Жорж Перек

Исчезание

Предисловие переводчика

Кто-то сказал, что французскую словесность XX века можно разделить на два периода: до и после Перека. Невзирая на категоричность, это высказывание довольно точно отражает ситуацию, сложившуюся в 1970-е годы: к этому времени радикально изменились не только приемы литературного письма, но восприятие литературы в целом. В этих изменениях важнейшую роль сыграло творчество Жоржа Перека.

Перек родился в Париже в 1936 году.

Незадолго до этого его родители, польские евреи, эмигрировали во Францию. В 1939 году отец Перека ушел добровольцем на фронт, а через год попал под «шальной» снаряд и умер «медленной и глупой смертью» на следующий день после заключения перемирия. Мать Перека (так же как его тетя и оба деда) попала в облаву; ее смерть в концентрационном лагере Дранси официально датируется февралем 1943 года. Но не исключено, что она умерла позднее, уже в Освенциме. За год до этого она успела отправить сына в эвакуацию с эшелоном Красного Креста; мальчик нашел приют в Виллар-де-Лане, куда уже перебралась часть семьи по отцовской линии. В 1945 году Жорж Перек возвращается в Париж и живет в семье своей тети. В 1949-м, после побега из дома, он проходит краткий курс психотерапии[1]. Заканчивает лицей, колледж, а в 1954-м начинает изучать историю в Сорбонне. Под влиянием Жана Дювиньё увлекается социологией и зарабатывает на жизнь социологическими опросами; знакомится с литераторами, в частности, с Морисом Надо, который публикует его рецензии в «Леттр Нувель» и «Нувель Ревю Франсэз», а впоследствии становится его первым издателем. Перек два года служит в армии в полку парашютистов; статус «военного сироты» освобождает его от участия в алжирской войне. В 1960 году женится и вскоре уезжаете женой в Тунис. Вернувшись через год, устраивается на работу научным сотрудником в Государственный центр научных исследований (C.N.R.S.), печатает рецензии и заметки в журнале «Партизан». В это время Перек пишет свои первые романы «Покушение в Сараево» и «Кондотьер», которые так и не будут опубликованы, а также участвует в проекте литературно-публицистического журнала левой направленности «Ла Линь Женераль», который так и не будет издан. Однако Перек уверен в том, что отныне его будущее связано только с литературой. «Мне кажется, я могу писать, во всяком случае, знаю, что для меня это единственное средство примириться с самим собой и миром, быть счастливым, да и просто жить»[2], — сообщает он Морису Надо.

Известность приходит к автору с первым опубликованным романом «Вещи»[3], отмеченным престижной премией Ренодо (1965). Эта трудно определимая по жанру (социологический очерк? бытовой рассказ? роман?) «история шестидесятых годов» сразу же вызывает бурную полемику; но дело заключается не только в жанровой «расплывчатости». Привычная для романа интрига отсутствует, персонажи буквально растворяются в скрупулезном бытописании, а лукавая ироничность повествования обескураживает не только читателей, но и многих критиков. Книга Перека, осмысляя современное общество потребления, основанное на неутолимой жажде обладания и постоянном стремлении к накоплению, раскрывает механизм «вещизма» и становится одним из ключевых произведений, отразивших идейные искания Франции 1960-х.

В следующем романе, «Спящий человек» (1967), главный и единственный герой методически осуществляет и детально описывает свой добровольный уход от окружающих людей и вещей в зону «риторических мест безразличия». Хроника отторжения внешнего мира и медленного погружения в полную отрешенность прочитывается не только как автобиографическое осмысление личного утопического проекта, но и как манифест целого поколения.

Это своеобразная развернутая антитеза романа «Вещи», где персонажи низведены до роли потребителей-марионеток. Два этих текста кажутся составными частями одного целого, идеальным выражением единства противоположностей, прекрасной иллюстрацией сочетания двух полярных, но одинаково иллюзорных и тупиковых состояний человеческой природы: желать / иметь всё или ничего, быть ничем или всем. В обоих вариантах выбор, сделанный, как представляется героям Перека, сознательно, не приносит им ни радости, ни свободы. Вряд ли справедливо усматривать в этих книгах только социологическую и автобиографическую направленность. Несколько отстраненный, ироничный подход Перека — это не только попытка «обойти себя вдоль и поперек», описать себя и других, всмотреться в окружающий мир; письмо раскрывается как эффективный способ изучения власти языка[4]и прием радикального обновления традиционного жанра романа.

С середины 1960-х годов Перека все больше увлекает игра с формой: в 1966 году писатель публикует сатирический и гротескный рассказ об уклонении призывника от военной службы «Что за маленький велосипед с хромированным рулем в глубине двора?», где проводит настоящую инвентаризацию традиционных риторических приемов. Через год он вступает в группу УЛИПО[5], основанную литератором Рэймоном Кено и математиком Франсуа Ле Лионнэ, которая изучает «новые „структуры“ математического характера, осваивает искусственные и механические приемы, способствующие литературной деятельности <…> и поддерживающие вдохновение»[6]. УЛИПО развивает уже существующие и вырабатывает новые «ограничения», то есть жесткие правила, которые писатель осознанно принимает для построения произведений. Перека и УЛИПО объединяют не только глубокое изучение возможностей литературы, увлекательная игра в язык и игра с языком, но еще и своеобразный подход к литературной деятельности: письмо мыслится не как результат вдохновения, а как интеллектуальный труд и продукт технического мастерства. Перек принимает активное участие в этих экспериментах и использует различные «ограничительные» приемы: липограммы[7], палиндромы[8], моновокализмы[9], анаграмматические комбинации, как, например, посвящения из букв, составляющих имя и фамилию адресата («Epithalames», 1980; «Beaux présents belles absentes», 1994), или гетерограммы («Ulcerations», 1974; «Alphabets», 1976; «La Cloture et autres poèmes», 1980; «Métaux», 1985) и т. п. Впоследствии Перек даже назовет себя «продуктом УЛИПО на 97 %».

И все же самым ярким примером радикальной формализации литературного письма становится знаменитый роман «Исчезание» (1968), в котором автор ни разу не использует самую употребительную гласную французского языка — «е». Прием не является новаторским: так же, как анаграмма или палиндром, липограмма известна в литературе испокон веков[10]. Перек, продолжая античную и средневековую традиции, усложняет задачу, поскольку делает липограмматическим не отдельное стихотворение или отрывок, а большое и сложное произведение. Дискриминирующее правило, возведенное в основополагающий принцип, «само» порождает текст; жесткое ограничение стимулирует воображение, развивает фантазию и раскрывает потенциал языка: автор обращается к архаизмам, образует неологизмы, употребляет жаргонную лексику, вводит иностранные слова и выражения. В результате возникает многосложный текст-монстр, яркий, пестрый текст-мутант — настоящий памятник эклектике и абсурду. Ничто не мешает читать этот липограмматический шедевр как увлекательный детектив с лихо закрученным сюжетом и неожиданной развязкой. Можно воспринимать его как гениальную провокацию, как подрыв языковой нормы, как стилизацию под существующие произведения или пародию на литературные жанры. Можно вычитать в нем даже фарс, превращающийся местами в разнузданное ерничанье и откровенное издевательство над читателем. Зачастую эти очевидные прочтения мешают увидеть более глубокое, истинно трагическое содержание: невзирая на многочисленные указания, метафора исчезания знака, имени или персонажей скрывает разрыв в речи, провал в памяти, неизъяснимость скорби, необратимость утраты, превращающие любой автобиографический проект в утопию.

Через четыре года Перек опубликует еще один образец жесткого формального «насилия» над языком — буйную «эротическую фантазию» «Преведенее» («Les Revenentes», 1972), которая не только полностью восстанавливает в правах ранее дискриминированную букву «е», но даже делает ее единственной гласной.

В 1970-е годы параллельно с экспериментами в прозе и поэзии Перек продолжает работать над серией автобиографических книг, в которых описание и перечисление, строящиеся каждый раз по определенному, заранее заданному принципу, являются своеобразным средством воссоздания утраченного прошлого, восстановлением индивидуальной и коллективной памяти: «Темная лавочка»[11], «Простые пространства», «Попытка исчерпывающего описания одного парижского места», «Я вспоминаю» и очерк «Места побега», по которому сам снимает одноименный короткометражный фильм. В 1975 году выходит роман «W, или Воспоминание детства»[12], в котором сухая и скупая на эффекты автобиографическая история сироты — жертвы геноцида поразительным образом срастается с красочной фиктивной историей о вымышленном острове W, которая может прочитываться, как одна из самых страшных антиутопий XX века.

В 1979 году выходит «Кунсткамера»[13], где читателю предлагается проследить за головокружительной «историей одной картины», включающей сотни других картин (и их историй), и ознакомиться с запутанным механизмом фальсифицированной фальсификации[14]. В начале восьмидесятых Перек пишет книгу об американском иммиграционном приемнике-распределителе «Рассказы об Эллис-Айленде» (она послужит основой для создания одноименного документального фильма), театральные пьесы «Сектор Парментье» и «Прибавка», а также сборник философско-социологических статей «Думать / Классифицировать».

Размышляя об истоках своего творчества, Перек связывает написанные им книги «с четырьмя различными областями, с четырьмя способами постижения, которые, возможно, в конце концов ставят один и тот же вопрос, но задают его по-разному»[15] в зависимости от установки на определенный вид литературной работы. Он сравнивает себя с крестьянином, обрабатывающим одновременно четыре разных поля. Первое из них, «социологическое», является отправной точкой для таких текстов, как «Вещи», «Простые пространства», «Попытка описания некоторых парижских мест». Второе, «автобиографическое», лежит в основе «W, или Воспоминаний детства», «Темной лавочки», «Я помню» и некоторых других. Третье, «игровое», Перек связывает со своей склонностью к литературным ограничениям, рекордам, «гаммам», а также с участием в деятельности УЛИПО: составление палиндромов, липограмм, панграмм, анаграмм, изограмм, акростихов, кроссвордов и т. д. Четвертое, «романтическое», выявляет пристрастие автора к приключениям и перипетиям, желание «писать книги, которые читались бы с упоением, запоем, лежа на животе».

«Это распределение, — пишет Перек, — несколько произвольно, оно могло бы быть менее категоричным: наверное, ни в одной книге мне не удалось избежать некоей автобиографической маркировки (например, в главе, над которой я работаю, скрыт намек на событие, происшедшее в этот же день); ни одна моя книга не обходится и без того, чтобы я не обратился — пусть даже чисто символически — к тем или иным ограничениям и структурам УЛИПО, даже если вышеупомянутые структуры и ограничения меня совершенно ни в чем не ограничивают.

За этими четырьмя полюсами, определяющими четыре горизонта моей работы, — окружающий меня мир, моя собственная история, язык, вымысел, — мои писательские устремления, как мне представляется, могли бы свестись к следующей установке: пройти всю современную литературу, причем без ощущения, что идешь в обратную сторону и шагаешь по своим собственным следам, а еще написать все, что сегодняшний человек способен написать: книги толстые и тонкие, романы и поэмы, драмы, оперные либретто, детективы, романы-приключения, фантастические романы, сериалы, книги для детей…

Мне всегда неловко говорить о своей работе абстрактно, теоретически; даже если то, что я делаю, кажется результатом уже давно продуманной программы, давно задуманного проекта, мне кажется, что я обретаю — и испытываю — свое движение по ходу и на ходу: последовательность моих книг рождает во мне порой успокаивающее, порой неспокойное ощущение (поскольку оно всегда связано с „книгой грядущей“, с незавершенностью, указывающей на невысказываемость, к чему, впрочем, безнадежно сводится всякое желание писать); ощущение того, что они проходят путь, ограничивают пространство, отмечают маршрут на ощупь, описывают пункт за пунктом все стадии поисков, относительно которых я не смог бы ответить „зачем“, но могу лишь пояснить „как“. Я смутно чувствую, что написанные мною книги, обретая свой смысл, вписываются в общее представление о литературе, которое у меня складывается, но я, кажется, никогда не сумею зафиксировать это представление в точности; оно для меня — нечто запредельное письму, нечто вопрошающее „почему я пишу“, на которое я способен ответить лишь тем, что пишу, беспрестанно откладывая тот самый миг, когда — при прерывании письма — картина станет зримой подобно неизбежно разгаданной головоломке»[16].

Неутомимый экспериментатор, смелый реформатор литературы, автор культовых книг, переведенных на многие языки мира, Жорж Перек умер в 1982 году в Париже. Согласно воле покойного, урна с прахом была захоронена на кладбище Пер-Лашез, недалеко отулицы Вилен, где писатель провел свои первые детские годы.

В 1984 году именем Перека была названа планета № 2817 (1982UJ).

Исчезание

тень черная сбита фламандская птица

стук в землю уткнулся (а прежде кружа ли

песчинки в лазури скрипели визжали)

бить вдрызг алым струям враздрай сердцу биться

так если сверкая ничей шаг не мнится

к ресницам ли к пальцам свинец мы прижали

нагими сверчками вслепую лежали

без цели и звука куда крик стремится

сигнал даже с альфы сумбурный туманный

узнали б (цепляясь — так тихий и странный

миг вдруг закачает движение мрака —

за «нет» чей вердикт навязал ты умелый)

как здесь нарекли (чрез изъятие знака)

извечный дар песни (штрих черный и белый)

Жак Рубауд

Преамбула

разъясняющая читателю — правда, не сразу, — как наступает царствие Заклятия

Три кардинала, раввин, адмирал («каменщик братства М.»), три жалкие партийные пешки, чьими действиями управлял, сибаритствуя, английский и американский капитал, выступили в эфире и в прессе и заявили без стыда: «Так как грядет дефицит еды, население рискует навсегда расстаться с жизнью». Сначала, ну как тут не рассмеяться, весть приняли за шутку, за журналистскую «утку». А жизнь ухудшалась, ситуация усугублялась. Люди взялись за дубины и палки. «Хлеба!» — кричали массы, улюлюкали на власть имущих и капитал предержащих, хаяли правящие классы. Везде зачинались тайные кружки, секретные ячейки, брезжили антиправительственные идеи и бунтарские идейки. С наступлением сумерек публичные стражи уже не решались выбираться на улицу. В Масексе неизвестные лица даже напали на местную мэрию. В Ракамадуре разграбили склад: грабители вынесли и увезли на тачках бразильские зерна (в пачках), филе тунца (в банках), кефир (в пакетах), кукурузу (в брикетах), правда, все эти запасы уже стухли. В Нанси путем усечения шеи a la française казнили сразу тридцать трех (тридцать двух ли?) судей, затем спалили редакцию вечерней газеты; ей вменили в вину заискивание перед властями, так как та печатала декреты. Везде захватывались базы, склады, магазины.

Затем участились нападения на северных африканцев, на черных, на евреев. Начались избиения в Дранси, в Ливри-Гаргане, в Сен-Пауле, в Виллакубле, в Клинянкуре. Невинным призывникам выпускали кишки не иначе, как ради забавы. Средь бела дня на улице мальчишки заплевали священника у заставы; клерикал замаливал прегрешения капитану спецназа, умирающему в результате сабельных ран, нанесенных некими весельчаками.

Брата убивали за шмат сала, свата — за хлеба краюшку, кума — за плюшку, чужака — за плесневелую сушку.

Каждый день гремели взрывы, причем не два-три, а не менее десяти; дата 1 апреля стала черным днем календаря: за сутки насчитали тридцать два теракта. Пара ракет, выпущенных с истребителя ВВС, разрушила башню Руасси. Тлел лазарет Сен-Луи, дымилась Академия Наук, пылал театр «Альгамбра». В результате сей акции целый квартал меж парками на Мышьем Валу и эспланадами Нации превратился в руины: не удержался и камень на камне.

В парламенте звучали грубые речи, язвительные насмешки, ругательства; лидеры меньшинства направляли гневные призывы в адрес правительства; унижаемая нападками правящая клика все еще удерживала власть и пыталась управлять путем крика. Тем временем в здании Министерства внутренних дел расстреляли двадцать трех дневальных, а у казарм Латур-Мабур на краже кильки в маринаде задержали и тут же, на месте преступления, насмерть забили камнями атташе Нидерланд. Тем временем на авеню Ваграм удавили ремнями маркиза в алых штиблетах: сей франт счел, видите ли, вульгарным стремление ничем не питающейся черни клянчить медяки, дабы набить бурдюк. Тем временем на улице Распай некий битюг, эдакий викинг с белесыми патлами, сидя на кляче и упираясь дланью в исхлестанный круп, из лука стрелял наугад, наудачу, целясь в граждан, чей вид ему не нравился.

Некий лишенный пайка капрал утратил разум, выкрал базуку и завалил весь расчет батареи сразу, начиная с лейтенанта и заканчивая старшинами. Тут же массы наградили смельчака званием «Великий Адмирал», а уже в следующий миг выдвиженец налетел на сверкающее лезвие ятагана завистника-капитана.

В Париже некий шутник, в плену галлюцинаций, применил напалм и спалил чуть ли не весь квартал Сен-Мартен. В Марселе жителей истребляли тысячами ради мифа; значительную часть населения изнуряли вспышки цинги и терзала эпидемия тифа.

Некий муниципальный служащий — редкий кретин — приказал, никак не аргументируя сие решение, закрыть все кабаки, трактиры, кафе, бары и пивные. Началась жажда, а май месяц выдался жарким на удивление: среди бела дня, как факел, вспыхнул трамвай, в раскаленных лучах люди падали без чувств.

Некий атлет-гребец в медалях, разжигая страсти, забрался на пьедестал и без всяких преамбул сам себя назначил царем в регалиях. Ему предписали придумать себе звучный титул или имя; атлету приглянулся «Аттила III», ему навязали «Бэтмена XVI». Атлет с презрением скривился. Атлета удавили вручную. Титул «Бэтмена XXIII» принял следующий претендент; ему принесли как презент цилиндр и скипетр из анакарда с латунными шишечками. Сей иерарх выехал в паланкине к Пале-Руаялю, да так никуда и не приехал: некий удалец с криками «Смерть тирану! Вперед, Равайяк!» вскрыл правителя бритвенным лезвием. Жертву зарыли на кладбище, и уже через неделю над эпитафией надругались, сами не зная зачем, десантники шалые, резвые.

Сменялись властители, изменялись титулы: франкский кесарь (1), славянский царь (1), магараджа (1), Ремы (3), Аларихи (6), Ататюрки (6), Мата-Хари (7), Гай Гракх (1), Фабий Максим Рулиан (1), Бабеф (1), Сен-Жюст (1), Шабан-Дельмас (1), Кеннеди (Д. Ф.) (1), Гитлеры (целая вереница)… На смену Дуче (3) пришли Карлы Великие (5), Рузвельт (1) скинул Веспасиана (1), чье правление сразу же принял в штыки габсбургский принц (1), а в финале власть захватил Тамерлан, причем хан упразднял сам и вручную, без привлечения третьих лиц: так были устранены Ибаррури (19), Цзе-Дуны (19), Марксы (26: Герберт 1, Карлы 3, Джулиусы 6, Артуры 16)…

Ради спасения нации некий Марат запретил все публичные душевые и бани, а некая мадмуазель де Карде умертвила запретителя в ванне.

Так разваливалась власть: через три дня танк, выехав на набережную Анжу, расстрелял арсенал Сюлли-Марлан, представлявший финальный рубеж федеральных сил. Некий муниципальный чин забрался на крышу и замахал белым тряпьем, затем стал кричать через динамик, предлагая капитуляцию правительства без всяких предварительных мер, а также рекламируя себя как гаранта будущей реставрации мира. Акция была безрезультатна, так как, не внимая этим стенаниям, танк без предупреждения стал крушить стены арсенала и сравнял с землей все здания. Всю власть над правительственными силами захватил редчайший кретин; принятые им так называемые «вынужденные крайние меры» лишь усугубили ситуацию.

И тут начался неизъяснимый ужас. Люди умирали, не успев ни ахнуть, ни шепнуть, ни пальцем шевельнуть. Люди убивали людей без цели и без причины, из-за пустяка, за здравия желаю, из-за каприза дурачины. Присваивали себе машины, фуры, трейлеры, дрезины, дилижансы, кареты, брички. Врывались в лазареты; прижигали к телу спички, сигареты, ставили увечным меты, секли жгутами, хлестали кнутами умирающих на каталках, умерших на катафалках. Губили знахаря в анестезине, лекаря — в антипирине, аптекаря — в эфедрине. Распяли как минимум трех лже-Мессий.

Детей крали и варили в чанах, крестьян сжигали живьем в капканах, муниципальных служащих хватали в сети и кидали к диким зверям в клети, францисканцев резали на куски при свечах, секретарей травили газами в печах, казначеев душили в вакуумных камерах, нападали на циркачей и врачей, на старух и шлюх, на пьяниц и нищих, на писарей и псарей, на медсестер и на швей, на буржуа, на мещан, на князей, на бунтарей…

Насильничали, калечили, истязали. Даже хуже: уничижали, растлевали и предавали. Теперь люди уже не верили ни себе, ни в себя, ни друг другу: всякий и каждый жил в ненависти к ближнему.

Часть I

Антей Глас

Глава 1

лишь на первый взгляд имитирующая ранее написанный текст, рассказывающий, как некий индивидуум спал себе в усладу

Антей Глас извелся, а заснуть так и не сумел. Бедняга включил свет. Взглянул на часы: двенадцать двадцать. Страдальчески перевел дух, сел на кушетку, притулился к валику. Взял книгу, раскрыл наугад, принялся читать; правда, смысл текста уяснить не сумел, так как через каждую минуту наталкивался на термин с неясным значением.

Швырнул книгу на кушетку. Зашел в ванную, увлажнил салфетку, вытер ею скулы, щеки, шею.

Пульс был учащенный. Жара в мансарде нестерпимая. Антей раскрыл фрамугу и стал всматриваться в темень. Ветер принес свежесть и далекий смутный гул. Невдалеке, на башне, куранты выбили три удара, тяжелее, чем чугунный набат, глубже, чем медная рында, глуше, чем латунный бубенец. С канала Сен-Мартен раздался печальный плеск вслед уплывающей барже.

На раму фрамуги, цепляясь за стебелек, вскарабкалась весьма причудливая букашка с сиреневым тельцем, желтым жальцем; ни таракан и ни жук, эдакий древесный червяк с крыльями. Антей придвинулся, намереваясь резким движением пришлепнуть букашку; учуяв приближающуюся смерть, двукрылая тварь взмыла и исчезла в сумерках.

Антей выстучал на выступе фрамуги батальный марш. Раскрыл шкаф — леденящую камеру, взял пакет кефира, налил целый стакан и выпил. Перестал нервничать. Сел на кушетку, развернул газету и начал перелистывать ее вялыми пальцами. Закурил сигару и выкурил ее всю, невзирая на неприятный вкус. Закашлялся.

Включил приемник: зазвучали кубинская румба, затем самба, мазурка, хабанера, чардаш, вальс, сиртаки, кадриль и весьма измененный твист. Гинзбург спел песню Ланзманна, Барбара — мадригал Брассенса, Стих-Рэндэлл — арию из «Аиды».

Антей на минуту задремал и тут же встрепенулся, услышав, как ведущий начал передавать свежие вести. Факты были незначительны: трагический инцидент при сдаче в эксплуатацию виадука в Чили (тридцать две жертвы); нежелание принца Сианука лететь из Швейцарии в Америку; представленный и не принятый синдикатами президентский текст, призывающий нацию к примирению. Межплеменные стычки в Биафре, путч в Гвинее. Тайфун, сметающий жилища в Нагасаки, ураган с красивым именем «Аманда», приближающийся к Тристанда-Кунья, чье население эвакуируется силами авиации.

В заключение выпуска, результаты встречи на кубке Дэвиса, где Сантана переиграл Айялу при счете: 6:3,2:6,3:6,9:7,7:5.

Антей выключил приемник. Свернулся в калачик на кушетке, замер, прислушиваясь к дыханию и высчитывая амплитуду раздувания легких; утратил к ним всякий интерес, умаялся лежать и сел. Направил мутный взгляд на интригующие рисунки, выявляющиеся и исчезающие на паркете, едва изменялся ракурс.

А там, временами, вычерчивался круг (чей периметр перечеркивали два диаметра): наведенный на мишень гигантский целик мушки, заклеенная крест-накрест дыра;

или из тумана выкатывался белый шар, выплывал гладкий пузырь, эдакий безглавый, безрукий, беспалый, дебелый царь;

или, на краткий миг, неуверенные, нечеткие штрихи сливались в две дуги (рисующие линию рта на театральных масках); те смыкались в кривую улыбку, ухмылку, гримасу, а затем растягивались, и из них — тщетным стремлением фантазии — вылезала разинутая в немеющем крике беззубая пасть;

или вдруг вылетал жирный шмель, на чьем чернеющем брюшке выделялся белый пушистый венчик.

Глава 2

анализирующая фантазии и заканчивающаяся на ахинее, галиматье и чуши

Фантазия блуждала. Чем глубже Антей всматривался в эти фигурные инкрустации, тем чаще наблюдал их изменения, тем пуще терялся в расчетах вариаций: девять, десять, двадцать три, тридцать три…; наш наблюдатель без счета перебирал эти эфемерные и вместе с тем чарующие спиралевидные насечки, призрачные наметки, смутные пунктиры, выслеживая в древесных меандрах высший, явный и неминуемый

знак, чей смысл ему раскрылся бы сразу, знак, чья суть принесла бы ему избавление, а тем временем пред ним расстилались запутанные трассы лабиринта, клубки пересекающихся линий, причем каждая вела к сплетению, к связыванию изначальных деталей рисунка, чей вид, чья имитация, чья фальсификация таили и вместе с тем навеивали странные видения:

саван, сплетенный гусеницей на стадии превращения; сундук для мертвеца; сам наблюдатель;

прирученный зверь, скребущий на душе; мелкий паразит, кусающий эпидерму; дикий пес, скулящий на луну;

птица вещая, каркающая к смерти; птица, питающаяся падалью; хищная рыба без чешуи, с усами;

финикийский кумир, властвующий над светилами и планетами, над пламенем и истребляющими друг друга людьми;

или лукавый глаз гиганта-кита, дразнящий Бен-Амафиина, разящий Каина, чарующий Ахава:

превращения важнейшей частицы, чье разглашение есть табу; невнятные намеки, без устали вращающиеся вблизи неких сведений и знаний; запутанные аллюзии на эмблемы, заменяющие некий знак и некую силу, упраздненные и навсегда исчезнувшие и, тем не менее, призываемые безудержными и бессмысленными чаяниями.

Антей злился. Вид паркета вызывал в нем смутные и неприятные чувства. За вереницей ежеминутных видений, навязываемых фантазией, ему чудился центральный узел, тайный сердцевинный нерв, найденный и тут же удаляющийся, едва к нему приближался и чуть ли не прикасался трепетный палец.

Антей не терял надежды. Не сдавался. Пытался удержать видение. В глубине, на дне паркета ему представлялась нить, ведущая к таинству буквы Альфа, к зеркалу, высвечивающему Величайшее Всё, Безграничный Универсум; там мерцала стезя, ведущая к наиважнейшему пункту, к месту, где ему вмиг раскрылась бы интегральная перспектива, не измеримая никакими лучами пучина, неизведанная бездна, чьи изрезанные края и причудливые грани были вычерчены и изучены им самим, Антеем; зубчатые каменные гребни, нависающие куртины, тюремная стена, чей пеший периметр был выверен тысячу раз им самим, Антеем, и чей предел был ему всегда и навсегда заказан…

Антей мучился целую неделю, валялся, съежившись, на паркете — бесчувственный, бездумный — и пережидал, выставив в засаду интуицию: тщился увидеть, а затем назвать видение, связывая, сплетая, наращивая ткань рассказа. Жалкий дневальный, следующий в бреду за иллюзией туда, в райский миг, где ему в дар все распустится и все расцветет…

Антей выбивался из сил. Блуждал без вех, на бесчисленных развилках и перепутьях, плыл без маяка и без руля, чувствуя, тем не менее, как приближается и чуть ли не приступает к решению задачи; временами цель была так близка, так желанна, так трепетна: Антей уже предвкушал, как узнает (зная и так, причем зная издавна и всегда, — ведь все предметы имели банальный, заурядный и привычный вид), и тут ясная картина распадалась, видения исчезали. На их месте расплывалась бессмысленная ахинея, бездумная галиматья, безумная чушь. Тусклая муть. Вязкая каша.

Глава 3

сведенная к перечислению тщетных усилий и утраченных надежд

Антей утратил всякую надежду заснуть. Укладывался спать на закате, перед этим пил экстракты трав, эссенции мака и лауданума, барбитураты; кутался в легкий плед, считал числа и при наступлении трехзначных цифр начинал все сначала.

Через миг забывался, впадал в дрему. Затем вдруг вздрагивал, дергался. Начинал трястись. И тут наступал черед видения, в череп внедрялся, втемяшивался навязчивый мираж; на краткий миг, увы, лишь на кратчайший миг несчастный замечал, улавливал, видел.

Антей вскакивал, кидался на паркет и… запаздывал, как всегда, запаздывал и упускал: картина исчезала, ликующий миг сменялся часами тщетных стремлений и несбывшихся грез, вызывавшими лишь фрустрацию и раздражение.

В такие минуты наш бдительный наблюдатель — так же, как и некий вымышленный индивидуум, стремившийся свести всю жизнь к непрерывным снам, — слезал с кушетки, вышагивал меж четырех стен, пил, взирал на темень, читал, слушал приемник. А еще в сумерки выбегал на улицу, шел без цели, шатался без дела, маялся часами в барах или клубах, садился в машину (а ведь вел машину так себе), ехал наугад, куда глаза глядят: в Шантийи или в Ле-Блан-Мениль, в Лимур или в Ранси, в Дурдан, в Вильнёв-ле-Руа. Раз заехал аж в Сен-Бриёк: мыкался там три дня, а уснуть так и не сумел.

Антей перебрал все средства и все же не засыпал. Менял пижамы, халаты, рубашки, майки, трусы и даже надевал казенную тунику, выданную кузену в армии. Пытался заснуть нагим. Устраивал лежанку и так и сяк, заправлял и перестилал ее раз двадцать; раз за сумасшедшие деньги даже взял в аренду целую палату в лечебнице; испытывал нары и спальные гарнитуры с балдахинами, перебирал диваны, канапе, раскладушки, перины, матрацы, пуфы, спальные мешки, тюфяки, гамаки.

Трясся без белья, задыхался в шкурах, сравнивал пух с перьями. Заставлял себя кемарить лежа, сидя, нагнувшись, свернувшись в калачик; ездил к факиру — факир расхвалил деревянный настил с железными шипами; был у гуру — гуру предписал индийскую дыхательную гимнастику: пятка удерживается в руке, правая ступня заведена к затылку, за шею.

Все меры были тщетны. Антей не засыпал. Дрема дразнила и не давалась, грезы таяли, рассеивались, в ушах не прекращались шум и гул. Бедняга страдал, задыхался.

Глава 4

раскрывающая цинизм врача и страдания пациента

Живший вблизи приятель привёз Антея на прием в клинику Бруссэ. Антей назвал имя, фамилию, адрес и индивидуальный нумер регистрации в Министерстве труда. Антея направили на аускультацию, пальпацию и рентген. Антей решил вынести все. У пациента спрашивали: страдает ли? Ну, как сказать… А чем? Не спит? Эссенции пил? Укрепляющие препараты принимал? Да, никак не действуют. А рези в глазах были? Нет, не замечал. А в нёбе першит? Бывает. А в висках стучит? Да. А в ушах звенит? Нет, правда гул гудит с вечера и утихает лишь к утру. У пациента стали выпытывать: гудение или иллюзия гудения? Антей развёл руками.

Затем Антея привели к двери с ужасающей надписью (ата-рина-ларин… тьфу!) и ввели в кабинет, где пациента уже ждал специалист: веселый, лысый тип с длинными рыжими бакенбардами, в пенсне, при синем галстуке в белую клетку, пахнущий табачищем и винищем. «Ата-рина-ларин» считал пульс, мерил давление, слушал дыхание, царапал зеркальцем в нёбе, тянул за уши, стучал в барабанную плевру, скреб зев, пазухи и трахеи, давил на стенку синуса. Специалист трудился на славу, правда, присвистывал, чем в результате вывел Антея из себя.

— Ай! Ай! Ай! — взвыл пациент. — Перестаньте меня мучить…

— Тсс, — шепнул мучитель. — Сейчас сделаем рентген.

Врач приказал Антею лечь на белый студеный верстак, крутанул три блестящие ручки, задвинул щитки, выключил свет, в наступившей тьме запустил сканирующий луч и включил свет. Глас уже намеревался спрыгнуть с верстака.

— Куда?! — крикнул эскулап. — Еще не всё. Сейчас выясним, есть ли внутреннее заражение.

Врач врубил напряжение, приставил к затылку пациента стержень иридия в виде карандаша, затем вывел на круглый экран с магнитами, регулируемыми вибрацией винта, шкалу, анализирующую сангвинический прилив.

— Результаты указывают на учащенную циркуляцию, — сказал «адариналарин», не переставая щелкать клавишами и жевать фильтр сигареты. — У нас с вами, уважаемый, типичный случай сужения передней стенки синуса: придется вскрывать.

— Вскрывать?! — вскричал Глас.

— Разумеется, вскрывать, — изрек специалист, — иначе будет лже-круп.

Вердикт был изречен с беспечным выражением лица, чуть ли не шутя. Глас даже не знал, верить или нет; врачебный цинизм ужасал… Антей закашлялся и, утирая салфетками красную слюну, в сердцах выдал:

— Мерзкий шарлатан! Лучше бы я записался к глазнику!

— Ну, ну, — залебезил «адриналарин», — мы сделаем лишь пять-шесть маленьких трансфузий, дабы лучше выявить недуг, а сначала все как следует разведаем.

«Адриналрин» нажал на клавишу. Прибежал ассистент в синем халате.

— Растиньяк, — приказал врач, — слетай куда-нибудь, в Валь-де-Грас, в Сен-Луи или в Сен-Жак, нам к двенадцати нужна антиглютинативная вакцина.

Затем, диктуя медсестре эпикриз, принялся вещать:

— Имя, фамилия: Антей Глас. Прием 9 апреля: заурядные синусные выделения, фарингит, ларингит, инфекция в пазухах и вытекающий риск снижения иммунитета всей системы, сужение справа передней стенки синуса и, как результат, инфильтрат слизи, заливающей предъязычные складки; как следствие инфлюэнцы ларинкса не исключен лже-круп. Итак, мы настаиваем на ампутации синуса, иначе — если не принять надлежащих мер — пациент рискует утратить дар речи.

Затем «адреналрин» принялся утешать Гласа: удаление синуса — акция, разумеется, длительная, скрупулезная, и все же элементарная. Ее умели делать еще при Луи XVII. Гласу не следует-де нервничать: в таких случаях из клиники выписывают на десятый день.

Итак, Гласа упекли в клинику и распределили в палату, где другие тридцать две лежанки были уже заняты пациентами на различных стадиях умирания. Ему ввели сильнейшее транквилизирующее (ларгактил, вадикарманикс, атаракс). На следующий день, с утра, прибыл с инспекцией Главный Врач: за ним шла свита, семенили аспиранты, с наслаждением внимающие любым высказываниям и смеющиеся навзрыд при малейшей улыбке. Временами метр приближался к лежанке, где в предсмертных хрипах дергался верный кандидат «туда», дружески теребил ему предплечье, вызывая у нежильца жалкую гримасу. Причем всем без исключения Главный выдавал приветливый или утешительный жест: малышу, хныкающему из-за «вавы», дарил леденец, мамашам — улыбку. В девяти-десяти серьезных случаях Главный высказывал практикантам аргументируемые заключения: paralysis agitans, area circumflexa, pustula maligna cum radi-culinum et neuritia infectiae, absentia mentalia cum exitus quasi letalis, syphilis, epilepsia, eclampsia infantum, caput spasticum.

Через три дня Антея закинули на телегу и прикатили к верстаку. Сначала усыпили. Затем уже известный ему врач-«адреналин» вставил пациенту трехгранную иглу: разрез нюхательных шхер привел к расширению тракта; засим — дабы не упустить нужный эффект — в щель внедрился, скребя стенку, стригиль. Затем пришел черед абразии резцами, затем — заращения штырями с пазами, придуманными неким британцем три месяца назад. Затем наступил следующий этап: пункция синуса, чей скверный желвак (fungus malinus) был не без изящества высечен скальпелем; затем настал финальный миг: каутеризация мышечных тканей.

— Всё, — услышал выжатый как цитрус ассистент, — вычистили как следует. Инфильтрата уже нет.

Хирургическая баталия перешла к следующей стадии: вата для смывания, кетгут — для зашивания, пластырь — для заклеивания. Весь вечер караулили психический сдвиг или аффективный травматизм: ухудшения не заметили. Швы стали затягиваться уже на следующий день.

Через неделю пациенту разрешили выйти из лазарета, и пациент вышел. Кстати: если страдания и уменьшились, спал Антей не лучше, чем прежде.

Часть II

Еще Глас (Измаил)

Глава 5

или пять абсурдных галлюцинаций

Антей страдал уже не так — и все же слабел. Лежа плашмя на диване, кушетке или канапе, без устали чирикал на бумажках невразумительные каракули, навеянные паркетными рисунками; временами грезил в бреду, бредил в плену престранных галлюцинаций.

Например, Антей бредет между двух убегающих вверх стен, а перед ним тянется длинный кулуар. Настенный стеллаж из акажу хранит тридцать три книги. Или, правильнее сказать, хранил бы тридцать три книги, так как там не хватает книги, имеющей (или, правильнее сказать, имевшей бы) нумерацию «ШЕСТНАДЦАТЬ». Причем все кажется правильным: нет ни пустых ячеек, ни щелей, ни указаний на исчезнувшую книгу (как, например, в Нэйшнл Лайбрэри, где существуют специальные секции для так называемых «книг-привидений»). А еще странным и даже смущающим кажется следующее: распределение никак не выдает (и, даже хуже, скрывает, утаивает) сам факт утери; требуется перебрать всю серию, дабы при высчитывании (тридцать два переплета с нумерацией «1 — 33», т. е. 33 — 1 = 32) убедиться в утрате единицы; требуется тщательная сверка, дабы вычислить выпавший нумер: «ШЕСТНАДЦАТЬ».

