глаз. На уровне головы она опёрлась локтём правой руки о дверной проём, и, игриво склонив голову, положила щёку на ладошку. Локоны её шелковистых, длинных, светлых с золотистым оттенком волос водопадом струились по плечам, спадая и едва прикрывая обнажённую грудь. Из всей одежды на ней были лишь коротенькие джинсовые шортики, даже не застёгнутые на верхнюю пуговицу. Глядя на Ника, в очередной раз, впрочем, как и ежедневно потерявшего дар речи при виде её и не сводящего с неё взора, Любовь задорно расхохоталась своим звонко-детским, точно ангельским, смехом. Ник сидел в кабине высокоплана словно парализованный ещё с минуту, прежде чем её чары немного ослабели, и он сумел-таки отстегнуться и спрыгнуть из кабины на землю. Начинался новый день.

Глава 2. Всё как у всех

…Тогда ещё Антон не был знаком с Джонатаном. К своим 23-ём годам он потихоньку начинал ненавидеть свою повседневную жизнь, но вместо того, чтобы безвольно и бессмысленно на неё ополчаться, бездейственно её презирать, он выбрал иной путь: делать. И выбора этого оказалось достаточно, чтобы первые проблески света забрезжили в конце тоннеля. Работал он инженером в области информационных технологий. Сама даже формулировка рода его деятельности, название его профессии уже вызывали у него некоторое отвращение. Но жизнь есть жизнь, и до определённого возраста в современной действительности подростки едва ли способны в полной мере самостоятельно принимать какие-то ключевые решения, которые потом коренным образом влияют на их судьбы. Но в каждом, конечно же, живёт Чайка, и в определённый момент, словно из-за ширмы, она начинает потихоньку выглядывать из-за самых потаённых уголков души каждого человеческого существа. Но, конечно же, чтобы не напугать бедолагу, который того и гляди подумает, что он «двинулся рассудком», сразу целиком Чайка никогда не показывается, а лишь по чуть-чуть выглядывает, изучая реакцию её земной проекции.

В то утро, в метро, где-то между станцией Ленинский проспект и Новые черёмушки, Антон ещё не знал, что это Джонатан, «выглянув» откуда-то с задворок его души, подбросил ему идею, которая в корне изменила его жизнь, и которая привела его к тому, чего он так страстно и долго желал. В то утро, впрочем, как и на протяжении последних нескольких лет, мысли его были заняты тем, как бы уже, наконец, распрощаться с ненавистной работой по найму. Он не любил свою работу, хоть она и была достаточно непыльной, высокооплачиваемой и престижной. Да, она приносила деньги, но эти деньги, в конечном счёте, приносили в значительной степени меньше удовольствия, но затрачивать какого-то внутреннего ресурса, эмоциональных сил Антону требовалось непропорционально больше. Это-то и не позволяло ему в полной мере быть удовлетворённым своим тогдашним положением, и он всячески желал его изменить. Под монотонный стук вагонных колёс, в голове у него промелькнуло: «Мне нужна свобода. Свобода от привязанности к чужому делу, чужому бизнесу, чужим идеям. Но дело – нужно, нужен доход!». Через годы Антон узнает, что любому человеку даётся ТО и ТОГДА, когда это ему нужно; ни раньше, ни позже. Хотя… Хотя чаще всего оно и кажется, что: «…было дано слишком не вовремя, например, слишком поздно», но это только кажется. Кажется потому, что человеку свойственно хотеть иметь всё и сразу. Но если задуматься, то тогда сама жизнь потеряла бы смысл как процесс достижения того, чего ты так страстно желаешь. Нет, ну правда ведь. Представьте, если бы всё, чего бы вы желали, тот час же у вас появилось. И именно ВСЁ и сразу, то есть если вы скажете, что «хочу яхту и виллу в Монако, безгранично денег и вечную жизнь» – это будет явным лукавством. Потому, что даже заполучите вы это всё одномоментно, это не будет всем, чего вы только могли желать. Это будут лишь инструменты для получения наслаждения от процесса, процесса жизни. Тогда, желая всего и сразу, вернее было бы сказать: хочу перманентно пребывать в состоянии высшего счастья. Тогда, скорее всего, это уже не будет лукавством. Вы бы, миновав процесс достижения каких-то ключевых моментов счастья, которые, конечно же, не бывают перманентными, достигли бы того, чего так хотели бы. Ну а что такое было бы это ваше перманентное счастье, как ни полнейшая скука? Как ни крути, мы так или иначе возвращаемся к процессу, который постепенно заполняет чашу под названием «счастье», а когда эта чаша испита, следующий процесс заполняет следующую чашу. Поэтому-то, чтобы не заскучать от переполнения скучным счастьем раньше срока, нам и даётся ТО и ТОГДА, когда нам это действительно необходимо, а не тогда, когда мы твёрдо уверены, что нам это необходимо. В этом-то и кроется сакральный смысл! Когда мы говорим себе: «Ну почему сейчас я в очередной раз не выиграл в лотерею сколько-то там миллионов?», вот это-то самое отсутствие этих миллионов, которые мы уже распланировали, как потратить, и мотивирует нас на процесс, не давая заскучать. Ну и, с другой стороны, как только Вселенная поймёт, что вы и впрямь сделали всё, чего требовалось и все «акты выполненных работ» закрыты, тогда она, безусловно, выдаст вам эти сколько-то там миллионов. Одним словом, Всему Своё Время.

Интернет! Да, это великое изобретение человечества как нельзя лучше отвечало желанием парня. С одной стороны, интернет может давать доход, средства, необходимые на реализацию задуманного, с другой – свободу! Свободу в первую очередь географическую, поскольку интернет не знает границ, он не привязан к конкретному местоположению в пространстве на поверхности нашего земного шара. Одним словом, интернет – это то, что так было нужно Антону.

Облокотившись о поручень, в духоте вагона Антон закрыл глаза. Время сжалось. Вспышка.

– Как? Ты с ума сошёл? – недоумённо взывал к Антону Георгий Николаевич, тогда ещё его босс, глядя на заявление на увольнение, которое Антон положил тому на стол несколькими минутами ранее.

Через пять лет после того, как Чайка Джонатан где-то между Ленинским проспектом и Новыми черёмушками намекнула Нику на свободу, которую возможно заполучить посредством интернета, Антон увольнялся из компании, в которой проработал несколько лет. Он уже владел крупным интернет-порталом, который приносил ему ощутимый доход; доход, достаточный для работы на самого себя, а главное, дарящий ему столь желанную свободу действий и перемещений.

