Джон Диксон Карр

«Убийство в музее восковых фигур»

И уж конечно — это были гротески! Во всем — пышность и мишура, иллюзорность и пикантность… Повсюду кружились какие-то фантастические существа, и у каждого в фигуре или одежде было что-нибудь нелепое.

Все это казалось порождением безумного горячечного бреда. Многое здесь было красиво, многое — безнравственно, многое — bizzare (причудливо), иное наводило ужас, а часто встречалось и такое, что вызывало невольное отвращение. По всем семи комнатам разгуливали видения наших снов. Они — эти видения, — корчась и извиваясь, мелькали тут и там.

Эдгар По. Маска красной смерти[1]

Глава 1

ПРИЗРАК В КОРИЧНЕВОЙ ШЛЯПКЕ

Бенколен не был облачен в вечерний костюм, и все знали, что сегодня он не представляет опасности.

Об этом сыщике-денди — главе парижской полиции — была сложена легенда, которую знали и в которую свято верили завсегдатаи всех ночных притонов от Монмартра до бульвара Де ла Шапель. Истый парижанин, даже если у него есть все основания скрываться от полиции, желает, чтобы его ловили незаурядные, колоритные личности.

У Бенколена была привычка убивать время в самых разнообразных ночных заведениях, начиная с блестящих ночных клубов на рю Фонтен и кончая мрачными забегаловками низкого пошиба, сгрудившимися вокруг Порт-Сен-Мартен. Иногда его видели даже в притонах, ютящихся в неизвестных туристам кварталах Парижа по левую руку от бульвара Сен-Антуан. Если принять на веру его слова, то именно эти притоны были ему милее всего. Он обожал сидеть там, не привлекая внимания и утонув в сизых клубах табачного дыма, и потягивать пиво под звуки танго. Полумрак, игра разноцветных огней, оглушающая медь оркестра способствовали его размышлениям. Правда, никому не ведомо, какие гениальные мысли рождались в этой голове за бровями с мефистофельским изломом.

По совести говоря, слова Бенколена о том, что он сидит тихо, не привлекая внимания, не совсем соответствовали истине. Для окружающих его присутствие было столь же заметно, как наличие громогласного духового оркестра. Правда, в отличие от последнего Бенколен сидел тихо, с доброжелательной улыбкой, выкуривая бесконечное количество сигар.

Упомянутая легенда гласила: если сыщик одет в обычный костюм, значит, он коротает вечер для собственного удовольствия. Владельцы подозрительных кафе, увидев его в повседневном костюме, начинали держаться раскованно и, низко кланяясь, рекомендовали выпить шампанского. Смокинг означал, что Бенколен идет по следу, но пока лишь строит свои версии и ведет наблюдение. В этом случае хозяева кафе, ощущая некоторое беспокойство, усаживали его за лучший столик и предлагали напиток, с которым можно быстро разделаться, — рюмку коньяку, например. Но если Бенколен появлялся во фраке, цилиндре и в черном шелковом плаще-накидке, в руках его была трость с серебряным набалдашником, а у левого рукава фрака на груди виднелась выпуклость, то все знали — кого-то ожидают крупные неприятности. В такой ситуации хозяева ничего не предлагали, оркестр сбивался с ритма, а официанты начинали ронять подносы. Все понимающие завсегдатаи, особенно те, которых сопровождали любимые «крошки», торопились убраться раньше, чем блеснет сталь ножей.

Как ни странно, но легенда полностью соответствовала истине. Не раз я пытался внушить Бенколену, что неуместно столь высокому чину выступать в такой низменной роли. Я говорил, что захват преступников вовсе не входит в круг обязанностей шефа полиции, что арест может быть произведен рядовым инспектором. Но слова мои пропадали втуне — он получал громадное удовольствие от своих действий. И он будет продолжать до тех пор, пока на его пути не попадется более быстрое лезвие или пуля. Тогда он останется валяться в Богом забытом нищем предместье, в грязи и с наполовину извлеченной из ножен шпагой-тростью.

Несколько раз мне доводилось сопровождать Бенколена в его вечерних походах, но лишь однажды он был облачен во фрак. Та ночь оказалась весьма бурной, но мы все-таки скрутили негодяя и передали его в руки жандармов. Я проклинал все на свете, разглядывая в моем новехоньком цилиндре дырки от пуль, а Бенколен отчаянно веселился. Поэтому в тот октябрьский вечер, с которого начинается наша история, я, как говаривают мои соотечественники, «со смешанным чувством» воспринял сделанное по телефону предложение Бенколена провести вечерок вместе. Поинтересовавшись формой одежды, я с облегчением услышал, что он намерен развлекаться в совершенно нормальной обстановке.

Мы прошли пешком, ведомые чуть розоватыми фонарями бульваров, до полыхающего разноцветными огнями грязного и горластого клочка Парижа у Порт-Сен-Мартен, где приютилось множество борделей и где какая-то компания постоянно ведет ремонт мостовых, совершенно их разворотив. Полночь застала нас в полуподвальном помещении ночного клуба. По-видимому, мне предстояло влить в себя изрядную порцию спиртного. Среди многих иностранцев и в первую очередь у моих соплеменников почему-то бытует мнение, что французы не напиваются допьяна. Бенколен комментировал это курьезное заблуждение, пока мы протискивались через зал к угловому столику. Заняв места и стараясь перекрыть стоящий вокруг гвалт, мы проорали официанту заказ — два коньяка.

В зале стояла невыносимая духота, хотя электрические вентиляторы старались вовсю, гоняя густые облака табачного дыма. Голубой луч, скользя в темноте по толчее сплетенных в танце пар, неожиданно выхватывал из толпы чье-то размалеванное лицо, которое, мелькнув на мгновение, вновь заглатывалось шевелящейся массой.

Меняя ритм, резко взвилась труба, и глухо ударил большой барабан — оркестр переходил на танго. Еще раз взвизгнула медь, раздался шум двигающихся стульев и топот ног — новая волна танцоров хлынула на площадку. Тени их плясали причудливым кинофильмом по залитым светом прожектора стенам. Продавщицы и их кавалеры полностью отдавались танцу; они только жались друг к другу, закрыв глаза, — их пьянил ритм танго, самый чувственный, страстный и призывный среди всех ритмов современных танцев. Я видел, как во вспышках уже зеленого света возникали и тут же тонули в черной волне напряженные лица. На некоторых из них лежала печать опьянения, вся сцена казалась порождением кошмарного, зловещего сна. Когда оркестр замолкал и на смену ему приходили стенания аккордеона, становилось слышно жужжание вентиляторов.

— Но почему вы избрали именно это заведение? — поинтересовался я.

Официант, изгибаясь всем телом, поставил наполненные рюмки на стол перед нами. Не поднимая глаз, Бенколен произнес:

— Не надо смотреть сразу, но прошу вас обратить внимание на человека, сидящего в углу через два столика от нас. На того типа, который столь демонстративно меня не замечает.

Через некоторое время я бросил взгляд в указанном направлении. Было слишком темно, чтобы увидеть, но вот зеленый луч прожектора высветил нужное лицо. Его обладатель весело смеялся, обняв двух сидящих рядом девиц. За короткое мгновение я успел заметить блеск черных набриолиненных волос, тяжелый подбородок, крючковатый нос, неподвижные глаза, смотревшие прямо в прожектор. Посетитель этот совершенно не вписывался в атмосферу низкопробного заведения, хотя я и не мог объяснить почему. У меня было такое чувство, которое возникает, когда, бросив луч фонаря в темный угол, неожиданно замечаешь огромного омерзительного паука, пытающегося вновь забиться во тьму. Мне подумалось, что я вряд ли сумею забыть это лицо.

— Наша добыча? — спросил я.

Бенколен отрицательно покачал головой:

— Нет. По крайней мере не сейчас. У нас здесь свидание… А вот и наш человек! Он приближается к столику. Приканчивайте побыстрее ваш коньяк.

Личность, на которую указал сыщик, лавировала между столиков; этот тип явно был потрясен окружающей обстановкой. Маленький человек с огромной головой, жиденькими белесыми бакенбардами захлопывал глаза, когда в них ударял луч прожектора, и натыкался на сидящих посетителей. Он явно паниковал, лихорадочно разыскивая взглядом Бенколена. Детектив кивнул, мы поднялись, и человек с облегчением на лице последовал за нами в дальний конец зала.

По пути я бросил косой взгляд на горбоносого. Он прижал голову одной из девиц к своей груди и машинально гладил ее по волосам, неотступно глядя нам вслед… Недалеко от подиума, с которого нещадно, оглушающе грохотал оркестр, Бенколен отыскал дверь.

Мы оказались в низеньком коридоре с побеленными известкой стенами и тусклой электрической лампой над нашими головами. Радом, нервно помаргивая и склонив голову набок, сутулился маленький человечек. Его воспаленные глаза обладали сверхъестественным свойством: они то увеличивались, то уменьшались, как бы пульсируя. Пушистые усы и густые седые бакенбарды казались чересчур большими на худом лице, натянутая на скулах кожа блестела, а лысый череп, казалось, напротив, был припорошен пылью. Из-за ушей торчали пучки белых волос. На человеке был не по росту большой черный костюм с ржавым оттенком. Старец явно нервничал.

— Я не знаю, что желает мсье, — произнес он скрипучим голосом, — но тем не менее я прибыл, хотя мне пришлось закрыть музей.

— Джефф, — сказал Бенколен, — это мсье Огюстен; он владелец старейшего в Париже музея восковых фигур.

— «Огюстен-музей»! — выпалил человечек, вздернув голову и выпятив грудь, как бы позируя перед фотоаппаратом. — Я лично изготовлял все фигуры. Как! Неужели вы не слышали о моем музее?!

Он замигал с таким волнением, что мне пришлось утвердительно кивнуть, хотя я и не подозревал о существовании данного учреждения. «Мадам Тюссо» — да, но «Огюстен-музей»…

— Сейчас мало посетителей, не то что в старые времена, — вздохнул мсье Огюстен, тряся головой. — И все потому, что я не выставляю столики на тротуаре, у входа, не освещаю их цветными фонарями и не продаю напитков. Фи! — Он с отвращением скомкал шляпу, которую держал в руках. — Может быть, они полагают, что музей то же самое, что и луна-парк? Нет, мсье. Музей — это искусство, ради которого я тружусь так же, как до меня трудился мой отец. Великие люди похвально отзывались о творениях моего папы.

Он обращался ко мне одновременно вызывающе и умоляюще; речь сопровождалась горячей жестикуляцией и комканьем шляпы. Бенколен прервал излияния старика, пройдя в конец коридора и распахнув вторую дверь. Когда мы вошли, из-за стола, расположенного посередине безвкусно обставленной комнаты, вскочил молодой человек. Комната явно служила для любовных свиданий. В таких местах царит нездоровый дух мелкой похоти и запах дешевой парфюмерии; здесь в вашем воображении встает бесконечная вереница любовных пар, встречающихся под запыленным розовым абажуром. Молодой человек, который выкурил до нашего прихода огромное количество сигарет (об этом свидетельствовал непригодный для дыхания воздух), в данной обстановке был совершенно чужеродным элементом. Мускулистый, загорелый, с острым взглядом, короткими волосами и военной выправкой, он являлся представителем совсем иного мира. Усы его были подстрижены в такой манере, что сами по себе смахивали на краткий воинский приказ. Чувствовалось, что во время ожидания он томился, не зная, чем заняться, и теперь, когда появились мы, он стал самим собой и был готов к действию.

— Я должен извиниться, — начал Бенколен, — за то, что предложил использовать это место для нашей встречи. Но здесь мы можем быть совершенно уверены — нас никто не побеспокоит… Позвольте вам представить, господа, — капитан Шомон. А со мной, капитан, мсье Марл — мой партнер — и мсье Огюстен.

Молодой человек поклонился без тени улыбки. Он явно не привык к цивильной одежде и беспрерывно одергивал полы пиджака. Оглядев Огюстена, капитан кивнул с мрачным видом и сказал:

— Отлично. Так это и есть тот человек?

— Я не понимаю, — заскрипел старик; его усы ощетинились, спина распрямилась, — вы держитесь так, мсье, словно намерены обвинить меня в преступлении. Я имею полное право настаивать на объяснении.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил Бенколен.

Мы расселись вокруг стола под розовым абажуром, лишь капитан Шомон остался стоять, тщетно пытаясь нащупать у левого кармана пиджака эфес сабли.

— Итак, — продолжил Бенколен, — мне хотелось бы задать всего лишь несколько вопросов. Вы не возражаете, мсье Огюстен?

— Естественно, нет, — с достоинством ответил старец.

— Насколько я понял, вы владеете музеем с давних пор, не так ли?

— Сорок два года, — сказал Огюстен дребезжащим голосом, не сводя глаз с Шомона, — и впервые за это время полиция посмела…

— Число посетителей музея, видимо, не очень велико?

— Я уже объяснил причину. Для меня это не имеет значения, ведь я тружусь во имя искусства.

— Сколько служителей в музее?

— Служителей? — Видимо, мысль его шла по совсем иным рельсам. Он помолчал немного и ответил: — Только моя дочь. Она продает билеты, я отбираю их у входа в зал. Всю остальную работу по музею я веду совершенно самостоятельно.

Бенколен говорил мягко, спрашивая как бы нехотя, но капитан неотрывно смотрел на Огюстена, и мне показалось, что в его взгляде я прочитал ненависть. Шомон решил наконец присесть. Обращаясь к Бенколену, он сказал:

— Разве вы не намерены спросить его?.. — Не закончив вопроса, капитан горестно сжал ладони, сцепив пальцы.

— Конечно, намерен, — ответил сыщик и извлек из кармана фотографию. — Мсье Огюстен, вам не приходилось раньше встречать эту юную даму?

Наклонившись, я рассмотрел весьма красивое, но не слишком выразительное личико. На меня смотрела девушка лет девятнадцати-двадцати, с живым взглядом, полными губами и безвольным подбородком. В углу снимка стоял знак модной студии. Шомон смотрел на мягкие серые и черные тона фото с таким видом, будто оно обжигало ему глаза. Когда Огюстен закончил созерцание, Шомон протянул руку, взял снимок и положил его на стол изображением вниз. Сам он наклонился вперед, лицо его попало в полосу света. Загорелое, обветренное песчаными бурями, оно оставалось неподвижным, однако в глубине глаз полыхало яростное пламя.

— Думайте как следует, мсье. Прошу вас. Это моя невеста.

— Понятия не имею, — ответил Огюстен. Его глаза уменьшились. — Надеюсь, вы не вообразили, что я…

— Видели ли вы ее раньше? — стоял на своем Бенколен.

— В чем дело?! Объясните же наконец, мсье, — взорвался Огюстен. — Вы все так уставились на меня, словно я… Что вам надо? Вы спрашиваете о фотографии. Да, лицо мне знакомо — я помню все виденные мной лица. У меня привычка изучать физиономии всех посетителей, чтобы «схватить» выражение, — он взмахнул тощей ручкой, — тонкости мимики живых людей и воплотить свои наблюдения в воске. Вы понимаете?

На этом он выдохся и сделал паузу. Видимо, в каждом из нас мсье Огюстен тоже видел свою модель: его пальцы двигались так, словно под ними находился податливый воск. Восстановив силы, старец продолжал:

— Я не понимаю, что происходит. Почему меня пригласили в такое место? Я не причинил зла ни единому человеку и хочу лишь одного — чтобы меня оставили в покое.

— Девушку на фотографии зовут мадемуазель Одетта Дюшен, — не сдавался Бенколен. — Она дочь покойного члена кабинета министров. Но сейчас девушка мертва. Живой в последний раз ее видели входящей в «Огюстен-музей». Из него она не выходила.

Старик провел по лицу дрожащей ладошкой, прикрыл глаза и жалостно проскрипел:

— Мсье, я честно прожил свою жизнь и не понимаю, что вы хотите сказать.

— Она убита, — спокойно ответил Бенколен. — Ее тело сегодня днем выудили из Сены.

Шомон, глядя в упор через стол на старика, добавил:

— Вся в кровоподтеках: жестоко избита. Смерть наступила от ножевого ранения.

От этих слов Огюстен дернулся, как от удара штыком, и забормотал:

— Но ведь не думаете же вы, что я мог…

— Если бы я так думал, — Шомон неожиданно улыбнулся, — то собственноручно придушил бы вас. Пока мы просто хотим все выяснить. Насколько мне известно, это не первый случай такого рода. Мсье Бенколен говорит, что примерно шесть месяцев тому назад другая девушка вошла в музей и…

— Но тогда меня не мучили вопросами!

— Не было необходимости, — вмешался Бенколен. — Музей был не единственным местом, куда она заходила в тот день. Вы, мсье, были для нас вне всяких подозрений; кроме того, девица так и не была обнаружена. Не исключено, что она просто надумала сбежать. Большинство исчезновений, кстати, — это лишь банальное желание скрыться.

Несмотря на то что Огюстен был отчаянно испуган, он все же заставил себя спокойно взглянуть в глаза полицейскому.

— Но почему, — спросил он, — почему мсье так уверен, что, войдя в музей, девушка позже не покинула его?

— На это я смогу ответить, — сказал Шомон. — Мы были помолвлены. Сейчас я нахожусь в отпуске. Помолвка состоялась год назад. За год, что мы не виделись, моя невеста изменилась до неузнаваемости. Но эта сторона дела никого не касается. Мадемуазель Дюшен должна была вчера встретиться за чашкой чаю в «Павильоне Дофин» с мадемуазель Мартель — своей подругой — и со мной. Но она повела себя, скажем так, необычно. В четыре часа дня моя невеста звонит по телефону и, не объясняя причин, отменяет встречу. Я, в свою очередь, связался с мадемуазель Мартель, и оказалось, что она получила точно такое же известие. Я понял, что случилось нечто неординарное, и срочно направился к дому мадемуазель Дюшен. Когда я прибыл на место, она садилась в такси. Я остановил другую машину и последовал за ней.

— Неужели вы начали слежку?

Шомон стиснул зубы, на скулах у него заиграли желваки.

— Я не намерен оправдываться. У жениха есть определенные права… Меня особенно удивило, что мадемуазель Дюшен направилась именно в этот район города. Порядочной девушке неприлично появляться здесь даже в дневное время… Короче, она отпустила такси у входа в музей. Это меня весьма озадачило, потому что я не замечал в своей невесте интереса к восковым фигурам. Я не знал, как поступить: последовать за ней или остаться ждать на улице, ведь, в конце концов, у меня же есть чувство собственного достоинства.

Перед нами был человек, умевший владеть собой, человек, отлитый по той аскетической форме, которую Франция уготовила для своих солдат-джентльменов. Обращенный в нашу сторону взгляд категорически исключал возможность каких-либо комментариев сказанного.

— Я обратил внимание на объявление: музей закрывается на перерыв в пять. До закрытия оставалось всего полчаса, и стоило подождать. Когда музей закрылся, а она не появилась, я решил, что имеется второй выход. Естественно, что я был вне себя от злости: проторчать на улице столько времени без всякого результата. — Он склонился вперед, устремив на Огюстена мрачный взгляд. — Лишь после того как она не вернулась домой, я начал расследование и выяснил, что в музее нет второго выхода. Что вы на это можете сказать?

Огюстен подвинулся назад вместе со стулом.

— А вот и есть, — заявил он. — Там есть другой выход.

— Полагаю, что не для посетителей? — спросил Бенколен.

— Нет… ну конечно, не для них! Он ведет на соседнюю улицу и располагается у задней стены музея. Приходится бывать там, когда надо включать освещение. Этот выход не для публики. Но мсье утверждает…

— И дверь, конечно, всегда на замке? — прервал его не без иронии в голосе Бенколен.

Старик воскликнул, воздев руки к небу:

— Что из того? Почему вы мучаете меня? Скажите наконец! Вы намерены меня арестовать?

— Нет, — ответил Бенколен. — Прежде мы осмотрим ваш музей. Но все-таки нам хочется знать: видели вы девушку или нет?

С огромным усилием Огюстен поднялся со стула, положил свою видавшую виды, утратившую форму шляпу на стол, приблизил физиономию вплотную к лицу Бенколена и выпалил:

— Если так, то я отвечу! Да, я видел ее. В музее начали происходить странные вещи, которые я отказываюсь понимать. Временами мне начинает казаться, что я лишаюсь рассудка. — Он бессильно уронил голову на грудь.

— Присядьте, — предложил ему Бенколен, — и поделитесь тем, что вас так беспокоит.

Шомон, обойдя стол, мягко толкнул старика, чтобы тот побыстрее уселся. Некоторое время Огюстен тряс головой, барабаня кончиками пальцев по губам, и наконец произнес:

— Не знаю, способны ли вы понять меня до конца. — Голос его выдавал волнение и неуверенность, однако чувствовалось, что он лишь ждал повода откровенно высказаться и облегчить душу. — Способны ли вы прочувствовать, зачем нужны фигуры из воска, какие иллюзии они рождают? Можете ли вы понять их сущность и дух? Взгляните, их окружает атмосфера смерти. Они безмолвно и недвижно дремлют в своих каменных гротах, словно сновидения, укрытые от света дня. Звуки там кажутся отдаленным эхом, и все вокруг плавает в зеленоватом сумраке, как в подводном королевстве. Вы понимаете меня, господа? Обстановка нагнетает чувство ужаса и неуверенности. В моем музее в специальных гротах воспроизводятся живые сцены прошлого. Марат, заколотый в ванне, Людовик XVI под ножом гильотины. Белый как мел Бонапарт на смертном одре в крошечной коричневой комнате на острове Святой Елены — за окном бушует океан, в кресле тихо дремлет слуга.

Казалось, старик говорит сам с собой, однако при этом он непрерывно теребил рукав Бенколена.

— Это безмолвие, этот сонм неподвижных фигур в полумраке — вся моя вселенная. Я думаю, что мой мир — воплощение смерти. Ведь смерть означает застыть навсегда, навечно замереть в одном положении, не так ли? Эта метафора — единственная фантазия, которую я себе позволяю. Я никогда не представляю эти фигуры живыми. Много-много ночей я был рядом с ними, бродил меж них, входил в их жилье. Я вглядывался в искаженное смертельной мукой лицо Бонапарта и в своем воображении видел вспышки молний, разрывающих ночь, слышал порывы ветра и хрип умирающего.

— Вы несете чепуху, милейший! — выпалил Шомон.

— Нет уж, позвольте мне кончить, — жалобно, каким-то отрешенным голосом произнес Огюстен. — В такие ночи, господа, я ощущал слабость, я трепетал, но никогда, никогда не считал мои фигуры живыми. Если бы хоть одна из них сдвинулась с места, — старик почти кричал, — слегка шевельнулась перед моим взором, я был бы уверен, что лишился разума.

Так вот чего боялся старик. Шомон, нетерпеливо махнув рукой, хотел что-то сказать, но Бенколен остановил его. Детектив, поглаживая бородку, изучал Огюстена из-под полуприкрытых век со всевозрастающим интересом.

— Вам наверняка приходилось посмеиваться над посетителями, — торопливо забормотал старик, — когда те обращались с вопросами к восковым фигурам, принимая их за людей из плоти и крови? — Он поднял глаза на Бенколена, который ободряюще кивнул. — Вы видели, наверное, и то, как живой человек, стоящий неподвижно, принимался за восковое изображение. Посетители всегда вздрагивают и нервно вскрикивают, когда такие фигуры начинают двигаться. Ну ладно. Я скажу все до конца. В моем музее в галерее ужасов находится фигура мадам Лошар — она убивала топором. Вы, наверное, слышали о ней?

— Я отправил ее на гильотину, — коротко ответил Бенколен.

— О! В таком случае вы понимаете меня, — немного взвинченно заговорил Огюстен. — Некоторые из фигур — мои старинные друзья, я их люблю и могу с ними беседовать. Но эта мадам Лошар… я ничего не мог поделать с собой, когда начал ее лепить. Под моими пальцами рождалось из воска воплощение сатаны. Получился подлинный шедевр, но он приводит меня в трепет. Она стоит в галерее такая скромная, такая красивая, с молитвенно сложенными руками. Мадам так похожа на чистую невесту в своей маленькой коричневой шляпке и меховом воротничке вокруг нежной шейки. И вот как-то ночью, много месяцев тому назад, закрывая музей, я увидел, клянусь вам, как мадам Лошар собственной персоной брела в зеленом полумраке галереи…

Шомон с силой стукнул кулаком по столу:

— Пойдемте отсюда! Этот человек — сумасшедший.

— Нет-нет, то была лишь иллюзия… Фигура стояла на своем обычном месте. А вы, мсье, лучше выслушайте меня, потому что это может касаться вас. Вы, кажется, сказали, что исчезнувшая мадемуазель была вашей невестой? Прекрасно!.. Вам интересно знать, почему я запомнил эту самую вашу невесту? Что ж, я отвечу. Она появилась здесь вчера, примерно за полчаса до закрытия. В главном зале находились в то время всего два или три человека, поэтому я и обратил на нее внимание. Я стоял у дверей, ведущих в подвал — там размещается галерея ужасов. Мне показалось по ее любопытствующему взгляду, что вначале она приняла меня за экспонат. Да. Красивая девушка. Шик! Она поинтересовалась, где можно увидеть Сатира.

— По-моему, начинается чертовщина, — раздраженно вмешался Шомон. — Что она хотела этим сказать?

— Речь шла всего-навсего об одной из фигур моего музея. Но не прерывайте меня, мсье! — Огюстен вновь наклонился вперед. Его большие усы и бакенбарды, выцветшие голубые глаза, натянутая кожа костлявого лица излучали искренность и торжественную серьезность. — Девушка, поблагодарив меня, пошла вниз по ступенькам. Я подумал, что если вернусь к дверям, то опять увижу ее ко времени закрытия. Но прежде чем уйти, я оглянулся и посмотрел вниз на лестницу.

Слабый зеленоватый свет лежал на стенах из неотесанного камня по обе стороны лестницы. Мадемуазель была почти у самого поворота. Я слышал ее шаги и видел, как она осторожно нащупывала свой путь в полумраке. И в этот момент, готов поклясться в этом, я заметил на лестнице еще одну фигуру, которая безмолвно спускалась вслед за девушкой. Это была мадам Лошар из моей галереи. Кто же еще, если вокруг ее тонкой шейки был меховой воротник, а на голове маленькая коричневая шляпка?

Глава 2

ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ СМЕРТИ

Скрипучий, неприятный голос умолк. Шомон, скрестив руки на груди, жестко произнес:

— Вы, мсье, или законченный негодяй, или скорее всего законченный безумец.

— Полегче, капитан, полегче! — остановил его Бенколен. — Скорее всего мсье Огюстен видел реальную женщину. Вы не решились проверить?

— Я был так напуган, — ответил старик. Он выглядел несчастным, и казалось, вот-вот разразится рыданиями. — Никто похожий на нее не входил в музей. Я страшился заглянуть ей в лицо. Я содрогался при мысли, что увижу восковую маску и стеклянные глаза. Поднявшись наверх, я спросил у дочери, дежурившей в дверях, не продавала ли она билет посетительнице, похожей на мадам Лошар. Нет, не продавала. Впрочем, я был в этом и так уверен.

— Что вы делали после этого?

— Прошел в жилое помещение и выпил немного коньяку. Меня била дрожь. Я пришел в себя лишь после закрытия музея.

— Следовательно, в тот день вы не проверяли входные билеты?

— Было так мало посетителей, мсье, — ответил старец со вздохом и закончил безжизненным тоном: — Я впервые говорю об этом. Наверное, вы считаете меня сумасшедшим. Возможно, так и есть, не знаю. — Он опустил голову.

Подумав секунду, Бенколен поднялся, надел свою мягкую фетровую шляпу, широкие поля которой затеняли его внимательный взгляд. Глубокие морщины от крыльев носа к уголкам рта стали более заметны.

— Теперь направимся в музей, — сказал он.

Огюстена нам пришлось выводить под руки. Он, казалось, полностью утратил ориентировку в шуме и огнях ночного клуба. Оркестр опять плыл в расслабляющем ритме танго. Я вспомнил о человеке, на которого мне в начале вечера указал Бенколен, — о типе с горбатым носом и страшным пустым взглядом. Он по-прежнему сидел в том же углу с дымящейся сигаретой в пальцах, однако в его позе появилось напряжение, и взгляд стал оловянным, что характерно для пьяного. Приятельницы, видимо, уже сбежали. Человек тупо изучал большое число блюдец на столе, что говорило о количестве выпитого, и улыбался.

Когда мы вышли на воздух, иллюминация на площади уже несколько померкла. Огромная глыба каменной арки Порт-Сен-Мартен чернела на фоне звездного неба. Ветер рвал в клочья бурое одеяние деревьев и с шуршанием гнал мертвые листья по мостовой. Окна некоторых кафе еще светились, виднелись тени официантов, собирающих стулья в пирамиды. Когда мы пересекли бульвар Сен-Дени и свернули на бульвар Себастополь, два мрачных ажана, торчащие на углу, откозыряли Бенколену. В поле нашего зрения никого не было, однако меня не оставляло чувство, что за нами следят десятки существ, притаившихся в тени стен или укрывшихся за ставнями, сквозь щели которых пробивались тонкие лучики света. Затаенная, подпольная деятельность замирала, когда мы проходили, чтобы через секунду возобновиться.

Рю Сен-Апполен коротка и узка. Жалюзи ревниво скрывают жизнь, идущую за окнами ее домов. Лишь на углу, где размещался шумный бар с крошечным танцевальным залом, на темных занавесках можно было уловить мелькание каких-то теней. Дальше царил мрак, только слева высвечивался красным номер дома — 25. Мы остановились у портика с покосившимися каменными колоннами и высоченной, окованной железом дверью.

На грязной доске виднелась едва читаемая надпись, выполненная потускневшими металлическими литерами: «Огюстен-музей. Коллекция диковин. Основан в 1862 г. Жаком Огюстеном. Открыт с 11 утра до 5 вечера и с 8 вечера до полуночи».

Старик нажал на кнопку звонка. В ответ послышался звук отодвигаемого засова, и дверь распахнулась. Мы оказались в маленьком вестибюле, очевидно, открытом днем для публики. Помещение освещалось запыленными электрическими лампочками под потолком, образующими букву «О». Металлические буквы на стене извещали об исключительно высоком качестве набора ужасов, имеющихся в музее, и их огромной познавательной ценности. Рекламировались пытки инквизиции, раннехристианские мученики, брошенные на растерзание львам, упоминалось большое число знаменитостей, погибших насильственной смертью — зарезанных, застреленных или удавленных. Наивность рекламы вовсе не снижала привлекательности экспонатов. Только готовый к захоронению покойник не проявил бы здорового любопытства к этой патологической экспозиции. Я обратил внимание, что из всей нашей компании Шомон — само воплощение здравомыслия, рассудительности и добропорядочности — взирал на эти объявления с наибольшим интересом. Ему казалось, что мы не смотрим в его сторону, и он впитывал каждое слово.

Я посмотрел на девушку, открывшую дверь. Наверняка это была дочь Огюстена, но в ней полностью отсутствовало какое-либо сходство с отцом. Привлекали внимание каштановые, гладко зачесанные назад волосы, прямой нос, густые брови над темно-карими глазами. Это были необыкновенные глаза — их взгляд, казалось, пронизывал вас насквозь. Он исходил из какой-то бездонной глубины, где таился источник энергии огромной силы. Она взглянула на отца с таким видом, будто была крайне изумлена, что он вернулся с улицы живым и невредимым и что там его не переехал автомобиль.

— О, папа, — произнесла девушка живым голосом, — кажется, ты пришел под конвоем полиции? Ради вас, господа, нам пришлось закрыть раньше и потерпеть финансовый ущерб. — Она сердито сдвинула брови. — Думаю, вы поделитесь со мной тем, что вас интересует, и, полагаю, вы не придали значения той чепухе, которую нагородил папа.

— Полегче, дорогая, полегче! — примирительным тоном запротестовал папочка. — Пойди-ка лучше включи в музее освещение.

— Нет, папа, — бесцеремонно заявила девушка, — ты сделаешь это сам. Я же хочу потолковать с этими господами.

Она скрестила на груди руки. Под суровым взглядом дочери старик согласно закивал и отправился с туповатой улыбочкой открывать стеклянную дверь музея. Лишь теперь она снизошла до нас:

— Пожалуйста, сюда, господа. Папа скажет, когда все будет готово.

Мы последовали за мадемуазель Огюстен через дверь справа от кассы и оказались в плохо освещенной гостиной, заполненной кружевами, салфетками с кисточками, вазочками и запахом отварной картошки. Мадемуазель, по-прежнему скрестив на груди руки, уселась у стола.

— Он у меня как дитя, — кивнула она в сторону музея, — поэтому говорите со мной.

Мой друг, опустив странный рассказ старика, изложил основные факты. Он говорил в небрежной манере, которая должна была показать, что ни мадемуазель Огюстен, ни ее отец не могут иметь отношения к исчезновению. Именно этот тон, как мне показалось, и вызвал у нее подозрение. Она поднялась и принялась вышагивать по комнате, изучая Бенколена из-под полуприкрытых век. Я заметил, что взгляд ее приобрел твердость стали. Мне даже показалось, что она стала дышать чаще и тяжелее.

— Ну и что на это сказал отец? — спросила мадемуазель, после того как Бенколен замолк.

— Что не видел ее ухода, — ответил сыщик.

— Верно. — Пальцы скрещенных рук напряглись. — Это видела я.

— Вы заметили, как она уходила?

— Да.

На скулах Шомона вновь заиграли желваки.

— Мадемуазель, — начал он, — мне крайне неприятно возражать даме, но вы, несомненно, ошибаетесь. Я ни на минуту не отходил от музея.

Она взглянула на Шомона так, словно впервые заметила его присутствие. Девушка окинула капитана медленным взглядом.

— Ах вот как? И долго ли, мсье, вы изволили там пробыть?

— По меньшей мере минут пятнадцать после закрытия.

— Вот как! — повторила мадемуазель Огюстен. — Тогда все ясно. На выходе она задержалась поболтать со мной. Я выпустила ее, когда музей уже закрылся.

Шомон в ярости сжал кулаки, но она смотрела на капитана спокойно, словно была отгорожена от его гнева невидимой стеклянной броней.

— Ну что же, в таком случае все наши проблемы разрешены, — с улыбкой промолвил Бенколен. — Итак, вы болтали четверть часа, мадемуазель?

— Да.

— Великолепно! Вы знаете, мы в полиции не совсем уверены, как она была одета, — сказал Бенколен, печально подняв брови. — Ее одежда, увы, исчезла. Вы не подскажете, что было на мадемуазель Дюшен во время вашей беседы?

После секундного колебания последовал спокойный ответ:

— Я не обратила внимания.

— В таком случае, — возвысил голос Шомон (было заметно, что он сдерживается из последних сил), — скажите нам, как она выглядела! Это вы заметили?

— Весьма распространенный типаж. Если дать описание, то оно будет соответствовать внешности очень многих.

— Блондинка? Брюнетка?

Короткая пауза — и быстрый ответ:

— Темные волосы, карие глаза, изящная, миниатюрная фигура.

— У мадемуазель Дюшен темные волосы, это правда, но она высокого роста, и у нее голубые глаза. Господи, что здесь происходит? — выпалил Шомон, опять стиснув кулаки. — Почему вы не хотите сказать правды?

— Я рассказываю сущую правду, хотя, конечно, могу и ошибиться. Мсье должен понять, что сюда приходит множество людей, и у меня не было особых причин запомнить именно эту посетительницу. Вполне вероятно, что я ее с кем-то спутала. Но суть моих слов от этого не меняется. Я выпустила ее из музея и с тех пор не видела.

В это мгновение появился старик Огюстен. Заметив напряженное выражение на лице дочери, он поспешно затараторил:

— Я включил освещение, господа. Но если вы пожелаете изучить все основательно, то вам придется использовать фонари: там никогда не бывает достаточно светло. Пойдемте. Мне нечего скрывать.

Бенколен вел себя, как и до этого, крайне нерешительно. Он медленно повернулся по направлению к двери. В эту секунду Огюстен локтем нечаянно сбил с лампы абажур, и в лицо детектива ударил сноп яркого света. Он высветил высокие скулы и угрюмые глаза под изломом бровей; глаза что-то высматривали, их взгляд шарил по комнате.

— Ах, этот район! — пробормотал он. — Этот ужасный район. У вас есть телефон, мсье Огюстен?

— В моей берлоге, мсье, — в рабочей комнате. Я провожу вас.

— Да, пожалуйста. Он мне очень нужен. Но прежде еще один вопрос. Помните, мой друг, вы упомянули, что, войдя в музей вчера, мадемуазель Дюшен прежде всего спросила: «Где Сатир?» Что она хотела этим сказать?

Мне показалось, что Огюстен даже слегка оскорбился.

— Как, мсье никогда не слыхал о Сатире Сены? — спросил он.

— Никогда.

— Но это же один из моих шедевров. Он создан, как вы понимаете, лишь силой моей фантазии, — принялся объяснять Огюстен. — Сатир — популярное парижское пугало, человек-монстр, живущий в реке и утаскивающий под воду женщин. Полагаю, что у этой легенды есть реальная основа. Зарегистрированы случаи…

— Понятно. Где расположена фигура?

— У входа в галерею ужасов, у лестницы. Многие выражали свое особое восхищение именно этой моей работой.

— Покажите мне телефон, — сказал Бенколен и, обращаясь к остальным, добавил: — Если вы возьмете на себя труд начать осматривать музей, то я скоро к вам присоединюсь. Теперь же проводите меня к телефону, пожалуйста.

Мадемуазель Огюстен взяла со стола корзинку с рукоделием и расположилась в кресле-качалке. Глядя пристально на ушко иголки, чтобы вдеть нитку, она холодно произнесла:

— Вы знаете дорогу, господа. Я не хочу вам мешать.

Она откинула назад коротко остриженные волосы и, энергично раскачиваясь в кресле, принялась орудовать иглой над полосатой оранжево-красной блузкой. Всем своим видом мадемуазель Огюстен стремилась продемонстрировать, что считает наше посещение зауряднейшим событием. Но я заметил, что она исподтишка наблюдает за нами.

Шомон и я вышли в вестибюль. Он достал портсигар и предложил мне сигарету. Покуривая, мы присматривались друг к другу. Казалось, что Шомону не хватает воздуха и что в музее он ощущает себя как в гробу. Молодой человек натянул шляпу на самые уши. Зрачки глаз непрерывно бегали, как бы отыскивая потаенную опасность.

Неожиданно он спросил:

— Вы женаты?

— Нет.

— Помолвлены?

— Да.

— Тогда вы меня поймете. С того момента как я увидел тело, я сам не свой. Вы должны извинить меня… Однако пройдемте лучше в зал.

Во мне родилось странное чувство братства с этим обычно сдержанным, лишенным воображения, полным жизни, но сейчас выбитым из колеи молодым человеком. Мы прошли через стеклянные двери музея. Шомон шагал осторожно и мягко; по поступи его было ясно, что ему пришлось исходить не один десяток миль по африканским пескам. Наверное, он был бесстрашным солдатом, но сейчас на его лице я мог прочитать нечто похожее на благоговейный ужас.

Мертвая тишина, царившая в музее, бросила в дрожь и меня. Там было влажно и пахло — я могу описать запах двумя словами — волосами и одеждой. Мы находились в огромном гроте, уходившем в глубину футов на восемьдесят. Теряющийся во мраке свод поддерживался резными колоннами. На колоннах были изображены гротескные фигуры и сюрреалистические сцены. Все плавало в зеленоватом сумраке — я так и не смог обнаружить источник освещения. Казалось, все было погружено в зеленоватую воду, которая искажала перспективу и превращала предметы в колеблющиеся фантомы. Меня не оставляло чувство, что еще мгновение — и я окажусь в щупальцах притаившегося спрута.

Сборище неподвижных фигур и застывших лиц наводило ужас. У моего локтя стоял окаменевший полицейский, и если с ним не разговаривать, то можно было поклясться, что это живой человек. С обеих сторон у стен за невысокими ограждениями виднелись разнообразные лица. Они смотрели прямо перед собой, как будто (я не мог избавиться от этой дикой фантазии) знали о пришельцах и изо всех сил старались отвести от них взгляд. Фигуры возвышались в зеленом сумраке: Думерг, Муссолини, принц Уэльский, король Альфонсо, Гувер; чуть дальше расположились идолы спорта, сцены и экрана. Их можно было легко узнать, и все они были одеты с невероятным мастерством. Но чувствовалось, что эти знаменитости были всего лишь своего рода приветственным комитетом, дань респектабельности и повседневной жизни. Их задача состоит в том, чтобы подготовить вас к главному, к тому, что пока находится за сценой.

Я вздрогнул, заметив в глубине грота на скамейке сидящую неподвижно женщину. Рядом с ней в уголке притулился явно пьяный мужчина. Сердце забилось учащенно; оно отказывалось осознавать, что это всего лишь восковые куклы.

Мои шаги отозвались гулким эхом, когда я неуверенно двинулся дальше по этому склепу. Я прошел в каком-то футе от пьянчуги на скамье. Его шляпа была надвинута на глаза. Мне непреодолимо захотелось ткнуть его пальцем, чтобы проверить, не заговорит ли он. Оказалось, что ощущать на затылке взгляд стеклянных глаз также неприятно, как и живых. Было слышно, как неподалеку передвигается Шомон. Оглянувшись, я увидел, как он с сомнением замер у фигуры пьяного в углу скамьи. Грот заканчивался ротондой, где царил полный мрак — лишь вокруг фигур было слабое, непонятно откуда исходящее свечение. С арки у входа на меня смотрело отвратительное, осклабившееся в зловещей ухмылке лицо. Это был шут. Он подмигивал, пытался дотянуться до меня надутым бычьим пузырем на палочке. От моих шагов колокольчики на шутовском колпаке затрепетали, раздался тонкий звон. Здесь, в темноте ротонды, эхо шагов звучало приглушенно, как в склепе. Запах праха, одежды и волос стал явственнее, и восковые фигуры приняли еще более трагичный, потусторонний облик. Д’Артаньян умирал, сжав в руках шпагу. Выступив из тьмы, гигант в черных доспехах высоко занес боевой топор. В колеблющемся зеленом освещении я разглядел еще одну арку. От нее вниз вела зажатая меж каменных стен лестница. Слова «Галерея ужасов», начертанные на арке, весьма поубавили мою решимость проследовать по ступенькам вниз. Я знал, что меня там ждет, и вовсе не был уверен, что хочу это увидеть. Зажатая камнем лестница казалась узкой — она как бы намекала: спасения не будет, если придется бежать от гнева призраков. Именно здесь старый Огюстен увидел, как спускалась по ступеням Одетта Дюшен, и как по ее следу двигался фантом без лица — женщина с мехом вокруг шеи и в маленькой коричневой шляпке. С каждым шагом воздух становился все холоднее. Эхо издевательски звучало где-то сзади, как будто кто-то невидимый скакал по ступеням, преследуя меня. Мной овладело чувство страшного одиночества, и я был готов повернуть назад.

Лестница сделала крутой поворот. Из каменной стены, залитой зеленым светом, вынырнула тень. От неожиданности мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

У стены притаилась отталкивающая фигура мужчины с тяжелыми обвисшими плечами. Его лицо было скрыто под средневековым капюшоном, однако по выступающему на свет узкому подбородку можно было понять, что он ухмыляется. В его руках покоилась фигура женщины, почти полностью прикрытая плащом. Это был бы вполне земной человек, если бы не выставленная вперед нога с раздвоенным копытом. Сатир! Да, это был бы обычный человек, если бы художник не ухитрился гениально схватить и передать незаметными штрихами в искривленных пальцах и тонком подбородке нечестивость, злобность и порочность. Особую мрачность придавал фигуре прикрывающий глаза капюшон.

Я постарался поскорее миновать проклятое создание и пройти к извилистому нижнему коридору, заканчивающемуся еще одной ротондой.

Здесь фигуры располагались группами, образуя различные сцены. Каждая группа находилась в отдельной нише и являла собой шедевр какого-то дьявольского искусства. Прошлое в них обретало новую жизнь, новое дыхание. Освещение было устроено так, что вы видели сцену как бы через тонкую вуаль. Казалось, сквозь паутину времени вы заглядываете в живое прошлое. Вот Марат откинулся на спину в металлической ванне — рот полуоткрыт, ребра проступают через синеватую кожу, скрюченные пальцы вцепились в рукоятку ножа, торчащего из окровавленной груди. Перед вашими глазами вставала живая сцена: служанка схватила неподвижно-спокойную Шарлотту Корде, группа солдат в красных колпаках, с искаженными в беззвучном крике ртами врывается в дверь. Здесь присутствовало все: ужас, ненависть, любовь. За окнами комнаты с коричневыми стенами стоял светлый сентябрь. На пол падал желтый луч солнца, а по стене дома, видного через окно, вилась виноградная лоза. Старый Париж вновь обрел жизнь.

Моего слуха коснулся звук разбивающихся о пол капель…

Меня охватила паника. Вокруг толпились палачи инквизиции, орудующие раскаленными щипцами; король напряженно ждал удара ножа гильотины под неслышную дробь барабанов. Казалось противоестественным, что никто не двигается. Если бы все фигуры в своих ярких одеждах вдруг разом зашевелились и заговорили, они не были бы столь отвратительны.

Но нет, это не было игрой моего воображения. Ясно слышался звук редких капель. Одна… вторая…

Я бросился наверх. По моим следам неслось беспорядочное шумное эхо. Мне нужен был свет, я должен был убедиться, что за границей этого удушающего царства воска и мертвенной неподвижности все еще существует мир живых людей. Домчавшись до последнего поворота лестницы, я попытался восстановить душевное равновесие; смешно испугаться до помутнения рассудка только каких-то чучел. Это просто нелепо. Мы с Бенколеном славно повеселимся за рюмкой коньяку и сигарой, когда покинем это дьявольское заведение.

Вот и они. Бенколен, Шомон и Огюстен вступали в верхнюю ротонду. Я собрался с силами и подал голос. Но видимо, на моем лице было написано нечто такое, что легко было прочитать даже в полумраке музея.

— Что вас так взволновало, Джефф? — спросил детектив.

— Ничего, — ответил я, но мой голос не оставлял сомнений в том, что я вру. — Я просто… просто восхищался искусством там, внизу. Особенно группой Марата. Кроме того, мне хотелось взглянуть на Сатира. Великолепно. Неизгладимое впечатление от монстра с женщиной в руках.

Огюстен вздрогнул, вскинул голову и спросил:

— Что?! Что вы сказали?

— Я сказал, что эта группа — настоящий шедевр. Сатир с женщиной…

Огюстен, словно впав в ступор, пробубнил:

— Вы, вы — сумасшедший, а не я. В руках Сатира нет никакой женщины.

Глава 3

КРОВЬ В КОРИДОРЕ

— Что ж, теперь женщина появилась, — сказал Бенколен. — Реальная женщина, не из воска, и она мертва.

Мы топтались вокруг сыщика. Он направил луч мощного фонаря на страшный экспонат. Фигура Сатира, слегка отклоненная к стене, находилась на площадке, там, где ступени делали поворот. Руки монстра были согнуты в локтях, и покоящееся в них тело маленькой хрупкой женщины не выводило фигуру из равновесия. (Позже я узнал, что фигуры сооружаются на стальных каркасах и способны выдержать значительный вес.)

Основная тяжесть тела приходилась на грудь Сатира и его правую руку. Голова трупа была частично спрятана под этой рукой; щека женщины и вся верхняя часть трупа оказались прикрыты черным плащом из толстой шерстяной ткани.

Бенколен направил луч фонаря вниз. Нога Сатира, поросшая грубой щетиной, и его раздвоенное копыто были залиты кровью. Под копытом расплылась темно-красная лужица.

— Снимите ее, — распорядился Бенколен, — но только осторожно, чтобы ничего не повредить. Приступайте.

Мы приподняли легкое тело и положили его на каменную площадку лестницы. Труп еще хранил тепло. Бенколен бросил луч на лицо покойницы. На нас смотрели широко раскрытые карие глаза, во взгляде навсегда запечатлелись изумление, ужас и боль. Бескровные губы приоткрылись, обнажив зубы. Голубая шляпка сбилась на сторону. Луч фонаря медленно-медленно скользил по телу.

За своей спиной я услышал тяжелое дыхание. Изо всех сил стараясь казаться спокойным, Шомон произнес:

— Я знаю, кто это.

— Говорите! — резко сказал Бенколен, не поднимаясь с колен и не меняя направления луча фонаря.

— Клодин Мартель. Лучшая подруга Одетты. Та, с которой мы собирались пить чай, когда Одетта отменила встречу и… О Господи! — воскликнул Шомон, ударив кулаком по стене. — Еще одна!

— Еще одна дочка, — задумчиво промолвил Бенколен. — На этот раз бывшего министра, графа де Мартеля.

Он смотрел на Шомона внешне спокойно, но под его глазом начал слегка подрагивать нерв, а лицо приобрело почти такие же зловещие черты, как у Сатира.

— Та самая, — кивнул Шомон. — Как… Отчего она умерла?

— Удар ножом в спину. — Бенколен повернул тело на бок, чтобы мы смогли увидеть темное пятно на левой стороне светло-синего пальто. — Нож, видимо, попал в сердце. Пулевое ранение не дает столько крови… Кто-то жестоко за это поплатится! Надо еще раз осмотреть все вокруг.

Никаких следов борьбы. Одежда в полном порядке. Ничего странного, кроме этого. Он показал на тонкую золотую цепочку на шее девушки. На цепочке покойная, видимо, носила кулон или подвеску. Обычно он находился под одеждой, но сейчас кулон исчез, цепочка была оборвана и не упала только потому, что часть ее попала под воротник пальто.

— Нет… все-таки борьбы не было. Это бесспорно, — пробормотал детектив. — Руки не напряжены, пальцы не сведены — один сильный точный удар прямо в сердце. Где ее сумочка? Проклятие! Мне необходима ее сумочка! Ни одна женщина в наше время не выходит без нее из дома. Где она?

Бенколен нетерпеливо водил вокруг лучом фонаря. Случайно пятно света упало на лицо Огюстена. Старик съежился, вцепившись в край шерстяного плаща Сатира, — теперь он сам походил на гротескный экспонат своего музея. Он воскликнул:

— Теперь вы меня арестуете! Я не имею к этому никакого отношения! Я…

— Да помолчите вы, ради всего святого, — сказал Бенколен. — Впрочем, нет, скажите мне… Нет-нет… не приближайтесь. Девушка умерла менее двух часов назад. Скажите, друг мой, в какое время вы сегодня закрыли музей?