Антей пытается взять ближайшую к нему книгу, раскрыть ее (надеясь, читая, найти наугад, навскидку верный знак, указание на исключенный элемент?) и… увы! Ему не удается ухватить книгу, рука минует цель; ему не удается и уже не удастся выяснить характер и тематику издания: гигантский алфавитный Реестр, Сура, Талмуд или Каббала, внушительный Трактат, хранящий устрашающие секретные сведения, запретные знания…

Существует упущение. Существует утрата, лакуна, дыра, и все вместе, вкупе, не придали значения, не задумались, не увидели, не сумели, не изъявили желания увидеть. Изъятие индивидуума? Предмета? Исчезнувшее — где? Исчезнувший — куда?

Или, например, Антей читает вечернюю газету и наталкивается, как ему кажется, на целый ряд фантастически несуразных надписей:

ЗАПРЕТИТЬ ПАРТИЮ:

ГНАТЬ ИЗ ПАРИЖА МАРКСИСТСКУЮ БРАТИЮ!

Как переслать пакет? Шпагаты, веревки крутить — нет

КЛЕЯЩЕЙ ЛЕНТЕ — ДА!

* * *

ЖУТКИЙ КРАХ ТРЕСТА М.Я.С.

(ВСЕ ВИДЫ ПИЩЕВЫХ ИЗДЕЛИЙ ИЗ МЯСА, ЯЙЦА И САЛА)

Или же, временами, Антея преследует навязчивая картина: безумец, сумасшедший, дефективный тип с уехавшей крышей, пристает к местным жителям с невразумительными речами. Явление Дурачка вызывает смех, ему вслед кидают камни. Некий мальчуган цепляет ему сзади, за хлястик плаща, цыпленка, так как безумец все время выкрикивает: «Умерли птички! Тысячи птичек! Миллиард птичек!»

«Какая дурь!» — шепчет Антей в такие минуты. И уже через миг ему представляется следующая, не менее абсурдная сцена в баре:

Клиент, садясь на табурет (вид грубый, чуть ли не агрессивный):

— Афицааант!

Бармен (выучив наизусть все привычки завсегдатаев):

— Здравьжелаю, гспдин Капитан!

Капитан (радуясь узнаванию себя даже без мундира):

— Ну, здравствуй, братец, здравствуй!

Бармен (выучив английский на вечерних курсах):

— Can I help my Captain?

Капитан (увлажняя губы):

— Сваргань-ка мне, братец, ядреный «шнапс-флип».

Бармен (теряясь):

— «Шнапс-флип»?!

Капитан (настаивая):

— Ну, да! «Шнапс-флип»!

Бармен (запинаясь):

— Мы… у нас… нет… в наличии… не делается…

Капитан (раздражаясь):

— Как так «не делается»?! Я же здесь у тебя пил «шнапс-флип», причем неделю назад!

Бармен (нервничая):

— А сейчас нет… сейчас уже никак нет…

Капитан (гневаясь):

— У тебя ведь есть… как их там… всякие миксеры да шейкеры?

Бармен (паникуя):

— Да, есть… так ведь…

Капитан (свирепея и распаляясь):

— НуР! И у тебя наверняка есть шнапс! Затем берешь…

Бармен (эпилепсируя):

— Тсс! Тсс! Нет! Нет! А-а! Бармен умирает.

Капитан (свидетельствуя): Cadaver rigidus.

Капитан выметается, не преминув выдать в адрес трупа целую серию нецензурных ругательств.

Такие слегка шутливые сценки (если в вышеуказанных текстах читатель усматривает шутку) представлялись Гласу не всегда. Временами на Антея нападал панический страх. Временами Антей вздрагивал, чувствуя, как учащается пульс. Трепет жертвы перед тем, как на нее набрасывается ужасный сфинкс?

День за днем, месяц за месяцем галлюцинация, прикармливая и не насыщая, впрыскивала ему яд, все сильнее сжимала в мучительных тисках дурмана.

Глава 6

затягивающая в кафкианский лабиринт

Раз, на закате, вид букашки (или таракашки), без успеха пытающейся забраться на перекладину фрамуги, вызвал у Антея — без всяких причин — весьма неприятную реакцию. В чернеющей твари Антей увидел знак выпавшей ему судьбы.

В безлунных сумерках Антей предавался чистейшим кафкианским фантазиям: видел себя — в виде жука или клеща-паразита — лежащим на кушетке, зажатым в медный панцирь и бессильным найти какую-нибудь зацепку. Пленника кидает в жар. На крик не прибегают. Из зудящей эпидермы выделяется слизь. Трехпалая лапа хватается за вакуум. А в квартире ни шума, ни звука, лишь ржавая жижа капает из крана в умывальнике. Знают ли люди, как безнадежна ситуация пленника? В силах ли выпутать несчастную жертву из западни? Ждать спасения придется часы, дни? Нет ли заклинания, чье изречение смягчит сию страшную участь? Ему не хватает дыхания. Не спеша наступает удушье. Чувствуется жжение в легких. Начинается сильная резь в трахее. Жертва пытается взывать к спасению. Вырывается не крик, а жалкий хрипящий всхлип. Гримаса искажает лик, смещает эпидерму на висках, скулах, щеках. Раздается рев. Жертва хрюкает и визжит, как забиваемая свинья. Тяжкий груз давит на грудь. Жертва ахает, кряхтит. Весь ее вид выражает смертельный (предсмертный?) страх; глаза стекленеют. Из гниющих ушей вытекает черная лимфа. Слабеющая жертва мечется, дергается в спазмах, сипит. На предплечье справа расцветает и раскрывается крупный карбункул, временами выплескивающий катаральную гниль.

Антей тает как свеча. Худеет, теряя минимум фунт в день. Руки превращаются в сучья. Багрянистая, бугристая, губастая, скуластая харя трясется на исхудавшей шее. И все те же тиски, сжимающие клетку ребер, все те же сдавливающие цепи, истязающие узы — удушающий жгут удава, петля гадюки — сминают ему грудь. Изредка раздается скрежет скелета, хруст сустава. Жертва не в силах издать даже малейший звук.

Спустя некую меру времени Антей начинает усматривать в этих явлениях признаки приближающейся смерти. Люди к нему не придут. Люди не будут вникать в несчастье, свалившееся на ренегата. Да и близкие вряд ли примут участие в развязке, кюре не станет замаливать Грех.

Антей видит, как в лазурных небесах парит стервятник. Вблизи кушетки, вкруг, несут караул целые вереницы тварей: жирные черные крысы, наземные и летучие мыши, ехидны, ящерицы, жабы, тараканы. Выжидают и предвкушают близкую падаль, легкую снедь. Еще минута — и с вершинных круч ринется ястреб, а из глубинных пустынь прибежит шакал.

Изредка фантазия, пугая, даже забавляла: завершить жизнь в виде наживки для стервятника, в качестве завтрака для шакала или ужина для выдры (Антей наверняка читал бестселлер М. Лаури «Путешествие к вулкану») стремился из самых гуманных чувств еще мифический внук Персея.

А чаще недуг вызывал удивление. Умирающий желал увидеть в признаках наступающих страданий надежный знак, магистральную веху, а еще лучше путеуказующую нить.

Узреть не смерть (даже если каждую секунду утверждается смерть), не заклятие (даже если каждую секунду учреждается заклятие), а выпадение имени, вырывание меты, стирание памяти: нет, несть, невесть.

Все кажется правильным, все кажется естественным, все кажется значимым, и вдруг, глядь — за хрупким убежищем термина (глупый талисман, несуразный амулет) выявляется ужасающий сумбур; все кажется правильным, все будет казаться правильным, и вдруг через день, через неделю, через месяц, через двенадцать месяцев все распадется: дыра, увеличиваясь, разверзнется в безмерную амнезию, в бездну забвения, в инвазию пустыннейшей белизны. В череде таких же, как мы, мы сами затихнем навеки.

Глава 7

трансплантирующая, психическую ткань в чужую книгу

Не зная наверняка, на чем зиждется сравнение, Антей представлял себя вживающимся в книгу, читанную ранее, например, в вышедший лет десять назад в Аргентине текст Исидры Имитади или Гунурия Бустуса Думека, рассказывающий, как каверзный удар судьбы — случай удивительный, едва ли не фантастический — выпал изгнаннику, парии и беглецу.

Вжившись в вымышленную ситуацию, наш фантазер принял даже имя изгнанника, — Измаил. Прилагая такие же немыслимые усилия, сумел прибиться к куску суши, считавшемуся ненаселенным, и сначала чуть не сгинул. В течение недели укрывался в яме, пребывая на грани жизни и смерти. Втуне искал слабеющий пульс. Страдал малярией. Температурил, клацал зубами, терял силы.

Тем не менее через неделю, укрепившись физически, путешественник пересилил недуг. Встал на четвереньки и выкарабкался из ямы, где чуть не умер. Унял жажду. Нашел желудь, начал жевать и тут же выплюнул. Не сразу научился выбирать безвредные грибы и фрукты (некий вид, внешне близкий к персику, вызвал на всем теле красную сыпь), не сразу нашел дыни, ананасы, арахис, хурму.

Каждый вечер, с наступлением сумерек, граненым камнем Измаил вырезал на палке черту. За двадцать три дня слепил себе халупу: притертый на дне грунт, три стены, дверь, крыша из дерна. За неимением трута, ел все сырым. Раз десять пугался шума снаружи; думал, в лачугу вламывается зверь. К счастью, сию заключенную в акватических бурунах сушу не населяли (надеялся бедняга) ни рыси, ни пумы, ни ягуары, ни зубры. Лишь раз, в сумерках, ему привиделся — вдалеке — случайный примат. На хибару так ни разу и не напали. Из ветки анакарда мужчина смастерил дубину, дабы защитить себя в случае агрессии.

Через месяц, уверившись в прибывших силах, Измаил решился на инспекцию владений. Как и всякий путешественник, выкинутый где-нибудь на Тристан-да-Кунья, Измаил взял в руку палку и пустился в путь. Шел целый день. К вечеру забрался на самую вершину гряды, вздымающейся над сушей. Сделал там привал, не видя ни зги в наступившем мраке. На заре принялся разглядывать ландшафт. На севере заметил извилистый ручей, терявшийся в трясине, а вблизи берега с удивлением различил девять-десять низеньких башней (или, правильнее, башен) с крыльями. Пугливыми шагами спустился к этим «мельницам» и уже в низине набрел на странный аппарат, снабженный шлангами и трубами. Не выяснив назначение аппарата, угадал — причем не раздумывая — принцип действия: утилизация приливных течений и ливней.

Затем вышел к зданию, уткнулся в бассейн и некую инсталляцию, принимающую и транслирующую звуки.

Все предметы хирели в запустении. Измаил нашел иссушенный кладезь, населенный тремя жирными муравьедами. Стенки бассейна устилал кишащий червями гумус.

Здание смастерили лет двадцать назад, в духе тех времен: эдакая фазенда, привычная для жарких стран; гибрид клуба для азартных игр в стиле ампир и бардака класса люкс.

Ажурная, как и веранда, дверь из трех ставен упиралась в длинный — в двадцать три шага — вытянутый кулуар, а кулуар вел в круглый вместительный будуар: в центре был расстелен пушистый турецкий келим, везде — диваны, канапе, банкетки, кушетки, зеркала. Витая лестница вела на мезанин. Сверху, с панелей из твердых и светлых деревьев (бакаут или сандал) свисал увитый железными нитями шнур, удерживающий на блестящем крюке из меди — результат длительных усилий мастера высшей квалификации — китайскую лампу, рассеивающую слабый мутный свет. За тремя стеклянными дверьми с витражами в филигранных металлических кружевах выдавался наружу эркер с перилами, предлагающий величественный вид.

С пугливым вздрагиванием, сбивающимся на испуганный трепет, Измаил предпринял тщательную инспекцию жилища. Исследуя стены, верхние балки, лепнину, выведал все углы и закутки. Выдвинул все ящики. В нижней части здания (еще ниже, чем первый этаж) с усердием изучил все части и детали агрегата с неясным назначением: измерительный механизм, экран для наблюдения за меняющимися электрическими величинами, зеркала для направления лучей света, раструб, принимающий, записывающий и передающий аппарат Hi-Fi, привинченный к раме усилитель, 16-канальный пульт, циклический рычаг, — а принцип действия так и не уразумел.

Спать в жилище Измаил не решился. Забрал инструменты, чан, тесак, сеть, спички, канистру спирта и вернулся к себе в убежище, в привычные джунгли. Принялся, как умел, укреплять жилище и мастерить утварь. Стал выслеживать зверей; убил зайца, захватил в силки тушканчика: наделал запасы буженины, сала, ветчины, требухи.

Так истек месяц. Пришли студеные ветры. Небесная лазурь затягивалась туманами; над акватическими массами все чаще зависала перьевая и кучевая вата, а затем приплыли и серые тучи. Из глубин пришли сильные течения. Тихие разливы сменились резкими приливами. Начались ливни.

Через три дня, в утренней дымке, Измаил увидел, как к берегу причалила яхта. Высадившиеся люди (девять-десять, не меньше) направились к зданию. Через считанные минуты Измаил услышал, как джаз-банд заиграл твист, музыкальную тему, известную лет двадцать назад и вряд ли претендующую на успех теперь.

В эту секунду рухнул целый мир, и жизнь Измаила перевернулась.

Первая мысль Измаила была бежать и укрыться в привычных джунглях. Тем не менее, интригующий характер явления пересилил страх. Приникая к земле, Измаил приблизился и в удивлении замер: вблизи заведения танцевали, а в бассейне (пусть даже смердящем) купались люди: три парня и три девицы. Лакей, не без изящества лавирующий между развлекающимися, нес круглые блюда с тарталетками, напитками и гаванскими сигарами. Среди высадившихся выделялись два типа: улыбающийся атлет-верзила лет тридцати двух гарцевал в шикарнейшем сюртуке с лацканами из шелка a la Карден в стиле «гимнастерка а 1а Цзэдун без петлиц, на крючках» (так любили наряжаться в давние времена); мужчина чуть старше, в изящнейшем фраке, с бакенбардами и начальственными манерами, цедил виски. Мужчина взял фужер, кинул туда два-три кубика льда и направился к женщине, дремавшей в гамаке.

— Ваш аперитив, Фаустина, — сказал кавалер, изгибаясь и целуя даму в шею.

— Thanks, — жеманничая, изрекла Фаустина.

— Ах, Фаустина, как вас увлечь и нетерпение любви излить наедине?

— Перестаньте, ведь я уже трижды не принимала ваше приглашение; будем же и впредь лишь друзьями, — сказала Фаустина, дружески сжимая ему запястье.

Фаустина пленила Измаила. Тайный наблюдатель следил за ней, пусть даже рискуя раскрыть себя (ему ли, преступнику, бежавшему из мест заключения, не знать цену риска?). А вдруг среди приезжих был шпик или стукач? Ведь Измаила разыскивали, за арест Измаила была назначена награда. Судимый без суда и принужденный к изгнанию Измаил, — страшась тирана, чьи ужасные преступления не сравнимы ни с какими зверствами Калигулы или Каракаллы, — переживал не без причины: а вдруг эта, на первый взгляд, заурядная яхта пришла сюда с заданием найти и вернуть беглеца? И все же Измаил гнал эти мысли и пересиливал страх: Измаил любил Фаустину и желал ее всем сердцем.

Временами Фаустина, дабы уединиться, шла гулять за дюны или в лес. Раз Измаил приблизился к Фаустине, читавшей «Арланду» Вирджинии Вульф, и решился завести с ней беседу.

— Мисс, — сказал Измаил, — извините меня, извините, я так мечтал с вами встретиться… Пусть меня найдут, пусть меня арестуют…

Как несчастный ни упрашивал, Фаустина не внимала.

Вся жизнь превратилась в немыслимую галлюцинацию. Неужели такую реакцию дали черные грибы? А если на психику влиял выпитый из канистры спирт? Или же сказалась другая напасть: в результате исхудания изменилась структура эпидермы, Измаил уже не преграждал путь лучам света и стал как бы стеклянным, невидимым? А вдруг сдвигалась фаза, терялся разум, предваряя безумие: вдруг Измаил даже не вылезал из гниющей трясины, а все предметы и люди — фазенда, яхта, тип с бакенбардами, Фаустина — ему лишь казались, мерещились?

А спустя сутки Измаил уже наблюдал расщепление или, правильнее сказать, удваивание дуба.

А спустя неделю слышал и видел — с теми же звуками, в тех же красках — сцены, наблюдаемые им неделю назад: танцы у бассейна, шимми Бенни Гудмана…

А еще случались вещи куда страшнее (и здесь галлюцинацию питала уже сама фантазия Измаила; здесь устанавливалась эфемерная, хрупкая и труднейшая для анализа связь, запутанная и вместе с тем тугая нить, сшивающая идеи фантазера с книжными приключениями): Измаил шел плитами кулуара, раскрывалась дверь, из нее выскакивал и несся, не видя Измаила, лакей с чашей; Измаил, стараясь избежать увечья, вжимался в стену. Лакей исчезал, а взгляду Измаила представали, скажем, сундук и лежащая на нем книга. Измаил бежал к сундуку, тянулся руками и уже чуть ли не касался пальцами переплета: пальцы утыкались в твердую гладкую стену; вырвать из нее книгу не сумели бы ни Титан, ни Атлант.

Как если бы некий насмешливый барабашка, каверзный эльф, распылив дурманный газ, скрепил все близ фазенды, разлил фиксаж, схватывающий все, затекающий везде, снаружи и даже внутри, в глубине, слипающийся с самыми мелкими частицами и ядрами, склеивающий любые тела и предметы.

Весь мир казался естественным, правильным; предметы были зримы, звуки звучали, запахи пахли. Измаил видел, как Фаустина лежит, растянувшись в неге на пышных перинах. Затем Фаустина выбегала из спальни, а на перине сверкал тяжелый перстень — бриллиант в злате. Измаил кидался к перстню, усматривая в нем знак: Фаустина испытывает к нему те же чувства, Фаустина любит и не смеет раскрыть себя из страха перед мужем, хахалем или приятелем (так как все без исключения были вынуждены блюсти Декрет, превративший Измаила в парию, в табу: к нему не прикасались, изгнанник гулял, где ему вздумается, изгнанника не замечали и так: все, везде, всегда).

И каждый раз, приближаясь к перине, Измаил верил, а уже через миг сдавался — растерянный, удрученный и сраженный: пальцы прикасались не к перине, а к каменным валунам, к твердейшей как алмаз скале; весь мир казался застывшим в загустевшей магме, завершенным и замершим в кадре, затянутым в неделимую пелену, чередующую прекрасный глянец и пастельную зернистую рябь. Внутри кадра все лица и предметы казались живыми, реальными, деятельными: так, Фаустина распахивала дверь, растягивалась на банкетке, а ее кавалер нес ей виски; так, раздавались звуки шимми, приплывала яхта, сверкал злаченый перстень, выскакивал лакей. А вне кадра — пусть даже Измаил имел веские причины считать себя в нем — расстилалась бескрайняя даль без складки, безграничная ширь без стыка и шва, вязче, чем пластилин, гуще, чем мастика, гипс или цемент; единая гладь без щелей, затвердевшая жижа, застывшая хлябь, цельная масса равнины: всё и вся слипались вместе, без склейки, сварки и спайки.

Вес тела не сминал никакие перины — скала была бы мягче в тысячу раз; шаг не заставлял скрипеть никакую паркетину; движения руки были бессильны перед выключателями и дверными ручками: Измаил был не властен ни над чем.

Спустя время — и уже без всяких иллюзий — Измаилу явилась разгадка: вся эта тягучая жизнь, переживаемая им взаправду, была снята на пленке. М. — тип с бакенбардами, влюбленный в Фаустину, — лет двадцать назад приплыл сюда на неделю и, применив скрытую камеру, запечатлел в фильме себя и приглашенных приятелей.

Тем временем как фатальный недуг сражал дубы, гумус, кишащий мерзкими тварями, устилал бассейны, а забытые здания разрушались и превращались в прах и пыль, едва вдали над акватическими пределами успевал задуть пассат, как тут же наступали приливы; струи заливались в раструбы на берегу, а в нижней части фазенды запускались динамические машины агрегата (чье назначение Измаил уразумел не сразу); затем вырабатываемая энергия включала аппаратуру, и та тут же выдавала, причем в мельчайших деталях, — те же краски, те же звуки, — целую череду снятых и записанных на пленку секунд — упраздненных и на века бессмертных: так, идентичным путем некий Марсьяль Кантерель вывел специальную эссенцию «Виталиум», дабы мертвецы в леденящей камере через равные интервалы времени «включались» и переживали решающий миг их жизни.

Люди, растения, предметы казались реальными и все же были чистейшей фикцией. Мир представлялся истинным и все же являлся лживым. Мир казался привычным и все же извергал призрачную мру и безумие.

Глава 8

или как в три абзаца ищущий умудряется утратить нить, мысль, себя…

Антей стремился выяснить, как связана с ним книжная жизнь Измаила: без устали напрягая фантазию, всматривался в паркетные видения, предчувствуя табу, на незримую напасть, неясный вакуум, немую весть; видение, видимый вид беспамятства, где правит забвение, где упраздняется здравый смысл: весь мир казался привычным и все же…

Все же…?

Антей терял нить, мысль, себя.

Часть III

Еще Глас (Алимпий)

Глава 9

или записки из дневника

Затем, желая все-таки найти разгадку, Антей решил вести дневник.

Взял тетрадь. В верхней части страницы написал:

ИСЧЕЗАНИЕ

затем, ниже:

Исчезание. Чье? Индивидуума? Предмета?

У меня в паркете скрыта (скрывалась ли ранее? или скрылась лишь сейчас? будет ли скрываться всегда?), сиречь засекречена причина, и даже важнее, чем причина: знание, сила.

В паркет запаркетчена целая картина.

Как если бы лик Арчимбальди на картине Арчимбальди или удивительная фреска с лишенным пигментации растлителем Д. Греем из текста Уайльда складывались, являя рельеф — глаза, губы, уши, — не из акватических тварей и скрученных растений, увивающих пышные фрукты, а из груды вкрадчивых бацилл, чье сращивание — пример искусства высшей степени — представляет зрителю единую, цельную картину и ни на секунду не дает расчленить ее на идентифицируемые фрагменты. Думается, мастер стремился сделать изделие, чествующее сам прием делания и не выдающее секрет приема; вещь скрывающую и раскрывающую, причем два этих действия сменяемы или даже параллельны.

Сначала изменения практически не видны. Как тебе кажется, существуют лишь внутренние переживания, и из-за них мир является двусмысленным, странным и даже пугающим. Затем вдруг узнаешь или, как тебе кажется, узнаешь: здесь, вблизи, существует штука (сразу и не скажешь какая), чье присутствие тебя стесняет, смущает, страшит. И тут все начинает распадаться, разлагаться, загнивать. Первым — ты сам. Ты расклеиваешься, раскисаешь. Тебя начинает терзать внезапный и цепкий недуг. На тебя накатывают галлюцинации; разум заклинивает, и ты дуреешь у себя на глазах.

Из тебя наружу рвется крик; ты стремишься найти термин, лексему: здесь — зиждутся все затруднения, здесь — спрятаны решения. Ты стремишься вырваться, выпрыгнуть из сивиллиных сетей загадки, из смущающей тарабарщины, из булькающей буквальщины. У тебя нет альтернативы: ты вынужден спускаться на самую глубину видения.

Ты стремишься вернуться в некий изначальный пункт, а все кажется таким мутным и далеким…

Антей вел дневник месяцев десять. Каждый вечер, с изрядным тщанием записывал туда все явления, включая самые незначительные: «…Извел все запасы виски, купил для кузена Жюля пластинку — сюрприз к завершению училища в следующем месяце, перешил плащ, раскланялся с близживущим владельцем песика Тузика, невзирая на случившийся ранее инцидент (Тузик нагадил у меня перед дверью)…» В дневнике затрагивались и другие темы: читаемая книга, встреченный приятель, удивительная фраза или курьезный факт (защитник при слушании дела в суде забыл защитную речь, хулиган стрелял в граждан пустыми гильзами, безумный печатник перебил все станки и инструменты…).

Временами Антей, теребя карандаш, придумывал; излагал, представляя других, а также — извлекая из памяти и анализируя — себя. Временами расписывал галлюцинации или перипетии Измаила.

Антей даже выдумал целый приключенческий сюжет.

Глава 10

излагающая, мифические перипетии принца (бастарда и грешника) и в финале раскрывающая великую тайну и страшнейшее извращение

В дальней стране жил-был мальчик, нареченный именем Алимпий. И жил не где-нибудь, а в древнем замке, где царили запустение и разруха. В день шестнадцатилетия старая няня ему сказала:

— В раннем детстве ты делил эти палаты с тридцатью двумя кузенами и все вы жили в мире и счастье. Затем все кузены невесть как и куда исчезли. И теперь наступил фатальный миг: придется уйти и тебе, иначе все мы умрем.

И пустился Алимпий в дальний путь. Следуя древней традиции Bildungserzahlung, в качестве введения дается краткая дидактическая притча: на перепутье Алимпия уже караулил сфинкс.

— Ух ты! — вскричал мифический зверь. — Ужин идет! Не каждый день в наших краях встречаются такие упитанные путники.

— Не спеши, Сфинкс! — прервал Алимпий, знавший Лакана наизусть. — Ишь, раскатал губищу! Сперва надлежит загадать путнику загадку.

— Загадку? — удивился Сфинкс. — А зачем? К чему вся эта канитель? Ведь смертные не в силах разгадывать.

Затем вдруг на миг задумался и прибавил:

— Ты ведь не исключение?

— Как знать, — усмехнулся лукавый Алимпий.

— Ну ты, парень, и врать! Мне такие хвастуны ух как нравятся, — намекнул Сфинкс. — Ну-с, да будет так, как ты требуешь, и пусть чрезмерные амбиции скрасят тебе предсмертную минуту. Итак, слушай загадку:

Сфинкс взял лютню, затем, наладив струны и мысли, запел:

Есть ли на свете такая тварь.

Чью фигуру без всяких спрямлений

Рисует замкнутый круг?

— Есть такая! Я! — тут же вскричал Алимпий.

Гибридный зверь насупился.

— Ты уверен?

— Да, — заявил Алимпий.

— Значит, так и есть, — буркнул зверь. — Ты наверняка прав.

Наступила длинная пауза. В тишине был слышен лишь северный ветер, раздувавший небесные паруса.

— Ведь знал я предсказанье: меня сразить придет юнец, — заныл зверь, едва сдерживая всхлип.

— Давай, закругляйся, — сказал Алимпий (в глубине души парень испытывал к зверю симпатию, и все же…). — И все же, — вслух заключил Алимпий, — не разреши я загадку, сидеть бы мне сейчас у тебя в чреве и перевариваться. Я тебя разгадал, я тебя развенчал. А раз так, значит тебе, как гласят Скрижали, следует немедля умереть.

Алимпий ткнул в Сфинкса указательным пальцем.

— Ну-ка, сгинь, нечисть!

— Ах, — шепнул зверь. — Ты желаешь мне смерти!

— That's right! — вдруг гаркнул Алимпий, сам не зная зачем перейдя на английский.

Затем схватил палку и ударил чудище. Сфинкс затрясся, задергался, и, взметнув гигантский вихрь пыли, в нем исчез. Леденящий душу рев, где сливались рык льва, скулеж шакала, крик ястреба и плач ребенка, раздавался в эфире целых шестнадцать дней…

Вслед за такими недвусмысленными притчами выдумка и вымысел напрашиваются evidenter et naturaliter: Алимпий мерил шагами страну, спускался в низины, взбирался на кручи, вечерами искал приют где придется; был приветлив с людьми, встреченными на пути: ремесленниками, крестьянами, священниками… Ему давали там шмат сала, тут краюху хлеба. Временами Алимпий сидел без еды и питья. Алимпий жил.

Вырастая, Алимпий набирался знаний, закреплял умения и навыки, учился видеть, углублял Anschauung. Встречал странных и удивительных людей. Каждый из них чуть изменял Алимпия, деля с ним пристанище, прививая ему интерес к ремеслу, предлагая ему личный взгляд на мир. Барышник учил, как хитрее скупать, перекупать и надувать. Каменщики разъясняли, как класть кирпичи; печатники — как набирать шрифты и печатать.

Затем судьба припасла ему тяжелейшее испытание (случившиеся с ним приключения сравнимы — знак в знак, черта в черту, за исключением финала — с запутанными перипетиями древней саги; кстати, сия дидактически-сентиментальная фреска навеяла трубадуру Хартману идею «Песни» и дала две-три сюжетных канвы Т. Манну).

Сначала Алимпий узнал следующее: жизнь ему дал великий царь Виллигис (именуемый Вилли). Сивилла любила Вилли и питала к нему чрезмерную сестринскую приязнь, превратившуюся в влечение (датский пес, умиравший здесь же, в спальне, инцесту ничуть не мешал). Девять месяцев спустя на свет явился Алимпий.

Запятнавший себя сим гнусным деянием Виллигис (именуемый Вилли) уехал сражаться с сарацинами за тридевять земель, где без труда нашел заслуженную смерть.

А царский наследник, малыш Алимпий, в силу вышеуказанных причин (преступный генетический замес), был усажен в шлюпку и сплавлен на север страны в глухую и гнилую дыру, населенную гнусными людишками — если бы лишь ублюдками да душегубами, так ведь еще и придурками (в тех землях каждый среднестатистический индивид за двенадцать месяцев выпивал не менее девяти мюи; причем напитки были спиртные и ядреные), а также невиданным и наверняка свирепым зверьем: например, змеем, «вздрючившим целую армадищу», как выражались на изысканнейшем диалекте в таверне, куда каждый уважающий себя местный житель, завершив труды дневные, заскакивал «дернуть чекушку-другую». А если прибавить еще и климатическую специфику: редкий тусклый свет, частые ливни и беспрестанную мелкую сырь… Читатель без труда представит: если бы не чрезвычайный, чуть ли не сверхъестественный инцидент (здесь иные сразу же узрят указующий перст Всевидца и наверняка не извратят истинную причину, тем не менее, жанр рассказа предписывает избегать фатализма и не лишать людей иллюзии их участия в их же судьбе: а иначе, к чему рассказывать?), итак, если бы не сверхъестественный инцидент, принц Алимпий, при таких радужных перспективах, вряд ли сумел бы пережить эти шестнадцать лет. Не будем все же забегать вперед…

Глава 11

излагающая дальнейшие мифические перипетии принца (бастарда и грешника) и в финале упраздняющая предназначенную ему карьеру (рыцарскую и папскую)

В течение этих шестнадцати лет Сивилла, все еще хранившая в памяти чарующий лик брата, избегала всяческих связей и даже ухаживаний. Так, приехав в ее брабантский или фламандский палас, некий влиятельный бургундский принц сразу же влюбился и изъявил желание разделить с ней перину. Сивилла сказала «нет». «Ах, так?!» — вскричал принц и рассердился. Распалился и в пылу спалил Суаньи, Шарлеруа, Бенш, Фрамри, а затем двинулся на Камбре.

А тем временем в Камбре — цук-цук-цук — прискакал чистейшей масти английский бурый жеребец, приученный к кличке Ветряк, а на нем, держась за светлую гриву, сидел всадник. Всадник был введен в залу и представлен как странствующий паладин. Юный и красивый путник приглянулся Сивилле, и та ему приказала наказать принца-грубияна. «Вам решать — нам свершать», — изрек вассал, целуя ее руку.

На заре паладин снарядил Ветряка (желтая упряжь на синем вальтрапе и злаченая сбруя с инкрустациями перламутра) и себя (шлем, латы, набедренник, наручи, нагрудник) и выехал на вместительный турнирный луг. На вымпеле паладина реяла рыба. Звучные приветственные крики брабантских зрителей заглушили бургундскую ругань и тарабарщину.

Дуэлянты ринулись друг на друга и сшиблись щитами. Началась беспримерная стычка. Битва не на жизнь, а на смерть. Бились булавами и мечами, пиками и цепями. Бились целый день. В финале, применив хитрый прием, бравый брабантец сразил и пленил неприятеля: так незадачливый грубиян и задира был разбит в пух и прах.

Заключили мир. В тавернах пели и танцевали, играли на дудках и скрипках, били в бубны. Криками славили триумф. Паладина наградили званием рыцаря. Присудили титул сенешаля. Пригласили в Палас на царскую аудиенцию. Сивилла ему нравилась. Вид паладина Сивиллу смущал.

Ах, уважаемый читатель, здесь нам следует, не мудрствуя сверх меры, немедля раскрыть карты, если ты сам еще не угадал, кем был всадник, седлавший Ветряка. Да, да, ты прав: юным рыцарем был Алимпий.

Алимпий, как и Эдип, не признал в Сивилле мать. Сивилла не признала в Алимпии сына. Сивиллу захлестнула безумная страсть к Алимпию. Алимпия захлестнула безумная страсть к Сивилле. Сивилла предалась Алимпию. Алимпий предался Сивилле.

Фатальный случай раскрыл влюбленным единящие их семейные узы.

Сивилла кинулась замаливать прегрешение в церкви, учредила лазарет, где лечили неимущих, привечали нищих, ухаживали, не требуя мзды.

Алимпий же сменил платье на тряпье, на рубище, грубую шкуру для истязания тела, даже не взял ни суму переметную, ни флягу и раз, на закате, навсегда ушел из замка, где ранее вел жизнь приятную и безмятежную. Алимпий пустился в дальний путь. Гнал себя все дальше и дальше, дабы себя наказать. Умерщвлял желания, стремясь вызвать и выстрадать кару Вседержителя. Спал в лесу. Страдал без еды и питья. Через три дня испытаний и лишений набрел на лачугу у берега реки. Кликнул крестьянина.

— Селянин, нет ли здесь места, где Всевышний навсегда наказал бы меня за неслыханный грех?

— Найдется, как не найтись, — сказал мужлан. — Прям на середке реки есть пятак суши; на ём скала крутая. Там уж настрадаисся в усладу и даже дермищем зарастешь, искупая грехи.

— Перевези меня туда, — стал упрашивать Алимпий.

— Ишь ты, дурень! — удивился крестьянин. — Ведь ты тама сгниешь на хрен!

— Пусть будет так, как предрешил Всевышний, — изрек Алимпий.

— Нехай будет так, — уступил крестьянин.

Итак, перевез крестьянин Алимпия на утес Величайшей Индульгенции. Привязал за веревку и уплыл на материк. В уединении пустынник предался раскаянию. Гумус, кишащий червями в расщелине скалы, заменял ему хлеб насущный. Страдалец переживал ураганы и бури, тайфуны и вихри. Терпел шквальные пассаты, сырые мистрали, ледяные блиццарды, жгучие хамсины, пыльные самумы. Затем тряпки сгнили, также как и веревка. Алимпия терзала стужа, терзала жара. Алимпий замерзал, засыхал.

Затем, невзирая на гумус, даденный ему Всевышним из вселюбия, Алимпий начал худеть. Все худел и худел. Исхудал критически и стал худющим сверх меры. И, тем не менее, худеть не переставал. Начал усыхать и ужиматься. И уменьшаться. А затем даже усекаться в длину. Сначала стал меньше карлика, а затем, в финале, превратился чуть ли не в ершистую зверушку, власяную нелюдь, замшелую, грибную слизь…

А спустя еще шестнадцать лет вдруг взял да умер папа римский. Весь Ватикан был в смятении: где искать претендента, как найти кандидата? Учредили не менее девяти плебисцитных сессий: в результате тут выбрали маразматика, там — маньяка, здесь — шута, а еще где — дебила. В папских кулуарах чины давали за взятки: высший сан архиерейства предлагался за кругленькую сумму с шестью нулями. Ситуация складывалась хуже некуда. Вера слабела. Храмы пустели. Паства уже не чтила святых.

И тут разгневался Всевышний и скрыл небеса тучами. Затем в свете зарниц Сам предстал пред неким архиереем. Явился ему в ауре златых лампад в виде Агнца с зияющими ранами.

— Кардинал, слушай меня! — зазвучал трубный глас. — У тебя уже есть Папа. Я сам избрал наместника. Имя ему Алимпий. Шестнадцать лет сей муж пребывает на утесе в уничижении.

— Всевышний Агнец, Царь наш Небесный, — залепетал кардинал, — да будет так, как Ты велишь!

И кинулись искать утес, где плесневел уничиженный муж. В результате не без труда вычислили берег реки и ту самую лачугу. Забарабанили в дверь. Вышел крестьянин, шестнадцать лет назад переправивший Алимпия на утес, и вначале заупрямился:

— Алимпий? Не знаем мы таких. Утес? Ни разу не слыхали. Нету здеся никаких утесин.