А ещё Антон любил писать. Это занятие, пожалуй, доставляло ему наибольшее творческое удовлетворение. Но также писательская деятельность могла и подарить ему особый квант свободы наряду с интернет-порталом. Во многих фильмах, книгах писатели представляются весьма свободными людьми, путешествующими по миру, издающими книги и, в отдельных случаях, ещё и получающие за них впечатляющие гонорары. Антон грезил комбинацией «интернет-проект + писательская деятельность», которая бы сулила ему гарантированный стабильный доход в первом случае, и моральное удовлетворение плюс возможность эпизодического заработка во втором. Так или иначе, но Антон сделал и этот выбор; через некоторое время после того, как были положены первые кирпичики в основу интернет-проекта пять лет назад, Антон впервые попробовал себя также и на писательском поприще. Его первым произведением стал фантастический роман на постапокалиптическую тему, который хоть и не был принят издательствами после двухлетней работы над ним, но нашёл интерес в глазах читателей интернет-блога Антона. И, если бы не читательский интерес, то вполне возможно, что ни тот роман, ни последующие книги Антона не только не увидели бы свет, но, вероятно, даже и не были бы написаны. Но Антон верил и знал, что принцип «Всему Своё Время» как работал, так и работает и будет работать всегда, то есть бесконечно. И эта уверенность не была напрасной. Последующие книги Антона, хоть и не моментально, но по прошествии определённого времени были-таки приняты одним крупным издательством. И к моменту, когда Георгий Николаевич нехотя, ещё не оставив окончательно попыток отговорить Антона покидать компанию, подписывал его заявление, на счету Антона было уже два опубликованных произведения, снискавших большой интерес у читателей-единомышленников. Антон с улыбкой вспомнил, как в один прекрасный день, завидев на капоте своей Хонды Чайку Джонатана, на мгновенье ослепившей его неистовой яркости сиянием, он написал первую главу своей первой повести. Глава эта называлась «Освобождение», и именно она каким-то чудесным образом стала переломным моментом в жизни Антона. Он будто бы второй раз родился и заново научился ходить.

Вечером того же дня, когда Антон лёг спать, незадолго до того, как провалиться в глубокий сон, он вдруг вспомни в очередной раз своего старинного друга Джонатана. Он был безмерно ему благодарен за то, что наконец-таки освободился из того «работодательского рабства», о чём так давно грезил… Мысли отступали, пелена сна окутывала сознание Антона. Тело обмякло, мысли покинули голову…

– Я тоже очень рад видеть тебя, Ник! – внезапно пробудил Антона столь знакомый голос, не наделённый никакими качествами. Он просто ощущался так, будто бы был знаком Антону всегда, ещё задолго даже до его рождения.

На этот раз никаких вопросов у Ника не возникло. Это был Джонатан. «Но где же он?» – Ник мысленно задал вопрос сам себе. – «Где я?».

И если бы Ник попытался бы описать, что он видел, то у него не вышло бы ровным счётом ничего. Не было ни тела, ни глаз, ни образов, ни материи, ни Джонатана, ни света, ни тьмы – ничего. Ник даже не идентифицировал себя как Ника, ну или как Антона или кого-либо ещё. Это, по сути, было и не важно. Важно было лишь одно: он, она или оно, или вообще ничто, – не важно какое местоимение применить к тому, что подразумевалось под Ником или Антоном, существовало! Это было бесспорно, поскольку что-то было в принципе, и он, она или оно это осознавало. Но отсутствие чего-либо, что можно было бы хоть как-то описать, вовсе не говорило о том, что то, что было Ником – было лишено чувственности. Оно совершенно реально чувствовало то, что можно было бы назвать «хорошо», оперируя понятиями обитателей Земли. Просто хорошо. Не хорошо, потому что …то-то, …то-то или …то-то, а просто абсолютно и безусловно хорошо. Ник мог «разговаривать», а, вернее было бы сказать, общаться или чувствовать то, что было Джонатоном, мог «слышать» его «голос».

– Джонатан, ты! Привет, друг. Как же я тебе рад, ведь ты всегда вовремя. Никогда не опаздываешь, когда нужны какие-либо разгадки. – радостно ответил Ник.

– Ну и как тебе пребывание в этом? – спросила Ника сущность, которую в определённых мирах и измерениях Антон воспринимал как птицу чайку.

– Безмятежно. Легко. Комфортно. Да я ещё кучу эпитетов могу придумать, а надо ли? – поинтересовался Ник.

Джонатан рассмеялся привычным добрым смехом.

– Ничего не надо, Ники. Всё – игра. Нет никакого конечного смысла. Ибо если бы он был, то он сам бы автоматически и пропал бы, поскольку достигни ты его – всё бы снова потеряло смысл. – Джонатан говорил очень и очень понятно. Ник не переспрашивал. – Я знаю, – продолжала Чайка, – что ты всегда восхищался бесконечностью, но и побаивался её, ведь ты не мог её объяснить. А она, тем временем, настолько проста, что понять её может и первоклассник. – заключил Джонатан.

– Ты прав, друг! – воскликнул Ник. – Твой пример, опровергающий наличие конечного смысла, наконец-таки объяснил мне, что есть бесконечность. – радовался Ник. – Это и вправду очень легко понять!

– Скажи мне, Никки, чего ты хочешь сейчас? – перевёл тему Джонатан. – Ведь ты пребываешь в том состоянии, постигнуть которое, – в теории, мечтал бы каждый обитатель, ну, скажем, планеты Земля. И ты можешь пребывать в нём бесконечно! – бесстрастно закончила Чайка.

– Я хочу приключений! – выпалил Ник. В тот же миг то, что можно было бы назвать ничем, вдруг разом наполнилось громкими клокочущими звуками, металлическим грохотом, какими-то криками. Появилась картинка: Антон такой, каким он себя воспринимал на Земле, стоял не далеко от края крыши строящегося небоскрёба «Башня Федерации». В воздухе пахло карбидом, гудроном и какими-то ещё технологическими материалами, использующимися строителями. Десятка два рабочих не замечали и проходили, как через воздух, через стоящего лицом к краю крыши Антона и сидевшую на металлической балке в метре от него чайку. Антон вытянул руки впереди себя и понял, что он осознаёт себя, заключённого в привычное тело, а то, что было Джонатаном – в обличии ничем не примечательной чайки. Как на крыше, так и повсюду, куда бы ни посмотрел Антон с крыши высоченного здания – везде бурлила жизнь, происходили какие-то действия. Рабочие что-то таскали туда-сюда, варили, пилили, молотили, переругивались. По Москве-реке проплывали теплоходы с весёлыми людьми на открытых палубах. Автодороги были забитыми снующими взад и вперёд, точно полчащи муравьёв, автомобилями. Разум Антона начал заполняться миллиардами мыслей; преступность в городе, экологический дисбаланс, жестокое обращение с детьми и животными, пропажа детей, финансовая нестабильность в мире. Начал побаливать живот, то ли от голода, то ли от всё нараставшего ощущения какой-то непонятной тревоги, солнце жарило слишком сильно, что было неприятно. Воздух был раскалённым и грязным от многих тонн вредных выхлопов в нём.

– Ну что, так лучше? – глядя на Антона спросила Чайка. – Это твоё приключение. Ты визуализировал свою действительность, свою реальность. Точнее даже было бы сказать, что ты сделал выбор и создал не то, что просто свою действительность, но связку: «действительность + твоё отношение к ней».

– То, что сейчас у меня в голове – это ужасно, Джонатан. – с тревогой в голосе сказал Антон.

Джонатан рассмеялся.

– «Ведомый Чайкой» – кто написал эту повесть? – серьёзно спросил у Ника Джонатан.

– Я написал. – ответил Антон.

– Вопросы? – с каким-то оттенком ухмылки спросила птица.

Антон расплылся в улыбке.

– Нет вопросов, друг, я вспомнил!