— Незадолго до половины двенадцатого, сразу после вашего приглашения, мсье.

— Перед закрытием вы не спускались сюда?

— Я всегда схожу вниз, мсье. Не все освещение можно отключить на главном пульте, там, наверху. Некоторые лампы необходимо выключать здесь.

— Кто-нибудь находился в музее в это время?

— Нет-нет! Там никого не оставалось.

Бенколен взглянул на часы:

— Двенадцать сорок пять. Чуть больше часа с того момента, как вы спускались сюда. Полагаю, что эта женщина не была пропущена через главный вход?

— Абсолютно исключено, мсье. Моя дочь никому не открыла бы дверь, кроме меня. У нас с ней есть условный звонок. Вы можете спросить у нее…

Пятно света, неторопливо обшарив пол, подползло к основанию стены и заскользило по ней.

Сатир стоял спиной к самой дальней стене музея, параллельной фасаду здания. Лестница, поворачивая, шла вниз вдоль боковой стены. Луч света замер у поворота лестницы в углу. Там размещался источник зеленого освещения; слабое свечение мастерски выхватывало из черноты капюшон Сатира, почти не падая на стену, однако яркий луч фонаря открыл, что эта часть стены была, несомненно, деревянной, раскрашенной под камень.

— Понятно, — пробормотал детектив. — Здесь, как я полагаю, и находится второй вход в музей.

— Вы правы, мсье. За стенкой есть узкий проход, который тоже ведет вниз в галерею ужасов. Именно там установлены потайные источники света. Там же имеется еще одна дверь.

— Куда она ведет? — резко спросил Бенколен.

— В своем роде крытый коридор между двумя зданиями. Он выходит на бульвар Себастополь. Но я никогда не открываю дверь. Она постоянно на замке.

Луч фонаря нащупал рядом с фигурой Сатира щель в основании деревянной стенки — нижний край двери. От нее к подножию статуи тянулся неровный след кровавых пятен. Осторожно, чтобы не наступить на страшные брызги, Бенколен подошел к стене и надавил на нее. Секция фальшивой каменной кладки подалась под его рукой. Я стоял рядом и мог видеть, что за дверью открылась крошечная каморка, из которой вела вниз узкая лестница. Точно напротив открывшегося проема в деревянной стене находилась массивная дверь. Я почувствовал на своем локте дрожащие пальцы Огюстена. Бенколен, не теряя ни минуты, приступил к изучению запора, направив на него луч фонаря.

— Американский замок, — сказал он. — Защелка не спущена. Несомненно, этой дверью пользовались совсем недавно.

— Так, выходит, она открыта?! — возопил старец.

— Отойдите и не мешайте! — раздраженно оборвал его Бенколен. — Здесь могут остаться следы ног. — Он вынул из кармана носовой платок, обернул им руку и нажал на ручку тяжелой двери.

Мы оказались в каменном коридоре, тянущемся параллельно задней стене здания. Очевидно, это был проход между соседними домами. Какой-то давно забытый строитель соорудил над ним железную крышу, поддерживаемую деревянными столбами высотой в семь-восемь футов. Соседний дом открывался нам глухой кирпичной стеной — лишь в левой ее части виднелась дверь без ручки. В самом конце слева туннель упирался в кирпичную стену. Однако справа, с улицы, пробивался свет и доносился шум уличного движения: шорох шин и звуки клаксонов.

На середине прохода, выложенного плитами известняка, прямо под лучом фонаря валялась дамская сумочка из белой кожи. Ее содержимое было разбросано вокруг.

До сих пор я вижу перед собой черный орнамент на белой коже и блеск серебряной застежки. У стены прямо напротив двери лежала черная полумаска «домино» с оборванной резинкой. Белые плиты известняка рядом со стеной были обильно забрызганы кровью.

Бенколен глубоко вздохнул, обернулся к Огюстену и спросил:

— Что вы на это скажете?

— Ничего, мсье. Я живу в доме вот уже сорок лет и за эти годы пользовался этим выходом едва ли с десяток раз. Ключ… Я даже не знаю, где он.

Детектив улыбнулся, но улыбка получилась довольно кислой.

— Замок практически новый. И петли двери отлично смазаны. Но прошу вас, не волнуйтесь так.

Я прошел следом за ним к выходу на улицу. И с этой стороны коридор заканчивался дверью. Но эта была распахнута настежь. Осмотрев замок, Бенколен даже присвистнул.

— Вот, Джефф, — сказал он почти ласково, — взгляните на настоящий запор. Пружинный замок с предохранителем от взломщиков — тип, известный под названием «Бульдог». К нему практически невозможно подобрать отмычку. И все же дверь открыта. Интересно… Если ее захлопнуть, здесь станет темным-темно. Посмотрим, где выключатель. Вот он. — С этими словами Бенколен надавил на крошечную, почти невидимую кнопку, расположенную на стене на высоте шести футов от пола. Мягкий свет, источник которого был скрыт где-то под стропилами крыши, залил мрачный коридор. Впрочем, сыщик тотчас вторично нажал на кнопку, погрузив все во мрак.

— В чем дело? — спросил я. — Пусть горит. Вы же все равно должны обследовать ее вещи.

— Тихо! — Он заговорил быстро, явно стараясь побороть необычное волнение. — Джефф, впервые за свою карьеру я намерен нарушить процедуру и правила Сюрте! Согласно стандартной процедуре, полицейские примутся фотографировать, обстукивать и обнюхивать, они пропустят через частое сито весь коридор и будут топтаться здесь до рассвета. Я не могу позволить этого и принимаю всю ответственность на себя. Закройте дверь. Быстро!

Когда дверь мягко захлопнулась, Бенколен отдал распоряжение:

— Возьмите свой носовой платок и заверните в него все содержимое сумочки. Не забудьте прихватить и ее. Я же пока произведу быстрый осмотр.

С того момента как мы вошли в коридор, Бенколен передвигался на цыпочках. Отходя, я последовал его примеру, а он тем временем присел у стены там, где пол был залит кровью. Что-то бормоча себе под нос, детектив начал скрести известняк пола и собирать в конверт поблескивающие крупинки. Я поднял сумочку и положил в платок то, что в ней ранее находилось, стараясь ничего не пропустить. Маленькая золотая пудреница, губная помада, письмо, ключи от машины, записная книжка, несколько банкнот и металлическая мелочь. Бенколен поманил меня рукой, и я прошел вслед за ним в музей, а затем через потайную дверь назад, к фигуре Сатира.

Детектив задержался у фальшивой стены, разглядывая источник зеленого освещения в углу. Он нахмурился, в раздумье переводя взгляд с одной двери на другую. Казалось, он оценивал расстояние.

— Да, — сказал он, скорее всего самому себе. — Да! — Он постучал по деревянной двери. — Если эта закрыта, а вторая открыта, то из перехода можно заметить зеленое свечение в щели под дверью. — Повернувшись к Огюстену, Бенколен напористо сказал: — А теперь, мой друг, подумайте хорошенько. Ведь вы сказали, что, прежде чем уйти из музея в одиннадцать тридцать или около того, вы полностью выключили свет, не так ли?

— Никаких сомнений, мсье.

— Абсолютно все лампы? Вы в этом уверены?

— Готов поклясться!

Бенколен постучал себя кулаком по лбу.

— Нет, здесь что-то не так. Совсем не так. Свет, по крайней мере здесь, в этом месте, должен был гореть. Капитан Шомон, сколько сейчас времени?

Переход был настолько неожиданным, что Шомон, сидевший на ступенях, подперев ладонями голову, вздрогнул и переспросил:

— Простите, вы что-то сказали?

— Я спросил, который час, — повторил детектив.

Удивленный Шомон извлек большие золотые часы.

— Почти час, — последовал ответ угрюмым голосом. — Какого черта вам необходимо знать время?

— Не знаю, — ответил Бенколен. Со стороны казалось, что он слегка тронулся разумом. Но на основе собственного опыта я знал, что это означает одно — сыщик взял след.

— Ну а теперь оставим мадемуазель Мартель на некоторое время в одиночестве. Еще один взгляд…

Мой друг опустился на колени рядом с телом. Оно уже не вселяло ужас. Застывшая поза, мертвый взгляд, сбитая набок шляпка придавали ему вид менее реалистичный, чем у восковых фигур. Бенколен снял с шеи девушки тонкую золотую цепочку и еще раз внимательно ее изучил.

— Рывок был очень резкий. — Он сильно растянул цепочку, чтобы продемонстрировать ее прочность. — Звенья хотя и маленькие, но очень крепкие. Несмотря на это, они разорваны.

Когда Бенколен поднялся с колен и направился к лестнице, Шомон спросил:

— Неужели вы хотите оставить ее здесь одну?

— Почему бы и нет?

Молодой человек в растерянности провел ладонью по лбу и сказал неуверенно:

— Не знаю. Наверное, ей уже ничто не сможет повредить. Однако вокруг нее при жизни всегда было так много людей. А это место выглядит таким зловещим. Вы разрешите мне побыть с ней?

Шомон чувствовал себя крайне нервозно под полным любопытства взглядом Бенколена.

— Понимаете, — попытался объяснить капитан; лицо его окаменело, — глядя на нее, я все время вспоминаю Одетту. Господи, — добавил он безжизненным голосом, — я ничего не могу с собой поделать.

— Успокойтесь! — жестко сказал Бенколен. — Вы пойдете с нами. Сейчас вам просто необходимо выпить.

Мы миновали главный грот и прошли через вестибюль в жилую часть здания. Энергичный скрип кресла-качалки чуть затих, и мадемуазель Огюстен, откусывая нитку, подняла на нас глаза. Очевидно, по выражению наших лиц она догадалась, что мы нашли гораздо больше того, на что рассчитывали. Ну и дамская сумочка в моих руках, конечно, просто бросалась в глаза. Не проронив ни слова, Бенколен прошел к телефону, а старик Огюстен, покопавшись в одном из стоящих в комнате шкафов, извлек на свет пузатую бутылку коньяку.

Мадемуазель Огюстен открыла от изумления рот, увидев, сколько спиртного налил ее отец в стакан Шомона. Однако кресло продолжало равномерно покачиваться. Тикали часы, кресло-качалка скрипела. Наверное, теперь навек эта комната будет у меня ассоциироваться с запахом отварного картофеля. Мадемуазель Огюстен ничего не спросила, но было заметно, как она напряглась, и ее пальцы лишь механически продолжали работать. Полосатая блузка, которую она чинила, казалось, была центром сосредоточения готовой к взрыву энергии.

Потягивая свой коньяк, я обратил внимание на то, что Шомон не сводит с девицы взгляда. Несколько раз ее отец принимался говорить, но никто не поддерживал беседы, и старик умолкал.

Наконец в комнату вернулся Бенколен.

— Мадемуазель, — начал он, — я хотел бы вас спросить…

— Мари, — вмешался отец; в его визге слышалось отчаяние, — я не мог тебе сказать! Это убийство. Это…

— Пожалуйста, помолчите, — остановил его Бенколен. — Я хотел спросить мадемуазель, когда она сегодня поздним вечером включала свет в музее.

Она не стала валять дурака и переспрашивать. Спокойно, недрогнувшей рукой мадемуазель Огюстен отложила рукоделие и ответила:

— Вскоре после того как папа ушел на встречу с вами.

— Какие именно лампы вы включали?

— Я осветила главный грот и лестницу в подвал.

— Зачем вы это сделали?

Она без всякого интереса, безмятежно подняла глаза на сыщика.

— Мне показалось, что по музею кто-то расхаживает, так что с моей стороны это был естественный шаг.

— Похоже, вы не принадлежите к числу нервных особ?

— Нет. — Ни улыбки, ни даже намека на нее. Из короткого ответа было ясно, что всякого рода нервозность заслуживает лишь презрения.

— Вы входили в музей, чтобы проверить свои подозрения?

— Да, входила. — Но поскольку сыщик продолжал смотреть на нее, вопросительно подняв брови, мадемуазель была вынуждена сообщить некоторые подробности. — Я осмотрела главный грот — шум, как мне казалось, доносился оттуда. Видимо, я ошибалась — там было пусто.

— Вы спускались вниз?

— Нет.

— Сколько времени горели лампы?

— Точно не скажу. Наверное, минут пять. Может, чуть дольше. А теперь объясните мне, — резко сказала она, приподнявшись в кресле, — что это за болтовня об убийстве?

Бенколен ответил, медленно цедя слова:

— Убита девушка, некая мадемуазель Мартель. Ее тело было положено в руки Сатира у поворота лестницы…

Старик Огюстен потянул Бенколена за рукав. Плешивый череп с двумя нелепыми пучками седых волос был нацелен на сыщика. Казалось, старец готовился его забодать. Покрасневшие глаза то расширялись, то сужались.

— Пожалуйста, мсье, умоляю вас! Она ничего об этом не знает…

— Старый дурень! — выпалила девица. — Не встревай не в свое дело. Я сама как-нибудь разберусь.

Он беспрекословно повиновался, замычал и принялся разглаживать белые усы и бакенбарды с выражением гордости за свою дочь и взглядом умоляя ее о прощении.

— Итак, мадемуазель, имя Клодин Мартель вам что-нибудь говорит?

— Мсье, по-моему, у вас сложилось ложное представление, будто я знаю и запоминаю не только внешность, но и имена всех случайных посетителей.

Бенколен наклонился к ней:

— Почему вы полагаете, что мадемуазель Мартель была посетительницей музея?

— Вы же сами сказали, — мрачно ответила девица Огюстен, — что она здесь.

— Она была убита между домами, в проходе, ведущем на улицу, — сказал Бенколен, — и вполне вероятно, ни разу в жизни не посещала ваш музей.

— О! В таком случае, — девушка пожала плечами и потянулась за шитьем, — нас можно оставить в покое.

Бенколен задумчиво достал сигару, нахмурил брови. Казалось, он размышляет над последним замечанием мадемуазель. Мари же принялась за работу. Она улыбалась так, будто выиграла трудную схватку.

— Мадемуазель, я попрошу, чтобы вы немного погодя взяли на себя труд взглянуть на тело. Мои мысли все время непроизвольно возвращаются к нашей беседе здесь чуть раньше.

— Да?

— Беседе об Одетте, юной даме, тело которой мы нашли в Сене.

Отбросив рукоделие, она стукнула ладонью по столу и воскликнула:

— Что за свинство! Почему нас не оставляют в покое? Я уже сказала все, что знаю.

— Насколько мне помнится, капитан Шомон и я попросили вас описать внешность мадемуазель Дюшен. По причине слабой памяти или чего-то еще ваше описание оказалось неточным.

— Я уже сказала! Возможно, была ошибка. Вероятно, я думала о ком-то другом. Да, о другом…

Бенколен закончил разжигать сигару и помахал в воздухе спичкой, гася пламя.

— Верно, совершенно верно, мадемуазель. Выдумали о другой персоне. Мне кажется, вы вообще никогда не видели мадемуазель Дюшен. Вас совершенно неожиданно попросили дать описание. Вы рискнули: отвечали быстро, создавая портрет человека, который все время был у вас на уме. Именно это и вынуждает меня полюбопытствовать…

— Я слушаю.

— …полюбопытствовать, — задумчиво протянул Бенколен, — почему этот образ поселился в глубине вашего сознания. Короче говоря, каким образом вам удалось дать нам столь точное описание внешности мадемуазель Клодин Мартель?

Глава 4

КАК МАТЕРИАЛИЗОВАЛСЯ НЕКИЙ МИФ

Бенколен точно рассчитал удар. Это было заметно по едва дрогнувшим губам, прервавшемуся дыханию и остановившемуся взгляду — мадемуазель Огюстен мысленно пыталась найти выход из создавшегося положения.

— Простите, мсье, — сказала она, искусственно рассмеявшись, — но я не уловила всей глубины вашей мысли. Описание, которое я дала, подходит множеству людей.

— Означают ли ваши слова признание того факта, что вы никогда не видели мадемуазель Дюшен?

— Я ничего не признаю и хочу лишь сказать, что описание соответствует внешности многих тысяч женщин…

— Но одна из них мертва и находится в этом доме.

— …и то, что мадемуазель Мартель по чистой случайности оказалась похожа на нарисованный мною портрет, не что иное как совпадение.

— Поосторожнее! — бросил Бенколен, предостерегающе помахивая сигарой. — Откуда вы знаете, как выглядела мадемуазель Мартель? Вы же пока ее не видели.

Лицо девушки залила краска гнева, и вовсе не потому, что ее в чем-то обвиняли, а потому, что Бенколен сумел запутать ее и сбить с толку. Ее вывело из себя то, что кто-то мог манипулировать словами быстрее, чем она. Мари Огюстен отбросила ладонью волосы назад и сказала ледяным тоном:

— Не кажется ли вам, что вы излишне долго отрабатываете на мне свои полицейские трюки? Я сыта ими по горло!

Бенколен с отеческим видом покачал головой. Это лишь усилило ее раздражение. Сыщик излучал ласку и доброжелательность.

— Я сочувствую вам, мадемуазель. Но увы, есть еще ряд моментов, которые мне хотелось бы обсудить вместе с вами. Мы не можем вот так просто расстаться.

— Ну что же, вы — полицейский, и все права за вами.

— Именно, мадемуазель, именно. Итак, к делу. Полагаю, мы с полным основанием можем допустить, что между гибелью Одетты Дюшен и смертью Клодин Мартель имеется связь, и притом весьма тесная. Но здесь на сцену вступает третья дама — фигура гораздо более загадочная, нежели первые две. Она своего рода призрак в этом музее. Я имею в виду женщину, лица которой никто не видел, которая носит мех вокруг шеи и коричневую шляпку. Обсуждая с нами этот вопрос, ваш батюшка выдвинул интереснейшую гипотезу.

— Матерь Божья! — сердито воскликнула девушка. — Неужели вы слушаете чепуху, которую несет этот выживший из ума старый олух? Ну-ка выкладывай, папа! Ты делился с ними всеми своими бреднями?

Старик вдруг напыжился и попытался заговорить с комичным достоинством:

— Мари, не забывай — перед тобой отец! Я лишь сказал им то, что считаю истиной.

Впервые на ледяном лице дочери промелькнуло нечто похожее на нежность. Тихонько подойдя к отцу, она обняла его за плечи и, заглянув в глаза, промурлыкала:

— Послушай меня, папочка. Ты очень устал. Иди к себе и приляг. Отдохни. Эти господа больше не собираются с тобой беседовать. Я сама расскажу им все.

Она бросила вопросительный взгляд на Бенколена. Тот утвердительно кивнул.

— Ну, коли так, — нерешительно произнес старик, — если господа не возражают. Для меня это удар. Страшный удар. Не помню, когда еще я был так огорчен. — Он вяло махнул рукой. — Сорок два года… — Голос его окреп. — Сорок два года мы имели высокую репутацию и незапятнанное имя. Репутация так много значит для меня. Да…

Послав нам извиняющуюся улыбку, мсье Огюстен повернулся и неуверенно, как бы ощупью, направился к затененной части комнаты. Спина его сгорбилась, плечи поникли, голова склонилась на грудь. Запыленная лысина чуть покачивалась в свете лампы. Через несколько секунд он растаял в темноте среди белоснежных кружевных салфеточек, наброшенных на пухлые, набитые конским волосом спинки кресел.

Мари Огюстен глубоко вздохнула.

— Я готова, мсье.

— Итак, вы утверждаете, что женщина в коричневой шляпке является мифом?

— Естественно. У моего отца случаются… фантазии.

— У вашего отца, согласен, бывают. Еще один маленький вопрос, который мне хотелось бы задать вам. Ваш батюшка говорил о репутации. Он гордый человек. Ваш музей является доходным предприятием?

Мари Огюстен, ожидая очередного подвоха, была настороже. Подумав немного, она сказала:

— Не вижу в вашем вопросе связи с делом.

— Связь имеется, и притом непосредственная. Отец ваш упоминал о бедности. Я осмелюсь высказать предположение, что финансовая сторона дела — в вашем ведении?

— Да.

Бенколен вынул сигару изо рта.

— Вашему отцу известно, что в разных банках Парижа вы имеете вклады на общую сумму около миллиона франков?

Она не отвечала, однако лицо ее побледнело и глаза округлились.

— Ну как, — продолжал Бенколен в тоне самой задушевной беседы, — что вы на это можете мне сказать?

— Ничего, — заговорила она хрипло, с трудом подыскивая нужные слова, — ничего, кроме того, что вы, бесспорно, способная ищейка, ловкий тип. Боже мой! Теперь, я полагаю, вы все выложите отцу?

Бенколен небрежно пожал плечами:

— Вовсе не обязательно. О! Я слышу, пришли мои люди.

С улицы донесся звук сирены полицейской машины. С визгом затормозив, она остановилась у входа в музей, и мы услышали неразборчивый шум голосов. Бенколен заторопился к дверям. Подкатила еще одна машина и встала рядом с первой. Я увидел растерянное лицо Шомона.

— Какого черта?! — неожиданно взревел он. — Что здесь происходит?! Я ничего не понимаю! Зачем мы здесь и что делаем? Что… — Но видимо, поняв, что утратил над собой контроль в присутствии женщины, замолчал и конфузливо заулыбался.

Я обратился к Мари Огюстен:

— Мадемуазель, боюсь, что полиция перевернет здесь все вверх дном. Если вы желаете уйти, уверен, Бенколен не станет возражать.

Она подвергла меня внимательному изучению весьма суровым взглядом. Я же с удивлением обнаружил, что в соответствующем антураже она была бы почти красива. Если она избавится от напряжения и слегка расслабится, ее сильная, пластичная фигура станет более женственной. Нормальное платье и умеренный макияж высветят привлекательные черты лица и усилят блеск живых глаз. И вот в темноте, за спиной неряшливо одетой девицы, передо мной возник образ совсем иного существа. Она, видимо, заметила его отражение в моих глазах, и между нами протянулась невидимая нить, возник незримый союз. Тогда я не мог знать, что этот союз вскоре, в момент смертельной опасности, сослужит мне огромную службу. Девушка кивнула как бы на мой неслышный вопрос.

И вот призрак заговорил вслух:

— Вы весьма забавный юноша. — Легкая улыбка подняла уголки ее губ. Мое сердце учащенно забилось, необъяснимое волнение сдавило грудь — призрак, казалось, материализовался и отвечал на мои непроизнесенные слова. — Кажется, вы мне сможете понравиться. Однако я не намерена уходить. Любопытно, что станет делать полиция.

В комнату ввалились сержант в форме, два быстроглазых человека в фетровых шляпах, эксперты с какими-то ящиками и фотоштативом на плече. Бенколен появился в комнате с одной из шляп и сразу же начал раздавать указания:

— Инспектор Дюрран — он будет вести дело. Вы все поняли, инспектор, что я вам сказал о проходе?

— Мы проявим предельную осторожность, — коротко ответил инспектор.

— И никакого фотографирования.

— Понял — никакого фотографирования.

— Теперь об этих предметах. — Бенколен подошел к столу, на котором были разложены сумочка, ее содержимое и черная полумаска — все, что мы подняли с каменных плит пола. — Вы, наверное, захотите ознакомиться с ними.

Инспектор склонился над столом: его пальцы быстро перебрали все предметы.

— Насколько я понимаю, сумочка принадлежала убитой?

— Да. Во всяком случае, на застежке ее инициалы. Я не нашел там ничего существенного, кроме этого. — Бенколен взял со стола маленький листок бумаги, очевидно, торопливо вырванный из записной книжки. На листке были записаны имя и адрес. Бросив взгляд на запись, инспектор присвистнул.

— Вот это да! — пробормотал он. — Неужто здесь замешан этот тип? А… понятно — соседний дом… Можно ли его потрясти?

— Ни в коем случае! Я сам намерен побеседовать с ним.

Позади меня послышался какой-то резкий звук. Мари Огюстен схватилась за спинку качалки, которая отчаянно заскрипела.

— Могу ли я поинтересоваться, — спросила девушка твердым голосом, — чье имя обозначено на листке?

— Конечно, можете, мадемуазель. — Инспектор внимательно посмотрел на нее из-под полей шляпы. — Здесь сказано: «Этьен Галан, 645, авеню Монтень. Телефон: Элизе 11–73». Вы знакомы с этим человеком?

— Нет.

Дюрран, кажется, был намерен продолжать задавать вопросы. Но Бенколен опустил ладонь на его руку, и инспектор замолк.

— В записной книжке ничего существенного… — сказал Бенколен. — Вот ключ от машины, водительское удостоверение, регистрационная карточка автомашины. Попросите патрульного осмотреть округу — может быть, машина окажется где-то поблизости.

Дюрран громко выкрикнул имя. В комнате возник ажан и браво отсалютовал присутствующим. Выслушав приказ, он не сразу бросился его выполнять. Немного поколебавшись, полицейский произнес:

— Я должен кое-что сообщить, мсье. Возможно, это имеет значение. — Бенколен и инспектор медленно повернулись к ажану. Тот смутился и покраснел. — Может, это вовсе не так важно, но сегодня вечером я заметил женщину неподалеку от входа в музей. Она привлекла мое внимание, потому что я проходил мимо дверей музея дважды в течение пятнадцати минут и оба раза видел эту даму. Заметив меня, она отвернулась, притворившись, что кого-то ждет.

— Музей был закрыт? — спросил Бенколен.

— Да, мсье. Я был удивлен, так как обычно он открыт до полуночи. Первый раз я проходил без двадцати… Женщина, кажется, тоже была изумлена.

— Как долго она оставалась у музея?

— Не знаю, мсье. В следующий раз я оказался на этом месте после двенадцати. Она уже ушла.

— Вы смогли бы узнать эту женщину, если бы снова увидели ее?

Полицейский с сомнением покачал головой:

— Трудно сказать, мсье. Было довольно темно. Но все же полагаю, что узнаю. Я почти уверен в этом.

— Отлично, — похвалил его Бенколен. — Присоединитесь к своим коллегам внизу и приглядитесь к мертвой женщине. Действуйте! Впрочем, постойте. Вы говорите, она нервничала?

— Да, и весьма заметно.

Бенколен отпустил его взмахом руки и, переведя взгляд на Мари Огюстен, быстро спросил:

— Вы видели или слышали кого-нибудь, мадемуазель?

— Абсолютно никого.

— Не слышали звонка?

— Я уже сказала, что нет.

— Прекрасно, прекрасно. Итак, инспектор, — Бенколен поднял со стола черную маску, — это мы нашли рядом с пятнами крови. Насколько я могу представить, жертва стояла спиной к стене соседнего дома, примерно в футе, может быть, полутора от нее. Убийца находился прямо перед ней. Судя потому, как брызнула кровь, он нанес удар через ее левое плечо сверху вниз под лопатку. Осмотр раны, я уверен, подтвердит это. Теперь маска… Она может многое сказать. Резинка порвана с одной стороны, как будто маску сорвали…

— Убийца?

Бенколен протянул маску инспектору:

— Попробуйте теперь вы осмотреть ее хорошенько. Обратив маску белой подкладкой к свету, Дюрран приступил к анализу.

— Ее носила женщина. Нижний край соприкасался с верхней губой, что говорит о миниатюрном лице. Здесь есть красный мазок. — Он ковырнул маску ногтем. — Да, это помада. След слабый, но заметный.

Бенколен, соглашаясь, кивнул:

— Бесспорно, маску носила женщина. Что еще?

— По всей вероятности, она принадлежала убитой.

— Я внимательно осмотрел труп — на губах покойной помады не было. Но давайте порассуждаем вместе. Как можно видеть, помада весьма темного цвета, следовательно, мы имеем дело с дамой, очевидно, смуглой, возможно брюнеткой. Осмотрим резинку. Она довольно длинная. Мы знаем, что если обычная маска «домино» касается верхней губы, она скрывает маленькое лицо. Итак, женщина небольшого роста, носит маску с длинной резинкой…

— Это означает, — сказал Дюрран, — длинные густые волосы, уложенные пучком на затылке.

Бенколен улыбнулся и выдохнул облако сигарного дыма.

— Таким образом, перед нами, инспектор, брюнетка, миниатюрная брюнетка с пышной прической и весьма приверженная к употреблению косметики. Думаю, маска ничего больше нам не скажет, особенно если учесть, что мы имеем дело с самой заурядной, продающейся на каждом углу моделью.

— Что-нибудь еще?

— Только это. — Вынув из кармана конверт, Бенколен вытряхнул на стол мелкие осколки стекла. — На полу в проходе, — объяснил он, — самые крохотные прилипли к стене. Оставляю все вещи, инспектор, на предмет размышлений. Мне пока больше нечего сказать. Не думаю, что вам посчастливится найти следы ног или отпечатков пальцев. Теперь я забираю Джеффа и капитана Шомона, и мы отправляемся интервьюировать мсье Галана. Если я вам позже понадоблюсь, вы найдете меня дома. Можете звонить в любое время.

— Мне нужен адрес убитой. Необходимо известить родственников о том, что тело взято на вскрытие.

— Дюрран, — сказал, ухмыльнувшись, Бенколен и хлопнул инспектора по плечу, — ваши прямота и здравый смысл неподражаемы. Отец мадемуазель Мартель, я убежден, высоко оценит ваш стиль подачи новостей. Но все-таки не беспокойтесь: я или капитан Шомон позаботимся об этой стороне дела. Не забудьте только сообщить мне, к какому заключению пришел хирург по поводу раны. Не думаю, что вам удастся обнаружить оружие. А вот и мы… Итак?

Появился полицейский с каскеткой в руках.

— Я осмотрел тело, мсье, и уверен, что мертвая женщина — не та, которую я видел у музея сегодня вечером.

Дюрран и Бенколен обменялись взглядами. Бенколен спросил:

— Не могли бы вы описать внешность той, которую видели?

— Это сложно. — Полицейский развел руками. — Ничего примечательного. Прекрасно одета. Кажется, блондинка. Среднего роста.

Дюрран потянул за поля шляпы, надвинул ее на брови и сказал:

— Великий Боже! Так сколько же у нас женщин? Едва мы описали наружность одной по ее маске, как возникает какая-то блондинка. Что еще?

— Еще мне кажется, — ответил полицейский не очень уверенно, — что она носила меховой воротник и маленькую коричневую шляпку.

Последовала длинная пауза. Шомон поднес ладони ко лбу. Бенколен изысканно вежливо поклонился в сторону мадемуазель Огюстен.

— Миф, — произнес он, — материализовался. Желаю вам спокойной ночи, мадемуазель.

Бенколен, Шомон и я вышли в холодную темноту ночи.

Глава 5

КЛУБ СЕРЕБРЯНЫХ КЛЮЧЕЙ

Зная Бенколена, я не сомневался, что поздний час — было половина второго — не остановит его и он вытащит из постели каждого, с кем решил поговорить. В основе этого лежали не злая воля или нетерпение, а лишь простой факт: он не видел разницы между днем и ночью. Бенколен мог заснуть в любой момент в любом месте, если ему представлялась такая возможность. Правда, бывало и так, что он вообще забывал о сне. Если расследование захватывало детектива, он вовсе не знал счета времени и не позволял другим поглядывать на часы. Поэтому, когда мы вышли из музея, он заявил в присущей ему отрывистой манере:

— Мы с Джеффом отправляемся на интереснейшую экскурсию, капитан. Если желаете, можете составить нам компанию. Но прежде я предлагаю проглотить по чашечке кофе. Кроме того, мне нужна кое-какая информация. Вы, капитан, единственный, кто может мне сказать…

— Я иду с вами, — мрачно сказал Шомон. — Все, что угодно, но только не дом и не постель. Я предпочитаю оставаться на ногах до утра. Ведите!

Машина Бенколена была запаркована на углу бульвара Монмартр. Рядом призывно сияла витрина ночного кафе. Столики с тротуара еще не были убраны, хотя тускло освещенная улица уже опустела. Все затихло, лишь слегка похлопывал под порывами ветра матерчатый навес над столиками. Запахнув поплотнее пальто, мы уселись за один из них. Где-то над дальним концом бульвара слабо светилось небо. Это мерцал вечный нимб ночного Парижа. Откуда-то издалека доносились шум уличного движения и кваканье клаксонов. По тротуару с таинственным шуршанием скользили опавшие листья. Неизвестно почему, мы все ощущали некоторую нервозность, и, когда официант принес горячий кофе, сдобренный коньяком, я с жадностью приник к чашке.

Шомон поднял воротник пальто. Капитана била дрожь.

— Я, кажется, устал, — неожиданно произнес он. Очевидно, настроение его изменилось. — Куда это мы направляемся? В такую погоду…

— Человека, которого мы собираемся повидать, зовут Этьен Галан, — ответил Бенколен. — По крайней мере таково одно из его имен. Кстати, Джефф, вы видели этого типа — я указал вам на него в ночном клубе. Какое впечатление он на вас произвел?

Я припомнил вечернюю сцену. Однако впечатление было стерто нагромождением ужасов, которые мне пришлось пережить позже. Память сохранила лишь зеленое освещение (такое же мрачное, как и в музее), выхватившее из тьмы насмешливый взгляд и кривую улыбку. «Этьен Галан. Авеню Монтень». Итак, он живет на моей улице. А на ней не обитают люди с низким доходом. Имя этого человека было известно инспектору Дюррану. Получалось, что он, словно призрак, преследовал нас весь вечер.

— Что он собой представляет?

Бенколен нахмурился.

— Этьен Галан, Джефф, очень, очень опасная личность. Кроме этого я пока ничего не скажу. Я предполагаю, что он каким-то образом связан с событиями этой ночи. — Бенколен машинально двигал по столу чашку, взгляд его был обращен куда-то вовнутрь. — Я понимаю, вы сердитесь, что вам приходится действовать впотьмах. Но заверяю вас: если мы застанем его дома, вы многое узнаете и многое поймете…

Бенколен замолчал. Желтый лист залетел под навес и, покачиваясь в ярком свете, опустился на наш столик. Холодный ветер начал прохватывать мои ноги.

— Необходимо сообщить о несчастье родителям мадемуазель Мартель, — медленно протянул детектив.

— Да-да, конечно. Дьявольски неприятная задача. Может быть, лучше, — неуверенно сказал Шомон, — сделать это по телефону?

— Нет. Будем ждать утра. Убийство произошло слишком поздно, чтобы сообщение о нем появилось в утренних газетах, — они ничего из них не узнают. Я знаком с отцом и, если вы желаете, готов избавить вас от этой неприятной обязанности. Невероятно! — вдруг заговорил он с большой энергией. — Обе девушки из высшего общества. Впрочем, как и большинство. Но остальные…

— О чем это вы? — поинтересовался Шомон.

— Ловушка, — произнес Бенколен. — Не знаю, мой разум помутился. Держу пари на мою репутацию: заявляю, что правильно расшифровал все знаки… мне необходима дополнительная информация. Говорите, капитан. Расскажите мне все, что знаете об этих девушках — вашей невесте и Клодин Мартель.

— Что вам хотелось бы узнать?

— Все. Говорите все, что придет на ум. То, что важно, я отберу самостоятельно.

Шомон вперил взгляд в пространство и начал.

— Одетта, — сказал он тихим, дрожащим от напряжения голосом, — была милейшим…

— К дьяволу! Это меня не интересует! — Бенколен Я очень редко терял свои обходительные манеры, но за эту ночь он уже дважды ухитрился выйти из себя. Я смотрел на него с удивлением. Казалось, еще минута — и он начнет кусать ногти. — Пожалуйста, избавьте меня от части рассказа, касающейся любовных переживаний. Рассказывайте о ней: что ее интересовало, с кем дружила.

Необходимость дать конкретный ответ заставила Шомона задуматься. Капитан подыскивал нужные слова. Он посмотрел вверх на навес, потом на свою чашку, затем перевел взгляд на бегущие по тротуару листья. Казалось, что он старался вызвать к жизни нужные образы.

— Ну… она была просто замечательной… — начал было Шомон, но, видимо, решив, что это недостаточная характеристика, смешался и покраснел. — Она живет с матерью. Мать — вдова. Она любила дом, сад, обожала петь — да-да, очень любила петь. И боялась пауков. Чуть ли не падала в обморок при виде их. И она много читает…

Шомон продолжал рассказ, путая настоящее и прошедшее время, торопливо и охотно вспоминая мелкие и крупные, а порой трогательные события. Одетта собирает цветы в залитом солнцем саду; Одетта, хохоча, скатывается с копны сена… Перед нами постепенно возникал образ простой, доброй и счастливой девочки. Слушая полное любви повествование, я припоминал фотографию Одетты: милое личико, пышные темные волосы, маленький подбородок, глаза, обожающие рассматривать цветные картинки в книжках. И конечно, серьезность, чудовищная серьезность влюбленных: их планы на будущее, письма, нечастые встречи под наблюдением матери — весьма светской дамы, как я понял из слов Шомона.

— Ей нравилось то, что я солдат, — охотно продолжил капитан, — хотя считать меня солдатом можно с большой натяжкой. По окончании Сен-Сир меня направили в действующую армию, и я немного повоевал с риффами. Но родня забеспокоилась и организовала перевод в Марокко. Стыд! Белые мундиры, лайковые перчатки — мне совсем не по душе этот маскарад. Но Одетта была ужасно рада…

— Понятно, — мягко прервал его Бенколен. — Как насчет друзей и подруг?

— Она редко выходила из дома. Ей не нравилась светская жизнь, — сообщил Шомон с оттенком гордости. — Было три девочки, три хорошие подруги, у них было общее прозвище — Неразлучные: Одетта, Клодин Мартель…

— Продолжайте.

— …и Джина Прево. Троица в то время еще воспитывалась в монастырской школе. Теперь они не столь близки, как раньше. Впрочем, не знаю, я крайне редко попадаю в Париж, а Одетта никогда подробно не пишет о том, куда ходила и кого видела. Она просто… просто беседовала со мной в своих письмах. Вы понимаете?

— Следовательно, вам не очень много известно о мадемуазель Мартель?

— Нет. Откровенно говоря, я ее недолюбливал. — Шомон пожал плечами. — Она очень язвительна и обожает потешаться над людьми. Но Клодин мертва, а Одетта ее любила… Я так редко здесь бываю.

— Понятно. А мадемуазель Прево? Как она?

Шомон поднял чашку, но, услышав вопрос, вернул ее на место.

— Джина? Да так, всего лишь подруга. Насколько я знаю, она хотела пойти на сцену, но семейство воспротивилось. Она очень красива, очень, если вам по вкусу такой тип. Рослая блондинка…

Воцарилось молчание. Бенколен, полузакрыв глаза, задумчиво барабанил пальцами по столу. Потом он кивнул, как бы отвечая самому себе.

— Нет, — сказал наконец сыщик, — вы не тот человек, который способен толково рассказать об обеих подругах. Что ж, если вы готовы, — он постучал монетой по блюдечку, подзывая официанта, — мы можем отправляться дальше.

На Париж возводят напраслину. Париж рано отходит ко сну. Пустынные бульвары освещены редкими фонарями, окна унылых домов надежно спрятались за ставнями.

Большой «вуазен» Бенколена промчался в центр, к площади Согласия, фонари которой поблекли на фоне сияющей электрической рекламы. Стены домов казались голубоватыми на фоне звездного неба. Сигналы редких машин звучали приглушенно. Одетые в лохмотья деревья на бульваре Капуцинов выглядели зловеще-угрожающе. Мы все втиснулись на переднее сиденье. Бенколен вел машину в своей обычной небрежно-рассеянной манере, на обычной для него скорости пятьдесят миль в час. Казалось, что он вообще не управляет своим автомобилем. Вопль нашего сигнала разорвал тишину и пронесся многоголосым эхом по рю Руаяль. Через приоткрытое стекло наши лица хлестал холодный ветер, наполненный запахом влажной листвы, каштанов и осенней земли. Проскочив лес фонарей, именуемый площадью Согласия, мы свернули на Елисейские поля и через несколько минут отчаянной гонки оказались в чинной атмосфере авеню Монтень с ее зарешеченными окнами, ухоженными деревьями, спокойным ритмом жизни. Замызганный кусок Парижа у Порт-Сен-Мартен остался где-то в ином мире.

Наверное, каждый день мой путь пролегал мимо дома 645, потому что я обитал совсем рядом. Это было большое старинное здание, отгороженное от улицы серой стеной; широкие коричневые, украшенные бронзой ворота вечно стояли закрытыми. Бенколен обменялся с кем-то невидимым несколькими словами, после чего мы проследовали в пахнущий влагой двор. Послышался голос, протестующий против нашего вторжения. В темноте невозможно было рассмотреть говорящего. Мы не замедлили движения и вынудили владельца голоса отступить в освещенный вестибюль.

— …Я же говорю, что мсье нет дома!

— Но видимо, он придет, — обходительно сказал Бенколен. — Приблизьтесь, мой друг. Я хочу взглянуть на вас: по всей вероятности, вы мне знакомы.

В свете свисавшей с потолка хрустальной люстры мы увидели коротко постриженные волосы над чрезвычайно бледным лицом с напряженным взглядом.

— Ну конечно, я знаком с вами по моим досье. Итак, мы подождем мсье Галана.

Глаза на бледном лице смотрели куда-то в сторону.

— Хорошо, мсье.

Нас провели в обширное помещение в передней части здания. Высочайший потолок, украшенный лепным старинным орнаментом, позолоченные, почти черные от древности карнизы. Свет затененной абажуром лампы не мог разогнать темноту у стен, но я все же сумел разглядеть, что высокие окна плотно закрыты стальными ставнями. Комната казалась мрачной, несмотря на то что в камине ярко пылали поленья. Изобилие вычурной серой с золотом резьбы, столики с золоченым рисунком на мраморной столешнице, веретенообразные готические спинки стульев наводили на мысль, что вы находитесь в музее. Жизнь в музее вряд ли можно назвать комфортабельной. Огромная арфа в углу еще больше подчеркивала гротескность обстановки. Несомненно, каждый предмет обладал огромной ценностью, но столь же несомненно, что ни один из них не годился для обыденной жизни. Интересно, что за человек обитает в этой музейной обстановке?

— Присаживайтесь к камину, господа, — пригласил Бенколен, — думаю, наше ожидание не затянется.

Слуга, а может быть дворецкий, куда-то исчез, оставив открытой дверь в вестибюль. Я опустился осторожно на обитое парчой кресло, поставив его так, чтобы можно было видеть часть вестибюля и того, кто может там появиться. Бенколен же, напротив, устроившись лицом к огню, сгорбился, уткнувшись подбородком в ладони, и впал в задумчивость.

Танцующее под аккомпанемент потрескивания и шуршания пламя бросало красноватые блики на его лицо. Иногда оно ярко освещалось, когда вспыхивал кусок смолы. Я слышал звук шагов по паркету — это Шомон безостановочно мерил комнату из угла в угол. С улицы доносились шорохи, шуршание, постукивание и свист ветра; где-то далеко-далеко раздались два приглушенных удара — пробили часы у Инвалидов.

Все случилось без предупреждения. Я смотрел на чуть светлый прямоугольник двери; едва слышно щелкнул язычок замка, и в нашу комнату стрелой, с шипением и визгом влетела огромная белая кошка. Вскочив в освещенное камином пространство, животное замерло, продолжая, однако, шипеть.

На стене, в прямоугольнике дверного проема, возникла человеческая тень; огромная тень сняла цилиндр и движением плеч сбросила на пол накидку. Уверенные, неторопливые шаги застучали по паркету.

— Добрый вечер, мсье Галан, — произнес Бенколен, не меняя позы и не отрывая глаз от пляшущих языков пламени. — Мы вас ждем.

Человек подошел. Я поднялся с кресла, а Бенколен повернулся к нему лицом. Пришелец был высок — почти одного роста с сыщиком. Под великолепно сшитым фраком чувствовалось налитое силой тело. Человек держался с непринужденным изяществом. Изяществом, похожим на грациозность белой кошки, не сводящей с меня желтых глаз. По-своему он был очень красив или, скорее, мог быть красивым, если бы не одна черта. Нос его был не просто горбат, он был чудовищно искривлен и вдобавок багрового цвета. На фоне тонкого лица, волевого подбородка, высокого чистого лба, густых черных волос, миндалевидных серо-зеленых глаз — на фоне всего этого носище казался хоботом неведомого животного. Человек улыбнулся. Улыбка придала лицу дружелюбие, но нос сделал саму улыбку несколько зловещей.

Прежде чем заговорить с нами, пришелец наклонился и обратился к кошке.

— Ко мне, Мариетта, — сказал он ласково. — Не надо шипеть на моих гостей. Иди ко мне.

У Галана был глубокий, хорошо поставленный интеллигентный голос. Он владел им, как опытный органист своим инструментом. Взяв кошку на руки, Галан уселся неподалеку от камина. В нем чувствовалась не только физическая сила, но и огромная интеллектуальная мощь.

— Прошу извинить, — произнес он приятным, располагающим тоном, — за то, что заставил себя ждать. Много воды утекло, мсье Бенколен, со времени нашей последней встречи. А это, — кивок в мою сторону, — несомненно, ваши коллеги?

Бенколен представил нас. Теперь он стоял, небрежно опершись на каминную полку. Галан коротко кивнул вначале Шомону, потом мне. Затем он перевел взгляд на детектива и принялся его внимательно изучать. Лицо Галана приняло довольное выражение. Оно просто засветилось удовлетворением. Подергав красным карикатурным носищем, хозяин дома улыбнулся.

— Я вижу вас сегодня впервые за много лет. Мой друг Бенколен стареет. Время не щадит и его; эта седина в волосах… Сейчас я смог бы разорвать вас в клочья.

Он распрямил плечи, ласково поглаживая сильными, слегка приплюснутыми на кончиках пальцами шею кошки, которая продолжала смотреть на нас желтыми настороженными глазами.

Неожиданно Галан повернулся ко мне:

— Вас, мсье, наверняка интересует это. — Он чрезвычайно нежно прикоснулся к своему носу. — Да, я вижу, что очень интересует. Попросите рассказать мсье Бенколена — это произошло по его вине.

— Как-то нам пришлось схватиться на ножах, — сказал Бенколен, изучая рисунок ковра. Сейчас он действительно казался старым: тощий, усталый, изношенный Мефистофель с иссохшей кожей. — Мсье Галан полагал, что является мастером в этом искусстве апашей. Ну, мне и пришлось стукнуть его рукояткой ножа — я не очень хотел использовать лезвие…

Галан легонько потянул себя за кончик носа и задумчиво произнес:

— Это случилось двадцать лет тому назад. С той поры моя техника значительно улучшилась. Сейчас во всей Франции едва ли сыщется хоть один, кто… Впрочем, оставим эту тему. С какой целью вы осчастливили мой дом? — Он разразился громким и неприятным смехом. — Неужели ваша фантазия родила против меня какие-то подозрения?

Слова Галана были явным вызовом. После них повисло долгое молчание; первым его нарушил Шомон. Обойдя стол, он возник в свете камина, какое-то мгновение капитан чувствовал себя неуверенно, но, поборов себя, спросил с неожиданной горячностью:

— Эй вы, взгляните-ка сюда… за кого вы, собственно, себя принимаете?

— Ну, это как взглянуть, — спокойно ответил Галан; он не рассердился, не возмутился, казалось, он просто забавляется. — Если обратиться к языку поэтов, то мсье Бенколен, без сомнения, назвал бы меня «властелином ночных шакалов, принцем тайного мира, верховным жрецом демонологии»… — Шомон в недоумении уставился на Галана. Тот рассмеялся. — Париж — ты мир подполья, — продолжал он с насмешливым пафосом, — какие жертвы приносились во имя тебя! Мсье Бенколен — живое воплощение буржуа с душой автора бульварных романов. Мсье заглядывает в вонючие кафе, куда набиваются рабочий люд и туристы. Он видит в них мрачные ночные создания, полные греха и наркотиков и жаждущие крови. Подполье! Чушь, идиотская идея!

За этими словами, прерываемыми смешками и подмигиванием, по всей видимости, стоял давний незаконченный спор двух смертельных врагов. Воздух в комнате был насыщен ненавистью такой же реальной и физически осязаемой, как тепло камина. Но было видно также, что между врагами высилась огромная стена, которую Галан не мог разрушить, а был способен лишь слегка поцарапать, источая ненависть.

— Капитан Шомон хочет знать, кто вы такой, — сказал Бенколен. — Я позволю себе немного рассказать. Начнем с того, что вы имеете степень доктора философии. Вы — единственный француз, когда-либо возглавлявший кафедру английской литературы в Оксфорде.

— На это пока нечего возразить.

— Но антисоциальность была вам присуща с самого начала. Вы ненавидели мир и все человечество. Ну и, кроме того, вы полагали, что ваше жалованье не соответствует масштабам выдающейся личности.

— И это я охотно признаю.

— Несомненно, — задумчиво произнес Бенколен, — нам следует оценивать поступки этого человека исходя из его своеобразного менталитета. Перед нами чрезвычайно одаренная личность, которая поглощала книгу за книгой, том за томом до тех пор, пока разум ее не надломился под грузом мудрости. В результате мы имеем перед собой склонное к самоанализу злобное существо, захваченное своими химерами. Галан видит мир как средоточие зла, где все моральные Ценности не что иное, как притворство и лицемерие. Если у вас репутация честного человека — это значит, что вы законченный жулик, так считает наш друг. Если женщина слывет добродетельной, то она наверняка шлюха. Чтобы утвердить себя в этих воззрениях (а это не что иное, как воззрение, порожденное помутненным сознанием извращенного идеалиста), он начинает копаться в прошлом своих друзей. При этом важно учесть, что он вхож в круг лиц, именуемых высшим обществом.

Лицо Галана превратилось в неподвижную маску ярости. Интересно: когда он краснел, то вся краска, видимо, концентрировалась на носу, и чудовищный хобот становился темно-багровым. Но Галан сидел не двигаясь, в упор глядя на Бенколена и любовно поглаживая кошку.

— Итак, он открывает кампанию против этого так называемого приличного общества, — продолжал детектив. — Он начинает своего рода шантаж или, скорее, супершантаж без всяких правил чести. Галан нанимал соглядатаев, составлял досье и гигантские каталоги с системой взаимных отсылок. Письма, фотографии, счета отелей, ресторанов (или их фотокопии) тщательно индексировались и хранились в идеальном порядке, ожидая своей очереди. Он вел военные действия только против лучших людей страны, находил в их прошлом мелкие грешки и оплошности, подбирал документацию и терпеливо выжидал нужного момента. Женщина собирается выйти замуж, некто баллотируется на выборах, кто-то получает перспективную должность… Вот здесь и возникает наш друг. Не думаю, что главным его мотивом были деньги. Бесспорно, Галан высасывал из своих жертв фантастические суммы, но его подлинная страсть — уничтожение репутации, сокрушение идола. Он наслаждался своей властью. «Ах, ты полагаешь, что достиг славы? Так посмотри, как я уничтожаю тебя! Ты полагаешь, что можешь добиться успеха? Что ж, попытайся!» Стремление вершить судьбы людей — вот подлинная страсть нашего друга. Только она приводит его в экстаз.