И, тем не менее, прельстив крестьянина субсидией, искатели все узнали. Приплыли на скалистый утес, еле забрались на вершину. И там, на вершине, — невзирая на утверждение Агнца, в пику кардиналу, чья вера в результате экспедиции дала явную слабину, — как Алимпия не искали, так и не нашли. Раскаявшийся исчез без следа, а значит, не впитал в надлежащей мере Всевышнее участие…

Глава 12

имеющая вид рецензии на литературный текст и не скупящаяся на цитаты

«Сия клаузула напрашивалась сама, даже если изначальная версия Т. Манна заканчивалась иначе», — признавал Антей Глас, завершая рассказ; скажем лучше, пересказ или даже эскиз, так как пишущий, выказав буйную фантазию при сплетении сюжета, не сумел изречь наиважнейшее: разумеется, имелись развернутые мысли (в девяти-десяти местах) и небезынтересные ремарки (мы насчитали не менее тридцати): рассказчик не без изящества представил Алимпия; крупными и весьма убедительными мазками передал характер принца из Бургундии («бритая харя с длинными рыжими бакенбардами»: в «харе» сразу же угадывается врач, залечивший антеевский недуг), передал — правда, чересчур урезав, — яркий диалект хитреца-крестьянина, на чьем баркасе Алимпий был переправлен на утес («Ну, таперича — всё: гикнулся жеребец на хер! Не присуседится уж, милай, травушку щипать! Ядрена тля!»); мастерски написал сцену турнира: включить ее себе в текст без малейших изменений и представить на суд читателя не устыдились бы даже маститые Бурже, Франс или Стендаль. Правда, выше сей планки Антей прыгнуть так и не сумел, а в дневнике извинял себя, изыскивая самые нелепые баралиптанизмы: если бы — заявлял, например, Антей, заранее сметая любые аргументы, — имелся шанс выразить главную идею рассказа, мы были бы вынуждены ее выразить; и если бы эта идея была выражена и принята всерьез, — развивал мысль Антей, — не раскрылись бы нам всем, читавшим, чистая и слепящая правда, а за ней великая и страшная тайна, и, раскрывшись, не вызвали бы тем самым нашу неминуемую и немедленную гибель? Ведь правила рассказа как жанра беллетристики, — углублял мысль Антей, — требуют, дабы испытание в виде загадки Сфинкса выдержал лишь единственный и исключительный. А если даже сей единственный и исключительный, т. е. Алимпий, сгинул, вырвать нас из лап Сфинкса впредь уже не сумеют никакие высшие Знания, никакая триумфальная Мысль, никакая лексическая единица. Итак, — заключал Антей, — речь не властна над капризами языка. И, тем не менее, — писал Антей ниже, — нам не присуще выбирать: следует не сдаваться и знать: в любую секунду первый же встречный сфинкс встанет на нашем пути; следует лишь знать — ах, сия извечная и все ж неизвестная истина: в любую секунду хватит лишь лексемы, лишь звука, лишь «да» или «нет», дабы тут же сразить тварь. Ведь — так вещал еще Заратустра — вне селений людских Сфинкс не живет…

Часть IV

Избывание (Ибн Аббу)

Глава 13

или «Хищение из сераля» (невзирая на название, в ней ни разу не фигурирует Амадеус)

Антей Глас исчез в праздник Всех Святых.

За три дня перед этим исчезнувший вычитал в вечерней газете весьма курьезную статью.

Некий индивидуум, чья фамилия из страха вызвать гнев тайных сил держалась в секрете, в сумерки забрался в здание префектуры и выкрал весьма важную бумагу, так как в ней излагались нелицеприятные факты из жизни трех высших деятелей, ведающих Главным Управлением Внутренних Дел. Дабы избежать разглашения и спасти репутацию, сии чины стремились вернуть себе деликатный манускрипт перед тем, как прыткий авантюрист найдет ему применение. И пусть квартиру авантюриста, где — как считали все — был спрятан манускрипт, перетряхнули раз десять, никаких улик так и не нашли.

Решив идти ва-банк, префект Ариэль Эльзевир и верный заместитель префекта Курьер, явились к мэтру дедукции Дюпену.

— В принципе, — сказал Ариэль Эльзевир, — из-за, скажем, незначительных писем, мы бы так не выкладывались; кража банальных писулек из разряда «ь» или «ъ» вызвала бы у нас минимальные усилия. А здесь, так сказать, другие масштабы: сущий сераль…

— «Сираль»? — перебил Дюпен, не знавший значения термина.

— Извините за слэнг, — улыбнулся Эльзевир. — Сия утрата, считаем мы, имеет для нас наиважнейшее значение, так как аннулирует значительную часть наших средств и весьма затрудняет наши действия: наша власть слабеет как минимум на треть!

— Квартиру преступника вы перетряхнули раз десять, — перебил Дюпен, — не так ли?

— Да, — признал Эльзевир, — и каждый раз, перещупав все, уезжали ни с чем.

— Мне кажется явным следующее, — заявил Дюпен. — Ты все вывернул и выкрутил, ты выстучал все стены и перекрытия, и все без результата, так как у тебя есть глаза, а ты не видишь. Неужели ты, растяпа, ни разу не задумался: хитрец наверняка выбрал тайник самый надежный из всех существующих; не упрятал выкраденную вещицу, а удержал на виду; замызгав, затрепав и смяв, как сие делается с заурядными записками, сунул, скажем, в бювар или за пресс-папье, ты наверняка перекладывал ее раз десять, не признавая, не желая и не думая признать в невзрачнейшей бумажке ценнейшую депешу!

— Да нет там никаких пресс-папье! — в сердцах рявкнул Эльзевир.

— Наблюдательный ты наш, — съязвил Дюпен.

Затем надел плащ, напялил шляпу и вышел, заявив присутствующим:

— Я сам туда съезжу. Через час привезу ваш несчастный папирус.

Даже если расчет Дюпена был верен, практические действия к успеху не привели.

— С кем не бывает, — выжал из себя мэтр.

Затем развязался с незадачливыми шпиками и, утешения ради, приступил к выслеживанию шимпанзе, в чьем активе насчитывались уже три убийства.

Глава 14

цитирующая текст письма (без купюр)

Если, интуицией угадав все, начиная с «а» и заканчивая «я», тайну все же не сумел раскрыть сам Дюпен, мне не спастись, — предрекал в дневнике Антей Глас.

А в письме к друзьям Антей писал следующее: «Я так мечтал уснуть и не думать. Я так желал уснуть и забыться. А как уснуть, если меня все время преследует исчезание. Чье исчезание? Индивидуума? Предмета? Как узнать? Исчезла некая субстанция или некая вещь, некая суть или некий смысл… А теперь придется исчезнуть и мне: теперь мне надлежит идти на гибель, к величайшему выбыванию, небытию. It is a must. Не судите. Я так желал узнать. Ах, как ужасна изнурившая меня скверна. Дабы выразить страдания издаю я не крик, а жалкий лепет. Так приди же, смерть, наступи как расплата за безумный пыл, меня распиравший! Антей Глас».

В письме имелась приписка, изумляющая и раскрывающая всю степень безумия Антея Гласа: «Чуя зверинецъ, где эль ежей — миф, пыхай еще, шибкий юрист!».

И, in fine, внизу страницы, трясущаяся рука замыкала черную линию — заключающую вакуум — в несуразный небрежный венец.

Убил себя сам? Приставил дырку дула к виску и нажал на гашетку? Лег в ванну и вскрыл себе вены? Съел целую пачку люминала? Направил машину в щель бездны бурлящей, пучины, кипящей круглые сутки, на вечер сменяя Великий День и сменяя на день Вечер Великий? Вывернул кран и надышался газа? Сделал себе харакири? Вылил на себя канистру бензина и запалил? Прыгнул с виадука в черную глубину реки?

Так и не сумели узнать, выбрал ли сам Антей вид смерти (если та все-таки к нему пришла).

Странным кажется следующее: некий приятель Антея, перепугавшийся из-за письма, через три дня заехал к нему на всякий случай. Вилла была пуста. Машина пылилась в гараже. Все личные вещи (например, платье и белье в шкафах) были на месте. На месте лежали сумки и баулы. Никакие следы насилия или убийства не были выявлены.

И все же Антей Глас исчез.

Глава 15

перебирающая мнимые спасения Антея Гласа

самурай без меча,

курящий удав, играющий в керлинг,

сверкающий мрак, слепящая тьма,

крик резкий навзрыд в псалмах кафедральных,

ласка тарантула,

десять купчих, плюющих на груду златую,

триумф неудачи,

самум, пыль несущий чрез финский туннель,

глубины платка

сумели бы наверняка указать спасительный путь для Антея Гласа…

хиппующий кардинал, скандирующий антипапский клич,

лезвие для бритья щетины на цедре грейпфрута,

дилижанс инкассации, грабанувший шайку из трех английских грабителей,

круглый квадрат,

мужеский пуп, предназначенный для извержения магмы,

чужбина, где ты из чрева на свет явился,

безрукий безумец, в сумерки дланью схвативший перила,

распятие без Христа,

капли вина из листьев агавы для шута без накидки

сумели бы без труда смягчить наказание для Антея Гласа…

чушь без бессмыслицы,

мат на зеркале из-за шалуньи-рыбешки без игл,

зелень, цветущая в декабре,

чарка граппы при смерти для симулянта,

сила любви убийцы,

нырянье прибрежных скал при качке,

принципиальный винчестер,

белая гарь, вечный мир, беспредметный предмет,

лжезабытье

сумели бы устранить смерть Антея Гласа…

так как же все эти пункты свести, причем, в наичернейшей тьме, там,

в глубине, где мрак зачинает Заклятье?

Глава 17

с выдержками из различных дисциплин и наук

Друга Антея звали Эймери Шум.

Эймери имел десятерых детей.

Старший, Алимпий (не иначе как случайный тезка с тем, другим, из сказки), исчез лет тридцать назад в Кембридже, на Семинаре: среди приглашенных выступал великий английский ученый Сэр Гэдсби В. Райт, а меценатами являлись магнаты из «Марсьяль Кантерель Фаундэйшн». Следующий сын, Адам, умер в лазарете, где утратил аппетит и перестал принимать пищу. Затем смерть зачастила: в Занзибаре Евлалия съела гигантская акула; в Милане у Ёгучи, ассистента на съемках картины Джузеппе Де Сантиса, в трахее застрял бараний крестец, и в результате наступила асфиксия; на Гавайях длиннющая аскарида выпила весь сангвинический запас Иринея, ему сделали шестнадцать переливаний, и тем не менее наступила анемия.

Четырех следующих детей Эймери ни разу в жизни не видел. Урбен, Ырчи, Эммануил и Юзеф как нелегальные иммигранты, нежелательные элементы и неприемлемые лица других (чуждых, а значит, враждебных) наций и этнических групп (т. е. лингвистические варвары, а значит, непременные паразиты, жулики и хулиганы, а значит, кандидаты на императивную экстрадицию и немедленную репатриацию) были задержаны, лишены всех (каких?) прав и высланы из Франции. Урбена задавил прицеп, везущий цемент, гипс и железную арматуру на закладку памятника писателю Андре Блавье в Вервье; беженец Ырчи, вернувшись к себе в далекий дагестанский аул, был спьяну зарезан земляками-кумыками; апатрид Эммануил, изнуренный испрашиванием виз, насмерть замерз на границе Чухны и Тувы; Юзефа (кличка Юстус) за безбилетный вуаяж из Кёльна в Кесселинг сняли с электрички («Raus! Schnell!») и при неуплате штрафа (Haftling) насмерть забили дубинками (Gummi) баварские жандармы.

Так Эймери лишился всех детей за исключением Януса, да и Янус, живя вдали, не видел папу месяцами.

Эймери в деталях изучил жилье Антея Гласа. Встретился с жившим вблизи приятелем Антея и узнал все перипетии удаления синуса. Принялся искать любые сведения, выспрашивать, выяснять.

Антей Глас не стремился к парадным эффектам и шику, жил без пышных ухищрений, без излишеств: белые штукатуренные стены, грязный палас из шерсти, свалявшейся и сбившейся в пыльные катышки. Невзрачный, запущенный living, где плесневелый диван с вырвавшимися наружу пружинами и вылезающими кусками ватина, упирался в ветхий сундук, пахнувший гнилым сельдереем. К шатающейся дверце шкафа пластырем были прикреплены три скверненькие гравюрки. Через мутные стекла цедился слабый серый свет. В качестве лежанки Антею служили чуть ли не тюремные нары, приютский тюфяк с неприглядным мятым бельем. В закутке с туалетными функциями имелись кувшин, чан для справления нужд, стакан, бритва, рушник, превратившийся в жеваную тряпку.

На трех хилых этажерках хранились книги с истрепанными переплетами и стертым тиснением. Эймери раскрывал каждую из них и видел на страницах неясные ему бесчисленные примечания. Внимание Эймери привлекли книги, представлявшие, кажется, для Антея Гласа исключительный интерес: «Искусства и Иллюзия» Э. Гёмбриха, «Спейс» В. Гамбрёвича, «Лесбийские тела» М. Виттиж, «Фаустус» Т. Манна, «Бланш, или Забвение» П. Элюара, а также Н. Чёмский и Б. Эйхенбаум.

Затем Эймери наткнулся на пухлую папку и развязал тесемки. В папке лежала целая кипа записей, раскрывающих стремление Антея к знаниям, так как среди них хранились с тщанием сбереженные выписки из дисциплин, изученных им еще в давние времена. Так Эймери, вчитываясь, фраза к фразе, сумел представить себе впечатляющий учебный curriculum vitae Антея.

Сначала шел французский язык:

Там, где мы жили раньше, не ездили ни машины, ни такси, ни трамваи; зачастую мы, я и кузен, шли навещать Линду, жившую в ближайшей деревне. Причем, не имея машины, мы были вынуждены всю дистанцию идти быстрыми шагами, чуть ли не бежать, так как пугались, и не без причины, упустить шанс и не застать Линду.

И все же настал день, и Линда ушла навсегда. Нам бы вычеркнуть ее из нашей жизни, так ведь мы ее все еще любили! Мы так любили ее духи, ее лучезарный вид, ее пиджак, ее чересчур длинные темные брюки; в ней мы любили все.

В жизни все и всегда заканчивается: тридцать шесть месяцев спустя Линда умерла. Весть пришла к нам случайней не придумаешь, в вечерний час, в самый разгар ужина.

Затем эпистемика:

Кант, анализируя изначальную интуицию, на миг разуверился в картезианстве и рассудке, так как интеллект запутывает ситуацию, предписываемую распухшему «я» Всевышним в фантазме Единства. «А сей нидерландский пантеист, — удивляется Кант, — свершил превращение, заглушив имя неясными звуками? Иудействующий Барух! Ты пристегнул сюда „Натуру“, залатал ей дыры и невесть чем напичкал, — эдакий Шива, устремленный в Бескрайнее!» И Кант, ударившись в античный идеализм, зиждущийся на идее идеи, — правда, сам запутавшись, — на веки вечные приписал Бенедикта к убийственным наследникам Сверх-Я. А ведь еще в античную эру мудрец, написавший «Пир», «Федр» и «Теэтет», низвергая предшествующую архаику, заявил: да не переведется никакая часть, так как выведена из Всеединства.

Так нашла себе триангуляцию первичная дуга лука, устремив черту стрелы в цель-синус и вперив ее меж глаз умнику, на миг уверившему в картезианские Суждения вне Всеединства.

Математика:

К группам

(Пер. публикации Маршалла Халла мл. L.I.T.23, стр. 5-19)

Кем эта идея была впервые нащупана, выявлена, развита? Гаусс был первым или Галуа? Выяснить сие ученые так и не сумели. В наше время эта тема известна даже неспециалистам. И тем не менее существует следующая легенда: перед смертью, чуть ли не в бреду, Галуа начертил в тетради (Маршалл Халл мл., idem, стр. 9) сию длинную выкладку:

аа-1 = bb-1 = cc-1 = dd-1= ее-1=

ff-1 = gg-1 = hh-1 = ii-1 = jj-1 =

kk-1 = ll-1 = mm-1 = nn-1= рр-1 =

qq-1 = rr-1 = ss-1 = tt-1 = uu-1 =

vv-1 = ww-1 = xx-1 = yy-1 = zz-1 =

Мы так и не знаем, как Галуа намеревался завершить эту серию равенств.

И Гедель, и Дуади, и Бурбаки прибегали к самым разным ухищрениям (тут и адели с иделями, и вялые пучки, и барицентрические симплексы, и нестандартный анализ Хана-Банаха, и К-функции Атьи, и даже сама ξ-функция Римана — причем сюръекции, инъекции и биекции применяли также Шварц, Эрдёш и Картан) в надежде ухватить нить истины и залатать фатальный разрыв. Все усилия были тщетны.

Нэш решал эту задачу двадцать лет и в результате лишился рассудка.

И вдруг, девять месяцев назад, Кан, исследуя спряженные функции, наткнулся на нечеткие примеры (Д. Кан «Спряженные функции», V, 3,17) и, кажется, ведя индукцию, сумел (как признался Делиню, затрагивая — путем вынуждения — предельные кардинальные числа) выявить следующий факт: Пусть G, H и K (где H ⊂ С, G ⊃ K) — три магмы (термины взяты у Мальцева), причем a(bc) = (ab)c и для всех а стрелки х → ха, х → ах сюръективны и инъективны. G ≌ НхK в следующих случаях: если G = H∪K, если Н и К — инварианты и в пересечении Н и К лежит лишь… Увы, Кан умер, не успев завершить сей труд. И, в результате, решения у нас, как и раньше, все еще нет[17].

Английский:

It is a tale set in a village. It ain't a prattling narrative; it ain't a dry, dull, sleepy yarn with the usual «fillins» such as «sweet starlight casting a dim mantle» and «winding rural ways». Never will it describe tinkling lulling distant bells, the nightingale singing at twilight and never will there be any «warm twinkling lamplight» in a cabin. Never…

Как заметил Эймери Шум, Антея Гласа увлекали туземные традиции и нравы:

Раз в Иеби-Бу (Чад) некий муж из племени нгама надел бубу как реглан, имитируя манеры французских хлыщей, участвующих в сафари, и пришел в Иеби-Сума. Еще ранее сын мужа, в силу специфики супружеских уз, был вынужден принять неслыханный, невиданный и даже немыслимый ультиматум: переехать в племя жены и жить в ее хижине. Как же папаша решился выдать сына «за-жену», да еще чужакам из племени нгамбэ, живущим за хребтами, — вырвать важнейший элемент семьи и тем самым нарушить правильный, естественный уклад, разрушить безупречную систему, четкую структуру?

Ах, Сюн и Марджина, Юти и Каакиль, Лынге и Зери, всесильные заступники, чье участие дарует надежду на живительную небесную влагу, не гневайтесь на нас. Невзирая на принесенные нам беды, мы нижайше заклинаем вас предать забвению сей неумышленный грех. Иначе, дабы спасти все племя. неужели нам придется принести в жертву сына-растяпу?

Фауна:

Мускусный бык — гибрид барана и быка — живет в тундре. Размягченные битки зверя, если бить как следует, имеют сильный привкус аниса. Дабы схватить зверя, вам следует заручиться терпением, улучить нужную ситуацию и лечь, распластавшись, на землю; едва несущийся на вас зверь в прыжке занесет над вами страшную, гигантскую лапу, не медля прыгайте ему навстречу. Увидев вас и чувствуя, как ваши руки сдавливают ему шею, зверь зарычит, затем растянется на земле, дабы, прижавшись к вам, тут же заснуть. Теплый зверь — в чьем запахе угадываются алтей, амариллис, ель, ежевика, имбирь, утёсник, эспарцет, юкка, ягель — весьма приятен, если щупать живьем.

Тур (или зубр) живет в наших ареалах, а в зверинцах не встречается. Наивные люди рассчитывают в сумерки увидеть сутулую фигуру зубра. Ан нет: спина зубра не выпуклая. А вместе с тем, и выемки в ней нет. Спина у зубра самая заурядная. Так зачем, спрашивается, рассуждать на тему зубра?

Люди и идеи:

Инцидент, случившийся 3 мая. «Мятежный Латинский квартал», — писали вечерние газеты. Некий бездарный старший начальник приказал младшему начальнику (не меньшей бездари) направить наряд для рассеивания манифестирующей у университета группы (анархисты, ленинцы и марксисты), требующей выпустить девятерых невинных приятелей, задержанных жандармами и сидящих в участке. Реакция? Первый выдранный тут же булыжник был запущен в габаритный черный трейлер, где сидел, заряжаясь ненавистью, угрюмый спецназ. На бульваре Сен-Мишель и близлежащих улицах бунтующие начали ставить баррикады: решетки, скамейки, сваленные деревья, перевернутые машины. Предвидя ухудшение ситуации, префект приказал приступить к «зачистке»: жандармы ринулись вперед, размахивая дубинками, закидывая гранатами, вызывающими удушье и слезы, избивая павших и раненых.

Страсти закипели и забурлили. Треть населения Парижа забегала, размахивая — красными или черными — флагами и транспарантами, выкрикивая антиправительственные кличи: «Десять лет терпели: хватит!», «Президент, верни наши деньги!», «Власть массам!».

Некий синдикат сумел взбаламутить трудящихся на фабриках и прервать выпуск изделий. Мятежники кинулись захватывать все: средства передвижения, университеты, театры, магазины, пекарни, стапели. На заправках стала наблюдаться нехватка бензина…

Немецкий:

Man sagt dir, besuche uns mal im Landhaus. Man sagt dir, Stadtleute mussen mal aufs Land, mussen zuruck zur Natur. Man sagt dir, besuche uns bald, wenn's geht am Samstag. Du brummst ab, nicht zu fruh am Tag, das will man nicht. Am Nachmittag fahrst du durch die Siedlung, in Richtung Fufiballplatz. Hinter dem Fufiballplatz fahrst du ab. Kurz darauf bist du da. Du haltst am Eingang zum Garten, durch den du nicht hindurchkannst, parkst dein Fahrzeug und blickst dich um. Du glaubst, nun taucht gleich das Haus auf, aber du irrst dich, da ist das Dach. Ringsum Wald, dickichtartig, Wildnis fast. Ringsherum Wald. Baum und Strauch sind stark im Wuchs. Am Pfad wachst Minzkraut, auch Cras, frisch, saftig und grun. Nur das Dach des Houses ist zu sehen. Du traumst, dass das Haus, dessen Dach du sahst, laubumrankt, geraumig und machtig ist. Mit allem Drum und Dran naturlich, Bade-zimmer und Sauna und Bild im Flur. Dazu Mann und Frau selbstbewusst am Kamin. Das traumst du, aber der Eingang ist zu und ins Haus, dessen Dach du siehst, kannst du nicht. Nachts, auch das traumst du dann, macht man das Licht aus, und dann gluhen warm und idyllisch die Scheite im Kamin. Du traumst am hellichten Tag, aber man macht den Eingang nicht auf, wenngleich Samstag ist. Da sagt man dir, besuche uns mal im Landhaus, und dann fahrst du wirklich zum Landhaus und bist am Eingang zum Landhaus und kannst nicht herein ins Landhaus und warst vergeblich am Landhaus und fahrst aus dem Landhaus zuruck nach Haus…

На бюваре из дерматина с едва различимым стертым тиснением лежала тетрадь — дневник Антея. Эймери Шум раскрыл тетрадь. Читал весь день и весь вечер. Уже в сумерки выбежал на улицу. Увидел такси и замахал руками. Прыгнул в машину и, плюхнувшись на заднее сидение, крикнул: «В Управление внутренних дел! И жми на газ!»

Глава 18

где заурядный зверинец уживается с незаурядными спецслужбами, а некие силы, кажется, всерьез принимаются «зачищать» алжирскую юриспруденцию

В Управлении внутренних дел Эймери даже растерялся: экий бардак! Сначала был вынужден ждать в присутствии часа два, затем был принят дежурным чинушей, имевшим весьма пришибленный вид и не вызывавшим ни уважения, ни приязни. Лейтенант уминал с ужасным чавканьем и шамканьем гигантский ветчинный сэндвич, запивая белым винищем, причем пил не из фужера и не из стакана, а из бутылки. В перерывах жевания беспристрастным пальцем выскребывал из уха серу, а из нюха — кузявки. Нюхательный резервуар был вместительный и вздернутый.

— Минутку, — буркнул лейтенант, прервав рассказ Эймери, — если ваш друг написал, дескать, желает сам себя лишить жизни, значит так и сделал. Иначе б не написал, ведь так?

— Да я сам читал дневник, мсье начальник! — не сдавался Эймери. — Я видел квартиру! И Антей нигде не высказывал желания убить себя, а страшился неизвестных убийц. Антей исчез! Антея выкрали!

— Выкрали! А зачем? — саркастически усмехнулся лейтенант. — Экая невидаль!

Эймери Шум связался с приятелем, служившем в МИДе; приятель шепнул генералу; генерал вызвал и распек капитана, капитан вызвал и взгрел лейтенанта, а затем направил к Эймери агента, итальянца Аттави Аттавиани.

Эймери явился к Аттавиани. Шпик снимал квартиру у станции Виадук-де-Нейи, в квартале Нейи, близ парка с белками и ежиками. На первый взгляд, Аттави Аттавиани выглядел как классический сутенер. Сидел, развалясь в кресле-качалке ампир, вмяв зад в думку из ратина, стянутую замшей в шнурах и украшенную кистями и шишечками, ел рулет из селедки, макая снедь в банку с перцами и каперсами в маринаде.

— Итак, — сказал Аттави, сразу же перейдя на «ты», — меня перевели к тебе в ассистенты. Рассказывай вкратце и с начала.

— Итак, — сказал Эймери. — Антей Глас исчез. За три дня перед тем, как исчезнуть, Антей написал мне в письме следующее: ему пришел черед уйти. А мне кажется, Антея выкрали.

— Зачем выкрали? — прервал цепкий Аттави.

— Антей Глас знал, — интригующе выдал Эймери.

— Знал?

— Ни я, ни другие не имеют представления, каким знанием владел Антей…

— Ну-у-у…

— В дневнике Антей раз девять-десять намекал, и нам следует эти намеки разгадать. Дескать, знал, пусть даже не представляя, или же представлял, так и не узнав…

— Да уж, яснее некуда…

— В письме, — не сдавался Эймери Шум, — была еще удивительная приписка: «Чуя зверинецъ, где эль ежей — миф, пыхай ещё, шибкий юрист!» Наверняка Антей пытался тем самым навести нас на след. Мне думается, нам следует сначала изучить эту версию. Затем, перечитав дневник, мы сумели бы выжать какие-нибудь сведения…

— Хм, — скептически хмыкнул Аттави Аттавиани, — весьма запутанный случай.

— Для начала, — не замечая скептицизма шпика, сказал Эймери, — не съездить ли нам в зверинец?

— В зверинец?! — выпалил изумленный Аттавиани, — зачем тащиться в зверинец, если здесь, в трех шагах, — парк, где ежей пруд пруди? Ведь парк даже назвали «Ежёвым»! Чем не зверинец?

— Да вчитайтесь же внимательнее, Аттавиани: «Чуя зверинецъ, где эль ежей — миф…»!

— Убедил, — смутился Аттавиани. — Значит так: ты езжай в зверинец, а я справлюсь в клиниках, гляну, не лежит ли у них там Глас.

— Так и сделаем, — сказал Эймери. — А встречу назначим на вечер. Скажем, в двенадцать, в «Бальзаре», идет?

— Уж лучше в «Липпе».

— Пусть будет «Липп».

Итак, Эймери приехал в зверинец. Стал взирать на зверей в клетках. Лев из Сахары. Уистити, кидавшая в зрителей шкурками банана (Эймери дал ей карамельку). Пума. Кугуар. Маралы, серны, лани. Рысь. Сайгак. И вдруг:

— Вы? Здесь? Какая приятная встреча! Вы и вдруг здесь, в зверинце!

Невестку атташе Канады в Берлине звали Хыльга. Всем была известна ее приязнь к Антею.

— Ах, милый Эймери, ты думаешь, Антей умер? — всхлипнула Хыльга.

— Нет, Хыльга, не думаю. А исчез наверняка.

— И тебе Антей написал в письме, дескать, ему придется уйти навсегда?

— Да. А у тебя в письме была приписка юристу, пыхающему в зверинце?

— Да, приписка была. Правда, юриста здесь нет.

— Как знать, — шепнул Эймери.

И тут среди резерваций, имитирующих ландшафт

Камчатки, у пруда, где плескалась акватическая фауна: пингвины, бакланы, тюлени, белухи, финвалы, лахтаки, сивучи, дельфины, сейвалы, нарвалы, ламантины, Эймери увидел, как некий весьма приятный внешне мужчина фланирует, куря сигарету. Эймери к нему приблизился.

— Здравствуйте, — сказал мужчина.

— Извините, — приступил напрямик Эймери, — вы случаем не знаете, есть ли здесь юрист?

— Знаю, — ничуть не смутившись, сказал мужчина. — Здесь есть юрист. Я.

— Тсс, — шепнул Эймери, — тише! Скажите, вы знали Антея Гласа?

— Да. Антей не раз направлял мне клиентуру.

— Вы думаете, Антея нет в живых?

— Не знаю…

— Как Вас величать?

— Хассан Ибн Аббу. Я — судебный юрист. Живу на Ке Бранли. Запишите на всякий случай № тел.: Альма 16–23.

— Антей и Вам прислал странную записку, перед тем как исчезнуть?

— Да.

— А в чем смысл приписки, вы знаете?

— Нет. Сначала «юридический пых» казался мне аллюзией на меня, скажем, приглашением или инструкцией к действию. Чем и вызваны эти вынужденные дежурства в зверинце. А насчет «эля ежей», я бы и дальше здесь усматривал лишь неудачную шутку, если бы вчера не наткнулся в газете на весьма интересную заметку: через три дня на скачках в Венсене разыгрывается значительный приз.

— И какая же тут связь? — прервал Эймери.

— Как какая?! Там заявлены три главных претендента на выигрыш: Писака Третий, Эль ежей и Капернаум.

— Ты думаешь, намек? — вмешалась Хыльга, ранее не принимавшая участия в беседе.

— Еще не знаю, — сказал Эймери. — Нам следует предвидеть все. В среду едем в Венсен.

— Кстати, — заявил Хассан Ибн Аббу, — месяц назад Антей Глас вручил мне тридцать три папки с материалами, представляющими результаты предпринятых им напряженных и длительных изысканий. У Антея нет ни семьи, ни детей, ни легитимных супруг, ни гражданских жен, нам не известны признанные наследники или душеприказчики. А засим, мне кажется, будет правильным передать эти бумаги вам, тем паче в них наверняка найдутся указания, чья разгадка направит наши усилия в правильных направлениях.

— Сейчас же едем разбирать архив Антея! — не выдержал Эймери.

— Не раньше, чем через три дня, так как сейчас я уезжаю в Элизьён-дысю-ля-Вуаель. Думаю, разделаюсь в среду с утра и вернусь днем. А с вами увижусь к вечеру. Вдруг мы к сему времени уже будем знать скрытый смысл «эля ежей».

— Ставлю на клячу десять экю, — усмехнулся Эймери.

— И я, — сказала Хыльга.

— Извините, — засуетился Хассан Ибн Аббу, взглянув на часы, — я спешу. Электричка без десяти. Времени нет. Всё. Увидимся в среду.

— Удачи Вам, — крикнула ему вслед Хыльга.

— Всех благ, — прибавил Эймери. Хассан убежал. Эймери и Хыльга задержались в зверинце, разглядывая экземпляры фауны. Эймери искал зацепку, след, и всё — впустую. В результате пригласил Хыльгу на ланч, вызвавший у дамы самые приятные впечатления.

Эймери нагулялся в зверинце, а Аттавиани тем временем успел съездить в Сен-Жак, Валь-де-Грас, Сен-Луи и Питье-Сальпетриер. Затем навел справки в девяти участках жандармерии. Антея Гласа там не знали.

К двенадцати часам Аттавиани быстрыми шагами направился в «Липп». На углу улицы Вавен и бульвара Распай ему навстречу выбежал Эймери.

— В «Липп» не идем! — шепнул Эймери. — Кафе кишит шпиками.

— Эти шпики на спецзадании: здесь наверняка уже успел исчезнуть некий субъект, — сказал Аттавиани, грешивший как всякий штатный сыщик — изредка и как бы невзначай — разглашением секретных сведений, не предназначенных для заурядных смертных.

— Исчезнуть?! — вскрикнул Эймери, чуя зацепку.

— Хм, — хмыкнул Аттавиани, кляня себя за нарушение инструкции.

— Ну, же, Аттавиани! Не тяните резину! Ведь и Антей исчез!

— Эти два дела никак не связаны, — пресек Аттавиани.

— К а к знать, — задумался Эймери и прибавил жестче: — Ну? Имя субъекта?

— Ну, скажем, некий алжирец, — признался Аттавиани.

— Алжирец?! — закричал Эймери.

— Не шуми! — цыкнул Аттавиани. — Ну да, алжирец. Алжирский юрист…

— Хассан Ибн Аббу!!! — взвыл Эймери.

— Нет, — выдал беспристрастный Аттавиани. — Ибн Барка.

— Уф, — расслабился Эймери, так как вдруг, без видимых причин, уже начал переживать за Хассана Ибн Аббу, а затем — на миг — испугался и за себя: а если преступники, выкравшие Антея Гласа, вздумают выслеживать и друзей Антея: Хыльгу, Хассана и..?

Эймери и Аттавиани пришли в «Harri's Ваг». Сели в глубине зала. К ним выбежал бармен: Эймери заказал себе чистый «Чивас». Аттавиани решил выпить пива, и тут перед ним встала дилемма: «Лефф» или «Гиннесс». На секунду Аттавиани задумался и буркнул насвистывающему бармену: «Пусть будет „Гиннесс“».

Затем Аттавиани начал вкратце излагать запутанную ситуацию, связанную с хищением Ибн Барка. Кажется, в действиях властей выявились нарушения прав граждан и явные перегибы в принятых мерах. Некая вечерняя газета напечатала слухи, вызвавшие шумиху в прессе. Граждане разгневались. В МИДе заварилась кутерьма. Префект Парижа Папун (сей деятель, кстати, в 1942 г. направил тысячу парижских евреев в нацистские лагеря, а в 1961 г. приказал при расправе с мирными манифестантами забить чуть ли не триста алжирцев и выкинуть их тела в Сену) все замалчивал. Жандармы, задержавшие алжирца-активиста, все признавали. Публикация т. н. дневника, где некий зэк винил высшие судебные инстанции, кинула тень на премьер-министра. Инцидент не без труда замяли, убедив всех в фальсификации материала. Уфкир нашел себе фальшивые алиби. Зэка заставили убиться. Тем временем следственные инициативы завязли; партия меньшинства приняла не менее тридцати деклараций, клеймя правящую партию, чьи эдилы не пресекли гнусные преступления. Страшный скандал разразился в результате статьи (газету тут же закрыли), устанавливающей тесную связь между исчезнувшим Ибн Барка и Аргудием, выкраденным шесть месяцев назад в Цюрихе: как утверждал журналист, шпики секретных служб заключили пакт с наемниками, убийцами и бандитами, судимыми за тяжкие преступления и выпущенными из тюрьмы за участие в девяти-десяти грязных и шумных делах, на пример в заказных убийствах: так в Кёльне этими бригадами был устранен диссидент режима Бургибы, в Шульсе — африканский активист, в Лувене — Ясид, в Мадриде — атташе Гвинеи. Так, дабы укрепить власть тирана, чей рейтинг удерживался лишь денежными вливаниями крупнейших представителей бизнеса, генеральный секретарь, ведавший африканскими и мадагаскарскими делами при кабинете президента, Факкар решил усилить спецбригады; в них принимались жулики, перекупщики, дилеры, всякая шваль. Все трудились вместе и на славу! Из этих деталей складывалась прескверная картина. Слушания дел велись за закрытыми дверями. Засудили пару мелких рыбешек: здесь наказан растяпа, не успевший известить, там — пентюх, не вдумавшийся в приказ; на крупных же акул (партийные тузы, правительственные шишки, депутаты) пугались навести даже тень…

— Да уж, — завершил Аттавиани, выпивая «Гиннесс», — весьма скверная ситуация.

Эймери хмыкнул. Все эти перипетии никак не касались Антея Гласа! Тем не менее Эймери рассказал Аттавиани, как в зверинце ему встретилась Хыльга, а затем неизвестный ранее Хассан Ибн Аббу.

— Гм?! — удивился Аттавиани. — Значит, у Гласа был неизвестный тебе приятель?

— Да, — сказал Эймери.

Удивление агента еще придет ему на ум и представится весьма странным.

— Итак, — принялся рассуждать Эймери, — в зверинце мы встретили Хассана Ибн Аббу. А как писал Антей? «Чуя зверинец… пыхай ещё, шибкий юрист!» Мы едем в зверинец. И видим юриста. Юрист курит. Так. А если юрист пришел в зверинец, следуя указанию в письме и надеясь, так же как и мы, найти друзей или приятелей Антея?

— Значит, — заключил Аттавиани, — эта встреча лишь чистый случай?

— Случай или часть плана, как знать? В среду в Венсене мы, надеюсь, узнаем, имелся ли смысл в «эле ежей». А сейчас следует выяснить еще некий менее значительный и все же значимый пункт. Ты Карамазьева знаешь?

— А-а, знаменитые братья?

— Нет. Я имею в виду их кузена, Рене Карамазьева, таксиста из Клинянкура. Раньше Рене слегка халтурил на Гласа и на меня. Следует узнать, известен ли ему факт исчезания Антея. Займись этим перед скачками в Венсене.

— Слушаюсь, начальник, — встрепенулся Аттавиани, начинавший впадать в дрему.

Была страшная стужа. Прятались люди и птицы, трещали деревья и камни. Аттави Аттавиани шел быстрыми шагами и, кажется, без труда выдерживал свирепую климатическую напасть. У станции Альма сел на трамвай. Вышел у Министерства Внутренних Дел. Перевел дух; взглянул на часы: без двадцати двенадцать. Перед скачками еще уйма времени.

— Итак, — сказал Аттави сам себе, — назвался груздем, расхлебывай кашу. Ведь придется все же выяснять, зачем Карамазьев прифигачил к «фиату» Гласа антивзламывательную сигнализацию.

Вблизи МИДа, перед зданием миссии Ирана, была кафешка, куда Аттавиани забегал перехватить ветчинный или сырный сэндвич. Туда замерзший Аттавиани и зашел. Внутри, у бара, уже теснились клиенты.

— Привет, — сказал Аттавиани.

— Здравствуйте, — крикнул всегда суетливый и улыбчивый бармен Рафаэль. — Ну и дубак, да?

— Да уж, — застучал зубами Аттавиани. — Бр-р-р-р…

— А ведь температура не такая уж и низкая: минус два — минус три. Мы видали куда круче.

— Дует свирепый северный ветер, — выдал Аттавиани, цитируя — сам не зная как — неизвестные ему стихи Сен-Марка Жирардена.

— Желаете сэндвич? — приступил Рафаэль. — Ветчина, буженина, шейка, бастурма, балык, сервелат, рулет, паштет, куриный филей, сыры… Сардельку в тесте?

— Нет, сваргань-ка мне лучше глинтвейн, — сказал Аттавиани. — Я замерз.