Глава 3. Всё будет так, как будет, а то, как будет – будет правильно!

Они, проснувшись, нежились на мягкой белоснежной постели, нежно лаская и поглаживая друг друга по лицу, волосам, торсу. Оба ощущали невероятную легкость в телах, так, словно у них вообще не было никаких тел. Но они были нужны им! Нужны, чтобы получать те эмоции, испытывать те ощущения и совершать те приключения, которых они так жаждали, пребывая в состоянии абсолютной гармонии, спокойствия и блаженства. Словом, им нужен был процесс, нужны были эмоции и нужен был контраст. Да-да, им нужны были в том числе и проблемы, трудности и испытания, которые бы они преодолевали для того лишь, чтобы «дышать полной грудью». Чтобы видеть весь свой проделанный путь от возникновения проблемы до её полного решения и чувства эйфории от неизменно сопутствующего им на пути преодоления любых проблем успеха! «Тут всё как, например, в футболе» – частенько рассуждал Ник, часами беседуя с Любовью на различные темы, лёжа в их любимом «Бюрстнере» и неторопливо попивая чай или, порой, что-то «покрепче». «Ведь игроки – обычные люди, которые не родились футболистами, а решили ими стать. Кто зачем. – делился он своей точкой зрения, – Но когда приходит время ответственного матча, они переодеваются в однозначно идентифицирующую их форму, настраиваются на игру и, когда выходят в свете прожекторов на поле, они забывают обо всём, кроме…».

– Кроме игры! – звонко завершала фразу Ника Любовь.

– Конечно, моя сладкая, всё, кроме игры! – продолжал Ник. – Они как бы выбывают из окружающей их за границами стадиона «реальности», и единственной для них реальностью становятся те 90 минут, в течение которых им во что бы то ни стало нужно забить как можно больше голов, а пропустить как можно меньше. То есть, им нужно во что бы то ни стало победить! – заключал Ник. – А, если задуматься, так ли уж это, на самом-то деле, нужно?.. И важно?

– Едва ли! – отвечала ему Любовь. – Я, например, футбол вообще не люблю! – говорила она и смеялась ангельским голосочком, пародийно строя смешные гримасы отвращения.

– Вот именно, мой Ангел! – подтверждал Ник. – Ты и бровью не поведёшь от того, что, скажем, Манчестер обыграл наш ЦСКА, но для игроков ЦСКА… Ты представляешь, что только они испытывают, ведя в счёте весь матч и досадно проиграв в дополнительное время? Для них – это, по меньшей мере, трагедия! Они испытывают, надо полагать, ужасные эмоции, плачут, а тренера лишаются своих кресел. А всё почему?

– Потому, что для них важна эта игра. Потому, что они сами решили считать её важной. – угадывала Любовь.

– Ну конечно же, Любовь моя, конечно же! – вторил ей Ник. – И вся игра их заключается даже не столько в финальном счёте, сколько в процессе. Представь себе, если было бы иначе. Счёт был бы заранее известен. Было бы им интересно играть? Навряд ли! А каково было бы зрителям?

– Полный облом! – хохотала Любовь.

– Вот-вот, – смеялся в ответ Ник, – представляешь, отвалить пару сотен долларов за билет, прийти на трибуну, занять в предвкушении заветных 90 минут свои места и услышать объявление: «Уважаемые зрители! Спасибо, что посетили сегодняшний матч, который начнётся через 20 минут. Манчестер Юнейтед выиграл у ЦСКА со счётом 3:2» – веселился Ник. – Представляю, сколько бы оторванных пластиковых стульев полетело бы с трибун на поле…

– Да уж, завалило бы так, что травы не видно было бы, – хихикала прекрасная Любовь.

– Да уж, игры бы точно не состоялось. Сутки бы расчищали поле. – Ник кивнул. – Но и не было бы, а что? Результат-то уже известен. Так что же, если бы зрители, да и игроки, нуждались бы лишь в результате, полетело бы столько пластикового хлама на поле? Это было бы уже ни к чему, ведь результат «3:2» они уже получили, им бы радоваться тогда, что сэкономили целых полтора часа и моментально узнали исход будущей игры. Но нет, люди требуют зрелищ!..

– Ну и философ же ты, мой милый Ник! – с игривым укором журила того Любовь. – Но ты, ты… Ты же отвечаешь на все вопросы. Отвечаешь безапелляционно, я восхищаюсь тобой!

Дальше диалог вербальный становился не нужен, и двое безмятежных любовников сливались воедино в диалоге тел.

И они жили, твёрдо держа в голове то, что их жизни земные – вовсе не единственные или конечные, нет. Они понимали, что нет ничего объективного, а существуют лишь их собственные желания. Желания быть счастливыми или несчастными, богатыми или бедными, любящими или ненавидящими. Но, конечно же, в земной реальности желания могут и должны претворяться в осязаемые результаты лишь посредством действия. Вот почему на самом видном месте их спального отсека в прицепе, аккурат на противоположной изголовью их кровати стене, висела распечатка с напечатанным крупным шрифтом словом «ЖЕЛАЙ», в котором «Ж» была зачёркнута, а над ней красовалась красная «Д». И они делали… Они делали то, что могли и должны были для того, чтобы материализовать своё счастье. И у них получалось!

* * *

Звон будильника разбудил Антона. Он спал так крепко, что когда проснулся, он не вспомнил ни собственное пребывание в вечном Абсолюте, ни голос Джонатана, ни то, как он силой своего желания и выбора поместил себя на крышу «Башни Федерации», равно как и вообще на эту Землю.

На сегодня у него было громадьё планов. Планов, один только процесс реализации которых доставлял Антону неимоверное удовольствие. Ведь он доподлинно знал, что в один прекрасный момент произойдёт нечто подобное тому, что произошло тогда, в метро… Когда он закрыл глаза, схлопнулось время, и в следующий момент он открыл их уже свободным от уз работодателя, имеющим свой небольшой бизнес и изданные произведения, о чём всегда мечтал… Он точно знал, что подобным же образом какое-то время спустя, делом заставив время схлопнуться, закрыв глаза, однажды он откроет их уже внутри своей следующей мечты. А мечтал он о том, как он однажды непременно встретит ТУ, которая подлинно станет для него всем. Ту, с которой они по чьему-то «злому» повелению однажды были разделены, и теперь только и жаждали оба того, чтобы найтись. И вот, – мечтал он, когда они встретятся, он вместе с ней, наконец-то, заживёт по-настоящему, то есть так, как он того всегда хотел. В гармонии единения с НЕЙ. Он также знал твёрже твёрдого, что однажды они с ней на какое-то время, которое покажется им вечностью, поселятся в глуши и уединении в прицепе-доме, который он однажды купил именно для этого. И он научится летать. И у него будет свой высокоплан. И он будет учить летать ЕЁ…

И он терпел все невзгоды повседневной рутины, сваливающиеся то и дело на его голову различные проблемы, перебарывал невыносимость ежедневного существования без неё! И, быть может, он опустил бы руки, запил или покончил бы с собой, если бы не знал точнее точного, что до заветного момента ему оставалось совсем-совсем недолго.