Шомон, словно под гипнозом, не сводя глаза с Галана, придвинул стул и уселся на его край. Бенколен продолжал:

— Вы представляете, господа, чувства человека, который, по его мнению, делит власть с самим сатаной. Взгляните на него. Он все станет отрицать, но на его лице можно прочитать тайное удовлетворение.

Галан вздернул голову. Его задела не суть обвинений Бенколена, а то, что все увидели, как он не сумел скрыть чувства удовлетворения, когда его сравнили с правителем тьмы.

— Но это еще не все, — продолжил в раздумье Бенколен. — Я упоминал о шантаже без правил. Оказывается, может существовать и такой вид шантажа. Высосав из своей жертвы всю кровь, Галан не отдавал документы, использованные для вымогательства и за которые уже получил выкуп. Вместо этого он их публиковал. Собственно, такова была его первоначальная цель. Главная задача — уничтожить человека. Только достигнув этого, Галан мог торжествовать… Естественно, жертвы не могли обратиться в суд. Галан умело обставлял свои делишки — он не оставлял письменных следов и вел все разговоры один на один, никаких угроз при свидетелях. Однако дурная слава о нем тихо расползалась по Парижу. Его перестали принимать, двери всех гостиных захлопнулись перед ним… День и ночь он вынужден окружать себя телохранителями.

— За эти речи, — выдавил Галан, — я могу привлечь вас к суду и…

Бенколен стукнул ладонью по каминной полке и рассмеялся.

— Вы на это никогда не решитесь. Кроме того, мсье, я знаю, что вы грезите рассчитаться со мной по-иному.

Галан овладел собой и произнес сладким голосом:

— Как всегда, вы — сама истина, мой друг.

— Итак, почему я здесь в столь неурочный час… — сказал Бенколен, перейдя на деловой тон. — Мне необходимо выяснить некоторые новые аспекты вашей коммерческой деятельности.

— ?

— В принципе она мне известна. В одном из районов города действует уникальное в своем роде заведение. Вы любовно именуете его «Клуб цветных масок». Идея, бесспорно, не нова: существует масса учреждений подобного рода, но вашему клубу присуща утонченность, отсутствующая у конкурентов. Членами его могут быть те, чьи имена значатся в «Светском альманахе», размеры членских и годовых взносов умопомрачительные. Имена членов, чисто теоретически, конечно, хранятся в строгой тайне…

Галан опустил глаза и пожал плечами. Он, видимо, не ожидал, что Бенколен затронет эту тему.

— Интересно… послушаем теперь, — сказал он, — какова, по вашему мнению, цель клуба.

— Это место сбора мужчин и женщин. Женщины, несчастные в замужестве, немолодые дамы, просто те, кто стремится к новым ощущениям; мужчины, жены которых вселяют тоску или приводят в ужас, искатели приключений — все они находят в клубе себе партнеров по душе или, лучше сказать, по телу. Члены вашего клуба носят маски, собираясь в вашем огромном полутемном зале. Никому не известно, кто эта милая дама в маске, увлекающая вас для интимной беседы из зала в коридор. Никто не догадывается, что соблазнительная чаровница — не кто иная, как та чопорная светская леди, хозяйка официального ужина, который вы были вынуждены осчастливить своим присутствием вчера вечером. Все пьют, танцуют под мелодии вашего невидимого оркестра.

— Я не ослышался? Вы произнесли «вашего клуба», «вашего оркестра»?

— Слух не подвел вас. Ведь вы владеете клубом… Нет-нет, конечно не на свое имя. Сдается мне, он числится за какой-то женщиной. Но контролируется вся деятельность, бесспорно, вами.

— Допустим, хотя это вовсе не так. Клуб — вполне легальное учреждение. Чем он вызвал интерес у полиции?

— Безусловно, легальное. И посмотрите, насколько удачно он предоставляет вам первоклассный материал для шантажа. Членам клуба неизвестно, кто его владелец, не так ли? Однако если они желают посещать его, то это их проблема, а не полиции. Я скажу, почему все же полиция заинтересовалась этим заведением. — Бенколен наклонился вперед. — В переходе, ведущем в ваш клуб, в переходе за музеем восковых фигур, известным под названием «Огюстен-музей», вчера вечером была убита женщина по имени Клодин Мартель. Расскажите нам, пожалуйста, все, что вам известно об этом событии.

Глава 6

МАДЕМУАЗЕЛЬ ЭСТЕЛЛА

Лицо Галана неясным пятном маячило перед моими глазами. Было слышно, как дернулся Шомон, шумно хватая ртом воздух. Но он был для меня бестелесным духом, потому что я вновь очутился в вымощенном каменными плитами проходе, слева от меня виднелась массивная дверь без ручки, справа — распахнутая, снабженная надежным замком дверь, которая вела на улицу. Перед моими глазами была кнопка выключателя скрытого освещения и черная маска с разорванной резинкой на полу, рядом с пятнами крови.

Издалека, словно из самого конца проклятого коридора, донесся голос Галана. Он говорил с изысканной вежливостью:

— У меня есть множество доказательств того, что я не связан особыми узами с упомянутым вами клубом. Что из того, если я его член? Таких немало. Я могу доказать, что вечером не был даже поблизости от него.

— Вы понимаете, что это значит?! — закричал Шомон. Его била крупная дрожь.

— Сядьте, капитан! — резко приказал Бенколен и шагнул вперед, как бы опасаясь последствий несдержанности молодого человека.

— Но если это правда… Боже мой! Вы все сошли с ума! Вы сумасшедшие! Наверное, все не так!

С надеждой и отчаянием он смотрел по сторонам. Встретившись глазами с Бенколеном, он замолчал, судорожно вздохнул и опустился в кресло. Растерянный солдат, с глубоко запавшими глазами, он казался совершенно неуместным в нелепом золоченом кресле, в этой мерзкой разукрашенной комнате.

Наступила мертвая тишина. В комнате вместе с нами как бы присутствовали Одетта Дюшен, Клодин Мартель и весь «Клуб цветных масок».

— Прежде чем вы, мсье Галан, что-то скажете, я хотел бы поделиться с вами еще кое-какими сведениями, — начал Бенколен. — Как я имел возможность заметить, клуб формально находится в собственности некоей дамы, которая осуществляет непосредственное руководство его деятельностью. Ее имя не имеет значения, если вы согласны с общей постановкой вопроса. Далее. Контакты в высшем свете, так сказать, вербовка новых членов, также осуществляются женщиной. В префектуре не знают ее имени, но, бесспорно, она принадлежит к сливкам общества и имеет доступ к людям, которые могли бы проявить заинтересованность в членстве. Не будем пока обсуждать эту сторону дела. Итак, вы возглавляете дорогое и опасное хозяйство для привилегированных. Опасное потому, что родственники членов клуба могут узнать о характере его деятельности. Чтобы избежать возможных осложнений, вам приходится окружать себя телохранителями. Представьте на секунду — газеты публикуют материал о делах, творящихся в клубе, и называют ваше имя. Клубу конец (впрочем, как и вам). Никто не осмелится появиться там, чтобы не травмировать своих близких.

Галан достал портсигар. Он двигался уверенно, ничто не указывало на его волнение. Видимо, слова Бенколена не произвели ожидаемого эффекта.

— Являясь всего лишь рядовым членом, я, увы, не способен уловить всей глубины ваших слов. Тем не менее я все же сумел понять, что убийство совершилось в проходе, то есть вне стен клуба, и, вполне вероятно, не имеет к нему ни малейшего отношения.

— Боюсь, что имеет. Этот коридор, по существу, часть клубного помещения. Дверь в него снабжена надежным замком, который постоянно закрыт; члены клуба получают персональный серебряный ключ. На нем гравируется имя владельца. Следовательно… — Бенколен пожал плечами.

— Ясно… — Галан все также спокойно и неторопливо зажег сигарету и дунул на пламя спички. — Следовательно, надо ожидать появления в газетах статей с полным описанием деятельности клуба?

— Ничего подобного.

— Как прикажете вас понимать?

— Я сказал, — с самым благодушным видом принялся объяснять Бенколен, — ничего подобного. Пресса не получит информации. Собственно, я и пришел лишь затем, чтобы сообщить вам это.

После довольно продолжительной паузы Галан пробормотал:

— Я не понимаю вас, мсье, и именно в силу этого восхищаюсь вами.

— Ни слова об этом заведении не просочится в газеты. Клуб будет по-прежнему следовать своим курсом радости, и ничто не свяжет вас с событиями этой ночи. Кстати, мои друзья не знают, наверное, что у клуба есть одна забавная черта. «Клуб цветных масок» — не пустое название. Маски — это сигналы, с помощью которых все члены определяют свое поведение. Те, кто не имеет устойчивой связи и ищет случайных встреч, носят черные маски. Желающие постоянных контактов носят зеленые, и, наконец, те, кто явился на свидание с определенным лицом, — алые. Последнее — сигнал: «руки прочь!» Маска, которую нашли, была черной… Я повторяю свой вопрос. Что вам известно об убийстве?

Галан полностью освоился и стал самим собой. Он расслабленно откинулся на спинку кресла и, насмешливо глядя на Бенколена, выдул тонкую струйку дыма.

— Дорогой друг, мне абсолютно ничего не известно. Вы рассказали мне о преступлении, и я глубоко опечален этим прискорбным событием. Я бы добавил — трагическим событием. Однако я не знаю, кто Убит, каким способом и почему. Может быть, вы сможете просветить меня на этот счет?

— Вы знакомы с мадемуазель Клодин Мартель?

Галан в раздумье уставился на тлеющий кончик сигареты. Когда он поднял глаза, во взгляде его было заметно неподдельное удивление. До этого трудно было определить, какие чувства обуревали его, но сейчас он был явно изумлен.

— Ах вот как, — произнес он под нос. — Весьма, весьма странно. Впрочем, почему странно? Весьма достойная семья. — И продолжил громко: — Да, я был знаком с ней, правда, весьма поверхностно. Клодин Мартель, — Галан хихикнул, — член клуба! Исключительно интересно.

— Это ложь! — холодно прервал его Шомон. — А что касается мадемуазель Дюшен…

Бенколен тихо выругался и поспешил остановить молодого офицера:

— Капитан, будьте добры, не вмешивайтесь.

— Дюшен? — переспросил Галан. — Дюшен, говорите? Никогда не слышал этого имени. Если, конечно, не считать, что оно весьма распространено. А что случилось с ней?

— Нас она не интересует… Продолжим о мадемуазель Мартель, — сказал Бенколен. — Ее тело обнаружили ночью в музее восковых фигур, задняя дверь которого ведет в упомянутый переход. Девушка убита ударом ножа в спину.

— В музее?.. О да… мне известно это убогое заведение. Увы! Весьма печальное событие. Однако я первоначально понял, что она была убита в переходе.

— Верно. Труп был перенесен в музей.

— Зачем такие усилия?

Бенколен в ответ пожал плечами, но по огонькам в глубине его зрачков я понял, что мой друг наслаждается ситуацией. Эти двое общались между собой по неведомому другим каналу связи. Я представил, как Бенколен послал мысленный сигнал: «Мы это обязательно узнаем».

Вслух же он спросил:

— Вы знакомы с господином Огюстеном или его дочерью?

— Огюстен? Нет. По-моему, нет. Впрочем, подождите! Ну конечно, это владелец музея. Увы, мсье, я не имею чести быть знакомым с этим господином.

В камине разломилось полено, и брызнувшие веером искры бросили сотни желтых бликов на лицо Галана. На нем было выражение доброжелательного внимания; всем своим видом Галан демонстрировал желание помочь следствию. Перед нами находился прекрасный свидетель, тщательно взвешивающий каждое слово. Но эта маска скрывала бездну иронии. Галан прекрасно понимал, что это словесное фехтование не таит никакой опасности. Бенколен рассмеялся. Неожиданный смех дисгармонировал с внешне спокойным течением диалога.

— Ну хорошо, мой друг, — сказал детектив, — не желаете ли проанализировать вместе со мной одно обстоятельство?

— Какое именно? — Это было произнесено с нарочитой небрежностью.

— Всего лишь один факт. Информация о клубе, которой я так охотно поделился, — не плод моих текущих усилий. Агенты доносят об этом заведении давным-давно. Но сейчас, когда я посетил музей, открылись прелюбопытные факты.

Бенколен изучал свою ладонь с таким видом, будто на ней были сделаны заметки для освежения памяти. Изобразив на лице озабоченность, он сказал:

— Насколько мы знаем, дверь на бульвар охраняется надежнейшим замком, который можно открыть лишь персональными ключами членов клуба. Его руководство желает, чтобы клуб был неприступен для чужаков. Но имеется и второй путь в переход — через заднюю дверь музея. Можно предположить, что владельцы клуба, соблюдая все возможные меры предосторожности, допустили такую оплошность? Можно ли допустить, что они не заметили двери с обычным пружинным замком, который открывается со стороны музея? Ничто не мешает случайному бродяге проникнуть в переход. Бесспорно, нет. Кроме того, я обратил внимание, что замок этот совершенно новый, тщательно смазан и находится в прекрасном рабочем состоянии. В то же время мсье Огюстен заверил меня со всей искренностью, что этой дверью никогда не пользуются, а ключ давно потерян. Однако реакция его дочери подстегнула мое любопытство. Не вызывает сомнения то, что дочь мсье Огюстена, которая ведет все дела трясущегося от старости папочки, нашла дополнительный источник дохода помимо демонстрации восковых монстров. Посещение музея создает великолепное укрытие для членов клуба, опасающихся разоблачения. Эти люди проходят через музей и попадают в клуб, не используя ключа, однако, естественно, они должны состоять в членстве.

— Один момент! — прервал его Галан, подняв голову. — Ведь эта мадемуазель Огюстен не могла отказать посетителям, не состоящим членами клуба? Так сказать, обычной публике…

Бенколен вновь рассмеялся.

— Друг мой, я не настолько наивен, чтобы решить, что два известных нам замка — единственная преграда на пути незваных гостей. Посетители должны еще миновать дверь, непосредственно ведущую в клуб. Как мне докладывали, ее следует открыть серебряным ключом, более того, ключ предъявляется охраннику, постоянно дежурящему с внутренней стороны. Таким образом, посетитель в любом случае должен иметь упомянутый ключ.

Галан согласно кивнул. Казалось, что он воспринимает обсуждаемый вопрос как далекую от него абстрактную проблему.

— У меня были кое-какие подозрения относительно музея еще до того, как я туда пришел, — сказал Бенколен. — Мы в полиции, друг мой, работаем весьма тщательно. У нас хорошие связи с министерством внутренних дел, тремя ведущими банковскими объединениями Франции. Ежемесячно мы получаем список тех парижан, чьи вклады в банк больше, чем допускает их род занятий. Таким образом, нам частенько удается получить сведения, которые позже оказываются весьма полезными. Когда днем мы обнаружили тело женщины, которую последний раз видели живой входящей в «Огюстен-музей» (Да-да! Не надо делать удивленное лицо. Было совершено два убийства), когда мы об этом узнали, я поинтересовался в обычном порядке банковским счетом мадемуазель Огюстен. Оказалось, что ее депозит — более миллиона франков. Сегодня ночью источник доходов стал очевиден…

Бенколен широко развел руками. Он не смотрел на Галана, зато я не сводил глаз с нашего хозяина. Мне показалось, что в глубине его глаз, за бесстрастной маской, полыхало пламя тайного триумфа. Как будто он, хохоча в душе, повторял без слов: «Ни черта вы не понимаете…» Галан лениво швырнул недокуренную сигарету в камин.

— Итак, вы, я вижу, убеждены, что я знаком с этой милой дамой?

— А вы это по-прежнему отрицаете?

— О да. Я же, кажется, уже говорил вам, что являюсь всего лишь заурядным членом.

— Интересно, — задумчиво протянул Бенколен, — с чего это она вдруг так взволновалась, когда было произнесено ваше имя…

Пальцы Галана нежно гладили загривок кошки.

— Есть еще кое-что, — продолжал детектив. — Мы славно побеседовали — мадемуазель и я. Нам обоим было ясно, о чем идет речь. Ее отец не знает, с какой целью используется музей, и дочка не хочет, чтобы папа когда-нибудь узнал об этом. Старик так гордится своим заведением, и если ему станет известно… но не будем вдаваться в пустые гипотезы. Да, мой друг, она и раньше встречалась с мадемуазель Мартель.

— Откуда такая уверенность? — Галан слегка повысил голос.

— Я убежден в этом. А вы едва знакомы с мадемуазель Мартель и вовсе не знаете мадемуазель Огюстен. Ведь вы, кажется, так утверждаете? Боюсь, что мы столкнулись с крайне запутанным делом, — со вздохом закончил Бенколен.

— Послушайте, — сказал довольно грубо Галан, — мне начинает надоедать наше собрание. Вы врываетесь среди ночи в мой дом, выступаете с нелепыми обвинениями. Я по горло сыт вашим обществом!

Он поднялся, отпустив кошку. Теперь на его лице была написана откровенная угроза, и от этого оно стало еще более отвратительным.

— Настало время заканчивать беседу. Вы уйдете, или я прикажу вышвырнуть вас вон. Что же касается убийства, то я даже не знаю, в какое время оно произошло.

— Зато я знаю, — безмятежно сказал Бенколен.

— И вы всеми силами стараетесь повесить преступление на меня?

— Мой друг, я не желаю тратить силы на то, чтобы повесить преступление на вас или на кого-то другого. Я лишь заметил, что знаю время убийства с точностью почти до секунд. На этот счет имеются неопровержимые доказательства.

Бенколен говорил тихим голосом и индифферентным тоном. Меж его бровей пролегла глубокая складка.

«Доказательство?» — подумал я. Насколько мне было известно, указаний на точное время убийства не существовало. Возможные временные границы составляли не менее часа. Но так или иначе, я знал, что мой друг говорит правду.

— Ну хорошо, если вам так угодно, — холодно произнес Галан, — я ужинал у «Прюнье» примерно в восемь вечера. Это на рю Рюфо! Вы можете проверить. Я ушел около четверти десятого. У выхода встретил мсье Дефаржа — его адрес я вам дам. Мы лишь немного выпили в «Кафе де ля Мадлен». Дефарж ушел около десяти, я же сел в свою машину, и меня доставили в «Мулен Руж». Там был перерыв для танцев, и в одной из лож я дождался начала одиннадцатичасового шоу. Представление кончилось в половине двенадцатого. Официант подтвердит мои слова: меня хорошо знают в «Мулен Руж». Затем я отправился, опять же в своей машине, в район Порт-Сен-Мартен с намерением — обратите внимание на мою откровенность — посетить «Клуб масок». Но, доехав до угла бульвара Сен-Дени, я изменил планы. Было уже, не помню точно, что-то около одиннадцати сорока пяти. Я отправился в ночной клуб «Серый гусь», где убил время за выпивкой в компании пары девок. Вы, мсье, заявились туда чуть позже меня, и осмелюсь предположить, что моя персона не избежала вашего внимания. В любом случае я вас видел. Кажется, это полный отчет о всех моих перемещениях. Теперь-то вы можете мне сообщить, в котором часу произошло убийство?

— В отрезке времени между одиннадцатью сорока и одиннадцатью сорока пятью.

Гнев Галана мгновенно улетучился. Напряженность исчезла, и он, глядя через плечо Бенколена в зеркало над камином, пригладил ладонями волосы на висках. Затем, пожав плечами, Галан произнес:

— Мне непонятно, как вы столь точно установили время. Но ваша уверенность мне на руку. Думаю, что швейцар в «Мулен Руж» скажет вам, что я вышел оттуда вскоре после одиннадцати тридцати. В витрине магазина на противоположной стороне улицы есть освещенные часы. Допустим, поездка заняла десять минут — расстояние небольшое; оставим время на парковку; я появился в «Сером гусе» в одиннадцать сорок пять. Согласитесь, невероятно, чтобы я успел убить мадемуазель Мартель, отнести ее тело в музей и вернуться в ночной клуб вовремя, при этом без единой капли крови на одежде. Вы можете допросить моего шофера, но, боюсь, вы не сочтете его надежным свидетелем.

— Благодарю вас за интересный рассказ, — ласково сказал Бенколен, — но в нем не было необходимости. Вы ни в чем не обвинялись и, более того, с моей стороны были вне всяких подозрений.

— Таким образом, вы отметаете мою вину?

— Ну что вы. Конечно, нет.

Галан плотно сжал губы, отчего лицо его стало и вовсе отталкивающим. Набычившись, он спросил:

— Так за каким дьяволом вы явились сюда?

— Лишь для того, чтобы сказать: вы можете не опасаться грязной газетной возни вокруг вашего клуба. Обыкновенный дружеский жест.

— Теперь, пожалуйста, выслушайте меня. Я мирный обыватель. — Легким движением руки Галан обвел мрачную комнату. — Со мной мое хобби, мои книги, моя музыка, — его взгляд обратился к гигантской арфе в углу комнаты, — и моя маленькая ласковая зверушка Мариетта… Но, мой дорогой друг, если полицейские ищейки будут обнаружены в клубе, о котором вы упоминали… — Он позволил фразе растаять в воздухе и улыбнулся. — Итак, господа, спокойной ночи. Ваш визит — большая честь для моего дома.

Мы покинули его стоящим у камина; белая кошка рядом с ним. Когда закрывалась дверь, Галан задумчиво теребил свой нос. Слуга вывел нас в пахнущий влажной землей сад. Когда за нами захлопнулась калитка в стене, Шомон схватил детектива за руку.

— Вы приказали мне молчать, — сказал он мрачно, — и я повиновался. Однако теперь я требую ответа. Одетта! Означает ли услышанное мной, что она ходила туда? Не молчите, как манекен! Отвечайте! Ведь этот клуб, по существу, не что иное, как дорогой великосветский…

— Да.

Свет уличного фонаря, с трудом пробиваясь сквозь ветви дерева, превращал лицо Шомона в бледное колеблющееся пятно. Офицер надолго потерял дар речи.

— Что ж, — выдавил он наконец, — во всяком случае, мы должны пощадить мать девушки.

Хотя бы в этом он желал найти утешение. Бенколен внимательно посмотрел на молодого человека и твердо положил ладонь на его плечо.

— Вы заслуживаете правдивого ответа. Ваша Одетта была, как и вы, бесконечно наивна. Скорее всего вашу невесту завлекли в клуб, чтобы подшутить над ней. Мсье Галан обожает шутки такого рода… Да успокойтесь же! — Он впился пальцами в плечо молодого человека и развернул его лицом к себе. — Нет, мой друг, вы не помчитесь мстить Галану. Я вам этого не позволю.

В напряженном молчании Шомон пытался освободиться от хватки детектива. Слышен был лишь шорох мертвой листвы на мостовой.

— Если бы она оказалась в клубе по собственному желанию, — по-прежнему спокойно продолжал Бенколен, — то, по всей вероятности, вышла бы оттуда невредимой. Не следует недооценивать специфическое чувство юмора нашего друга мсье Галана.

— Не хотите ли вы этим сказать, — вмешался я, — что Галан виновен в совращении и убийстве?

Медленно разжав пальцы, Бенколен отпустил плечо Шомона и повернулся ко мне. Казалось, он был совершенно сбит с толку моим вопросом.

— Чепуха, Джефф. Честно говоря, я не думаю, что он виноват в этих грехах. Не потому, конечно, что они не соответствуют сути его натуры, а в силу того, что против этого свидетельствуют некоторые обстоятельства. В осуществлении этих преступлений отсутствует элемент изящества: они совершены весьма примитивно и не отвечают почерку нашего друга. Более того, они бросают тень на нашего друга. Ну и конечно, я могу привести с десяток более существенных доказательств на основе фактов, выясненных нами этой ночью. Сейчас мы узнаем, что он делал, прежде чем вернулся домой. — С этими словами он громко стукнул наконечником трости о мостовую.

Из тени деревьев, дальше по авеню Монтень, возникла фигура человека, который неторопливо двинулся в нашем направлении. Бенколен кивком пригласил нас следовать за ним и пошел навстречу новому персонажу.

— Возможно, вы помните, — пояснял он на ходу, — что вечером, до того как мы обнаружили тело мадемуазель Мартель, я звонил по телефону. Уже тогда я был уверен, что музей, как и клуб, имеет отношение к убийству Одетты Дюшен. Присутствие мсье Галана в ночном клубе показалось мне весьма необычным. Заведения подобного рода — не его охотничьи угодья. Никто никогда не видел этого утонченного эстета, ученого пьяным или прикидывающимся таковым и при этом обнимающим панельных девок. Поэтому, позвонив из музея, я попросил агента присмотреть за Галаном. Сейчас мы узнаем результат.

Мы подошли к глубокой тени дерева, которое каким-то образом ухитрилось сохранить значительную часть листвы. В темноте пульсировал красный глазок сигареты, затем огонек, описав светящуюся дугу, упал на мостовую. Из тени на свет шагнул человек.

— Короче говоря, все указывало на то, что мсье Галан тщательно готовил себе алиби. Но тогда я не знал, с какой целью, — сказал Бенколен. — Слушаю вас, Пергель.

— По прибытии я обнаружил объект в ночном клубе, — произнес незнакомый голос. В слабом свете уличных фонарей поблескивала туго накрахмаленная белоснежная манишка. Человек говорил уверенно, как будто привык распоряжаться. Сюрте не допускает никакого риска и делает все возможное, чтобы ее агенты не походили на таковых. — Было двенадцать двадцать. Он покинул заведение через пятнадцать минут. Поначалу я предположил, что объект пьян, но потом понял, что это притворство. Выйдя из «Серого гуся», объект свернул за угол. В двух кварталах находился его автомобиль «испана-сюиза», лимузин, номерной знак «2Х—1470». В машине ожидал шофер. Мне показалось, что на заднем сиденье находилась женщина. Но в тот момент я не был в этом уверен. Объект сел в машину, а я взял такси и направился следом.

— Дальше.

— Они доехали до номера двадцать восемь, рю Пигаль, Монмартр. Номер двадцать восемь — это небольшой жилой дом. Было много пешеходов, поэтому я сумел рассмотреть всех пассажиров машины в тот момент, когда они выходили из нее. Там все-таки была женщина. Очень красивая блондинка. Я обратил внимание на меховой воротник и коричневую шляпку.

— Вновь наш призрак, — вздохнул Бенколен. — Что потом?

— Я был почти уверен, что узнал женщину, а когда пара поднялась наверх, я предъявил удостоверение консьержке и спросил, кто эта дама. Оказалось, что это новая звезда «Мулен Руж» — певица, предположительно американка. Сценическое имя Эстелла.

— Так вот почему мсье Галан так известен в «Мулен Руж»… Впрочем, продолжайте.

— Он пробыл наверху около часа. Затем спустился вниз, сел в машину, которая доставила его в гараж, находящийся дальше по этой улице. Оттуда объект проследовал пешком и скрылся в доме. — Вдруг голос утратил монотонность доклада и зазвучал несколько неуверенно. Агент смущенно сказал: — Я… получилось так… одним словом, я большой почитатель таланта этой дамы. Я… у меня с собой номер «Пари суар» с ее фотографией. И если вы желаете взглянуть…

— Отлично! — сказал одобрительно Бенколен. — Классно сработано, Пергель! Мне, увы, не приходилось видеть и слышать этой дивы. Так давайте же посмотрим на нее. — Голос его утратил шутливый тон. — Вы, конечно, понимаете, господа, что, по всей вероятности, это та женщина, которую полицейский видел у дверей закрытого музея — мистическая блондинка в коричневой шляпке. Посветите, пожалуйста.

Вспыхнула спичка. Пергель прикрыл пламя ладонью от ветра и осторожно поднес дрожащий огонек к большому портрету, под которым стояла подпись: «Эстелла: великая американская певица в „Мулен Руж“». Голубые, широко расставленные глаза смотрели на нас чуть искоса, призывно и оценивающе одновременно. Полные розовые губы полуоткрыты с намеком на улыбку. У певицы были прямой нос и твердо очерченная линия подбородка. Чуть рыжеватые волосы имели оттенок золота, на который бросили луч света. Волосам не давала рассыпаться сетка из ниток жемчуга.

Мы молча изучали портрет в свете спички, которую Пергель прикрывал от ветра.

— Минуточку! — вдруг воскликнул Шомон. — Еще одну спичку, пожалуйста. Я хочу рассмотреть ее как следует. — В его голосе слышалось крайнее недоумение. Он прошептал себе под нос: — Нет, это немыслимо… — и уставился на портрет, когда Пергель чиркнул еще одной спичкой.

Оторвавшись от картинки, Шомон глубоко вздохнул и произнес с кривой усмешкой:

— Мсье, я сегодня обречен проводить для вас опознания. Помните, я упоминал, что у Одетты были две подруги и что троицу прозвали Неразлучные? Клодин Мартель и Джина Прево — та, которая мечтала о сцене, но семья встала на ее пути. Так вот, я не верю своим глазам, и если здесь не исключительное сходство, то я готов поклясться, что Эстелла — не кто иная, как Джина Прево! Боже мой! В «Мулен Руж»… Если они узнают…

Мы стояли в темноте. После короткой паузы Пергель негромко произнес:

— Мсье абсолютно прав. Я угрозами вырвал у консьержки истину. Мисс Эстелла — не американка, она француженка, и ее фамилия Прево. Так рухнула еще одна иллюзия, — с глубоким вздохом закончил Пергель. Обратившись к Бенколену, агент спросил: — Потребуются ли еще мои услуги этой ночью?

— Нет, — ответил Бенколен. — Полагаю, господа, мы можем на этом закончить. Вы отправляйтесь по домам, а мне необходимо еще поразмышлять.

Он повернулся, держа руки глубоко в карманах пальто, и медленно побрел в сторону Елисейских полей. Высокая фигура то исчезала в полосах тени, то опять возникала в свете фонарей. Вот так, опустив голову, с тростью под мышкой и руками, упрятанными в карманы, он станет бродить до рассвета.

Где-то далеко-далеко, у Инвалидов, колокол пробил три раза.

Глава 7

ВТОРАЯ МАСКА

Утром над Парижем нависли серые облака. Наступил один из тех ужасных осенних дней, когда ветер пронизывает до костей, а солнце, скрывшись за унылыми облаками, придает им холодный, стальной цвет. В такие дни все здания выглядят старыми и зловещими. Продрогший скелет Эйфелевой башни тянется всеми своими этажами к свету и тонет головой в клочьях облаков.

Когда я завтракал, было уже десять, однако моя столовая казалась мрачной и унылой, несмотря на яркое пламя в камине. Его отблески плясали по стенам, напоминая мне Этьена Галана с его кошкой. Бенколен уже звонил и назначил мне встречу у Инвалидов. Он не указал точного места, но я знал, где смогу его найти. Детектив любил навещать часовню боевой славы за гробницей Бонапарта. Мне неизвестно, чем очаровало моего друга это место — его никогда не интересовали церкви и храмы, — но я знал, что сейчас он сидит в сумеречной часовне, с каменных стен которой свешиваются старинные боевые знамена. Он сидит, погруженный в свои мысли, упершись подбородком в набалдашник трости, устремив невидящий взор на тусклые трубы органа.

Я уже подъезжал к месту встречи, но Галан не выходил из моей головы. Этот человек завладел моим воображением. Хотя у меня не было возможности подробнее расспросить Бенколена, я вспомнил, откуда мне знакомо это имя. Во-первых, кафедра английской литературы в Оксфорде. Во-вторых, его исследование о романистах викторианской эпохи удостоилось Гонкуровской премии. Ни одному французу, пожалуй, за исключением мсье Моруа, не удалось в такой степени вжиться в англосаксонское мироощущение. Насколько я помню, стиль его книги был начисто лишен той дешевой издевки, которой так часто грешат галльские писатели. Мир охотничьих угодий, чаш для пунша, цилиндров, переполненных мебелью и всякой мишурой гостиных, мир солнечных зонтиков и банков был описан с заметным сочувствием и любовью — что, по моим представлениям, казалось удивительным для такого человека, как Галан. В главах, посвященных Диккенсу, он сумел показать трудноуловимую и не всеми понятую черту в творчестве великого романиста. Галан раскрыл болезненность разума и ужас, который испытывал Диккенс всю жизнь, — состояние, которое породило самые яркие страницы его книг и являлось их сутью. Фигура Галана начала менять свои формы, словно отражение в кривом зеркале. Я представил, как он, улыбаясь, сидит перед своей арфой, один, с белой кошкой на коленях, а его нос, как живое существо, шевелится по своей собственной воле.

Влажный ветер буйствовал на поросшем травой пространстве перед Домом Инвалидов, а позолоченные орлы на мосту Александра выглядели весьма понурыми. Миновав часовых, я прошел через кованые ворота к громадному серому зданию и сквозь него — во внутренний двор, где постоянно мурлычет эхо. Несколько зевак бродили под аркадами, где покоились забальзамированные артиллерийские орудия. Звук моих шагов по каменным плитам гулко разносился под сводами. Все это место, казалось, навсегда пропиталось запахом гнилых мундиров. Прежде чем войти в часовню, я немного выждал. Внутри было довольно темно, лишь несколько остроконечных огоньков свечей теплились перед святынями. Все тонуло в органной музыке, которая медленной волной прокатывалась под сводами, салютуя бывшим штандартам мертвого императора.

Бенколен был на месте. Он поднялся и подошел ко мне. Надо сказать, что на сей раз он был в затрапезном виде. На нем было потертое твидовое пальто и бесформенная шляпа. Мы медленно пошли вдоль аркады. После довольно продолжительного молчания сыщик раздраженно махнул рукой.

— Кругом тлен, — сказал он. — Точно как в нашем деле. Я не помню других таких расследований, где тлен проявлялся во всем, к чему ни прикоснешься. Мне доводилось наблюдать ужасные сцены, самому испытывать слепой страх, но нет хуже, чем эта унылая повседневность. Все лишено смысла. Заурядные девчонки, каких можно встретить на любом чаепитии. Девчонки, существующие без врагов, без захватывающих страстей, без ночных кошмаров, здравомыслящие, достаточно степенные и даже не очень красивые. И они умирают. Именно поэтому я полагаю, что в конце пути мы натолкнемся на нечто совершенно кошмарное… — Не окончив фразы, он резко сменил тему: — Алиби Галана, Джефф, непоколебимо стоит по всем пунктам.

— Вы все-таки решили его проверить?

— Естественно. Его рассказ подтверждается. Франсуа Далсарт, мой лучший агент — вы наверняка помните его по делу Салиньи, — проработал весь маршрут, шаг за шагом. Швейцар в «Мулен Руж» вызвал лимузин точно в одиннадцать тридцать. Он запомнил время, потому что Галан, прежде чем усесться в машину, посмотрел на свои часы и на освещенный циферблат в витрине. Швейцар машинально проследовал за его взглядом.

— Но это само по себе кажется подозрительным.

— Не обязательно. Если бы он стремился обеспечить верное алиби, то постарался бы прямо привлечь внимание швейцара ко времени, а не полагался бы на то, что тот сам заметит…

— Тем не менее, — не сдавался я, — такой проницательный человек и знаток психологии…

Бенколен покрутил тростью, вглядываясь в полумрак аркады.

— Сверните направо, Джефф. Мы выйдем с другой стороны. Мадам Дюшен, мать Одетты, живет на бульваре Инвалидов… Хм… Проницательный или нет — не знаю, но часы там есть. Уличное движение на Монмартре в это время всегда напряженное. Ему потребовалось десять — пятнадцать минут, а возможно, и больше, чтобы добраться от «Мулен Руж» до ночного клуба. При таких обстоятельствах никому, даже Галану, не удалось бы совершить это убийство. В то же время даю голову на отсечение, что он появился в «Сером гусе» с единственной целью — алиби. Если, конечно, не… — Бенколен замер, а потом с силой ударил кулаком по раскрытой ладони. — Какой болван! Господи, какой же я тупица! Ну конечно, это может быть только так!..

— Совершенно согласен с вами, — сказал я мрачно. — Мне давно знакома такая манера ведения беседы, но я не хочу потакать вашему тщеславию и не стану задавать вопросов… Лучше я сам все расскажу. Когда вы задавали вопросы Галану, мне показалось, что вы слишком раскрываете свои карты, выкладываете чересчур много. Наверное, вы преследовали свою цель. Но вы не сообщили ему, почему мы связываем его с Клодин Мартель. Я имею в виду тот факт, что его имя было на листке из ее сумочки. Когда он отрицал свое знакомство с Клодин, вы могли уничтожить его одним этим фактом.

Он посмотрел на меня с изумлением, высоко подняв брови.

— Если вы и впрямь так полагаете, Джефф, то ваша наивность просто очаровательна. Великий Боже! Неужели вы не знаете, ведь у вас большой опыт расследования, что в реальной жизни люди не восклицают в ужасе и не шлепаются в обморок перед лицом самых тяжелых улик? Такие фокусы можно увидеть лишь в театре. Кроме того, этот обрывок бумаги может вовсе ничего не означать.

— Вздор!

— Во-первых, запись сделана не рукой мадемуазель Мартель. Я сверил записку с заметками в записной книжке. Совершенно другая манера письма. Кроме того, никто не записывает полное имя, адрес и телефон хорошо знакомого человека. Если бы он был ее другом, она скорее всего нацарапала бы «Этьен. Тел. Элизе 11–73».

— В таком случае кто?..

— Это была рука мадемуазель Прево, именующей себя Эстеллой. Не кажется ли вам, Джефф, что эта дама попала в прескверное положение еще до того, как мы имели возможность повидаться с ней? Она вышла из дома сегодня очень рано. Пергель следил за ней и, как только мадемуазель ушла, нанес в ее квартиру неофициальный визит. К этому времени мы выяснили в «Мулен Руж», что она отменила вчерашнее выступление. Эстелла сообщила по телефону антрепренеру, что не сможет прийти. Консьержка утверждает, что мадемуазель Прево ушла вчера из дома примерно в одиннадцать двадцать. Она вполне могла быть у музея, скажем, без двадцати пяти двенадцать. Если это та женщина, которую видел полицейский…

Мы вышли на широкую полосу травы, ведущую к гробнице Наполеона. Ее золотой купол тускло поблескивал в свете мрачного дня. Бенколен остановился, чтобы раскурить сигару. Выпустив первый клуб дыма, он сказал:

— Бесспорно, это та же самая женщина. Когда мы показали фотографии полицейскому, у того не возникло никаких сомнений. Нет, утро нельзя считать полностью потерянным. Но позвольте мне досказать. Пергель, как я уже сообщил, прошел в квартиру. Там он взял образцы почерка, обнаружил серебряный ключ и алую маску.

Я даже присвистнул.

— Алая маска, по вашим словам, означает, что у ее владелицы в клубе есть постоянный любовник. Галан — завсегдатай в «Мулен Руж»… Вчера ночью он доставил Эстеллу домой; она ожидала его в машине… Бенколен, когда она села в машину? Вы допросили шофера?

— В любом случае мадемуазель Прево не было в машине, когда та отъезжала от «Мулен Руж». Шофера мы не допрашивали, более того, я делаю все, чтобы мадемуазель Прево не догадалась о том, что мы знаем о ее существовании. Мы должны заставить Галана считать, что нам ничего не известно об их отношениях и о ее связи с клубом. Потерпите, и вы поймете, почему такие сложности. Пока мы прослушиваем ее телефон.

О цели этой акции вы тоже узнаете несколько позже. Я приложу все усилия, чтобы большую часть дня мы находились бы вне зоны досягаемости нашего друга. Полагаю, мы встретим мадемуазель Прево в доме мадам Дюшен, куда мы сейчас и направляемся.

Он молчал все время, пока мы, выйдя из ворот и свернув налево, шли по бульвару Инвалидов. Я знал, что мадам Дюшен блистала в гостиных района Фобур-Сен-Оноре. Она жила в одном из тех домов из серого камня, где на обедах подавали изысканные яства и очень старые вина. Можно, свернув на рю де Варенн, пройти унылыми улицами Фобур, даже не подозревая, что за глухими оградами раскинулись прекрасные сады, а за потрескавшимися, закопченными стенами древних домов в резных шкатулках хранятся коллекции старинных драгоценностей.

Дверь нам открыл молодой человек весьма невротического вида. Он держался прямо как палка и взирал на нас с большим подозрением. Я принял его за англичанина. У него были густые темные, аккуратно подстриженные волосы, пышущие здоровьем розовые щеки, длинный нос, тонкие губы и светло-голубые глаза. Впечатление усиливал черный костюм с двубортным, зауженным в талии пиджаком и свободными брюками. В руке молодой человек держал носовой платок. Однако в его виде и манерах чувствовалось нечто неестественное; казалось, что он постоянно следит за собой краем глаза и изо всех сил удерживается от жестикуляции. Больше всего он походил на заводную игрушку с не совсем исправным механизмом.

Молодой человек произнес:

— Ну конечно, вы из полиции. Проходите, пожалуйста.

В его голосе слышались снисходительно-покровительственные нотки. Но вот он узнал Бенколена и тут же чуть не растекся по полу от подобострастия. Молодой человек исхитрялся шествовать лицом к нам, спиной вперед, при этом ловко маневрируя, чтобы по пути ненароком не налететь на стул.

— Вы находитесь в родственных отношениях с мадам Дюшен? — поинтересовался детектив.

— Нет, что вы, — умильно ответил наш провожатый. — Позвольте представиться. Меня зовут Поль Робике. Я — атташе посольства Франции в Лондоне. В данный момент, — атташе взмахнул рукой, но тут же остановил себя, — они вызвали меня, и я получил позволение прибыть. Мы росли вместе — мадемуазель Одетта и я. Боюсь, что устройство всех дел будет непосильным грузом для мадам Дюшен. Я имею в виду похороны. Сюда, пожалуйста.

Зал, куда мы вошли, был почти полностью погружен в темноту. Дверь справа была закрыта портьерами, но через них проникал тяжелый запах цветов. По коже пробежал мороз. Оказывается, детский страх смерти, когда видишь человеческое существо, неподвижно покоящееся в сверкающем гробу, преодолеть труднее, чем ужас при виде свежего трупа в луже крови. Во втором случае ты либо ужасаешься, либо жалеешь; в первом — обыденность печальной сцены как бы кричит: «Все. Возврата нет. Ты никогда больше не увидишь этого человека». Мне не пришлось раньше видеть Одетту Дюшен, но я без труда представил ее лежащей в гробу, потому что не забыл улыбку и шаловливый взгляд на фотографии. Казалось, что каждая пылинка в старинном зале была насыщена ароматом цветов, от которого першило в горле.

— Ах вот как, — произнес Бенколен тоном светской беседы, когда мы вошли в гостиную. — Я был здесь вчера, чтобы известить мадам Дюшен о… о трагедии. Кроме нее в доме был, насколько мне помнится, капитан Шомон. Кстати, он, случайно, не здесь?

— Шомон? — переспросил молодой человек. — Нет. Сейчас его нет Он нанес визит рано утром. Не желаете ли присесть?

Жалюзи в гостиной были опущены. Камин, облицованный белым мрамором, был холоден. Но в помещении чувствовался изящный вкус хозяев дома, которые, видимо, понимали толк в жизни.

Чуть поблекшие голубые стены, золоченый багет картинных рам, глубокие, уютно потертые мягкие кресла. Многие годы самые утонченные люди состязались здесь в остроумии за чашкой кофе, и даже смерть оказалась неспособной лишить очарования это место. Над камином висел большой портрет Одетты.

С него на нас смотрела, уперев подбородок в ладошки, славная девчушка лет двенадцати. Ее огромные темные глаза, задумчивое лицо, казалось, несли свет в мрачноватую комнату. До меня донесся аромат цветов. К горлу подступил комок.

Бенколен остался на ногах.

— Я пришел поговорить с мадам Дюшен, — негромко сказал он. — Как ее самочувствие?

— Как вы понимаете, она восприняла этот удар крайне тяжело, — ответил Робике, прокашливаясь. Он изо всех сил старался сохранить выдержку дипломата. — Такой ужасный удар! Вам уже известно, кто это сделал? Я знал ее всю жизнь. Сама мысль, что кто-то мог…

Он крепко прижал друг к другу кончики пальцев, пытаясь остаться хладнокровным молодым человеком, способным проследить за организацией похорон, однако его недавно приобретенная сдержанность истого британца не могла скрыть дрожи в голосе.

— Полагаю, что мсье известно, — спросил Бенколен, — есть ли кто-нибудь сейчас у мадам Дюшен?

— Только Джина Прево. Шомон позвонил Джине утром и сказал, что мадам Дюшен желает ее видеть. Но это был обман. Мадам Дюшен не высказывала подобного желания. — Его губы задрожали. — Полагаю, что сумею один справиться со всеми проблемами. Конечно, Джина способна помочь, если сумеет взять себя в руки. Сейчас же она почти в таком же состоянии, что и мадам Дюшен.

— Джина Прево? — вопросительно произнес Бенколен, словно в первый раз услышал это имя.

— О, я совсем забыл… Джина из нашей старой компании, еще до того как все разбежались. Она была одной из лучших подруг Одетты и… — Юный атташе вдруг замолчал, глаза его округлились. — Я совсем забыл: мне надо позвонить Клодин Мартель. Она, наверное, тоже хотела бы побыть здесь. Боже! Какой промах!

Поколебавшись пару секунд, Бенколен сказал:

— Насколько я понимаю, вам утром не удалось побеседовать с капитаном Шомоном. Вы не слышали…

— Слышал?.. Что? Нет, мсье. Что-то случилось?

— Да, кое-что. Не важно. Проводите-ка нас лучше к мадам Дюшен.

— Охотно. Полагаю, она сможет вас принять, — заявил молодой человек, оглядывая нас так, будто мы находились в приемной перед кабинетом посла. — Вас она выслушает, но больше никого. Сюда, пожалуйста.

Робике вывел нас обратно в зал, откуда вверх вела покрытая ковром лестница.

За окнами лестничной площадки были видны ярко-красные листья кленов. Когда мы почти поднялись на верхний этаж, Робике замер.

До нас донеслись невнятные голоса и несколько аккордов на фортепиано. Затем последовал звук, как будто чьи-то руки бессильно сползли с клавиатуры. Один из голосов звучал визгливо, на грани истерики.

— Они сошли с ума! — выпалил Робике. — Свихнулись! С появлением Джины стало только хуже. Понимаете, господа, мадам Дюшен то ходит без остановки, то истязает себя, перебирая вещи Одетты, или пытается наигрывать ее любимые мелодии. Умоляю, попытайтесь ее немного успокоить.

Когда он постучал в одну из дверей в полутемном коридоре, за ней воцарилась тишина. Потом нетвердый голос произнес:

— Войдите.

Это была девичья гостиная, три окна которой глядели сквозь желтые полуоблетевшие скелеты деревьев на унылый сад. Тусклый свет из окон придал серую безликость мебели цвета слоновой кости. Около кабинетного рояля, на вращающемся табурете, лицом к нам сидела маленькая женщина в черном. На нас смотрели сухие острые глаза, в темных волосах едва проглядывала седина; на бледном лице не было видно морщинок, за исключением двух скорбных складок в углах рта. О ее возрасте можно было догадаться по коже на шее. Взгляд острый и жесткий смягчился, когда она увидела незнакомцев.

— Поль, — тихо произнесла она, — почему же ты не сказал, что у нас гости? Пожалуйста, входите, господа.

Мадам Дюшен не извинилась, не замечая ни небрежности в прическе, ни своего старого, поношенного платья. Она была далека от реалий живого мира. Однако, найдя в себе силы, мадам поднялась с видом гостеприимной хозяйки, чтобы приветствовать нас. Между тем мое внимание было занято не ею. Рядом с мадам Дюшен замерла, подняв руку, Джина Прево. Я сразу узнал ее, хотя она оказалась более рослой, чем я представлял. Веки девушки покраснели и припухли, на лице не было и намека на косметику. Те же пухлые, что и на портрете, губы, отливающие золотом волосы, твердая линия подбородка. Но сейчас губы были полуоткрыты, верхняя — слегка вздернулась от ужаса. Джина Прево машинально откинула волосы со лба. Казалось, что она находится на грани обморока.

— Моя фамилия Бенколен, — сказал детектив, — а это мой коллега, мсье Марл. Цель моего визита — заверить вас, мадам, что мы обязательно найдем виновного.

Голос его, ровный и успокаивающий, разрядил напряженную атмосферу комнаты. Послышался слабый звук — Джина Прево сняла палец с клавиши. Она прошла к окну широким, почти мужским шагом и стала спиной к свету.

— Я слышала о вас, — кивнув, сказала мадам Дюшен. — И вы, мсье, — она повернулась ко мне, — желанный гость в этом доме. А это — мадемуазель Прево, старый друг нашей семьи. Она проводит день со мной. — Хозяйка дома продолжала: — Пожалуйста, присаживайтесь. Я буду счастлива рассказать вам все — все, что вы пожелаете узнать. Поль, тебя не затруднит включить свет?

Вдруг мадемуазель Прево воскликнула — если, конечно, можно назвать восклицанием истерический, срывающийся полушепот:

— Не надо… Умоляю. Не надо света. Я чувствую…

У нее был чуть хрипловатый голос с какими-то ласкающими, обволакивающими обертонами, которые при пении наверняка заставляли многие сердца биться сильнее. Всего секунду назад казалось, что мадам Дюшен находится гораздо ближе к нервному срыву, чем девушка. Сейчас она смотрела на юную женщину с доброй, чуть усталой улыбкой.

— Ну что ты, Джина. Конечно, света не надо.

— Пожалуйста… не смотрите на меня так!

Мадам вновь ответила ей улыбкой и пересела в кресло.

— Джина провела со мной все утро, господа. А я, старая безумная женщина… — На какое-то мгновение на ее лбу собрались морщинки, а взгляд ушел в себя. — Безумие накатывается на меня волнами, как физическая боль. Какое-то время я спокойна — и вдруг!.. Я пытаюсь сохранять благоразумие. Знаете, что меня мучит больше всего? То, что я сама виновата во всем.