— Глинтвейн! — гаркнул Рафаэль кухарке, суетящейся над дежурным кулинарным изделием: требуха и спаржа в базилике на гарнир.

— Уже кипит! — гаркнули ему из кухни.

Через минуту фужер с питьем принесли.

— Правильный душистый глинтвейн, — заявил Рафаэль, — и каюк всем бациллам и вирусам!

Аттавиани хлебнул, крякнул и заявил:

— Супер!

— Выжать туда капельку цитруса?

— Нет, мне нравится и так.

— С вас три двадцать.

— Держите.

— Thanks, — сказал вежливый Рафаэль.

Тут Аттави увидел в глубине кафе Алаизиуса Сайна; шеф как раз заканчивал десерт — расправлялся с фруктами. Аттави прихватил фужер, не без труда вырулил между едящими и пьющими и плюхнулся на стул близ Алаизиуса.

— Я вас приветствую, шеф.

— Привет, Аттави, — сказал Сайн. — Как дела?

— Так себе. Ну и замерз же я.

— Как насчет десерта?

— Нет, я сыт.

— Давай, приступай!

— К десерту?

— Да нет, же! К делу Эймери Шума.

— Эймери уверен: парня выкрали.

— И, наверняка, прав, — буркнул Сайн.

— Вы думаете: киднап? А в чем смысл?

Не издав ни звука, Сайн вытащил из атташе-кейса бумагу и дал ее агенту.

— Ну и дела! — удивился Аттавиани. — Министерский гриф!

Затем принялся читать:

«Служебная записка представителя Алена Гюрена в Magestic G — P.R.C.

(Канал связи SACLANT — „space“

Северный Атлантический Альянс — SAG — G/ PRC — 3.23.32)

Месяц назад памятка Секретаря генштаба Альянса из Уаз, прилагаемая к циркуляру HCI Андийи (извлечена из „straggling unit“ с Санта-Инес для утверждения / стажер 3/6.26), представила нам ситуацию и перспективы ее развития в деле Антея Гласа. В результате задания „САА-space“ 5/27-Z.5 при изучении самых свежих данных был выверен месячный „К.Verify“. Антей Глас в нем не фигурирует. В результате Задания „vacances“ 4/14-Z.5 вариант L16, а также инструкции „space 1 bis“, план анти-киднап был передан всем GCR, всем SR, всем SM, всем HCI, всем BNI, всем CIC, всем „G3“, всем BND, всем SID, всем „Prima Bis“, включая внештатные бригады Mi-5, исключая саму Mi-5.

Ничуть не умаляя значение присланных данных (рейтинг на шкале А.З и Б.1), мы вынуждены, тем не менее, признать следующее: шестнадцать дней назад наши силы были направлены в пункт „3“ впустую. В чем причина неудавшейся миссии? HCI Вирджинии заявляет: инфильтрация наших „staff“ в юрисдикции ССА службами CIA и SIS. Кстати, представляется фактически выверенным следующее: агент, приписанный к албанским разведывательным службам, устранил влияние „Patlaty iz Ankary“ и прибрал к рукам всю агентурную сеть.

Итак, в представляющейся ситуации перед нами встает следующая дилемма: закрытие дела Антея Гласа (мы умываем руки) или casus, как минимум, damni, если не belli: сей чрезвычайный случай следует, как нам кажется, решать в самых высших инстанциях. В связи с вышеуказанным вышеперечисленные данные, направленные вне канала С.Р., запрещается разглашать и надлежит рассматривать как внутренний сверхсекретный материал, а сами приведенные факты аналитически изучить и применить в инструкции к действию».

— Эка накрутили, — сказал Сайн. — А как у нас дела с Ибн Аббу?

— Все еще никак. Мы едем к нему в двенадцать; как знать, вдруг там чем-нибудь и разживемся. А насчет Хыльги, так с ней следует вести себя аккуратней; эта баба та еще штучка.

— Думаешь?

— Уверен. Кстати, я встречался с Карамазьевым.

— Ну и?

— За предыдущий месяц Карамазьев видел Гласа трижды: раз ездили в Энейсу-Буа, на пустующую дачу; через три дня играли в вист в клубе «Августен Липпманн»: Карамазьев сделал Гласа как минимум на двадцать три балла. И самый важный факт: три недели назад Карамазьев сделал на «фиате» Антея Гласа антивзламывательную сигнализацию.

— На «фиате» Гласа — антивзламывательную сигнализацию?

— Ну и дела! А зачем?

Аттавиани не знал. Агент надеялся на квалификацию Алаизиуса Сайна, чей, как утверждали, псиный нюх сразу же наведет на след. Увы, Алаизиус Сайн был не в ударе. Идеи на ум не шли.

— И на хрена Глас заказал Карамазьеву антивзламывательную сигнализацию? — задумался вслух шеф.

Насупился, а затем прибавил:

— Какие-никакие, а зацепки у нас имеются; правда ни хрена ими не зацепишь… Ну и дельце! Тем паче, мы так и не знаем, кем был захвачен и где сейчас удерживается Антей Глас.

Сайн вытянул шею, высматривая бармена; щелкнул пальцами. Прибежал Рафаэль:

— Сварить «эспресс»? Заварить чаю?

— Нет. Будьте любезны, счет.

— Сию минуту.

Рафаэль вытащил карандаш и принялся чиркать, бубня:

— Тунец, требуха, камамбер, фрукты, четвертинка вина… итак, за все двадцать два франка.

— Двадцать три франка?! — ахнул Алаизиус Сайн. — Ну и цены!

Рафаэль развел руками, дескать, сами знаете, НДС; Алаизиус назвал трактирщика грабителем. Перебранка наверняка привела бы к драке, если бы Аттавиани весьма кстати не усмирил Алаизиуса; взбешенный шеф, не изменив мнения, в результате все же уступил и заплатил.

Алаизиус уже намеревался выйти, как вдруг, уязвленный стужей, выдал раскатистый чих.

— Будьте здравы! — крикнул ликующий Рафаэль. — Вы сами себя наказали: ваш приятель вас заразил!

Алаизиус Сайн вернулся в управление, а Аттави Аттавиани направился в Венсен, где, невзирая на нестабильную ситуацию в стране, в рамках финальных предканикулярных скачек, разыгрывался Гран При «Туринг Клуба». Забег предвиделся жестким, так как некий магнат выделил на главный приз фантастическую сумму (если верить слухам, выигравший срывал куш с шестью нулями). На лужке разместился весь светский Париж.

Там блистала Аманда Ван Каменданте-Ривадавиа, звезда, снимающаяся за миллиард в трех фильмах «Юниверсал Пикчерс». На Аманде были надеты — sancta simplicitas — алые пышные турецкие шальвары, красная блузка, пурпурный жакет, рубинный ремень, карминный фуляр, шарф из багряных страусиных перьев, чулки цвета малины, перчатки цвета калины, туфли цвета сурика на красных с сиренью каблуках. Ее веер держал в руках сидевший справа дежурный ухажер Урбен дАгустини: блуза с венецианскими кружевами, фрак Версаче в стиле «френч Цзэдуна», цилиндр, гигантская цепь. Публика тыкала пальцами и в других знатных лиц: на трибуне VIP сидели магараджи, принцы, министры, крупные бизнесмены, чьи имена значились в списках самых влиятельных граждан и все время мелькали в прессе. Везде наблюдались жеманная суета и трепыханье.

Бегали грумы, барышники, маклеры. Мальчишки призывали купить газету «Парижские скачки». Букмекеры предлагали ставки и сулили неминуемые выигрыши. Зеваки теснились у дверей букмекерских агентств.

На верхнем ряду Аттавиани не без труда нашел Эймери Шума. Тут же сидела Хыльга, нарядившаяся в шикарную изумрудную тунику. Уткнув глаз в трубу с увеличивающими линзами, Эймери разглядывал гаревый трек.

— Земля, кажется, чересчур жесткая, — заметил Эймери. Сидящий вблизи зритель сразу же назвал замечание Эймери чушью. Эймери напрягся и все же не стал ввязываться в дискуссию: если верить статистике, еще ни разу в Венсене не наблюдалась такая вымерзшая, а значит неприемлемая трасса. Уже месяц ни капли влаги, ни тумана: резкая стужа спаяла все насмерть.

— Эля ежей уже вывели? — справился Аттавиани.

— Нет, Эль ежей выбыл. Минуту назад сказали через динамик.

— Причина?

— Не знаю.

— Значит, уезжаем? — раскис Аттавиани.

— Нет, Хыльге не терпится увидеть финал.

— Да, — сказала Хыльга, — я сделала ставку на Писаку, целых тридцать два франка.

Участие в забеге приняли не тридцать три, а тридцать два претендента, так как Эль ежей, заявленный в списке шестнадцатым, из числа участвующих выбыл. Эль ежей расценивался как лидирующий жеребец, невзирая на ставку шестнадцать к единице. С выбыванием Эля ежей главными претендентами считались: Писака Третий; сын Асурбанипала английский трехлетка Studia Carminae; руанский жеребец Скапен, в марте выигравший Гран При на скачках имени Брийа-Саварин в Шантийи; чистый без примеси рысак Скарбару, трижды выигравший в Дерби; рыже-чалый жеребец Капернаум, считающийся сильным, невзирая на мелкие физические изъяны, а также неизвестный и интригующий Дивный Маркиз, имеющий нрав капризный, резкий и, если верить слухам, непредсказуемый.

На старте наездник Писаки Сен-Мартен рванул вперед, вызвав бурную реакцию зрителей. Всю дистанцию Писака бежал первым, а на развилке дю Мулен Сен-Мартен не сумел вписаться в вираж и вылетел из седла. К финишу первым пришел Капернаум, следующим, уступая на три-четыре фута, Дивный Маркиз.

— И зачем мы сюда приперлись? — задумался вслух Эймери. — Ну и шутник же наш Хассан Ибн Аббу…

Вырвавшись из бурлящей массы любителей скачек, развязавшись с жеребячьими фанатами и жеребьевыми предсказателями, наши незадачливые детективы сели в трамвай, направлявшийся в Париж.

— Нда-а, — изрек Эймери, — классический трюк: три дня назад на выигрыш рассчитывали три сильных претендента; из игры вышел Эль ежей, вылетел Писака, а приз выиграл слабый Капернаум!

— Как в приключениях Арсена Люпена, — сказала Хыльга.

— Нет, — сказал Эймери, — как в дешевых шутках.

— Нет, — сказал Аттави, — как в дешевых детективах!

Зашли в бар выпить рюмку-другую. В баре царил и мягкий свет и расслабляющий запах амариллиса. Хыльга делилась с Эймери переживаниями:

— Если бы я знала, — шептала Хыльга, — а как знать заранее? Антей казался мне странным, вел бессвязные речи: я старалась вникнуть и, увы, не сумела… К примеру, Антей признавался, дескать, не спал уже три месяца, страдал… Я не знала, чем ему удружить, как устранить недуг… Антея как бы скручивала, зажимала в тиски некая напасть…

Речь Хыльги прерывалась всхлипываниями, тягучими, как звуки скрипки хмурыми сентябрьскими вечерами.

— Милая Хыльга, — сказал Эймери, гладя ее руку, временами выглаживаясь за рамки дружеских чувств, — лишь бы наш друг был жив. А уж мы разыщем Антея, и бедняга выспится всласть.

— Клянусь! — гаркнул Аттави Аттавиани, выступив в амплуа кавалера и рыцаря.

— Я надеюсь на вас! — всхлипнула Хыльга, трепеща ресницами.

— Хм, — хмыкнул Аттави и прибавил секунд через шестнадцать: — Мы уже три дня маемся, а все впустую.

— Давайте съездим к Хассану Ибн Аббу, — нашелся Эймери. — У юриста будет, чем заняться.

Хассан Ибн Аббу жил на прелестнейшей вилле времен Луи XVI, на Ке Бранли. Эймери крутанул медную ручку — раздался медный звук. Привратник ввел Эймери и Аттавиани (уставшая и измученная мрачными мыслями Хыльга решила вернуться к себе) в шикарную и вместительную приемную.

— Мы желаем видеть мсье юриста, — сказал Эймери.

— Мсье юрист вас сейчас примет, — сказал привратник.

Тут же явился слуга в ливрее с блестящими златыми нашивками и галунами и выкатил визитерам тележку с напитками. Аттавиани выбрал абсент «Блё», Эймери — виски «Гленфидиш»… Выпили.

Вдруг из-за двери в смежную залу раздались резкие звуки: там бились зеркала, падала мебель, и, кажется, дрались люди.

— Нет! Нет! А-а! — вдруг закричал юрист.

Эймери встрепенулся. На секунду шум стих. Затем юрист, издав дикий крик, упал.

Все ринулись в смежную залу. Хассан Ибн Аббу лежал навзничь, дергался и хрипел. Затем дерганья прекратились. Юриста ударили в спину: на лезвии кинжала был яд кураре — смерть наступила в считанные минуты.

Как и куда скрылся убийца, так и не узнали.

Тут же Эймери, напуганный складывающейся ситуацией, принялся искать. В секретере, чей замыкающий механизм, за неимением ключа, был вскрыт ударами канделябра, Эймери нашел целую кипу бумаг, переданных Антеем месяц назад. Бумаги были, как рассказывал Ибн Аббу, в тридцати трех папках. Эймери пересчитал раз десять: из кипы исчезла папка. Какая? Внимательный читатель уже наверняка угадал и вряд ли удивится, если при заключении пари выиграют решившие ставить на фишку «ШЕСТНАДЦАТЬ»!

Наплывала вязкая тьма неведения: юрист, «пыхавший, чуя зверинец» (мы так и не узнали и уже не узнаем, в чем юрист был «шибким») умер, Антей Глас не нашелся.

Эймери Шум вернулся к себе в квартиру на Ке д Анжу в сумерки. И в предутренней мгле — еще не занялась заря и не пели петухи — перечитывал дневник Антея, стремясь найти зацепку…

Глава 19

вкратце затрагивающая тему вала, где к Траяну пришла слава

Дневник Антея Гласа

Среда

Да, а ведь есть еще Измаил, Ахав, Белый Кит.

Ты, Измаил, туберкулезный учитель, ненасытный читатель бессвязных книг, сам бумажный маратель, чью грудь стесняет безымянная грусть, ты, кинувший в баул куртку, пару рубашек, смену белья, и уплывший навстречу чьему спасению? чьей смерти? ты видел в сумерках, как из акватических глубин выпрыгивает абиссальный зверь, как выныривает величественный Белый Кит, эдакий снежный гейзер, бьющий в застывшую лазурь!

В течение трех лет люди плыли, в течение трех лет люди скитались, сражались с вихрями, ураганами, тайфунами, меняя курс из Ньюфаундленда в Фиджи, из Санта-Инес на Аляску, с Гавайев на Камчатку.

Бриг шел на всех парусах, а на передней палубе в лунных бликах сидели Старбек, Дэггу, Фласк, Стабб из Чатема и Клецка. Пип играл на барабане. Все пели:

Йа-ха-ха

И бутылка джина!

Путешественник из Нантакета запечатлел на века титаническую битву, трижды скрестившую судьбу Ахава с величавым белым зверем, названным М. Д. Ах М. Д! Эта кличка, передаваемая из уст в уста на палубах и в трюмах, страшила самых сильных и смелых. Зверь Левиафан, зверь Лукавый. Гигантская масса зверя — плывущая впереди летящей птицы, вестника и глашатая — фантастическая белая мета на синей глади, чарующая, манящая и ужасающая; белая дыра в бездну, яма бездна, как метафизическая лакуна, светящаяся вслед чистейшему гневу; впадина, ведущая к смерти; рытвина неизмеримая и пустая; каверна, затягивающая и вызывающая галлюцинации! Белая падь в чернеющей — чернее сажи — скважине Стикса, снежный вихрь в пучине! М.Д.! Зияющее имя не изрекали всуе, а если вырывался намек, тут же стихала беседа. Перекрестимся, призывал временами бледнеющий в страхе шкипер. Редкий член экипажа не шептал вместе с тихими заклинаниями «Царь наш небесный»…

И являлся Ахав. Иссиня-белый мертвецкий шрам, зигзаг, выжженный в седине щетины, рассекал щеку и шею и терялся в складках зюйдвестки. Увечный капитан (искусственный штырь — замена бедру, суставам и ступне) выбирался на шкванцы и упирал в настил палубы белую культяпку, смастеренную в давние времена из челюсти кита.

Угрюмый Ахав высматривал зверя, чью тень выслеживал уже шестнадцать лет, а в минуты гнева ругался и заклинал.

К верхушке мачты была прибита златая гинея, назначенная в награду заметившему Кита первым.

День заднем, неделями, месяцами, застыв на баке у бушприта, вмерзнув в зюйдвестку, жестче кремня, тверже камня, прямее мачты, внешне безучастный, беззвучный и недвижимый, мертвее чем смерть, и, тем не менее, бурлящий внутри пламенем гнева, как вулкан на грани извержения, стремящийся выкинуть раскаленную магму, Ахав всматривался вдаль. Над ним в небе мерцал Южный Крест. А на верхушке мачты, как путевая звезда, в мутнеющем лимбе блестела заклятая гинея.

В течение трех лет скитался экипаж, в течение трех лет метался бриг, плыл в приливах и мелях, на рассвете и закате, рыскал с юга на север, кружил в качку и штиль в жаркий август и студеный апрель.

Ахав заметил Кита первым, раньше всех, на рассвете. Мягкий свет падал на чистую, чуть ли не зеркальную гладь как на скатерть: ни течения, ни ветра, ни туч. Четкий белый силуэт Кита вычерчивался на лазури, зверь выдувал вверх сверкающие струи. Спина выгибалась как круглый ледник, сглаженный айсберг; над ним кружил верный спутник, снежный буревестник.

На краткий миг, весь мир как бы замер. М. Д., священный зверь, лежал в двух милях, — мнимая эфемерная тишина, предшествующая взрыву. Ангельски звенел эфир, рассеивался запах нектара, струились флюиды безграничья и безвременья. Ни бульканья, ни всплеска. Кристальная гладь, временами бликуя, излучала нежнейшую дымку, легчайшую завесу, придающую всему магический и мифический вид. Все застыли, сдерживая дыхание, картина захватывала дух и навеивала сладчайшую негу: с парами, в распускающемся рассвете, в редких блестках и бликах, на всех ниспадал лучащийся и переливающийся всеми цветами радуги безмятежный мир.

Ах, идеальный миг единения, миг симпатии, миг искупления греха! Перед наплывающей смертью снежный великан, величайший Белый Кит, смывая все грехи, дарил Старбеку, Пипу, Измаилу, Ахаву величайшую индульгенцию.

Ах! Как забыть лик Ахава! Лик пылающий, искаженный, ужасный, глаза, сверкавшие адским пламенем. В тишине тянулись фатальные минуты, пристальный взгляд буравил даль. Сдерживаемые рыдания трясли грудную клеть.

— М.Д., М.Д.! — вдруг вскричал капитан. — Спустить все шлюпки!

Дэггу уже вкладывал в чехлы гарпун, секущий резче, чем лезвие бритвы.

Схватка длилась три дня, три дня с беспримерными атаками, ухищрениями, приемами; тридцать три карлика, единенные в битве не на жизнь, а на смерть, пытались десятки раз сразить Титана Бездны. Десятки раз гарпун разил живую цель, втыкаясь как шпага, сминая эфес; зверь ревел и метался, и все же — невзирая ни на длинные лезвия, рассекающие жилы и мышцы, ни на цепкие крючья с зазубринами, рвущие куски мяса, — вся спина была испещрена рваными красными траншеями — зверь не сдавался и сам нападал на шлюпки, перевернув, разбивал, а затем уплывал в пучину.

В сумерках Кит вдруг напал на бриг: сильнейший удар смял киль парусника и разнес в щепки весь бак. М. Д. ринулся на шлюпку капитана.

— Черт тебя раздери! — вскричал Ахав. — Я всегда буду желать тебе смерти. Из глубин Стикса я буду вызывать тебя на битву. Даже в аду я буду на тебя плевать и изрыгать дыхание мести и ненависти! Будь ты заклят, Кит, будь ты заклят навеки!

Ахав, привстав в шлюпке, метнул гарпун: гарпун впился и застрял. Раненый кит извернулся, линь натянулся и зацепился. Ахав кинулся распутывать; тут взлетевшая петля увилась вкруг шеи и выдернула капитана из шлюпки. М.Д. рванул линь на себя и, вздернув Ахава на белую спину, исчез в глубине.

Страшная бледная бездна разверзлась среди хляби, и белый вихрь затянул в нее, как в гигантскую пасть, мертвых людей, тщетные гарпуны, дырявые шлюпки, разбитый в щепки бриг, заклятием превращенный в плавучий катафалк…

Epicalypsis cum figuris: и все же найдется — всегда сумеет найтись — единственный выживший, сын из клана Амафиина, и расскажет, как видел заклятие и смерть в белизне зрачка финвала… белизна изведения, белизна изъятия, белизна аннуляции!

Ах, Белый Кит! Ah, Batty Kill!

На траурный ритуал расставания приехала целая ватага друзей и близких Хассана Ибн Аббу. У катафалка началась давка. Начиная с Ке Бранли к предместью Сен-Мартен тянулась неиссякаемая людская цепь. Весь Париж вышел на улицу, дабы направить юриста в миры иные. Пальцем тыкали в Аманду Ван Каменданте-Ривадавия и графа Урбена д'Агустини. Хыльга плакала. Аттавиани хмурился. Эймери Шум, пытаясь угадать смысл фрагмента «М. Д.» из дневника Антея, имел растерянный и даже чуть удрученный вид.

Хассана Ибн Аббу везли на кремацию в Ла Круа-де-Берни. Ему уже вырезали из камня красивую усыпальницу-мастабу; яшма перемежалась там чистейшим хрусталем, чище, чем трансваальский алмаз; медная плита с резными надписями была завалена лентами, венками, гирляндами, букетами, а также наградами за заслуги — признательные эдилы и эмиры выказывали искреннее уважение ушедшему юристу самыми высшими знаками: Рыцарский Крест, дер Зигкрёйц, звезда Нишан Ифтихар, Царский Медведь Ньюфаундленда, кардинальский Великий Крест Змея.

Публика заслушала десять речей. Сначала выступил Франциск-Арман д'Арсанваль, представляя Административный суд, чью структуру Хассан придумал с нуля, начиная с «а» и заканчивая «я». Затем эстафета перешла к Викеру, графу д'Эгийан, президенту «Бриттен энд Ираниен Банк»: целых двадцать лет эксперт Ибн Аббу был ему верным и преданным заместителем. Следующим вещал Имам д'Агадир, выбрав тему любви Хассана к стране, давшей ему жизнь. Затем блестящий curriculum vitae Хассана пересказал in exquisit english сэр Гэдсби В. Райт, чьи дела юрист вел еще в Кембридже и чью кандидатуру юрист ввел в Academia Scripti Magni. Затем Раймун Кенё указал на пусть и не крепкие, и все же нерушимые узы, связывающие юриста с Артелью.

Следующий панегирик зачитала Айрин Креймерман, референт гильдии «Юристы без границ», делая акцент на активнейшем участии Хассана в мирных инициативах правительственных, межправительственных и неправительственных делегаций и на значительный личный вклад в прекращение агрессии в различных частях света. Затем Ханна Зингер, активистка Лиги Других Прав и Различий, перечислила результативные действия юриста при защите притесняемых беженцев и перемещенных лиц, и даже привела в качестве примера четыре шумных дела: Еремея, Есипа, Ырчи и Юзефа. Затем Андре Леритье, велеречивый ученый секретарь Музея Изящных Искусств Рипетбурга, рассказал присутствующим, как Ибн Аббу (кстати, сам известный ценитель и щедрый меценат искусств) сумел найти следы исчезнувшей картины «Кунсткамера» кисти американца Генриха Кюрца (1913) и даже вернуть музею украденный шедевр. Затем инициативу перехватил преуспевающий бизнесмен Алекс Белински, принявшийся с увлечением расхваливать изысканный вкус юриста (гурмана и эпикурейца), а также — весьма некстати — рекламируя принадлежащую ему, бизнесмену, сеть пиццерий, где каждый вечер невзыскательную публику тешат гривуазными трюками артисты цирка и эстрады.

В финале, представляя Французскую академию наук, на трибуну вышел Каркапиньё. Десять лет назад, — заявил академик, — Академия рассматривала представленную на звание академика кандидатуру: цивилист-арабист Хассан Ибн Аббу был избран в третьем туре практически всеми членами жюри (из тридцати трех тридцать два — «за»; уже сам факт стал сенсацией) и назначен в секцию при инспекции «Наследие и письменные памятники», занимающуюся изданием Атласа Алжира. Сим назначением и званием Академия решила наградить главный труд Ибн Аббу, трактат на тему «Курганы и их инскрипты: urbs latina» (эту цепь укреплений не без успеха раскапывал в Тхугге (Дугге) некий ученый из Мюнхена, еврей, избежавший Аншлюса). Кстати, если верить легенде, Югурта эти укрепления пытался взять трижды, а Юба Африканский в этих местах жил (Titus Livius dixit); Траян даже приказал там изваять целый архитектурный ансамбль для наследника и приемника Адриана. Каркапиньё, ссылаясь на Пиганёля, назвал эти данные слухами и вымыслами.

Сии научные выкладки уже никак не были связаны с ужаснейшей смертью Хассана Ибн Аббу. И, тем не менее, некие слушатели заслушались и даже выразили симпатии ручеплесканием. Так как, невзирая на тихую речь, Каркапиньё умел завлечь публику.

Затем, развивая главный сюжет, Каркапиньё представил слушателям душещипательную характеристику Ибн Аббу: серьезный специалист, талантливый ученый, чья смерть, запечатав сей кладезь знаний и живительный ключ культуры, есть безутешная утрата и для Академии Наук, и для всей нации. Так как лишь Хассан Ибн Аббу сумел раскрыть связь между латинизацией и варваризацией, закладывая этим базу науки, пусть еще делающей первые неуверенные шаги, и, тем не менее, уже стремящейся — импульс устремления ей придал Хассан Ибн Аббу — к удивительным перспективам. Итак, будем же верить в семена, засеянные Ибн Аббу, и пусть принесенная ими жатва даст нам пищу на века, — изрек в заключение Каркапиньё, задыхаясь в избытке чувств. Присутствующие разделили чувства, запечалились сами и уже не решались ручеплескать. Некие даже заплакали.

И тут Эймери Шум увидел, как переминавшийся невдалеке мужчина улыбается. Вид у мужчины был искренний, дружелюбный и даже приятный, и сразу же вызвал у Эймери симпатию. На мужчине был изысканный реглан, шитый, наверняка, английским кутюрье. Эймери приблизился к нему и тут же принялся выспрашивать.

— Извините, а чем вас насмешил сей «дискурс»?

— Сей, как вы выразились, «дискурс», — сказал симпатичный мужчина, — имеет, как мне кажется, весьма значимую лакуну.

— Лакуну?! — не скрывая нетерпения, зашептал Эймери.

— Месяцев десять назад Хассан Ибн Аббу представил в специальную группу при Центре Научных Изучений диссертацию, краткий и все же, как мне думается, удачный трактат на тему jus latinum, а эту тему, я имею в виду римскую юриспруденцию, Хассан знал лучше всех, так сказать, a teneris unguiculis. В нем Хассан рассматривал еще неизученный аспект, ставящий в тупик целый ряд известных и заслуженных ученых: наличие и (в случае их наличия) характер предписаний укрепленным градам (urbes) и деревням (pagi еt vici) давать местным жителям (крестьянам и купцам) единый и равный статус, невзирая на закрепившееся различие, ставящее римлян выше приезжих, скажем, из Африки или Азии. Сей трактат, пусть схематичный и местами, как, например, в заключении, не всегда убедительный, раскрывал — утверждая предшествующие идеи, скажем, связь Сюзерен-Вассал (Люсьен Февр), слияние Шаман-Племя (Эмиль Дюркейм) и смыкание Незначащее-Значащее (Наум Чёмский), — механизм, исключающий гарантию равенства, и заключал следующее: результаты изучений неверны, если изначальный субстрат, генерирующий, как считали, и Насильственный захват вкупе с Эксплуатацией чужих стран, и Имперскую Латинизацию и Варваризацию, изучают, базируясь на Праве (являющемся как бы единым и эгалитарным). А значит, следует исключать любые клише и начинать с выявления инфраструктуры. Сами видите: чистый марксизм, да еще в Академии! Небывалый случай. Тем не менее все члены жюри были «за», исключая Каркапиньё (кличка «Кака при нём»): старикан, как мне рассказывали, кричал: «Какая чушь! Чушь! Чушь!»

— И, тем не менее, выступил и зачитал речь, — шепнул Эймери.

— Да, — признал симпатичный мужчина, — сам факт выступления меня удивляет. Я все слушал и ждал: думал, Каркапиньё не удержится и вставит какую-нибудь шпильку. Ан нет!

— Тише! — шикнула Хыльга, прислушиваясь к их перешептываниям. — Уже заканчивают.

Зрители и слушатели сняли шляпы. Присутствующий адмирал, салютуя, даже вытащил из чехла шпагу. Аттави Аттавиани, таясь, вытянул бумажную салфетку. Значительная часть присутствующих всхлипывала и пускала слезу. Вездесущие папарацци щелкали камерами, снимая Аманду Ван Каменданте-Ривадавия: звезда рыдала в три ручья на плече ухажера Урбена д'Агустини.

Сначала двинулся вперед священник в ризе цвета шафрана, замахал кистью и забрызгал всех святыми каплями, за ним три дьячка затрясли сенью с расшитыми кистями, укрывавшей распятие, а затем пять кладбищенских служащих взвалили на плечи траурный сундук из палисандра с медными ручками и зашагали. Пятый, идущий сзади, запутался в гирляндах, зацепился за траурную ленту и упал, дернув за ручку: вся махина накренилась и рухнула, крышка съехала: ах ужас! Труп Хассана Ибн Аббу исчез!

Какая началась шумиха! Какая заварилась каша! Пресс-служба МИД винила МВД; пресс-служба МВД винила аппарат премьер-министра, аппарат премьер-министра винил фирму ритуальных услуг «Шелестящая Сень», та винила кладбищенских служащих агентства «Лучший мир», а те винили (странная реакция) лазарет Валь-де-Грас; лазарет перекладывал вину на Академию Наук, Академия упрекала в упущении «Бриттен энд Ираниен Банк», банк валил все на президента страны, президент выбрал крайним Жискар д'Эстена, Жискар д'Эстен перевел стрелки на Мауриса Папуна, а Маурис Папун сдал Жака Факкара…

— Ну уж дудки! — взвился Аттави Аттавиани и выругался. — За текущий квартал нам хватит скандала с Ибн Барка!

Разбирательства тянулись дней девять-десять, а затем инцидент был «исчерпан», т. е. с тщанием замят и забыт. В случае с изъятым Ибн Аббу не пытались найти правду, как и не утруждались искать истину в случае с исчезнувшим Антеем.

Часть VI

Дуглас Хэйг Вилхард

Глава 20

или феерическая каденция певца-дебютанта

Три дня спустя Эймери Шум решил навестить Хыльгу на ее вилле в Азинкуре-ды-Рьян-сюр-лё-Фэ близ Арраса, куда та укатила лечить внезапный и резкий приступ радикулита, усугубленный вирусным кашлем. Вместе с Эймери туда был приглашен и симпатичный мужчина, встреченный на неудавшейся кремации Хассана Ибн Аббу.

Недавние приятели сели в экспресс.

— В былые времена, — с грустью изрек симпатичный мужчина, — средства передвижения не выбирались: желающие съездить в Динар, Ле Круазик, Аррас или Камбре с утра садились в дилижанс, эдакий трясучий тарантас, и ехали три, если не пять дней кряду. В пути краем уха слушали сентенции кучера, пили вина, читали газеты, вели беседы на разные актуальные темы, сплетничали, пересказывали какую-нибудь книгу с истуар д'амур. Выясняли детали в недавнем нашумевшем деле: защитник, весьма известный казуист, невзирая на следственные заключения, любыми правдами и неправдами прикрывал преступника и сваливал всю вину на аптекаршу, передавшую убийце яд; не все присяжные заседатели имели безупречную репутацию; да и судья был, скажем, нечист на руку. Затем ругали власть; сравнивая взятки, клеймили аферы между правительственными чинушами и бизнесменами: звучали имена Дю Пати-Дюклама, Кассаньяка, Карреля, Жюля де Геда. Затем распевали «Турлуру» Бака или Фернанделя, принесшие славу таким увеселительным заведениям как «Ша Нуар» или «Амбигю»; расхваливали де Бержерака или Сару Бернар, блиставшую в «Ястребе»; затем как бы невзначай затрагивали гривуазные сюжеты, хихикали, смеялись, а рысаки все катили и катили дилижанс через вечерний сумрак. На закате устраивали привал, ужинали в уютных трактирах и харчевнях. За каких-нибудь четыре франка упивались славным анжуйским и бургундским, заедая их стерлядью или лангустами; уедались бараньим рагу или запеченными индейками, запивая их выдержанными латур-марсийяками, музини и жевре-шамбертенами. Услаждались, уплетали, уписывали за две щеки, уминали за четверых, в неге кряхтели и урчали чревами. Затем шли растрясти жир: гуляли в парках с грустными лужайками и сумрачными аллеями, чахлыми кустами, хилыми акациями, жидкими тисами, скрюченными пиниями; наугад забредали в таверны и пили ликеры, наливки или глинтвейны; перекидывались в вист или баккару; в бильярдных катали шары, играючи переигрывая местных умельцев. Затем, фланируя, заглядывали в заведение, усаживались на минутку, заказывали трюфеля и арманьяки, и, выбрав приглянувшуюся милашку, припускали за ней в нумер. Затем, спустя часик, с легкими душами шли спать.

— Да-а, — скептически выдал Эймери, — теперь вперед нас мчат экспрессы, а ни радушия, ни шарма…

Симпатичный мужчина кивнул. Затем вынул из сумки квадратный футляр с длинными сигарами.

— Сигару?

— Нет, я не любитель сигар, — признался Эймери. — Кстати, как вас прикажете величать?

— Артур Бэллывью Верси-Ярн, — представился мужчина.

— А я — Эймери Шум.

— Эймери Шум?! У вас еще был сын…

— Десять. Все мальчики, — прервал Эймери. — Выжил лишь младший.

— Янус?

— Да. А вы знаете Януса?

— Вас ждут еще и не такие сюрпризы, — улыбнулся Артур Бэллывью Верси-Ярн. — С Антеем мы дружили. Я — англичанин, живу в Бери-Сент-Эдмендсе, близ Кембриджа. Антей навещал меня изредка и, тем не менее, держал в курсе всех дел и раз даже намекал на некий недуг. Как и всем вам, Антей написал мне, сетуя на приближающуюся и неминуемую гибель. Ни Хыльга, ни Хассан, ни вы, ни я — мы не верили. Неделю назад Хассан мне звякнул. Мы решили встретиться и все выяснить. Приехав в Париж, я узнал печальную весть…

— А вы угадали смысл приписки?

— Нет, и, думаю, вряд ли следует искать в ней буквальный смысл. «Шибкий юрист, пыхающий в зверинце»: имелся ли в виду Хассан Ибн Аббу? Нет. И сему есть, как минимум, три причины: Глас не знал, чем занимался Хассан; эпитет «шибкий» никак не применим к Хассану; Хассан не курил.

— Правда, — сказал Эймери. — Тем паче, Хассан любил букху и ненавидел эль.

— Да. А еще Хассан не был завсегдатаем зверинца и, как мне кажется, не питал к ежам никаких исключительных чувств, даже если и любил Ежёвый Парк.

— Так зачем же эта приписка?

— Сначала я думал: фальшивка. К а к мне кажется теперь, ситуация Антея была безнадежна; ему был нужен финальный штрих. Был ли Антей в силах написать связный текст? Думаю, в ту секунду Антей не успел найти нужный термин, не сумел выразиться яснее…

— Чем яснее лакуна, тем мрачнее тьма, — шепнул Эймери.

— Как вы сказали? — дернулся Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Я вычитал эту фразу, или, правильнее будет сказать, я вывел эту мысль из дневника Антея. Антей ее все время вынашивал, правда, не всегда высказывая. Ведь ради лакуны, — прибавил, выдержав паузу, Эймери, — мы и едем к Хыльге в Азинкур-ды-Рьян-сюр-лё-Фэ, не так ли?

Всю дальнейшую часть пути приятели ехали в тишине. Верси-Ярн курил сигару. Эймери читал пухлый детектив (жуткий крах, закрытие, ликвидация сети крупных фирм М.Я.С.), не усматривая здесь, в черных буквах на белых страницах, решения изнуряющей, мучительнейшей задачи…

Экспресс несся вперед, в качающемся тамбуре на металлических шарнирах гуляла дверь. За стеклами мелькали сельские виды. Деревни сменялись лугами, крестьяне испытывали земледельческую технику. Затем экспресс замедлил движение, приближаясь к станции назначения. Из пейзажа начали выплывать сирые предместья с серыми гаражами и ангарами, за ними — кварталы с улицами и трамваями.

В Аррасе приятели пересели на местную электричку, идущую в Эзден, — ржавая махина тащилась еле-еле: миль двадцать в час — и через час вышли в Азинкуре (прежнее название местечка — Ажинкур; там в 1415 г. английская армия разбила французскую в пух и прах).

В мягких, бархатных складках ландшафта — влажные переливы света и резкие, чуть дурманящие предзимние запахи: прелые листья, смятые травы, гниющий гумус, грибная труха — пряталась красивая вилла, задуманная для Франсуа Дану в начале Империи. Если скудные на фантазию ваятели все еще трудились в стиле Ардуэна-Мансара и Габриеля, имитируя версальские замки, переставшие уже в те времена быть идеальными примерами урбанизма, Суффлё представил на суд Дану смелый, дерзкий — чуть ли не авангардистский — план, давший импульс всему дальнейшему развитию эклектизма. Итак, Суффлё выбрал следующее решение: к зданию времен регентства — асимметричный центральный выступ с аркбутанами, верхняя фасадная часть в духе Елизаветы I, тимпаны с масками — прижат — в чем и заключался архитектурный авантюризм — пылающий Средними веками флигель с папертью и стрельчатыми аркадами, галереями машикули, резными пилястрами и капителями.