Но сегодня его ждали дела, без которых та картина, та мечта, которую он себе до мельчайших деталей визуализировал ежедневно, была бы не полной. Он ещё не умел летать! Но уже вовсю, не смотря на кажущиеся неразрешимыми финансовые и духовные проблемы, занимался этим вопросом. Совсем скоро ему предстоит впервые сесть за штурвал настоящего самолёта и впервые подняться в небо, глядя не в иллюминатор громадного пассажирского лайнера, а в лобовое стекло настоящего тренировочного самолёта! А пока день за днём, шаг за шагом он делал, делал и делал. Собирал необходимые для прохождения ВЛЭК[3] справки, ездил по аэроклубам, где выведывал интересующую его информацию и, в конце концов, работал не покладая рук над своим интернет-порталом, дабы смочь позволить себе столь дорогостоящее обучение.

Конечно же, легко говорить про «схлопывающееся» время, когда то, чего ожидал, уже свершилось. Безусловно, между моментом, когда ты закрываешь глаза и открываешь их спустя годы, глядя на себя-нынешнего и себя-в-прошлом, закована жизнь. Жизнь-как-она-есть! Жизнь, в которой, порой, хочется опустить руки, а порой душа выпрыгивает из тела от ощущения счастья. Жизнь, преподносящая как благостные дары, так и те, которые, как может показаться на первый взгляд, лучше бы она не преподносила. В любом случае всё, что жизнь преподносит нам – есть дары. Без каких-либо прилагательных. Только существительное во множественном числе, обозначающее нечто, чего мы хотели, и чего нам было дано!

Антон не раз замечал, что любая, абсолютно любая свалившаяся на его голову проблема, через какое-то время непременно приносила что-то для него важное, чего не могло бы и быть, не будь в его жизни той проблемы. А со временем он и вовсе понял, что это не совпадения, а самый настоящий закон!

* * *

Вечерело. Они недавно вернулись в своё уютное гнёздышко после того, как без малого два часа провели в небе. За штурвалом всё это время была она. Ник был поражён, насколько на этот раз умело она справлялась с управление высокоплана. Все развороты, наборы и сбросы высоты получались у неё очень плавными, а посадка была такая, что если бы на приборной панели стоял стакан, до краёв наполненный водой, то даже капля навряд ли бы вылилась из него. А ведь когда-то именно она помогла ему "взлететь"!.. Ник завёл бензиновый генератор, чтобы Любовь могла принять душ, а сам с подкатным баком отправился к ручейку, чтобы восполнить запасы воды в фургончике. Насколько же Ник обожал заниматься обычной рутинной работой по обеспечению автономной жизнедеятельности их «Бюрстнера»! Его душа пела, когда он очищал от хвойных иголок солнечные батареи на крыше, набирал в бак воду из ручья, доливал моторное масло в генератор, ездил на заправочную станцию за бензином и для перезаправки газовых баллонов, когда ездил в близлежащий городок за продуктами, стирал вещи в речке, делал внутреннюю уборку и многое-многое другое по их мобильному быту. Когда Любовь вышла из душа, туда отправился и Ник. Затем они развели небольшой костерок возле прицепа, как обычно они это делали по вечерам, и Любовь приготовила прекрасные овощи на гриле и запекла в угольях картошку. Как же они были счастливы, когда очередным прохладным летним вечером, после знойного дня и полётов над Байкалом, они сидели у погасающего костра. Оба они были закутаны в теплющие мохеровые халаты, но сидели всё равно в обнимку. На необычайно чистом небе начинали всё ярче и ярче вырисовываться грозди июльских звёзд. Воздух благоухал целой гаммой запахов всевозможных полевых и лесных растений, и едва ощутимо разбавлялся запахом тлеющих углей. На километры вокруг стояла полная тишина, и только иногда из леса доносились звуки, издаваемые животными. Да, в тех лесах водятся волки, но они не были для них угрозой, потому что специально для того, чтобы их отпугивать, по большому периметру вокруг прицепа Ник расставил множество красных огоньков, питавшихся от аккумулятора прицепа. Они сидели и сидели часы напролёт, изредка уходя в прицеп по мере того, как холодало, чтобы надеть на себя очередную тёплую вещь. Иногда они выносили ноутбук и включали какую-нибудь лёгкую музыку, а иногда и смотрели фильмы на природе, под открытым небом.

Уже совсем ночью, часа в 3, когда где-то далеко на востоке едва-едва заметно начинало заниматься солнышко, они тушили костёр и шли в свою малюсенькую спаленку, где страстно и безудержно любили друг друга. Да, что там говорить! Им нужны были тела, нужны были беспрекословно. И Ник был без ума от запаха её тела, пахнущего одновременно нежным маслом, которым Любовь намазывалась после душа, и совершенно не терпким, едва уловимым запахом костра. Что-то совершенно невероятное, неописуемое происходило с обоими в такие моменты. Они, захлёстнутые взрывающимися и разлетающимися на миллионы маленьких разноцветных драгоценных камушков чувствами, будто бы воспаряли над землёй. Безо всякого высокоплана. Без крыльев. А духом. Своими сущностями. И в такие моменты они понимали, что выбрали Землю и её правила игры именно ради того, чтобы отрываться от неё и целую вечность парить в небесах в моменты, подобные этому. В самый разгар страсти Ник почувствовал, что он не мнимо, а будто бы впрямь оторвался от своего, в судорогах вцепившегося в Любовь, тела и…

* * *

Окружающая действительность мигом вспыхнула какими-то невероятными красками, с непостижимой скоростью сменяющихся, точно стёкла калейдоскопа, затем начала вращаться, превращаясь в некое подобие громадного и мощного водоворота. Белая вспышка.

Ник сидел на утёсе скалы. На том же самом месте и в то же самое время, как и сидел в тот момент, когда вышел на свет из тоннеля. Когда освободился. На прежнем же месте сидел и Чайка Джонатан.

– Что скажешь, Никии? – Джонатан сделал несколько шагов и, в перевалку, сел чуть ближе к Нику.

– Я пришёл туда, куда хотел прийти, Джонатан! – оторвал глаза от пола и восторженно ответил Чайке Ник. – Столько лет я жил, мечтая лишь о том, откуда я сейчас очутился тут.

– Да? А ведь ты всего на минуту отвлёкся и никуда не уходил отсюда, с этого прекрасного утёса. Ты сидел и смотрел в землю, а я решил тебе не мешать.

Ник широко раскрыл глаза от удивления. Следующими его словами были: «Кажется, я понял, о чём ты, Джонатан, но… – Ник запнулся, будто бы, не смотря на очередной проблеск понимания…»

* * *

Любовь лежала совершенно нагая на простыне. По её лицу бегали солнечные зайчики, выпрыгивающие из стакана с минеральной водой, который стоял на столике подле окошка спальной секции прицепа. Было около 11 утра. Ник лежал рядом, на боку, и любовался восхитительной Любовью, которая всецело была только его. Как же по-ангельски прекрасно было её личико, с аккуратной маленькой родинкой на левой щёчке. Ник поцеловал её.

– Никки, скажи, а ты правда шёл по жизни, ведомый Чайкой? – без какой-либо доли сарказма спросила Любовь.

– Да, на полном серьёзе, любимая.

– Скажи, а она, эта Чайка, этот твой Джонатан, – реальна?