Мадемуазель Прево устроилась в тени в углу дивана. Она продолжала заметно нервничать. Бенколен и я уселись на стулья, а Робике, по-прежнему прямой как палка, продолжал стоять.

— Нам всем знакома печаль утрат, мадам, — произнес детектив, как бы размышляя вслух, — и мы всегда чувствуем себя виноватыми хотя бы потому, что недостаточно часто дарили улыбку ушедшему. На вашем месте я бы не стал казнить себя.

В серой, тяжелой тишине неуместно громко тикали веселенькие часы, отделанные цветной эмалью. Морщинки на лбу мадам стали глубже. Она открыла рот, чтобы опровергнуть слова Бенколена; казалось, она боролась с собой. Ее глаза кричали, вслух же мадам Дюшен спокойно произнесла:

— Вам не понять. Я, как последняя дура, совершенно неправильно воспитывала Одетту. Я стремилась сохранить ее на всю жизнь ребенком и добилась этого… на всю жизнь. — Она опустила взгляд на свои руки и продолжала: — Я сама, скажем, много повидала на своем веку. Мне довелось страдать. Но все это были мои ошибки, я их совершала сама, добровольно… я поступала так, как мне нравилось. Но Одетта… вы не поймете, никогда не поймете.

Мадам Дюшен казалась мне совсем крошечной: маленькое бледное человеческое существо, раздавленное огромным горем.

— Мой муж, — сказала она так, словно какая-то внешняя сила помимо ее воли выталкивала из нее слова, — как вам известно, застрелился десять лет назад. Он был замечательным человеком и не заслуживал… член кабинета — и этот грязный шантаж… — Ее речь становилась все бессвязнее, но усилием воли она сумела овладеть собой. — Я поклялась целиком посвятить себя Одетте. И что же в итоге я натворила? Я играла ею, как кукольной пастушкой. И теперь у меня нет ничего, лишь вот эти ее безделушки… К счастью, я немного играю на фортепиано и способна воспроизвести ее любимые песенки.

— Полагаю, мадам, вы не откажетесь помочь следствию, — мягко прервал ее Бенколен, — и я уверен, вы поможете Одетте, если согласитесь ответить на некоторые вопросы.

— О, простите меня. Я вас слушаю.

Детектив выждал, пока она уселась поудобнее, и затем спросил:

— Капитан Шомон после своего возвращения из Африки увидел большие изменения в поведении Одетты. Он ничего не мог сказать по существу, кроме того, что она вела себя «странно». Вам удалось заметить нечто подобное?

Мадам Дюшен ответила лишь после некоторого раздумья:

— Я размышляла над этим. Последние две недели, с того времени как Робер — капитан Шомон — вновь появился в Париже, она казалась немного странной, не такой, как обычно. Более грустной и какой-то нервной. Однажды я застала ее плачущей. Но я не придала этому значения. Так бывало и раньше. Ее огорчала любая чепуха, она страшно расстраивалась, пока не забывала. Обычно она делилась со мной своими «бедами», поэтому я не стала задавать вопросов, ожидая, когда она сама мне расскажет.

— И вы не можете предположить причину?

— Нет. Особенно потому… — Она заколебалась.

— Прошу вас, продолжайте.

— Особенно потому, что все изменения были каким-то образом связаны с капитаном Шомоном и направлены против него. Она изменилась лишь после его возвращения. Одетта стала подозрительной, сдержанной. Начала держаться с ним натянуто и формально. Не знаю, как лучше это передать… Она стала совсем не похожей на себя.

Я не спускал глаз с остававшейся в тени мадемуазель Прево. Ее глаза были полузакрыты, а выражение лица выдавало внутренние мучения.

— Простите меня за нескромность, — сказал Бенколен тихо, — но я не могу не задать этого вопроса. Не случилось ли так, что мадемуазель Дюшен заинтересовалась другим мужчиной, помимо капитана Шомона?

Ноздри мадам дрогнули от гнева, но он тут же сменился спокойным пониманием, даже с оттенком юмора.

— Нет. Было бы гораздо лучше, если бы она заинтересовалась.

— Понимаю. Вы полагаете, что ее гибель явилась следствием случайности, безмотивного нападения?

— Разумеется. — На ее глазах выступили слезы. — Дочь выманили из дома, каким образом — не знаю, не могу понять. Она собиралась на чаепитие со своей подругой Клодин Мартель и Робером. Неожиданно Одетта по телефону отменила встречу и вскоре выбежала из дома. Я была удивлена, потому что она никогда не уходила не попрощавшись. Так я видела ее в последний раз.

— Вы не слышали содержания телефонного разговора?

— Нет. Я находилась наверху и решила, что она отправилась на встречу с друзьями. Это Робер позже рассказал мне все.

Бенколен склонил голову набок, как бы прислушиваясь к стуку эмалевых часов. Я видел, как за серыми окнами под порывами ветра трепетали остатки листвы. Казалось, что кипит и бурлит какая-то алая масса. Это были клены. Джина Прево, закрыв глаза, откинулась на спинку дивана, в неярком свете были видны безукоризненная линия шеи и длинные, мокрые от слез ресницы. Было так тихо, что неожиданный звон дверного колокольчика заставил всех вздрогнуть.

— Не беспокойтесь, Поль, — промолвила мадам, — Люси в кухне. Она откроет. Итак, мсье?

Колокольчик еще не смолк, но с первого этажа уже донесся стук шагов.

— Может быть, ваша дочь, мадам, вела дневник? Или у нее есть записи, которые могли бы пролить свет?

— Каждый год Одетта начинала новый дневник, но бросала его не позже чем через две недели. Она хранила письма и записки. Я их просмотрела — там ничего нет.

— В таком случае… — начал Бенколен и тотчас смолк. Взгляд замер и стал полон внимания. Рука замерла на полпути к подбородку. Я почувствовал, как в груди от волнения зачастило сердце. Искоса взглянув на Джину Прево, я заметил, что она напряженно выпрямилась, судорожно вцепившись в подлокотник.

Снизу из зала до нас явственно доносился голос человека, который только что звонил в дверь. Человек сказал просительно:

— Тысяча извинений. Не могу ли я увидеть мадам Дюшен? Меня зовут Этьен Галан.

Глава 8

ОТКРОВЕНИЯ У РАСКРЫТОГО ГРОБА

Никто не пошевелился и не заговорил. Голос был настолько необычный, что, услышав его впервые, хотелось немедленно выяснить, кому он принадлежит. Глубокий, ласковый, мягко-сочувственный. Я представил, как Галан стоит в открытых дверях на фоне мокрой листвы. В руках у него шелковый цилиндр, плечи чуть опущены под безукоризненным утренним пальто, как будто он просит извинения, и на вас участливо взирают его серо-зеленые глаза.

Я взглянул на присутствующих. У мадам было совершенно отрешенное лицо — она уже глубоко погрузилась в свои думы. Джина Прево была ошеломлена и выглядела так, как будто не верила своим ушам.

— Нездорова? — проворковал голос. — Какое несчастье! Мое имя ей ничего не скажет. Я был большим другом ее покойного супруга и очень хотел бы выразить глубочайшее соболезнование… — Последовала пауза; казалось, что посетитель размышляет. — Может быть, что-то удастся сделать? Мне кажется, здесь сейчас мадемуазель Прево? Ах, я прав, прекрасно. Может быть, я смог бы побеседовать с ней как с другом семьи? Благодарю вас.

Мы услышали легкие шаги горничной, направляющейся к лестнице. Джина Прево поспешно поднялась с дивана.

— Я не хочу, чтобы вы утруждали себя, мадам Дюшен, — сказала она, выдавив подобие улыбки. — Не беспокойтесь, я спущусь вниз и приму его.

Она с трудом произносила слова, как будто страдала сильной одышкой. Мадам оставалась неподвижной.

Я обратил внимание на то, как побледнела девушка, когда быстрыми шагами прошмыгнула мимо нас. Лишь только за ней закрылась дверь, Бенколен поспешно прошептал:

— Мадам, быстрее. Есть ли в доме черный ход и лестница вниз?

Она медленно подняла глаза. Между ними мгновенно протянулась нить взаимопонимания.

— Да, есть. Вниз от столовой к кухне и оттуда к боковой двери в дом.

— Можно ли оттуда попасть в вестибюль?

— Да. Через комнату, где сейчас Одетта.

— Вам знаком этот путь? — резко спросил детектив Робике. — Прекрасно. Покажите его мсье Марлу. Поторопитесь, Джефф. Вы знаете, что надо сделать.

Он метнул в мою сторону яростный взгляд. Ясно, любой ценой я должен услышать их разговор. Робике был настолько изумлен, что начал спотыкаться на каждом шагу. Но и до него, кажется, дошел призыв поторопиться и не шуметь. Было слышно, как Джина Прево спускается по парадной лестнице. Робике показал мне узкие, ведущие вниз, к счастью, покрытые ковром ступени и при помощи пантомимы попытался объяснить нужное направление. Дверь у основания лестницы издала легкий скрип, но я беспрепятственно протиснулся через нее в полутемную столовую. В противоположном конце через полуоткрытую дверь виднелись поникшие цветы. Сюда! Из комнаты, где стоял гроб, вторая дверь вела в вестибюль. Она была почти полностью прикрыта тяжелыми портьерами.

Я прокрался к двери, чуть не сбив по пути огромную корзину с белоснежными лилиями. Закрытые ставни, сквозь которые пробивались полоски света, удушающе сладкий аромат цветов, серый гроб с бронзовыми ручками… В тишине этой печальной комнаты были слышны голоса. Пара стояла в центре вестибюля. Я понял, что они говорили так, чтобы было слышно на втором этаже, а самое важное, нужное лишь им, добавляли шепотом. Я едва-едва разбирал это бормотание.

— …насколько я поняла, мсье, простите, я не расслышала вашего имени, вы хотели меня видеть? (Ты сошел с ума! Здесь детектив!)

— Наверное, вы не помните меня, мадемуазель. Я имел счастье видеть вас однажды у мадам де Лювек. Меня зовут Галан. (Необходимо было увидеться. Где он?)

— Ах да, конечно. Вы понимаете, мсье, в каком мы все горе? (Наверху. Там все. Горничная в кухне. Уходи, ради Бога!)

Мне было интересно, долго ли им удастся сохранить светский тон беседы и как скоро захватившие их проблемы заставят сменить индифферентный тон на более живой и заинтересованный.

— Один из наших общих знакомых, которому я позвонил, сообщил, что вы находитесь здесь, и я осмелился просить вас принять меня. Нет слов, чтобы выразить степень потрясения, которое я испытал, услышав о кончине мадемуазель Дюшен. (Он подозревает меня и ничего не знает о тебе. Нам необходимо где-то поговорить.)

— Мы все потрясены, мсье. (Невозможно.)

Галан печально вздохнул.

— Передайте мое глубочайшее соболезнование мадам Дюшен. Скажите, что я буду счастлив оказать ей любую помощь, какая только в моих силах. Благодарю. Вы мне позволите бросить прощальный взгляд на несчастную мадемуазель? (Там они не смогут нас услышать.)

Сердце в моей груди оборвалось. Я услышал всхлипывания и шорох, как будто ее рука схватила Галана за рукав и была грубо сброшена. Но голос его ни на йоту не утратил мягкости и доброты. У меня возникло ощущение, что я прижат к стене.

До сих пор я чувствую ужас и отвращение от своих последующих действий. Подойдя к гробу, я скользнул за огромный венок из белых гвоздик, стоящий у изголовья. Мне пришлось встать вплотную к каминной решетке. Одно неосторожное движение ногой, и я бы себя выдал. Ситуация напоминала сцену из комедии черного юмора. Она была столь же оскорбительна для Одетты Дюшен, как если бы ей в лицо швырнули комок грязи. Чтобы не потерять равновесия, я судорожно вцепился в край гроба. Шаги приближались. Наступила длинная пауза.

— Чрезвычайно мила, — произнес наконец Галан. — Что с тобой, дорогая? Ты совсем не смотришь на нее? Но характер слабый, как у отца… Слушай внимательно. Мне необходимо с тобой поговорить. Вчера ты впала в истерику.

— Умоляю, уходи! Почему ты не уходишь? Я не хочу тебя видеть! Я не могу смотреть на нее. Я обещала провести здесь весь день, и, если вдруг решу уйти после твоего визита, детектив может…

— Сколько раз мне надо повторять, — голос его несколько утратил снисходительно-терпеливую интонацию, — что ты вне подозрений. Ну-ка подними на меня свои глазки. — Это было произнесено веселым тоном с некоторой примесью обиды. — Ты меня любишь?

— Как можешь ты говорить об этом здесь, у гроба?

— Хорошо, оставим эту тему. Так кто убил Клодин Мартель?

— Я не знаю!

— Конечно, если это сделала не ты собственноручно.

— Я не убивала!

— Ты должна была находиться рядом с убийцей, когда он наносил удар. И говори чуть тише, дорогая. Так кто это был — мужчина или женщина?

Галан говорил со сдержанной настойчивостью. Я представил, как он уставился ей в глаза своим кошачьим взглядом.

— Я же говорила тебе! Говорила! Было очень темно.

Галан глубоко вздохнул.

— Хорошо, дорогая. Обстановка, кажется, не очень располагает к беседе, поэтому я попросил бы тебя прибыть сегодня в обычный час в обычное место.

— Неужели ты хочешь, чтобы я опять пришла туда… в этот клуб?

— Сегодня ты поешь в «Мулен Руж». После концерта отправляйся в восемнадцатый номер, припомнив по пути, кто убил твою ненаглядную подругу. Пока все. Я должен уходить.

Оставаясь так долго зажатым между гробом и камином и обдумывая услышанное, я почти забыл, что надо торопиться и успеть подняться наверх до того, как Джина Прево проводит Галана. К счастью, выходя, она не откинула портьеры, и я сумел ускользнуть незамеченным. Подслушанный разговор исключал Галана из числа возможных убийц. Неясно, правда, исключал ли он девушку. Во всяком случае, их беседа породила у меня разного рода туманные предположения. В тот самый момент, когда я вступил в верхнюю гостиную, на лестнице послышались шаги Джины Прево.

Мадам Дюшен и Бенколен находились в том же положении и не проявили при моем появлении никаких эмоций. Зато Робике, завидев меня, с трудом поборол свое любопытство. Я не знаю, как объяснил Бенколен мадам мое отсутствие, но, поскольку она не казалась ни обеспокоенной, ни озадаченной, детектив, видимо, сумел найти достаточно правдоподобный мотив. Через несколько секунд в гостиную вошла девушка.

Она была абсолютно спокойна. Каким-то непостижимым образом Джина ухитрилась найти время, чтобы напудриться, подкрасить губы и привести в относительный порядок прическу. Она переводила взгляд с Бенколена на мадам и обратно, пытаясь догадаться, о чем здесь могла идти речь.

— Вот и мадемуазель! — приветствовал ее Бенколен. — Мы собираемся уходить, но прежде просим оказать нам помощь. Насколько я понимаю, вы были лучшей подругой мадемуазель Дюшен. Можете ли высказать что-нибудь о происшедшей в ней «перемене»?

— Нет, мсье, боюсь, что не смогу. Я не видела Одетту уже несколько месяцев.

— Но все-таки…

Мадам Дюшен бросила на нее чуть насмешливый взгляд и произнесла:

— Джина отказалась от всякого рода скучного времяпровождения. Любимый дядюшка оставил ей наследство, и она вырвалась из дома на свободу. Я… я как-то об этом и не подумала. Кстати, чем ты сейчас занимаешься и как тебя отыскал Робер?

Мадемуазель Прево попала в незавидное положение, оказавшись в фокусе общего внимания. Ей отчаянно хотелось знать, что же нам известно. Галан сказал достаточно много, чтобы посеять в ней страх, но при этом ничего не объяснил. Связывает ли Бенколен одно убийство с другим и с ней? Не подозревает ли он, что Джина Прево и Эстелла — американская певица — одно лицо? Эти мысли, очевидно, мелькали в ее голове, словно в чудовищном калейдоскопе. Несмотря на это, она спокойно села. Голубые глаза ничего не выражали!! Ее выдержкой можно было только восхищаться.

— Вы не должны задавать так много вопросов, мадам Дюшен. Я… я просто веду приятную жизнь, учусь для сцены, поэтому храню свое местопребывание в тайне.

Бенколен сочувственно кивнул.

— В таком случае мы не смеем вас больше беспокоить. Если вы готовы, Джефф?

Мы оставили их в унылой полутьме комнаты. Я почувствовал, что Бенколен стремится уйти и что мадам Дюшен при всей своей безукоризненной вежливости желает остаться одна. Но я заметил также, что в последние минуты в Робике произошли разительные перемены. Он то теребил галстук, то прокашливался, нервно поглядывая на мадам. Всем своим видом он демонстрировал желание высказаться. Когда мы шли уже по вестибюлю внизу, молодой человек коснулся руки Бенколена:

— Мсье… Э-э… не могли бы вы проследовать на минутку в библиотеку? Я имею в виду гостиную… собственно, она же и библиотека… Да, сюда. Мне пришла одна мысль. — Прежде чем войти в комнату, он оглянулся, внимательно осмотрел вестибюль, прикрыл дверь и продолжил: — Вы наверху упоминали о… как бы лучше выразиться… об изменениях в манере поведения Одетты.

— Да.

— Знаете, — начал он доверительно, — мне об этом никто не говорил, возможно, не успели: я прибыл лишь вчера вечером. Но я регулярно переписывался с одной из ее подруг, некоей мадемуазель Мартель, которая и держала меня в курсе здешних дел.

Он был вовсе не глуп, несмотря на всю свою манерность и гипертрофированное представление о дипломатическом достоинстве. Светлые глаза Робике сумели уловить тень, промелькнувшую на лице Бенколена, и он быстро задал вопрос:

— Что-то случилось, мсье?

— Ничего особенного. Вы хорошо знакомы с мадемуазель Мартель?

— Буду предельно откровенен. В свое время, — он говорил тоном человека, оказывающего величайшую милость, — я серьезно рассматривал возможность просить ее стать моей женой. Но она не продемонстрировала понимания уровня задач и обязанностей дипломата. Нет, не продемонстрировала! Она равным образом не понимает, как должна вести себя супруга дипломата. Мужчины — это, конечно, другое дело… — Он махнул рукой и рассудительно продолжал: — Они имеют право на крошечные шалости, не так ли? Но жена Цезаря… Вам наверняка известно это высказывание? Бесспорно, известно. Кроме того, в ее характере я заметил некоторую жесткость. Так не похоже на Одетту! Одетта так внимательно слушала, когда я говорил. Она верила в мою карьеру… Интересно…

У молодого человека вдруг дернулась щека. Вынув из кармана нестерпимо яркий носовой платок, он промокнул им свою розовую физиономию. Казалось, ему было трудно приступить к существу вопроса, который он сам и поднял.

— Так что же вы хотите нам сообщить, мсье? — спросил Бенколен. Он улыбался, кажется, в первый, раз за день.

— Мы все, — возобновил повествование Робике, — обожали потешаться над Одеттой из-за ее, как бы сказать, «домашности». Она соглашалась выходить из дома только с Робером Шомоном, и все в таком духе. Мы больше прикидывались насмешниками. Лично я в глубине души ею восхищался. Это подходящая жена для дипломата! Помню, как-то после игры в теннис в «Туринг-клубе» мы попытались завлечь Одетту на вечеринку. Все смеялись, когда она отказалась. Клодин Мартель заявила: «Ах, у нее же есть капитан в Африке» — и живописала, как он крутит усищи и размахивает шпагой, воюя с риффами.

— Я вас слушаю, мсье.

— Вы спросили наверху, не появился ли у нее в последнее время интерес к другому мужчине. Ответ однозначен — нет. Но, — Робике понизил голос, — недавно в одном из писем Клодин намекала, что Робер развлекается на стороне и Одетта знает об этом. Поймите, я ничего не имею против него. Естественное поведение для молодого человека, если, конечно, он хранит все в тайне.

Я покосился на Бенколена. Информация, которую в своей невнятной манере сообщил Робике, выглядела крайне неправдоподобно. Такое поведение абсолютно не соответствовало характеру Шомона. Глядя на розовое остроносое личико Робике, понимая, на что он готов пойти ради карьеры — «естественное поведение для молодого человека, если он, конечно, хранит все в тайне», — видя его маленькую, трусливую душонку, я не мог поверить его словам о Шомоне. Но сам Робике, вне всякого сомнения, в это верил. Бенколен же, к моему величайшему изумлению, проявил к сообщению дипломата живейший интерес.

— Развлекался на стороне? — повторил он. — С кем, мсье?

— Этого Клодин не писала. Она сообщила о Шомоне походя и добавила немного таинственно, что не очень удивится, если Одетта со своей стороны тоже что-нибудь выкинет.

— И никаких дополнительных намеков?

— Никаких.

— Вы полагаете, что этим вызвано изменение отношения мадемуазель Дюшен к капитану?

— Я видел Одетту довольно давно и не могу сказать, изменилось ее отношение или нет. Но вы упомянули об этом, и я вспомнил про письмо.

— Письмо, случайно, не с вами?

— Вполне вероятно. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака. — Я получил его незадолго до моего отъезда из Лондона.

Робике начал просматривать извлеченные из кармана письма, что-то бормоча про себя. Несколько помрачнев, он вернул бумаги на место и сунул руку в задний карман брюк. В вопросе Бенколена молодой человек уловил твердую настойчивость, и то значение, которое он приобретал как свидетель, повергло его в большое волнение. Оказалось, что нас поджидала неожиданная удача. Этот лихорадочный и беспорядочный поиск письма под нашим неотрывным взглядом повлек серию событий, позволивших успешно завершить следствие. Из заднего кармана Робике извлек бумажник, какие-то листки. Рука опять скользнула под пиджак. На пол вывалился конверт, пустая сигаретная пачка и предмет, который, звякнув при ударе о паркет, остался лежать, поблескивая в полоске света, пробивающегося сквозь жалюзи.

Это был маленький серебряный ключ. Робике не обратил на него никакого внимания. Казалось, что он даже перестал нас замечать. Раскрыв бумажник, молодой человек что-то раздраженно промычал. В этот момент в дело вступил Бенколен.

— Позвольте мне вам помочь, — сказал он и поднял ключ.

Я машинально сделал шаг в сторону сыщика. На его ладони лежал ключ — чуть больше тех, которые используются в обычных пружинных замках. На нем изящным шрифтом было выгравировано: «Поль Демулен Робике» и номер «19».

— Благодарю, — рассеянно пробормотал Робике. — Нет, письмо, видимо, не здесь. Если надо, я его принесу…

Он поднял глаза, стоя с протянутой рукой, удивленный, что Бенколен все не отдает ему его вещь.

— Простите, мсье, что я начинаю вмешиваться в ваши личные дела, но, поверьте, на то у меня есть веская причина, — сказал детектив. — Меня весьма интересует этот ключ, по совести, гораздо больше, чем письмо. Где вы его получили?

Все еще глядя в глаза детективу, Робике занервничал и встревожился. С трудом он сглотнул слюну.

— Но ключик совершенно не должен вас интересовать, мсье. Это нечто абсолютно личное. Клуб, в котором я состою. Я там не был уже давно, но прихватил ключ с собой на тот случай, если во время пребывания в Париже я захочу…

— «Клуб цветных масок» на бульваре Себастополь?

Робике испугался по-настоящему.

— Вам известно о нем? Пожалуйста, мсье, сведения о моем членстве должны остаться в тайне. Если мои коллеги, мое руководство узнают, что я принадлежу к этому клубу, то моя карьера…

Он только что не визжал.

— Мой дорогой юный друг. Я совсем вас не осуждаю. И уж конечно, не стану об этом публично упоминать. — Бенколен добродушно улыбнулся. — Как вы сами недавно тонко подметили: «Молодые люди… и так далее». — Он пожал плечами. — Меня клуб интересует лишь потому, что там происходят некоторые события, совершенно не имеющие касательства к вам, но возбуждающие мое любопытство.

— Но я продолжаю полагать, — упрямо гнул свое Робике, — что это мое личное дело.

— Вы позволите мне спросить, как давно вы состоите членом?

— Около… около двух лет. За это время я был там не более пяти раз — моя профессия требует осмотрительности.

— Какие могут быть сомнения? Что означает цифра «19»?

Робике напрягся. Он поджал губы так, что его рот превратился в тонкую линию. Подавляя ярость, он выдавил:

— Мсье, вы согласились, что мои дела вас не касаются. Все, о чем мы говорим, — секрет, моя личная тайна. И я отказываюсь что-либо вам сообщать. Я вижу у вас знак принадлежности к масонской ложе. Разве вы согласитесь разгласить ее тайны, если я вас начну спрашивать?

Бенколен рассмеялся и почти ласково прервал его:

— Думаю, вы согласитесь, мсье, что это не совсем одно и то же. Зная о целях вашего клуба, я не могу не проявить любопытства. — Посерьезнев, детектив спросил: — Вы решительно отказываетесь отвечать на мои вопросы?

— Боюсь, что вы должны меня извинить.

Воцарилось молчание. После паузы Бенколен произнес задумчиво, как бы размышляя вслух:

— Простите, мой друг, но прошлой ночью там было совершено убийство. Пока мы не знаем имен членов клуба, и это — первый ключ, оказавшийся в нашем распоряжении. Возможно, нам придется пригласить вас в префектуру для снятия показаний. Эти газеты… было бы прискорбно.

— Убийство! — воскликнул Робике, судорожно глотнув воздух.

— Подумайте, мой друг, — почти зловеще прошептал Бенколен. Я знал, что он с трудом подавляет ухмылку. — Подумайте, какой материал для пишущей братии. Подумайте о своей карьере. «Подающий надежды молодой дипломат задержан для допроса в связи с убийством в фешенебельном доме свиданий». Подумайте о возможных последствиях в Лондоне, затем в парламенте, о чувствах вашей семьи. Подумайте о…

— Но я же не сделал ничего дурного! Вы не должны втягивать меня в…

Бенколен с сомнением почмокал губами.

— Бесспорно, — согласился он, — все может остаться в тайне. Честно говоря, я не считаю, что вы имеете отношение к убийству. Но вы, друг мой, должны быть со мной откровенны.

— Господи! Да я расскажу вам все!

Потребовалось некоторое время, чтобы атташе французского посольства в Лондоне немного успокоился. После того как он несколько раз вытер лицо своим замечательным платком и заставил Бенколена дать торжественную клятву в том, что он не вызовет Робике в префектуру, Бенколен вновь задал свой вопрос о номере 19.

— Понимаете, мсье, — начал объяснять Робике, — членами клуба являются пятьдесят мужчин и пятьдесят женщин. Каждый мужчина имеет свою комнату. Одни — большую, другие — поменьше, в зависимости от суммы ежегодного взноса. Номер девятнадцатый — моя комната. Никто не может воспользоваться чужим помещением.

Здесь, сквозь стену его страха, пробилось весьма естественное любопытство.

— Кто? — спросил он. — Кто был убит?

— Это пока не имеет значения, — коротко ответил Бенколен.

Я все время пытался привлечь его внимание. Я не забыл, как Галан сказал: «Ты придешь в наш восемнадцатый» — и бросил как бы невзначай:

— А восемнадцать — знак белой кошки.

Робике изумленно посмотрел на меня, однако Бенколен понимающе кивнул.

— Итак, вы состоите в клубе два года. Кто дал вам рекомендации?

— Рекомендации? О да, конечно. Если я скажу, это никому не причинит вреда. Меня ввел в клуб молодой Жюльен д’Арбале — тот, который увлекался автомобильными гонками. Как он любил женщин, мой Жюльен…

— Любил?

— В прошлом году он разбился насмерть, в Америке. Машина перевернулась во время гонок и…

— Проклятие! Нить обрывается! — воскликнул Бенколен и в расстройстве щелкнул пальцами. — Сколько ваших друзей, я хочу сказать, лиц вашего круга, являются членами клуба?

— Поверьте, мсье, я не имею понятия. Как вы не поймете? Все носят маски! Я не видел там ни одной женщины с открытым лицом. Вы входите в большой зал, где так тесно, что трудно узнать человека даже без маски. Меня всегда занимало, кто из моих друзей или даже родственников мог там находиться.

Бенколен вновь посмотрел ему прямо в глаза холодным, грозящим разоблачением взглядом, но на сей раз Робике его стоически выдержал. Он бился за то, чтобы ему поверили. Я решил, что на этот раз он сказал правду.

— И вы даже не могли предположить, кто скрывается под той или иной маской?

— Я бывал там очень редко, но тем не менее слышал, — он опять оглянулся по сторонам, — что в клубе существует узкий круг, где все знают друг друга, и что есть женщина, задачей которой является вербовка новых членов. Но я не знаю, кто она.

Наступила тишина. Бенколен постукивал ключом по ладони.

— Представьте, — неожиданно заговорил Робике, — вы приходите туда в маске, встречаетесь с девушкой, и она оказывается вашей невестой. Нет, это слишком опасно в моем положении. Теперь и убийство…

— Прекрасно. Я хочу назвать вам цену своего молчания. Вы дарите мне на время этот ключ…

— Берите насовсем! Подумать только — убийство!

— …и всего на несколько дней. Затем я вам его возвращаю. Надеюсь, что ваш приезд во Францию нашел отражение в газетах в разделах светской хроники?

— Наверняка. Но зачем вам это?

— Прекрасно. Просто замечательно! Номер восемнадцатый рядом или напротив девятнадцатого?

Робике задумался.

— Я никогда не обращал внимания. Но все же полагаю, что рядом. Да, конечно! — Он произвел руками какие-то действия, как бы подсчитывая что-то. — Рядом. Теперь я помню.

— Окна?

— Все окна выходят во внутренний дворик. Но скажите, умоляю…

— Чем дальше — тем лучше. — Бенколен опустил ключ в карман и застегнул пальто. — Думаю, нет необходимости предупреждать, чтобы вы сохранили в тайне все здесь сказанное. Не проболтайтесь!

— Я проболтаюсь?! — с безмерным удивлением воскликнул Робике. — За кого вы меня принимаете? Лучше вы поклянитесь, что выполните свое обещание.

— Клянусь! — с серьезным видом заявил детектив. — Миллион благодарностей, мой друг. Просмотрите вечерние газеты, если желаете узнать, кто был убит. До свидания.

Глава 9

ЗАМОК ИЗ КОСТЯШЕК ДОМИНО

Ветер стал заметно холоднее. Все небо затянули мрачные черные тучи. Бенколен поднял воротник пальто, улыбнулся и сказал:

— Кажется, мы оставили молодого человека в большом беспокойстве. Ни за что не поступил бы так, если бы не ключ. Бесценный подарок, Джефф, бесценный. Наша первая удача. Идею можно было реализовать и без ключа, но с ключом — в миллион раз проще. — Он энергично зашагал, насвистывая бравурную мелодию.

Через некоторое время он сказал: — Теперь вы мне расскажете, что Галан назначил свидание мадемуазель Прево по окончании шоу в «Мулен Руж». Разве не так?

— Вы поняли мой намек?

— Ваш намек? Мой дорогой друг, я был готов к этому с самого утра. Он пытался обскакать меня, явившись в дом мадам Дюшен, но я предвидел этот ход. Теперь мадемуазель не посмеет встретиться с ним до конца дня. Галан спросил у консьержки, куда ушла Джина. Консьержка получила инструкцию ответить. Итак, сегодня вечером между ними состоится длительная беседа в том месте, где мы можем ее услышать. — Он рассмеялся в своей обычной манере, почти беззвучно, и хлопнул меня по плечу. — У старика, Джефф, мозги пока варят вопреки заявлению Галана.

— Так вот с какой целью вы организовали визит Эстеллы к мадам Дюшен?

— Естественно. Именно поэтому я так упорно внушал Галану прошлой ночью, что не намерен разоблачать его клуб. Рассчитывая, что он назначит ей встречу именно там. Все случившееся было неизбежно. Более того, сумели ли вы заметить всю цепь событий, тоже неизбежных, которая подвела нас к этому?

— Нет, не заметил.

— Во время ленча я, так и быть, ее обозначу. Но прежде передайте мне с максимальной точностью все, что они говорили.

Я пересказал ему весь разговор, стараясь не опустить ни единого слова. В конце моего повествования он с триумфальным видом хлопнул в ладоши:

— Лучше, чем я мог надеяться, Джефф. У нас на руках все нужные карты. Галан считает, что мадемуазель Прево может назвать убийцу, и решительно настроен заставить ее сделать это. Он не сумел добиться признания вчера и полагает, что в более спокойной обстановке… Все совпадает с моей гипотезой.

— Но с какой стати он так стремится выявить убийцу? Хочет, чтобы восторжествовали закон и порядок?

— Закон и порядок? Что за чушь! Пораскиньте-ка мозгами, Джефф. Вульгарный шантаж. Имея возможность обвинить кого-то в убийстве, Галан добавит настоящую жемчужину в свою коллекцию вымогательств. Я предвидел и такую возможность.

— Минуточку, — остановил я его. — Допускаю, что вы подозревали о намерении Галана встретиться с девушкой — правда, откуда такое подозрение, известно лишь Богу. Но почему вы решили, что встреча произойдет именно в клубе? С моей точки зрения, это наименее вероятное место: оно у вас на подозрении, и Галан не может не знать этого.

— Напротив, Джефф, я бы в первую очередь подумал о клубе! Смотрите сами. Галан не имеет представления, что мы подозреваем об участии в деле Джины Прево или какой-либо иной женщины. Он сам об этом заявил, судя по вашему рассказу. У него, безусловно, есть сильное подозрение, что он находится под постоянным наблюдением. Следовательно, где бы он ни встретился с Джиной — в ее квартире, у себя дома, в театре или дансинге, мы неизбежно должны ее заметить. Если следовать ходу его мыслей, мы задаем вопрос: «Кто эта таинственная блондинка?» — проводим расследование, выясняем ее личность и открываем, что она была рядом с местом убийства… Клуб же, напротив, совершенно безопасен. Имеется лишь сотня ключей, замок практически невозможно взломать, и полиция не может заслать туда своего шпиона. Более того, в заведение подобного рода они могут прийти в разное время, и полицейские агенты ни за что на свете не уловят между ними никакой связи. Теперь вы понимаете?

— В таком случае, — возразил я, — вы сознательно сыграли ему на руку, позволив провести встречу в клубе.

— Встречу, содержание которой я буду знать. Я сам или один из моих оперативников прослушаем разговор. Вот так-то!

— Но к чему такой сложный, изощренный план?

Мой вопрос, кажется, рассердил его.

— Да потому, Джефф, что Галан сам весьма изощренный преступник. Мы можем допрашивать его с пристрастием или даже пытать и все равно узнаем лишь то, что он позволит нам узнать, ни слова больше. Против нас действует необыкновенно живой и изобретательный ум. У нас есть шансы, если сумеем перехитрить его. Я знал, что он обязательно захочет встретиться с девушкой еще раз, до того, как удалось выяснить ее имя.

— «Встретиться еще раз», — повторил я упрямо его слова. — Следовательно, надо полагать, что он уже встречался с ней?

— Но это же очевидно. Вам тоже станет ясно в свое время. Теперь, благодаря содействию нашего друга Робике, мы без труда преодолеем все трудности. В крепость можно проникнуть, и полученный нами ключ превращает эту акцию в детскую забаву. В нашем распоряжении, Джефф, соседняя комната с окнами, выходящими во внутренний дворик… Чтобы помешать нам, Галан должен обладать воистину дьявольской силой. Кстати, вы поняли, — неожиданно перебил он себя, — что было самым важным в его разговоре с Джиной Прево?

— Ее сведения об убийце.

— Ничего подобного. Самым важным явилось замечание: «Было темно». Запомните это. Теперь нанесем визит на рю де Варенн. Думаю, мы управимся до ленча. Мы собирались навестить родителей мадемуазель Мартель.

Бенколен и я стояли на углу продуваемой ледяным ветром улицы, проходящей через сердце района Фобур-Сен-Жермен. Не очень уверенно я произнес:

— Знаете, вид бьющихся в истерике родителей выворачивает меня наизнанку. Если есть хоть какая-то возможность, я предпочел бы не присутствовать при этой сцене.

Бенколен медленно покачал головой, глядя на старинную лампу, свешивающуюся с кронштейна, прикрепленного к серой грязноватой стене.

— С этими людьми вам ничего не грозит. Вы знакомы с ними?

— Только слышал имя.

— Граф де Мартель принадлежит к одному из старейших консервативных родов Франции. Понятие «честь семьи» приняло у него почти патологический характер. И при этом старик — отчаянный республиканец. Умоляю, не упомяните ненароком его титул. Этот род дал Франции много солдат, и наш Мартель больше всего на свете гордится чином полковника. Он потерял на войне руку. Жена его, крошечная старушка, почти полностью оглохла. Они живут в огромном доме и проводят все время за игрой в домино.

— Домино?

— Много часов подряд, — подтвердил Бенколен, печально кивнув. — Старик в молодости слыл азартным игроком и тем был знаменит в обществе. Или, если быть точным, не столько игроком, сколько спорщиком. Он был готов держать пари на огромные суммы при минимальных шансах. Теперь ему осталось домино. Наверное, он, играя, получает какое-то извращенное удовлетворение. Все же нам следует быть внимательными и максимально деликатными. Дьявольски трудно сладить с графом, если он решит, узнав об убийстве дочери, что затронута «честь семьи».

— Может быть, Шомон успел им все сказать?

— Я очень надеюсь на это. Полагаю, что у него хватило такта не упоминать клуб. Правда, я думаю, что музей восковых фигур котируется у них столь же низко. Хотя…

От глаз парижан скрыто в их городе огромное пространство. Когда распахиваются ворота в высоких стенах, перед вами, как по мановению волшебного жезла, появляются сады Фобур-Сен-Оноре. Вы готовы поклясться (такова сила иллюзии), что аллеи этих садов тянутся на многие мили, пруды зачарованы феями, а клумбы не материальные. Такие загородные просторы просто не могут существовать среди столпотворения, царящего в самом центре великого города. Перед вашим взором открываются каменные дома, похожие на волшебные замки с их островерхими крышами и башенками. Даже летом, когда цветы пламенеют на фоне зеленых лужаек, а деревья играют поблескивающей в лучах солнца листвой, дома эти кажутся обиталищем кичливых, безнадежно одиноких духов. Осенью же вид башенок на фоне угольного неба рождает иллюзию вашего пребывания в далекой сказочной стране, в тысячах миль от Парижа и совсем в ином времени. Вам чудится, что вот-вот на гравийной дорожке появится запряженная четверкой белых лошадей карета с ливрейным лакеем на запятках. И когда она с громом проносится мимо, вы с ужасом осознаете, что ее пассажиры мертвы уже два века.

Я нисколько не преувеличиваю. Когда старенький привратник, покинув свою сторожку, распахнул перед нами калитку, и мы зашагали по гравию, сквозь который пробивались сорняки, Париж исчез. Еще не был изобретен автомобиль. На лужайках зияли длинные коричневые раны пустых, мертвых клумб, перемежающихся желтыми полосами опавшей листвы. Откуда-то из-за дома, окруженного невысокой кованой решеткой, доносился громкий звон цепи и лай.

— Надеюсь, зверь крепко привязан, — сказал Бенколен. — Его кличка Ураган. Ужасно злобное существо. Смотрите!

Из-за купы каштанов, справа от нас, вылетела какая-то фигура. Она неслась огромными скачками, вовсе не свойственными человеческому существу. Прежде чем беглец успел исчезнуть за другими деревьями, мы успели заметить за его спиной развевающиеся лохмотья разодранного пальто. И вновь в саду воцарился покой прошлого, нарушаемый лишь шумом ветра и лаем собаки, который тут же стих.

— За нами следят, Джефф, — сказал Бенколен после короткой паузы. — Меня этот тип вернул в реальность. А вас? Один из людей Галана, клянусь жизнью. Пес спугнул его.

Я дрожал от холода. Тяжелая капля дождя шлепнулась на листья, за ней еще одна. Мы поспешили мимо старинной коновязи к дому под спасительный навес веранды. Веранда, очевидно, была порождением всего лишь прошлого века, потому что железные полосы, скрепляющие крышу, все еще держались в стене дома. Ужасно мрачное место для молоденькой девицы вроде Клодин Мартель. За мертвыми виноградными лозами я увидел плетеные стулья с сиденьями, обитыми мягким ситцем. Ветер играл страницами журнала, забытого на мягком кресле-качалке.

При нашем приближении распахнулась парадная дверь.

— Входите, господа, — произнес почтительный голос, — полковник Мартель ждет вас.

Слуга провел нас в мрачный, очень просторный зал со стенами, покрытыми панелями черного дерева. Нельзя сказать, что помещение было сильно запущено, однако оно нуждалось в хорошем проветривании. Там парил аромат старого дерева, запыленных шкафов, пасты для полировки меди и полов, натертых воском. Моих ноздрей коснулся, как и в музее восковых фигур, запах одежды и волос. Но на сей раз я не мог избавиться от чувства, что это пахнут волосы и одежда давно умерших людей, что стены и темно-красные плоскости над панелями источают флюиды гибели и тлена.

Нас привели в библиотеку, расположенную в глубине дома.

За столом черного дерева, на котором светилась затененная абажуром лампа, сидел полковник Мартель. На дальней стене комнаты, над высокими книжными шкафами, находились окна, застекленные синими и белыми квадратами. По ним бежали серебряные струйки усилившегося дождя. В тени книжных; шкафов сидела женщина. Стиснутые ладони ее рук покоились на коленях. Лицо женщины было едва различимо в слабом свете настольной лампы. Здесь парила атмосфера напряженного ожидания, слез, неспособных вырваться на свободу, и какой-то обреченности. Старый хозяин поднялся со стула.

— Входите, господа, — произнес он сочным, глубоким голосом. — Это моя жена.

Он был среднего роста и весьма плотного телосложения, что не мешало ему держаться чрезвычайно прямо. Лицо несколько болезненного оттенка могло бы быть привлекательным, если бы не сильная обрюзглость. Свет лампы отражался на крупном лысом черепе, внимательные глаза, утонувшие под густыми бровями, живо поблескивали. Я видел, как под большими, песочного цвета усами подрагивали уголки его губ. Складки шеи наползали на узкий воротничок, под которым болталась узкая лента галстука. Его темная одежда, может быть, слегка старомодная, была сшита из первоклассной материи, сорочка застегивалась не на пуговицы, а на кнопки из опала. Произнося свои слова, он поклонился в сторону жены.

— Добрый день! — пропел женский голос, высокий и резкий, какой часто встречается у глухих. Глаза на бледном костлявом лице внимательно изучали нас. У нее были белые как снег волосы. — Добрый день! Андре! Принесите для господ стулья.

Граф де Мартель сел сам лишь после того, как слуга принес стулья, и мы разместились на них. На столе я увидел костяшки домино. Из них, как из кирпичиков, было сооружено нечто напоминающее игрушечный замок. Мое воображение представило сцену: одинокий, похожий на невеселого ребенка старик часами строит уверенными пальцами замки и также неторопливо и методично разбирает их. Но сейчас он смотрел на нас тяжелым взглядом, крутя в пальцах голубую бумажку, похожую на обрывок телеграфной ленты.

— Мы уже слышали, господа, — сказал он наконец.

Атмосфера дома угнетающе действовала на мои нервы. Женщина, сидящая в полутьме, напряженно пытаясь расслышать слова, невпопад кивала. Мне казалось, что разрушительные силы толпятся вокруг этого дома, чтобы снести его до основания.

— Тем лучше, полковник Мартель. Мы таким образом освобождаемся от печального долга. Буду откровенен, теперь нам остается получить от вас информацию о вашей дочери.

Полковник не спеша кивнул. Лишь сейчас я впервые заметил, что он теребит листок бумаги только одной рукой. Левая рука отсутствовала, и пустой рукав был засунут в карман.

— Мне по душе ваша прямота, мсье, — сказал он. — В этот трудный момент мы не поддаемся слабости. Ни я, ни мадам. Когда мы сможем забрать ее?

Я содрогнулся, взглянув в его спокойные, холодные глаза.

— Очень скоро. Вам известно, где нашли мадемуазель Мартель?

— В каком-то музее восковых фигур, мне кажется. — Голос его звучал холодно и безразлично. — Убита ударом ножа в спину. Вы можете говорить все. Жена все равно не слышит.

— А она действительно умерла?! — неожиданно протянула женщина. Протяжный выкрик пронзил наш слух. Мсье Мартель поспешно перевел на нее свой холодный взгляд. Мадам замолкла, беспомощно моргая. Ее лицо вновь обрело неподвижность маски.

— Мы надеемся, — продолжал Бенколен, — что родители смогут пролить дополнительный свет на обстоятельства, сопутствующие ее гибели. Когда вы в последний раз видели ее живой?

— Я уже пытался припомнить, но боюсь, что… — На сей раз его безжалостный, осуждающий тон был обращен к себе самому. — Но боюсь, что я не очень интересовался жизнью дочери. Я оставил ее целиком на попечение матери. Сын — тот, бесспорно, должен… Клодин и я были друг для друга практически чужими. Веселая, активная… одним словом, иное поколение. — Граф прижал ладонь ко лбу, пытаясь обратить взор в прошлое. — В последний раз я видел ее за ужином вчера вечером. Раз в месяц, в один и тот же день, я отправляюсь в дом маркиза де Серанна играть в карты. Мы соблюдаем этот ритуал вот уже почти сорок лет. Вчера вечером я ушел около девяти. Она все еще была дома. Я слышал, как она топала в своей комнате.

— Собиралась ли она уходить?

— Не знаю, мсье. Как я уже говорил, — он поджал губы, — я не следил за ее делами. Мать получила от меня полные инструкции, как воспитывать Клодин. Я слишком редко контролировал их выполнение — и вот результат.

Наблюдая за мадам Мартель, я заметил, что ее лицо приняло жалобное выражение. Старой закалки отец и любящая простодушная мамочка. Из того, что я слышал раньше, я понял, что Клодин была полной противоположностью Одетты. Она вытворяла все, что хотела, не вызывая подозрений, и ей все сходило с рук. Видимо, та же мысль пришла в голову Бенколену, и он спросил:

— Если я правильно понял, у вас не было привычки ждать по вечерам ее возвращения?

— Мсье, — холодно ответил старик, — в нашей семье мы не считали это нужным.

— Часто ли она принимала в доме своих друзей?

— Я был вынужден полностью запретить подобную практику. Шум, который они поднимали, совершенно не соответствовал духу этого дома и, кроме того, мог доставить беспокойство соседям. Естественно, ей было дозволено приглашать друзей на наши приемы. Но она не воспользовалась предоставленной возможностью. Я узнал, она желала, чтобы гостям подавали эти… «коктейли». — На его губах мелькнула тень презрительной улыбки, едва заметная под усами. — Я был вынужден напомнить ей, что винные погреба Мартелей не имеют себе равных во Франции, и что я не намерен наносить оскорбление старым друзьям. По-моему, это был единственный случай, когда мы обменялись несколькими фразами. Она тогда спросила меня, позволив себе повысить голос: «Неужели вы никогда не были молоды?» Молоды!

— Вернемся ко вчерашнему дню, мсье. Высказали, что видели дочь за ужином. Ведали она себя как обычно или в ее поведении были какие-то странности?

Мсье Мартель погладил пальцами свой длинный ус, глаза его сузились.

— Я задумывался над этим, мсье. Мне показалось, что она… она была чем-то обеспокоена.

— Она не хотела есть! — взвизгнула его жена столь неожиданно, что Бенколен вздрогнул и уставился на нее. Полковник говорил негромко, и мы несказанно удивились, что она услышала.

— Мадам читает по губам, — объяснил нам хозяин. — Нет необходимости кричать… Это правда, Клодин едва притронулась к пище.

— Не могли бы вы уточнить, была ли она взволнована или напугана, а может, ее беспокоило что-то иное.

— Не знаю. И то и другое, наверное.

— Она себя плохо чувствовала! — вскричала мадам. С угловатого лица, которое когда-то, наверное, было красивым, на нас умоляюще смотрели выцветшие глаза. — Ей было плохо. Предыдущей ночью она плакала. Рыдала.

Каждый раз, когда из тени под цветными окнами с бегущими по ним струйками дождя до меня доносился этот визгливый голос, мне неудержимо хотелось покрепче ухватиться за стул. Ее муж всеми силами старался сохранить самообладание — губы сжаты, и жесткие глаза полуприкрыты тяжелыми, чуть подрагивающими веками.

— Я услышала ее! Поднялась и пошла в ее комнату, также как в те времена, когда она крошкой плакала в кроватке. — Мадам Мартель судорожно вздохнула и продолжала: — И она не прогнала меня, напротив, была очень ласковой. Я спросила: «Что случилось? Могу ли я тебе помочь?» Она ответила: «Ты не можешь помочь мне, мама. Никто не может мне помочь». Клодин оставалась в таком состоянии весь следующий день и вечер, до того как ушла…

Видимо, опасаясь продолжения вспышки и потока слез, полковник повернулся и вперил в жену тяжелый взгляд. Его единственный огромный кулак был крепко сжат, пустой левый рукав слегка дрожал. Бенколен обратился к хозяйке, стараясь четче артикулировать:

— Мадам, она не сказала, что ее беспокоит?

— Нет-нет. Она отказалась поделиться со мной.

— Есть ли у вас на этот счет какие-нибудь мысли?

— Что? — Взгляд пустых глаз. — Волновало? Какие могут быть волнения у маленькой бедной девочки? Никаких.

Ее речь перешла во всхлипывания. Гулкий и решительный голос ее мужа заполнил возникшую было паузу:

— Еще немного информации, мсье, которую я получил из разговора с женой и Андре, нашим дворецким. Около девяти тридцати Клодин получила какое-то известие по телефону, вскоре после чего, кажется, и ушла. Она не сообщила матери, куда идет, но обещала возвратиться к одиннадцати.

— Кто звонил, мужчина или женщина?

— Не знаю.

— Не удалось ли, случайно, услышать хоть обрывки разговора?

— Жена, естественно, ничего не слышала. Я весьма тщательно допросил по этому вопросу Андре. Вот единственные слова, которые уловил дворецкий: «Но я не имела представления, что он вернулся во Францию».

— «Не имела представления, что он вернулся во Францию», — повторил детектив. — Вы не знаете, к кому могли относиться эти слова?

— Нет. Клодин имела массу друзей.

— Она взяла автомобиль?

— Да, — ответил полковник, — без моего разрешения. Сегодня утром полицейский привез машину. Ее, как я понял, нашли недалеко от того паноптикума. Итак, мсье!