— Чудеса, — выдал Дану, в течение трех дней изучавший представленный ему чертеж. — Экую ты мне зафуфурил… балясину!

А затем взашей (и пинками в зад) выгнал авангардиста, да еще и припугнул телесными наказаниями в ближайшем будущем. Суффлё, маскируясь в белую блузу кухаря, сбежал на юг.

Дану стал зазывать других известных ваятелей: Шальгрена, Виньёна, Путена, Хиттёрфа… Все увиливали. В финале выплыл некий фламандец, Франсуа Тильман Суйс, не развращенный ни публичным признанием, ни архитектурными знаниями; Дану дал ему карт-бланш на интерпретацию и выделил значительные средства. Все знают: ушлее фламандца жулика не найти. Едва Франсуа Тильман Суйс завершил шедевр — эдакую бюргерскую резиденцию на африканских плантациях, с заваливающейся на углах крышей и кривым шпилем, чей вид украшали в лучшем случае заурядные, а чаще нелепые итальянские картуши и завитушки, — растратившийся Дану уже пересчитывал медяки. Спустя три месяца незадачливый владелец предлагал владение первым встречным и за любые деньги. Перекупщик из Паде-Кале купил здание задарма; сначала разместил в нем жеребячью ферму, затем — в духе времени — игральный клуб, куда наезжали играть в баккару и вист маршалы и генералы: граф де Тарант, Су, граф де Фриуль, граф де Беллюн, граф де Висенс, Савари, граф д'Абрантес, граф де Реджи. Как рассказывают, предприниматель сделал на клубе фантастический барыш. Следующий владелец, имперский шпик времен Луи-Филиппа, принимал там стукачей; самый пьющий из них как раз и зарезал начальника в результате пирушки, где все мертвецки надрались. Наследники не нашлись; вилла была запущена. Виллу разграбили, интерьеры загадили; туда стекались нищие, мытари, там встречались жулики и карманники.

В апреле 1917 г. английский капитан Август Б. Вилхард, ведя вверенные ему силы к месту битвы, сделал в Азинкуре привал и разместил там штаб. Вилла ему приглянулась. Спустя девять лет, став представителем Канады в Берлине, Вилхард зачастил в Азинкур и превратил виллу в фамильную усадьбу. Тщание и изысканный вкус предрешили успешную реставрацию здания: архитектурные нелепицы убрали, крышу переделали, все вычистили, для растапливания печи и камина перешли с угля на исландский мазут. Разбили парк.

У Августа Б. Вилхарда был сын Дуглас Хэйг, названный в честь фельдмаршала Френча, чье бесстрашие в битве при Вердене и сейчас являет пример немеркнущей славы.

Прелестный мальчуган Дуглас Хэйг жил в Азинкуре. Вся усадьба слушала веселые крики и заливистый смех при игре в жмурки и лазании на деревья, взирала, как мальчик вскармливал не без труда прирученную златую рыбку, кидая ей хлебный мякиш, червей, слепней, шмелей или зернышки шафрана; рыбка приплывала, едва Хэйг (так сына называл папа) приближался к пруду и шептал ее имя: Бен-Амафиин.

У Хэйга была уйма друзей. Ребята резвились на лужайках парка, бегали, прыгали, играли в теннис и регби, устраивали увлекательные турниры, меряясь силами в стрельбе из лука. Снаряжали экспедиции на весь день. На закате няня заваривала уставшим краеведам душистым чаи, привечала ватрушками и запеканками. Дети млели и засыпали над тарелками. Вилла Августа купалась в счастье. Там развлекались и забавлялись, там нежили и лелеяли. Чем не рай?

В семнадцать лет Хэйг сдал экзамен на аттестат бакалавра. Затем вверился давнему призванию — пению. Петь Хэйг не умел, а любил без меры, да и талантами был наделен. Упрямец растягивал связки ежедневными этюдами и упражнениями; записался в Studia Carminae, где, развивая естественные данные, начал изучать технику пения. Затем Фриксей раскрыл ему тайны литургических стихир, Клемперер — принципы секвенции, Караян — приемы тутти, Крипc — специфику ансамбля. Через шестнадцать месяцев Хэйг уже пел на экзамене в Турине, где председателем жюри был сэр Адриан Булт. Сначала Хэйг спел «The Virgin delivered us a Child», затем мадригал Ринуччинни, а в финале — три арии из «Аиды». Великий Адриан Булт расхвалил Хэйга; эта лестная аттестация стала для дирижера Карла Бёма решающей при слушании кандидатур на мизансцену «Sciupa femine aut furberia punita» в рамках урбинских празднеств «Музыкальный май». Карл Бём пригласил Хэйга на репетицию, нашел начинающий бас весьма убедительным, невзирая на не всегда стабильный верхний регистр; австрийский дирижер рискнул дать Хэйгу партию папы Дуэньи Анны и намекнул на вакансии в ближайшем будущем.

У Бёма Хэйг набирался мастерства. «Здесь акцент мне кажется чуть вялым», или «При реплике „Altra brama quaggiu mi guida“ будь сдержанней: не кричи, не мычи, не рычи. Звучи! Нам нужен звук сильный и гладкий, а не рыхлый и ухабистый», — временами замечал взыскательный и вместе с тем участливый мэтр. А в принципе, юный бас Бёму нравился.

Раз, в кулуарах замка Дюкале — куда известные певцы, как ранее великий Ланца, дважды в неделю являлись услаждать слух изысканных ценителей — Хэйг встретил Хыльгу Маврахардатис, певшую партию Дуэньи Анны. Хэйг сразу же без ума влюбился в диву; а та сразу же разделила эту внезапную страсть: через три дня в близлежащем княжестве Сан-Марини, без труда заручившись разрешением, Хэйг и Хыльга вступили в брак. Зевая, так как был уже вечер, муниципальный клерк выжал из себя сухую и пресную эпиталаму. Правда, затем — как бы в утешение — в синем мраке на плитах piazza centrale лучшие римские cantanti и musici часа четыре играли и распевали перед юными супругами арии и кантаты, баллады и серенады, мадригалы и эпиталамы, кантилены и сирвенты, каватины и вирелэ.

Ах, чудный миг! Ах, незабываемые секунды! При свете звезд и луны пела скрипка, затем вступали альт и флейта: чистые звуки струились нежными птичьими трелями! Хэйг держал в руке руку Хыльги.

Да, уважаемый читатель, как и мы, ты также желал бы найти здесь счастливый финал, так сказать, happy end. Например, Дуглас Хэйг Вилхард и Хыльга Маврахардатис влюбились; женились; зажили в мире и счастье; дали жизнь тридцати трем детям (все мальчики), причем все выжили…

Увы! Нет! Судьбу не переиграешь. И здесь нас будет ждать неизбежный фатум. И здесь не смилуется Всевидец. Заклятие — чей мрачный знак преследует жертву всегда и везде и чью суть я всю жизнь пытаюсь раскрыть — свершится и тут. Смерть, явившаяся спустя три дня на урбинскую сцену, через двадцать лет заявится к Антею Гласу и Хассану Ибн Аббу…

Желая представить публике папу Дуэньи Анны в виде статуи — Каменный Пришелец является на сцену в финале dramma per chiama scherzare— Карл Бём решил закрасить или, правильнее сказать, зашпаклевать Хэйга. Застывшая смесь (гипс, асбест, клей) превратилась в белый, блестящий, твердый панцирь, разумеется, стесняющий все движения и все же не мешающий передвигаться. В сем футляре была сделана дыра, не заглушавшая текст певца, а лишь изменявшая тембр и усилившая глухие и низкие звуки, так нравившиеся Бёму. «Кажется, — шутя заметил венский дирижер, — так и слышишь, как из склепа нас заклинает хрип мертвеца». Бём был прав. Даже чересчур прав, еще не ведая, в чем. В силу неизвестных причин, заштукатурив, закрасив белилами и замазав глазурью Хэйга, ему забыли вырезать щели для глаз и ушей. Все засуетились, а время упустили: уже шла сцена, где Жуан, насмехаясь, приглашает Статую разделить с ним трапезу. Итак, Хэйга принялись устанавливать на пьедестал. Изначальный план ничем не нарушался, и если бы не случайная нелепица…

Все мы знаем эту заключительную сцену:

— Che grida infernali! — кричит севильский сердцеед.

Перепуганный слуга лепечет:

— Ah, alteza, per carita! Rimanete qui andate via diqua! II fantasma di neve. Ah, alteza! Che brividi mi sembra di zvenire… Та! Та! Та!

Вслед за этими перепевами и была намечена кульминация: едва затихнут скрипки, Хэйг двинется из-за кулис, выйдет на сцену, скажет знаменитую реплику: «…Sua Alteza m'invitasti е qui mi vedi!», а затем приблизится к рампе, дабы публика ужаснулась устрашающим размерам Истукана.

Хэйг не услышал сигнала и вышел раньше. Каменный Пришелец уже уткнулся в Жуана, а слуга еще не успел спеть: «Ah alteza… Siam tutti trapassati…». Хэйг занервничал; на глазах у удивленных зрителей Истукан стал вести себя, как безумный манекен или разлаженный механизм: заметался, задергался, брел наугад… И вдруг душераздирающе закричал. Затем крик прервался, как бы заткнулся. Зачехленный Хэйг с размаху врезался в дверь и упал навзничь. Рухнул, как спиленный дуб или запаленная крыша. Звук был глухим и тяжелым. Сия падучая сцена сравнима лишь с самыми знаменитыми (вы)падениями, ставшими уже классическими; например, Шалтай-Бултыхай шлепается с плетня. В партере перепуганные зрители закричали, на галерке началась паника. В результате падения панцирь Статуи смялся и дал трещину. Глубинный зигзаг, с затылка к пятке, рассек скрывавший певца футляр на две части; мелкие трещинки испещрили белую гладь. Трещина раздалась вширь, ее изрезанные края стали темнеть. И тут брызнула пурпурная струя.

Едва, не без сумбурных усилий зубила, киянки и резца, Хэйг был извлечен наружу — мертвая начинка, вываливающаяся из яйца всмятку, — все увидели гигантский зияющий шрам, рассекший, с затылка к пятке, эпидерму. Как если бы в жертву ударил электрический разряд — сверкающий гнев Юпитера… На следующий день труп вскрыли: причину смерти так и не нашли…

На урбинский фестиваль «Музыкальный май» Август Б. Вилхард приехал, скрываясь — причину мы узнаем далее — за вымышленным именем. В трагический вечер Август забрался в лазарет, куда увезли Хэйга. Закутал труп сына в белую скатерть, вынес, сунул в багажник «ягуара» и умчался. Гнал машину, вцепившись в руль как безумный, и на следующий день приехал в Азинкур. Там — как рассказывали — Вилхард свершил кремацию сына. Существует и другая версия: Вилхард предал сына земле в углу парка, где — как рассказывали — сразу же начала расти жесткая белая трава, причем расти участками, вычерчивая некую фигуру с размытыми границами: круглый капкан или мишень, или круглая печать, закрепившая связь Фауста с Лукавым…

Жители Азинкура считали Вилхарда свихнувшимся. Несчастный старик уединился в имении и перестал принимать, гнал всех приближающихся к вилле, закидывая их камнями: гуляющих детей; незваных пришельцев, стучавших в дверь; нищих, испрашивающих еды и пристанища. Заградил парк рвами и стенами. Как рассказывали, каждый вечер запирал все двери, завешивал фрамуги; устраивал перед ними чуть ли не баррикады. Перестал бывать в Азинкуре; теперь всеми делами ведала, невзирая на весьма скверный французский язык, старая няня. Все называли ее Сиу, так как у нее были индейские предки. «Ну как, Сиу, — спрашивали ее, — старикан все еще „куку“?»

— Заткнись, мудачьё, fucking bullshit, — выдавала Сиу, не упускавшая случай заткнуть местных забулдыг каким-нибудь метким выражением.

Развивать далее эту тему шутники не решались, так как Сиу владела всеми приемами искусства каратэ. Изредка Сиу улыбалась и прибавляла:

— Если все еще дает еду Бен-Амафиину, значит не «ку-ку».

Август и вправду принял эстафету Хэйга. Каждый день, midday sharp, старик шел к пруду и шептал «Бен-Амафиин, Бен-Амафиин!». Рыбка уже успела превратиться в крупную рыбину, и все же, как и раньше, являлась на призыв. Август кидал ей хлеб; принимая дары старика, рыба выказывала ему явную симпатию.

Лишь через десять лет Хыльга разыскала Августа. В ее первый приезд в Азинкур Август, видевший невестку единственный раз в жизни, даже не выразил желания с ней встретиться. Затем все же смягчился и решил принять приму, вызвавшую у Хэйга такую страсть. Затем старик стал ценить ее приезды; милая и славная женщина ему нравилась: Хыльга раскрыла перед ним страстные чувства, испытанные к жениху, и страдания, вызванные ужаснейшей гибелью мужа. Август рассказывал ей, как сын кидал хлеб Бен-Амафиину, как лазал на деревья, как играл в жмурки.

Хыльга привыкла приезжать в Азинкур; парижская жизнь ее изматывала, изнуряла, а здесь певицу всегда ждала благая тишь. Хыльга приезжала к Августу раза три в месяц на пять-шесть дней: друзья гуляли в парке, пили аперитив, причем не в living, а в salle d'apparat, чьи двери раскрывались лишь в эти дни, дабы выказать честь приезжей. Ужинали при свечах. Затем Хыльга забиралась на кушетку из акажу, лет двадцать назад купленную у антиквара за безумную цену (легенда связывала предмет с чувствами, питаемыми к балерине Карле Гризи неким русским князем) и вышивала мельчайшими стежками белую льняную скатерть. Сидя за белым вёрджинелем с инкрустациями перламутра Август наигрывал Гайдна, Альбениса или Сати. Временами, Хыльга пела Шумана. В вечерней тишине звучали чарующие звуки.

Глава 21

имеющая шанс увлечь страстных ценителей Пиндара

Эймери дернул за шнур, висящий у двери; внутри залаял пес. Дверь распахнула няня.

— Здравствуй, Сиу, — сказал Эймери, любивший называть няню этим смешным именем.

— Hi, Sir Amary, — улыбнулась Сиу, — Hi, Sir Versy-Yarn. It's a big pleasure! My eyes are happy!

Эймери кинул удивленный взгляд на Верси-Ярна.

— Так ты уже здесь бывал?

— Да. А ты не знал? — Нет, — признался Эймери.

— Я же тебе намекал в экспрессе перед прибытием в Аррас: тебя ждут сюрпризы. Я имел в виду перекрещение наших судеб: случай связал нас еще раньше, связывает сейчас и будет, связывать всю жизнь. У нас те же самые друзья и приятели, те же самые мысли и те же идеи, нами движет та же самая сила, заставляющая искать разгадку везде и всюду…

— Res similiae rebus similiis curantur, — шутя заключил Эймери.

— Res aduersariae rebus adversariis curantur, — также шутя перезаключил Верси-Ярн.

— Lady Hylga is waiting, — сказала Сиу, приглашая их зайти внутрь.

Приглашенные зашли. Няня ввела их в living, выдержанный в стиле high-tech, — сиреневые синтетические шпалеры, мягкие кресла-шары, диваны с квадратными надувными пуфами, — чей дизайн затмевал знаменитые интерьеры Сусуму Икэгами. Стену украшал витраж, сделанный с эскиза гения графики Еаитнс.

Хыльга дремала в гамаке. Шаги разбудили ее.

Сначала Эймери, а затем Верси-Ярн приникли губами к ее руке.

— Cari amici, — сказала Хыльга. — Мы признательны вам за визит. Август желал вас видеть. Дайте ему знать.

Эймери трижды ударил круглым иридиевым стержнем в круглую алюминиевую пластину, висящую на шнуре: в тишине раздались мягкие глухие звуки.

Через минуту к ним вышел Август Б. Вилхард. Дряхлый старик с седыми прядями, чьи слух и зрение уже начали сдавать, приблизился к Верси-Ярну и прижал англичанина к груди.

— Arthur, ту dear friend! What pleasure!

— Thanks. I am very happy! — сказал Верси-Ярн.

— The trip was quiet?

— Yes, quite.

— Даже весьма приятным, — прибавил Эймери, не зря владевший английским.

Все сели. Хыльга принесла вазы с фруктами: свежими, сушеными, засахаренными. Присутствующие вкушали фрукты и вслушивались в тишину. Эймери кашлянул. Верси-Ярн шевельнулся: скрипнула паркетина.

— Мы встретились здесь, — приступила Хыльга, — дабы вместе разгадать странную загадку, интригующую нас всех. За эти месяцы случились трагические, и я бы сказала, мистические вещи; как если бы фатум, направляя удары, выбирал себе жертвы среди наших друзей. Исключая незначительные факты, у нас нет никаких сведений, касающихся причин исчезания Антея и гибели Хассана. Тем не менее мы знаем или, как нам кажется, знаем следующее: за всем этим существует некий замысел, чью суть мы желали бы раскрыть. Нам следует держаться вместе; сведем же наши усилия, скрепим наши действия!

— Прекрасная мысль! — изрек Август.

— Да, — кивнул Артур Бэллывью Верси-Ярн, — каждый из нас наверняка знает факты, известные лишь ему. Сличение наших сведений, сверка наших впечатлений направит интуицию и укажет путь к разгадке!

— Чудная идея! — крикнул Эймери.

— Уау! — выдала индейский клич Сиу, вкатывая тележку с бутылками, фужерами и рюмками.

Все выпили.

Эймери вызвался вещать первым, так как считал имевшийся материал весьма важным. Присутствующие в удивлении переглянулись и решили ему не перечить.

— Итак, — начал Эймери Шум, — я перечитал чуть ли не весь дневник Антея Гласа. В девяти-десяти местах я нашел намеки на текст, призванный — как уверяет Антей — дать разгадку. Мне кажется, масса существующих в дневнике указаний делается с целью выявить не весь смысл, а лишь часть; ссылки как бы разрешают к нему лишь приблизиться.

— Да, — сказал Верси-Ярн, — Антей высказывал, замалчивая; раскрывал, маскируя.

— Larvati ibant abscuri astra sub tencbns, — вставила Хыльга, чьи знания латыни были весьма приблизительными.

— Местами, — вернулся к литературным реминисценциям Эймери, — текст напичкан ссылками на Германа Мелвила, на «Избранника» Т. Манна, на книгу Исидры Имитади, изданную десять лет назад в Аргентине. А еще Антей цитирует Кафку, передергивает Артюра Рембауда и касается «Хищения в серале». Или вдруг выявляется некий Белый Царь. Все эти фрагменты связывает единая и неизменная тема: явление или утрата Белизны.

— Белизны?! — взревел Август Б.Вилхард, расплескав минералку на белую скатерть.

— Белизны?! — вскричала Хыльга, перевернув вазу с фруктами.

— Белизны?! — захрипел Артур Бэллывью Верси-Ярн, закашлявшись в табачных миазмах.

— Белизны?! — взвизгнула Сиу; в зале треснули сразу три зеркала.

— Белизны, — сказал еще раз Эймери. — Да. Белизны. Все указания упираются в Белизну. Какие же смыслы вкладывал Антей в сей термин?

Август Б. Вилхард раскрыл секретер, выдвинул ящик и вынул тетрадь в переплете из сафьяна.

— Эту тетрадь, — сказал старик, — Антей прислал нам месяц назад, день в день.

— Значит, за три дня перед тем, как исчезнуть, — вычислил Эймери.

— Да. Тетрадь чиста: ни фразы, ни буквы; лишь реклама — как мы считаем, — вырезанная из газеты и вклеенная Антеем.

Эймери принялся листать тетрадь; все замерли, всматриваясь в нее. Все тридцать три страницы были чистые, за исключением страницы шестнадцать: на нее был наклеен рекламный текст без иллюстраций.

Эймери принялся читать вслух:

ДА СГИНЕТ ТЬМА

(«Бела» чистит все…)

ВСЁ будет белее, светлее, чище, так как «Бела» чистит, светлит и выбеливает

ВСЁ: ваши трусы, чулки, купальники, рубашки, брюки, платья, юбки, пиджаки, жакеты.

ВСЁ будет белым:

ваше белье, ваши медицинские халаты и ваши кулинарные береты,

ваши белки, ваши бельма, ваши зубы, при стуже и в гневе губы,

ваши вина, ваш хлеб, ваши грибы, ваши цветы, ваши скульптуры,

ваш гагачий пух, ваши березы, ваши зимние заячьи шкуры,

ваша сантехника, ваши скатерти, ваши салфетки,

ваши бинты, ваша вата и пена,

ваша бумага, ваша карта, ваш флаг как измена.

ваши фигуры: пешки, ферзи, ладьи, ваши призраки-селениты,

ваша лейкемия с фатами, вуалями, лентами, чьи кружева нитками шиты,

ваши делириум тременс, ваши каления,

ваши стихи, ваши пятна и выделения,

ваш лен, ваш лед, ваш лунь, ваша луна, ваш мел.

ваша марля, ваша шпаклеванная стена,

ваш снег (на купюре), ваши снежинки, ваш парус в тумане, ваша сперма, ваш кефир, ваши сливки в вашей сметане,

ваш Млечный путь, ваш бледный след, вашей пустыни звезда, среди дня, ваш немилый свет,

всё будет стирать, смывать, вымывать, чистить и вычищать, выбеливать без предела, «Бела», «Бела», «Бела»!

ДА СГИНЕТ ТЬМА

— Да, задачка для лингвиста, — в замешательстве шепнул Эймери.

— Теперь — я, — сказал Верси-Ярн, желая внести личный вклад в дискуссию. — Мне также месяц назад был прислан пакет. Без указания адресанта: ни имени, ни фамилии, ни адреса. Я сразу же решил: Антей; правда, не знаю, зачем наш друг решил скрьггь имя…

— А в пакете…? — прервал англичанина нетерпеливый Эймери.

— Сейчас узнаешь.

Верси-Ярн раскрыл сумку и вытащил из нее черную глиняную шкатулку с белыми письменами на крышке. Некий умелый мастер не выписал, а вырезал их мастихинами, заимствуя у Жержека прием, мультиплицирующий фигурки «Жилей» («Жиль» — грустный Белый Шут с картины мастера «галантных сцен»). В результате на выцарапанных местах верхний страт (черная индийская тушь) был удален, а нижний (белая глиняная глазурь) выявился, причем филигранью, в мельчайших чертах, имитируя надписи, встречающиеся в нижней части нихандзийских акварелей.

— Письмена самурайские? — прищурилась Хыльга.

— Да. Типичная катакана. Я тут же кинулся к нашему шефу, Гэдсби В. Райту; шеф свез меня в Кембридж, где Парсифаль Ричарде дал нам латинскую транскрипцию надписи. Сейчас я вам ее зачту:

Kuraki kara

Kuraki michi ni sa

Usuzumi ni

Kaku tamazusa ya

Kari miyura kana

— Звучит! — высказался Август.

— Перед нами, — сказал Верси-Ярн, — классическая вака, или танка, правда, написанная не великим Нарихира, а Идзуми Сикибу или менее известным Фудзивара Садаиэ (Тэйка), чей стих был включен в книгу «Хякунин Иссю», изданную к юбилею сёгуна. Эту танку Парсифаль Ричарде перевел на французский термин в термин и удивил нас изысканным стилем; ведь если верить студенту из Нагасаки и приятелю Антея Гласа из Public Library, каждая танка имеет не менее трех, а случается, не менее пяти, шести и даже девяти значений. Всякие нюансы и семантические переклички, дающие жизненную силу искусству танки, кажутся французу или англичанину безвкусными; значения темные, несуразные, приблизительные, нечеткие будут для западных читателей всегда бессмысленны. Нам требуются танки ясные, краткие, резкие, прямые, сжатые, как черта, даже если их переведут или перескажут с изрядными упущениями. Итак, среди девяти-десяти сделанных им версий, Ричарде выбрал следующую:

Из сумрака путь

Нас ведет через сумрак

Штрих нежный пера

Выявляет знак белый:

Так в небе летит буревестник

— Какая прелесть, — заметил Эймери. — Если бы сюда еще и капельку смысла…

— Думаю, сей вклад будет незначительным, — изрекла Хыльга, прервав длинную тяжелую паузу, нависшую над присутствующими и придавшую сцене напряженный характер. — Все ваши материалы — газеты, рекламы, танки — упираются в ту же самую тему: все нити ведут к Белизне, у меня же все кажется перевернутым. И еще: если ваши тексты темны, сумбурны и чреваты намеками, трудными для читателя, вверенный мне манускрипт представляется ясным, утвердительным и четким…

— И значит, — ввернул Эймери, — дает разгадку…

— Да нет же, — вывернула Хыльга, — выслушай меня и вдумайся. В присланных мне материалах нет ни намека, ни ссылки. Сей манускрипт — не личный труд, а дайджест из девяти-десяти вещей, написанных другими и лишь переписанных Антеем. Штуки три-четыре даже весьма известны, и все же не представляют для нас интереса…

— Нам будет легче, если ты все же начнешь с начала, — заметил Август.

— Слушайте, — сказала Хыльга. — За неделю перед тем как написать странную депешу и не менее странную приписку с намеками на приближающуюся гибель Антей Глас прислал мне пакет. Я сразу же распечатала и нашла в нем следующие тексты:

а) книгу аббата Луи де Кура (пиита и академика) «Искусная смесь, или Избранные примеры серьезных и забавных вещиц» (1725), где представлены главные вехи развития игры в шахматы, а также пересказывается случай, касающийся Тацита и вычитанный у античных писателей (кстати, если и шагреневый переплет, и тиснение, и заставки ласкали взгляд, сам же текст был весьма слабенький);

б) десять кантилен (первые девять — русские, десятая — французская), переписанные Антеем, как мне кажется, буква в букву, без маргиналий и мет:

«Дар напрасный, дар случайный…» и «Предсказатель» Александра Пушкина;

«Тучи» и «Есть время — леденеет быстрый ум…» Михаила Юрьева;

«Нам не суметь предугадать…» и «Тени сизые смесились…» Федра Тютчева;

«Немь лукает лучьем немным…» Велимира;

«Звуки на а бескрайни в лесах» Давида Бурлюка;

«Мужчина вышел из избы» Даниила Хармса;

«Гласные» Артюра Римбауда.

Эти тексты так или иначе — тут ямб, там дактиль — затрагивают излюбленные темы Антея: тьма, незапятнанная белизна, исчезание, заклятье. Правда, данный параллелизм — случаен…

— А других у нас нет, — заметил Эймери. — Если Антей считал нужным переписать эти тексты, не следует ли в переписывании усматривать некий план и искать некую зацепку?

— Давайте искать, — призвал Артур Бэллывью Верси-Ярн. — Сами стихи — небезынтересны. А еще, как знать, вдруг мы увидим там знак, не замеченный нашей певицей?

Итак, стали читать:

Александр Пушкин

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем — вердикт чтя тайный

К казни ты присуждена?

Кем я призван был, чьей властью

Быт никчемный упразднил.

Душу передернул страстью,

Ум неверием смутил?..

Цели нет, стезя прямая:

В сердце пустынь, празден ум,

И гнетет грусть, принимая

Заурядный жизни шум.

Предсказатель

Исканьем духа теребим,

В пустыне мрака я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился;

Перстями легкими как пух

Зениц касаться начал дух:

Разверзлись вещие зеницы.

Как у рванувшей в страхе птицы.

Ушей едва касался дух:

А шум звенящий лился в слух:

И внял я неба трепетанье,

И вышний ангельский призыв,

И гад речных глубинный всплыв.

И ветви сникшей замерзанье.

И дух к устам грешным приник,

И вырвал лживый мне язык,

Лукавый, праздный и напрасный,

И жальце змея-мудреца

В уста замершие лица

Дух вставил, длань запачкав красным.

Затем рассек мне саблей грудь,

Трепещущее сердце вынул,

И угль, чье пламя не задуть,

В разверзшуюся грудь задвинул.

Как труп в пустыне я лежал.

Всевидца глас меня призвал:

«Встань, предсказатель, виждь, и внемли.

Завет всевышний сам радей,

И, надзирая сверху земли.

Речами жги сердца людей».

Михаил Юрьев

Тучи

Тучки небесные, вечные странники!

Степь ли лазурная, цепь ли жемчужная,

Мчитесь, как я, и все мы — изгнанники.

Мачеха примет ли чуждая, южная?

Тнев вас несет ли? Судьбы ли решение?

Зависть ли тайная? Месть ли раскрытая?

Или на вас висит груз преступления?

Дружеский яд? Клевета неприкрытая?

Нет, вам наскучили нивы бездельные…

Чужды вам страсти и чужды страдания;

Всюду замерзшие, всюду бесцельные

Нет у вас матери, нет вам изгнания.

* * *

Есть время — леденеет быстрый ум;

Есть сумерки души, причем предмет

Желаний мрачен; усыпленье дум;

Меж счастьем и страданьем тусклый свет;

Душа сама себя теснит, пышна;

Жизнь ненавистна, как и смерть страшна —

причины мук в тебе, ты ищешь нить;

И небеса нельзя ни в чем винить.

Федор Тютчев

Нам не суметь предугадать.

Как буква наша изречется, —

И нам участие дается.

Как нам дается блага гладь…

Тени сизые смесились.

Цвет затерся, звук уснул —

Жизнь, движенье разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул..

И сверчка прилет незримый

Слышен на закате дня…

Грусти час невыразимый!..

Я везде и всё в меня!..

Сумрак тихий, сумрак дремный

Лейся в глубь глубин души,

Тихий, пахнущий и темный.

Все залей и утиши.

Чувства тьмы в себе забвенья.

Перелей же через край!..

Дай вкусить уничиженья,

В мире дремлющем смешай!

Велимир (будетлянин и Председатель шара)

Немь Аукает лучьем немным

В эакричалии зари.

Мрак кидает душам темным

Кличи старые: жари!

Закричалия заржала,

В щит безречие взяла.

Тыщелика, тыщежала,

В темень ратную ушла.

Лук упал из рук упавнем.

Предрекает тишина,

И в смятении державнем

Улетая ввысь, видна.

Давид Бурлюк

звуки на а бескрайни в лесах

звуки на и быстры в небесах

звуки на у врут впустую трубя

звуки на ю в лютню льются любя

звуки на ё как счет слез без нуля

звуки на э как без эха земля

звуки на е елейны в шелках

звуки на ы настырны в рывках

звуки на я как я в яме сидел

и гласных семейку смеясь разглядел

Даниил Хармс

Мужчина вышел из избы (песенка)

Мужнина вышел из избы,

Взяв палку и рюкзак,

И в дальний путь,

И в дальний путь

Пустился, меря шаг.

Шел, не свернув, шагал вперед

И все вперед глядел.

Ни спал, ни пил.

Ни пил, ни спал.

Ни спал, ни пил, ни ел.

И раз в час ранний, на заре

Вступил в дремучий лес

И в сей же миг,

И в сей же миг,

И в сей же миг исчез.

И если сей мужчина вдруг

Тут встретится иль там,

Уж вы быстрей.

Уж вы быстрей,

Быстрей скажите нам.

Артюр Рембауд

Гласные

«А» черный, синий «Е», «И» красный, «У» зеленый.

Как — с белым — мне изречь цветенье в чреве гласных?

«А» — черный пух на брюшине у мух ужасных,

Чьи тучи льнут на запах трупный, исступленный;

«Е» — трубы в небесах, лазурье глаз прекрасных.

Клич ангела, в мирах и сферах затаенный;

«И» — пурпур вен, слюна плевка, смех губ червленый,

В любви хмелеющих и пьяных, в гневе страстных;

«У» — трепет глади, гул прилива, зыбь теченья.

Мир складки, испещряя лбы для изученья

Алхимии, мир весей, где бредут стада;

Там, тут — звук, смятый в снежных далях, как в тумане,

Пар, белый царь, ледник, цвет лилии в дурмане.

Предел всему и буква — крайняя — звезда!

Глава 22

завершающаяся на рецепте ублажения Маниту

Завершив чтение, Хыльга взглянула на растерянных друзей и развела руками. Все вдумались, пытаясь ухватить смысл, а смысл не ухватывался. Каждый искал и всё без результата.

— Час назад я сказал: нам нужен лингвист. Теперь, думаю, заурядный лингвист здесь бы не справился, — заявил Август. — Нужен лингвист экстракласса, Чёмский, к примеру.

— Или какие-нибудь структуралисты, скажем, Леви-Страус с приятелем. Приятель сразу бы нам все разъяснил; ведь футуристические тексты разбирались им еще в лингвистических кружках, сначала русских, а затем чешских.

— Или Бурбаки?

— Или улиписты?

— Ну и запутанная же эта кантилена… — причитал в углу Эймери.

— Какая из них? — съязвил Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— С гласными. «Черные»… «белые» — ужасная мешанина!

— Ну не скажи! Все эти буквы неслучайны и в ряд ли взяты наугад. Как стрелы; правда, метят в Рембауда, а не в Антея Гласа!

«Как знать?» — задумался каждый.

Мысль Августа Б. Вилхарда блуждала. Фразы изрекались тихие, нечеткие. Все вслушивались в рассуждения, пусть даже не всегда связные и как бы навеянные свыше:

— «А» черный… с белым… Свет и тень: эквивалент «антитезиса»… Если значащее — с целью выжить в знаке — выдается (в смысле выделяется) среди других близких значащих (ведь дабы ухватить незапятнанную белизну — упраздняя аспект насущный и актуальный, заглядывая в мир виртуальный, — следует укрепить ее «генетические» границы, замкнуть ее характерную «личную черту», и тем самым углубить различие между нею и другими цветами, устранить чуждые ей чернь, пурпур, зелень и лазурь), вдруг и сия «Белизна» раскрывает нам буква в букву анти-белизну, белый знак не-белизны, книгу, чьи чистые страницы бегущий карандаш испещряет смертеутверждающими надписями. Ах, тщетный папирус, уничижаемый в Белизне лакуны, речь вне-реченья, речь заклятья, указующая пальцем на забвение, затаившееся в глубинах Мысли; расщепление и распад ядра, гниение сердцевины, выдавливание, аннигиляция; действия, здесь выказывающие власть, там скрывающие силу… Расщелина Whitetale, ущелье, где не звучали ничьи шаги, не черпались ничьи знания, мертвая резервация, где перед каждым изрекающим тут же разверзалась ужасная бездна, куда западала речь; испепеляющее пламя, чьи языки сулили всем приближающимся неминуемую гибель; иссякнувший кладезь; запретный пустырь, где зияет лексема нагая и не засчитанная, лексема всегда удаляющаяся, всегда выскальзывающая, неизрекаемая для уст лепечущих и заикающихся, тем самым изувечивающая, калечащая речь, превращая ее в бездельную и бесцельную пустельгу; лексема напрасная, как скандальный атрибут сверхсигнификации, чья триумфальная щель накапливает скепсис, фрустрации, иллюзии; канва лакуны, канава лакана, закланный канал, забытый вакуум, где мы барахтаемся, безвылазные, жаждущие высказать невысказываемый термин, искушаемые тщетными криками, чья суть будет нас терзать всегда, шрам, рассекающий дискурс, чья функция — нас всячески запутывать, перевирать, сдерживая и задавливая наши инстинкты, наши влечения, наши пристрастия, предавая нас на суд забвению, лже-представлению, рассудку, бездушным дескрипциям, ухищрениям, а вместе с тем — безумная власть, стремление к универсуму, высказывающее вмиг и страсть, и тягу к насыщению, и желание любви; элемент, выявляющий истинные знания и не всегда напрасные намерения; глас, делающий наше «я» глубже, наше зрение четче, а нашу жизнь — живее. Да. На дне Разума существует некий заветный ареал, табуируемая резервация, не указанная никакими знаками, к чьей границе нельзя даже приблизиться: Дыра, Вырез, изъян знака, день за днем запрещающий любую речь, декларирующий термины тщетными, мешающий извлечению звука, извращающий сам глас в шепелявый булькающий дефект. Белизна, замыкающая наши уста, как Сфинкс, Белизна, навязанная нам, как Белый Кит, за чьей тенью месяцами гнался Ахав, Белизна, где все мы сгинем…

Изнуренный Август Б. Вилхард сел. Все задумались. Пауза затянулась.

— Да, сгинул Антей Глас, — завел Эймери.

— И Хассан Ибн Аббу, — прибавил Верси-Ярн.

— А двадцать лет назад сгинул рассеченный на части Дуглас Хэйг Вилхард, — шепнул Август.

— Хэйг пел партию Статуи в «Жуане», — сказала Хыльга и заплакала. — И зачем была нужна эта дурацкая штукатурка?

— Ну же, не будем раскисать! — призвал Верси-Ярн. — «Невзирая на все испытания, будем вместе, друзья», пел Франсуа-Андре Даникан. Забудем на секунду наших исчезнувших друзей и давайте разберемся в ситуации: как выяснить суть, как разрешить загадку, дабы устранить нависшее над нами заклятие и уберечь наше будущее.

— И куда эти выяснения нас заведут?! — вскричала Хыльга. — Чем дальше мы будем углубляться, тем страшнее будет сгущаться тьма, тем быстрее мы приблизим финальную развязку и все умрем! Ну зачем напрашиваться на гибель? Зачем искушать судьбу, уже сыгравшую с нашими друзьями такую злую шутку?

Все начали стыдить Хыльгу за эти упаднические речи; дискуссия завязла в сумбурных увещеваниях и заверениях.

— Друзья, друзья, — призвал Август, вставая и усмиряя присутствующих.

Вид у старика был серьезный и даже нахмуренный.

— Перестаньте. Давайте забудем нашу печаль, нашу грусть, наши страхи и наши слезы. Мы принимаем идею Артура Бэллывью Верси-Ярна; ведь, как писал Лаури, «мы сумеем спасти лишь упрямцев, не сдающихся и всегда устремленных вперед»…

Взглянув на часы, Август прервал цитату:

— Уже первый час. Мы все устали. Давайте перекусим. Я приглашаю вас на дружеский ужин, сделанный на быструю руку и все же — надеюсь — учитывающий ваш изысканный вкус.