– Абсолютно реальна! – Ник не сводил глаз с тела, которое не переставало вскружать ему голову ни на минуту.

– Ник, мой сладкий, но правда же… Это же вымышленный персонаж, ну как же она реальна-то, ну?.. – уже не в первый раз за несколько лет их отношений Любовь всё пыталась «вытащить» из Ника то, что Чайку он себе всего лишь придумал. – Вот, например, я всегда рядом с тобой, но её так и не видела…

– Моя маленькая, моя смешная маленькая девочка… – ласково улыбался Ник. – А Антарктида, скажем, реальна?

– Ну конечно реальна! Дурацкий вопрос… – Насупилась Любовь.

– А с чего ты так решила?

– Ну как же! Она нанесена на карты, видна со спутника, она… Она есть! – Любовь не сдавалась.

– Ну ты же её не видела. Как ты можешь утверждать, что она есть? Ты приводишь лишь косвенные доказательства её существования, моя радость! – Ник потянулся, купаясь в лучах солнца, пробивавшихся через полураспахнутые занавески на окне.

– Я могу взять билет на самолёт, ну или на теплоход и поехать в Антарктиду. Я могу убедиться в её реальности, в том, что она подлинно существует.

– Точно также, моя девочка, ты можешь убедиться и в реальности Чайки Джонатана! – полным серьёзности голосом сказал Ник.

Любовь залилась громким звонким смехом.

– Как? Взять билет на самолёт или теплоход?

Ник рассмеялся в ответ.

– Ну примерно так. Ты можешь, если только захочешь, отправиться в любое, даже самое невероятное путешествие, куда не ходят ни теплоходы, не летают ни самолёты ни даже космические корабли. Нужно лишь желание. Ты же ведь тоже не взяла до сих пор билета до Антарктиды, не ездила туда, но это не мешает тебе верить или, если угодно, знать, что она существует! – сказав это, Ник вцепился взглядом в её глаза, ожидая её реакции, её ответа. Но неотразимой красоты глазки Любви лишь бегали изучающе по потолку. Она ничего не ответила, а лишь спросила:

– А почему Чайка, Никки? Это же птица, а мы – двуногие прямоходящие. Да и как-то это странно – разговаривать с птицей, хоть и действительно существующей в реальности, хоть и в какой-то другой.

– С Джонатаном меня познакомил Ричард Бах, которого я по праву считаю своим закадычным другом, хоть никогда его и не видел. – ответил Ник. – Не могу объяснить рационально почему, но почему-то мы очень сдружились с Джонатаном. Да и знаешь, моя малышка, порой бывает так трудно найти общий язык с людьми… Они, в большинстве своём, тебя не понимают. Кто-то смеётся над твоими идеями, над твоим восприятием действительности. Они чаще всего смотрят, но не видят. Смотрят лишь физическими глазами, которые рисуют им лишь рамки, преграды и ограничения. И, когда я не хочу принимать их видение действительности, но при этом же и не хочу оставаться один в своих мыслях, своём мире, тогда мы и встречаемся с Джонатаном. И я очень рад, что в последнее время наши встречи становятся всё чаще и чаще, и всё сложнее и сложнее становится людям сбивать меня с толку, тянуть в то болото, в которое они хотят верить и верят, но не я!

Ник заметил, что по щеке Любви покатилась вниз из уголка глаза слезинка, в лучиках солнца сверкавшая как маленький кристаллик. Ник, почти не прикасаясь к щёчке Любви, нежным, едва уловимым движением пальца поддел слезинку. Священная капелька кристаллом искрилась в лучах солнца на кончике указательного пальца Ника.

– Вот это то, что я называю «Реальность», – только и проговорил он, прежде чем крепко обнял своего Ангела, положил голову ему на плечико, и они вместе не заснули, каждый думая о природе реальности и о той великой любви, что преображала их самих и всё вокруг.

Глава 4. Что важно для тебя?

ВЛЭК был позади. Выходя из кабинета председателя комиссии с заветной бумажкой на руках, свидетельствовавшей о допуске его к полётам, Антон светился так, будто бы только что выиграл миллион долларов. Да что там миллион! Через несколько дней он впервые сядет за штурвал настоящего самолёта и впервые же в жизни поднимется в небо сам, а не подвластный воле экипажа пассажирского лайнера! Для него это означало начало новой жизни. Самостоятельный полёт он ассоциировал с безграничной свободой, с возможностью самому быть хозяином того, что происходит в небе и на земле. Но сегодня у него было ещё одно важное мероприятие. После ВЛЭК Антон направился прямиком в Дом книги на Арбате, где на 7 вечера у него была запланирована встреча с читателями.

Народу было не много. Причиной тому был, видимо, сезон отпусков. Да и вечер пятницы, когда многие, не смотря ни на что, выбирают многокилометровые пробки и, чертыхаясь, стоят в них часами на пути к заветной цели: до полуночи добраться до дачи. Порядка тридцати человек толпились около столика, на котором стояла бутылка минеральной воды, пластиковый стакан и табличка «Антон Волков. Автор сборника повестей «Ведомый Чайкой». Также на столе лежала и шариковая ручка, приготовленная, видимо, для того, чтобы подписывать книги читателям. Антон поздоровался с ожидавшими его людьми, преимущественно молодыми, и сел за столик. Ему было задано порядка двадцати вопросов, но один понравился ему больше всего.

Она появилась из-за спин плотно обступивших столик молодых людей. Извиняясь, она протиснулась между них и встала напротив Антона. Ему показалось, что она – не человек, но ангел, каким-то случайным образом, по ошибке, попавший на Землю. На её личике он уловил некий оттенок смущения, который выдавала её робкая полу-улыбка. Он был очарован этой ангельской улыбкой, а родинка прямо над ямочкой на её левой щёчке почему-то заставила сердце Антона бешено заколотиться. Едва ли она была столь смущена тем, что стояла рядом с ещё молодым, но набирающим популярность писателем. Нет. Конечно не из-за этого. Она стеснялась вопроса, который задаст ему. Она спросила Антона, что думают его друзья и знакомые о том, что он, вероятно, по их мнению, строит свои собственные миры и подходы к жизни и в них и ими живёт. Как он сам не стесняется высказывать свои «нереальные» мысли, «нереальные» подходы к «реальной» жизни широким читательским массам. Антон ответил ей лишь: «Мне это, по сути, не важно. Мне важно лишь то, как я себя чувствую. Какой бы мир это не был, хотя и все они – вполне реальны. Я создам себе тысячи миров, но тех, в которых мне будет хорошо, чем приму тысячи мнений других людей об их нереальности и погрязну в нежеланном «плохо». Когда встреча с читателями закончилась, Антон пригласил милую девушку прогуляться с ним по Арбату. Она согласилась. Они гуляли по остывающей от знойного июльского дня Москве, наслаждаясь вечерней прохладой и обществом друг друга. Когда они присели на лавочку отдохнуть, было уже около 12 ночи. Впервые за долгое время небо было непривычно чистым для Москвы и сплошь усеяно звездами, свет которых пробивался даже сквозь типичное для московских ночей зарево мегаполиса. Может быть, теперь Антон просто захотел его увидеть? Они сидели рядышком и смотрели на это великолепное небо. Антон робко взял озябшую ручку девушки в свою и на секунду закрыл глаза…

* * *

…Он заглушил двигатель, немного расслабился в кресле и осмотрелся по сторонам. Его высокоплан стоял посреди нетронутого луга, залитого весенним солнцем и поросшего каким-то небольшими жёлтыми цветочками…

Часть третья. Сила действия

Пролог

Он мчался во весь опор. Бегом ли, верхом ли, за рулём ли автомобиля. Как Стэтхем в фильме “Адреналин”; останавливаться было нельзя. Остановка означала бы сперва медленный и мучительный распад, а после – смерть. Это как крахмал, варимый в кастрюле на плите. Пока его разогревать и размешивать, – и, чем интенсивнее, тем более жидким он будет, – он поддаётся, но стоит снять с огня, прекратить мешать, как не пройдёт и пары часов, и он превратиться в холодную, тягучую субстанцию. Он умрёт. Им будут что-то клеить. Он навсегда останется “материалом”, прослойкой между бумагой и стеной, картоном и деревом или ещё чем-то.