Его кулак тяжело опустился на крышку стола, заставив содрогнуться сооружение из костяшек домино. Он смотрел на Бенколена едко поблескивающими глазами.

— Итак, мсье, — повторил он, — дело в ваших руках. Вы можете сказать мне, почему моя дочь, представительница рода Мартель, должна была умереть в грязном музейчике, расположенном в самом сомнительном районе Парижа?! Я желаю получить полный ответ.

— Это весьма серьезный и непростой вопрос, полковник Мартель. Пока у меня нет ответа. Как вы полагаете, раньше она там никогда не бывала?

— Не знаю. Во всяком случае, для меня ясно, — он медленно и тяжело повел рукой, — что это совершил какой-то бандит или грабитель. Я желаю, чтобы преступник предстал перед судом. Вы слышите, мсье? Если надо, то я готов выплатить сколь угодно крупное вознаграждение.

— Полагаю, что в этом не возникнет необходимости. Теперь я хочу задать вам едва ли не самый важный вопрос. Когда вы сказали «это совершил бандит или грабитель», вы, очевидно, уже знали, что ваша дочь не была ограблена — ограблена в обычном смысле. Деньги остались в неприкосновенности. Грабитель взял лишь предмет, висевший на тонкой золотой цепочке на шее. Вы не знаете, что это могло бы быть?

— На шее, говорите. — Старик нахмурился и отрицательно покачал головой. — Не могу даже предположить. Явно, что это не принадлежало к фамильным драгоценностям дома Мартель. Я их держу всегда под замком, и жена надевает их лишь на официальные приемы. Наверное, какая-нибудь безделушка, не имеющая никакой ценности. Я никогда не обращал внимания. — Он вопросительно взглянул на жену.

— Нет! — закричала та. — Абсолютно невозможно. Дочь никогда не носила ни ожерелий, ни медальонов и уверяла, что это слишком старомодно. Я уверена, мсье, это точно!

Казалось, что все наши версии заводят в тупик и все возможные ходы не приносят результатов. Мы долго сидели молча. За окнами стало темнеть, и стук дождя по стеклам превратился в ровный шум. Но полученные сведения, вместо того чтобы разочаровать Бенколена, видимо, напротив, вдохновили его. Я видел, что он пытается скрыть внутреннее возбуждение. Свет лампы рождал треугольники теней на впалых щеках. Между щеточкой усов и остроконечной бородкой в улыбке поблескивали зубы. Однако миндалевидные глаза хранили печаль. Под тяжестью гирь зашуршал механизм старинных часов, и они пробили двенадцать раз. Каждый неторопливый удар нес в себе могильную безысходность и усугублял тоскливую атмосферу библиотеки.

Мсье Мартель бросил взгляд на свое запястье, помрачнел и перевел взгляд на старинный циферблат, вежливо давая нам понять, что уже время…

— Думаю, — сказал Бенколен, — нет необходимости задавать новые вопросы. Решение задачи предстоит искать в ином месте. Попытка проникнуть в личные дела мадемуазель Мартель глубже, чем мы сделали, очевидно, не принесет пользы делу. Благодарю вас, мадам, и вас, мсье, за помощь. Заверяю, что буду держать вас в курсе расследования.

Когда мы поднялись, хозяин тоже встал со стула. Только сейчас я заметил, каким потрясением явилась для него беседа с нами. Граф по-прежнему держался прямо, но его полные отчаяния глаза смотрели отрешенно. Он стоял перед нами, одетый как на официальный прием, в превосходном костюме и белоснежной сорочке. Свет лампы отражался на лысом черепе.

Мы покинули дом и шагнули в дождь.

Глава 10

СИЛУЭТ СМЕРТИ

— Говорит Бенколен, соедините меня с центральным медицинским бюро.

Писк в трубке, продолжительное пощелкивание…

— Дежурный медицинского бюро.

— Бенколен. Сообщите результаты вскрытия Одетты Дюшен. Дело «А-42», убийство.

— Дело «А-42» поступило в два часа дня девятнадцатого октября от комиссара первого района. Тело женщины, обнаруженное в реке у моста Шанж, не так ли?

— Да, так.

— Сильное повреждение черепа в результате падения с высоты не менее шести метров. Непосредственная причина смерти — колотая рана с проникновением в сердце. Нанесена оружием с шириной лезвия два с половиной сантиметра и длиной двадцать сантиметров. Множественные незначительные ушибы и порезы. Порезы на голове, лице, шее и руках вызваны осколками стекла. Смерть наступила примерно за восемнадцать часов до обнаружения тела.

— Все, спасибо. Дайте центральное управление, четвертый департамент.

— Четвертый департамент, центральное управление, — пропел чей-то голос.

— Бенколен. Кто ведет дело «А-42», убийство?

— «А-42»? Инспектор Лютрелл.

— Если он в здании, соедините меня с ним.

За окном уже опускались мрачные осенние сумерки. Я уже долго не виделся с Бенколеном. Перед ленчем его вызвали на службу по какому-то рутинному делу, и я появился во Дворце правосудия лишь после четырех часов. Но и тогда я не нашел его в большом, почти пустом, освещенном лампами с зелеными абажурами кабинете, где он обычно проводит допросы. Где-то под самой крышей здания у него есть еще одна комнатенка, нечто вроде личного убежища от гама и суеты Дворца. Эта берлога соединена батареей телефонов со всеми отделами Сюрте и префектуры, расположенной неподалеку. Остров Сите, который и в самом деле является островом, похож по форме на узкий корабль, растянувшийся по Сене чуть ли не на милю. На корме корабля возвышается громада собора Парижской Богоматери, а на носу, выступая, как бушприт, расположился скучный сонный сквер. Между этими достопримечательностями высятся, не снисходя до суеты Нового моста, здания, отданные правосудию. Окна убежища Бенколена смотрят из-под крыши на Новый мост и поверх него через бушприт парка — на темную реку. У вас создается иллюзия, будто из этой комнаты вы можете следить за всем Парижем. Убежище Бенколена выглядит жутковато, с кошмарными реликвиями в стеклянных шкафах, страшными фотографиями в рамках на стенах и ковром, протертым до основы от непрерывного расхаживания Бенколена.

Мы сидели в темноте, если не считать слабого света у книжных полок, громоздящихся в алькове. На фоне желтого светового пятна четко вырисовывался силуэт Бенколена, сидевшего у окна с телефонной трубкой в руке. Мое кресло стояло напротив — тоже у окна. На мне были наушники, соединенные с телефонным аппаратом. Я слышал щелчки, посвистывание, таинственные голоса, звучавшие во всех помещениях здания. Мои пальцы касались всех тянущихся из этого кабинета струн. Их малейшее натяжение немедленно и неизбежно отзывалось во многих домах Парижа.

В ответ на последний вызов Бенколена последовало продолжительное молчание. Длинные пальцы детектива выстукивали нетерпеливую дробь на подлокотнике кресла. Окна слегка дребезжали от порывов ветра над темной рекой. По стеклам стекала вода, иногда в них ударяла изломанная ветром тяжелая дождевая струя. Я видел расплывающийся свет фонарей на Новом мосту, кишащем пешеходами, слышал гудки машин и гул автобусов. Еще дальше, на мысе, мерцал огонек, дробно отражающийся в ряби реки. Все, что было за ним, таяло, словно призрак в ночи. Холодный свет фонарей, выстроившихся по обоим берегам, становился с расстоянием все слабее и слабее, пока совсем не растворялся в дожде.

— Говорит инспектор Лютрелл, — зазвучало в наушниках.

Мы, отгородившись от холодного города камнем и стеклом, привели в движение огромный механизм. Мы сделали это, не покидая пропитанной сигарным дымом комнаты с ковром, протертым до дыр шагами Бенколена, преследующего убийц.

— Лютрелл? Бенколен говорит. Что у вас по убийству Дюшен?

— Пока все как обычно. Рутинная работа. Я побывал у матери. Она сказала, что уже беседовала с вами. Говорил с Дюрраном. Он, кажется, занимается делом Мартель? Дюрран считает, что оба убийства связаны с «Клубом цветных масок» на бульваре Себастополь. Я намеревался организовать туда налет, но Дюрран сказал, что вы приказали держаться от клуба подальше. Это так?

— Да. Временно.

— Ну что ж, если инструкции таковы, будем им следовать, — ворчливо произнес голос, — хотя я не улавливаю идею. Тело нашли прижатым течением к одному из быков моста Шанж. Мост не позволил реке унести тело. Видимо, его сбросили примерно там, где и выудили. А мост — точно в конце бульвара. Труп могли принести к реке прямехонько из клуба.

— Наткнулись на что-нибудь подозрительное?

— Нет. Опросили всех в округе. Ни черта!

— Что говорит лаборатория?

— Ничего определенного. Тело довольно долго пробыло в воде. Следы на одежде уничтожены. У нас есть одна идея, но если вы настаиваете на иммунитете клуба…

— Вы имеете в виду порезы осколками стекла, не так ли? Видимо, стекло не совсем обычное — наверняка матовое и, возможно, цветное, — и вы хотите мне сообщить, что лаборатория их обнаружила. Да, инспектор, Дюшен или выбросилась из окна, или ее выбросили, а окна в клубе, по всей вероятности, окажутся…

Телефон донес до нас несколько раздраженный голос инспектора:

— Да, в некоторых порезах обнаружены мелкие частицы. Стекло темно-красное и весьма дорогое. Значит, вы видели осколки? Мы провели опрос во всех стекольных магазинах в радиусе одной мили от ворот Сен-Мартен. Владельцы предупреждены, что, если будет заказ, они нам сообщат… Инструкции?

— Пока ничего. Продолжайте работать, но учтите, никаких действий в отношении клуба без моего особого разрешения.

Инспектор выразил согласие и отсоединился. Бенколен опустил трубку и возобновил нервное постукивание кончиками пальцев по подлокотнику. Мы молчали, вслушиваясь в глухой шум коридора и стук бешеного дождя по окнам.

— Итак, — начал я, — девица Дюшен была убита в клубе. Но Клодин Мартель… Бенколен, неужели ее прикончили, потому что она слишком много знала о первой смерти?

Он медленно поднял на меня глаза:

— Почему вы так решили?

— Прежде всего исходя из ее поведения дома в ночь после исчезновения Дюшен. Плач, возбужденное состояние и слова, обращенные к матери: «Ты не сможешь мне помочь. Мне никто не поможет». Совершенно необычно. Она всегда являла собой тип самоуверенной, эгоцентричной юной леди. Как вы полагаете, они обе состояли в клубе?

Он нагнулся, чтобы придвинуть к себе тумбочку, на которой находились графин с коньяком и коробка сигар. Свет из алькова косо упал на его лицо, подчеркнул впадины щек и вспыхнул янтарным сиянием, преломившись в содержимом графина.

— Ну что же, попробую высказать хитроумную догадку. Одетта Дюшен, по моему мнению, не состояла в клубе. Однако мадемуазель Мартель, бесспорно, была его членом.

— Почему «бесспорно»?

— Этому есть масса доказательств. Ну во-первых, ее определенно знала Мари Огюстен, и знала хорошо. Правда, ей могло быть неизвестно имя. Клодин Мартель, видимо, обычно входила в клуб через музей.

— Минутку. Предположим, лицо Клодин было знакомо мадемуазель Огюстен и запечатлелось в ее памяти лишь потому, что она видела ее мертвой.

Налив себе коньяку, Бенколен задумчиво посмотрел на меня.

— Другими словами, Джефф, вы даете понять, что наша хозяйка музея в преступных целях скрывает свою осведомленность об убийстве? Вполне возможно. Чуть позже мы всесторонне обмозгуем эту идею. Что же касается членства мадемуазель Мартель, об этом говорит (и это во-вторых) черная маска, которую мы нашли рядом с телом. Нет никаких сомнений в том, что маска принадлежала Клодин.

Я с недоумением посмотрел на него и сказал:

— Так какого же черта вы доказывали инспектору Дюррану и доказали, что маска принадлежит другой женщине?

— Точно, — ответил он с усмешкой. — Совершенно верно. Мне пришлось ввести в заблуждение вас обоих, чтобы обмануть инспектора. Правда, я боялся, что он увидит прореху, зияющую в системе моих доказательств.

— Но с какой целью? Зачем?

— С какой целью обманул? Да потому что инспектор Дюрран — сугубо человек действий и не способен проявить выдержку. Он полагает, что невинную девушку хитростью заманили в клуб, где и убили при неудачной попытке покуситься на ее честь. Я хочу, чтобы все верили именно в его версию. Если бы Дюрран узнал, что она была постоянным членом этого заведения, то без раздумья кинулся бы к ее родителям, ее друзьям, ко всем без разбору и растрезвонил бы все известные нам факты. Результат — родители и друзья впадают во вполне понятное негодование и вышвыривают нас из своих домов или, в лучшем случае, не пускают на порог, что, в сущности, одно и то же. Так или иначе, мы теряем доступ к информации и лишаемся содействия. Надеюсь, вы заметили, что ни в одной, ни в другой семье я ничем не дал понять о возможной связи обоих происшествий или о том, что девушки имели отношение к клубу.

Я покачал головой:

— Мне кажется, что вы ведете слишком сложную игру.

— Но это единственный возможный путь. Другим способом мы ничего не достигнем. Публичный скандал сейчас вокруг клуба убьет все наши надежды докопаться до правды. Теперь о маске. В системе аргументов, которые я привел инспектору, было одно очень слабое место. Вспомните, внешность, которую я описал на основе маски, могла соответствовать мертвой девушке небольшого роста, смуглой, с длинными волосами. Все сходилось, и маска это доказывала. Но единственным, не столь заметным фактом я сумел убедить Дюррана.

— Ясно, на маске были следы помады. Вы же обратили внимание на то, что мертвая женщина не красила губы.

Усмешка Бенколена переросла в громкий смех.

— Джефф, но вы же собственноручно подняли с пола помаду, которая выпала из ее сумочки! Если ее губы оказались не накрашены в момент смерти, это вовсе не означает, что девушка вообще не пользовалась помадой и не надевала эту маску. Я как руководитель опечален тем, с какой легкостью Дюрран принял на веру мои слова, когда все указывало на то, что маска принадлежала убитой, однако в момент смерти ее на лице не было.

— Но разорванная резинка?

— Резинка, мой друг, была разорвана убийцей, когда он лихорадочно рылся в ее сумочке. Понимаете? Уходя из дома вечером, она прихватила маску. Вне сомнения, старомодная пуританская мораль семьи Мартель не допускала, чтобы девушка красила губы, а позже она просто забыла это сделать. Наверняка она отправилась в клуб. Чтобы окончательно доказать, что она была постоянным членом клуба, обратимся… Впрочем, лучше обсудим все с самого начала.

Он откинулся назад, соединил кончики пальцев и отсутствующим взглядом уставился в окно.

— Итак, мы с самого начала подозревали, что «дама в коричневой шляпке» — Джина Прево — каким-то образом связана с исчезновением Одетты Дюшен. Старик Огюстен, если вы помните, заметил, как она следом за Дюшен спустилась по лестнице, и принял ее за призрак. Мы с полной уверенностью можем предположить, что Клодин Мартель также имеет отношение к смерти Одетты. По-иному быть не могло, принимая во внимание ее членство в клубе и особенно поведение дома в ту ночь. Я не хочу сказать, что они обе прямо замешаны в убийстве. Но их могут обвинить в этом преступлении. Они договариваются о встрече — Джина Прево и Клодин Мартель — в тот вечер, когда Клодин была убита.

Итак, за двадцать пять минут до полуночи мадемуазель Прево ждет чего-то у входа в музей, где ее и видит полицейский. Она выглядит нерешительной и подавленной. Вне сомнений, Прево условилась о встрече с подругой либо в самом музее, либо в переходе. Девушки такого круга вряд ли будут ждать снаружи у двери, выходящей на бульвар Себастополь. Этот бульвар — не самое лучшее место для девицы: вы знаете Париж. Но что-то пошло не так, Джефф, и нам нет нужды ломать голову, что именно. Джина Прево подошла к музею в одиннадцать тридцать пять, но тот уже был на замке.

Нелепая случайность разрушила все планы. Ведь я совершенно случайно позвонил достойному мсье Огюстену, чтобы договориться о встрече, и в результате ему пришлось неожиданно закрыть музей раньше. Прибыв на место, мадемуазель обнаруживает, что двери на запоре, а в окнах темно. Раньше такого никогда не случалось. Она не знает, как поступить. Она вся в колебаниях. Мадемуазель Прево, бесспорно, привыкла проникать в клуб через музей и не может решиться воспользоваться дверью на бульваре Себастополь.

Клодин Мартель явилась раньше. Мы не знаем, пользовалась ли она обычно музейной дверью или ходила через бульвар. Но на сей раз, несомненно, прошла через дверь на бульваре.

— Откуда такая уверенность?

— У нее не было билета, Джефф. — Бенколен наклонился вперед и нетерпеливо ударил ладонью по подлокотнику кресла. — Как вы уже, очевидно, догадались, каждый член клуба обязан покупать билет. Но среди найденных предметов такового не оказалось. Полагаю, мы не настолько безумны, что станем утверждать, будто убийца похитил его. Допустим даже, что он взял билет. С какой целью? Ведь он не намеревался превращать в тайну ее пребывание в музее, поместив тело в объятия Сатира.

— Согласен. Продолжайте.

— Итак, мы имеем мадемуазель Мартель, вошедшую через дверь, и мадемуазель Прево, мечущуюся у входа в музей и не знающую, как поступить. Пока она пребывает в недоумении, не зная, где подруга, обратимся к ряду других важных пунктов.

Первый из этих важных пунктов — путь, которым воспользовался убийца. Имеются три варианта. Во-первых, снабженная сложным замком дверь на бульвар. Во-вторых, вход в помещение клуба как такового. В-третьих, дверь в музее. Последняя имеет одну особенность — на ней стоит пружинный замок, отпирающийся изнутри без ключа. Им пользуются часто, но лишь те, кто входит через эту дверь по пути в клуб. Этим ходом не пользуются в обратном направлении, так как у членов клуба нет ключей. Почему, спросите вы? Да потому, что клуб работает до глубокой ночи. После двенадцати, когда музей закрыт, завсегдатаи клуба не могут слоняться меж восковых фигур, отпирать и открывать тяжелую дверь и заставлять мадемуазель Огюстен покидать теплую постель, чтобы закрыть за ними ту же дверь. Это весьма непрактично, не говоря уже о том, что старый Огюстен может все обнаружить и положить конец такого рода деятельности.

Вы могли наблюдать, как дочь старалась все скрыть от отца… Нет, Джефф, нет! Каждый может войти через музей, но выйти — увольте! Замок закрыт, ключ выброшен, и выходить приходится на бульвар.

Пойдем дальше. Чтобы определить, каким путем воспользовался убийца, следует рассмотреть все три варианта. Преступник практически мог пройти с бульвара или появиться из клуба, — сказал Бенколен, подчеркивая каждое слово ударом ладони по подлокотнику. — Но если убийца так поступил, то у него не было никакой возможности внести труп в музей. Поэтому, друг мой, остается лишь один путь — убийца подкрался к жертве из музея, открыв дверь изнутри.

Я не сдержался и присвистнул.

— Следовательно, когда старик Огюстен закрывал свое заведение в одиннадцать тридцать, убийца уже был там?

— Да. Спрятавшись во тьме. Тот, кто хотел уйти из музея, ушел до закрытия. Убийца остался, зная, что мадемуазель Мартель должна появиться в переходе. Не важно, какой дверью она воспользуется, она обязательно пройдет мимо него. Преступнику не составило труда притаиться в каморке за фальшивой стеной рядом с Сатиром.

Бенколен сделал паузу, чтобы зажечь сигару. По мере развертывания повествования его пальцы дрожали все сильнее от внутреннего напряжения.

Мне в голову пришла довольно жуткая мысль, и я спросил:

— Бенколен, может быть, вовсе и не было необходимости кому-то из посетителей прятаться в музее?

— Что вы хотите этим сказать? — Глаза его коротко блеснули в пламени спички. Бенколена всегда выводило из себя, если ставили под сомнение логику его рассуждений.

— Эта дамочка Огюстен оставалась в музее совсем одна. Весьма странно, что она зажигала свет на лестнице — вы помните? Огюстен заявляла, что ей показалось, будто в музее кто-то бродит. Кстати, — продолжил я, неожиданно припомнив ход того разговора, — как вы догадались, что она включила освещение? Вы задали прямой вопрос, она ответила утвердительно… Ведь не существовало никаких признаков…

— Нет-нет, признаки были, — возразил он, частично вернув себе хорошее настроение. — Что вы пытаетесь сказать, Джефф? Вы полагаете, что убийца — Мари Огюстен?

— Ну… не совсем так. Прежде всего не вижу мотивов. Я не могу объяснить, с какой стати, заколов девушку, она стала тратить силы, дабы перетащить труп и бросить его в собственном музее, навлекая тем самым на себя подозрение. Но вот то, что она была одна… и этот свет…

Он взмахнул горящей сигарой. Я заметил его ироническую улыбку.

— Вас, Джефф, все время беспокоит загадка освещения. Позвольте мне объяснить, как все произошло на самом деле. — Он наклонился вперед, в его голосе появились назидательные нотки. — Итак, мы имеем: мадемуазель Мартель в переходе, убийцу — в клетушке рядом с Сатиром, мадемуазель Прево — у входа в музей. Как же развертываются события?.. Огюстен, как вы справедливо заметили, находится в одиночестве в своей квартире. Она смотрит в окно на улицу и в свете уличного фонаря видит Джину Прево, мечущуюся перед входом. Мадемуазель Огюстен, при всех своих недостатках, обладает чувством высокой ответственности — она честно зарабатывает свои деньги, кто бы их ни платил. Ей известно, что требуется даме у входа. Не пропустить ее — может означать будущие финансовые потери. Поэтому мадемуазель Огюстен включает освещение, как главное, так и на лестнице, ведущей к двери в переход… теперь посетительнице не надо спотыкаться в темноте. Затем она открывает большую дверь главного входа.

Увы! Мадемуазель Прево уже ушла. Время — без двадцати двенадцать, и она решила воспользоваться другим входом. Улица перед музеем пуста. Мадемуазель Огюстен удивлена, ее начинают одолевать сомнения. Больше того, у нее рождается смутное подозрение: не встретилась ли она с хитро подстроенной ловушкой? Я вижу, как эта весьма решительная особа всматривается в оба конца улицы Сен-Апполен, оценивая ситуацию. Она запирает дверь. Я представляю, как она по привычке входит в музей, вглядываясь в зеленый полумрак.

Что же тем временем происходит в музее и в переходе, за стеной? Убийца ждет в каморке между фальшивой стеной и дверью, В двенадцать тридцать гаснут все огни. Убийца оказывается в полной тьме. Вскоре он слышит звук — щелкнул замок у входа с бульвара Себастополь. Дверь открывается, и на фоне тусклых уличных фонарей возникает неясный женский силуэт.

Я живо представил себе эту сцену. Полутемная комната с полосками желтого света из алькова, демоническое лицо Бенколена, приближенное ко мне, его подвижные пальцы, дробь дождя по окнам и шум уличного движения за ними исчезли, уступив место пропитанному влагой переходу. Открывается дверь, на долю секунды во тьме возникает слабо освещенный прямоугольник и женский силуэт на его фоне.

Бенколен заговорил быстрее:

— Это Клодин Мартель, она вступает в переход, где думает — да будет нам позволено предположить — дождаться Джину Прево. Ее силуэт был виден, но не слишком четко. Убийца не знает, он не уверен, действительно ли перед ним его цель — мадемуазель Мартель. Он полагает, что это она, но колеблется, не зная точно. Убийца не может удостовериться — все тонет во мраке. Преступник слушает, как она расхаживает в темноте. Он слышит звук шагов по каменным плитам, стук каблуков, но не видит жертвы. Клодин Мартель расхаживает здесь, Джина Прево — у входа в музей. Три сердца тяжело стучат, а все потому, что музей закрылся в одиннадцать тридцать и свет погашен. Джефф, если бы Клодин Мартель нажала на кнопку у входа и осветила коридор! Если бы она так поступила, мой рассказ был бы совсем иным. Но Клодин не сделала этого. Мы знаем все из чрезвычайно важного заявления мадемуазель Прево — вы его слышали: «было темно».

Постарайтесь хронометрировать каждое действие, они нам известны. И вот легко можно реконструировать весь ход последних событий.

Точно в одиннадцать сорок Джина Прево решается наконец воспользоваться дверью на бульваре. Она покидает свой пост у входа в музей и сворачивает за угол на бульвар Себастополь. Сразу после этого мадемуазель Огюстен включает в музее лампы, в том числе и зеленый свет в углу рядом с Сатиром. Как я уже вам говорил, если дверь в фальшивой стене и дверь в переход одновременно открыты, в переходе будет достаточно света, чтобы узнать лицо с близкого расстояния.

В коридоре забрезжил зеленый свет. Клодин Мартель резко оборачивается. На зеленом, фантасмагорическом фоне перед ней силуэт убийцы. Она отступает на шаг назад к стене. Убийца уже не колеблется. Он привлекает девушку к себе и вонзает нож… жертва даже не успевает вскрикнуть.

В этот момент Джина Прево отпирает своим ключом замок и распахивает дверь.

Бенколен замолчал. Погасшая сигара выпала из расслабленных пальцев. Я так живо представил нарисованную им сцену, что кровь застучала в моих висках: зловещее зеленое марево, удар убийцы, легкий щелчок замка, открываемого серебряным ключом, и в полутьме возникает еще одна женская фигура. Сердце убийцы выскочило из груди, когда он заметил ее.

Воцарилось долгое молчание, наполненное бесконечными настойчивыми ударами дождя по стеклам. Будто дух зла рвался и не мог проникнуть в помещение. Он жалобно стонал, предрекая еще одно несчастье.

— Джефф, — очень медленно заговорил детектив, — о том, что происходило дальше, мы можем лишь догадываться. До сих пор мы реконструировали ход событий с достаточной степенью достоверности, но что потом?.. Освещение было настолько слабым, что убийца мог рассмотреть жертву лишь вблизи. Поэтому вряд ли можно предположить, что Джина Прево, находясь в некотором отдалении, смогла хорошо видеть убийцу или его жертву. Однако из ее разговора с Галаном следует, что мадемуазель Прево не сомневалась в том, кто жертва.

Я не допускаю мысли, что Джина Прево прошла дальше, чтобы удовлетворить свое любопытство. Увидев блеск ножа, кровь, падение тела, она все поняла. Она заметила, что убийца поворачивается в ее сторону… больше ей уже не хотелось смотреть. Вскрикнув, она помчалась прочь, оставив дверь распахнутой. Но ей кажется, что Клодин Мартель с ножом под лопаткой успела выкрикнуть какие-то слова. Она узнала голос и поняла, что жертвой убийцы стала ее подруга. Если принять это допущение, то следует вывод: Клодин Мартель не просто вскрикнула — иначе Джина Прево вряд ли узнала бы голос. Слова, Джефф, несколько слов… — Бенколен замолчал, но вскоре его голос вновь зарокотал в полумраке: — Мы можем допустить, что в тот момент, когда холод смерти опустился на ее мозг, Клодин Мартель выкрикнула имя убийцы.

Резко зазвонил телефон. Бенколен поднял трубку.

— Алло! Кто? Мадам Дюшен и мсье Робике? Хм… Ну хорошо, проводите их наверх.

Глава 11

НЕКОТОРЫЕ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ ПРИВЫЧКИ БАГРОВОГО НОСА

Слова Бенколена не достигли моих ушей. Я знал, что он разговаривает по телефону, но слушал его так, как слушают радио, читая захватывающую книгу. Я как никто другой знал, какой магической силой обладает речь моего друга. Его фразы гудели в сознании набатом и, рассыпаясь повторяющимся эхом, достигали самых потаенных уголков души и порождали призраки. Выбеленный известкой переход, в который просачивалось зеленоватое свечение, казался мне сейчас более жутким, чем когда я видел его в натуре. Рывок убийцы из своего темного убежища представляется мне безжалостным прыжком дикого зверя. Я почувствовал боль и ужас, ту боль и тот ужас, которые обрушились на Клодин Мартель в тот миг, когда чудовище нанесло смертельный удар. Ее крик звенел в моих ушах — имя убийцы, — крик, обращенный к безмолвным, бездушным стенам…

«Мадам Дюшен и мсье Робике» — наконец смысл этих слов достиг моего сознания. Бенколен зажег висящую лампу. Конус света падал на стол, беспорядочно заваленный бумагами, оставляя в тени комнату. Сыщик опустился в кресло. Он выглядел весьма странно: полуприкрытые глаза на затененном, изрезанном морщинами лице, темные седеющие волосы, разделенные посередине безукоризненным пробором, завивались на висках, создавая полную иллюзию рогов. Одна рука покоилась на столе. Рядом с ней что-то поблескивало — на промокательной бумаге лежал маленький серебряный ключ.

Служитель ввел мадам Дюшен и Робике. Бенколен поднялся и указал на два кресла, расположенные у стола. Несмотря на дождь, мадам была облачена в котиковое манто, под которым на шее виднелась нитка крупного жемчуга. Лицо в тени широких полей черной шляпы казалось почти юным. Мешки под глазами выглядели глубокими тенями, а живой взгляд полностью соответствовал общему облику. Перед нами сидела совсем не та болезненная, с заострившимися чертами лица женщина, которую мы видели сегодня утром. Ее глаза были не карими, как мне показалось при первой встрече, а темно-серыми, чуть подернутыми романтическим флером. В обтянутой перчаткой руке она держала свернутую газету, которой нервно постукивала по столу. Неожиданно ее лицо исказила гримаса, похожая на гримасу отчаяния.

— Мсье Бенколен, — начала она своим сухим голосом, — я взяла на себя смелость посетить вас. От инспектора полиции, который заходил сегодня после полудня, я услышала намеки, которые не могу понять. Я бы совершенно не обратила на них внимания, если бы не это… — Она постучала газетой по столу. — Я попросила Поля проводить меня сюда.

— Да-да, — подтвердил ее слова Робике. Он нервно закутался в тяжелое пальто, и я заметил, как он искоса поглядывает на серебряный ключ.

— Мне весьма приятно вновь увидеть вас, мадам, — галантно сказал Бенколен.

Она подняла руку, как бы протестуя против его протокольной учтивости.

— Вы можете сказать мне все совершенно откровенно?

— Сказать что, мадам? — спросил детектив.

— О моей дочери, о ее смерти. И о смерти Клодин Мартель. Вы мне ничего не сообщили сегодня утром.

— Но почему я должен был сделать это, мадам? У вас и без того много горя, и еще одно трагическое известие…

— Умоляю вас, не уходите от ответа! Мне необходимо знать. Я уверена, что обе смерти связаны между собой. То, что Клодин нашли в каком-то музее восковых фигур, наверняка выдумка полиции, не так ли?

Бенколен не отвечал. Он внимательно смотрел на посетительницу, прижав кончики пальцев к вискам.

— Вы понимаете, — продолжала она не без некоторого усилия, — в свое время я сама входила в «Клуб масок». Много лет тому назад. Двадцать лет. Это совсем не новое заведение, хотя, я полагаю, — добавила мадам Дюшен горько, — оно сильно изменилось под новым руководством. Но музей восковых фигур? Нет! Музей здесь ни при чем. Иногда я подозревала, что Клодин хаживает туда — в клуб. Когда я узнала о ее смерти и подумала о гибели Одетты… — лицо ее приобрело сероватый оттенок, она облизнула губы кончиком языка, судорожно постукивая по столу газетой, — на меня обрушилась страшная догадка. Я знала и знаю. Матери всегда знают. Я чувствовала: здесь что-то не так. Скажите, ведь Одетта была связана с клубом?

— Не знаю, мадам. Но даже если это и так, то совершенно невинно, не понимая.

— Воздастся — как это? «Воздастся в третьем и четвертом колене». Я никогда не страдала избытком религиозности, но теперь уверовала в Бога. И в гнев его, гнев против меня.

Ее начала бить дрожь. Робике побледнел так, что казалось, будто его лицо было вылеплено из воска. Он зарылся подбородком в воротник пальто и выдавил приглушенно:

— Тетя Беатрис, я же говорил, что вам не следует выходить из дома. Это безрассудство. Эти господа делают все, что в их силах. И…

— Уже утром, — продолжала она торопливо, — когда вы послали этого мсье (кивок в мою сторону) подслушать разговор Джины с посетителем, мне следовало все понять. Конечно, Джина тоже замешана. Ее поведение!.. Какое ужасное поведение! Моя маленькая Одетта… Они все были связаны с клубом.

— Мадам, вы преувеличиваете, — мягко прервал ее Бенколен. — Этого человека привела в ваш дом обычная формальность, и мадемуазель Прево приняла его.

— Теперь я должна вам кое-что сообщить. Голос посетителя поверг меня в шок и пробудил воспоминания.

— Я весь внимание, — быстро сказал Бенколен и принялся выбивать пальцами дробь на подлокотнике кресла.

— Я вспомнила, что слышала этот голос раньше.

— О! Вы знакомы с мсье Галаном?

— Никогда не видела его, но четырежды слышала голос.

Робике словно загипнотизированный не сводил глаз с серебряного ключа. Мадам же монотонно продолжала:

— Во второй раз это случилось десять лет тому назад. Я была наверху. Одетта, еще совсем девчушка, находилась со мной и училась вышивать. Мой муж читал внизу в библиотеке — до меня доносился запах его сигары. Зазвенел дверной звонок, горничная впустила посетителя, и я услышала голос. Он был весьма приятным. Мой муж принял визитера. Я слышала, как они беседовали, но смысл слов разобрать было невозможно. Несколько раз пришелец начинал громко хохотать. Вскоре горничная проводила его… Помню скрип его башмаков, когда он уходил, громко смеясь. Через несколько часов до меня вместо сигарного дыма донесся запах порохового дыма, и я сбежала вниз. Мой муж, стреляясь, использовал глушитель, потому что… потому что не хотел будить Одетту.

И тогда я вспомнила, когда впервые я услышала этот голос. В «Клубе масок», когда я там бывала. О, это было до замужества, клянусь. Я слышала его у смеющегося человека, лицо которого было скрыто под маской. Думаю, что с тех пор прошло двадцать три, может быть, двадцать четыре года. Мне запомнился этот человек только потому, что в маске был сделан вырез для чудовищного носа — багрового и кривого. Увидеть такой можно лишь в кошмарном сне. Поэтому и голос навсегда запечатлелся в моей памяти.

Она замолчала и уронила голову на грудь.

— И в третий раз, мадам? — спросил Бенколен.

— В третий раз, — ответила она, сглотнув, — меньше чем полгода назад, ранним летом, в доме родителей Джины Прево. Вернее, в саду, уже ближе к вечеру. До меня донеслись слова из беседки. Это было любовное воркование. Я задрожала, потому что узнала этот голос, и убежала от него прочь. Буквально убежала, но все же успела заметить выходящую из беседки Джину Прево. Она улыбалась. Тогда я сказала себе, что наверняка ошиблась, впала в истерику… Но сегодня, когда этот голос зазвучал вновь, прошлое мгновенно вернулось. Теперь я знаю все. Не спорьте! Моя маленькая Одетта!.. Меня не интересуют ваши импровизированные объяснения. Когда я прочитала в газете…

Она взглянула на Бенколена. Тот сидел неподвижно, поставив локти на подлокотники кресла, уперевшись кончиками пальцев в виски, и исподлобья смотрел на нее немигающим, ясным взглядом. Мадам Дюшен повторила свой вопрос:

— Вы можете мне что-нибудь сказать, мсье?

— Ничего, мадам.

Молчание. Тишина. Слышно лишь тиканье чьих-то часов.

— О… я понимаю, — наконец произнесла она, — я в глубине души надеялась, что вы начнете отрицать, видимо, еще верила, что… Теперь я все понимаю.

Слабо улыбнувшись, она пожала плечами, бесцельно пощелкала застежкой сумочки и оглянулась с таким видом, как будто только что попала в комнату.

— Я прочитала в газете, что Клодин нашли в объятиях восковой фигуры, существа, именуемого Сатиром Сены. Именно такое впечатление произвел на меня обладатель багрового носа. Не знаю, как насчет Сены, но он точно Сатир — дьявольское отродье.

Робике торопливо прервал ее:

— Тетя Беатрис, нам пора. Мы без пользы отнимаем время у занятых людей.

Все встали. С губ женщины не сходила потерянная улыбка. Бенколен пожал протянутую руку и отвесил короткий вежливый поклон.

— Боюсь, что не смогу вас утешить, мадам, — произнес он тихо, — но по крайней мере обещаю… — Голос его поднялся. — Пройдет совсем немного времени, и этот человек окажется там, где ему надлежит быть. И клянусь Создателем, больше он никому и никогда не принесет горя. До свидания и… мужайтесь!

Когда дверь закрылась, он все еще стоял со склоненной головой. Под ярким светом были заметны седые пряди в его густых волосах. Медленно-медленно вернулся он к столу и тяжело опустился в кресло.

— Старею, Джефф, — неожиданно заявил он. — Несколько лет тому назад я бы лишь усмехался в глубине души, слушая эту даму.

— Усмехался?! Великий Боже!

— От ненависти к ближним своим, как у Галана, меня спасало лишь то, что я умел смеяться над ними. Это самое существенное различие между нами.

— И вы сравниваете себя с Галаном?

— Да. Он, как и я, видел, что наш мир скверно устроен, и ненавидел его. Галан думал, что, бросив в расплывшуюся, самодовольную физиономию своего ближнего несколько слов правды о нем самом, мир можно улучшить. Что сказать обо мне, Джефф? Итак, я смеялся, потому что боялся людей, боялся услышать их мнение о себе, их осуждение… Передайте мне как добрый друг этот графин и потерпите еще минутку мои глупые излияния. У меня так мало для этого возможностей…

— Позвольте мне, — вставил я, — посмеяться над вашими страхами.

— Но я действительно боялся. Я боялся, что окружающие могут недооценить меня. И поэтому старался показать себя. И я заставил себя стать больше, чем я есть. Взгляните, вот идет Анри Бенколен, всеми уважаемый, его боятся, им восхищаются. Но никто не знает, что за ним везде следует крошечный дух, который ставит под сомнение его истинную сущность.

— Что вы имеете в виду?

— Недоумевающий дух, Джефф. Он не может понять, почему все принимают за мудреца жестокого идиота, сказавшего «познай самого себя». Проникнуть в свой ум и сердце, препарировать их до конца — какой чудовищный, сводящий с ума призыв! Человек, без конца роющийся в себе самом, — узник, вечно обшаривающий свою камеру. Ум наш лжет больше самого завзятого обманщика, он лжет своему владельцу. Взгляд в свою сущность порождает страх, который, в свою очередь, возводит редуты ненависти или веселья. Не обращайте на меня внимания, Джефф.

Им овладело странное состояние духа. Он беспорядочно сыпал словами, и я не все мог понять. Такие приступы черной депрессии в последнее время стали одолевать его все чаще. Казалось, он напрягает всю волю, чтобы изменить ход мыслей. Борясь с собой, Бенколен машинально поднял со стола серебряный ключ. Мгновенно его настроение волшебным образом изменилось, и он сказал, обращаясь ко мне:

— Джефф, я говорил, что собираюсь послать агента в «Клуб масок» сегодня ночью послушать разговор Галана с Джиной Прево. Как по-вашему, вы смогли бы справиться с этим делом?

— Я?!

— Почему бы и нет? Так смогли бы?

— С превеликой радостью, — ответил я. — Но зачем делать ставку на способности дилетанта, когда в вашем распоряжении штат специально подготовленных профессионалов?

Он недоуменно посмотрел на меня:

— Действительно, зачем? По совести говоря, не знаю. Наверное, потому что вы того же роста и сложения, что и Робике. Вы сможете использовать его ключ и под маской пройти проверку. Опять же мне, наверное, интересно, как человек со стальными нервами и вечно уравновешенным состоянием духа поведет себя под огнем в стане врага. Предупреждаю, это будет смертельно опасная миссия.

— Видимо, последнее соображение и определило ваш выбор?

— Возможно. Ну, что вы ответите?

— Повторяю, пойду с превеликой радостью.

В душе я ликовал. Возможность поближе познакомиться с клубом, пьянящий напиток приключения, волнующий взгляд опасности… Он заметил мое состояние и кисло произнес:

— Послушайте, это вовсе не шуточное дело.

Я мгновенно протрезвел. Бенколен уже сумел проиграть целый ряд различных вариантов.

— Я дам вам самые точные инструкции, но прежде скажу, что вы можете ожидать от их беседы. Джина Прево, вероятно, знает, но может и не знать, кто убийца. Вы слышали мою теорию, но это всего лишь теория. Нет фактов, подтверждающих ее правильность. Но если она знает, то Галан выдавит из нее правду быстрее, чем сделал бы целый департамент полиции. Если бы нам удалось поместить там диктофон…

— Бенколен, — спросил я, — так кто же все-таки убийца?

Вопрос мой прозвучал вызовом. Это был удар по его самому уязвимому месту — тщеславию. Если он знает, то ответит обязательно, если нет, то честно скажет, но очень рассердится.

— Не знаю. Ни малейшего понятия. — И после паузы он добавил: — И это обстоятельство страшно раздражает меня.

— Боюсь, что это и есть причина вашего мрачного философствования?

Он пожал плечами:

— Вероятно. Я отлично вижу всю сцену преступления, но лицо убийцы остается во мраке. И это действует мне на нервы…

Мы довели нашу реконструкцию событий до того момента, когда преступник нанес удар и Джина Прево опрометью кинулась прочь. С первого взгляда на переход я понял, что свет вопреки уверениям старого Огюстена включался (возможно, на короткое время) и после одиннадцати тридцати. Кровь на стене, сумочка на полу, все ее содержимое и дверь в музей находились на одной линии. Свет, возможно очень слабый, шел от двери — убийца мог рассмотреть жертву и перетрясти сумочку. Поэтому я задал вопрос мадемуазель Огюстен и получил ответ, что она включила освещение на пять минут.

Этот факт приводит нас к важному умозаключению. Убийца обшарил сумочку. Что он искал? Не деньги — они остались нетронутыми. Не записи, не документы.

— Почему нет?

— Согласитесь, Джефф, освещение было настолько слабым, что с трудом можно было увидеть лицо человека с близкого расстояния. Так каким же образом убийца мог выбрать из множества писем и записок, хранившихся в сумочке, то, что нужно? Там он не мог прочитать ни единого слова. Преступник не взял сумочку или ее содержимое в музей, к Сатиру, где освещение было относительно хорошим. Напротив, он все бросил в переходе. Нет. Убийца искал предмет, который можно легко распознать и в полумраке. Прежде чем попытаться решить, что это могло быть и нашел ли он это, зададим себе вопрос: с какой целью преступник затащил труп в музей?

— Очевидно, для того чтобы скрыть подлинное место убийства и отвести подозрения от «Клуба масок».

Бенколен посмотрел на меня, изумленно подняв брови, и печально произнес:

— Мой дорогой друг, иногда ваш анализ настолько блестящ и глубок, что… Ну да Бог с вами. Следовательно, он отнес тело, чтобы мы пришли к заключению — девушка убита в музее. И, претворяя в жизнь эту великолепную идею, оставил довольно большую сумку на полу в переходе. Он забыл закрыть дверь, чтобы все видели.

— Что же из того? Вполне вероятно, что в спешке…

— При всей, как вы говорите, спешке ему хватило времени уложить тело в лапы Сатира, поправить драпировку, придать всей сцене законченность. Нет, мой друг. Ваше предположение неверно. Преступнику было безразлично, где найдут тело. Он перенес труп в музей с совершенно определенной целью. Мысль отдать девушку в объятия Сатира осенила его позже. Думайте. Что вы увидели на трупе?

— Боже мой! Ну конечно! Разорванную золотую цепочку на шее.

— Именно. И объект поиска находился на этой цепочке. Теперь вы понимаете? Сначала преступник думал найти его в сумочке, перерыл ее и понял, что искать надо в другом месте. Возможно, что необходимый предмет на теле, рассуждал он, вероятнее всего, в карманах. Но где карманы на этом проклятом пальто? Их не видно в полутьме. Итак…

Я насмешливо поклонился:

— Сдаюсь! Он несет ее в музей, где относительно светло.

— Не только по этой причине. Он знал, что Джина Прево (естественно, имя ему неизвестно) видела, как он наносил смертельный удар. Преступник видел — свидетельница убежала, чтобы, как он полагал, позвать полицию. Убийца не мог торчать на виду. В музее, очевидно, тоже таилась опасность (ведь кто-то включил свет), но неизмеримо меньшая. Убийца втаскивает тело в музей и закрывает за собой дверь. В случае необходимости он может спрятаться. И конечно, он не хотел убегать через дверь на бульвар, пока не найдет нужный предмет.

— Когда же вы мне сообщите, что он искал?

Бенколен откинулся в кресле, задумчиво глядя на лампу.

— Я не до конца уверен. Но имеются некоторые отправные точки. Даже без заявления мадам Мартель о том, что Клодин никогда не носила подвесок или медальонов, было ясно, что на цепочке был не легкий предмет вроде медальона или брелока. Цепочка обладала исключительной прочностью, но тем не менее она разорвалась. А это означает, что предмет был весьма твердым и не болтался на хилом соединительном колечке. Скорее всего на цепочке висел…

Произнося эти слова, Бенколен взял со стола серебряный ключ. Я посмотрел на отверстие в его головке, перевел взгляд на Бенколена и кивнул.

— …личный ключ Клодин Мартель, — закончил он, бросив ключ Робике на стол. — Я понимаю, что это всего лишь предположение, но за неимением более правдоподобной версии я останавливаюсь на ключе. Но зачем он убийце? Почему он пошел на такой риск ради ключа?.. Но у нас теперь есть все для завершения рассказа. Преступник находит ключ. Его осеняет мысль положить труп в руки Сатира. Что происходит после этого? Итак, он расправляет складки плаща, прикрывая тело, и в это мгновение гаснет свет. Кошмарный спектакль закончен. Мадемуазель Огюстен убедилась, что в музее все нормально. После смертельного удара прошло не больше пяти минут. Убийца открывает дверь, выскакивает в переход и оттуда — на бульвар. Наверное, он был безмерно удивлен, что женщина, заставшая его на месте преступления, не вызвала полицию.

— Если ваша теория правильна, то почему, по вашему мнению, Джина не обратилась в полицию?

— Да потому что опасалась расследования, которое неизбежно вышло бы на мать Одетты Дюшен. Она не хотела, чтобы ее даже в малейшей степени подозревали в связи с клубом. Мадемуазель Прево не желала объяснять, почему она оказалась в этом месте. Что она делала потом, вам ясно…

— Да, я могу предположить ход ее дальнейших поступков. (По совести, я вообще не представлял, что она могла предпринять, однако поторопился закрыть тему Джины, чтобы перейти к более важному, по моему мнению, вопросу.) Мне кажется, — продолжил я, — что в ваших следственных действиях есть одна несообразность. Вы утверждаете, что с самого начала догадались — убийца спрятался в музее до его закрытия, не так ли?

— Да.

— И он, по-видимому, прошел через главный вход, взяв билет?

— Да.

— Но в таком случае какого дьявола вы не спросили прямо в лоб эту самую девицу Огюстен — она все это время торчала у входа, — кто посещал музей в тот вечер? Посетителей не могло быть много. Туда никто не ходит. Она наверняка видела убийцу.

— Да потому, друг мой, что мадемуазель Огюстен нам бы ничего не сказала, но убийцу мы, без сомнения, вспугнули бы. Я вам объясню. — Для вящей убедительности Бенколен сопровождал каждое свое слово ударом ключа по крышке стола. — Думаю, что убийца является членом клуба. Наша добрая мадемуазель Огюстен вовсе не горит желанием укрыть убийцу. Она не желает ущерба клубу в целом. Отказ оградить заведение от возможного расследования может означать для нее конец весьма прибыльного бизнеса. Допустим, один, два, может быть, полдюжины завсегдатаев «Клуба масок» проследовали в тот вечер через музей. Неужели она согласится выдать нам своих благодетелей?

— Думаю, что нет.

— Верно. Но больше того, зная, что мы ищем одного из них, она могла бы, подчеркиваю, могла бы скрытно предупредить всех, кто воспользовался музейной дверью той ночью. Который раз мне приходится повторять, Джефф, что наше единственное спасение — заставить всех, включая полицию, поверить, что это обычное преступление: ограбление или попытка изнасилования. Помните, как я пытался внушить эту идею мадемуазель Огюстен, заметив, между прочим, что мадемуазель Мартель, видимо, ни разу в жизни не посещала музея восковых фигур. Девица Огюстен повела себя после этого гораздо увереннее… Подумайте, в этом клубе мы столкнемся с представителями лучших семейств Франции. Нам не нужен скандал. Мы не сумеем «выдавить» признания, как вам с вашей американской непосредственностью хотелось бы. И еще. Я убежден, что мадемуазель Огюстен каким-то образом играет важную роль в нашем расследовании. Пока, правда, не знаю, какую именно. Но готов поклясться — под слоем пепла ярко светятся угли. Уверен, что, прежде чем кончится дело, она займет много места в наших мыслях, несмотря на то что все время сидит неподвижно, продавая билеты. Если бы ее папочка знал…

Бенколен опять принялся раскуривать сигару, которая в очередной раз погасла, но вдруг его рука застыла на полпути. Спичка горела все ярче, но он не обращал внимания. Его взгляд был устремлен в одну точку. Шепотом, как бы не веря самому себе, он повторил:

— Продавая билеты… Если бы ее папочка знал…

Губы Бенколена беззвучно двигались. Бросив почти догоревшую спичку, он вскочил на ноги, провел рукой по волосам и замер.

— В чем дело? Что… — начал я, но тут же замолчал, повинуясь повелительному жесту. Он не замечал меня.

Сыщик сделал несколько шагов в тень, затем вернулся к столу. Повторив этот маршрут несколько раз, Бенколен разразился саркастическим смехом, но мгновенно овладел собой. Я слышал, как мой друг бормотал: «Алиби… это алиби, и опять интересно, кто мог их чинить? Нам надо найти этого человека».

— Бенколен! Что с вами?

— Да, конечно! — Повернувшись ко мне, он продолжал спорить с собой: — Если мы получим хотя бы один, то вывод однозначен. Необходимо изучить стену. Это может быть лишь стена.

— Как насчет успокоительных капель? — поинтересовался я. — Бараба да, караба да, абракадабра.