— М-мм, — замычал гурман Верси-Ярн.

— Где там наш пир на быструю руку? — прибавил шутя Эймери.

Тут раскрылись двери, Сиу зашла в living (бесшумная индианка вышла, едва завязалась дискуссия, а присутствующие сей маневр даже не заметили) и заявила: «Ужин ждет в salle d'apparat».

Тирада была встречена бурными ручеплесканиями.

— Сначала я бы сменила на ряд… — не без манерничанья заметила Хыльга.

Все разбрелись в указанные им кельи и через четверть часа вернулись в вечерних нарядах.

Хыльга, желая быть «in», выбрала экстравагантный стиль: переливающуюся вечернюю пижаму а 1а Cucu-Chanel из сатина в складках, штрипках и вставках из сетки и марлевки, украшенную милыми безделицами: лентами, шнурами, кистями и рюшами. На ее запястье сверкал массивный арабский браслет в виде свернувшейся спиралью змеи.

Франт Эймери надел изысканный фрак.

Верси-Ярн, как истинный стиляга, вырядился в серый мышиный сюртук, канареечную манишку, желтый замшевый «кис-кис». Эймери, чуть ревнуя, присвистнул.

— My dress designer is rich, — как бы извиняясь, сказал Верси-Ярн.

Август Б. Вилхард, прививший себе безупречный вкус на dip- и vip-payrax, надел классическую пару: брюки и пиджак. В ней старец выглядел английским переселенцем, рассказывающим матери-императрице детали миссии в Хайдарабаде, усмирившей мятежника Типпу Сахиба.

Ведя светские беседы, все перешли в salle d'apparat, где — стараниями внимательнейшей Сиу — их уже ждал ужин. Эймери дал руку Хыльге; затем шел Август, за ним — Верси-Ярн. Приглашенные не преминули высказать интерес к мебели Луи X, секретеру Хьюга Самбена, канапе в цветистых меандрах Рюльманна и, разумеется, дивану при балдахине, чья атрибуция резцу Гринлинга Гиббенса лет двадцать назад взбесила массу ценителей, невзирая на присутствие клейма.

— Ты знаешь, — сказал Август Вереи-Ярну, — Эрнст Гёмбрих напечатал в «Варбурге» весьма серьезную статью, критикующую Эрвина Панёфски?

— Да ну?! — вскричал в изумлении Верси-Ярн.

— Правда! Еще бы чуть-чуть и разразился бы скандал. Как признал сам Гёмбрих, — правда, не сразу, — девять-десять интересных идей из критики «Идеи» были развиты им в начальных вариантах «Искусства и Иллюзии».

— Уж Гёмбрих наверняка сумел бы выдать вашу «балдахинину» за шедевр, даже если ее вырезал не Гринлинг!

Все сели.

Друзей ждал не быстрый «перекус», как выразился Август, а целый пир Валтасара. Встречала их бутыль «магнум» Сент-Жюльен Бранэр-Дюкрю 1895. На закуску были внесены заливные рябчики а la Cheremetieff. За ними явились гигантские раки в тмине. Их сменила нежнейшая ягнятина в луке и травах, выдающая легчайший привкус аниса. Вилхард и на сей раз не нарушил традицию, приправив ягнятину изысканными специями кари. Затем пришел черед салата в паприке, где белую чечевицу и черный редис примиряли такие душистые травы, как киндза, кервель, шафран, чабер, сельдерей, мята перечная и мята кудрявая. Дабы смягчить пищеварение и предварить десерт, всем налили граппы. Ужин венчал черничный бланманже, запиваемый белым Рьёссек 1945, имевшим все шансы сразить «принца кулинарии» Сайяна.

Август Б. Вилхард сказал краткую здравицу в честь всех присутствующих, надеясь на успех разысканий и разрешение изнуряющей задачи, занимающей их умы и держащей их в напряжении уже целый месяц.

Звенели фужеры. Сменялись здравицы. В результате все всерьез набрались.

Землю скрывала тьма. Сердечная нега увлекала Хыльгу и Эймери: вкрадчивый кавалер, целуя даме руку, нашептывал нежную чушь. Минуты бежали, часы шли; четырем друзьям принесли хрустальные кубки для арманьяка. Янтарный нектар пили уже залпами и без здравиц.

Занялась заря. Вдали трижды кукарекнул петух. И тут внесли иранскую икру.

Привалившись к Эймери, Хыльга дремала. Август плакался Вереи-Ярну на нелегкую судьбу фаната гребли: старик всеми силами развивал сей непрактикуемый в Азинкуре вид физкультуры; пытался учредить клуб и даже намеревался выписать тренера, купить скиф, а трем азинкурским парнишкам заказать синие майки с эмблемами, как у клуба в Кембридже, чью честь Август защищал еще в незапамятные времена.

В кельи разбрелись уже с наступлением утра.

Часы выбили двенадцать раз. Издали раздался призывный гул набата. Август Б. Вилхард с усилием раздвинул веки: бедняга извелся без сна и заснул лишь в предрассветный час. Еще с вечера на языке не переставали вертеться дурацкие звуки, Август искал и не улавливал выпавшие термины, — «сглаз ян», «глазь ясна», «я на глас», «галс на я» или «слагая N.»? — чьи вариации смешивались, сбивались в кучу: существительные, прилагательные, наречия, частицы, выражения, изречения. Август все надеялся выбраться из сей сумятицы речи, из путаницы языка, где мысль все время терялась в чехарде бессвязных лексем, утрачивающих и артикуляцию, и транскрипцию, и сигнификацию, в скручивании рвущихся и связывающихся нитей; временами эта рвань сплеталась в зримую извилистую стежку, а изредка даже вытягивалась в четкую, прямую стезю: за узлами и сплетениями вдруг — наитием или интуицией — усматривалась ясная цель, укреплялись вехи знания; в мельтешащем сумбуре вдруг мигал ясный сигнал, правда, высвечивался лишь на миг, дабы затем, через миг, угаснуть.

— What was it? — шептал Август (думал старик всегда in english). — It was. Was it? It was.

На какую-нибудь секунду мелькал вариант угадывания (а вместе с ним, как знать, — перспектива искупления и даже избавления); и все же ни буква, ни термин не вели к разгадке, к высшему решению.

Затем мысль вдруг перепрыгнула к глупейшему упущению: Август забыл в нужный час дать Бен-Амафиину причитающийся ему паек. Сам не зная, как сей незначительный факт был связан с предыдущими мыслями, старик все же начал переживать; лакуна, пусть даже пустячная, угнетала. Не переставая бубнить, Август встал и накинул халат.

Все еще спали. Август приблизился к буфету, взял зерна шафрана, любимую еду карпа, и уже намеревался выйти в парк, как вдруг внимание старика привлекла накануне забытая в углу, на клавесине, черная керамическая шкатулка и белые письмена на ее крышке — (как считал Верси-Ярн) самурайская танка, заказанная Антеем и вырезанная искусным умельцем. Август приблизился. Взял в руки шкатулку. Начал гладить пальцем рубленные штрихи самурайских идеяграмм.

Вдруг испустил дикий, чуть ли не звериный крик:

— А-а-а! Захир! А-а-а! Захир!

Рука вздернулась вверх. Сраженный насмерть Август упал.

Крик разбудил и перепугал всю виллу: заспанные гуляки зашевелились, затряслись, забегали, запрыгали, засуетились, заметались. Эймери прибежал первым, за ним — Хыльга, Верси-Ярн, Сиу.

Август лежал на паласе с вьггканными китайскими рисунками. Ужасная гримаса исказила лик старика. При падении зажатая в руке шкатулка стукнулась и разбилась на две части. Везде были рассыпаны зерна.

— Зерна? — удивился Эймери.

— Эти зерна предназначались для рыбы, для Бен-Амафиина, — сразу же нашлась Хыльга.

— Да, — заверила Сиу. — Август не давал еды Бен-Амафиину уже три дня. May be, эта мысль пришла ему на ум лишь сейчас.

— Август брал зерна для карпа, — рассуждала Хыльга, — и в эту минут был сражен… Чем? Переживание, нервный срыв, травма, инфаркт?

— Если в руке зажата крышка шкатулки, — задумался вслух Верси-Ярн, — не был ли сей удар связан с надписью?

— А крик? — вмешался Эймери. — Я не расслышал, как следует… А вы?

— Я услышала «Sag hier!» или «Sah hier!» — сказала Хыльга.

— А я услышал «They are here! They are here!» — сказал Верси-Ярн.

— Нет, — сказала Сиу. — Август кричал: «Захир! Захир!»

— Захир?! — вскричали все. — What is it?

— It is a terrible tale, — трагически изрекла Сиу.

— Расскажи ее нам.

— Расскажу, — изрекла Сиу. — Все же сначала дадим весть Алаизиусу Сайну или Аттави Аттавиани, так как три дня назад Сайн прислал Августу следующую телеграмму: «Мы держим руку на пульсе. Ситуация — хуже некуда. Не исключается самый худший вариант. Все следы ведут к Азинкуру. Будьте бдительны. Держите нас в курсе ваших разысканий. Не медлите с результатами. Чем быстрее вы нас известите, тем быстрее мы сумеем вмешаться». Алаизиус Сайн знает Вилхарда уже лет десять. Шпик знает, как действует Захир; шпик преследует Захир не первый месяц, и наверняка имеет на сей счет ценные сведения.

Эймери начал названивать шпику. Алаизиуса Сайна на месте не нашли и передали трубку Аттавиани.

— Алле! Алле! — крикнул в трубку Аттавиани. — Аттави Аттавиани слушает.

— Алле! Алле! — крикнул Эймери Шум. — На связи Эймери Шум.

— Привет, Эймери! Ну, как вы?

— У нас беда!

— Десять минут назад умер Август Б. Вилхард!

— Saffran and Plum-Pudding! — закричал шпик. — Август умер?!

— Да, умер.

— Убит?

— Нет. Мы думаем, инфаркт.

— Ч. П.! — выругался Аттави. — Мы выезжаем.

Шпик кинул трубку. Кинул трубку и Эймери.

— Аттави едет сюда, — сказал Эймери Хыльге, не принимавшей участия в беседе.

Августа Б. Вилхарда перенесли в смежную залу, на низкий диван и накрыли скатертью.

Сиу пригласила всех сесть на пятки вкруг паласа с вытканными индейскими эмблемами, затем вытащила связку с медными и деревянными амулетами.

— Сиу, — шепнула Хыльга, — начнет вещать не раньше, чем свирепые духи будут ублажены. Причем даже Великий Маниту не услышит призыв, не признает заклинание, если будет нарушен ритуал, чьи жесткие правила Великий Сачму впервые утвердил двадцать раз двадцать лет назад при учреждении Клана; традиция передавать устный завет сынам и внукам не прекратилась и в наши дни.

В не всегда внятных выражениях Сиу изрекала устный завет Сачму; перечисляла все пункты инструкции и, чередуя каждый раз указания и действия, свершала ритуал с редким вниманием и тщанием.

— У, Великий Сачму, двадцать раз двадцать лет назад ты научил нас высшему искусству ублажать страшный гнев Величия Маниту. В эту минуту я призываю тебя в мудрые наставники; я буду равняться на тебя, след в след. Итак, сначала ты вступал в темный вигвам. Ты клал на землю сумку, ты ее раскрывал, ты вынимал из нее черный мачете. Ты выкладывал на круглый палас три пакетика с заветными травами знания, десять белых стеблей альфы, раскрашенных тушью, три кисета с плитками табака, трут, длинную трубку. Ты вынимал из чехла зазубренные стрелы, затачивал их как иглы и раскладывал на вытканные лучи, испускаемые из звезды в середине паласа. Ты надевал замшевые штаны и рубаху, затем свершал три намаза. Трижды увлажнив лик и найдя мир внутри себя, ты садился на пятки близ паласа и слагал Величию Маниту ублажающую речь: «У, Великий Маниту, не видящий и все же всеведущий, мы знаем присущую тебе власть, в чьих сетях пребывают все твари: пекари и рысь, нанду и скунс, медведь-барибал и тапир, лань и урубу, капибара и филин, йети и харза, тяжелая на лету, игуана и цапля, чьи яйца не имеют вкуса. В эту минуту мы выступаем в путь, также как перед нами тысячи и тысячи уже выступали, стремясь к знанию, исчезнувшему в забвении, выжимая из наших легких изначальный крик, зачинающий наши будущие племена. Великий Маниту, древний Мастер, будь с нами, храни нас в эту минуту и навеки!»

Глава 23

рассказывающая, как пирсинг на пупке превратил бастарда в гражданина Англии

Сиу, сжав кулаки, пала ниц, затем встала и трижды развернулась на 360°.

— Всё, — сказала Хыльга, — Сиу завершила заклинание. Великий Маниту улыбнулся ей. Теперь мы узнаем значение Захира.

В Гуджарате именем «Захир» звали тигра; на Яве — факира без пигментации из мечети в Суракарте (местные верующие ему выбили камнями глаз); в Персии — секстант, закинутый в речную стремнину, дабы, как изрек Надир-шах, «не смущать людей и не мешать им жить в мире»; в тюрьмах Махди им был маленький секстант, закутанный в складки тюрбана, к чьим стрелкам прикасался Рульф Карл ван Слатин; в Гранаде, если верить Зутенбергу, именем «Захир» называлась нервюра на капители из яшмы в мечети Аламбра Абду Абдалла с тысячью пилястрами; в Касбе Хаммам-Лиф (еврейских кварталах Тетуана) — мрак на дне кладезя. В Бахия Бьянке им стал аверс медяка, сгубивший Бурхеса.

Дабы узнать суть «Захира», следует изучить внушительный труд Юлиуса Барлаха, напечатанный в Бреслау на закате Kulturkampf Бисмарка («Urkunden zur Geschichte der Zahirsage», Breslau, 1899): ученый задался целью свести в единую книгу все материалы, касающиеся суеверий, связанных с явлением «Захира», включая четыре свидетельства из архива Хабихта и аутентичный манускрипт Артура Филиппа Тейлера. Вера в магическую силу «Захира» идет из ислама и датируется перемирием между будущей Австрией и будущей Турцией (XVIII век). Арабский диалектный термин «Захир» значит «заметный», «видимый»; в сем значении «Захир» является именем, выбранным из тридцати трех имен, славящих Аллаха.

Несведущим «Захир» представляется в виде самых привычных, банальных явлений: так, на первый взгляд, дразнят никчемных людей или называют самые заурядные предметы: камень, деньгу, дырку, кегельную шпацию. Тем не менее в мусульманских землях «Захир» принадлежит к числу «существ или вещей, наделенных ужасными качествами не забываться, навязываться, путать людей и лишать их ума».

Первым эту тему затрагивает перс Лутф Али Азуру; сей дервиш и факир из Исфахана рассказывает, как в медресе Шираза всех пугал медный секстант, «чей вид сразу же пленял несчастных, а суть захватывала все их мысли». Тейлер, служивший в Хайдарабаде, слышал в предместьях Бхуджа курьезнейшее выражение «увидеть тигра», значившее «стать безумным или блаженным». Как ему разъяснили, имеется в виду магический тигр, нападающий всю жизнь и каждую минуту, тигр, чей вид даже издали гарантирует гибель, так как впредь все мысли и думы увидевших зверя связываются лишь с ним.

А еще ему сказали: «Захир есть всегда, и в древние времена Невежества им был истукан, нареченный именем Иаук, а затем — предсказатель из Иррауадди, скрывавший лик за сусальными масками и накидками, расшитыми камнями». И еще ему сказали: «Смертные не в силах изведать Аллаха».

В Азинкуре Захир принял вид украшения из аметиста: круглый, граненый, чуть ли не бесцветный минерал не крупнее яйца с тремя четкими клеймами: вверху — патафизическая спираль; в середине — перекрученная петля, как знак безграничия; внизу — перечеркнутый накрест круг.

Явление Захира предварял странный инцидент. На закате 16 апреля в дверь забарабанили. Я распахнула дверь. На крыльце переминался некий субъект. Низенький, крепенький, губастый, с виду мазурик. Субъект кутался в грязный белый плащ — эдакую хламиду на все случаи жизни.

— Я иду издалека, — начал тип. — У вас не найдется для меня куска хлеба и миски супа?

— Иди, куда шел, жалкий щелезуб.

Тип уставился на меня, не мигая, и замер на месте.

Я уже взялась за палку, как тип вдруг сказал:

— Не спеши. У меня к Вилхарду есть дельце.

— В чем суть дельца?

— Нет, — заупрямился субъект. — Тебе я не скажу. Извести Вилхарда.

— Жди здесь.

Я зашла в living, где Август, заканчивая ужин, ел на десерт фрукты.

— К вам пришел нищий.

— Имя назвал?

— Нет. Сказал, есть к вам дельце.

— Жулик?

— Кажется, нет. Скиталец.

— Как меня назвал?

— Вилхард.

— Впусти. И введи сюда.

Тип зашел. Начал рассматривать Августа с чуть дерзким удивлением.

— Август Б. Вилхард?

— Да. С кем имею честь?

— Ни имени, ни фамилии у меня нет. Меня даже не крестили. Есть нелепая и вместе с тем забавная кличка: Трифедрус. Вам нравится?

— Пускай будет Трифедрус, — кивнул удивленный Август.

— Итак, — приступил Трифедрус, — три дня назад, в Аррасе, меня вызвал местный кардинал и приказал: «Езжай в Азинкур и скажи так: в лазарете муниципалитета явился на свет сын Вилхарда».

— Сын?! — вскричал Август, как если бы ему на темя (череп, крышу, башню, будку, кабину, башку, балду, тыкву, репу) рухнул целый интернат. — Так вашу мать! Кстати, а мать у ребенка есть?

— Увы, — сделал печальную мину Трифедрус, — мать умерла при явлении младенца на свет. Ни имя,

ни фамилию так и не выяснили. А в ее сумке нашли юридически заверенный сертификат с печатью шерифа, устанавливающий семейную филиацию: сын Августа Б. Вилхарда зачат в результате внебрачных уз, девять месяцев назад имевших быть в Сент-Ажиле между мамашей и вышеназванным А.Б.В.

— Как?! — чуть не удавился Август. — Какая лживая чушь!

— Ну уж не скажите! — вдруг насупился Трифедрус. — Взгляните на эту бумагу: решение суда, предписывающее вам взять на себя бремя и растить дитя.

— Бастард! — рявкнул Август.

— И, тем не менее, английский гражданин, — прибавил Трифедрус.

Сначала Август думал связаться с юристами. В результате увещеваний шельмеца Трифедруса не убежденный на 100 % и все же смирившийся Август через два часа выехал в Аррас и на заре приехал в муниципальный лазарет. Там ему вручили кулек: младенца в белых льняных пеленках. Август — еще не предвидя, как через двадцать лет ему придется везти сына, правда, уже не младенца в белых пеленках, а мертвеца в белеющей плащанице, — сунул кулек в «ягуар» и уже к вечеру вернулся в Азинкур.

Август забарабанил в дверь. Я прибежала на стук и впустила. Август влетел с дитем в руке и заметался в бешенстве. Злая гримаса искажала ему лик. Нервный тик дергал левую щеку.

— I will kill him, I will kill him! — кричал Август.

Я испугалась. Страх сжал мне сердце и заледенил жилы.

— Stay right behind me! — крикнул мне Август.

Август вбежал в living, где имелся длинный бильярд; швырнул ребенка на зелень сукна, сдернул пеленки, схватил массивный тесак и занес над кричащим дитем. Я закрыла глаза, дабы не видеть. Август уже намеревался свершить преступление, как вдруг в изумлении замер.

— Ах!

Я приблизилась и увидела. В пупке ребенка сверкал кристалл; круглый камень с тремя клеймами был заплетен узлами в перерезанную плацентарную кишку.

Невзирая на рыдания ребенка, Август вырвал украшение и принялся рассматривать. Затем страшный хрип, чуть ли не глубинный всхлип вырвался из груди.

— Yes, — изрек в результате Август. — Если судьба шлет мне сие испытание, пускай так и будет. Let it be. Я замараю честь семьи. Я признаю сына-бастарда. Я дам ему имя Дуглас Хэйг, чтя память фельдмаршала, чей пример давал мне силы сражаться при Вердене. Я буду за ним ухаживать. Мы будем хранить в секрете младенческие перипетии бастарда, найденыша и приемыша. Я буду любить Дугласа, как сына.

Так — на теле сына — Вилхард нашел Захир. Август был для мальчика влиятельным, деликатным, внимательным и предупредительным папашей. Не был забыт и Захир: Август вставил камень в перстень и не расставался с ним ни на минуту.

Дуглас Хэйг мужал. В усадьбе царил мир. В течение десяти лет семья знала лишь дружеские услады и утехи.

Майская зелень и сентябрьский пурпур, чередуясь, красили густую листву парка; за ее теплыми радужными переливами, в резких налетах ветра, трепетала далекая и чистая лазурь неба.

Глава 23-bis

устанавливающая влияние фрески «Влтава» Бедржиха Сметаны на бильярдную игру

Дабы представить себе, как зачиналась страшнейшая напасть, сразившая нас всех, здесь следует вставить flash-back и вернуться назад.

В девятнадцать лет у Августа случился нервный срыв, чьи причины с тщанием скрывались; испуганный кузен-адмирал направил юнца нести в течение двенадцати месяцев тяжелую службу юнги на судне «Летучий Нидерландец».

Завершив плавание — не излечившее недуг, а лишь снявшее явные следствия — вчерашний юнга ударился в мистику: Августу встретился Мутус Липпманн. Шарлатан выдавал себя за «ёга» и, как рассказывали свидетели, был наделен магическими силами, чем вызывал у свидетелей неудержимый фанатизм.

Убедив Августа в наличии неких сил и знаний, ведущих к Нирване, к величайшей белизне забытья, ушлый Липпманн, не тратя времени зря, стал давить на хрупкую и впечатлительную психику юнги. Сначала принудил адепта выйти из христианства, а затем заставил принять на веру им же самим выдуманную религию — ересь, сакрализующую всех сразу: Вишну, Брахму, Будду, Яхве. Инициация предписывала вступающему в секту перечитать все десять скрижалей «учителя»: мешанину, белиберду, напичканную выдержками из «Мечты Васавадатты», «Мантик аттайр», «Кальпасутры», «Гита-Гавенды», Чжуан-Цзы, Раби бен Шимёна Ёхая и цитатами, кстати, а чаще некстати, выдернутыми из писаний св. Марка, св. Юстина, Тертулиана, Ария, Гуттшалька, Пьера Вальдеса, Вильяма Бутса, Дарби, Гулама Ахмада, из двадцати трех песен гения Ли-Бай, а также из «Хаггады», «Шулхана Азуха», «Сунны», «Шрути-Шастры», пяти «Упанишад», трех «Пуран», «И-Цзин», и «Шатапатхабрахманы».

Культ теурга Липпманна включал и так называемый Декрет Змея, предписывающий верующим целый ритуал эпиклектических призываний, заклинаний и мантр, а также растираний различными магическими маслами.

Предписывались также три купания в день (с первыми петухами, в середине дня, с первыми звездами). Утренний намыв устраивался следуя специальным ритуальным правилам. Для умывания применялась влага, к утру выступающая каплями на листьях растений: ее сливали в тридцать две чаши, размещенные в парке; специальный аппарат направлял живительные струи в трубы, а затем в ванну — массивную купель antica bianca,вырезанную из глыбы кварца, причем вырезанную с фантастическими усилиями, так как цельный и твердый кристалл не уступал никаким инструментам и разрезался лишь негранеными алмазами.

Дабы Август не страдал из-за переизбытка влаги с вытекающим нарушением естественных характеристик гидратации, закачиванием массы управлял целый кибер-аппарат, регламентирующий втекание и влияющий на мерный залив действием т. н. талей и смежных камер, чьи перемещения — через канал плунжера с бегунами, цепляющимися шарнирами к узлу на винтах, управляющему индукцией клапана «вкл. / выкл.» на трансрезистерах, — вызывали сжатие всей системы.

Так в ванне Августа всегда имелась не уменьшающаяся и не увеличивающаяся масса aqua lustra.

Дабы свершить умывание, Август, следуя специальным ритуальным правилам, примешивал в ванну три вещества, закупаемые у «учителя» Липпманна за немыслимые деньги:

1) белый крахмал, так как чересчур кислая среда вызывала налет и забивание решетки люка и нуждалась в смягчающих ингредиентах;

2) десять зерен т. н. сапфира, излучающих радиацию, чей вычищающий эффект Мутус, не стыдясь, преувеличивал (за звучным названием скрывался шампунь в гранулах: сей препарат для лечения педикулеза был выведен неким зубным технарем из Лилля и даже навязан пациентам местных лечебниц, правда, затем запрещен из-за наличия в нем сильнейшей эссенции белены; в результате тайных махинаций Мутус скупил всю партию неликвида; афера вызвала скандал и навредила репутации администрации департамента; судимый и разыскиваемый властями Липпманн был вынужден бежать в Тирану, где связался с преступными элементами и наладил разветвленную сеть для реализации терьяка;

3) а еще Август клал в ванну тридцать два (в нечетные дни) или тридцать три (в четные) карата субстанции, чьи ингредиенты мы так и не сумели узнать; думается, эта субстанция как раз и придавала всему купанию главный смысл, так сказать эссенциальный терапевтический эффект. Был ли препарат седативным? Транквилизирующим? Вызывал ли галлюцинации? Аптекарский секрет субстанции, вызывающей у Августа наивысшую степень блаженства, ввергающей чуть ли не в экстаз, так и не был раскрыт. Едва ингредиенты смешивались, как купальщик скидывал халат, залезал в ванну и начинал утреннее купание. В первые минуты Август нервничал: ежился, вздрагивал и даже привязывал к шее специальную уздечку, дабы не залить дыхательные пути, не захлебнуться и не сгинуть на дне ванны. А уже через миг расслаблялся, разнеживался и размякал в дреме.

Затем Август вылезал из ванны, намекая на свершившиеся с ним изменения: на Сиу так и сыпались специальные термины: нирвана, аватара, кайф, видение Гуру, явление Всевидца, встреча с Истинным Знанием, единение с Великим Всем, причастие к Универсуму, катарсис. Август вылезал из ванны размякший, распухший и разваренный и все же, если ему верить, сумевший разлиться в Забытьи, растечься в Безмерии, размыться в Безграничии.

Перед прибытием Хэйга, а вместе с ним и Захира Август каждый день принимал утренние ритуальные ванны и испытывал в связи с этим высшее наслаждение.

Надев Захир на палец — желая иметь камень всегда на виду и трижды умереть, нежели с ним на секунду расстаться, — Август сразу же заметил, как в ванне Захир вызывал сильнейшее раздражение, дикий зуд, жгучую резь, резкий жар, нестерпимые и не снимаемые никакими средствами адские муки; Август страдал, забывая переживать евхаристии, катарсисы и нирваны, являвшие как-никак главную цель, чуть ли не жизненный смысл купания.

Для устранения недуга Август придумал аппарат — взяв за пример уздечку для удерживания лица над краем ванны, — придерживающий палец с камнем на весу и без лишних страданий. Ему смастерили целый фуникулер: лебедку на цилиндрических муфтах, снабженную шестернями и зубчатыми валиками, удерживающую муштабель на плаву.

В течение десяти лет сей механизм не вызывал никаких нареканий. Август следил за всеми предписаниями и не прекращал ритуальных купаний, испытывая в связи с этим самые приятные чувства.

Раз, вылезая из ванны, разнеженный, размякший, вялый, все еще пребывающий в утренней нирване Август вдруг встрепенулся: Захир с пальца исчез.

Август издал звериный крик. На суставе, в сердцевине белеющей стигмы, хранящей яйцевидный след Захира, густел сангвинический струп.

Три дня Август метался как безумный, не зная себе места. Несчастный бегал, выдвигал ящики, распахивал дверцы, шарил в углах и щелях, залезал даже на чердак и крышу; пядь за пядью перерыл всю усадьбу, а также смежные здания: флигели, сараи, гараж; граблями вычесал гравий на аллеях и траву в парке.

А спустя три дня у нас случился трагический инцидент: в Азинкур вдруг заявился незваный Мутус Липпманн. «Гуру» был замученным, запрелым; пиджак и брюки превратились в затрепанную рвань. Вчерашний «Учитель» налетел на Августа и принялся награждать «ученика» ругательствами, унижать неприличными выражениями, применяя самые гадкие и мерзкие эпитеты.

— Балбес! Разиня! Дубина! Тупица! Кретин! Засранец! Мудак! Распиндяй! Угребище! — выкрикнул Липпманн в истерике и кинулся на Августа с кулаками.

И влепил ему увесистую затрещину.

Не на шутку задетый или правильнее сказать, заведенный агрессивным наступлением Липпманна, Август — невзирая на примерную английскую выдержку — все же не сдержался и выдал эффектный свинг справа: Липпманн рухнул навзничь.

Десятилетний Дуглас Хэйг, присутствующий при битве и представивший себя в амплуа рефери, засчитал вслух десять секунд и присудил папе пальму первенства.

А Мутус Липпманн не двигался. Мы перепугались.

— Как же так? Как же так? — шептал удрученный Август.

Тем временем Дуглас Хэйг, не чувствуя, как накалились страсти, прыгал у тела Липпманна и дурачился; Август, разъяренный неуместным весельем, вдруг вспыхнул и в сердцах рявкнул на сына.

— Get away!

Хэйг, ни разу не видевший Августа в гневе, зардел, затрясся, зашептал извинения, а затем, разрыдавшись и уписавшись в штаны, выбежал из залы. В качестве утешения мальчик ушел насыщать рыбку…

— Кстати, насчет насыщения рыбки, — прервала рассказ Хыльга, — мы чуть не забыли. Ведь Бен-Амафиин с утра так и не ел…

— Тсс! — зашипели все. — Пусть Сиу завершит сей фантастический, душераздирающий рассказ!

— Thanks, — сказала Сиу.

Итак, как я сказала, мальчик в качестве утешения ушел насыщать рыбку, а мы перенесли Мутуса Лип-пманна в смежную залу и взвалили на диван. Я принесла эликсир. Мы расстегнули ему пиджак и рубашку. И тут увидели — ах, Ужас, как сейчас вижу мерзейшее зрелище, сразившее нас, сжавшее нам сердце, вздыбившие нам шевелюры и наславшее нам мурашки на эпидерму — растерзанную пурпурную грудь Липпманна. Как если бы гигантский стервятник целый день прыгал на груди, мял грудную клетку, ребра, вырывал куски мяса, клевал сердце и печень. Нам виделись гнусные твари — слепни, мухи, пауки, тарантулы, жуки, тараканы, гусеницы, черви, вши, гниды, — извивающиеся в дымящейся и смердящей магме!

— Фи! — фикнула Хыльга.

— Да, — сказала Сиу. — Мутус Липпманн держался еще целую неделю, пребывая без чувств и не реагируя на внешний мир, и лишь в редкие минуты выплывал из забытья, дабы нас бранить, винить в убийстве и заклинать навеки. Мы ухаживали за ним как за малым дитем. И все же вряд ли сумели унять муки и смягчить предсмертные часы страдальца. Липпманн умирал, выкрикивая ужасные ругательства, а за секунду перед тем, как уйти к предкам, издал дикий звериный крик, скрутивший нам кишки.

Август изрек траурную речь.

— Мутус Липпманн, бывший Гуру, ступай в рай, где тебя уже ждет гурия, даренная тебе услаждающей десницей Аллаха. Я внимал вере, чьи врата ты мне распахнул. В сей миг я закрываю эти врата и навеки зарекаюсь. Ты умер, и эта вера упразднена. Я выпускаю из сумы Мрак и высекаю трут.

Эта таинственная фраза завершила траурный спич; ее смысл стал мне ясен лишь к вечеру: Август, действуя в рамках ритуала Мутуса Липпманна, завалил труп десятью вязанками ветвей и запалил. Свистящий ветер заметал белые языки пламени в черную бездну неба; трупный факел угас лишь на заре…

Даже не знаю, как выразить все выпавшие нам беды и страдания, врученный, угрюмый, угнетенный и истерзанный случившейся трагедией Август взвалил на себя бремя судьбы, замкнулся в себе и впал в тяжелую депрессию.

Несчастный представлял щемящее зрелище: целыми днями маялся как тень и вздыхал. Ранее редкий гурман и великий набиватель чрева, ныне Август утратил аппетит. А ведь я делала ему самые любимые кушанья: телячий филей в маринаде из лука, вареную в специях камбалу, тушеную телячью вырезку, требуху в хрене, рагу из мяса с грибами. Август не ел, а лишь притрагивался: там клюнет маслинку, тут — катышек сыра, здесь — сливку или мандаринку, выпьет рюмку вина. Август худел. Мы переживали.

Временами Вилхард уединялся, запирался в кабинете на девять-десять дней, издавая резкие крики, затем спускался к нам печальный, сникший, бессильный. За истекшие двенадцать месяцев пышная рыжая грива превратилась в седые патлы, да и сам их владелец выглядел как дряхлый старик.

В сем угнетающем климате Дуглас Хэйг — мальчик впечатлительный, неуверенный, пугливый — не имел шанса закалиться для будущей жизни, все чаще превращающейся в наши дни в битву за выживание. Увидев эту перспективу, Август задумался: сначала принялся винить себя в нерадении, в наплевательстве и даже в предательстве; затем решил сделать все, дабы сын не знал страданий вследствие не свершенных преступлений и не нес бремя незаслуженных Заклятий. Раз Вилхард мне признался:

— Я все упустил, все утратил, все утерял… Я все замарал, заплевал, замял, зарубил, завалил, запустил, загадил, запаскудил, загубил… Пусть я сгину, сгнию в сей дыре, кляня загубленную, неудавшуюся жизнь, и все же пусть наследник, сын, даренный мне перипетиями судьбы и рассчитывающий на защиту и ласку — ведь я дал клятву любить и беречь, — сумеет выбиться в люди. Теперь я буду направлять и учить. А еще, — прибавил Август, — здесь я вижу минимальный и все же реальный шанс найти спасение для себя.

Итак, Август сделал ревизию знаниям сына; знаниям, скажем не лукавя, весьма фрагментарным и слабым. Август сразу же был вынужден признать занятия в местных учебных заведениях безрезультатными. Хэйг писал хуже некуда: в диктантах упускал или искажал каждый третий термин; фантазией не блистал; в арифметике умел лишь вычитать и делить. Хэйг даже не представлял себе, как высчитывались интегралы Абеля или, правильнее сказать, путал их с универсалиями Абеляра, никак с ними не связанными. Хэйг слышал, как Луи X называли Упрямым, и не знал, за какие заслуги. А уж в латыни — невзирая на увесистый тезаурус Гейнихена — знания не шли дальше «Animula vagula blandula», «Elephantum ex musca facis», «Sic transit claritas mundi» и «Naturam expellas furca, tamen usque recurret».

Август предпринял значительные усилия, дабы дать Хэйгу серьезные знания. Август решил учить сам и приступил к занятиям с искренним усердием; правда, смешивая в себе функции учителя и надзирателя, папа заваливал сына-невежду чересчур насыщенными и туманными разъяснениями, где и так неясный смысл растекался еще жиже и никак не улавливался. Уступчивый мальчик, улыбаясь, всему внимал и искренне старался преуспеть в ученье, и тем не менее уже через месяц Август был вынужден признать семейный ликбез неудачным: заучивая наизусть, сын не уяснял двух третей заучиваемых сведений. Хэйг выказал себя безнадежным в таких предметах, как математика, эпистемика, латынь и сдался перед английским на первых десяти темах. Французский язык дался ему куда легче: ученик даже уяснил такую нелепицу, как синтаксические связи и грамматические связки, а также, скажем, в пяти случаях из десяти, видел разницу между звуками фрикативными и лабиальными, между субстантивами и субститутами имени, между дативами и аккузативами, между турнюрами активными, пассивными и страдательными, между индикативами и желативами, между временами едва свершившимися и вряд ли будущими, между прилагательными предикативами и непрямыми партитивами, между аргументами этическими и аффективными, между инверсией и дегрессией.

Итак, все старания были тщетны, а сама идея вырастить вундеркинда — наивна и нереальна; Август, признав заблуждение, разгневался, так как был бессилен влиять на судьбу мальчика. Затем стал присматриваться и не без удивления, даже не скрывая энтузиазма, заметил, как Хэйг тянется к музыке. Раз мальчика застали за курьезным занятием: дул в трубу и выдувал из нее связную тему. Хэйг любил насвистывать и выстукивать ритм, а еще питал пристрастие к пению. Любую тему, спетую или сыгранную перед ним три раза, мальчик схватывал на лету и без труда выпевал в разных регистрах.

Август, игравший в детстве перед самим Итурби, зажегся идеей, тут же привез инструмент («Граф» с чистыми, пусть и приглушенными звуками, был сделан на заказ для Брамса, и на нем Брамс впервые сыграл — как уверяли, без «листа» и без предварительных репетиций — знаменитую прелюдию № 27) и закатил в living, где царил бильярд (на чьем сукне, как мы уже знаем, Август чуть не зарубил младенца, в будущем Хэйга).

Там, день за днем (ре-ми-фа-си) и целыми днями (си-фа-ми-ре) Август, играя, направляя и увлекая, раскрывал сыну мельчайшие нюансы искусства пения. Запустив и латынь и английский, Дуглас Хэйг всем сердцем предался сей страсти, переживая музыку Баха, Пуччини, Франка или Шумана как величайшую усладу. Если же не лукавить, Хэйг был ближе к Марсию, нежели к Мусагету: чересчур манерничал, тихие места выкрикивал, а кульминации тушевал, не в такт заступал, не в меру фальшивил; пел парень так себе, и все же питал к музам приязнь, усиливающуюся с каждым днем.

Мы уже знаем, как в семнадцать лет Дуглас Хэйг не без труда сдал экзамены на степень бакалавра и избрал себе стезю. Раз сын пришел к Августу делиться принятым решением:

— Я буду петь в «Ла Скала»! Я чувствую в себе призвание певца-баса!

— Из Арраса в Милан путь не близкий, — улыбнулся Август.

— Studium etpatientia cuncta impedimenta vincunt, — изрек Хэйг.