Он давно понял этот бесхитростный закон. Закон инерции. Он заметил также, что чем тяжелее и массивнее некое тело, тем тяжелее его сдвинуть с места, но стоит ему придать инерции, как поддерживать его в состоянии движения – проще простого. Но стоит ему остановиться, а если ещё и в вязкой субстанции, в грязи или патоке… Нет! Нельзя останавливать тело. Остановка – всё та же смерть. Потом сдвинуть его снова с места может и не хватить сил, а, если и хватит, то потребуется их изрядное количество. Нужно поддерживать тело в движении! Зато, чем массивнее тело, тем сокрушительнее оно. Оно способно снести любые преграды на своём пути; не остановит его ни бетонная стена, ни топкое болото, ни любые другие заградительные редуты. Он снесёт их играючи, но нужна инерция!

Глава 1

– Я снова к тебе за советами, Джонатан. – едва погрузившись в глубокий сон, то, что было Антоном-вне-его-тела обратилось к тому, что было вне-телесным Джонатаном Чайкой. Они оба пребывали в нигде и вне времени. Они просто пребывали в состоянии осознания собственного существования.

Знакомый и очень желанный голос ответил:

– Я всегда рядом, Ник, и всегда рад тебе помочь. Что бы ты хотел спросить в этот раз?

– …Когда я начинаю останавливаться, когда я начинаю скучать, Джонатан, я чувствую, что опускаются руки. Что “миг” трансформируется в “вечность”, что моё “хорошо” начинает ослабевать, и становится всё труднее и труднее только лишь силой мысли совладать с круто наклоняющимся в сторону ненавистной двери скользким полом. – в том, что можно было бы назвать “голосом” Ника чувствовалось некая встревоженность. – А ещё, чем меньше движения, друг, тем всё больше мне кажется, что этот пол ещё и хорошенько промаслен. Трудно становится устоять, чтобы не начать сползать вниз. Я хочу картинку, Джонатан, так будет проще объяснить.

Ник сощурил глаза от ярко засветившего солнца. Они с чайкой находились всё на том же живописном, залитом солнцем утёсе. Он приподнялся из сидячего положения. Ноги его затекли, и встать во весь рост поначалу оказалось не так-то и просто. Онемевшие от долгого сидения, – пока Ник получал от Джонатана столь бесценные уроки, ноги покалывало. Ник стоял, пошатываясь, и превозмогая ощущение, что вот-вот рухнет наземь, не сумев перебороть неприятное ощущение в ногах, похожее на онемение. Чайка, сидевшая на краешке утёса, распрямила крылья.

– Ты прав, Ник. Описывать собственные ощущения и переживания куда удобнее и нагляднее, пребывая в физической реальности, её законах, да и с помощью тел, будучи закованными в них. – проговорил Джонатан, проделавший несколько шагов по кромке утёса с расправленными крыльями. – Признаться, пока мы с тобой сидели, мои крылья тоже порядком атрофировались. А это не есть хорошо! – заключил Джонатан. Спустя недолгую паузу, он продолжил:

– Заметь, что произошло, Никки. – возобновила диалог Чайка. – Как только ты освободился, сбросил с себя оковы, которые, как тебе казалось, сковывали и мучили тебя “целую вечность”, ты впал в состояние некой эйфории, блаженства. Ты принял своё новое состояние как должное, как безмерно долгожданное и, наконец, обретённое. И что ты тогда сделал, как заполучил его? Ты сел на землю, наслаждаясь прекрасным чистым воздухом, запахами, видом окружающего пейзажа, безмятежностью, свободой… Ты попал в среду, в которую выбрал попасть, и которая отвечает твоему ощущению высшего “хорошо”. Но ты начал скучать, сидя на одном и том же месте, ничего не делая, а лишь наслаждаясь. И вот, ты снова обращаешься ко мне за советом. – сказал Джонатан. – Ты попробовал встать, но ноги твои затекли, обмякли и чуть ли не атрофированы, если говорить о твоём нынешнем теле как о проекции твоей сущности. Так вот и ответь сам на вопрос, друг, что же тебе делать, чтобы жить? – Чайка подошла к самому-самому краю утёса. До водной глади, что простиралась от подножья скалы до самого горизонта, от утёса, на котором пребывали Ник и Джонатан, было около ста метров.

– Двигаться! – крикнул Ник, делая разбег в несколько шагов, от самой скалы. – Не останавливаться! – только лишь и крикнул он, прежде чем с полного хода не прыгнул с утёса одновременно с Чайкой.

Нет, Ник не разбился. Он даже не полетел кубарем вниз. Он только лишь немного поменял свой облик в прыжке. Теперь две красивые, белого с серым окраса чайки, – Ник и Джонатан, летели с громадной скоростью среди своих сородичей. Они забавлялись в небе! То резко пикируя вниз, к самой воде, и чуть ли не касались её кончиками брюшных перьев, то взмывая высоко-высоко над скалами, а, затем, и к самым облакам, чтобы заглянуть за привычную линию горизонта!

Глава 2. На разной высоте

Они забавлялись в небе! То резко пикируя вниз, к самой воде, и чуть ли не касались её брюхом высокоплана, то взмывая высоко-высоко над скалами, а, затем, и к самым облакам, чтобы заглянуть за привычную линию горизонта!

– Это замечательно, Никки! Я не верю, что так может быть! Я теперь умею, я научилась! – кричала Любовь в микрофон, не отвлекаясь при этом от управления высокопланом, а Ник сидел и завороженно глядел на неё, на то, как она радуется и как у неё мастерски получается управляться с полётом на сверхмалой высоте. – У меня душа словно выпрыгивает из тела! – взахлёб и нараспев говорила она и расплывалась в улыбке. – Я теперь умею летать не только очень высоко, но и очень низко, прямо над водой, в каких-то нескольких от неё сантиметрах! И это не менее захватывающе, чем и над облаками, Никки. А как опасно!.. А от этого и ещё интереснее и ответственнее!