Однако мой выпад остался без внимания. Его мрачное настроение исчезло. С триумфальным видом он потер руки и высоко поднял стакан:

— Прошу вас, разделите мой тост. Нам надо воздать должное одному человеку. Выпьем за убийцу, за то, что он вел с нами честную игру. Он настоящий спортсмен. Впервые в моей обширной практике преступник сознательно дал в мои руки все ключи для разгадки тайны.

Глава 12

ЭКСПЕДИЦИЯ В «КЛУБ МАСОК»

Бульвар Клиши Монмартр.

Яркие огни фонарей, отражаясь на мокрой листве, рассыпались мелкими блестками. Шорох шин, гудки клаксонов, журчание толпы, накатывающейся как волны, однако с нерегулярными интервалами. Гром оркестров из радиоприемников. Блюдца стучат на мраморных столиках. Кафе с окнами, заросшими грязью, и с еще более грязными завсегдатаями. Но и эти замызганные окна пытаются заманить вас своими огнями. Полы пахнут опилками, пиво разбавлено водой, а виски выглядит крайне подозрительно. За порогом, в сиянии газовых фонарей, уличные торговцы громогласно восхваляют достоинства ярчайших шелковых галстуков. Иные, уже потеряв голос, сипло убеждают купить картонную чепуху, каркающую вороной, если дернуть за ниточку, или бумажные скелеты, начинающие танцевать канкан, как только к ним подносят горящую спичку. Юные дамы в белых пальто, с нитками жемчуга на шее старательно переступают через потоки, завивающиеся в водоворот у сливных решеток. Проститутки с темными впадинами глаз на неподвижных размалеванных лицах сидят, будто в раздумье, перед единственной чашечкой кофе. Несчастная, чахоточная ручная шарманка хрипит слезливую мелодию. Электрическая реклама — желтая, красная, синяя — бьется в монотонном исступлении, а огромные яркие мельничные крылья «Мулен Руж» нетерпеливо вращаются на фоне ночного неба.

Бульвар Клиши Монмартр. Центр и сердцевина ночной жизни. С него начинают взбираться на холм давшие приют известнейшим ночным клубам улочки. Рю Пигаль, рю Фонтен, рю Бланш, рю де Клиши вращаются вокруг бульвара, как сверкающие спицы огромного колеса, втягивая в свое вымощенное булыжниками нутро потрясенного пешехода. Голова идет кругом от ударов джаза. Вы или уже пьяны, или скоро опьянеете. С вами женщина, или же она скоро окажется с вами. Не очень глубокие люди могут заявить, что ночной Париж утратил свою притягательность. В Берлине, Риме, Нью-Йорке (скажут они) созданы великолепные сверкающие храмы веселья и развлечений, по сравнению с которыми парижские притоны выглядят убогой дешевкой. И эти люди будут стоять на своем, как если бы отстаивали преимущества электрического холодильника перед ящиком со льдом. Как будто эффективность и производительность — основной компонент в искусстве выпивать, любить или просто валять дурака. Что же, Бог вам судья, джентльмены, если ваш единственный идол практичная эффективность, вам никогда не понять ту насмешливую небрежность, с которой живет Париж. Его детская таинственность, его грохот, его влажный запах живых деревьев и старых опилок, его раскованность и брызги цветных огней не вскружат вашу голову. Но поверьте, память обо всем этом пронесете через всю жизнь.

В ту ночь я смотрел на бульвар Клиши трезвым взглядом, но все равно его вид заставил мое сердце учащенно биться. Серебряный ключ в кармане белого жилета и маска, укрытая под жилетом, порождали острое чувство предвкушения приключения.

Бенколен в последнюю секунду внес в план кампании некоторые коррективы.

Из комиссариата первого района он получил чертеж (все учреждения такого рода передавали чертежи властям) расположения помещений в «Клубе масок». В клуб вел лишь один вход. Все комнаты выходили окнами во внутренний двор, который почти полностью был занят как бы отдельным домом — огромным сооружением с куполообразной стеклянной крышей. Это был большой зал для променада. С главным зданием его связывали два коротких перехода — первый недалеко от входа в клуб и второй в дальнем конце, рядом с помещением администрации. Во внутренний дворик можно было попасть прямо из приватных комнат нижнего этажа либо через четыре двери по углам зала. Таким образом, посетителям не было необходимости возвращаться в вестибюль. Однако на второй и третий этажи можно было проникнуть, лишь поднявшись по лестнице. Было известно, что комната 18, в которой Галан назначил свидание Джине Прево, расположена точно над комнатой 2, а комната Робике — над комнатой 3.

Первоначально идея Бенколена заключалась в том, чтобы спрятать микрофон в восемнадцатой комнате. Но это оказалось практически невозможным. Провода пришлось бы тянуть через окно на крышу, и, учитывая, что охрана наверняка удвоила бдительность, можно было быть уверенным, что наши махинации не останутся незамеченными. Я уже упоминал, что все окна клуба выходили во внутренний двор. В итоге затею с микрофоном пришлось отвергнуть. Бенколен от злости дымился. Злился он в основном на себя за то, что не сумел предусмотреть все сложности. В конце концов было решено, что я должен буду попытаться спрятаться в комнате номер восемнадцать до появления там парочки. Это являлось весьма замысловатой задачей, поскольку поле битвы было неизведанной территорией. Если меня обнаружат, то придется полагаться лишь на себя: возможность связаться с внешним миром отсутствовала. Я не мог взять с собой оружие. Мы предположили, что, учитывая вероятные вспышки ревности нетрезвых посетителей, все члены клуба наверняка подвергаются при входе деликатному обыску со стороны обходительных служителей в вечерних туалетах.

Если размышлять здраво, то, согласившись на эту авантюру, я свалял дурака. Но с другой стороны, приключение казалось очень соблазнительным. В предвкушении опасности кровь быстрее бежала по жилам, и сердце колотилось сильнее.

Часы только-только пробили десять, когда я медленно брел по бульвару Клиши по направлению к «Мулен Руж». Выступление мадемуазель Прево — мы это тщательно проверили — начиналось в одиннадцать и продолжалось пятнадцать, а с учетом вызовов на бис двадцать минут. Прежде чем ехать в клуб, ей надо будет переодеться. Следовательно, зайдя в «Мулен Руж» и послушав ее несколько минут, я все равно вполне успею прибыть в номер 18 раньше, чем она.

Итак, под бриллиантовым сиянием люстры я поднялся по покрытой красным ковром лестнице, приобрел билет, сдал пальто и цилиндр в гардероб и направился туда, где гремел джаз.

«Мулен Руж» в наше время перестал быть театром, хотя на его сцене, задрапированной красным бархатом, и ставятся иногда блестящие эстрадные обозрения. Теперь «Мулен Руж» — не что иное, как безвкусно изукрашенная, натертая воском танцевальная площадка, на которую с трудом пробиваются с галерей через клубы табачного дыма желтые и белые лучи прожекторов.

«Мулен Руж» выл и гремел в такт негритянскому джазу, в котором задавали тон медные тарелки, бас-барабан и отвратительно визгливая медь; хотя это, может быть, визжала дикая кошка, не знаю. Я никогда не мог понять, почему джаз такого рода называется «горячим». Возможно, он получил свое прозвище от количества пота, льющегося по черным физиономиям музыкантов. Афроискусство, включая знаменитые «спирючуалз», всегда оставляло меня равнодушным. Поэтому и сейчас я заметил лишь, как дрожат стропила, колеблется пол от топота ног, застилает глаза пыль, и дребезжат бутылки в баре. Под взвизгивания бьющихся в экстазе танцоров я занял место в боковой ложе и заказал бутылку шампанского.

Стрелки моих часов едва ползли. В зале становилось все теснее, задымленнее и жарче. Выкрики танцующих сменились постаныванием, когда аргентинский оркестр заиграл танго. Красотки на вечер соскользнули с табуретов у стойки бара и продефилировали мимо лож, призывно поглядывая на мужчин. Каждый скачок секундной стрелки приближал время моего ухода. Но вот притушили огни, шум в зале перешел в тихое гудение, и объявили выход Эстеллы. За мгновение до того как погас свет, я обратил внимание на человека в ложе у противоположной стороны площадки. Это был капитан Шомон. Он неподвижно сидел, опершись локтями о барьер, не отводя взгляда от сцены.

В вязкой, жаркой, пахнущей пудрой темноте белый луч прожектора нащупал Эстеллу, стоящую на фоне алого занавеса. Она была в белом, волосы украшены несколькими нитками жемчуга. Хотя я сидел далековато и не мог хорошенько рассмотреть выражение ее лица, тем не менее без труда представил голубые глаза и розовые губы, которые сегодня днем я видел на бульваре Инвалидов. Между певицей и аудиторией возник странный, полный удивительного напряжения контакт, от которого перехватывало дыхание. Словно невидимый разряд энергии разлился по залу горячими потоками, оставив после себя наэлектризованную тишину. Скрипки повели мечтательную мелодию, которая все росла и ширилась, достигая самых потаенных уголков души.

Эта крошка умела петь! Ее ласковый голос трогал струны ваших нервов, он возвращал к жизни давно ушедшую печаль, рождал боль, жалость и сострадание. Они сошли с ума, представляя ее американской певицей. Эстелла пела любовные песни старого Парижа, слова и ритмы которых не только взывали к любви, но и рождали грусть. В них было все: боль и одиночество, подвалы и мансарды, экстаз чувств и холодный осенний дождь. Горестный вскрик скрипок и чуть хрипловатый голос. Когда последний высокий звук оборвался, и руки Джины Прево бессильно упали вдоль тела, я вскочил на ноги, едва не уронив кресло. Я хотел выбраться отсюда, пока не смолк грохот аплодисментов. Сунув официанту какие-то банкноты, я начал пробираться через темный зал. Мои руки дрожали от пережитого волнения. До меня доносился многоголосый рев, от которого дрожали стропила. Гром оваций то угасал, то грохотал вновь.

Интересно, как воспринял пение Шомон? Я же слышал, как в песнях Эстеллы кричал ее собственный ужас. В этой девушке скрывалась глубина, о которой я не мог даже подозревать сегодня утром, когда впервые увидел ее.

Порыв холодного ветра ударил в лицо, едва я шагнул за порог. Швейцар, подняв руку в белой перчатке, остановил такси. В памяти всплыли слова Бенколена: «Возьмите такси, как Галан, и проверьте, сколько времени займет поездка до клуба. Алиби Галана…»

Я поднял глаза и бросил взгляд на противоположную сторону улицы. Там расположилась убогая лавчонка часовщика, в витрине которой виднелся ярко освещенный циферблат. Стрелки на нем показывали пять минут двенадцатого. Я уселся в такси.

— Порт-Сен-Мартен, быстро.

Водитель захлопнул дверь, и я еще раз сверился по своим часам. Пять минут двенадцатого. Короткое слово «быстро», сказанное парижскому таксисту, несет в себе мощный заряд. По положению плеч водителя, по тому, как мы резко дернулись назад, прежде чем рвануться прыжком на рю Фонтен, я понял, что мне предстоит. Меня швыряло из стороны в сторону, подбрасывало вверх к крыше. За окном проносились освещенные витрины. Стекла машины дребезжали, шины визжали на поворотах, подвеска отзывалась стуком на каждую неровность мостовой. Для поднятия духа я затянул старинную французскую песню. Шофер составил мне компанию. Одним словом, это было настоящее приключение, которое заставляет сердце биться сильнее. Когда мы резко свернули на бульвар Пуассонье, я взглянул на часы. Девять минут на такой скорости означали двенадцать, когда мы прибудем к Порт-Сен-Мартен. Алиби Галана подтверждается. Подтверждается даже слишком хорошо.

Когда я двинулся по бульвару Себастополь к клубу, во рту чувствовалась странная сухость, а ноги обрели подозрительную легкость. Бульвар был погружен в темноту, если не считать фонарей на углу. У тускло освещенного входа в кино торчали несколько бродяг. Они проводили меня внимательным взглядом.

Нужная мне дверь была едва заметна в глубокой тени. Я вовсе не думал, что за ней кто-то притаился, однако напрягся так, словно вот-вот должен был столкнуться с неведомым врагом. Вынимая ключ из кармана, я заметил, что пальцы мои слегка дрожат. Я вставил ключ в скважину замка, повернул, и дверь открылась легко и беззвучно.

На меня навалилась влажная духота перехода. Там царила абсолютная темнота, насквозь пропитанная воображаемым запахом убийства. Зеленоватый призрак с ножом в лапе, конечно, не таится там, в глубине, молча поджидая меня. Но даже сама мысль об этом не вдохновляла. Здесь царила не только темнота, но и полная тишина. Интересно, не бродит ли сейчас по своему музею старый Огюстен? Ну что ж — вперед. Хорошо бы знать, включают ли обычно посетители освещение, когда вступают сюда. Видимо, да, потому что лишь только за ними защелкивается замок, становится еще темнее, хотя это вряд ли возможно. Выключается свет, скорее всего с другой стороны, из помещения клуба. Я нажал на кнопку. На покрытый каменными плитами пол пролился бледный лунный свет, источник которого был искусно спрятан под крышей. Пол в одном месте, точно напротив двери в музей, был тщательно выскоблен. И это светлое пятно кричало для меня громче, чем сама кровь.

Звук моих шагов гулко отдавался под невысокой крышей перехода. Я на ходу натянул на лицо маску. Это означало, что пути назад нет. Маска поставила последнюю точку. Инстинктивно я бросил взгляд на дверь музея. Она была плотно закрыта. Воображение провело меня через зеленые гроты к насквозь фальшивому показному входу с буквой «О» из электрических ламп на потолке. Сейчас там, наверное, нет посетителей, однако мадемуазель пока не покинула свой пост в стеклянной будке. Она выглядит уныло в своем черном платье, перед ней рулон голубых билетов и чуть сбоку коробка с денежной мелочью. Толпы любителей ужасов осаждали музей весь день, и мадемуазель утомилась. Какие мысли роятся за непроницаемым взглядом?

Но что это? Кто-то поворачивал ручку музейной двери. Было видно в неярком свете, как она медленно вращается то в одну, то в другую сторону. Ничто не таит в себе ужасного больше, чем скрипнувшая в глубокой тишине ночи дверная ручка. На мгновение я заколебался. Может быть, лучше выждать? Нет. Смешно полагать, что это убийца. Скорее всего какой-то член клуба. Но тогда почему он не открывает дверь? Почему остановился в нерешительности, медленно вращая ручку? Я не могу ждать, не имею права вызвать подозрения. Закрепив маску, я решительно направился к двери в правой стене перехода.

Когда я вставил ключ в замочную скважину, перед моим мысленным взором проносились странные образы. Мне показалось, что, повернув ключ, я выпущу на свободу всех духов зла и ненависти и окажусь в наглухо закрытой камере один на один с багровым носом Галана. Я даже услышал вкрадчивый, кошачий голос негодяя. Но нет, слишком поздно, пути назад нет. Я толчком распахнул дверь.

В ту же секунду свет в переходе погас, выключатель сработал автоматически. Я оказался в фойе. Стараясь сохранить под маской спокойное выражение лица, я лихорадочно воспроизводил в уме план первого этажа.

Это был просторный зал высотой футов в двадцать. Потолок поддерживался колоннами из белого, с голубыми прожилками, мрамора, пол был покрыт мозаичной плиткой, голубой с золотом. Источники света, скрытые в капителях колонн, оставляли нижнюю часть помещения в приятном полумраке. Слева от меня находился гардероб, справа — дверь под аркой с орнаментом из купидонов в тяжеловесном стиле времен короля Эдуарда. Эта дверь (насколько я помнил из плана) вела в комнату отдыха. Сейчас из-за нее доносился шорох, как будто десятки ног двигались по толстому ковру, долетали отголоски смеха и приглушенные звуки оркестра. Воздух был насыщен тяжелым ароматом пудры. Роскошь, скрытая за унылыми стенами на убогой улице, отравляла, словно ядовитые яркие орхидеи, сознание и порождала в воображении экзотические картины. Она как бы внушала: забудь обо всем, раскрепости свое сердце.

Я сделал несколько шагов. Мне навстречу поднялись фигуры, казавшиеся в полумраке гигантскими. Они совершенно бесшумно передвигались по блестящему мозаичному полу. Охрана! Я должен выдержать проверку со стороны возникших из ничего духов.

— Ваш ключ, мсье, — произнес один из них.

На стражниках были корректные вечерние костюмы и белые маски. У всех до единого у левого рукава смокинга, там, где обычно крепится кобура, была заметна выпуклость. (Бенколен сказал, что они вооружены автоматическими пистолетами с глушителями.) Я всей кожей ощущал на себе взгляды охранников. Люди уголовного подполья. Казалось, что они крадутся пригнувшись (хотя они стояли вполне прямо) и их глаза суетливо бегают за прорезями масок. Мысль о глушителях делала их для меня еще более отвратительными.

Скинув пальто на руки гардеробщика и передав ему цилиндр, я протянул ключ одному из охранников. В это время второй сумел одним ловким движением проверить, нет ли при мне оружия.

— Девятнадцать, — пробормотал охранник, взглянув на ключ. Другой сверился с какой-то книгой. Я боялся, что они услышат бешеный стук моего сердца. Но вдруг кольцо белых масок вокруг меня исчезло — они растворились в тени. До меня донесся щелчок застегиваемой кобуры. Двинувшись вперед, я все еще ощущал, как их глаза сверлят мою спину.

Итак, первая задача решена — я в клубе. Стрелки моих часов показывали одиннадцать восемнадцать.

Комната отдыха представляла собой удлиненный зал, довольно узкий и еще более скудно освещенный. Стены были завешены черным бархатом. Единственным источником света было алое сияние, исходившее изо ртов и глаз двух бронзовых сатиров, сжимающих в своих объятиях нимф. Размером в рост человека, эти фигуры напомнили мне о Сатире из музея. Красный свет из их глаз и ртов бросал зловещие трепещущие блики на черные драпри. Примерно в десяти футах слева от меня находились большие стеклянные двери, которые, как я знал, вели через крытый пассаж в большой зал. Моих ноздрей коснулся запах оранжерейных цветов. Пассаж был украшен ими, как и гроб Одетты.

Бормотание оркестра стало слышнее. До меня доносился ровный шум голосов. Кто-то заливисто хохотал. Мужчина и женщина, держась за руки, проплыли через комнату отдыха к стеклянной двери. На обоих были черные маски. Казалось, что они загипнотизированы игрой черных и алых теней. Губы женщины застыли в слабой улыбке. Она была немолода. Беспутник выглядел гораздо моложе и, казалось, сильно нервничал. Еще одна парочка угнездилась в углу с коктейльными бокалами в руках. Оркестр неожиданно сменил темп. Он задышал в чувственном ритме танго, и невидимая толпа задвигалась в такт музыке. И тут во мраке я обратил внимание еще на одну фигуру. У подножия лестницы в дальнем конце зала, скрестив на груди руки, неподвижно стоял человек. Над ним высился один из бронзовых сатиров, красноватый свет лился на широкие, мощные плечи и на алую маску, скрывающую лицо. Нос маски был срезан, чтобы дать свободу кривому багровому хоботу. Человек улыбался…

— Ваш номер, мсье, — тихо прозвучал голос мне в ухо.

Я с трудом проглотил слюну. Багровый нос что-то подозревает, именно поэтому мне и задан этот вопрос. Галан не двигался, но мне показалось, что он стал выше ростом. Повернувшись, я увидел рядом с собой женщину в белой маске (знак служащего) и коротком черном наряде.

Ее духи источали опьяняющий аромат. Из-под длинных ресниц на меня сквозь прорези маски смотрела пара карих глаз.

— Девятнадцать, — ответил я.

Голос мой оказался на удивление громок, и я подумал, не может ли Галан расслышать его, даже находясь на порядочном расстоянии. Однако я тут же сообразил, что во время его беседы с Бенколеном я не проронил ни слова. Но если он был хорошо знаком с подлинным Робике…

Женщина подошла к стене и отодвинула черный занавес, за которым скрывался небольшой альков. Там я увидел светящийся пульт с рядами пронумерованных кнопок. Она нажала одну из них и задернула занавес.

— Дверь вашей комнаты открыта, мсье. — Мне почудилось, что она посмотрела на меня испытующе, хотя вполне возможно, что в ее взгляде была тревога или подозрение — не знаю.

— Благодарю, — как можно беззаботнее бросил я.

— Быть может, мсье пожелает что-нибудь выпить? — спросила она, преградив мне путь с подобострастной улыбкой. — Я принесу заказ в главный зал.

— Ну что же, пожалуй, шампанское.

— Премного благодарна, мсье.

Женщина направилась к бару. Опасность? Все выглядело как неуклюжая попытка задержать меня. Но так или иначе, необходимо хотя бы на пару минут заглянуть в зал. Я извлек из портсигара сигарету, зажег ее с нарочитой медлительностью, не упуская из поля зрения женщину в белой маске. Вот она по пути в бар подходит к Галану, останавливается на мгновение и произносит несколько слов.

Мою грудь стянул стальной обруч. Медленно-медленно я опустил портсигар в карман и повернулся к стеклянным дверям.

Изрыгающие кровавый свет сатиры сардонически косились в мою сторону. На смену танго пришел яростный гром ударных инструментов. В этот момент я заметил, что вокруг Галана собралась группа людей.

Апаши.

Несомненно, его телохранители. Не те старые апаши, в основном рожденные авторами песен и кафешантанами, а новая, послевоенная поросль из квартала Сен-Дени. Эти были рождены в голоде. Их в отличие от американских гангстеров не защищали ни полиция, ни боссы подпольного мира. Они постоянно нацелены на жестокость, у них не бывает легких денег. Новый апаш маленького роста, взгляд его глаз холоден и пуст, и сам он смертоносен, как каракурт. Вы можете встретить его на стадионе, на рынке, у ворот Парижа или в баре, где он режется в домино. Одежда его ярка и потрепанна, он говорит резким голосом, а вместо воротничка рубашки вокруг его шеи свободно повязана косынка. Опасайтесь ее — именно там апаш носит свой нож. И вот трое таких типов расположились рядом с Галаном. И хотя они были тщательно отмыты, отутюжены и вычищены, на них все равно осталась несмываемая печать распада личности. Было видно, как в темноте светились кончики их сигарет. Болезненные лица скрывались под масками, но ничто не могло скрыть их прозрачные, безумные, змеиные глаза. Нет ничего отвратительнее взгляда, лишенного даже проблеска мысли.

Но я обязан преодолеть страх и неторопливо пройти по украшенному цветами пассажу. Он находился прямо передо мной. В его дальнем конце приглушенно звучал оркестр. Я представил полутемный огромный зал, под сводами которого, укрывшись масками гоблинов — черными, зелеными, алыми, — кружатся человеческие существа, пытающиеся хотя бы на краткий миг избавиться от забот и выбросить из своей жизни дом и семью.

Я бросил взгляд на часы. Великий Боже! Двадцать пять минут двенадцатого! У меня не оставалось времени на шампанское. Джина Прево может прибыть с минуты на минуту. Но сзади, у подножия лестницы, оставался Галан. Может быть, он чует, что со мной дело нечисто. Если так, то мне конец. Отсюда нет выхода. Я коснулся ладонью цветов в пассаже, стараясь не выпускать из поля зрения белые маски. В ударах барабана мне слышалось зловещее предзнаменование.

Кто-то сзади тронул меня за плечо…

Глава 13

УПРЯМСТВО ДЖИНЫ ПРЕВО

От этого легкого прикосновения я содрогнулся. По сей день не понимаю, как я ухитрился не выдать себя, и я наверняка выдал бы, если бы сразу не услышал слова.

— Ваше шампанское, мсье, — произнес женский голос.

От облегчения у меня перехватило дыхание. Передо мной с подносом в руках стояла девушка. Что делать? Я не мог дать распоряжение пронести напиток в зал, и на счету была каждая секунда. С другой стороны, повернуться и сразу направиться вверх по лестнице явилось бы истинным безумием, особенно учитывая, что у нижней ступеньки торчал Галан, охраняя свое заведение от полицейских гадюк.

Девушка заговорила вновь, на сей раз весьма неуверенно.

— Мсье, — пробормотала она, — мне поручено передать… Номер девятнадцать… Там случилась маленькая неприятность.

— Неприятность?

— Да, мсье, — робко продолжала она. — Ваша комната, мсье, не использовалась много месяцев. Не далее как день или, может быть, два дня назад уборщица (она наказана за непростительную неуклюжесть) разбила там окно. Я глубоко, глубоко сожалею, мсье. И прошу нас извинить. Боюсь, что разбитое окно доставит мсье некоторое неудобство. Мы не успели произвести ремонт.

Ну теперь-то я мог позволить себе успокоиться. Вот в чем истинная причина ее волнения, и именно об этом она говорила с Галаном. Хотя нельзя исключать и других мотивов. Постойте! Одетта Дюшен была найдена мертвой с порезами от осколков стекла на лице. Она выпала из окна. Убита в клубе, вполне возможно, именно в этой комнате.

— Очень плохо, — сказал я недовольно. — Мне известны правила об использовании других комнат. Ничего не поделаешь, давайте мое шампанское, я сам намерен посмотреть, как обстоят дела.

Повезло! Я залпом опустошил бокал, сердито поставил его на поднос и решительно зашагал через комнату отдыха к лестнице. Я шел прямо к Галану, поджав губы, с видом постояльца гостиницы, обнаружившего в своем номере тараканов. Затем в последнее мгновение, как бы изменив решение, я миновал его и почти побежал вверх по лестнице, всем своим поведением демонстрируя ярость. Галан стоял неподвижно, а апаши продолжали курить, оставаясь поблизости.

Теперь главное — спокойствие. Я в целости добрался до второго этажа, и теперь мне надо лишь не заплутать в полутемных, устланных мягкими коврами коридорах. Номер 19 должен находиться за углом на противоположной стороне. Надо надеяться, что на этаже не окажется служителей, которые смогут заметить мою нерешительность. Как мне хотелось, чтобы на дверях комнат оказались номера. Минуточку! Еще одна незадача! Мы предполагали, что комнаты стоят незапертыми.

Но теперь я знал — чтобы открыть замок, необходимо нажать одну из кнопок там, внизу. Конечно, весьма вероятно, чтобы избежать недоразумений, кнопку нажимают сразу после прихода клиента. В этом случае комната Галана уже открыта. На первом этаже дверь и окна приватных комнат выходили во двор. Но на втором, насколько я помнил, в каждой комнате два окна смотрели во двор, а дверь находилась на противоположной стене. Вот он, номер 18. Я не сразу сумел заставить себя взяться за ручку. Замок открыт. Я скользнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

Здесь было темно. Лишь полоска света пробивалась сквозь одно из окон: оно было приоткрыто, и темные занавеси трепетали под порывами холодного ветра. Издали доносились звуки оркестра. Где здесь выключатель? Нет, зажигать свет слишком рискованно. Во дворе могут оказаться люди, знающие, что Галан еще внизу. Но необходимо найти место, где можно укрыться. Какой идиот! Позволить себе влипнуть в смертельно опасную ситуацию! Согласиться подслушать разговор, даже не зная, найдется ли место, где можно спрятаться. Я напрягал глаза в темноте, ресницы раздражающе задевали за прорези в маске и мешали смотреть. Сдвинув маску на лоб, я подскочил к открытому окну и выглянул наружу. В окно было вставлено красное матовое стекло. Я сделал глубокий вздох. Прохладный ветерок ласкал мои горящие щеки. Теперь, освежившись, необходимо трезво оценить обстановку. Справа и слева от окна тянулись длинные желтые стены. Стекла поблескивали в лунном свете. От выложенной камнем поверхности двора меня отделяло добрых двадцать футов. Прямо напротив, футах в восьми-девяти, возвышался стеклянный купол главного зала. Я видел часть двора, которая находилась прямо передо мной. Однако я знал, что справа за углом находится переход, ведущий в комнату отдыха, а далеко слева, и тоже за углом, переход в то, что называется помещением администрации. Со своего места я не мог видеть, что происходит в главном зале: нижний край стеклянной крыши был выше уровня моих глаз. Я видел лишь не очень яркий свет, пробивающийся через грязные квадраты стекла, и слышал музыку оркестра.

Луна вынырнула из-под облаков. Ее голубоватое сияние серебрило крыши и, отражаясь от стен, пробивалось в глубину двора. У меня похолодело в груди под пластроном — я увидел неподвижную фигуру в белой маске, уставившуюся на мое окно. Маска казалась синеватой и оттого особенно зловещей. До моих ушей доносились отголоски уличного движения.

Итак, они следят за мной. Я отпрянул от окна и в панике огляделся. Лунный свет полосой лег на ковер. Он освещал кресла резного дуба и китайскую ширму, сотканную из серебряных нитей. В белом сиянии ее рисунок издевательски кривлялся. Я все еще не мог найти места, где можно было спрятаться, но свет зажигать было нельзя, особенно учитывая присутствие белой маски во дворе. Шагнув вперед, я сразу налетел на кресло. Прятаться за ширмой — чистое безумие: ведь туда заглянут прежде всего. Оркестр смолк. Все окутала полнейшая тишина, лишь ветер шумел за окнами, придавая дополнительную мрачность этой тюрьме. Может быть, меня сознательно заманили в эту ловушку?

Послышался шорох, и в противоположной стороне комнаты по полу пробежала тонкая полоска света. О Боже, они пришли!

У меня оставался единственный выход. Китайская ширма стояла не более чем в двух футах от окна. Задыхаясь от волнения, я нырнул за нее и замер, прислушиваясь к стуку своего сердца. Тишина.

— Моя дорогая Джина, — послышался голос Галана, — я уже начал было беспокоиться — уж не случилось ли что-нибудь с тобой. Подожди, я зажгу свет.

Приглушенные шаги по ковру. Щелчок выключателя. На потолке появилось неяркое световое пятно. Оно едва-едва разогнало темноту. Ширма полностью осталась в тени. Итак, Галан пока ничего не подозревает. Он говорил спокойно, ровно и, пожалуй, даже с некоторой ленцой. Стоп! Опять шаги, теперь по направлению ко мне. Его локоть слегка задел ширму.

— Пожалуй, стоит закрыть окно, — сказал он и добавил ласково: — Иди ко мне, Мариетта. Ко мне, девочка! Располагайся здесь.

До меня донеслось сопение; затем заскрипели створки окна и со стуком захлопнулись. Было слышно, как тяжелый шпингалет встал на место. Только сейчас я заметил там, где смыкаются две панели ширмы, узкую вертикальную щель. Через нее пробивалась тонкая полоска света. Я прильнул к щели глазом, и мне открылась небольшая часть комнаты.

Джина Прево сидела спиной ко мне на пухлом диванчике, откинувшись назад, как будто от сильной усталости. Свет лампы падал на ее золотистые волосы и черный меховой воротник вечернего платья. Два бокала-тюльпана стояли на подставке для лампы, рядом с которой находился треножник с ведерком со льдом, над которым поблескивала золотая фольга бутылки. (До сих пор не могу понять, каким чудом я не сшиб все это, пересекая комнату в темноте.) В моем поле зрения возник Галан, на его лице, подобно маслянистой пленке, лежало уже знакомое мне выражение благодушия. Галан теребил пальцами кончик носа — видимо, привычка. Взгляд его был преисполнен заботы, однако линия рта выдавала самодовольное удовлетворение. Некоторое время он молча изучал девушку.

— Ты выглядишь нездоровой, моя дорогая, — проговорил Галан.

— Разве это удивительно? — Голос Джины звучал холодно и монотонно. Казалось, что она заставляет себя изо всех сил сдерживаться. Девушка подняла руку с сигаретой, и в полосе света появилось густое облако табачного дыма.

— Сегодня здесь появился твой друг, моя дорогая.

— О?!

— Я думаю, тебе будет приятно узнать, что это молодой Робике. — Все это было произнесено довольно пренебрежительным тоном.

Она промолчала. Галан опять внимательно посмотрел на нее. Его веки подрагивали чуть удивленно, как будто он взирал на дверцу сейфа, не пожелавшую открыться после набора нужной комбинации цифр.

— Мы сказали, — продолжал он, — что окно в его комнате разбила уборщица. Пятна крови, естественно, давно замыты.

Пауза. Джина Прево медленно раздавила в пепельнице окурок.

— Этьен, — произнесла она с повелительной ноткой в голосе, — налей мне шампанского. И сядь, пожалуйста, рядом.

Галан открыл бутылку и наполнил бокалы. Он не сводил с Джины взгляда, в котором таилась угроза. Когда Галан уселся рядом с девушкой, та слегка повернулась, и я увидел миловидное личико, розовые губы и контрастирующий со всем ее обликом пустой взгляд.

— Этьен, я иду в полицию.

— Ах вот как! И зачем же?

— Рассказать о смерти Одетты Дюшен… Я решилась сделать это сегодня днем. За всю свою жизнь я никогда не питала к кому-либо искренних чувств. Подожди, не перебивай. Разве я когда-нибудь говорила, что люблю тебя? Сейчас я смотрю на тебя, — последовал короткий, словно удар плети, взгляд, — и вижу перед собой весьма привлекательного мужчину с красным носом.

Она вдруг рассмеялась.

— Ты спросишь, какие чувства меня всегда обуревали? Я отвечу — лишь одна страсть: петь. Я растранжирила ради этого все свои эмоции, я была все время в таком напряжении, что превратилась в неврастеничку. И вот… — Она повела рукой, расплескивая шампанское.

— Это все весьма любопытно. Послушаем…

— И вот вчерашний вечер. Только тогда я наконец по-настоящему рассмотрела своего бесстрашного рыцаря. Я отправилась в клуб на встречу с Клодин и вошла в переход, когда убийца наносил удар. И затем…

— Так что же затем?.. — В его охрипшем голосе звучала угроза.

— От страха я потеряла голову. Я помчалась прочь по бульвару и наткнулась на тебя, выходящего из машины. Моя защита и опора. Я бросилась к тебе, едва держась на ногах… И что же делает мой титан, когда слышит об убийстве? — Она наклонилась вперед с застывшей на губах улыбкой. — Мой рыцарь вталкивает меня в автомобиль и приказывает ждать. Он намерен встать на мою защиту? Как бы не так! Мой Ланселот заскакивает в первую подвернувшуюся под руку ночную забегаловку, где его все видят. Он создает себе алиби на тот случай, если ему вдруг начнут задавать вопросы. И он торчит там, пока я, практически обезумев, корчусь на заднем сиденье его автомобиля.

Галан не нравился мне и раньше. Но раньше я не испытывал к нему такой яростной, ослепляющей ненависти, которая овладела мной после рассказа Джины Прево. Теперь я не боялся разоблачения. Размазать по его роже кровавой кашей красный нос… какое бы это было счастье. Можно уважать зло, обладающее мужеством, но не такую мразь. Его лицо, повернутое к девушке, исказила злобная гримаса.

— Что ты еще можешь сказать? — с трудом выдавил он.

— Ничего.

Она вздохнула, но тут же замерла. Ее взгляд остановился, когда она почувствовала движение огромной лапы, лежащей на спинке дивана.

— Не надо, Этьен! Не делай этого! Я тебе еще кое-что скажу. Сегодня, перед уходом из театра, я послала письмо человеку по имени Бенколен…

Гигантский кулак сжался, и узлы мышц вздулись на запястье. Я не видел лица, но было заметно, как играли желваки на скулах. Еще мгновение, и он взорвется с неистовой силой.

— Письмо, Этьен, содержит некую информацию. Какого рода и как много, я тебе не скажу. Но если со мной что-то произойдет, уверяю тебя, ты отправишься на гильотину.

Воцарилась тишина. Потом Джина сказала сипло:

— И вот теперь я узнала цену тому, что считала настоящей жизнью. Сегодня, увидев Одетту в гробу, я припомнила все: и как я издевалась над ней за ее «домашность», как обзывала ее идиоткой, получающей удовольствие от повседневности, как ненавидела ее за это и как думала, что она нуждается в хорошей встряске… и я вспомнила ее выражение лица в тот момент…

Галан сочувственно кивал, руки его вновь расслабились.

— Итак, моя дорогая, ты собираешься исповедоваться перед полицией. И что же ты им скажешь?

— Правду. Это был несчастный случай.

— Понятно. Мадемуазель Одетта погибла в результате несчастного случая. И твоя другая подруга, Клодин, несомненно, скончалась по той же причине?

— Ты же знаешь, что это не так. Было умышленное убийство.

— Ну что же, это уже прогресс. По крайней мере мы согласны хотя бы по этому пункту.

Что-то в его голосе вывело Джину Прево из ступора. Девушка повернула голову, и я увидел, как трепещут крылья ее носа. Она знала его мягкую манеру произносить угрозы. Галан как бы поигрывал плетью, прежде чем нанести удар.

— Дорогая, — вкрадчиво продолжал он, — не хочешь ли ты поделиться со мной, как произошел этот несчастный случай?

— Будто бы… будто бы ты сам не знаешь! Будь ты проклят! Что у тебя на уме?

— В тот момент меня не было в комнате. Ты, полагаю, с этим согласишься? Не поступаясь совестью, с полной уверенностью я могу заявить лишь следующее: ты и твоя добрая подруга мадемуазель Мартель заманили прекрасную, благовоспитанную Одетту… Умоляю, дорогая, не надо изливать на меня твое уничтожающее презрение, столь эффектное на сценических подмостках. Здесь оно уж чересчур мелодраматично. Ни ты, ни Клодин не были способны уразуметь, почему она хотела иметь мужа и детей и унылый коттедж в Нейли или, хуже того, в армейском гарнизоне в колониях. И вы поэтому решили устроить ей маленькую встряску.

— Но это не преступление! Повторяю, я намерена отправиться в полицию.

Он не торопясь допил свой бокал, наклонился к девушке и легонько потрепал ее по руке. Она отодвинулась дрожа.

— Подлинной вдохновительницей предприятия, должен признаться, — последовал полный величественного великодушия жест, — была мадемуазель Мартель. Вы не могли заманить сюда вашу подругу Одетту ни под каким предлогом, кроме единственного — донести до нее и повторять, доводя подругу до истерики, ложь. А именно, моя милая, то, что капитан Шомон является частым гостем этого заведения. Ах, она не верит?.. Подруги пожимают плечами. Пусть сама убедится. Какая великолепная шутка получается! Наконец-то прекраснодушная Одетта познает вкус полнокровной жизни. Притащим ее сюда, накачаем шампанским и позже познакомим с настоящим мужчиной… Она не захочет прийти вечером? Что ж, дневное время еще лучше — до вечера можно выпить больше шампанского.

Джина Прево закрыла глаза руками.

— Я не был полностью посвящен в ваши планы, дорогая, — возобновил свое повествование Галан, — и могу лишь строить догадки. Твое поведение доказывает, что я не слишком ошибаюсь. Однако, — он пожал плечами, — я одобрил общую идею и позволил провести ее без ключа мимо охраны. Но когда вы вошли в комнату… Между прочим, вы использовали помещение мсье Робике, потому что знали — он в Лондоне и не сможет своим несвоевременным появлением помешать вашим планам. Итак, после того так вы вошли в комнату, я не имел ни малейшего представления о том, что там происходит.

— Но я же тебе все рассказала!

— Умоляю, Джина, успокойся. Разве ты мне что-то рассказывала?

— Я не понимаю твоей игры и боюсь тебя. Произошла чистая случайность, и ты знаешь это. Если кто и виноват, так только Клодин. Одетта впала в истерику, когда мы заявили, что никогда не видели здесь Робера Шомона.

— Ну а затем?

— Клодин стала пить и, изрядно надравшись, принялась издеваться. Она сказала, что мы подыщем для нее мужчину гораздо лучше Шомона. Это было ужасно. Я лишь намеревалась подшутить, но Клодин всегда ненавидела Одетту и впала в ярость. Я поняла, что события выходят из-под контроля, и испугалась. «Я вколочу в тебя разум, маленькая лицемерка!» — закричала Клодин и бросилась на Одетту. — Джина сглотнула, глядя на Галана расширившимися глазами. — Одетта через постель кинулась прочь, споткнулась и… О Боже! Когда я увидела разлетающееся стекло и лицо Одетты! Мы слышали удар ее тела там, внизу.

Наступила ужасающая тишина. Я не мог смотреть, к горлу подступала тошнота.

— Я не хотела! Я не хотела! — прошептала Джина. — Но ты же все знал. Поднявшись наверх, ты пообещал, что ее уберут. Ты сказал, что она мертва, но ты постараешься все утрясти, иначе мы можем отправиться на гильотину. Разве не так?

— Значит, — задумчиво протянул Галан, — она умерла случайно. По-твоему, она погибла от повреждений черепа в результате падения из окна? Дорогая моя… да читаешь ли ты газеты?

— Что ты хочешь этим сказать?

Он поднялся и теперь смотрел на нее сверху вниз.

— Рано или поздно она, бесспорно, скончалась бы в результате падения. Но ведь произошло еще кое-что. Если бы ты читала газеты, то узнала бы, что непосредственной причиной смерти явилась колотая рана в область сердца.

Он продолжал помахивать воображаемой плетью. Губы его были поджаты, во взгляде играло самодовольство.

— Нож, которым ее зарезали, не был найден. И неудивительно. Думаю, что это был твой нож. Если полиция хорошенько постарается, она обнаружит его в твоей гримерной в «Мулен Руж». Теперь, моя дорогая, остается лишь надеяться, что ты не сообщила мсье Бенколену слишком много.

Глава 14

НОЖИ!

Мой мозг отказывался воспринимать это безумное словоизлияние. Галан рассмеялся. Вдруг его смех перешел в издевательское хихиканье.

— Не надо доверять моим словам, дорогая. Но прошу, читай газеты.

Вновь наступила тишина. Я еще раньше отвел глаза от щели и теперь, зажатый у окна, боялся, что если опять попытаюсь приблизить лицо к ширме, то потеряю равновесие и уроню ее.

Послышался тихий голос, в котором звучала нотка недоверия:

— Так, значит, это сделал ты…

— Слушай меня! С того самого времени, когда твоя Одетта вывалилась из окна, я опасался, что возникнет сегодняшняя ситуация. Я подозревал, что у тебя сдадут нервы или что тебя одолеет приступ совестливости, и ты решишь отправиться в полицию поведать о «несчастном случае». Мадемуазель Мартель, как я и предполагал, психологически более устойчива. Поэтому именно ты была способна погубить нас всех. Но если заставить тебя молчать…

— Ты сам, своими руками убил Одетту.

— Я всего-навсего несколько приблизил ее кончину. Так или иначе, ей оставалось жить несколько часов.

Он явно любовался собой. Было слышно, как звякнуло горлышко бутылки, коснувшись бокала.

— Неужели ты могла вообразить, что я помчусь с ней в больницу и тем самым выдам вас всех? Увольте. Полиция спит и видит, как повесить на меня какое-нибудь дело. Проще всего было прикончить ее там, во дворе. Что, строго между нами, я и сделал. Ты же, кажется, не видела ее после падения?

Я наконец осмелился взглянуть на них. Джина сидела прямо, словно окаменев. Ее лица не было видно. Галан в раздумье рассматривал свой бокал, слегка побалтывая его содержимое. Но все же за его внешним спокойствием можно было заметить ярость. Я понимал, что он никогда не простит ей одного — удара по его тщеславию. Галан поднял глаза. Теперь они стали желтыми, как у кошки.

— Нож, который я употребил, очень заметен. Его лезвие оставляет весьма специфический след. А теперь он в твоей гримерной. Ты вряд ли можешь его найти, но полицейские профессионалы… Ты дурочка, — продолжал он, подавляя гнев, — они же обвинят тебя в обоих убийствах, особенно если получат кое-какие намеки. Твоя шейка легла под нож гильотины прошлой ночью, когда была зарезана Клодин Мартель. Неужели ты это сама не поняла? И у тебя хватает бесстыдства и наглости, чтобы…

Казалось, что Галан готов запустить в нее бокалом. Но огромным усилием воли он овладел собой, искаженное гримасой ненависти лицо обрело благодушное выражение. У меня сложилось впечатление, что он сам был немного испуган своим приступом столь необузданной ярости.

— Прошу тебя, дорогая… постарайся не огорчаться. Лучше послушай, что было потом. Когда стемнело, я вывез тело на своей машине и сбросил его в реку. Нет и намека на связь всего происшедшего со мной. Но с тобой, увы…

— А Клодин?

— Джина, я не знаю, кто убил Клодин. Но ты мне скажешь.

На этот раз Галан не стал усаживаться на диван. Он придвинул кресло под лампу и устроился в нем напротив Джины. Гротескные тени заиграли на его носу. Галан похлопал себя по бедру, из темноты возникла белая кошка и угнездилась на коленях хозяина. Некоторое время Галан молчал, поглаживая нежную шерсть и отрешенно улыбаясь своему бокалу.

— Теперь, моя дорогая, если твои эмоции несколько поостыли, позволь мне продолжить. Я скажу, что мне от тебя требуется. Спрятав улику против тебя, я преследовал только одну цель — застраховаться на тот случай, если вдруг против меня возникнут подозрения. Я не имею права вообще возбуждать их. Сейчас, в конце своей долгой и плодотворной карьеры, я намерен оставить Париж.

— Оставить Париж?

— Или, если сказать другими словами, я отхожу от дел. — Он хихикнул. — Почему бы и нет? Я достаточно обеспеченный человек, да, по совести говоря, никогда и не испытывал особой страсти к деньгам. Я не ушел в отставку, потому что пока не решил некоторые вопросы с твоим другом Бенколеном, который наградил меня вот этим. — Он прикоснулся к носу. — Я ничего не делал с его подарком, напротив, я берег его, так как он служил мне дополнительным стимулом. Кстати, успехом у дам (о да, дорогая, и ты тому пример) я во многом обязан, хотя это и звучит неправдоподобно, своему уродству. Не знаю почему, но большое родимое пятно на красивом лице всегда манит их. — Он пожал плечами. — Что же касается моего лучшего друга Бенколена, то моя осмотрительность, которая вам так не нравится (а она не однажды уже спасала мою шкуру), моя осмотрительность, — повторил он, хихикнув с отвратительной издевкой, — подсказывает, что следует воздержаться от прямых столкновений с ним.

Галан испытывал удовольствие, строя длинные, изощренные фразы. Каждый раз, повторяя слово «осмотрительность», он улыбался и искоса поглядывал на девушку.

— Итак, я уезжаю. Думаю, что в Англию. Я всегда мечтал о жизни сельского джентльмена. Я стану сочинять прекрасные книги в своем полном лавровых кустов саду у берега реки. Хирург изменит форму моего носа, я вновь стану красивым, и ни одна женщина, увы, не взглянет на меня.

— Ради всего святого! Что ты несешь?

— Как тебе известно, — продолжал он спокойно, — я владею значительной, очень значительной долей этого заведения. У меня есть партнер, ты даже не подозреваешь, кто это. Думаю, ты заметила, что я не поддерживаю контакта с так называемыми административными помещениями. Вновь предусмотрительность. Все дела ведет партнер. Итак, моя дорогая, я продаю свою долю.

— Но каким образом это может касаться меня?

— Терпение. — Тон его голоса изменился — в нем зазвучала ненависть. — Я хочу, чтобы ты все знала, потому что это задевает все твое глупое, гнилое, разложившееся племя. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Я владею клубом много лет. Я знаю каждого члена, его или ее тайные делишки, мне известны все скандалы, все жульничества. И разве я использовал всю эту информацию в целях «шантажа»? Вы, кажется, так говорите? Если использовал, то в крошечных размерах. Передо мной более высокая цель, Джина. Я все опубликую, преследуя исключительно альтруистские цели. Надо показать, — его голос гремел, — как клубок вороватых, извивающихся червей притворяется человеческими существами.

Этот человек — безумец. Видя через щель его лицо, я не сомневался в этом. Мысли, одиночество, унижение? Непонятый идеалист, тонко чувствующая блестящая личность, бьющаяся в тесной клетке собственного разума? Его желтые глаза, казалось, вперились прямо в мои зрачки. На секунду мне почудилось, что он увидел меня. Кошка завизжала и спрыгнула с колен, когда Галан ущипнул ее загривок. Это, видимо, вернуло его к действительности, и он перевел взгляд на девушку, которая вся сжалась в углу дивана.

— Я развлекаю тебя, — сказал Галан, растягивая слова, — уже год. Стоит мне захотеть, и ты вернешься ко мне. Ты попала в мои руки, потому что я немало путешествовал, много читал и умею говорить красивыми фразами. Ты узнала о таких славных делах, о существовании которых твоя бедная безмозглая головка даже не подозревала. Я сделал Катулла твоим учителем. Я открыл тебе Петрарку, де Мюссе, Кольриджа и многих других. Я выбирал для тебя песни и показывал, как их следует исполнять. Огромные чувства, великая любовь, верность. Теперь мы оба знаем, какая все это чушь, не так ли? Тебе известно, что я думаю о людях.

Он глубоко вздохнул, и к нему вернулся его сардонический тон.

— В моем сейфе спрятано несколько рукописей. Они запечатаны в конверты и готовы к отправке в парижские газеты. Там рассказы о людях, вполне правдивые истории, которые увидят свет вскоре после моего отъезда. — Галан ухмыльнулся. — Мне за них заплатят. Это будет сенсация десятилетия, если газеты осмелятся на публикацию. А они осмелятся…

— Ты сумасшедший, — произнесла Джина. — Я даже не знаю, что сказать. Я, конечно, не обольщаюсь насчет тебя, но все же не думала…

— Жалко, — перебил он ее, — что это взорвет клуб. Никто не решится даже приблизиться к нему. Однако это уже забота моего партнера, так как у меня здесь не осталось финансовых интересов. Но, моя дорогая, давай вернемся к земным делам. В одном из пакетов, кажется, есть масса интереснейших сведений и о тебе. Но с другой стороны, нет никакой необходимости, чтобы твое имя вообще фигурировало. Пусть будет «Джина безупречная», если…

Джина повернулась к нему лицом. Она вполне овладела собой, в ее голосе появилась прежняя холодность.

— Я предполагала, Этьен, что рано или поздно нечто подобное должно было случиться.

— …если ты скажешь, кто убил Клодин Мартель.

— Ты произнес великолепный монолог. — В ее хрипловатом голосе появились издевательские нотки. — Неужели ты думаешь, что я скажу тебе? И, Этьен, дорогой, зачем тебе это знать, если ты собираешься превратиться в респектабельного сельского джентльмена?

— Да потому что я уже знаю…

— Ну что ж, послушаем.