— Faciliter dicere, difficulter facere, — усмехнулся Август.

— Папа! — вспыхнул Хэйг, приняв усмешку за насмешку.

— Ну же, не кипятись, — умерил пыл сына Август. — Сие рвение я приветствую. И все-таки знай: тебе придется трудиться с усердием, не щадя себя, причем не пять или шесть, а целых девять, если не десять лет биться за первые места на певческих турнирах. К чему мы пришли бы, если всех желающих сразу бы приглашали в «Ла Скала»?

— Я буду двигаться step by step, — заверил Хэйг.

— Тебя ждет длительный и изнурительный путь, — предупредил Август.

Итак, Хэйг занялся репетициями: вытягивал звуки, высчитывал такты, пел каждый день, начиная на заре и заканчивая на закате.

Раз, к вечеру, в начале мая, Хэйг, усталый, измученный, изнуренный арией из кантаты Гайдна, чуть ли не в беспамятстве притулился к краю бильярда (махину передвинули к углу living'а, так как в бильярд уже не играли).

Август, в перерыве, развлекал себя вариациями на тему «Влтавы» Бедржиха Сметаны.

Вдруг Хэйг заметил странную вещь: зеленая ткань на четверть была как бы уедена плесенью; вся кайма была как бы забрызгана удивительными белыми капельками, испещрена маленькими крапинками, усыпана мелкими прыщиками. Хэйг пригляделся: эти странные льдинки или причудливые снежинки, в среднем круглые, а изредка даже резные и ажурные, складывались в фигуры и имели ясный, целенаправленный характер, как бы выражая некую интенцию, умысел: значки были не случайными пятнышками, а — учитывая все значения термина — знаками значащими; пусть не такими значащими, как буквы в манускриптах, и все же значащими, как нитки в кипу (письме узелками в традиции индейцев инка).

А далее — еще причудливее. Август играл на инструменте, а тем временем запись на бильярде писалась далее, прибавляясь, правда, на какие-нибудь миллиметры или даже на ангстремы. Хэйг пересчитал и насчитал тридцать два белых значка. Август играл весь вечер, Хэйг ни на секунду не прекращал наблюдать, всматриваясь в видение на краю сукна. При заключительных звуках — тут Август сбился и сфальшивил в трезвучии — Хэйг насчитал уже тридцать три знака: замыкая серию, свежий, едва вылепившийся или вылупившийся тридцать третий элемент явил наблюдателю сначала ауру, затем едва различимый венчик и в финале белеющие и разрастающиеся на глазах крупинки.

— Папа! — закричал Хэйг.

— Взгляни! Сюда! На бильярд! Белизна на сгибе линии!

— Черт! И в аду мрак карм удавит речь! — выругался Август. — Как ты сказал: «Белый знак — нам гибельный иней»?

— Да нет же! Белизна на сгибе линии! Здесь, на бильярде!

Август приблизился к бильярду, переменился в лице и трижды шепнул:

— Again! Again! Again!

— What exactly? — удивился Хэйг, заметив в глазах Августа панический страх.

— Уйдем не медля из залы! Сын! Бежим!

Глава 23-ter

рассказывающая, как рыба гнушается есть вкуснейшую халву

Август вызвал к себе сына. Я стала свидетельницей дискуссии.

— Я всегда хранил в тайне запутанные перипетии, связанные с явлением сына в нашу жизнь. Если бы я был вправе, я бы раскрыл тебе давящее на нас Заклятие; данный мне Наказ запрещает разглашение и карает нарушителей. Даже в экстренных случаях смертный не укажет на разгадку, не рискнет намекнуть на высшее табу, затемняющее все наши речи, заклинающее все наши желания, затрудняющие все наши начинания ab nihil usque ad mala. Всякий знает: невзирая на нас нами управляет ужасная безымянная напасть. Всякий знает: пред нами высится неприступная стена, преграждая нам все пути, заключая нас навсегда, навязывая нам перифразы и пересказы, путаные речи, упущения, ляпсусы, нестерпимую фальшь неверных знаний — куда, заглушаясь и затихая, низвергаются наши крики, призывы и рыдания вкупе с несбывшимися надеждами и мечтами. Чем ретивее мы будем выслеживать выпавший термин, чем крепче мы будем цепляться за незапятнанную белизну, тем тяжелее падет на нас треклятая рука судьбы. Хэйг, сын, тебе следует знать: ныне, — и не в первый раз, — здесь снует и рыщет смерть.

— Я надеялся, — вещал далее Август, — думал: тебе не придется переживать нестерпимый ужас, выпавший мне. Сейчас у меня уже нет иллюзий: мы бессильны. Ты будешь не прав (а винить себя буду я), если решишь играть ва-банк и рискнешь скрываться здесь. Ты лишь накликаешь беду. Тебе следует уехать из усадьбы немедля!

Реакция не заставила себя ждать: вспыхнувший Хэйг тут же свел всю речь Августа к небылицам, высмеял надуманные причины и пришел к неутешительным заключениям: дескать, папа желал изгнать сына!

— Как же так?! — кричал Хэйг, размахивая руками. — Как же так?! И ты, папа?! Теперь я уразумел: ты пугаешь меня смертью! А я, наивный, так тебе верил, так тебя любил! А ты выдумываешь черт знает какие напасти! Ведь все эти ужасы шиты белыми нитками! Будь честнее! Если ты забавы ради решил меня выгнать, так выставь за дверь и не прикрывайся всякими дурацкими алиби!

Сраженный унизительными репликами Август крикнул: «Сын!» и захлебнулся: начатую тираду прервали глухие рыдания.

Спустя месяц Август признался мне, как в ту минуту думал раскрыть все, как рвался ввести Хэйга в курс перипетий бастарда, как чуть не рассказал ему все насчет Захира, Мутуса Липпманна, скитальца с курьезным именем Трифедрус, купания и т. д. и т. п. Август не решился.

Пауза затянулась. Дуглас Хэйг взирал в тишине на Августа. Затем вдруг развернулся и убежал к себе в мансарду.

Август замер.

Я ждала указаний, следует ли мне бежать вслед, удержать, вернуть…

— Нет, — сказал Август. — Пускай. Если сумеет, пусть уезжает. Так будет лучше. Вдруг ему удастся спастись. Иначе умрет вместе с нами.

Не смыкая глаз, мы сидели и слушали, как Хэйг меряет шагами мансарду. Затем, уже на заре, мы увидели, как Хэйг спускается. На нем был теплый свитер и куртка. В руке — сумка.

Хэйг вышел в парк и приблизился к пруду. Присел и трижды, меняя тембр, высвистел тему

как бы давая тем самым сигнал, и Бен-Амафиин, заслышав свист, сразу же приплыл. Хэйг завел с ним длительную беседу, не забывая скармливать ему шарики из пудинга, скатанные как пшеничные зернышки для кускуса.

Затем, не глядя ни на меня, ни на Августа, ни на усадьбу — хранительницу детства, Хэйг пнул ненавистную калитку, распахнув ее настежь, и ушел…

Мы не знали, куда Хэйг уехал. Неутешный Август мучился. При нашем приближении к пруду, невзирая на все призывы, Бен-Амафиин не приплывал. Вся жизнь шла вкривь и насмарку.

Спустя шесть месяцев мы услышали стук в дверь. Нам принесли пакет, высланный неизвестным. Август распечатал сургуч письма, перечел трижды, затем привлек к делу меня.

— Не знаешь ли ты случаем Антея Гласа?

— Нет.

— И я не знаю. А нас сей Глас, кажется, знает лучше нас самих. Читай.

Dear Sir,

В апреле я не раз имел честь встречать Дугласа Хэйга Вилхарда. Будучи а курсе бегства Дугласа Хэйга из Азинкура и представляя себе, как Вы, не имея никаких вестей, переживаете эту тяжелую разлуку, я считаю нужным дать Вам имеющиеся у меня сведения, надеясь тем самым смягчить Ваши страдания.

В начале, прибыв в Париж, Дуглас Хэйг вел жизнь, скажем так, небезупречную. Заделался завсегдатаем злачных мест; связался с тремя типами ужаснейшей репутации: безнравственными аферистами, наглыми жуликами, снискавшими себе славу самыми гнусными преступлениями. Испытывая на себе их губительнейшее влияние, Дуглас Хэйг принял участие в девяти-десяти шумных сделках, принесших трем преступникам изрядный куш. Финал едва не стал плачевным для Хэйга — главарь банды был задержан, так сказать, взят «с наличным»: мерзавца судили и выслали на рудники в Гвиану.

Если не трусливый, так наверняка пугливый Хэйг тут же представил себя гниющим где-нибудь в исправительных лагерях Бириби. Такая перспектива не прельщала. Расставшись с аферистами и жуликами, Хэйг снял в центре, на бульваре Сен-Мишель маленькую уютную квартирку. Я не знаю, где Хэйг брал средства на разгульную жизнь; думаю, средства эти были значительны. Юный парижанин не имел машины, тратил крупные суммы в магазинах, любил красивые наряды — владельца свитера с вышитым Джугашвили узнавали, зазывали и привечали в различных питейных заведениях: франта ждали в кабачке на бульваре Сен-Жермен и «Бальзаре», в пивнушке у Бастилии и в баре на улице Сен-Жак. А еще Хэйг увлекся свежими идеями: слушал Лакана и Балибара, Мак-Люэна Маршалла и Васадули Вагаруди, Тутти и Кванти; читал «Связи», «Архипелаг», «Силикат», «Три материка»; бегал в синема «Рефле Медиси», славил Жан-Люка Гадара, хвалил Мишеля Курнё.

Приятная жизнь длились целый месяц. Растратив все сбережения, Хэйг задумался. Ситуация намечалась скверная: развлечения, кутежи и кидание денег на ветер лишь расслабляли и развращали.

И Хэйг нашел блестящее решение; придумал себе активный и энергичный вид занятия, чьей целью были улучшение ситуации в стране, упразднение Капитала, устранение Наживы. Хэйг вступил в Радикальную Албанскую Партию: зачитываясь вместе с другими членами ячейки выступлением Энвера Хаджи в селе Шкадере (бывшем Скутари), датируемым как минимум тридцатью шестью месяцами ранее, наш ультралевый активист увлекся идеями генсека и ринулся в идейную атаку как на мямлей из К.П.Ф., так и на т. н. «китайцев» а la Цзэдун. Радикальная Албанская Партия была распущена уже через неделю.

Дуглас Хэйг заскучал. И тут в памяти высветилась папина — Ваша — фраза: «При смерти кузена Густава единственным нашим утешением была сарабанда Альбениса»; Хэйг вдруг задумался: к чему метаться, выискивая смысл в эфемерных утехах, зачем бегать за развлечениями и услаждениями, если существует истинная цель, если есть призвание: пение!

Хэйг начал трудиться. Спустя месяц записался в «Studia Carminae». Сделал блестящую карьеру.

Сейчас Хэйг снимает жалкую лачугу на улице Капитана Нема, 9.

Так, едва не свернув с праведных путей, Дуглас Хэйг все же внял рассудку и вверился призванию.

Надеюсь, сие будет Вам немалым утешением в страданиях, вызванных расставанием и все эти месяцы терзавших Вашу душу.

Искренне Ваш,

Антей Глас.

Август тут же выслал Хэйгу чек на значительную сумму, а к нему накатал целую сагу, рассказывающую все детали теа culpa. Пакет вернулся нераспечатанный. Август навел справки: как ему сказали, указанный адрес (улица Капитана Нема, 9) существует, а адресат Хэйг Вилхард там не значится. Разнервничавшийся Август связался с секретарем «Studia Carminae», дабы узнать был ли Дуглас Хэйг Вилхард зачислен в студенты заведения. Здесь удача ему улыбнулась: да, вышеназванный Вилхард сдал вступительные экзамены, записался в класс пения, выказал блестящие результаты и, набрав высший балл, был направлен на учебу в университет сценических искусств «Джулиард Скул» в Манхеггене.

К Августу вернулась надежда. В течение двенадцати месяцев мы жили в тиши и мире. Раз мы вычитали в газете, как Хэйг Вилхард вызвал бешеный энтузиазм у публики в Турине. Ланшан пел дифирамбы «басу, имеющему все шансы на ведущие партии», Гавати — «будущему Джузеппе де Лукка», Рестан — «Джили с данными Ванни-Марку, страстью Чезаре Сьепи и чувствами Сузе».

Раз, сделав все нужные закупки на рынке Азинкура и наняв за двадцать су мальчишку в качестве кули, я тащилась в усадьбу с тремя тяжелыми сумками. Приближаясь к усадьбе, я увидела, как близ пруда гуляет некий тип, чей вид сначала меня изумил: на миг мне привиделся Дуглас Хэйг. Так мы встретились с Антеем.

На вид я не дала бы ему и двадцати лет. Вытянутый как прут, худющий как жердь, приезжий был в плаще-реглане, в шляпе, а в руке держал стек. На первый взгляд, визитер казался милым, и все же неясными, смутными флюидами вызывал у меня неприятие: цвет лица — мертвецки бледный, все жесты и движения — вялые, неуверенные, взгляд — бегающий, а синева глаз — чересчур светлая, чуть ли не выцветшая, едва ли не бесцветная. Сей растерянный и угнетающий трепет меня пугал: как если бы несчастный нес на себе, сам не ведая, куда и зачем, ужаснейшее бремя.

Я приблизилась и, следуя нашим племенным традициям, изрекла приветствие.

— Приветствую тебя, Бледный Лик! Да пребудет в наших вигвамах тишина, и пусть спят наши зарытые в землю мачете. Выкурим вместе трубку мира!

— Айю-ехи-ёй-яхы! — изрек визитер, касаясь указательным пальцем лба и кланяясь мне, как истинный сиу, выказывая тем самым удивительнейшее знание наших правил. — Пусть каждый день в ваших вигвамах жарится целый карибу!

Я пригласила парня зайти внутрь, усадила, ударила в медную тарелку. Вышел Август.

— Я слушаю Вас.

— Антей Глас, — представился парень. — Двенадцать месяцев назад я…

— Да, знаю, — прервал Август. — Двенадцать месяцев назад вы в письме рассказали мне жизнь Дугласа Хэйга в Париже. Вы в красках расписали приключения сына и начатую им карьеру. Сейчас, мне кажется, жизнь Хэйга наладилась; например, три дня назад спетая им партия пленила весь Турин. Я вам весьма признателен за участие; если бы я знал, где вы живете, я бы вам сразу написал. На вашем письме я не нашел адреса.

— Увы, — сказал Антей, — я забыл указать адрес. А сейчас случайные дела занесли меня в ваши пенаты, близ Азинкура, и я решил к вам наведаться. Извините, если я некстати… не к месту…

— Прекрасная идея, разрази вас Юпитер! — закричал Август. — Давай избегать наречий — так будет легче! И перейдем на «ты»! Так будет естественней.

— Ты прав, — признал Антей.

— Ты разделишь с нами ужин? — пригласил Август.

— Приглашение принимаю, — принял приглашение Антей.

Парень снял шляпу и плащ.

— Зайдем в курительную, — пригласил Август. Мужчины вышли из living'a, свернули в длинный кулуар, заканчивавшийся тремя ступеньками вверх, и зашли в курительную. Август усадил Антея в черную замшу кресла с блестящими лапами из акажу и раскрыл футляр с кубинскими сигарами, authentic habanas.

Глас, смакуя, затянулся.

— Джин? Виски? Абсент… — начал перечислять Август, как заправский бармен, прельщающий изысканными напитками.

— Ну, даже не знаю… — растерялся Антей. — …или смешать мартини, кампари? Если желаешь, я сделаю тебе «Типунш» или «Маргариту»…

— A «blanc-cassis» сделаешь?

— «Kir»? За неимением «Cassis» я капну в рислинг вишневки. Идет?

Выпили. Затем Глас начал рассказывать:

Прежде, ты наверняка желаешь знать, как я встретил Хэйга. Итак, слушай. Раз приезжаю я в Ежёвый парк, иду к зданию с аквариумами и вижу следующую картину: кутаясь в платье из черных тканей идентичный мне внешне, как брат, как близнец, грустный, печальный в тенетах страданий сидел без движения некий юнец — у пруда с карпами. Вытаскивал из рюкзака мягкую субстанцию, халву или рахат-лукум, скатывал из нее шарики, а затем кидал их рыбам, невзирая на предупреждения и ругань служителя; служитель уже трижды прибегал и тыкал желтым из-за курения пальцем в табличку с надписью, запрещавшей давать карпам любую еду.

Кажется, юнец так и ждал, как какая-нибудь рыба выплывет из пруда, выпрыгнет и, как прирученный дельфин, на лету схватит шарик. Увы, никакая рыба не выплывала: юнец расстраивался и даже мрачнел.

Я приблизился к нему с двумя-тремя участливыми репликами; неизвестный, заметил я, питает к карпам искреннюю и все же неразделенную симпатию. Парень вдруг начал делиться личными переживаниями: дескать, ранее среди уймы приятелей ему так и не встретился истинный друг, если не считать рыбку Бен-Амафиина. Карп всегда приплывал, заслышав специальный сигнал, насвистываемую тему. И мальчуган каждый день прибегал насыщать карпа. В минуты печали и грусти раскрывал ему душу, а карп, как бы взбадривая, всякий раз дарил ему дружескую улыбку.

А теперь, будучи без друзей, без денег, не имея ни куска хлеба, ни крыши над теменем, снедаемый печалью и грустью, наивный парень пришел сюда, в Ежёвый парк, надеясь — как знать? — на дружелюбие местных рыб. Растратил все имеющиеся медяки (других денег уже не имея) на 1 кг халвы; ведь раньше верный друг Бен-Амафиин так любил эту пищу, тем паче ее заказывали иранским кулинарам или, в крайнем случае, закупали в лучших парижских магазинах.

Рассказ вызвал у меня умиление; я пригласил парня выпить рюмку-другую, а затем разделить вечернюю трапезу. Кажется, сытым Хэйг бывал в те времена не всегда. Растягивал ужин, жевал не спеша и смакуя, как мусульманин, завершивший длительный рамадан.

Перейдя к десерту, Хэйг начал изливать мне душу; расписал детские увлечения, занятия пением, призвание, парижскую жизнь, вас, — извини, — тебя, Сиу…

— Сказал ли тебе Хэйг..? — прервал Август, задыхаясь. — Знал ли Хэйг, как мы встретились впервые?

— Да. Раз, на заре, десятилетний Хэйг застал тебя в ванне, где ты свершал ритуальный намыв. Ты уже успел уплыть в великую Нирвану и шептал, сам не ведая, невнятные речи, привлекшие Хэйга; парень приник к фиксирующей узде, чей шнур усиливал звук…

— Ah! I see! — ахнул бледнеющий Август.

— Да, Август. Видишь, как ты, сам не желая, все ему выдал. Ты раскрыл ему тайну Захира, и явление сына, и презрение к бастарду, и сверкание кристалла в пупке. И тут разъяренный Хэйг в гневе и бешенстве, увеличивающем силы в десятки раз, снял у тебя с пальца принадлежавший ему Захир!

— …вызвав тем самым терзающее нас заклятие, — вскричал Август.

— Да, — вещал далее Антей Глас. — Десятилетний мальчуган все уразумел и заимел на тебя зуб. В душе тебя ненавидел и жаждал мести; втайне веселился, если ты сбивался, если ты страдал, и злился, даже бесился, если выпадающие тебе страдания смягчались. Сын ненавидел тебя каждую минуту, каждую секунду!

— Ah, Jesus Christ! — разрыдался Август, сминая в руке белую салфетку.

— Сглаз сына — бастарда в младенчестве и англичанина уже в детстве — был на тебе все время. Все, включая призвание, является частью плана, чья цель — тебя уничижить и извести!

— И даже призвание? — удивился Август, и услышал леденящую душу реплику: — Сейчас ты узнаешь, зачем я приехал.

Глас расстегнул черную шагреневую сумку и вынул из нее весьма искусный карандашный эскиз сцены наказания Жуана: сердцеед был наказан и за убиение, и за насмешку над убитым, так как пригласил жертву к себе на ужин. Каменный Пришелец, затянутый в гигантский панцирь из гипса, выглядел эдаким несуразным Шалтаем-Бултыхаем.

На реверсе рисунка Хэйг написал удивительнейшее предсказание: «При виде меня в сем наряде ему не избегнуть страданий, так как живица, мне вены питая, фамильную честь замарала навеки!»

— Сей эскиз, — сказал Антей Глас, — Хэйг передал мне три дня назад. К рисунку прилагалась записка, где Хэйг писал следующее: живет в урбинских апартаментах, распевает партию Статуи и женится на Хыльге Маврахардатис…

Тут Август дернулся как ужаленный и закричал:

— Нет! Нет! Хэйг а ждет верная смерть!

Часть VII

Хылъга Маврахардатис

Глава 24

рассеивающая двадцатилетний туман архилживых умалчиваний и раскрывающая тайну гибели «Титаника»

— Нет! Нет! Хэйга ждет верная смерть! — закричал Август.

— Abyssus abyssum attrahet, — заключил печальный Антей Глас.

Тут Хыльга, не сдержав чувств, разрыдалась, Артур Бэллывью Верси-Ярн прервал нить, сплетающую длинный рассказ Сиу.

— Забвение не залечит наших страданий. Двадцать лет назад умер Дуглас Хэйг, месяц назад исчез Антей Глас, сейчас умер Август; всех унесла некая тайная напасть. Эта вынюхивающая и рыщущая нечисть забрала их, а также наверняка — даже если верных улик нет — Хассана Ибн Аббу, Мутуса Липпманна и мать, давшую жизнь Хэйгу…

— А также всех наших детей, исключая Януса, — насупился Эймери Шум.

— И все же, — размышлял вслух Артур Б. Верси-Ярн, — не приближаемся ли мы к цели наших разысканий? Не намечаются ли на сем пути главные вехи? Не имеются ли в саге — чьи перипетии Сиу рассказала в мельчайших деталях — ясные факты, дающие нам шанс углубиться в решение мучающей нас задачи?

— Ведь Хэйг не знал, чем чревата наша связь! — вдруг закричала Хыльга.

— Да. Хэйг не знал; не знала и ты, — вернулась к рассказу Сиу. — Знал Август. И сразу же все уразумел.

Клан, будучи чуть ли не древнейшим в Стамбуле, издавна жил в замке, с чьих террас виднелись и Танатаграммис в Black Sea, и Нулиппея в Marmara Sea. Термин «маврахардатис», встречающийся, как рассказывают, в двух-трех практически неизвестных, чуть ли не энигматических балканских диалектах, имеет разные написания (Маурахардата или Мавракардати) и значит: «имеющий черную грудь» или «заключающий темную силу». Семья Маврахардатис дала султанату целую плеяду служителей, называемых ичегланами: Станислас брил Сулеймана, Кастантинис прислуживал Ибрагиму, Никлас имел чин тарджумана (в наше время сказали бы: референт-транслейтер) и прибрал для владыки Абдул-Азиза десятки тысяч книг (значительная часть — древние манускрипты в четверть листа), все — славящие ислам. Сын Никласа, Никлас младший, стал даже правителем Баната; как рассказывали, Абдул-Хамид верил ему как себе, так как хитрец имел в высшей степени искусный дар затемнять смысл, превращая самую незначительную реплику в неразрешимую загадку, даже если каждую секунду указывал на примитивный шифр и элементарные правила интерпретации.

Будучи любимцем султана, Никлас рассчитывал стать визирем или мамамушем и уже выбрал для себя приличествующий чину герб: Сфинкс в языках пламени. Махмуд Третий, завидуя усиливающейся власти Никласа и пугаясь ее влияния в Стамбуле, удушил претендента, а затем пересажал на шампуры значительную часть клана.

Семья Маврахардатис не без труда избежала казни. Августин, дед Хыльги, страшась дивана, выехал из империи и прижился в Дурресе, где сделал удачную карьеру юриста. Спустя время учредил газету, критикующую власть султана и даже ратующую за ее свержение. «Сыны Албании, вперед! — взывал трибун. — Пришел день славы! Тиранить нас идет нещадный враг! Пусть смелым реет стяг, стяг алый! За ружья, граждане! Вперед! Ряды, смыкаясь, наступают! Пусть струи брызнут нечестивые из вен и нашу землю вражьей жижей напитают!»

В Дурресе началась ажитация. В массах кипел смущенный разум. Начали нападать на усташей: девятерых забили насмерть. Везде кричали «Смерть туркам!» и «Исламу — нет!» Придумали знамя — белый стяг из тюля; в верхнем углу прилепили герб Никласа: Сфинкс в языках пламени. Крупнейшая партия (имея устремления либеральные, а дух — анархистский) завладела умами. Некий тип, Артур Гарден Пим (как рассказывали, внучатый деверь известнейшему пииту Англии и славнейшему инсургенту Греции, сравнимый с ним и в смысле увечья, и в смысле гражданства) разжег диссидентский дух и даже придумал Гимн, чей припев сразу же начали напевать и насвистывать на улицах, невзирая на турецких янычар, бряцающих ятаганами.

Спустя тридцать шесть месяцев турки были вынуждены уйти из страны. В Керкире был заключен мир: суверенитет Албании был признан. Англия, не желая уступать управление едва учредившейся нацией, тут же назначила чрезвычайным представителем в Тиране сэра Вэйниша; кандидатуру капитана из Кембриджа представил в Buckingham Palace и утвердил сам Ричард Вассал-Фикс, third Pair Flaming. Августин Маврахардатис был искренне влюблен в Британию, а хитрый Вэйниш сумел сыграть на чувствах юриста, расписывая ему будущее Албании. Сюзеренный, так сказать, слегка зависимый статус — убеждал Августина эмиссар — придется весьма кстати албанцам, веками угнетаемым турецкими захватчиками и еще не научившимся править, а значит, следует призвать дружелюбных англичан, дабы сначала услужить фракциям, напуганным реставрацией диктата, а затем, путем деликатных манипуляций, превратить неразвитую страну в развитую вассальную латифундию. Причем нельзя терять ни минуты, иначе какие-нибудь абиссинцы, австрияки-венгры или ушлые итальянцы наверняка не упустят такую авантажную ситуацию для интервенции. И убежденный Августин, питая самые лучшие намерения, принялся плести весьма хитрую интригу. Английские деньги текли ручьем. Устраивались ячейки. Пристраивались агенты. На нужных местах ставились нужные люди. Был придуман мудреный план захвата власти. За три дня перед putsch (здесь мы даем английский термин) — а англиканские десантники в Бриндизи уже извелись, выжидая сигнал к выступлению тапи militari и высадке на албанский берег — план был раскрыт. Ляпсус растяпы? Упущение балбеса? Идейный акт ренегата или алчная измена предателя? Как знать? Началась шумная кампания с арестами и чистками. Все знают: самые нетерпимые chauvinistes (здесь мы даем французский термин) — албанцы. Шестнадцати эдилам (из них как минимум треть были невинны) вменили в вину участие в мятеже и присудили смертную казнь.

Самая страшная кара выпала Августину. Сначала стегали кнутами, затем привязали к свае, а рассвирепевшие жители хулили, плевали и забрасывали мученика гнилыми фруктами. Затем шею зажали в кандалы; перебили пальцы, кисти, ступни, ребра; заткнули уста паклей, вылили сверху ушат бензина и зажгли.

Недюжинные физические и душевные силы удерживали жизнь в теле целый месяц. Через месяц смердящий труп швырнули шавкам; те даже не стали к нему принюхиваться.

Тридцати трем членам семьи Маврахардатис из Дурреса также выпала трагическая участь. Албанцы выслеживали и вырезали несчастных везде и всюду, грабили и разрушали их жилища, насилуя женщин, не щадя ни старух, ни грудных детей.

Спустя двенадцать месяцев выжил лишь единственный член семьи; избежавший расправы был нужен албанцам пуще других; беглеца не переставали разыскивать и за выдачу живым или мертвым даже сулили награду в десятки тысяч динариев. Власти искали сына и наследника Августина.

Итак, сбежавший Альбин (сие имя папа дал младенцу, веря в лучшее будущее державы!) укрылся в густых дебрях, где в течение шести лет киснул, накапливая ненависть к албанцам, сгубившим всю семью, а также, причем в значительнейшей степени, к англичанам, виня их, и не без причины, в гибели папы.

Раз, в хиреющей хибаре, где уже не жили ни крестьяне, ни трапперы, и куда лишь изредка забредал случайный пастух с баранами, Альбин нашел гигантский клад: дукаты, украшения, слитки.

Взяв за пример Железную Маску, Альбин решил пустить весь капитал на свершение мести. Мститель привлек к себе шайку убийц; платил не скупясь, предлагая всем fifty-fifty и требуя за эту щедрую плату нести преданную службу.

Главным укрытием была выбрана разрушенная цитадель, называемая «Гибель на Лине», так как в давние времена там скрывался знаменитый бандит Фра Дьявели, бывший францисканец, нападавший на дилижансы и кареты и вешавший жертв на ветвях деревьев.

Принимая члена в шайку, Альбин сначала вызывал кандидата в цитадель. Все пили, чередуясь и не закусывая, девять чаш сливянки. Затем вступающий в шайку клялся на кресте служить не на жизнь, а на смерть. Затем Альбин, применяя сусальный скальпель, вырезал ему на предплечье четкий знак: эпидерма хранила белый след, пусть узкий и все же вечный, так как шрам не стирался никакими абразивными средствами. Раз некий албанский шпик увидел и даже перечертил эту метку для начальства, правда, чертеж клейма был неубедительным: эллипс, перечеркнутый двумя пересекающимися в центре линиями, или, если вдуматься, знак, запрещающий движение.

Временами жандармы задерживали людей Альбина. Невзирая на нечеткий чертеж шпика, примету на предплечье узнавали и сразу же расценивали как главную улику: белый знак, нанесенный в «Гибели на Лине», указывал на преступную связь.

За девять лет сумели задержать лишь трех связных, а ведь банда Альбина насчитывала не менее двадцати трех.

Банда чаще нападала на англичан. Резиденция атташе Британии в Тиране взрывалась трижды. Любая взвивающая британский флаг яхта, заплывая в гавань Дурреса, имела верный шанс сгинуть там навеки.

Причину же бедствия «Титаника» — врезался ли сам или был сбит с курса — следует усматривать не в случайных айсбергах, а в преднамеренных действиях диверсанта; ведь на судне плыли влиятельные английские банкиры и сталелитейные магнаты, дебатирующие идею вклада значительных средств (в т. ч. капитала Barclay's) в закладку блюминга в Албании.

Трагедия в Куинтиншилле, в графстве Кембридж, случившаяся через шесть лет (9 августа электричка врезалась в машину на середине ж / д пути между станциями Уайтхейвен и Блэкберн), явила струхнувшим жандармам из Скаутланд-Ярда серьезные амбиции Альбина и умение при случае настичь врага даже на земле врага. Затем стали известны детали: теракт был задуман лишь ради забавы или, как любил шутить сам Альбин, «during his vacances», так как, невзирая на жесткий график герильи, бандит все же ездил раз в двенадцать месяцев, недели на три-четыре, в ненавистную Англию, чей влажный климат был ему приятен.

Партизанские действия заставили англичан уйти из Албании, и Альбин переключился на местных жителей. Предпринял девять-десять «инспекций»; увы, в стране, где индустриализация еще даже не началась, налетчикам светили лишь худющие бараны да деревенщина без всяких надежд на выкуп.

А тем временем куш уменьшался, и Альбин был вынужден искать иные средства.

Близ «Гибели на Лине» имелась равнина, где цвел белый мак. Увидев в этих диких плантациях перспективу величайшей наживы, Альбин выпытал у аптекарей рецепт лауданума, а затем, в результате сушки и фумигации, вывел весьма приличный терьяк, а на следующей стадии извлек и саму квинтэссенцию.

Тем не менее (как знают даже малые дети) все усилия тщетны и за квинтэссенцию не выручишь и гривны, если нет механизма для ее дистрибуции. А существующий канал сбыта — связывающий Анкару с Балканами, далее, через пункты Бар, Сплит и Пула, переправляющий груз в Римини, а там, уже мелкими партиями, в Милан, всемирный центр бизнеса — принадлежал мульти- или даже мега-«синдикату» (двум десяткам крупнейших картелей Мафии, представленных такими заправилами, как «Маленький Цезарь» или сара di tutti capi, Лаки Лючани, Джек-Танцующий мальчишка, Мейер-Лански, Чарли Счастливчик, Банни Пулеметчик и девять-десять мандатариев из других менее влиятельных структур).

Расчетливый Альбин сразу же себе представил, чем рискует, задумывая внедриться в сей тесный круг. Действуя хитрее и вместе с тем смелее, решился на демпинг: связался в Милане с уличными дилерами, имевшими связь с картелем, и уступил им партию за весьма заниженную цену.

С развитием бизнеса преуспевающий Альбин начал присматривать себе ассистента для учета трафика, так как квинтэссенция ехала из «Гибели на Лине» на машинах, прибывала в устье Бренты на баркасах, а в Милан сплавлялась на шаландах.

Наведя справки, Альбин вышел на типа из Тираны; как ему сказали, жулик был ушлым и вместе с тем казался надежным, щепетильным, внимательным; схватывал все с трети намека, имел интуицию и фантазию. Жулика звали — читатель уже наверняка угадал, а если нет, значит, читал без внимания, — разумеется, жулика звали Мутус Липпманн!

Итак, папа Хыльги (вызвавшей безумную страсть Дугласа Хэйга) был близким приятелем злейшему неприятелю Августа и всеми фибрами души ненавидел англичан!

— Кстати, — перебил разъяснения Августа Антей Глас, — а кем была мать Хыльги?

Глава 25

дающая выверенный курс бакса ($) и передающая суждение Владимира Ильича, касающееся американских к/картин

Фатальная встреча случилась через двенадцать месяцев, — рассказывал далее Август. Мак и бизнес расцветали; Альбин купался в грудах злата и как паша кутил в цитадели. А невдалеке снимался фильм, и в нем снималась американская звезда Анастасия. Альбин, пусть и прекратив антибританские набеги за неимением британцев, не забывал ненавидеть всех wasp (англы, саксы, юты, фризы), включая американцев. Разведав, где разместилась снимающая фильм группа, нетерпеливый Альбин тут же учредил карательный рейд.

Альбин приказал девяти надежным бандитам взять ружья, базуки, динамит, гремучую ртуть и напалм и, пустив вперед мастифа (зверь так и рвался с цепи), ринулся карать.

Банда прибыла к месту расправы в сумерки. Июньский закат еще пылал. За день земля накалилась, с наступлением тени спала жара, спустился мрак, гарантируя низкие температуры.

Прибывшие каратели увидели на спуске к реке три ангара (для съемки в искусственных интерьерах) и разбитый на берегу лагерь. Актеры размещались в девяти вместительных караванах, девятый был заказан для Анастасии. Застав съемки в разгаре (как раз снимался заумный кадр, изнуривший и режиссера, и ассистента, и ассистентку режиссера, так как, невзирая на все усилия и бесчисленные дубли, из кадра все время выпадали как минимум два статиста из пяти). Альбин двинул силы вперед, требуя жечь все, убивать всех, крушить всласть, а сам приблизился к прицепу, где дремала звезда.

Бандит зашел в узкий будуар, где все предметы навевали чувственную негу, где все вещи взывали к усладам любви: мягкие диваны, тяжелые шпалеры, зеркала, затемненные ради причуды, а не из ханжества. Эфир был насыщен сексапильными духами. Абажур рассеивал мягкий свет.

Альбин пересек амурный будуар; затем, раздвинув тяжелые, украшенные сусальными кистями и шнурами гардины балдахина, спрятался за складку занавеси. Альбин ждал, считая минуты, и дурел, вдыхая пряный душистый запах.

Затем явилась Анастасия. Актриса сняла белый в черную крапинку халат из шелка, стянула чулки, сжимающие бедра, и, — храня на шее нить жемчуга, удерживающую крупный адамант, — вытянулась на диване, с придыханием мурлыкая.

При виде дивы, являющей сие пленяющее зрелище, Альбин замер.

Мерным дыханием вздымалась упругая грудь, ей в такт изгибались линии тела.

В смущающем сумраке, затеняющем лазурью лепную белизну, Анастасия предлагала себя: нагая, мягкая и млеющая.

В нежнейшем эпителии зиял карминный разрез прекрасных губ, гладких, влажных, блестящих.

— Ах, Анастасия, — шепнул истерзанный желанием Альбини засверкал глазами, как Великий Пан, — мне сердце разят все стрелы Амура!