Когда полёты в тот день были окончены, и Ник с Любовью вот уже 36-ой вечер за то чудесное лето сидели у костра возле их прицепа-дома, Ник рассказывал Любви, что…

Глава 3. Конструкция

– Среди прочих, в авиации есть такие понятия, как “полёт на сверхмалой скорости” и “полёт на сверхмалой высоте”. – рассказывал лётный Инструктор аэроклуба. Антон сидел в первом ряду среди ещё нескольких курсантов. Сидел, не сводя глаз с инструктора и внимал каждому его слову и даже каждому его жесту. Невысокий седовласый Инструктор с аккуратными белоснежными усами, заложив руки за спину, мерно ходил взад-вперёд в лётном комбинезоне перед установленной возле стены академической доской, на которой мелом был схематично нарисован самолёт и обозначены его основные части. – Если вы будете лететь на слишком малой скорости, – пронзающий взгляд голубых как небо глаз Инструктора заставил тело Антона покрыться мурашками, – то при достижении определённых минимальных значений, подъёмная сила крыла самолёта, – Инструктор жестом показал на крыло нарисованного на доске самолёта Як 18-Т, – упадёт до нуля, и тогда он рухнет, свалиться в неуправляемый штопор. Если пилот опытный и запас высоты позволят, то, хоть и с трудом, но из него, всё же, можно выйти. Если высоты недостаточно – это означает смерть как минимум для самого самолёта. – Инструктор сделал небольшую паузу, глядя в глаза курсантам. – Вы ещё сможете катапультироваться, если исходная высота и конструктивные особенности самолёта позволят вам это сделать. В худшем случае – это будет и вашей смертью! Поэтому всегда, абсолютно всегда, даже в момент полной эйфории от полёта, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ СМОТРЕТЬ НА ПРИБОРЫ!

Эти слова Антон запомнит на всю жизнь и никогда, ни разу в жизни больше не забудет время от времени кидать пусть и короткий, но непременно трезвый и внимательный взгляд на какие бы то ни было жизненно важные индикаторы.

– Сверхмалая высота для воздушного судна означает, что ваше летательное средство чрезвычайно подвержено опасному сближению с какими-либо наземными объектами, столкновение с которыми также означает смерть! – Инструктор снова обвёл сидящих внимательным взглядом, удостоверяясь, что все без исключения также смотрят на него и услышали, что он только что сказал.

* * *

В тот вечер, когда Антон ехал из аэроклуба домой после окончания занятий, ему позвонил его друг Андрей и сообщил, что умер Димка – их общий товарищ, несколько лет назад покатившийся, как говориться, по наклонной плоскости. Сперва он потерял в катастрофе свою любимую жену, после чего, не найдя в себе сил собраться и продолжать жить, запил. Естественно, через несколько месяцев его уволили с работы, а новую он так и не нашёл. Спустя год, Дима пропил все свои сбережения, некогда отложенные к рождению ребёнка, которого они с женой с таким нетерпением ждали. Ещё в течение года, как ни пытались вытащить его из этого состояния друзья, Дима окончательно сдал позиции. Три месяца назад точка невозврата была пройдена; начался героин. В тот день, ближе к вечеру – передозировка и смерть. Смерть физического тела того, кого друзья и близкие подразумевали по “Димой”. Его “самолёт” начал сперва решительно терять высоту, а затем и скорость. И он свалился в неуправляемый штопор не в небесах, а уже непосредственно у земли, поскольку уже давно летел на минимально допустимой высоте. Неуправляемый штопор. Удар об землю. Смерть.

После этого звонка Андрея Антон поник духом. Он ехал по трассе, погружённый в свои мысли. “Ну как же так, – думал он, – ну почему человеку так часто не хватает сил, чтобы держать нужную высоту, нужную скорость?”. Ответ ему пришёл сам собой. Он подумал, что все мы, люди, настолько верим в силу гравитации, настолько верим в зависимость скорости от мощности двигателей и запаса горючего, что нам даже и представить трудно, как управлять самолётом, как благополучно его посадить, когда закончилось топливо, а Земля неумолимо тянет к себе. Но ведь есть же восходящие потоки, есть инженерная, в конце концов, мысль, позволяющая многим самолётам планировать и совершать посадку даже с неработающими двигателями и вне специально оборудованной взлётно-посадочной полосы! И это, преимущественно, простые самолёты, на подобие послевоенного самолёта Ан-2, например. Чем проще конструкция, чем ближе она к механике, нежели к сложной электронной авионике, тем она надёжнее, долговечнее и эффективнее! Словом, чем естественнее и ближе конструкция к “природе”, – простым физическим законам бытия, чем менее она усложнена, тем пригоднее она для эксплуатации. И, напротив, чем более замысловата и далеко от истоков, тем выше риски отказов, поломок, сбоев.

Если сделать свой “самолёт” простым и надёжным вроде Ан-2 или, поработав ещё усерднее, и того проще и надёжнее, то можно в “полёте” не противостоять стихии, силе гравитации и прочим силам и обстоятельствам, а взаимодействовать с ними, обретая природную гармонию, коей наделено всё сущее. Нужен лишь резонанс, а не диссонанс. Вот и весь секрет! В случае беды стихия, бережно взяв под “крылья”, мягко посадит вас на прекрасный луг. Да-да, так и будет, но только если вы – одно целое со стихией. Попробуйте ей противостоять, пытаться её перебороть и она размажет вас так, что только мелкие осколки разлетятся на сотни метров вокруг. То же произойдёт и в случае, если ваш “самолёт” будет бесконечно далёк от основополагающих принципов работы законов окружающей действительности: сильно модифицирован, чрезмерно усложнён, искажён или переоборудован для нецелевого использования. А целевым использованием является лишь одно: полёт ради полёта!

“Так что же сломило Диму и разбило его о землю?” – пытался понять Антон. “Да, он снизил скорость. Да, он существенно потерял высоту. Но отчего штопор и катастрофа? Почему не спланировал, почему он, хоть и изрядно потрёпанный, не приземлился, планируя, на луг?”. И лишь спустя несколько лет Ник поймёт, что всему виной была сложная “авионика”. Вместо того, чтобы поймать благоприятный восходящий поток или спланировать благодаря удачной конструкции, Дима в критической ситуации включил “автопилот”, всецело положившись на автоматические системы управления. А они, как известно, бездушны. Они не могут почувствовать стихии, её воли и желаний. Они лишь выполняют чётко заданные кем-то алгоритмы. Им чужды такие понятия как интуиция, сила воли или чудо. Эти “железяки” знают лишь формулы, цифры, переменные и алгоритмы, которые не применимы к каждой конкретной ситуации, конкретной судьбе. Тупые железяки! Они вывели Диму на глубочайшую депрессию, алкоголь и, в конце концов, на героин – неуправляемый штопор на непоправимо малой высоте.

Но кто конструктор? По чьей воле одни имеют простую, надёжную и воздушно лёгкую конструкцию, а иные – громоздкую, неуправляемую или, напротив, чересчур хлипкую и бездарную?