— Ты запомнила это очаровательное словечко «предусмотрительность»? Я всегда проявлял ее, моя милая. Когда-нибудь в будущем у меня может возникнуть потребность в деньгах. Родители лица, которое, как я полагаю, совершило убийство, не только чрезвычайно гордые, но и бесконечно богатые люди. Итак, скажи мне…

Она хладнокровно достала из сумочки сигарету, и я представил, как удивленно поднялись ее брови. В поле зрения мелькнула его большая рука.

— Подтверди мою догадку, Джина, дорогая: убийца — капитан Робер Шомон.

Я почувствовал слабость в коленях. Галан показался мне искаженным, как отражение в кривом зеркале. Шомон. Кажется, она изумилась не так сильно, как я. Но было слышно, как она схватила ртом воздух. Возникла длинная пауза. Оркестр внизу возобновил игру. Через закрытые окна доносилась приглушенная музыка.

— Этьен, — выдавила она, задыхаясь от смеха, — теперь я полностью убеждена, что ты сошел с ума. Почему ты так решил? С какой стати Шомон?

— Джина, полагаю, тебе известно, — назидательно произнес Галан, — что отмщение иногда является мотивом преступления. И здесь место мести за Одетту Дюшен. Убита та, по вине которой мадемуазель Дюшен выпала из окна и погибла. Кто наиболее вероятный мститель? Разве я не прав?

В помещении стало ужасно жарко. Я мучился за ширмой, припоминая события последних дней и странное поведение Шомона. Я опасался, что Джина ответит шепотом, и я не смогу расслышать: оркестр играл новое танго, ритм которого гулко бухал в окно. Галан стоял, глядя на девушку сверху вниз.

Вдруг у своих ног я услышал ворчание, что-то мягкое и пушистое терлось о мои брюки. Ворчание сменилось противным визгом, и тут я увидел внизу горящие желтым светом глаза.

Кошка!

Сердце замерло, мышцы вначале напряглись, но тут же превратились в желе. Я был не в силах отвести глаза от щели. Галан поднял голову и посмотрел в сторону ширмы. Мариетта принялась с визгом носиться в разные стороны.

— За ширмой кто-то есть, — сказал Галан. Голос его звучал неестественно громко.

Пауза. Полная угрозы тишина затопила комнату. Джина Прево не двигалась. Она прижала трясущиеся руки к лицу, губы со свисающей из них сигаретой дрожали. Глаза Галана как будто стали больше. Их взгляд был наполнен холодной угрозой. Губы напряглись, обнажив оскал зубов.

Его рука метнулась за борт пиджака.

— Там — грязная полицейская ищейка!

— Не двигаться! — приказал я, не узнавая собственного голоса. Инстинктивно я заговорил повелительным, не терпящим возражений тоном. — Не двигаться! Вы у меня на мушке!

Секунды стучали у меня в висках. Блеф! Только блеф, или мне крышка. Он пялился в окружающую меня тень, понимая, что из нее на него может смотреть пистолет. Его огромное тело напряглось, как бы пытаясь разорвать опутывающие его невидимые оковы, глаза округлились, на лбу вздулись жилы. Верхняя губа поднялась еще выше, обнажив два крупных передних зуба. Невозможность решиться на что-то приводила его в ярость.

— Руки за голову! — ревел я. — Выше! Выше!

Кажется, Галан был готов что-то сказать, но вмешалась его знаменитая предусмотрительность. Какое-то мгновение одна рука трепетала в нерешительности, но потом обе медленно поднялись вверх.

— Повернуться!

— Знайте, вам все равно не выбраться отсюда.

Я впал в такое состояние, что вся ситуация казалась мне безумно смешной. Мне хотелось хохотать, хотя, вполне возможно, до конца моего жизненного пути оставалось несколько минут. Я выступил из-за ширмы. Серая комната с золочеными панелями, мебель с голубой обивкой, казалось, обрели яркость. Даже тени стали четкими. Мне навсегда запомнились рисунки на панелях — Афродита, предающаяся любви в различных позах.

Галан стал ко мне спиной, высоко подняв руки. Джина Прево сидела на диване, наклонившись вперед. Она стрельнула глазами в мою сторону, и меня осенило, что маска моя сдвинута на лоб. Джина взмахнула рукой, и длинный столбик пепла свалился с сигареты. В ее взгляде я увидел триумф и поддержку себе. Девушка засмеялась, увидев, что я безоружен.

Надо брать его со спины и поторопиться, пока он не позвал на помощь или не решился извлечь пистолет. Я поднял тяжелое кресло. Неожиданно Галан заговорил по-английски:

— Не беспокойся, Джина. Они появятся через секунду. Я успел нажать кнопку под столом. Славные ребята.

Дверь распахнулась. Я замер так же, как и мое сердце. В коридоре возникли белые маски, на желтом фоне дверного проема четко вырисовывался силуэт Галана с высоко поднятыми руками. Я видел головы над шейными платками, головы, похожие на змеиные, с остекленелыми глазами, поблескивающими в свете ламп. Я насчитал пять таких голов.

— Отлично, ребята, — радостным голосом негромко сказал Галан. — Осторожнее, у него револьвер. Постарайтесь поменьше шуметь.

Он прыжком повернулся лицом ко мне. Нос его был похож на мерзкую шевелящуюся красную гусеницу. Плечи Галана были высоко подняты, руки свободно висели, готовые к захвату, рот расплылся в ухмылке.

Головы начали двигаться вперед, застилая свет из коридора и отбрасывая длинные тени. Их шаги шелестели по поверхности ковра. Джина Прево еще смеялась, крепко сжав кулаки. Не отпуская кресла, я начал отступать к окну.

Тот же шорох, как будто белые маски скользили по-змеиному на брюхе. Ухмылка Галана стала шире. Фигуры, заслоняющие свет, нависали гигантскими тенями. Джина Прево истерически, с подвизгиванием хихикая, выдавила:

— Он выиграл у тебя, Этьен, и показал, что ты…

— Легавый безоружен. Вперед!

Фигуры бросились, чтобы ужалить. Я поднял тяжелое кресло и ударил по окну. Звон разбитого стекла, треск ломающейся деревянной рамы. Шпингалет вылетел из гнезда. Не отпуская свое оружие, я развернулся и с поворота запустил кресло в первую фигуру. Блеснула молния, и нож вонзился в переплет окна над моей головой. Он еще дрожал, когда я оперся одной рукой о подоконник, другую поднял к лицу, защищаясь от осколков, и вывалился в пустоту.

Ледяной воздух, бледный размазанный свет окна, пронесшийся мимо, и страшный, костедробильный удар по голеням. Я упал, поднялся и добрел до кирпичной стены. Там ноги отказали мне, колени подогнулись, к горлу подступила отвратительная тошнота. Подняться во что бы то ни стало! Но я не мог — со мной были боль, отказавшиеся служить ноги и слепота. Я попал в ловушку. Отсюда невозможно выбраться. Рано или поздно кольцо безжалостных масок сомкнется вокруг меня. Что ж, попробуем устроить игру в прятки. Развлечемся немного. Головокружение не проходило. Видимо, я все же слегка ударился головой.

Прихрамывая и приволакивая ногу, я двинулся вдоль двора. Где-то поблизости должна быть дверь в главный зал. Если я сумею туда попасть, не так-то просто будет найти меня среди гостей. Где же эта проклятая дверь? Что-то застилает глаза — наверное, кровь. Вот она, белая маска. Прямо передо мной. Страж бежал, низко пригнувшись, каблуки стучали по кирпичам. Вся моя боль излилась холодной яростью. Во мне вспыхнула ненависть к белым маскам, с их саркастической усмешкой. В полумраке я успел рассмотреть, что на нем был пиджак в крупную клетку. Я резко вздохнул, легкие разорвала боль. Плевать! Он прыгнул, бледная костлявая челюсть вперед, рука метнулась к шейному платку.

Мелькнул нож, большой палец руки вдоль лезвия. Мой левый кулак пришелся бандиту точно в солнечное сплетение, правый — чуть выше, в подбородок. Я сумел вложить в удар весь свой вес. Он выдохнул со свистом, который превратился в хрип. Было слышно, как тело расслабленно шлепнулось на кирпичи. Можно бежать дальше. Позади раздавались чьи-то шаги. Густая, вязкая жидкость залепляла глаза. Вот она, освещенная стеклянная дверь. Видимо, тот, которого я уложил, охранял ее. Я нащупал ручку. Теплая клейкая жидкость текла по лбу, глазам и носу. Я попытался смахнуть ее, но она стала только гуще. В голове гудели колокола. Повернув ручку, я скользнул внутрь и захлопнул за собой дверь.

Откуда-то доносилась музыка. Я был в относительной безопасности в коридоре, рядом с главным залом. Идти дальше я не мог, кровь заливала глаза. Дрожа, я привалился к стене. Пол ходил под ногами, которые, казалось, были сделаны из резины. Я нащупал карман, вытянул платок и принялся яростно протирать глаза.

Увидев проблески света, я выпрямился. Кровотечение продолжалось. Боже! Человеческое тело не может вмещать в себя столько крови. Манишка сорочки являла собой ужасающее зрелище. Меня вдруг осенило: я понял, где нахожусь. За мной лежал переход, не украшенный цветами, где-то вдалеке играл оркестр. Передо мной была ярко освещенная большая комната. Некто (я видел как сквозь туман) стоял на моем пути. Прямо мне в лицо был направлен поблескивающий ствол пистолета. Выходит, я вбежал в помещение администрации и угодил в ловушку. Топот бегущих ног, хотя все еще приглушенный, становился все слышнее. Я отчаянно тер платком глаза и лоб, одновременно пытаясь устоять на ногах. Может быть, попробовать выбить пистолет? Или лучше броситься вниз, сбить с ног?

Передо мной маячила не совсем обычная для стражника фигура. Оружие было в руках женщины. Женщина, в платье цвета пламени. Она стояла в центре увешанной коврами комнаты. Взгляд широко открытых глаз был холоден и тверд. До меня смутно доносились отзвуки переполоха там, позади. Кто-то молотил в дверь, которую я, видимо, инстинктивно запер. Меня осенило, что эта женщина, несомненно, партнер Галана. В полутемном сознании мелькнул проблеск надежды, возможность выхода.

Зрение прояснилось. Я мог уже почти нормально дышать. Я сделал шаг вперед.

— Не двигаться! — приказала женщина. Голос был знаком.

— Полагаю, — твердо сказал я, — полагаю, вы не выдадите меня, мадемуазель Огюстен?

Глава 15

НАША СИБАРИТСТВУЮЩАЯ ПОЛОМОЙКА

Даже в этот момент я не мог не восхититься произошедшей в ней переменой. Если бы я не стоял рядом, то ни за что не узнал бы Мари Огюстен. Девица в старомодном, неряшливом черном одеянии, с лоснящимся лицом и тусклыми волосами — и эта яркая, полная жизни женщина. Я видел лишь ее платье цвета пламени и нежные шелковистые плечи над низким вырезом. Поэтому я говорил, обращаясь к наряду, и говорил весьма поспешно. Было такое чувство, что я стою перед кассой в музее восковых фигур и умоляю мадемуазель Огюстен пропустить меня без билета.

— У нас нет времени спорить, — выпалил я. — Через секунду они появятся здесь. Вы должны укрыть меня. — Мне чудились белые маски, проталкивающиеся среди танцующих, и белые маски, которые вот-вот начнут колотить в дверь, через которую я проскользнул. К моему изумлению, Мари Огюстен быстро подошла к застекленной двери, опустила задвижку и задернула черные бархатные шторы.

Она ничего не спросила. Предупреждая возможный вопрос, я пробормотал:

— Есть важная информация. Хочу рассказать вам о Галане. Он предает вас, стремится уничтожить клуб и…

Наконец мне удалось нащупать рану на лбу. Очевидно, падая, я сильно оцарапал голову, задев кирпичную стену. Прижав платок к ране, я увидел наконец Мари Огюстен как следует. Она стояла рядом со мной, пристально глядя мне в лицо. Хотя я и смог ее рассмотреть, но дар речи вернулся ко мне не полностью, особенно если учесть, что ствол пистолета по-прежнему смотрел мне в живот. Послышался резкий стук по стеклу — кто-то пытался повернуть снаружи ручку двери. Мари Огюстен наконец заговорила.

— Сюда, — коротко бросила она, взяла меня за руку и повела за собой. Когда я позже попытался воссоздать в памяти всю сцену, у меня ничего не получилось. Перед глазами вставали лишь отдельные обрывки событий, как это бывает при сильном опьянении. Мягчайшие ковры и яркий свет. Передо мной распахиваются огромные двери, и я погружаюсь во тьму. Мне помогают опуститься на какое-то ложе.

Открыв глаза, я понял, что некоторое время провел без сознания. (На самом деле это было менее десяти минут.) Мое лицо купалось в блаженной прохладе, оно было чуть влажно и свободно от липкой пленки. Глаза ломило от яркого света, а на лбу, казалось, лежала огромная птица. Подняв с трудом руку, я нащупал давящую повязку.

Оказывается, я полулежал в шезлонге. У моих ног, глядя на меня и поигрывая пистолетом, сидела Мари Огюстен. Благодаря какой-то совершенно фантастической удаче преследователи (по крайней мере временно) сбились со следа. Я лежал неподвижно, ожидая, когда глаза адаптируются к свету, и изучал Мари из-под полуприкрытых век. Тот же удлиненный овал лица, те же темно-каштановые волосы, но теперь ее даже можно было назвать красивой. Я вспомнил свои вчерашние мысли о том, что если ее вынуть из будки и вытащить из плохо обставленной комнаты, то девушка окажется грациозной и стройной. Сейчас ее волосы были разделены прямым пробором, зачесаны назад и поблескивали в ярком свете. У нее были плечи цвета старой слоновой кости, и на меня смотрели совсем другие глаза: живые, блестящие, совершенно утратившие выражение мрачной раздраженности.

— Почему вы решили помочь мне? — спросил я.

Она чуть пошевелилась, и вновь между нами протянулась нить тайного взаимопонимания. Правда, ответ ее звучал достаточно холодно, а палец лег на спусковой крючок.

— Я сказала, что вас здесь нет, и, поскольку это мой офис, они поверили. Но позвольте вам напомнить — поиски продолжаются, и вы в моих руках. Я ведь уже говорила, что вы мне симпатичны, но если выяснится, что вы проникли сюда с целью навредить клубу или уничтожить его…

Обладая, по-видимому, даром бесконечного терпения, она выдержала длинную паузу.

— Итак, мсье, если вы сумеете каким-то образом доказать мне ваши добрые намерения, я с удовлетворением приму объяснения. Если же я увижу, что вы принесли зло, я тотчас нажимаю кнопку и вызываю служителей.

Я попытался присесть, но в голове запульсировала боль, и мне пришлось опять принять горизонтальное положение. Прежде чем начать говорить, я осмотрел большую комнату. Помещение было декорировано черным с золотом японским лаком, который играл бликами под приглушенным светом бронзовых светильников. Окна были прикрыты черными бархатными занавесями. Антикварные курильницы наполняли воздух ароматом глициний. Проследив за направлением моего взгляда, она сказала:

— Мы сейчас в моей приватной комнате рядом с офисом. Сюда они не войдут, пока я не позову. Итак, слушаю вас, мсье.

— Ваш старый стиль речи не соответствует новой роли, в которой вы просто восхитительны.

В ответ она резко бросила:

— Не надейтесь, что лесть…

— Позвольте вас заверить в том, что у меня нет намерения льстить. Если бы я пожелал заслужить ваше расположение, то принялся бы оскорблять вас. Этим я вам больше бы понравился, не так ли? Кстати, не вы меня, а я вас держу в руках.

Я смотрел на нее безразличным взглядом, стараясь казаться незаинтересованным. Заметив, что я пытаюсь нащупать в кармане сигарету, она коротким кивком указала на лаковую шкатулку на тумбочке рядом со мной.

— Поясните, мсье, что вы имеете в виду.

— Я могу спасти вас от банкротства. Ведь это будет для вас самый ценный подарок, не так ли?

В ее глазах блеснул огонек.

— Поосторожнее, мсье.

— Разве я не прав? — спросил я, прикидываясь изумленным.

— Почему вы считаете, что меня заботят лишь… — Она овладела собой и продолжала спокойно: — Вы проникли в мою тайну, мсье. Вы видите меня сейчас такой, какой я всегда мечтала быть. Однако не пытайтесь ускользнуть от ответа. Поясните ваши слова.

Я не торопясь раскурил сигарету.

— Прежде всего, мадемуазель, нам следует согласовать некоторые исходные посылки. Итак, прежде вы были совладелицей, а теперь стали единственной хозяйкой «Клуба масок».

— Вы так считаете?

— Мадемуазель, умоляю… Это совершенно законно, вы же знаете.

Меня посетило вдохновение, вызванное ударом по голове, но первоначально порожденное некоторыми услышанными мной словами мсье Галана. Кроме того, банковский счет на миллион франков вряд ли был заработком… ну, скажем так, привратницы.

Последняя мысль возникла только что, но я понял, что она соответствует истине, и надо было быть слепцом, чтобы не сообразить раньше. Ясно, что столь огромную сумму невозможно накопить, лишь предоставляя дополнительный вход.

— И вот я имею возможность представить доказательства того, что Галан намерен вас предать.

— Но вы таким образом признаете, что зависите от меня!

Я согласно кивнул. Она посмотрела на пистолет, опустила, бросила его на пол у стула, подошла ко мне и уселась рядом. Мой взгляд, видимо, подсказал ей, что я почувствовал ее близость, потому что в ее глазах появилось выражение, весьма далекое от страха обанкротиться. Очевидно, она уловила некоторые мои мысли, и они не были ей неприятны. Мадемуазель Огюстен полностью утратила свою придирчивую, несколько раздраженную строгость. Дыхание ее стало чуть тяжелее, глаза заблестели ярче. Я продолжал лениво курить.

— Почему вы оказались здесь? — спросила наконец она.

— Чтобы добиться доказательства по делу об убийстве.

— Добились?

— Да.

— Надеюсь, вы поняли, что я никоим образом в нем не замешана.

— Я совершенно не намерен вмешивать вас, мадемуазель Огюстен. Нет также никакой необходимости бросать тень на клуб.

Она стиснула ладони.

— Что вы заладили? Клуб, клуб! Неужели вам больше нечего сказать? Почему вы считаете, что моя сущность — это только бизнес? Хотите знать, почему это место стало воплощением мечты моей жизни?

Жесткий ротик чуть-чуть приоткрылся. Она ударила рукой по подушкам и, уставившись поверх моего плеча, произнесла напряженным голосом:

— Полного счастья можно достичь только одним путем. Надо одновременно жить двумя жизнями — жизнью нищенки и жизнью принцессы. Испытывать обе ежедневно и ежедневно сопоставлять их. Я сумела добиться этого. Каждый день становится новым воплощением мечты. Днем я сижу в своей стеклянной будке, на мне грубые хлопчатобумажные чулки. Я веду битвы с булочником и мясником, экономя каждое су. Я выкрикиваю ругательства в адрес уличных мальчишек и сую билеты в грязные лапы, варю капусту на дровяной плите и штопаю рубашки отца. Все это я выполняю добросовестно. Особую радость мне доставляет мытье полов. — Мадемуазель Огюстен пожала плечами. — …И только потому, что ночью я в тысячу раз острее могу почувствовать наслаждение от всего этого. — Она обвела рукой комнату. — День заканчивается. Я закрываю музей, укладываю отца в постель и прихожу сюда. Каждый раз я вступаю в сказку тысячи и одной ночи.

Голос ее постепенно замирал, казалось, она была под наркозом, уплыла в забытье.

Я погасил сигарету и приподнялся. Почувствовав мое движение, она мгновенно возвратилась из мечты. Странная улыбка коснулась ее губ.

— Я долго играю своими чувствами, прежде чем покориться им. Ложитесь. Положите голову поудобнее.

Я беззвучно зааплодировал. Вновь мы говорили друг с другом без слов. Но все же я не смог удержаться от замечания:

— Это будет весьма колоритная сцена, особенно если принять во внимание телохранителей с ножами, рыщущих в поисках меня.

— Теперь, когда мы, кажется, начинаем понимать друг друга, расскажите, от каких бед вы меня избавили.

— Я буду счастлив сотворить неприятность одному дьявольски предусмотрительному деятелю. Короче говоря, я собираюсь рассказать вам все, что сегодня услышал.

— Вы полагаете, что это разумно?

— Нет. Но только в том случае, если вас терзают угрызения совести по поводу любого из двух убийств.

Она легонько коснулась моего плеча:

— Клянусь, все, что я знаю о них, я вычитала в газетах. И если бы вчера вечером не было сказано, что между преступлениями есть связь, я бы сама никогда не догадалась об этом.

— И все же, детка, вы лгали, когда заявили, что видели Одетту Дюшен выходящей из музея.

— Только ради спокойствия отца. Уверяю вас, я предполагала, что она ушла через дверь на бульвар. А ваш друг Бенколен действительно много знает.

Я лениво выдувал в потолок колечки дыма. Итак, кажется, мне удалось загнать эту юную даму в угол и заставить оправдываться. Теперь надо постараться, чтобы она не выбралась оттуда. Поэтому я сказал:

— Но, являясь совладельцем заведения, вы не могли не знать, что она не была членом клуба. Как вы в таком случае могли допустить, что она ушла «через другую дверь»?

— Когда-нибудь, — как бы размышляя вслух, протянула она, — вы, может быть, сумеете вести допрос почти также мастерски, как и мсье Бенколен. Правда, боюсь, что это будет не очень скоро… Неужели вы не можете допустить, что всякие правила подразумевают исключения? Когда мсье Галан дает распоряжения, нужных лиц пропускают без всяких формальностей. Тем не менее я могу бесспорно доказать, что весь день провела в билетной кассе и мне ничего не известно.

Я решил пойти ва-банк и рассказать ей все, что услышал. Если она поверит в то, что Галан намерен погубить клуб, я приобрету в ее лице союзника, и притом весьма могущественного.

— …итак, — закончили, — если в конторе есть сейф и вам известна комбинация замка, откройте его и лично убедитесь, есть ли там названные конверты или нет.

Пока я вел свой рассказ, она ничем не выдавала своих чувств. Но теперь ее лицо обрело суровое, угрожающее выражение.

— Ждите здесь! — бросила она и вышла из комнаты, не забыв тщательно запереть за собой дверь. Я прилег на мягкие подушки шезлонга. Подведем итоги. Все складывается весьма парадоксально. Меня отчаянно разыскивают, в то время как я нашел убежище в самом центре заведения. Возлежу здесь на мягком ложе с первосортными сигаретами под рукой.

Все складывалось великолепно. Галан, умри, не мог помочь мне больше, чем тогда, когда рассказал Джине о предстоящей шутке над членами клуба. Если Мари Огюстен отыщет в сейфе нужные доказательства, то, вне всякого сомнения, она поделится со мной всем, что ей известно об убийстве.

Мари вернулась через пять минут. В ее руках были какие-то бумаги. Надо заметить, что, войдя, она громко хлопнула дверью, при этом выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Как будто решившись, она подошла к одной из высоких жаровен кованого золота, над которыми кружился дымок, бросила в нее бумаги и чиркнула спичкой.

Пламя заплясало над золотым краем жаровни. На золоченом фоне с орнаментом из иероглифов и изображением аистов девушка казалась жрицей древнего культа. Когда пламя умерло, она отвела глаза от огненного сосуда.

— Я готова отправиться к мсье Бенколену и поклясться, что видела, как Галан нанес смертельный удар девице Дюшен, — сказала Мари.

— И это будет правдой? Вы видели?

— Нет, — последовал односложный ответ мрачным тоном. Передо мной вновь появилось суровое лицо жрицы. — Но, — добавила она, — я гарантирую правдоподобную историю.

— Не думаю, что в этом возникнет необходимость. И зачем столь поспешная неосторожность. Ведь вы боитесь, что если отец узнает…

— Уже не боюсь: он знает.

Я спустил ноги на пол, с трудом сел и посмотрел на Мари. Комната при этом слегка поплыла, маленькие молоточки начали стучать где-то в глубине глазных яблок, а голова стала возноситься к потолку, описывая широкие спирали.

— Он знает, — повторила девушка, — тайне пришел конец. Теперь мое имя, как всякое другое, может фигурировать в газетах. Мне это даже может понравиться.

— Кто ему сказал?

— Думаю, что папа уже некоторое время что-то подозревал. Но я держала его вот так. — Она с презрительным выражением плотно соединила кончики большого и указательного пальцев. — Кроме того, я просто жажду увидеть Галана в камере смертников. За это удовольствие я готова пожертвовать всем.

Мари вдруг подавила ярость и стала ужасно милой, заставив меня спросить самого себя, имеются ли в ее арсенале промежуточные состояния духа. Однако я счел за благо не высказывать своего недоумения вслух.

Между тем она мечтательно продолжала:

— Я полностью покончу с жизнью служанки. Начну путешествовать. У меня будет много драгоценностей и комната в отеле с видом на море. Джентльмены, немного похожие на вас, станут расточать мне комплименты. И среди них появится один, очень похожий на вас, — и им я не смогу командовать. Но прежде, — угрожающая улыбка, — надо навести порядок в делах.

— Иными словами, — уточнил я, — вы готовы сообщить полиции все, что вам известно?

— Да. И я под присягой сообщу, что видела, как Галан…

— Повторяю: в лжесвидетельствах нет никакой необходимости. Показаний мадемуазель Прево и моих будет более чем достаточно, чтобы он не избежал правосудия. Вы сможете помочь гораздо больше, если скажете правду.

— Правду? О чем?

— О том, что знаете наверняка. Бенколен убежден, что вы видели убийцу Клодин Мартель.

Ее глаза округлились.

— Так вы мне по-прежнему не верите?! Я настаиваю…

— Совсем не обязательно, чтобы вы указали убийцу. Но Бенколен полагает, что убийца прошел в музей до закрытия и там спрятался. Он считает, что преступник — член клуба и вы его знаете. Вы сможете нам помочь, перечислив имена завсегдатаев клуба, которые вчера воспользовались входом через музей.

Вначале она уставилась на меня непонимающим взглядом, высоко подняв брови, потом расхохоталась, села рядом и дотронулась до моего плеча.

— Это означает, — сказала Мари, давясь от смеха, — что великого Бенколена, непогрешимого Бенколена, неподражаемого мастера дедукции, обвели вокруг пальца. До чего же здорово!

— Прекратите смеяться! Что значит — обвели?..

— Лишь то, что я сказала, ничего больше. Если убийца — член клуба, то он не проходил через музей в тот вечер. Я не отлучалась и видела всех посетителей, и среди них, мой милый юноша, не было членов клуба. Какое сейчас у вас забавное выражение лица. Неужели вы верите, что Бенколен всегда прав? Если бы вы спросили, то я сообщила бы вам это давным-давно.

Ее смех едва ли достигал моих ушей. Все здания стройной теории, его фундамент и башни, стены и шпили зиждились на этом предположении. И сейчас это сооружение, очевидно, рушилось со страшным грохотом. В мгновение ока, если она сказала правду, прекрасный замок превратился в груду обломков.

— Знаете, — сказала она, поведя плечами, — мне кажется, что из меня получится детектив получше вас обоих. Я могу сказать…

— Но подождите! Убийца мог пройти только через музей. У него просто не было иного пути…

И вновь она рассмеялась.

— Молодой человек, я же вовсе не утверждаю, что убийца не воспользовался музейной дверью. Но вы не правы, ограничивая свой поиск членами клуба. А теперь я хочу сказать еще две вещи.

— Слушаю.

Она прижала ладонь к губам, тяжело дыша, ее личико раскраснелось от триумфа, веки прикрыли глаза.

— Все полицейские силы не смогли ничего обнаружить, а я знаю, где скрыто орудие убийства, — это во-первых.

— Что?..

— А во-вторых, — продолжала она, не обращая внимания на мое волнение, — я почти убеждена, что преступление совершила женщина.

Глава 16

МЕРТВЕЦ РАСПАХИВАЕТ ОКНО

Ну, это уж слишком! Я чувствовал себя как знаменитая путешественница в Страну чудес, когда суд в полном составе исчез и вдруг выпал дождем игральных карт. Бессмыслица обретала смысл, а разумное оборачивалось чепухой.

— Ах вот как, — сказал я покорно и повторил: — Ах вот как.

С изысканной вежливостью она задала вопрос:

— Неужели это вас может удивить?

— Убирайтесь к дьяволу со своими шутками.

— Никаких шуток, — заверила Мари, приглаживая волосы. — После тех дешевых трюков, которые прошлой ночью позволил себе ваш друг сыщик, я не стала делиться своими соображениями, сохранив удовольствие на будущее.

— Хорошо-хорошо, — нетерпеливо вмешался я, — давайте прежде поговорим об орудии убийства.

— Я знаю, где оно, и не прикасалась ни к чему. Кстати, как вас зовут?

— Моя фамилия Марл. Итак, вы начали…

— Разве не правда, что полиция в поисках орудия убийства вылизала каждый дюйм музея, перехода — все, что только можно, — и ничего не нашла?

— Сущая правда. Но продолжайте. Ваше детское торжество просто очаровательно, однако…

— Они потерпели фиаско, мсье Марл, потому что забыли старое правило: труднее всего найти то, что лежит на виду. Нож с самого начала был у них под носом. Вы спускались в галерею ужасов?

— Да, как раз перед тем, как обнаружил тело.

— Вы обратили внимание на мастерски выполненную группу рядом с лестницей? Я имею в виду убийство Марата. Марат с ножом в груди наполовину вывалился из ванны. Из раны льется кровь. Так вот, милый юноша, часть этой крови той ночью была настоящей.

— Вы так считаете?

— Я считаю, — сказала она ровным голосом, — что убийца спустился вниз и извлек нож из восковой груди Марата. Когда папа лепил эту фигуру, то использовал самый длинный и острый, какой только мог отыскать. Нож не затупился, лезвие было защищено от грязи и влаги, его легко было вытащить из восковых ножен. Завершив свое дело, убийца вернула нож на место — в грудь Марата. Полиция смотрела на него вчера, десятки людей видели нож сегодня. Но никому не пришло в голову связать концы с концами.

Перед моим взором возникла группа восковых фигур точно так же, как я видел ее прошлой ночью, отметив про себя отвратительный натурализм изображения. Я припомнил еще кое-что, и это воспоминание заставило меня искренне обругать самого себя. Ведь именно там, стоя перед Маратом, я услышал звук падающих капель. Позже я решил, что звук шел от фигуры Сатира, где находилось тело. Но если бы у меня была хоть капля здравого смысла, то я мог бы сообразить — с такого расстояния невозможно расслышать стук страшной капли. Его источником все время была фигура Марата.

— Как вы ухитрились заметить?

— Я не могла не увидеть этого, мсье Марл. (Вас не затруднит передать мне сигарету?) Я провела в музее всю жизнь, и если даже самая маленькая пуговица на любой из фигур окажется не на месте, я увижу это.

— Итак, что же было не на месте?

— Мне бросилась в глаза по меньшей мере дюжина изменений. Доска, на которой пишет Марат, немного смещена влево. Кто-то, проскользнув рядом с Шарлоттой Корде, смял складку на ее юбке. И самое главное — нож в восковую грудь был загнан не по самую рукоятку. Кроме того, несколько капель крови на полу у ванны не были рисованными.

— Вы до чего-нибудь дотрагивались?

— Нет. Я решила подождать, пока полиция самостоятельно не обнаружит то, что видела я. Боюсь, что ожидание может затянуться.

— Там могут оказаться отпечатки пальцев.

— Не исключено, — индифферентно ответила мадемуазель Огюстен. Выждав, пока я подносил огонь к сигарете, которую она вынула из лаковой шкатулки, девушка продолжала: — Меня вовсе не занимает убийство мадемуазель Мартель, но все же я удивлена, что вы проморгали улики, которые говорят за то, что убийца — женщина, и при этом не член клуба.

— Но почему?

— Убийца хотела заполучить то, что мадемуазель Мартель носила на золотой цепочке на шее. Разве вам не ясно?

— Да, мы решили, что это должен быть серебряный ключ.

— На сей раз наши выводы совпадают, — проговорила мадемуазель Огюстен. — Я счастлива, что у меня те же мысли, что и у великого Бенколена. Итак, мой милый, для чего потребовался убийце ключ? Для того чтобы проникнуть в клуб. Точно так, как это сделали вы.

— Позаимствовав ключ у члена клуба?

— Именно. Вы получили мужской ключ, который проверили у входа. Так какая польза могла быть от ключа мадемуазель Мартель для преступника-мужчины? Я начинаю подозревать, что он просто глуп, этот ваш Бенколен. Ключ взят женщиной, и при этом женщиной, несколько напоминающей внешне мадемуазель Мартель. Иначе ей не проникнуть в клуб.

Она откинулась назад и потянулась, подняв вверх руки.

— Теперь, — сказал я с улыбкой, — может быть, вы назовете цель, с которой эта дама хотела пробраться в клуб?

— Боюсь, что вы требуете от меня слишком многого…

— Возможно, удастся узнать, не проходила ли мимо охраны женщина, похожая на мадемуазель Мартель?

— Боюсь, вы не решитесь выйти, чтобы задать этот вопрос.

— Это могли бы сделать вы.

— Послушайте, милый юноша, — она энергично выдохнула струйку дыма, — мне плевать на то, кто убил Клодин Мартель. Я не шевельну мизинцем, для того чтобы помочь вам найти убийцу. Очевидно, что это не Галан (я сделала этот вывод из ваших слов). Сейчас передо мной одна цель — покончить с ним.

— Но одно влечет за собой другое.

Глаза ее сузились.

— Каким образом?

— Они соучастники, не так ли? Он и эта дамочка Прево. Она готова стать свидетельницей обвинения.

Мадемуазель Огюстен сделала затяжку и кивнула:

— Хорошо, я согласна. Излагайте план кампании.

— Во-первых, можете ли вы вытащить меня отсюда?

В ответ она неопределенно пожала плечами.

— Ясно, что надо попытаться. Галан, обыскав все углы, явится сюда и затем… — Она внимательно посмотрела на меня и провела пальцем по горлу. — Я, конечно, могла бы призвать своих людей, собрать вокруг нас гостей и вывести вас открыто. Вряд ли Галан осмелится что-нибудь предпринять. Он не захочет дополнительных осложнений. — Мадемуазель Огюстен продолжала смотреть на меня оценивающим взглядом.

Я отрицательно покачал головой:

— Никуда не годится. Галан будет предупрежден. Он не начнет свалку, но наверняка сумеет ускользнуть до появления полиции.

— Хороший мальчик! — заявила она с облегчением. — Вы мне все больше нравитесь. У вас достанет выдержки проследовать мимо охраны под маской? Пойдем вместе — сойдете за моего любовника.

— Счастье даже притворяться таковым.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

— Это опасно. Если вас схватят…

Мной опять овладело возбуждение от предстоящей опасности. Казалось, что я вновь заряжен взрывной энергией. Поэтому я уверенно сказал:

— Поверьте, мадемуазель, за один сегодняшний вечер я получил развлечений и пощекотал себе нервы больше, чем за последние шесть лет жизни. Приключение обязано завершиться со славой. У вас здесь отыщется что-нибудь выпить?

— Не впадайте в эйфорию, будьте благоразумны. Вам придется оставить пальто и шляпу в гардеробе. Я добуду другие. Надо снять повязку и натянуть шляпу пониже, чтобы прикрыть пластырь. Надеюсь, кровотечение остановилось. Ваша сорочка в ужасном виде — ее следует прикрыть. У вас есть маска?

— Где-то потерял. Думаю, что во дворе.

— Хорошо, я найду такую, что прикроет все лицо. И наконец, последнее. Они тщательно охраняют дверь и наверняка потребуют, чтобы на выходе предъявлялись ключи. Всем известно, чьим ключом вы воспользовались. Я найду другой. Подождите, пока я проведу разведку. Коньяк в баре рядом с туалетным столиком.

Она выбежала за дверь, но на сей раз не стала ее запирать. Я поднялся. Боль пронзила спину и голову, расплываясь волнами дурноты, ноги все еще казались ватными. Но радостное возбуждение, которое подарило мне приключение этой ночи, поддерживало мои силы. Я постоял, пока пол не перестал раскачиваться, а окружающее приобрело ясность очертаний. После этого я направился к шкафу, на который указала мне хозяйка.

Там оказался «Наполеон» 1817 года. Бутылка покоилась в серебряной корзинке филигранной работы. Припомнив, как я тянул коньяк вчера вечером под неодобрительным взглядом унылой девицы, я сумел полностью оценить комичность фантастической ситуации. Я сделал большой глоток и почувствовал, как по телу начало разливаться тепло. Мне стало лучше. Я налил себе еще одну порцию, и в этот момент увидел свое отражение в зеркале над туалетным столиком.

Бог мой! Это было кошмарное видение. Я выглядел как после недельной попойки, бледный, едва держащийся на ногах. Повязка на голове, мятая, в кровавых пятнах сорочка. Больше того, нож, брошенный ночной крысой, распорол рукав. Надо признать, что бросок был довольно точен. Я поднял бокал, приветствуя свое отражение, и залпом проглотил золотистый огненный напиток. Спокойно! Отражение стало слегка размытым. Коньяк произвел на меня довольно странное действие. Я совершенно непроизвольно исполнил па какого-то экзотического танца и, к своему собственному изумлению, громко расхохотался. Золоченые журавли и павлины довольно дружелюбно поглядывали на меня со стен. Столбики дыма поднимались над курильницами, в которых тлели огоньки. Несомненно, из-за них в комнате стало невозможно жарко…

Наконец появилась Мари Огюстен. Вместе с ней появилась мягкая черная шляпа огромного размера. Шляпа, видимо, была похищена у одного из гостей, так же как и длинная накидка. Когда все приготовления закончились, мы остановились у золоченой тумбочки, чтобы надеть маски. Она выключила все лампы, за исключением вычурного серебряного светильника в форме пагоды, стоящего на тумбочке.

Его слабый свет не мог рассеять темноты у стен комнаты. Из зала доносилось приглушенное мурлыканье оркестра. В матовом освещении лицо Мари приобрело цвет старой слоновой кости, подчеркивающий высокие дуги бровей, ярко накрашенные губы.

— Итак, что мы будем делать, если выйдем из клуба? — спросила она.

— Сразу в музей. Я должен взглянуть на этот нож. Затем к телефону. Будет лучше, если вы отдадите мне пистолет.

Она передала мне оружие. Наши пальцы соприкоснулись на мгновение, но я не мог оторвать от нее взгляда. За душной гостиной, заставленной пухлой, набитой конским волосом мебелью, обрела жизнь одна из сказок Шехерезады.

— Я ношу черную, потому что у меня нет любовника, — сказала она, опустив на лицо маску. Из ее прорезей на меня смотрели полные загадки глаза. Мари Огюстен медленно подняла руку к выключателю лампы, и наступила темнота.

Когда мы подошли к двери, она знаком приказала мне остановиться и выглянула в соседнее помещение. Приглашающий кивок — и я прошел через полутемную, завешанную фантастическими коврами комнату к стеклянным дверям, ведущим в переход. В моей руке был зажат серебряный ключ, принадлежащий, как она сказала, человеку, недавно уехавшему в Америку. Звучание оркестра стало слышнее — оно возвещало о нашем вступлении в странный, фантастический мир, населенный гоблинами в разноцветных масках.

Час был поздний, и веселье, очевидно, достигло апогея. Еще минута, и мы полностью погрузились в его грохот. В конце темного перехода я мог различить арку, ведущую в зал. В ровном шуме голосов то и дело раздавались взрывы смеха, выкрики, звон бокалов. Я старался держаться спокойно, но это усиливало внутреннее напряжение. С противоположной стороны на нас накатывались сладко-болезненные звуки музыки. Мы уже были в главном зале под высокими арками из белого мрамора. Зеркала были расположены весьма хитроумно: линия арок, казалось, вела в бесконечность. И, как в музее, мне вновь почудилось, что мы очутились в таинственном полумраке подводного царства. Но теперь сумеречные воды были заполнены гоблинами. Черные маски, маски зеленые, алые, фигуры, карикатурно искаженные зеркалами. Тени в черных нарядах, плывущие рука об руку, тени, укромно расположившиеся по углам и многократно тиражируемые зеркалами, создавали фантастическую картину.

Рука Мари Огюстен покоилась на моем локте. Бросив на нее взгляд, я убедился, что она тоже похожа на фантом.

В зеркале передо мной возникла отделившаяся от тела рука. Она наткнулась на бутылку, та упала, и кто-то рассмеялся. Оказалось, что в зале были альковы с низкими столиками со стеклянными, освещенными снизу крышками. Бокалы с шампанским светились изнутри, в них ярко сверкали бегущие вверх искорки газа. Лица с улыбающимися или грустными губами под обрезом масок казались таинственными в этом струящемся снизу свете.

Прислонившись к одной из колонн, стоял человек в белой маске. Он держал руку за бортом пиджака. Еще одна белая маска скользила по залу. Удары оркестра, казалось, раздавались над нашими головами. Оркестранты, укрывшись за пальмами, тоже как гоблины, пялились на нас из-под своих белых масок.

Мари Огюстен крепко сжала мою руку. Ее страх, как ни странно, придал мне спокойствие. Мы неторопливо шествовали по залу, и я всей спиной ощущал на себе липкий взгляд белой маски. Интересно, что чувствует человек, когда ему в спину стреляют из пистолета с глушителем? В таком гвалте никто не услышит слабого хлопка. Они выстрелят и вытащат тело неторопливо и деловито, как будто выталкивают пьяного.

Я изо всех сил старался не торопиться. Сердце бешено колотилось, а выпитый коньяк туманил сознание. Интересно, смерть будет безболезненной или пуля вонзится под лопатку, как раскаленное железо?

Шум уменьшился. Сквозь запах парфюмерии до меня стал доноситься аромат цветов в переходе, ведущем в вестибюль. Мы вышли в комнату отдыха. Я увидел двух апашей, которые все еще сидели в алькове, не сводя глазе дверей. В багровом мерцании, исходящем из бронзовых сатиров, их белые маски казались розоватыми.

Я нащупал в кармане рукоятку пистолета. Они неторопливо поднялись и двинулись вперед. Мы тоже медленно направились в сторону вестибюля. Ногти сжатых в кулак пальцев впились в ладони. Идущая рядом Мари Огюстен обо что-то споткнулась. Если бы они знали, кто мне помогает!

Тук-тук! Это был звук наших шагов. Или удары сердец… или и то и другое.

— Ваш ключ, мсье, — произнес рядом тихий голос. — Мсье уходит?

Я был готов к вопросу, но тем не менее в банальной фразе «Мсье уходит» мне послышалась издевка. Казалось, что она означала: «Мсье никуда не уходит. Мсье останется здесь навсегда».

Я протянул свой ключ.

— О! — произнес страж. — Мсье Дарзак! Благодарю вас, мсье.

Он слегка отпрянул, когда Мари Огюстен приподняла маску и показала свое лицо. Узнав хозяйку, апаш заспешил к двери и услужливо распахнул ее. Последний взгляд на мраморные колонны в вестибюле, на вычурный орнамент, на улыбку из-под белой маски… Грохот оркестра оборвался — мы были на свободе!

Мной на мгновение овладела страшная слабость. Я прислонился лбом к холодной кирпичной стене, с наслаждением чувствуя, как свежий, прохладный воздух забирается под плащ.

— Хороший мальчик! — прошептала Мари Огюстен.

Я не видел ее в темноте, но чувствовал, как она всем телом прижалась ко мне. Я торжествовал: Галан в наших руках! Теперь ему не уйти!

— Куда? — коснулся моих ушей ее шепот.

— В музей. Надо взглянуть на нож. Затем я позвоню Бенколену. Он ждет во Дворце правосудия. Видимо, придется обойти вокруг, до центрального входа?

— Нет, у меня есть ключ от внутренней двери. Он существует в единственном экземпляре. Члены клуба должны выходить через бульвар.

Мари повела меня к двери музея. Мой душевный подъем улетучился. Тело покрыл холодный пот, рана запульсировала тупой болью и, кажется, опять начала кровоточить. Но радость победы скрашивала неприятности: в конце концов, это были шрамы, полученные в выигранной битве.

— Подождите, я зажгу спичку, — сказал я.

Вспыхнул огонек. Пальцы Мари Огюстен впились в мою руку.

— Господи! — прошептала она. — Что это?

— Где?

Она молча указала на дверь, ведущую в музей. Дверь была приоткрыта.

Мы молча стояли, пока пламя спички не зачахло и потом не погасло совсем. Открыта. Мы видели блеск язычка замка, из музея тянуло затхлым. Шестое чувство подсказывало мне, что кошмары этой ночи далеко не кончились. Раскрытая дверь тихонько поскрипывала, как бы приглашая войти. Именно на этом месте ждал убийца вчера ночью, прежде чем броситься на Клодин Мартель. Вот сейчас возникнет зеленый ореол, и на его фоне появится силуэт головы и плеч.

— Вам не кажется, — прошептала она, — что там кто-то скрывается?

— Посмотрим. — Я обнял ее одной рукой, другой извлек пистолет, толчком ноги распахнул дверь и шагнул во тьму.

— Надо зажечь свет, — сказала Мари неуверенно. — Позвольте мне вас вести. Даже в темноте я знаю, куда поставить ногу. Пройдем наверх в главный грот. Теперь осторожно вперед.

Ей не надо было идти ощупью. Она уверенно провела меня через дверь, через каморку за фальшивой стеной на площадку лестницы. В густой темноте грубая ткань плаща Сатира коснулась моей руки, и я отпрянул, как от прикосновения рептилии. Шорох шагов разрывал тишину, влажный и затхлый воздух, казалось, вызывал удушье. На одной из ступенек я споткнулся. Кто бы здесь ни был, он наверняка слышал нас.

Я отказывался понимать, как она находит путь в кромешной тьме, и, полностью утратив чувство направления, карабкался по ступеням, предположительно в сторону грота. Но и в тесноте можно было почувствовать присутствие этих бесконечно зловещих восковых существ с их запахом волос и ткани.

Мне ясно послышались слова старика Огюстена, как будто он прошептал их мне на ухо: «Если одна из фигур двинется, я сойду с ума».

Мари отпустила мою руку. Раздался скрежет металла. Девушка подняла рукоятку рубильника. В главном гроте, где мы, оказывается, находились, воцарились зеленые сумерки. Она улыбалась, бледная как привидение.

— Пойдем. Ведь вы хотели спуститься вниз в галерею, чтобы взглянуть на нож.

Нам вновь пришлось пройти через грот. Он был точно таким, как и в ту ночь, когда я увидел труп в лапах Сатира. Наши шаги по ступеням лестницы рождали громкое эхо. Как бы вы ни готовились, все равно фигура Сатира совершенно неожиданно выпрыгивала на вас. Так случилось и на этот раз. Зеленая лампа горела в углу позади чудовища. Я содрогнулся, припомнив, как плащ коснулся моей руки.

Галерея ужасов. Я видел цветные одежды и пялящиеся на меня из полумрака восковые лица — полумрака, который был гораздо хуже, чем полная темнота. Мы были уже рядом с Маратом, но я не мог заставить себя посмотреть в его сторону. Ужас приковал мой взгляд к полу. Что-то нашептывало, стучало в ушах, как маленький барабан, — я увижу ужасную сцену…

Медленно, усилием воли я поднял глаза. Ничего. Все было как прежде. Группу отделяла от меня невысокая металлическая загородка. Обнаженный по пояс Марат откинулся на спину, его остекленевшие глаза смотрели на меня снизу вверх. Служанка в красном чепце, вцепившись в руку Шарлотты-убийцы, что-то кричала солдатам в дверях. Я видел полоски неяркого, блеклого сентябрьского света, падающие через окно. Нет! Что-то не так, чего-то здесь не хватает!

В вязкой, неестественной тишине резко прозвучал шепот Мари:

— Нож исчез!

Точно. Скрюченные, синеватые пальцы Марата судорожно вцепились в залитую кровью грудь, но из нее на сей раз не торчала рукоятка ножа. Моя спутница задыхалась от волнения. Мы не предполагали, мы были уверены, что в данный момент находимся рядом с убийством отнюдь не восковым. Неяркий желтоватый свет в окнах комнаты Марата, кажется, еще больше померк.

Я нырнул под ограждение и побежал, лавируя между фигурами. Мари сразу же последовала за мной.

Доски пола страшной комнаты скрипели под моими шагами. По фигурам пробежал легкий трепет. На бегу я заметил, что одна из туфель почти соскочила с ноги служанки. Пройдя заграждение, я буквально шагнул в прошлое. Восковые фигуры исчезли. Я оказался в грязной, выкрашенной коричневой краской комнатушке далеко-далеко в старом Париже времен революции.

На стене криво висит географическая карта. За окном по кирпичной стене ползет мертвая виноградная лоза — мне показалось, что я вижу крыши домов на бульваре Сен-Жермен. Мы, словно восковые фигуры, законсервировались на века в страшном помещении, где произошло убийство. Я повернулся, служанка искоса, со злобой поглядывала на меня, взгляд солдата остановился на Мари Огюстен.

По барабанным перепонкам ударил вопль Мари. Раздался скрип, и половинка оконной рамы распахнулась. В окне появилось лицо.

Из окна на нас смотрели чьи-то глаза. Мы видели белые глазные яблоки и пульсирующую радужную оболочку. Губы человека искривила отвратительная злобная ухмылка. Вдруг очертания рта расплылись — из него хлынул поток крови. Раздался хрип, голова дернулась в сторону, и я увидел рукоятку ножа, торчащего из горла. Это было лицо Этьена Галана.

Он выдавил нечто напоминающее стон, потянулся скрюченными пальцами к ножу, но не достал и, перегнувшись через подоконник, рухнул в комнату.

Глава 17

УБИЙЦА

Я вынужден прервать на некоторое время свое повествование. Даже в изложении на бумаге эта сцена встает передо мной столь явственно, что я ощущаю тот же шок, что почувствовал тогда. Неожиданную развязку той ночи, полагаю, не смогли бы выдержать нервы и покрепче моих. С момента моего входа в клуб в одиннадцать тридцать события разворачивались с нарастающей скоростью. Напряжение возрастало настолько, что нервная система нормального человека отказывалась это выдерживать. Многие недели лицо Галана являлось мне в ночных кошмарах. Я видел его таким, как в тот краткий миг перед тем, как тело, перевалившись через подоконник, плюхнулось к нашим ногам. Шуршание листьев о стекло в тиши ночи или скрип оконной рамы возвращали это видение с такой отчетливостью, что я вскакивал с кровати, чтобы зажечь свет.

Думаю, меня не упрекнут в чрезмерной мягкотелости, если я признаюсь, что следующие за событием полчаса практически полностью выпали из моей памяти. Позднее Мари Огюстен рассказала мне, что все шло, как и должно было идти. Она закричала, бросилась прочь, и упала, ударившись о металлическую загородку. Оказывается, я поднял ее и отнес наверх, после чего позвонил Бенколену. Затем мы довольно много времени посвятили дискуссии, какой величины может достигнуть шишка, если упасть через заграждение и удариться головой о каменный пол…

Вот этого я не помню совершенно. Мое первое более или менее ясное воспоминание — неряшливая комната, заставленная набитой конским волосом пухлой мебелью, на столе лампа под абажуром. Я — в кресле-качалке и пью что-то очень крепкое, а передо мной возвышается Бенколен. В кресле сидит Мари, прикрыв глаза ладонями. Видимо, я изложил свои приключения Бенколену достаточно связно. Лично я помню все с того момента, когда начал описывать появление Галана с ножом в горле. Комната была набита людьми. Здесь были инспектор Дюрран с полудюжиной жандармов и, конечно, старый Огюстен в шерстяной ночной рубахе.

Инспектор, слушая мое повествование, заметно побледнел. Когда я закончил, установилось продолжительное молчание.

— Значит, убийца разделался с Галаном, — вымолвил инспектор.

Я ответил почти своим голосом и довольно связно:

— Да. И это упрощает дело, не так ли? Но как он проник вовнутрь, я не знаю. Последний раз я видел Галана в комнате наверху, когда он натравил на меня своих ублюдков. Может быть, у него была договоренность о встрече…

Дюрран покусывал нижнюю губу, не зная, как поступить. Затем он решительно шагнул ко мне, протянул ладонь и грубовато произнес:

— Молодой человек, позвольте пожать вам руку.

— Да, — сказал Бенколен, — неплохо, совсем неплохо, Джефф. А что касается ножа, господа… мы все оказались глупцами. Нам следует поблагодарить мадемуазель Огюстен за то, что она открыла нам глаза.

Оперевшись на трость и чуть согнувшись, он посмотрел на девушку. Мари подняла лицо, и, хотя оно еще не приобрело выражения, глаза уже смотрели со скрытой издевкой. Ее платье цвета пламени было изрядно помято.

— Я всего лишь возвратила вам свой долг, мсье, долг вчерашнего вечера, — произнесла она холодно. — Смею надеяться, что вы в конце концов согласились с моим анализом преступления?

Бенколен помрачнел.

— Я не совсем уверен, что полностью могу разделить ваше мнение, мадемуазель. Посмотрим. Тем временем…

— Вы осмотрели тело? — спросил я. — Убийство было совершено ножом, выдернутым из восковой фигуры?

— Да. И убийца даже не удосужился уничтожить отпечатки пальцев. Дело завершено, Джефф. Благодаря вам и мадемуазель мы знаем все, включая детали гибели Одетты Дюшен. — Бенколен печально вздохнул. — Ушел навсегда Этьен Галан… Теперь ему никогда не удастся свести со мной счеты.

— Как он ухитрился попасть за окно? Я этого не могу понять.

— Ну, это вполне очевидно. Вы видели скрытую между стен лестницу от каморки за Сатиром до галереи ужасов? Так она приводит к тыльной стороне ряда фигур.

— Лестница, по которой спускаются, чтобы установить освещение?

Он кивнул.

— Убийца нанес удар либо в каморке, либо поблизости от нее. Галан, видимо, побежал, споткнулся и покатился по лестнице вниз. В результате он оказался в пространстве позади экспонатов и начал искать выход. Галан уже испускал дух, когда обнаружил окно в комнате Марата. Мы нашли его уже мертвым.

— Тот же… кто убил Клодин Мартель?

— Вне сомнения. Итак… Дюрран!

— Слушаю, мсье.

— Берите четверых из ваших людей и отправляйтесь в клуб. Если надо, взломайте дверь. Ну а коли они решат оказать сопротивление…

На губах инспектора мелькнула легкая улыбка. Он расправил плечи, надвинул поглубже шляпу и удовлетворенно спросил:

— Так что же в этом случае, мсье?

— Испробуйте слезоточивый газ. Но если они и потом будут вести себя плохо, можете браться за револьверы. Но думаю, что до крайностей дело не дойдет. Арестов не производите. Постарайтесь выяснить, когда и с какой целью Галан покинул клуб. Обыщите помещение. Если мадемуазель Прево все еще там, приведите ее ко мне.

— Будет ли мне позволено высказать одну просьбу? — по-прежнему холодно произнесла Мари Огюстен. — Возможно ли провести дело так, чтобы не очень встревожить гостей?

— Боюсь, мадемуазель, что некоторого беспокойства для них избежать не удастся, — улыбнулся Бенколен, — хотя, возможно, будет лучше, Дюрран, если вы вначале попросите гостей удалиться. Всех служащих задержите. На входе вам легче удастся обнаружить мадемуазель Прево. Возможно, что она до сих пор в восемнадцатой комнате. Все. Теперь за дело, да побыстрее.

Дюрран отдал честь и знаком подозвал к себе четырех жандармов. Одного он оставил в вестибюле музея, а последнего послал на улицу. Наступила тишина.

Я поудобнее расположился в своей качалке. Нервы были все еще натянуты, но, кажется, благословенный покой был уже близок. Сейчас напряжение должно естественно пойти на убыль, думал я (и совершенно напрасно, как выяснилось вскоре). Все вокруг было мило и полнилось благостным покоем: тиканье жестяных ходиков, пламя пылающих в камине углей, лампа под абажуром и потертая скатерть. Потягивая обжигающий кофе, я поглядывал на остальных. Бенколен в мягкой темной шляпе и черном плаще угрюмо тыкал наконечником трости в ворс ковра. Плечи Мари Огюстен светились матовой белизной в свете лампы. Ее взгляд остановился на корзине для рукоделия, в огромных глазах виднелись сожаление и насмешка. Я же не испытывал никаких эмоций. Наступило отупение, я был полностью выпотрошен, и со мной оставалось только дружелюбное тиканье часов да потрескивание углей.

Неожиданно я осознал, что в комнате присутствует старый Огюстен. Серая ночная рубашка, почти достигающая пола, придавала старцу совершенно нелепый вид. Сидящая на тонкой морщинистой шее голова упала на грудь, бакенбарды разлохматились, а покрасневшие, озабоченные глаза непрерывно помаргивали. Крошечный и потерянный, он топал по комнате взад и вперед. Несчастный старик был обут в суконные ночные шлепанцы, такие большие, что его ноги свободно болтались в них.

В руках он теребил черную потертую шаль.

— Накинь на плечи шаль, Мари, — молил он писклявым голосом, — ты простудишься.

Дочь, кажется, была готова расхохотаться, но старик был трогательно серьезен. Он нежно прикрыл ее плечи этой тряпицей. Насмешливость оставила Мари, и она тихо спросила:

— Как ты, папа? Ведь теперь ты знаешь все.

Он сглотнул и посмотрел в нашу сторону. В его взгляде даже появилась некоторая свирепость.

— Ну конечно, Мари. Я знаю: все, что ты делаешь, не может быть плохим. Не бойся, я сумею защитить тебя. Можешь положиться на своего отца, доченька.

Ободряюще похлопывая ее по плечу, он продолжал сверлить нас осуждающим взглядом.

— Обязательно, папа. Но сейчас тебе лучше прилечь.

— Ты все время отсылаешь меня в постель, Мари. А я не желаю ложиться. Я останусь здесь, чтобы защитить тебя.

Бенколен снял плащ. Он сделал это нарочито замедленно. Положив трость и шляпу на стол, он выдвинул кресло и уселся, прижав кончики пальцев к вискам. Что-то в его взгляде, брошенном на Огюстена, привлекло мое внимание.

— Мсье, — обратился он к старику, — вы очень любите свою дочь, не так ли? — Бенколен задал свой вопрос как бы между прочим, не придавая ему значения. Однако мадемуазель Огюстен поднялась, схватила старика за руку и выступила вперед, заслоняя его собой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Но он совершенно прав! — запищал старик, выпячивая грудь. — Не сжимай мне так руку, Мари, она распухла. Я…

— Что бы она ни сделала, вы всегда будете на ее стороне? — продолжал детектив по-прежнему ленивым тоном.

— Естественно. Но почему вы спрашиваете?

Бенколен не ответил. Его взгляд, казалось, был обращен вовнутрь.

— Всеобщая закономерность, — пробормотал он, — по крайней мере его можно понять. Не знаю. Иногда они оказываются полными безумцами. Интересно, что бы чувствовал я…

Он провел рукой по лбу, не закончив фразы. Ровным, очень недобрым голосом Мари сказала:

— Не знаю, о чем вы толкуете, мсье, но уверена, что у вас есть дела поважнее, чем рассуждать о «всеобщих закономерностях». Ваше дело — арест убийцы.

— Да, вы правы, — ответил сыщик, согласно кивая, — мое дело — арест убийцы.

Бенколен произнес это с оттенком непонятной грусти. Жестяные часы замедлили свой бег, тиканье стало реже. Мой друг внимательно изучал носок ботинка, которым он машинально водил по полу. После продолжительной паузы сыщик сказал:

— Мы знаем первую часть истории. Нам известно, что Одетту Дюшен заманили в клуб хитростью, мы знаем, кто это сделал, нам известно, что она выпала из окна и затем была убита Галаном. Но кто же наш убийца? Мадемуазель, кто, по вашему мнению, зарезал Клодин Мартель и Этьена Галана?

— Не знаю. Это ваша забота, а не моя. Я лишь сказала мсье Марлу, что это, по-моему, женщина.

— И у нее, как вы полагаете, несомненно, существовал мотив для обоих преступлений?

Мари Огюстен раздраженно махнула рукой.

— Разве это не очевидно? Или вы не согласны, что мотив — месть?

— Да, это было отмщение, — сказал Бенколен, — но весьма необычное. Не знаю, сможете ли вы осознать все до конца. Больше того, не знаю, смогу ли я осознать все до конца. Мы имеем чрезвычайно странное преступление. Вы объясняете похищение ключа тем, что женщина, мстящая за смерть Одетты Дюшен убийством Клодин Мартель, якобы хотела попасть в клуб… Хм-м…

Раздался стук в дверь. В нем я услышал что-то зловещее.

— Входите, — сказал детектив. — О… добрый вечер, капитан. Кажется, вы знакомы со всеми присутствующими?

Шомон, весьма бледный, но, как всегда, с блестящей выправкой, вошел в комнату. Он сделал общий поклон, бросил изумленный взгляд на мою перебинтованную голову и повернулся лицом к Бенколену.

— Я взял на себя смелость, — начал тот, — пригласить мсье Шомона после того, что я услышал от вас, Джефф. Полагаю, ему будет небезынтересно побыть с нами.

— Надеюсь, я не помешал? — спросил Шомон. — Ваш голос по телефону, мсье Бенколен, звучал весьма взволнованно.

— Присаживайтесь, мой друг. Мы здесь без вас выяснили множество вещей. — Он не смотрел на молодого человека, продолжая разглядывать свои ботинки. Голос его звучал чрезвычайно мягко. — Мы узнали, например, что смерть вашей невесты явилась прямым следствием действий со стороны Клодин Мартель и Этьена Галана. Пожалуйста, постарайтесь не волноваться.

После долгой паузы Шомон произнес:

— Я не волнуюсь, я просто не понимаю, что со мной происходит… Расскажите мне все.

Он плюхнулся в кресло, сжимая в руках шляпу. Неторопливо и тщательно подбирая слова, Бенколен начал пересказывать то, что я узнал в клубе.

— Итак, друг мой, — закончил он, — Галан считает, что убийца — вы. Это правда?

Он задал свой вопрос между прочим, без всякого нажима. Но Шомон был ошеломлен. Капитан уже давно оставил в покое шляпу и теперь судорожно держался за подлокотники кресла. Он пытался выдавить какие-то слова. Лицо его стало совсем белым. Наконец его прорвало. Он заговорил быстро, слова набегали одно на другое:

— Подозревать меня?! Меня? Боже мой! Неужели вы думаете, я способен на такое? Ударить женщину в спину и…

— Спокойно, — проворчал Бенколен, — я знаю, что вы этого не сделали.

Из-за каминной решетки со стуком вывалился кусок угля. Я начал выходить из ступора. Протестующий вопль Шомона подействовал, словно инъекция сильного лекарства. Я впервые почувствовал, как кофе обжигает горло.

— Мне кажется, — прокурорским тоном заявила Мари Огюстен, — что вы прикидываетесь, будто знаете, кто убийца. Вы ухитрились проморгать самые важные улики.

Глубокая морщинка пролегла меж бровей Бенколена.

— Ну не так уж и все, мадемуазель. Я не могу согласиться со столь категоричным утверждением.

Что-то должно было произойти, но что именно, догадаться было невозможно. Я заметил, как на лбу Бенколена пульсировала жилка. Ее биение было почти синхронно с тиканьем часов.

— В вашей теории, мадемуазель, есть один серьезный недостаток — утверждение, что убийца украл ключ, чтобы проникнуть в клуб. — Детектив пожевал губами и добавил: — Ну, скажем, два серьезных недостатка.

Мари Огюстен лишь пожала плечами.

— Во-первых, вы не можете привести ни одной разумной причины, по которой убийца желал проникнуть в клуб. И во-вторых, я просто знаю, что ваша теория неверна.

Бенколен тяжело поднялся с кресла. Мы напряглись. Сыщик говорил очень тихо и по-прежнему смотрел на нас отсутствующим взглядом. Часы тикали невыносимо громко.

— Вы, мадемуазель, можете как угодно резко говорить о моей глупости. Я приму все ваши упреки. Я был на грани того, чтобы полностью запутать дело. Да, да! Только сегодня в конце дня мне открылась полная правда. И заслуга в этом принадлежит не мне. Убийца сознательно дал все ключи к разгадке тайны, дал возможность догадаться обо всем. И это, поверьте, самое необычное в моей практике. Глупец! — Его глаза наконец обрели живой блеск. Бенколен выпрямился и расправил плечи. Я обвел взглядом присутствующих.

Шомон сидел откинувшись на спинку кресла. Мари Огюстен, нагнувшись вперед, попала в круг света. Она закусила нижнюю губу, рука крепко сжимала предплечье отца.

— Какой глупец! — повторил Бенколен. Его взгляд опять угас. — Помните, Джефф, как я сегодня заметил, что надо найти лавку ювелира? Я сделал это. Именно там он и починил часы.

— Какие часы?

Он, кажется, был безмерно удивлен моим вопросом.

— Ну как же… помните частицы стекла, те крошечные осколки, которые мы нашли в переходе. Один из них даже прилип к кирпичу на стене.

Все молчали. Я слышал лишь удары своего сердца.

— Понимаете, практически это было неизбежно, особенно в таком узком пространстве. Он разбил стекло часов, когда наносил Клодин удар ножом… Это было неизбежно, потому что…

— О чем, черт побери, вы говорите?!

— …потому что, — задумчиво продолжал Бенколен, — у полковника Мартеля лишь одна рука.

Глава 18

УБИЙСТВО КАК СТАВКА В ИГРЕ

— Именно так он и убил собственную дочь, — продолжал Бенколен в своем обычном тоне. — И я никогда не прощу себе то, что оказался удивительно глуп и не заметил этого. Я знал, что она стояла спиной к стене, я понимал, что убийца должен был задеть стену, извлекая кинжал, и таким образом разбить стекло часов… Однако я не мог понять, как получилось, что он носил часы на той же руке, в которой держал нож.

Его голос доносился до меня как бы издалека. В мозгу колоколом гудели слова: «Именно так он и убил собственную дочь». Я завороженно смотрел на пламя в камине. Заявление Бенколена казалось настолько невероятным, а его смысл настолько непостижимым, что я оказался близок к шоку. Мне грезилась мрачная библиотека и струи дождя, стекающие по стеклам окон в доме на Фобур-Сен-Жермен. Передо мной стоял пожилой крепкий человек с большими усами и лысым черепом. Он держался прямо в своем вечернем костюме, взгляд холодных глаз замер на наших лицах. Полковник Мартель.

Тишину разорвал резкий выкрик. Видение исчезло, разлетевшись на тысячу кусков.

— Вы понимаете, что вы говорите?! — Это был голос Шомона.

Бенколен продолжал задумчиво и невозмутимо:

— Человек носит часы на левой руке, если он не левша. Если левша, то на правой. Всегда на руке, противоположной той, которой он бросает камень или наносит удар ножом. Поэтому я не мог понять, с кем мы имеем дело — с левшой или нет, — пока не догадался, что часы были на той же руке, которая наносила удар. Но когда у человека всего одна рука… — По какой-то таинственной причине Бенколен говорил о полковнике Мартеле с уважением, хотя речь шла об убийстве.

Мне показалось, что дурной сон наконец уступает место реальности. Но Шомон с полубезумным выражением лица вцепился в руку Бенколена и закричал:

— Я требую, чтобы вы объяснились и немедленно принесли извинения за столь чудовищные…

Освободившись от захвата, Бенколен продолжал:

— Спокойно, капитан. Не стоит так себя вести. Он уже все подтвердил.

— Он… что?

— Я говорил с ним по телефону не более чем пятнадцать минут тому назад. Да слушайте вы! Успокойтесь и дайте мне рассказать, как все это произошло.

Бенколен сел. Шомон, не сводя с сыщика глаз, попятился назад, наткнулся на кресло и плюхнулся в него.

— Ну и артист же вы, мсье, — сказала Мари Огюстен. Хотя бледность еще не сошла с ее лица, девушка вздохнула с облегчением и отпустила руку отца. — К чему разыгрывать такие сцены? Я решила, что вы намерены обвинить папу.

Она говорила зло и резко, а папа, бессмысленно глядя на дочь, помаргивал покрасневшими веками и при этом хихикал.

— И я подумал о том же, — заметил я. — И этот ваш вопрос к нему…

— Меня просто интересовало, как может повести себя любящий отец. Вам трудно поверить в мои слова, но сегодня я понял: внешне невероятное как раз и может оказаться истинным.

— Минуточку! — остановил я его. — Даже сейчас случившееся выходит за рамки моего разумения. Сегодня днем в ходе мучительного размышления вы воскликнули: «Если бы ее отец знал… если бы ее отец знал», — и я был уверен, что вы имеете в виду мсье Огюстена.

Бенколен кивнул, и вновь его взор погас.

— Так и было, Джефф. Но это заставило меня вспомнить о мадемуазель Мартель и одновременно сообразить, каким невероятным, непростительным болваном я был все это время. Повторяю, я полностью запутал совершенно ясное дело. Уже вчера мадемуазель Огюстен могла точно указать нам убийцу: она наверняка видела, как он входил в музей. Но я… мой Бог! Я оказался настолько глуп, что решил — убийца непременно должен быть членом клуба, который мадемуазель прикрывает. Моя собственная невыносимая самоуверенность (только она!) не позволила мне задать нужный вопрос и попросить дать описание посетителей. Самый невежественный и тупой патрульный повел бы дело лучше, чем я.

Он, сгорбившись, сидел в кресле, судорожно сжимая и разжимая кулак. Взгляд его глаз был горьким, удивленным и усталым. Казалось, Бенколен страдает от того, что утратил свою магическую силу.

— Строить изощренные планы и не заметить очевидного! Таки начинается старческий маразм. Видите, мадемуазель, я плел кружева и старался быть умным, но все кончилось тем, что я оказался круглым дураком. Но все же я задам вам этот вопрос сейчас.

Бенколен с неожиданной энергией распрямился и посмотрел на Мари.

— Полковник Мартель имеет рост примерно пять футов десять дюймов и очень плотное телосложение. У него крупный лысый череп, большие усы песочного цвета, очки на черной ленте. Одет в широкий плащ, на голове широкополая шляпа. Скорее всего вы не заметили отсутствия одной руки… но человек этот обладает столь незаурядной внешностью, что вы не могли не заметить его.

Взгляд Мари Огюстен, став задумчивым, почти сразу просветлел.

— Я помню его, мсье, совершенно отчетливо, — сказала она с издевкой в голосе. — Он покупал билет вчера вечером, не помню точно когда, кажется, вскоре после одиннадцати. Я не видела его выходящим из музея, но это не вызвало удивления: в конце концов, это можно и не заметить. Очаровательно! Я все могла рассказать вам давным-давно. Но я согласна с вами в том, мсье, что вы страдаете излишней утонченностью.

Бенколен покорно склонил голову.

— Но по крайней мере, — сказал он, — теперь я готов это признать.

— Мсье, — вмешался Шомон с торжественным видом, — боюсь, что вы совсем не знаете этого человека. Несгибаемый аристократ, преисполненный неистовой гордости, который никогда…

— Знаю, — сурово прервал его тираду Бенколен. — Именно в силу этих черт характера он и убил свою дочь. Аналогичные мотивы убийства можно обнаружить, лишь обратившись к истории Древнего Рима. Виргиний убил собственную дочь; Брут осудил на смерть сына. Это отвратительные поступки, заслуживающие всяческого осуждения. Ни один отец, если он не впал в безумие, не пойдет на такое. Я привык считать эти легенды о римских отцах и спартанских матерях обычными сказками. Но теперь… Мадемуазель, вам не трудно затенить немного лампу? Мои глаза…

Мари поднялась, как под гипнозом, и прикрыла источник света газетой. Комната погрузилась в таинственный полумрак; ясно были видны лишь бледные лица людей, окружавших кресло, в котором сидел детектив. В камине дремотно угасало пламя.

— …И клянусь Всевышним, — неожиданно выпалил Бенколен, — Мартель будет судим по тем законам, по которым он осудил свою дочь. Вы знакомы с этим семейством, капитан. Джефф тоже видел их. Одинокий старик и глухая женщина, живущие в огромном унылом доме и отгородившиеся от мира своей гордыней. У них мало друзей, но они носят в сердце память о Третьей империи. Из всех развлечений — лишь домино. И это для азартного игрока! У них дочь, которая растет, ненавидя свое окружение. Она испытывает отвращение к их душной гостиной, чинным обедам, чванным приемам — ей противен весь их забальзамированный мирок. Ей плевать, что на лужайке под окнами Дизраэли пил чай с Наполеоном Третьим в то время, когда ее отец был мальчиком. Ее не трогает, что за всю историю семьи с их именем не связывают ни одного скандала. Ей хочется отплясывать ночь напролет в «Шало де Мадрид» и встречать рассвет в Буа. Она желает пить удивительное месиво в барах, напоминающих ночной кошмар водопроводчика (настолько они декорированы металлом), гонять спортивные машины, экспериментировать с любовниками и иметь собственное жилье. Она обнаруживает однажды, что за ней никто не следит и что, выйдя за двери, она может вытворять что угодно — лишь бы родители не узнали.

Бенколен замолчал и медленно перевел взгляд на мадемуазель Огюстен. При этом, как мне показалось, он в душе улыбнулся. Пожав плечами, Бенколен вернулся к своему повествованию.

— И мы можем понять ее, не правда ли? Она хватается за все необычное, что попадается по пути. Родители не ограничивают дочь в расходах, не интересуются ее друзьями, за исключением тех, кто появляется в доме. Она вынуждена вести двойную жизнь. Сравнивая сверкающий мир со своим домом, Клодин Мартель все больше и больше выходит из себя. Если до этого она ненавидела лишь домашние путы, то теперь ненавидит все устои своей семьи. Клодин кипит ненавистью. Они все такие унылые, такие отвратительно правильные, и мадемуазель Мартель презирает и ненавидит их за это. У нее есть подруга — мадемуазель Прево, которая полностью разделяет эти взгляды. Справедливости ради заметим, что мадемуазель Мартель была первой, кто начал исповедовать ненависть. И вот обе подруги видят, что их приятельница мадемуазель Дюшен живет по традициям, которым теоретически должны бы следовать и они сами. — Он устало махнул рукой. — Не знаю, надо ли излагать цепь событий, повлекших трагедию? Мсье Шомон должен знать, что его невесту хитростью заманили в клуб (детали не имеют значения), и она погибла. Но для полковника Мартеля это явилось крушением всего. Хотите, я скажу, как полковник узнал, что сделала его дочь? Я знаю это, потому что полковник сам рассказал мне. Поведение Клодин открывало Этьену Галану великолепную возможность для шантажа. Галан выждал, когда соберется достаточно материала, за который семья будет готова заплатить кругленькую сумму, и отправился к отцу. Это, как вы понимаете, произошло до эпизода с Одеттой, еще до того, как Клодин Мартель задумала свою злую шутку. Я легко могу представить, как Галан, сидя в библиотеке мсье Мартеля, излагает в своей оскорбительной манере некоторые пикантные подробности. Что происходит дальше? Почему его слушатели охвачены таким ужасом? Много лет он провел в одиночестве среди близких ему призраков. Он помнит дни, когда мужчины дрались на дуэли из-за малейшей попытки бросить тень на репутацию женщины. Полковник смотрит на ряды книг, он чувствует прочность своего старого дома и безуспешно пытается вникнуть в смысл слов красноносого посетителя. Разум полковника погружается во мрак. Я не думаю, что он выкинул наглеца из своего дома, вряд ли у графа возникло желание превратить багровый нос в кровавую тряпку. Понял ли он, что его мир в один миг рухнул со страшным грохотом? Не знаю. Скорее всего он, побледнев, поднялся с кресла и, чуть более напряженный, чем обычно, приказал дворецкому проводить гостя. Потом он долго сидел в одиночестве за своим столом, терпеливо сооружая замки из костяшек домино, и часы отбивали далеко за полночь. Он считает, что всему услышанному нельзя верить. Но слова Галана назойливо, как комар, звенят в сознании. Полковник пытается отогнать назойливое насекомое, убеждая себя, что все это неправда, но безумный звон не прекращается. Его навещают призраки прошлого. Они взывают к нему от имени всех Мартелей. Старик не может поговорить с женой, не может поделиться страданиями ни с кем, и менее всего — с Клодин. Нет, пока он не думает об убийстве. Но я вижу, как он бродит по меланхолическому осеннему саду, под кружащейся мертвой листвой. Трость с золотым набалдашником зло втыкается в гравий дорожки; ядовитые слова все сильнее отравляют разум.

Шорох углей в камине заставил меня вздрогнуть. Бенколен вцепился в подлокотники кресла.

— Что произошло потом? Мне давно следовало об этом догадаться. Клодин Мартель готовит ловушку для Одетты Дюшен. Теперь мы знаем, что случилось. Знаем, что девушку в действительности убил Галан, после того как она, споткнувшись, выпала из окна. Но Клодин Мартель была уверена, что падение послужило причиной смерти ее подруги, и считала себя виноватой в этом. Ее крошечная, убогая, злая вселенная разбивается вдребезги. Она уже не чувствует себя бесшабашной, веселой, циничной искательницей наслаждения — как высшей ценности и смысла жизни. Клодин в ужасе спешит домой, как делают все дети. Мадемуазель Мартель тихо крадется по залитой лунным светом главной лестнице. Она думает лишь о том, что за ней гонятся полицейские — огромные злые люди с кокардами на каскетках и грубыми руками. Она разбила алтарь всех богов своего домашнего очага, послала злое проклятие всему, что ненавидела, и проклятие это привело к смерти милой девочки, которая за всю свою жизнь не причинила вреда ни одному живому существу. Не знаю, предстало ли перед ней в лунном сиянии в ту минуту лицо Одетты Дюшен. Мать Клодин не могла уснуть, пришла в комнату дочери и неловко попыталась выяснить, что случилось.

Что случилось? Клодин никому не осмелится рассказать. Но в то же время, чтобы не лишиться рассудка, ей надо поделиться с кем-нибудь. И вот в темноте, прижавшись к матери, Клодин начинает говорить, обращаясь к глухой женщине. Она знает, что мать не услышит ее исповеди. Но это так утешает, если обнять кого-нибудь и выложить все. Все до конца. Это помогает снять с души часть обрушившейся на нее тяжести. Мать утешает любимую маленькую дочурку, не слыша ни единого слова.

Истерика Клодин привлекает внимание еще одного человека. Ее отец слышит все.

Шомон застонал, но никто даже не взглянул в его сторону, никто не пытался понять, что он чувствует в этот момент. Все думали о старике с военной выправкой, замершем в потоках лунного света.

— За минуту до этого он, может быть, сидел в библиотеке, громоздя одну на другую костяшки домино и прислушиваясь к стуку часов. А может быть, перед ним лежала открытая книга, и стоял бокал старого вина. Он убежден, что не имеет права даже подозревать Клодин, ибо подозрение унижает члена рода Мартель. Но вот он слышит все из ее собственных уст. До этого мгновения граф мог сомневаться, теперь же сомнениям нет места. Он слышит рассказ о клубе, о том, как дочь привлекает туда новых членов. Ее имя опозорено не только тем, что она привела к гибели невинную девушку. Дочь полковника Мартеля сводница, содержательница борделя — низкое, злобное существо.

Мне не пришлось вытягивать из него признание по крохам: полковник сказал, что сделает письменное признание. Но я не думаю, что он продумал план убийства дочери. Допускаю, что у него мог возникнуть порыв ворваться в комнату и задушить мерзкое существо в постели собственными руками. Однако он сдержал свою ярость и, думаю, сидел до рассвета, вперив взгляд в темное окно.

Затем происходит следующее. Он слышит телефонный разговор. Эти две шлюхи — его дочь и Джина Прево — опять намереваются встретиться в клубе. Они желают узнать последние новости: как Галан поступил с телом. Необходимо убедиться в том, что им ничто не угрожает.

Как всегда пунктуально, в девять тридцать, полковник Мартель накидывает свой широкий плащ, берет трость — так он поступал сорок лет — и как бы направляется к друзьям играть в карты. Но на сей раз полковник идет не туда.

Мы, видимо, никогда не узнаем, что он делал почти два часа до прихода в музей. Скорее всего просто бродил по городу. И чем больше проходило времени, тем суровее становился старый солдат. Он знал о существовании двух входов в клуб — Галан упоминал об этом. Но ему было неизвестно, каким входом воспользуется его дочь. Видимо, в тот момент он намеревался всего-навсего предстать перед ней и ее сообщницей, чтобы показать: ему все известно… Я не уверен, что у него была иная цель — ведь с ним не было никакого оружия.

И вот полковник в районе рю Сен-Апполен. Он видит убожество, слышит грохот джаза, и перед ним в полном объеме предстает мир, которым наслаждалась его дочь. Это оказывается самым сильным ядом. Мартель вошел в музей восковых фигур, и безумие целиком завладело им. Зеленый сумрак. Великие мертвецы Франции, толпящиеся вокруг.

Вы способны понять этого человека? — воскликнул Бенколен, с силой опустив кулак на подлокотник кресла. — Мсье Огюстен совершенно прав: восковые фигуры околдовывают сознание, погружают в мир иллюзий. Они дарят нам ужас или веселье, но иногда порождают возвышенные идеи, в зависимости от нашего характера. Но ни на кого восковые куклы не произвели такого впечатления, как на этого старого солдата, постоянно живущего своими воспоминаниями. Наконец-то он явственно услышал прошлое. Оно наяву предстало перед его взором. Вот он спускается в галерею ужасов. Там — ни души. Он стоит в одиночестве, но для него это не галерея ужасов. Мартель увидел людей, которые убивали или которых убивали во имя торжества идеи. Он видит, как жестокость или безумие обретают своего рода ужасающее величие. Он видит суровых организаторов революционного террора, наблюдающих, как головы казненных падают в корзину у гильотины. Он видит, как испанская инквизиция безжалостно сжигает еретиков во славу Божию. Он видит Шарлотту Корде, убивающую Марата, и Жанну д’Арк, всходящую на костер. Все это свершается во имя идеала — ужасного кодекса чести, которым невозможно поступиться. Вот что там сумел увидеть граф Мартель, единственный из всех побывавших в музее людей.

Вот он, как на параде, стоит прямо, в своем черном плаще, сняв шляпу. Он чувствует, что тяжесть всего, во что он свято верил, давит на его плечи. Он вспоминает о своей дочери, о содеянном ею зле. Музей пуст. Через несколько секунд, но граф об этом не знает, свет будет погашен. Он знает лишь то, что вот-вот эта проститутка, убийца, содержательница борделя (именно такой он видит с вою дочь) должна появиться. Полковник слышит последнюю дробь барабанов, поступь героического прошлого, поднявшегося из своих могил. Да исполнится воля Твоя!.. Он медленно проходит с обнаженной головой к фигуре Марата и вырывает нож из его груди.

Глава 19

ОДНА КАРТА НА ЦИАНИСТЫЙ КАЛИЙ

Некоторое время Бенколен молчал, уставившись на ковер. Мы ощутили присутствие среди нас старого безумца. Мы видели застывшие черты его лица, каменный подбородок и железный взгляд.

— Не странно ли, что полковник упорно продолжал свое служение символам? — тихо спросил детектив. — Убив свою дочь, он бросил ее тело в лапы Сатира. Отец принес ее в жертву. Он увидел Сатира, когда спускался вниз по лестнице. Ему было известно о существовании фальшивой стены и двери в переход. Все способствовало претворению в жизнь его замысла. Мадемуазель Огюстен включила свет в тот момент, когда Клодин Мартель находилась в переходе. Полковник видит ее, наносит удар, и в то же мгновение мадемуазель Прево открывает дверь со стороны бульвара. Впрочем, вам это уже известно.

Теперь вам понятно, почему он хотел завладеть серебряным ключом и почему так отчаянно искал его? Имя Мартель должно остаться честным! Граф мог принести дочь в жертву своим слепым богам. Он был способен бросить ее труп в объятия Сатира, оставить ее среди монстров в паноптикуме как наиболее подходящем для нее месте. Пусть об этом знает весь мир. Но истинный мотив убийства должен остаться между ним и его безглазыми богами. Он мстил ради призраков, мир не должен знать причину. Это была тайна Мартеля. Если станет известно о серебряном ключе, то на весь свет будет провозглашено — женщина из рода Мартель шлюха и сводница.

Бенколен печально улыбнулся и прикрыл ладонью глаза.

— Вы потребуете дальнейших объяснений? Но увы, я не могу ничего добавить к сказанному. Очевидно, он убил Галана, потому что наивно полагал, будто Галан — единственный, кто способен публично разгласить позор семьи. Итак, я повторяю лишь то, что полковник сообщил по телефону: он послал Галану записку, в которой просит о встрече и сообщает, что готов платить, дабы защитить доброе имя дочери. Мартель предлагает встретиться в переходе, откуда Галан сможет провести его в клуб для расчетов. И Галан, проницательный Галан, предусмотрительный Галан, не забывает о свидании, хотя его апаши рыщут по клубу в поисках Джеффа. Даже несмотря на то что в заведении находится полицейский агент, Галан находит возможность отлучиться, чтобы встретиться с нужным человеком.

Мсье Мартель вторично оказывается в музее. И вновь он выскальзывает через дверь на бульвар за несколько мгновений до того, как вы, Джефф, и вы, мадемуазель, столь счастливо выбрались из клуба. Один и тот же нож явился орудием мести в обоих случаях.

— Я верю вам, — хрипло выдавил Шомон. — Не могу не верить! Но то, что он сам рассказал вам все по телефону… Невероятно. Вы хотите сказать, что он добровольно признал все?

— Здесь мы подходим к тому, что я считаю самым невероятным во всем расследовании.

Бенколен сидел, прикрывая глаза ладонью. Теперь он отвел руку и повернулся ко мне.

— Джефф, вы поняли, что, когда мы были сегодня в его доме, он все время стремился выравнять наши с ним шансы — шансы игроков. Он давал нам возможность разгадать загадку.

— Вы уже говорили об этом, — пробормотал я, — но я ничего не заметил.

— И в этом великолепие его жеста! Он ожидал нашего прихода и подготовил сцену. Подумайте. Припоминаете, насколько неестественно он держался, как приветствовал нас с каменным лицом игрока в покер? Можете припомнить, что делал полковник? Он сидел и крутил в пальцах прямо перед нашими глазами… что?

Я попытался припомнить всю сцену. Свет лампы, дождь за окном, неподвижное, как маска, лицо и в руке…

— Нечто, — ответил я, — похожее на обрывок голубой бумаги.

— Именно. Это был билет в музей.

Да, теперь я видел его совершенно ясно. Голубой билет, который постоянно ассоциировался у меня с мадемуазель Огюстен, восседающей в стеклянной будке.

— Перед нашим взором, — подробно объяснил Бенколен, — граф Мартель поигрывал вещественным доказательством своего посещения музея. Полковник действовал в соответствии со своим кодексом чести. Он не собирался нам ничего говорить, но в то же время кодекс требовал: он не имеет права нанести удар, как бандит, и попытаться ускользнуть. Честь рода Мартель обязывала показать полиции улики. Если власти окажутся слепы и не заметят их, тем хуже для властей. Он исполнил свой долг. Я уже говорил и повторяю вновь, что полковник — самый необычный убийца во всей моей практике. Он не ограничился билетом и сделал еще два намека.

— Какие?

— Мартель заявил, что вечером раз в неделю вот уже сорок лет он отправляется в дом друзей играть в карты. Полковник сказал нам, что отправился туда и в день убийства. Если бы мы удосужились проверить это заявление, его ложь сразу вышла бы наружу. Его отсутствие, которое друзья не могли не заметить, явилось бы важной косвенной уликой. Но я, олух, в то время не подумал о проверке. И последнее. Мартель знал, что мы должны были обнаружить осколки стекла от наручных часов. Помните, что он сделал?

— Не очень. Продолжайте.

— Напрягитесь. Мы уже собираемся уходить от него. Что происходит?

— Ну… начинают бить старинные дедовские напольные часы.

— Верно. И полковник в этот момент смотрит на запястье, но там пусто. Более того, чтобы привлечь наше внимание к своему жесту, он хмурится и переводит взгляд на старинный циферблат. Не может быть пантомимы яснее. Привычка — взгляд на часы, раздражение из-за их отсутствия и естественное заключение — перевод взгляда на бьющие часы.

Теперь мне все стало ясно. И, еще раз восстановив в памяти всю сцену, я поразился, как блестяще вел свою партию в игре на большую ставку старый мастер.

— Несколько раз он был на грани срыва, — продолжал Бенколен. — В первый раз — когда не выдержали нервы его жены. Ему потребовалось поистине титаническое усилие воли, чтобы сидеть и внешне спокойно слушать слова матери о дочери — дочери, убитой им. И в самом конце… Вы заметили, как неожиданно резко он прервал встречу. Даже железный граф Мартель не мог выдержать дольше.

— Но что вы намерены предпринять? — спросил Шомон. — И что вы уже сделали?

— Прежде чем прийти сюда, — медленно произнес Бенколен, — но после того как я уже догадался обо всем, я позвонил мсье Мартелю. Я сказал ему, что знаю все, предъявил свои доказательства и попросил его лишь заполнить некоторые пробелы.

— И он?..

— Выразил свое восхищение моими способностями.

— Не пора ли вам прекратить ломать комедию, мсье, — неожиданно выпалила Мари Огюстен. — Всему есть границы. Тоже мне аристократия! Этот человек — убийца. Он совершил самое жестокое и ужасное преступление, о котором мне когда-либо доводилось слышать. А что думаете вы? Даете ему возможность ускользнуть от правосудия!

— Нет. Я лишь только намереваюсь это сделать, — спокойно ответил Бенколен.

— Вы хотите сказать?..

Бенколен поднялся. На его лице появилась задумчивая улыбка. Но мне показалось, что эта улыбка таит в себе смерть.

— Я хочу сказать, что намерен подвергнуть этого джентльмена-игрока искусу, которому не подвергался никто. Возможно, в результате я потеряю службу. Но я уже сказал вам, что решил судить его по его же законам. Судить по законам клана Мартель. Мадемуазель, у вашего телефона есть удлинитель. Вас не затруднит принести аппарат в эту комнату?

— Боюсь, что я вас не совсем понимаю.

— Отвечайте! Можете?

Мари поднялась, недовольно поджав губы, и направилась к закрытой занавеской арке в дальнем конце комнаты. Через несколько секунд она вернулась с телефоном, за которым тянулся длиннющий провод. Водрузив аппарат на стол рядом с лампой, она сказала ледяным тоном:

— Может быть, мсье снизойдет до разъяснения, почему он сам не способен пройти в соседнюю комнату и…

— Благодарю. Я хочу, чтобы все услышали наш разговор. Джефф, не уступите ли вы мне свое кресло?

Что он задумал? Я встал и попятился, но Бенколен взмахом руки пригласил всех приблизиться и снял газету, прикрывающую лампу. Все лица вдруг возникли из полутьмы. Шомон чуть наклонился вперед, его руки свободно свисали вдоль тела. Мари Огюстен выпрямилась с бледным как смерть лицом. Ее отец бессвязно бормотал, беседуя, закрыв глаза, с фантомами своих воспоминаний.

— Алло! — сказал детектив в трубку, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. — Алло! Инвалиды 12–85, пожалуйста.

Полуприкрыв глаза, он смотрел на пламя камина, ритмично покачивая ногой. За окном прорычал автомобиль, поворачивая на рю Сен-Апполен. Послышался скрип тормозов, визг шин и поток нецензурной брани. Все шумы, казалось, усиливаются в этой душной комнате. Истеричное сквернословие прорывалось через тяжелые занавеси.

— Номер Мартеля, — шепнул Шомон.

— Алло! Инвалиды 12–85? Благодарю вас. Я хотел бы поговорить с полковником.

Последовала еще одна пауза. Огюстен поднес рукав ночной рубашки к носу, раздался оглушительный чих.

— Сейчас он сидит в библиотеке, — задумчиво произнес детектив. — Думаю, он ждет моего звонка… Да? Полковник Мартель? Говорит Бенколен.

Он слегка отвел трубку от уха. В комнате стояла такая тишина, что бестелесный голос с другого конца провода был отлично слышен. Он звучал негромко, скрипуче и удивительно спокойно.

— Да, мсье, я ждал вашего звонка.

— Я не так давно беседовал с вами…

— Да…

— …и сказал, что буду вынужден отдать приказ о вашем аресте.

— Помню, мсье. — В скрипучем голосе мелькнуло нетерпение.

— Я упомянул о том шуме, который неизбежно будет сопровождать суд. Ваше имя, имена вашей дочери и жены будут вываляны в грязи. Вам лично придется рассказывать о ваших делах и мыслях в переполненном зале перед сворой фотографов, а пролетарии, уставившись на вас, будут жевать сосиски.

Бенколен говорил задушевно, но в голосе начали проступать резкие нотки.

— Так что же, мсье?

— Я поинтересовался, имеется ли в вашем доме яд. Вы ответили, что есть цианистый калий, который действует мгновенно и безболезненно. Вы также сказали…

Бенколен повернул трубку так, что холодный голос стал слышен еще четче.

— И повторю еще раз, мсье, — ответил полковник Мартель, — что готов к расплате за содеянное мной. Я не боюсь гильотины.

— Вопрос вовсе не в этом, полковник, — мягко сказал Бенколен. — Допустим, вы получите от меня благословение на то, чтобы мгновенно уйти в небытие?

Мари Огюстен шагнула вперед. Сыщик бросил на нее яростный взгляд. Девушка отшатнулась, а Бенколен спокойно продолжал:

— У вас будет право поступить так, если вы решитесь воспользоваться предоставленным вам шансом, как истинный спортсмен.

— Я не понимаю…

— Приняв яд, полковник, вы бы искупили свою вину, а я бы сделал так, чтобы все было тихо. Связь вашей дочери с клубом, все ее делишки, ваши поступки — короче говоря, все связанное с этим делом, осталось бы в тайне. Клянусь в этом. Вы знаете — на мое слово можно положиться.

Через много миль проводов до нас долетел вздох. Я увидел перед собой старика, застывшего в своем огромном кресле.

— Что вы хотите сказать? — хрипло произнес голос.

— Вы последний представитель великого рода, полковник. Носить имя Мартель — огромная честь. И если я, полицейский чиновник, говорю, что закон удовлетворен, вы оставляете это родовое имя, — его слова вонзались в сознание, словно остро заточенный стилет, — ваше имя, полковник, чистым и незапятнанным. Или, напротив, его треплют и над ним издеваются во всех грязных закоулках. Лавочник будет похотливо облизывать губы, смакуя продажность вашей дочери…

— Ради Бога, — прошептал, шагнув поближе, Шомон, — перестаньте его мучить.

— …продажность вашей дочери, ее роль притоносодержательницы и любовницы сутенера. Я избавлю вас, полковник, от этого легко и безболезненно, если вы рискнете положиться на счастье игрока.

Голос в трубке произнес хрипло и с придыханием:

— И все же я не понимаю…

— Позвольте мне объяснить. Цианистый калий — он сейчас далеко от вас?

— В письменном столе, — прошептал голос, — в маленьком флаконе. Иногда… В последнее время меня посещала мысль…

— Возьмите флакон, полковник. Да-да! Делайте то, что я говорю. Возьмите флакон и поставьте его на стол перед собой. Вот она, мгновенная и почетная смерть. Рассмотрите ее внимательно.

Последовала пауза. Нога Бенколена начала раскачиваться сильнее, напряженная улыбка стала шире, в глубине глаз зажегся огонек.

— Итак, вы видите яд? Один миг — и вы мертвы. Отец, безутешно оплакивающий гибель дочери, умер, оставив незапятнанным великое имя. Теперь скажите, у вас найдется колода карт? Нет, я не шучу. Найдется? Великолепно. Я намерен, мсье, предложить вам следующее… Вы наугад вытягиваете из колоды две карты. Первую для меня, вторую — для себя. Вы один, мсье. Никто, кроме вас, не увидит этих карт, но вы назовете их мне по телефону.

Шомон задыхался, беззвучно хватая воздух широко открытым ртом. Чудовищная сущность задуманного детективом начала доходить и до меня. Тем временем Бенколен продолжал:

— Если моя карта окажется выше, чем ваша, вы запираете яд на ключ и ждете прибытия полиции. Затем вам предстоит весь ужас суда, грязь, скандал и гильотина. Но если ваша карта бьет мою, вы тут же принимаете цианистый калий. И я торжественно клянусь, что никто ничего не узнает. Вы когда-то были великим игроком, полковник! Решаетесь ли вы на такую ставку? Помните, я всегда держу свое слово. Ни одна живая душа, кроме вас, не знает, какие карты вы вытянули из колоды.

Мы долго ожидали ответа. Телефонная трубка в руках Бенколена молчала. Я представил старика в полутемной библиотеке; его лысый череп поблескивает в свете лампы, подбородок погружен в воротник сюртука, глаза отрешенно смотрят на флакон с ядом… Тиканье жестяных ходиков казалось невыносимым.

— Прекрасно, мсье, — наконец произнес голос. Было слышно, что его владелец находится на грани нервного срыва. Слова были сказаны едва слышно. — Очень хорошо, мсье. Я принимаю ваш вызов. Но вам придется подождать, пока я принесу карты.

— Вы дьявол! Вы… — шептала Мари Огюстен, скрестив пальцы и сжав ладони как бы в молитве. Ее отец вдруг захихикал. В полной тишине это хихиканье звучало ужасно и казалось злобной насмешкой. Красные глаза старика горели восхищением, он потирал руки, и было слышно, как хрустят суставы. Голова не переставая покачивалась. Казалось, он кивает, выражая свое полное одобрение.

Тиканье часов. Отдаленный вскрик автомобильного гудка. Еще один кусок угля ударился о каминную решетку…

— К вашим услугам, мсье! — произнес голос в трубке холодно, громко и четко.

— Итак, вы тянете для меня и подумайте, что это означает для вас. (Сад в Фобур-Сен-Оноре, мертвые листья, шуршание в ночи, поблескивающая рубашка карт, старческая рука, лежащая на них.)

Я не мог устоять на месте, когда голос возвестил:

— Ваша карта, мсье, — пятерка бубен.

— Вот как, — сказал Бенколен, — не очень крупно, полковник. Ее нетрудно побить. Теперь еще раз подумайте обо всем, что я сказал, и берите карту себе.

Полуприкрытые глаза Бенколена с издевкой смотрели на меня. «Тик-так, тик-так»… — отвратительная жестянка нарушала тишину. Шум автомобилей доносился с улицы. Суставы старого Огюстена громко трещали.

— Итак, полковник, — сказал детектив, слегка повысив голос.

В трубке послышался шорох.

— Моя карта, мсье… — Скрипучий голос вдруг надломился.

Мы услышали вздох. Полковнику не хватало воздуха. Затем до нас донесся странный звук — как будто выдох был сделан с улыбкой. Из трубки послышался звон стекла, рассыпавшегося по твердому дереву.

Голос звучал ясно, твердо и изысканно-вежливо.

— Моя карта, мсье, — тройка пик. Итак, я жду прибытия полиции.

Примечания

1

Перевод Р. Померанцевой.

Content

Джон Диксон Карр
«Убийство в музее восковых фигур»

Глава 1 ПРИЗРАК В КОРИЧНЕВОЙ ШЛЯПКЕ

Глава 2 ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ СМЕРТИ

Глава 3 КРОВЬ В КОРИДОРЕ

Глава 4 КАК МАТЕРИАЛИЗОВАЛСЯ НЕКИЙ МИФ

Глава 5 КЛУБ СЕРЕБРЯНЫХ КЛЮЧЕЙ

Глава 6 МАДЕМУАЗЕЛЬ ЭСТЕЛЛА

Глава 7 ВТОРАЯ МАСКА

Глава 8 ОТКРОВЕНИЯ У РАСКРЫТОГО ГРОБА

Глава 9 ЗАМОК ИЗ КОСТЯШЕК ДОМИНО

Глава 10 СИЛУЭТ СМЕРТИ

Глава 11 НЕКОТОРЫЕ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ ПРИВЫЧКИ БАГРОВОГО НОСА

Глава 12 ЭКСПЕДИЦИЯ В «КЛУБ МАСОК»

Глава 13 УПРЯМСТВО ДЖИНЫ ПРЕВО

Глава 14 НОЖИ!

Глава 15 НАША СИБАРИТСТВУЮЩАЯ ПОЛОМОЙКА

Глава 16 МЕРТВЕЦ РАСПАХИВАЕТ ОКНО

Глава 17 УБИЙЦА

Глава 18 УБИЙСТВО КАК СТАВКА В ИГРЕ

Глава 19 ОДНА КАРТА НА ЦИАНИСТЫЙ КАЛИЙ

Примечания