Внимание Антона привлёк рекламный щит, на котором красовался шикарный Jaguar XF – стильный и дорогой спорткар. Четыре прилагательных, рассчитанных на внимание богачей, – московской элиты, гласили: “Стильный. Агрессивный. Мощный. Инновационный”. Антон расплылся в улыбке: “Ну конечно! САМИ! Мы сами конструкторы наших “самолётов”. При этом, – подумал он, – не важно, сколько у нас есть исходных материалов, сырья. Умело распорядившись и малым, мы можем сконструировать великолепных свойств и характеристик летательное средство, а можем и бездарно разбазарить богатейшие ресурсы, данные нам”. Но… От слов – к делу. Антону предстояло в течение ещё долгих лет практиковаться в конструкторском мастерстве, делом, а не словом усовершенствовать и собственную конструкцию, прежде чем Ник сможет с улыбкой обернуться в прошлое, в полной мере слиться со “стихией”, с настоящим, и с восторгом смотреть в будущее. Ну а пока… Пока его собственная конструкция была лишь макетом, прототипом чего-то действительно стоящего, безотказного, надёжного и простого. Порой, из-за простой человеческой лени Антон, вместо того, чтобы работать над конструкцией, включал столь доступную и бесхитростную “авионику”, и та несла его вовсе не туда, куда бы ему хотелось, хотя и без особых усилий. Но был проект, была задумка надёжной и эффективной конструкции, и было невероятной силы желание претворить её в жизнь. Так, мало по малу, проект превращался во что-то осязаемое. Антон, работая над совершенствованием конструкции, ежедневно передавал привет Нику, а тот, несомненно, его слышал… Слышал и с нетерпением ждал встречи, которая, как ему казалось, состоится всего-то через миг. Но Антону казалось, что до этой встречи – целая вечность. И оба они были правы!..

Эпилог

– …Чтобы я без тебя делал, Джонатан! – Ник влюблённо смотрел на Чайку, понимая, что только благодаря ей по-прежнему жив, полон энергии и движется вперёд, навстречу новым приключениям.

– Хочешь я открою тебе маленький, но очень важный секрет, Никки? – ответил Джонатан.

– Да, конечно, очень хочу. – Ник замер в нетерпении. – Очень!

– Я не дал тебе ни одного совета, не ответил ни на один твой вопрос и вообще не сделал для тебя ничего полезного!

– Что ты такое говоришь, друг? – возмутился Ник. – Ты и только ты один ставил меня на ноги, возвращал мне вкус к жизни и открывал мне глаза на истинную действительность, когда это было мне столь необходимо! – сказал Ник недоумённо.

– Дело в том, мой друг Никки, что каждый совет, каждый ответ на заданный мне вопрос ты всегда знал и сам. И это – и есть главный секрет! Просто нам требуются авторитетные наставники, в чьём лице мы находим понимание и, найдя его, увероваем в простые истины так, словно эти истины – собственность наставников, а не независящие ни от кого догмы. – объяснял Нику Джонатан. – Ну и ещё мы зачастую боимся ответственности за собственные решения, действия и выводы. И, в случае если в какой-то момент мы проявляем слабину, опускаем руки или забываем, кто мы есть и зачем тут находимся, нам, порой, так хочется переложить ответственность за собственную слабость или ошибки на других. Надеюсь, ты понял, о чём я хочу тебе сказать? – спросила Чайка.

– Мне кажется, что понял, Джонатан. Но я бы хотел, чтобы ты привёл пример. Мне не хватает наглядности, и я в принципе люблю примеры, ты же и сам знаешь…

– С удовольствием, Никки. Вот тебе простой пример. Когда Антон был маленький и только начинал учиться кататься на велосипеде, ему это не сразу удавалось. Он падал, разбивал локти и коленки, а дедушка то и дело твердил ему, что “кататься на велосипеде – это очень просто” и объяснял ему нехитрую технику, как удерживать равновесие. Едва у Антона начинало получаться, он радовался тому, что ехать на велосипеде – это и впрямь очень просто. Но стоило ему в очередной раз отвлечься и упасть с велосипеда и разодрать колено, как он тотчас же упрекал дедушку в том, что тот сказал “кататься на велосипеде – это очень просто”, как будто-то бы не он сам, а дедушка виноват был в его падении. Он неосознанно пытался переложить ответственность за собственную невнимательность на того, кто уверял его в лёгкости езды на велосипеде. А ведь кататься на нём действительно просто, не так ли? – Джонатан посмотрел на внимательно слушающего его Ника.

– Да, действительно… Кататься на велосипеде – легко. Дедушка был прав. – потупив взор ответил Ник. – Я понял твой пример, Чайка Джонатан. Я понял… Я понимал и сам, что кататься – легко. Все мальчишки, кто был чуть старше меня, катались и не падали. И я видел, что это было легко, и знал это. Знал интуитивно. И я сам спустя месяц научился кататься, как они. Но, наверное, если бы не наставления дедушки, его установки, что “кататься – легко”, я бы струсил сам садиться на велосипед. Но я слушал его и верил ему. А, сам допуская ошибки, проявляя невнимательность и падая с велосипеда, пытался переложить ответственность за это на него, ведь он “оказывался не прав”. Он говорил, что это легко, а когда я падал, мне казалось, что кататься – это очень сложно.

– Теперь ты понял смысл наставников, Ник? Ты понял, что мы знаем всё сами, но подчас не решаемся следовать внутреннему голосу, требуя подтверждений и одобрений со стороны. Мы нуждаемся в авторитетах, хотя каждый из нас и есть авторитет.

– Ты хочешь сказать, Джонатан, что я могу больше не встречаться с тобой, а идти по жизни самостоятельно? – несколько обескуражено спрашивал Ник. – Хочешь сказать, что я всецело владею всеми ответами, знаю все истины также, как знаешь их и Ты?

– Именно так, мой друг. Неужели ты сам ещё не догадался? – Джонатан рассмеялся. – Но это вовсе не значит, что нам не нужно больше встречаться. Напротив, я всегда рад тебе. Порой нам так нужны проводники, ориентиры, маяки. Недавно ты сумел совладать с казавшейся тебе непреодолимой дверью лишь легонечко толкнув её потому, что где-то глубоко внутри себя услышал отголосок моего призыва к тебе. Он стал для тебя маяком, неким переломным моментом. Ты не верил себе, но ты поверил моему голосу, зазвучавшему в тебе. Однажды, позволив себе остановиться, ты потерял необходимую инерцию. И тебе нужен был толчок. Толчок со стороны, ибо завязший в гнилой топи едва ли сам оттуда выберется. Ему следует пособить. Но это только на первых порах, Никки. Со временем ты сможешь не только играючи выбираться сам, но и вытаскивать других. Всему своё время, Ник, всему своё время…

Примечания

1

Имеется в виду Книга Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» (Jonathan Livingston Seagull)

2

Персонаж книги «Иллюзии» (Illusions) Ричарда Баха

3

Врачебно-лётная экспертная комиссия

Content

Антон Евгеньевич Волков
Ведомый чайкой

Часть первая. Ведомый чайкой

Глава 1. Освобождение

Глава 2. Сила выбора

Глава 3. Калейдоскоп бытия. Тьма

Глава 4. Калейдоскоп бытия. Свет

Часть вторая. Сила мечты

Глава 1. Он так долго этого ждал…

Глава 2. Всё как у всех

Глава 3. Всё будет так, как будет, а то, как будет – будет правильно!

Глава 4. Что важно для тебя?

Часть третья. Сила действия

Пролог

Глава 1

Глава 2. На разной высоте

Глава 3. Конструкция

Эпилог

Примечания