И тут же, на месте, в пылу экзальтации, дабы выразить хвалу прекраснейшей Анастасии, Альбин придумал лэ в духе «Песни Песней»:

Стать ее, галера, данная мне для плаваний дальних, как бригантина, как каравелла, чьи паруса я истреплю ветрами;

Кудри ее, шелк и сатин, как быстрых ланей и серн стада;

Лик ее, снежная белизна; виски ее — между тернами лилия, а ланиты ее, душистый румяный цветник, выделяющий мирру текучую и фимиам, как айсберг, тающий в жарких ветрилах страсти, меня изнурившей;

Уши ее — ракушки витые для устриц и мидий, лесные вьюнки, чьи изгибы изведаю я, кружа и вращаясь;

Ресницы ее, вибрация века, мигание мига, а над ними — две триумфальные арки, две дуги как изящные крылья у радуги;

Глаза ее — кладезь хрусталика и зиянье зрачка в блеске иссиня-черных маслин;

Губы ее — алая лента, и любезны уста ее, как граната разрез, веселы, как брызги вина для услажденья уст иссушенных, и сладки, как мед, истекающий на язык;

Зубы ее — лен, лунь и лед, как шерсть у грудных ягнят, вылезающих из купальни;

Язык ее — пурпур, краплак и рубин, кармина лагуны, и лабиальный лепет, куда я кидаюсь, как в жидкую бездну;

Шея ее — башня из лилий, тальк, нить жемчуга с брильянтами, как узда, мне сдавившая шею;

Руки ее — флаги на мачтах, вехи любви, разящая медь, канаты и реи, чей скрученный жгут мне пыл усмирит;

Кисти ее — пятипалые звери, как шебек или бутр, как сампан иль фелука, снесенные бурей, капризным теченьем наших измаянных тел;

Спина ее — берег, намыв, мель песка, гладкий шельф, равнина, чью гладь разрывают укусы желанья;

Груди ее, ах, груди, как серны-близняшки, пасущиеся между лилиями, как эпидерма кита, чья гибель печальная — белый фатум — мне гибель несет, эпителий, чью белизну я, пусть при смерти, ее именем испишу;

Стан ее, как в плесканьях речных трепетанье цепи, пристанище, где пришвартуюсь, главная гавань, дабы мне жжение смягчить;

Пуп ее — взрыв навсегда, расщепленная глина, мне навеки раскрытая чаша для излиянья;

Предместье ее — геральдический клин, герб неизвестный с тремя углами, вырез тенистый, смутная впадина, темная яма, чью тайну я на свету распахну;

Зад ее — на ветке сладкий инжир, пышный фрукт, распирающий шкурку, персик налитый в пуху, чей нектар я выжму, дабы испить;

Ради Руна ее, я, как сын Алкимеды, двадцать лет с ураганами мерялся силами, чудная шерсть, дивная пряжа, сплетенье любви в стебельках, черенках и травах, куда прут дичка будет влагаться, как саженец в райский сад;

Складка ее, складка-кувшинка, складка-забвение, где все исчезнет, где все упразднится, складка-нирвана, канавка, где навсегда захлебнется время, куда припаду между жизнью и смертью, в спазмах сверхлюдских наслаждений;

Пульпа ее, где все умрет, — мягкие лепестки, как финальный предел, куда я низвергнусь, где изведусь, себя распуская, где сгину, себя упраздняя ради свершенья все время грядущей любви, в рывке вне границ, где жизнь в некий день, в некий час нас найдет неразлучными, в страсти, в забвении, в сумраке, где все исчезнет, в безвременьи мига, где слиться сумеют наши тела!

Так пел Альбин. Затем, сняв с себя снаряжение, скинув платье, жадным, не евшим зверем кинулся на звезду.

— Как!? — смутился Антей Глас. — Насилие? (Двадцатилетний парень был стыдлив, а в детстве жил среди пуритан, причащался, и даже чуть не ушел в капуцины).

— Нет, — улыбнулся Август. — Не насилие, так как звезда, раскрыв глаза, тут же в бандита влюбилась и, шепча, ему, двигающемуся ad limina sacra, призналась:

— Я всегда мечтала втюриться в авантюриста, бандита, преступника! Тебя все еще ищут жандармы?

— Наверняка, — заверил ее Альбин.

— А за выдачу назначили премию?

— Еще какую! — заверил еще раз Альбин.

— What's the price? — встрепенулась актриса.

Глава 26

или сюрприз для любителей фаршируемых рыб

— Великий Маниту! — закричала, не сдержавшись, Сиу. — И где ты услышала такую клевету? Разумеется, Хэйг запнулся сам! Не будем забывать, из чьей ты семьи! Ты — дщерь Маврахардатис! Чей папаша нас всех заклял? Мы все — в страшных узах ваших заклятий!

— Заткнись, Сиу! — сказала Хыльга. — Беда затмила тебе разум.

А Сиу все не унималась:

— И зачем Август вздумал бы кричать? Как знать, не ты ли сама издала крик, сгубивший Хэйга? Ты ведь играла в спектакле и была на сцене?

— В рассуждениях Сиу есть здравый смысл, — признал Артур Бэллывью Верси-Ярн. — Каждый зритель, присутствующий в зале, — как Хыльга, так и Август, как Антей Глас, так и первый встречный, — был в силах резкими криками, напугать Хэйга и тем самым сбить статую на фатальный шаг. Хыльга, а ты сама слышала крик Августа?

— Нет. Всё видел и слышал Антей Глас. Антей интуицией учуял, как Август рванется, увидев сына в панцире, и закричит, как умирающий лев или буревестник, схваченный веселыми рыбаками. И был прав. Едва Хэйг вышел на сцену, Антей взглянул на Августа и заметил, как англичанин изменился в лице, стал бледнеть и даже белеть; Антей чуть ли не услышал, как крик набирал в груди силу. Антей думал приблизиться к Августу и уже двинулся к нему; в эту минуту Август издал дикий крик, крик Зверя из Тартара, крик Сфинкса при падении с утеса. В сей же миг реплика «сhе grida infernali» вырвалась из легких певца, как если бы их раздирали на куски хищные птицы. Статуя зашаталась и рухнула, как если бы в Хэйга ударил электрический разряд. Крик Августа, затерянный в криках зрителей — публика учинила адский шум, гам, гвалт, — был забыт.

— В результате, — рассказывала далее Хыльга, — я сама чуть не умерла. Я была там и все видела. Едва Хэйг упал и весь панцирь зигзагами пересекли трещины, я упала без чувств и забылась в дремучем сне. Меня перенесли на банкетку. Я лежала, не реагируя на внешние раздражители, десять дней. Затем врач заставил меня дышать субстанцией, пахнущей нашатырем. Я раскрыла глаза. Близ меня сидел Антей Глас и гладил мне руку. Затем начал рассказывать, и рассказал все. А еще рассказал, как Август выкрал сына из лазарета. Я сразу же решила ехать в Азинкур.

— Нет, — сказал мне Антей. — Ты бессильна. Август убьет тебя как бешеную гиену, так как ты — Маврахардатис, и, как ему кажется, ты сгубила ему сына!

Антей раскрыл мне семейную тайну и Заклятие, присущее нашему имени. А я не верила и кричала:

— Август сам, издав ужасный крик, сгубил сына! И я свершу Заклятие, действующее внутри меня, невзирая на меня, так как Август сгубил мне мужа!

В течение десяти лет Антей Глас был близ меня везде и всегда, упреждая любые перемещения. Временами я желала вырваться их этих аффективных уз, приехать в Азинкур и убить Августа. И все же меняла решение, испытывая чарующую власть Антея. Временами я думала расстаться с ним и с беспрестанными знаками внимания: и все же не решалась лишиться друга. И я вверилась утешителю. Антей меня развлекал. Я начинала забывать смерть Дугласа Хэйга. Если на меня нападала хандра, Антей всегда умел утешить меня нежными речами. Если я хмурилась, если я испытывала жгучее желание умертвить Августа, Антей умел сразу же меня усмирить.

Я предала забвению призвание и карьеру, я прекратила петь. Крупная сумма, завещанная мне Анастасией, за двадцать пять лет дала значительные дивиденды; набрался весьма внушительный капитал, разрешающий мне жить, не стесняя себя высчитыванием жалких гривен. А Антей, как некий Дан Як или Барнабут, владел чуть ли не фантастическими средствами, выкачиваемыми из неких залежей; рудник, чьи ресурсы представлялись неиссякаемыми, давал цинк, радий, свинец и смальтин.

Мы уезжали в путешествия. Мы изведали грусть яхты и лайнера, утреннюю стужу в палатке; мы забывались, глядя на пейзажи и руины; мы узнавали терпкий вкус случайных приятельских связей.

Затем, на балу, где я пленялась чарующими звуками мазурки, Антей признался мне в любви. Наши чувства были взаимны, Антей мне нравился, и я перестала себя сдерживать. Ранее у меня были тривиальные ухажеры, Антей был несравним: куртуазный, любезный, услужливый. Милый рыцарь ухаживал не без шарма, дарил бриллианты и сапфиры, привечал изысками. Заказывал для меня перепелиц с фаршем и иранскую икру…

— Черную или серую? — встрял гурман Эймери.

— Заткнись ты! Ненасытный бурдюк! — рассердился Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— А еще, — всхлипнула Хыльга, теребя салфетку и чуть ли не плача, — Антей присылал мне грума. На заре весь будуар был засыпан ирисами и арумами; цветы выращивались зимними месяцами в парниках, а с марта — на плантациях и прибывали специальными рейсами.

И все же, чем крепче была наша связь — в ней я забывала пережитую трагедию, вытесняя из памяти и Хэйга, и театральные кулисы, и Азинкур, где жил Август; в ней я наслаждалась жизнью в счастье и блаженстве, ставя крест на таких тяжких испытаниях; в ней я нашла мир, — итак, чем крепче была наша связь, тем чаще Антей мрачнел. Не знаю, чем был вызван сей душевный сумрак, пугавший меня с каждым днем все сильнее и сильнее. Как если бы Антея все время угнетала некая сердечная тяжесть, терзал тайный недуг. Антей измучился. Все время теребил талисман, привязанный к икре нитью. Эту вещицу я даже сумела разглядеть: неказистая, несуразная бляшка, кажется, из свинца, не иначе как печатка. Я решила узнать у Антея, зачем для амулета была выбрана такая гадкая штука. Антей вдруг вспыхнул, разгневался, впал в дикий, ничем не извиняемый раж, накинулся на меня с руганью. Я даже думала: ударит. Я убежала.

Три дня мы не виделись. Затем Антей пришел. Улыбнулся и сказал весьма странную вещь:

— Уже девять лет, как мы вместе ездим в путешествия, видим страны и ландшафты, рассматриваем замки и цитадели, умиляемся величественным пейзажам и английским садам. Снедавшая тебя грусть исчезла. Ты уже не стремишься мстить. Теперь тебе следует ехать в Азинкур и утешить Августа: если у старика нет сына, так пусть будет невестка!

Я едва сдержала слезы:

— Мне наплевать на Августа, я люблю тебя. Ты спас меня, и расстаться теперь значит разбить мне сердце!

— Нет, — сказал Антей, невзирая на увещевания. — В Азинкуре ты найдешь мир. А мне следует уехать, и чем быстрее и дальше, тем лучше. Так как Заклятие, сразившее Хэйга, падет и на меня!

— Не вижу связи.

— Сейчас разъясню. Истинный папа Дугласа Хэйга — не Август. Август признал приемыша за сына, следуя увещеваниям скитальца Трифедруса. Август так и не узнал, кем был истинный папа Дугласа Хэйга. Не ведал тайну и сам Дуглас Хэйг. Я же месяца три назад невзначай наткнулся на разгадку: им был Трифедрус.

— А при чем здесь ты? — удивилась я.

— Спустя три дня, у дверей «Клуба д'Альби», где я слушал Лили Ван Парабум, бывшую звезду из «Крэйзи Салун», некий тип сунул мне в карман пиджака записку. Записка рассказывала, как я явился на свет и какая запутанная ситуация была с этим связана. Я всегда думал: у меня папа — ирландский магнат, умерший в результате инфаркта и вверивший меня (ребенка пяти лет) вернейшему приятелю, а приятель, будучи верующим и выбирая для меня гувернера-учителя, нашел священника-францисканца. Вся эта легенда была выдумана! Как я выяснил, жизнь мне дал Трифедрус!

— Как?!

— Да!!!

— Так значит..?!

— Да. Я — брат Хэйга.

— Как? — чуть не удавился Эймери Шум. — Антей — брат Хэйга?! Да неужели вы..?! Какая чушь!!!

— Пути Маниту непредсказуемы… — заметила Сиу.

Ничуть не удивившийся Артур Бэллывью Верси-Ярн зашикал на присутствующих:

— Тсс! Дайте Хыльге завершить рассказ. И берегите силы: за вечер мы узнаем еще и не такие безумные факты, не менее изумительные казусы, не менее фантастические расклады судьбы.

Предвидя дальнейшее, Артур Бэллывью Верси-Ярн наверняка знал, куда намекал. Не будем все же забегать вперед…

Итак, Хыльга взялась за прерванный рассказ. Раскинувшись на диване и в креслах, усталые слушатели временами на миг «выключались» и вздремывали, так как дискуссия, начатая с утра, растянулась на целый день. Присутствующие вряд ли знали, к чему все приведет, пусть и представляли наверняка, как в любую секунду все вдруг переменится — действие закрутится, завертится, забурлит — в духе классических традиций литературы.

— Итак, — изрекла Хыльга, — сам факт братских уз между мертвым мужем и живым — скажем — приятелем, разумеется, смущал и все же не предписывал Антею бежать. Я решила узнать причину бегства.

— Страх перед Заклятием, сразившим брата, — сказал Антей. — Разве я — не следующий кандидат? Ведь Хэйг уже сгинул. Если Вердикт Немезиды, выступивший белыми знаками на чернеющей кайме бильярда Августа в Азинкуре, гласит правду, если энергичный и нещадный папаша Альбин и вправду нас всех ненавидит, значит, других решений у меня нет и не будет: усмирить страсть, вырваться из связавшей нас чарующей власти и бежать, бежать все дальше и дальше, пусть даже на край света.

— Я не желала ему смерти! Хэйг умер, услышав крик Августа, а не из-за меня!

— Нет, — сказал Антей. — Кара Заклятия свершилась, едва Хэйга засунули в панцирь. Ни ты, ни я, ни все мы вместе не желали ему смерти. Хэйг — жертва вердикта, чьи стрелы метят в нас всех. Расстанемся: так нам будет легче спастись. Август сумеет тебя защитить. Я же, заключая в себе скрытые силы, буду сражаться даже в предсмертные минуты, стараясь раскрыть темную причину злейшей напасти, клеймящей наши имена!

Антей замер, целуя мне руку. Затем встрепенулся, как бы стараясь заглушить тяжелые рыдания, раздирающие мне грудь. Приказал мне ехать в Азинкур. И, не издав ни звука, ушел.

Сначала Антей заделался секретарем суда в Абвиле: дела не шли. Спустя три месяца стал заниматься юридическими справками в Ере. Затем переехал в Иённу; невзначай я выведала, как ему там живется. Катался на «харлее» и везде встречал влюбленных девиц. Всегда хранил при себе в рюкзаке пухлый манускрипт: серьезный, как рассказывали, трактат на стадии завершения, исследующий некие грамматические функции. Имел славную репутацию, считался любезным и приятным. Раз, уже в Иссудуне, блеснул на чтениях в честь грамматика Шарпантье, где выступил с увлекательным резюме на тему «Вкупе слагательные виды сказуемых». Завел себе милашку из магазина замшевых изделий. Затем за невнимание и нерадение в судебных делах был выгнан из суда. Так Антей уехал Иссудуна.

Затем прислал нам записку. Рассказывал, как трудится в Урсене и живет в приятнейшем местечке Вывулип. Я начала искать эти места на карте: южнее Вывулипа — селение Эз, а если спуститься еще ниже — деревушка Ютц. А еще я узнала следующее: Антей заехал еще дальше, за Ютц, в Ярем-д'Атверс, дикую глушь, забытую всеми дыру. И уже двадцать лет, как я не знаю, где Антей, жив ли, мертв…

— Все, — заключила Хыльга. — А я, следуя наказу Антея, приехала в Азинкур. Сначала Август не желал меня принимать. Затем смягчился и раскрыл двери. А далее… Вы и сами все знаете…

— Мрак надвигается, — заметила усталая Сиу. — Наши желудки требуют еды и питья. И мы забыли выдать пайку Бен-Амафиину. Уже три дня, как рыба не ела. Следует дать ей питание, иначе умрет.

— Мудрая мысль, — сказали все, — давайте насытим Бен-Амафиина.

Все вышли в темный парк. Сгущающийся мрак был теплым. Южный ветер фён теребил листву акаций. Все приблизились к бассейну. Начали насвистывать сигнал. Затем призывать: «Бен-Амафиин! Бен-Амафиин!»

Рыба не приплывала.

— Странная вещь, — сказала Сиу. — Мне такие сюрпризы не нравятся. Уже двадцать лет, как Бен-Амафиин, смирившись с утерей Дугласа Хэйга, приплывал на все наши сигналы.

Принесли лампу и начали всматриваться в глубину бассейна. Затем выверять жердью все участки дна. В результате решили тралить бассейн сетью. Выудили штук десять саламандр, язя, леща, сазана и как минимум тридцать два карася.

На дне сети лежал мертвый Бен-Амафиин. Маленькая, при Хэйге, рыбешка раздалась в грузную рыбину, в ярд — если не в два аршина длины. Белые плавники пугающе сверкали при свете лампы.

Трагический миг! Траурная минута! Интуитивный страх перед непримиримым заклятием! И черная бездна впереди! Фатальный знак! Скверный признак!

Все едва сдерживали слезы: все так любили Бен-Амафиина, милую рыбу, приплывающую на первый клич, на первый свист! Все загрустили. Смерть Бен-Амафиина казалась страшным знамением: если умерла рыба-талисман, семейная легенда, значит, и вилла Августа будет стерта с лица земли.

Артур Бэллывью Верси-Ярн нарушил тишину, предлагая карпа съесть, дабы — следуя традиции африканцев, чтящих все сущее, — всеми любимая тварь, всеми хвалимая рыба, всеми ласкаемый карп, всеми фетишизируемый Бен-Амафиин принял вкушаемую честь и пресуществился.

Идея была встречена не без энтузиазма.

— Давайте ее нафаршируем, — тут же придумала Сиу. — В давние времена, в Салинасе, у нас был друг, Абрам Барух — сей иудей выдержал весь ритуал Бар-Митцвах и все же не урезался; захаживать в храм ленился, правда, ездил к раввину на все праздники: Шавуа, Пурим, Ханука, пятилетие, Рашха-Шана, День Искупления Киппур, Пейсах, Ту Би Шват, Шмин Азерет — итак, сей еврей научил меня искусству делать «гефилт-фиш».

Бен-Амафиина сунули купаться в тазике, дабы устранить ужасный илистый привкус, присущий аквариумным карпам, а Сиу взялась за гарнир: нарезала в чан лук, черемшу, тимьян, паприку, тмин, шафран; сыпанула перца и чуть-чуть аниса; затем прибавила капусту, люпин, брюкву, земляную грушу. Трижды тушила, бланшируя в растительных маслах и слегка маринуя, не забывая сливать фритюр и, как делают китайцы, выкладывать на сите и на пару.

Хыльга вытащила Бен-Амафиина из тазика, плюхнула на разделывательную деревяшку, взяла тесак и резким движением разрезала брюшину рыбы.

И тут все услышали дикий крик.

Все сбежались на кухню. Вне себя, чуть ли не в безумии, бывшая певица указывала пальцем на край деревяшки: там сверкал, выкатившийся из желудка рыбы, чистый и чарующий Захир!

Так значит, двадцать с лишним лет назад, Хэйг, уезжая из Азинкура, вверил другу-карпу Захир, украденный с пальца Августа!

Хыльга закрыла лик руками, запачканными рыбьей желчью, залепетала, затряслась, забилась в истерике, а затем упала навзничь и расшибла себе темя!

Недвижимую женщину перенесли на низкую кушетку. Стали названивать, ища врача, фельдшера или, в крайнем случае, скаута, имевших навык спасать людей при травмах, дабы сделать пункцию или стяжку, переливание или сшивание, какую-нибудь ампутацию с аддукцией. Все усилия были тщетны.

Хыльга бредила. Затем пульс замедлился и уже не нащупывался. Зрачки замутнели. Из легких вырывались хрип и свист. В предсмертных спазмах бывшая певица сделала усилие, дабы высказаться. Раздался странный звук, тут же превратившийся в булькающую кашу.

— Как ты сказала? — приник к ней Эймери.

Сиу легла близ Хыльги и приникла к ее устам, как апачи или делавары, прикладывающие уши к рельсам, дабы узнать, приближаются ли к ним на машине из железа белые скальпы неприятелей.

Хыльга издавала невразумительный лепет. Затем ее напряженные мышцы вдруг размякли.

Где-нибудь там, наверху, в небесах Парка перерезала нить. Хыльга направилась в рай, где ее уже ждали Дуглас Хэйг, Август и Бен-Амафиин.

— Из лепета Хыльги в предсмертный миг ты сумела выделить какие-нибудь части речи? — справился у Сиу Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Если мне не изменил слух, я услышала четкий и все же неизвестный мне термин: «Скверналалия!» Хыльга изрекла термин трижды, затем утратила силы, а далее я уже не слышала.

Глава 27

впутывающая двух приятелей, невзирая на их энтузиазм, в крайне неприятную ситуацию

— Скверналалия? — удивился Эймери.

— Значение термина мы сумеем выяснить без труда, — заявил Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Ты так считаешь? — задумался Эймери.

— Ну да! Думаю, так называется некий травматизм, какая-нибудь алалия или афазия: негативная реакция, затрагивающая связки, вызывающая их инфильтрат, ущемление или разбухание и тем самым затрудняющая и искажающая речь.

— Ах так? — еще раз удивился Эймери, не сразу вникнувший в лексические дебри. — А зачем же в такую серьезную минуту Хыльга нам выдала эдакий мудреный термин?

— Зачем? Дабы мы знали, как Хыльге мешает удушающий ее кляп, как ее терзает желание высказать не высказываемую суть, изнуряет стремление все время твердить (ничуть не насыщая желание и завидуя чистейшему знанию там, вдали, за мутными пределами заказанных перспектив): существует Скверна, терзающая нас всех, Скверна, чье давлеющее бремя мы влачим все, Скверна — причина гибели сначала Дугласа Хэйга, Антея Гласа, Хассана Ибн Аббу, Августа и теперь Хыльги, Скверна, мучающая нас всех, а нам не удается дать ей Имя, так как мы блуждаем вкруг нее, наделяем ее юрисдикцией, расширяем ее права и ведения, каждую секунду наталкиваемся на ее беспредельную власть и за гранью утвержденных ею табу не усматриваем в термине, в имени или в звуке предупреждение «здесь тебя ждет Смерть, сюда ведет Заклятие» и едва ли не утверждение: «есть предел, а значит, есть и Избавление».

Нет! Лукавый круг, замыкающий указанный выше знак, не даст избавления. Мы думали, Антей и Август приняли смерть, так и не сумев признаться в наличии изнуряющей их напасти. Нет! Наши друзья приняли смерть, так как не сумели, не успели или не решились изречь пустейшее имя, жалкий звук, сразу же и навеки упраздняющий Сагу, где мы стенаем. Так как мы сами, замалчивая, взрастили Месть, чьи стрелы не перестают нас разить и сейчас; мы сами, не ведая, скрыли скверну; мы не нарекли ее, и теперь нас карает Заклятие. Нам встречалась и еще встретится Смерть, а мы так и не научимся ее избегать, так и не узнаем, за какие грехи ее принимаем, так как будучи детьми земли Табу, мы пытаемся найти ее границы, не смея ни к ним приблизиться, ни их пересечь (тщетна даже сама интенция, ведь акт ее изречения, а значит, и записывания тут же упразднит двусмысленную власть речи, где мы едва выживаем!). Мы всегда будем замалчивать Запрет, управляющий нами, заставляющий нас гнить и умирать в Утаивании, а ведь утаивая, мы сей Запрет лишь усугубляем…

— Сия речь, — сказал Эймери, — куда значимее, чем кажется на первый взгляд. Не зря мы выдержали значительную часть пути! Вначале мы даже и не представляли, какие трудные испытания нам придется пережить в результате исчезания элемента или индивидуума: ну, например, Антей Глас умер, лишил себя жизни или уехал. И пусть в наших действиях и речах есть лишь принуждение и нет никаких случайных лексем, так как все усилия целенаправленны, а значит, значимы, нам все же случается представить себя как бы в рассказе с «выдвигающимися ящиками» типа «Манускрипт, найденный в Сиракузах», в мрачных приключениях в духе Чарльза Мэтьюрина и Анны Радклиф или даже в ранних вещах Бальзака (несравнимых с Глаесами, Беттами, Гранде и Растиньяками), где легкая и несдерживаемая фантазия писателя — несчастный, стремясь сдать спешный заказ и выбить из издателя лишний тугрик, день за днем выжимает из себя массу бессвязных каракулей, дабы набрать требуемые десятки дутых страниц, — штампует сюжеты, чей нарративный беспредел сравним с экстравагантными выдумками и увлечениями чуть ли не клинических сумасшедших; ведь каждую страницу, каждый абзац им диктует каприз, а их селекция — такая же прерывистая, как и несущественная, такая же неадекватная, как и инстинктивная, — имеет случайный характер!

— Да, — признал Артур Бэллывью Верси-Ярн, — педанты наверняка скажут: «Эти вещи не стыкуются вместе!» Мне же сие слияние кажется правильным и даже неминуемым для нынешней литературы; дабы развить безграничную, беспредельную фантазию, дать ей разыграться в непривычных для самих писателей масштабах и выразиться в генерирующем себя письме, нельзя даже самый малейший термин брать наугад, вытягивать из наития, из наивных бредней, так сказать, в неведении. Требуется вид письма, где каждая лексема выдается лишь с санкции дискриминирующей силы, лишь при тщательнейшей фильтрации и в жестких рамках непререкаемых правил!

— И лишь так, — ударился в лирику Эймери Шум, — лишь так средь бессвязных плесканий, изнуряющих нашу речь, Фантазии буйные струи забьют, чья сила растет в беспредельных узах; лишь так Наитие спустится к нам и перстами лазурными высветит путь извилистый, неминуемый, дабы замарать мы сумели — единственным из наречий всех сущих — пречистую белизну Манускрипта!

— Эй! — прервала реплику Сиу, удивленная тем, куда скатывается дискуссия. — Не забывайся, Эймери! Час назад, как умерла Хыльга, а ты уже литературствуешь!

— Извини, Сиу, извини, — зарделся смущенный Эймери.

— Давайте уедем, не медля; здесь пахнет гнилью, — вдруг выпалил Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Нет, — сказала Сиу. — Не забывайте, сюда едет Алаизиус Сайн. Шпик наверняка сумеет наставить нас на путь истинный. Если едет на машине, значит будет здесь на закате. Давайте ужинать, так как за весь день мы не нашли времени для еды; затем, в преддверии приезда Алаизиуса, каждый займется личными делами.

Сели ужинать. Ужин был сдержанный, так как, невзирая на пустые желудки, все печалились и не имели желания с весельем предаваться пиршеству. Итак, на еду не набрасывались, жевали без аппетита.

— Невзирая на смерть Хыльги, — нарушила тишину Сиу, — давайте вкусим ни с чем не сравнимый пармезан. Август любил сыры, и, дабы всегда иметь значительный запас, я не раз была вынуждена бежать, на луну глядя, к ближайшему бакалейщику…

И все же к пармезану даже не прикасались, как не прикасались ни к ягнятине, ни к ватрушкам с фруктами и взбитыми сливками.

У Артура Бэллывью Верси-Ярна началась страшная мигрень. Ему заварили лечебную траву, затем дали таблетку салгидала (анальгин не нашли). Страждущий ушел в спальню прилечь и часик вздремнуть.

Эймери Шум решил взглянуть, нет ли на вилле каких-нибудь других свидетельств, раскрывающих или — как танка на шкатулке — намекающих на разгадку тайны. Изыскивая манускрипты, дубликаты, записи, Эймери изучил бумаги в секретерах, перебрал книжный шкаф, где Август хранил беллетристику, публицистику и научные трактаты.

Все разыскания были тщетны. Эймери вышел в парк. На небе уже сверкали звезды. Температура была средняя — не замерзнешь и не перегреешься. Эймери закурил вкусную сигару, взятую в ящике из кабинета Августа, и зашагал, вдыхая чистый вечерний эфир, придающий табаку легчайший запах лаванды.

«Даже не верится, — думал Эймери, — как в таких дивных местах, где все взывает к миру и счастью, свершилась целая серия убийств? Неужели сюда, в эти райские кущи, где все кажется таким нежным и трепетным, являлась Смерть?»

Вдали заухал филин. И тут Эймери выудил из памяти — сам не зная, зачем психический механизм связывает священную птицу Афины Паллады с этими расплывчатыми реминисценциями, — как лет десять или двадцать назад читал рассказ, где некий пьяница нашел смерть в саду. Любил ли пьяница сад? Если да, так значит ухаживал за ним? Где же Эймери читал эту притчу?

В финале книги пьяницу выгнали — ведь никакая славная самаритянка не пришла и не спасла, — а затем застрелили. Труп кинули в глубину ущелья.

Эймери уселся на мшистую скамейку у акации, чья пышная листва трепетала и без перерыва шелестела, нежнейше вздыхая, тишайше пришептывая, как куманская сивилла или эпирский жрец.

Эймери сидел и пытался ухватить запутанную нить, приведшую к притче. Эймери терял нить и злился. Рассказ? Ведь была же в записках Антея Гласа аллюзия на рассказ, дающий ссылки на решение задачи? И тут Эймери захлестнул целый вихрь из мельтешащих реминисценций: «Белый кит»? «Путешествие к вулкану»? «Мир Нуль-А»? Увиденные в зеркале три шестерки — эмблема издательства Кристиана Бургуа? Страшный знак Инклюзии — прямая линия, разрезающая на равные части рваный эллипс, — выбранный для названия книги Рубауда в издательстве «Галлимар»? «Бланш, или Забвение» Элюара? «Тщетный крик»? «Исчезание»?

Вдруг Эймери встрепенулся. Заежился. Теплынь уже спала, и Эймери слегка замерз.

Сделал финальную затяжку и швырнул скуренный фильтр вдаль — маленькая искра, едва высветившая на краткий миг черные владения Никты. Эймери встал. И задумался: куда же идти? Кажется, сбился с пути. Сейчас туфли уминали траву лужайки, а ведь ранее вышаркивали гравий аллеи. Эймери стал чиркать кремнем зажигалки, а та не зажглась: выпал кремень или нет бензина? Взглянул на часы: без двадцати двенадцать. Приставил их к уху и не услышал тиканья. Выругался. Испугался. Занервничал.

Устремился, не разбирая куда. Сначала врезался в стену. Затем упал в яму, где — не сразу уразумел — скапливалась влага для былых мистических купаний Августа. Затем забрел в густые тернистые кустарники, где смешивались резкие запахи малины и туи; сумел выбраться, весь истыканный шипами, в царапинах и ссадинах.

Заблудившийся Эймери уже начал представлять себе, как сгниет в этих растительных дебрях, и вдруг вышел к вилле. Правда, фасад здания казался ему нежилым. Темень скрывала здание, свет был везде выключен.

— Наверняка, — решил Эймери, — где-нибудь замыкание.

Зашел внутрь, свернул в кулуар. Щупая стены, нашел дверь в living, уткнулся в диван, плюхнулся и замер.

Царила страшная тишина.

— Где же Верси-Ярн и Сиу? — разнервничался Эймери. — Куда делся Алаизиус Сайн?

Эймери впал в панику. И вдруг в желудке начались жуткие рези. Тут же вернулась и мигрень.

— Наверняка траванулся чем-нибудь несвежим! — заскулил Эймери. — Съел какую-нибудь гниль на ужин!

Бедняга вздумал искать лекарства и не сумел встать: члены не слушались, пальцы немели. Тут ему пришла жуткая мысль: а вдруг ему в фужер влили яд?

— Значит, теперь — я?! Теперь взялись за меня! Все! Эти твари пришли за мн…, за мн…! — замычал Эймери, завывая и не зная даже, каких тварей следует винить.

Мысли сбились и уплыли в странную дрему: глаза слипались, чувства притуплялись. И все же, предприняв немыслимые усилия, Эймери слез с дивана, встал и двинулся к двери.

— Каким же наивным я был! — плакал Эймери в душе. — Мне же раз двадцать предлагали сделать прививку!

— Неужели наступил фатальный миг? Нет! — чертыхнулся Эймери. — Я найду какие-нибудь лекарства.

И тут в памяти выплыла четкая картинка: на этажерке шкафа в чулане мансарды, где спал Артур Верси-Ярн, Эймери видел склянку с Activi spasmicum

Препарат вмиг устранил бы все страдания.

Вытянув вперед руки, щупая предметы, утирая с лица экссудат, Эймери пересек кулуар, нашел узкую витую лестницу и, цепляясь за перила, начал карабкаться на третий этаж…

Часть VIII

Эймери Шум

Глава 28

чей финал излагает, как к уже ранее встречавшемуся действующему лицу заявляется Смерть

Алаизиус Сайн и Аттави Аттавиани прибыли в Азинкур на темень глядя. Выехав с утра из префектуры участка Сен-Мартен (куда стекались все сведения, касающиеся дела Антея Гласа), Сайн гнал «плимут-барракуду» как Грехэм Хилл, Джузеппе Фарина, Джим Кларк или Джек Брэбхэм. И, тем не менее, кажется, сама судьба решила играючи чинить ему всяческие препятствия, навязывая превратные пертурбации (в значении «передвижения тела», а не в смысле «перемещения души» [см. Вартбург, Литтре, Сенеан] так как даже самый фанатический приверженец Вишну вряд ли сумеет представить себе реинкарнацию, пресуществление или превращение Алаизиуса): как минимум десять раз машина вставала в силу неясных причин, и Аттави Аттавиани был вынужден каждый раз перебирать двигатель и трансмиссию, а также предпринимать длительную и въедливую ревизию всех деталей механизма, начиная с плунжера и заканчивая шасси.

Затем Алаизиус заехал в канаву, чья глубина, к счастью, была невелика.

Затем задавил ежа, затем сбил зайца и, уже выезжая на финишную прямую, зацепил грека (ехал грека через реку, видит грека: в реке — рак, сунул грека в реку руку, рак за руку греку цап, ну а «плимут-барракуда» греку за икру царап); инцидент вызвал гнев местных жителей, а струхнувший Алаизиус едва избежал расправы.

— Уф, — перевел дух Аттавиани, видя, как Алаизиус паркует машину у решетки парка, вздымая гигантский клуб пыли. — Все, приехали. Финиш. Увы, наш приезд нельзя назвать чересчур ранним!

— Ты бы лучше переживал, как бы наш приезд не был напрасным, — задумался вслух Алаизиус. — Видишь, света нигде нет, все в темени, как если бы все исчезли.

— Да будет вам, — сказал Аттавиани. — Наверняка спят.

— Ну-ну! А лучшее время для сна не нашли? Ведь знали же: мы приедем, как же не встретить?

— Так давайте их разбудим, — намекнул прагматичный Аттавиани.

Трижды дернул за шнур, висевший у двери: раздался звук бубенца, мягкий, нежный, чистый. Минуты летели, за дверью — ни звука: встречать приезжих вилла не спешила.

— Видишь? — не сдержался Алаизиус. — Все мертвы.

Затем, кинув хитрый взгляд на Аттавиани, шепнул как бы внутрь себя:

— Нет, наверняка не все; как минимум единственная душа еще пребывает в теле, и, думаю, надышавшись винными парами, сейчас спит как убитая!

— Не будем расстраиваться раньше времени, — сказал Аттавиани, кажется, так и не вникнув в намек Алаизиуса.

Затем агент приступил к решительным мерам. Размахнувшись, ударил в середину скважины и выбил шурупы из накладки замка, а затем, внедрив в щель лезвие, сумел выгнуть запирающую планку и зацепить задвижку. Дверь распахнулась.

— Зайдем лучше внутрь, — сказал Аттавиани и не без трепета зашел.

Алаизиус, являя классический пример труса, дал Аттавиани углубиться вперед саженей на десять и лишь затем шагнул сам. Вдруг кулуар высветился. Навстречу мужчинам вышла Сиу, держа в руке маленький тусклый фитилек.

— Видите? — сказал Аттави Аттавиани. — Мы зря переживали, к нам идет Сиу!

— Привет, — выжала из себя удрученная Сиу. — Мы вас заждались!

— Вид у тебя не веселый, Сиу, — заметил Алаизиус. — Чем ты так угнетена?

— Август умер!

— Мы в курсе.

— А вслед за ним — Хыльга!

— Хыльга?! — дернулся Аттави Аттавиани.

— Да. Хыльга. А еще успел преставиться Бен-Амафиин!

— Бен-Амафиин? — удивился Аттавиани. — Первый раз слышу. Мужчина был вместе с вами?

— Да нет же, — прервал агента Алаизиус Сайн. — Так звали карпа.

— А-а, карпа? — запнулся Аттавиани, пытаясь уразуметь, зачем таким глупым тварям, как рыбы, дают такие странные имена.

— Где? Как? Какая причина? — выпытывал Алаизиус у Сиу, не взирая на ее усталый вид.

— Сейчас расскажу, — сдалась Сиу. — А сначала давайте сядем и выпьем, иначе здесь, в дверях, мы сразу же застудимся.

В усадьбе царил мрак, как в глубине склепа.

— У нас — замыкание, — сказала Сиу. — Наверняка предъхранители накрылись. Я заменила их на другие, а света нет. К несчастью, у нас здесь нет ни лампады, ни факела, ни лучины, ни фары, ни лампы на батарейках. И других свечей я не нашла. А эта с минуты на минуту угаснет.

— Не переживай, Сиу, — утешил ее Аттавиани. — Мы сумеем тебя выслушать и без света, да и рассветет уже часа через два-три.

Щупая предметы и стукаясь лбами, выбрались из living'а и забрались в курительную Августа. Там, при слабеющем свете чадящей свечки, Сиу выдала шпикам резюме трагических испытаний, свалившихся на виллу Вилхарда за истекшие сутки.

Приезд Эймери Шума и Артура Бэллывью Верси-Ярна;

Сличение сведений, касающихся исчезания Антея Гласа:

Дневник Антея,

Тетрадь, присланная Августу,

Незапятнанная белизна танки, вырезанная на черни шкатулки,

Тексты десяти чужих кантилен, переписанные Антеем для Хыльги и вызвавшие абстрактные перифразы в спутанных речах Августа;

Смерть, явившаяся к Августу, несущему завтрак для Бен-Амафиина и успевшему в предсмертный миг выкрикнуть «Захир!»;

Сага Захира:

Явление на свет Хэйга в результате визита Трифедруса,

Культ Мутуса Липпманна,

Утренние купания в магических смесях,

Утрата Захира,

Смерть Мутуса Липпманна,

Призвание Хэйга,

Белизна на сгибе линии бильярда,

Выбытие Дугласа Хэйга,

Визит Антея Гласа,

Заклятие Хэйга,

Генезис клана Маврахардатис,

Страсть Альбина,

Смерть Анастасии, давшей жизнь Хыльге,

Насильственная смерть Альбина, наступившая не без участия Мутуса,

Транскрипция и разгадка смысла в надписи «катун» на краю бильярда,

Гибель Хэйга в финале урбинских представлений, как минимум в трех различных ее интерпретациях;

Рассказ Хыльги, раскрывающий страсть, питаемую к Антею;

Исчезание Антея вслед за признанием в ТриФеДрусе папы, а в Хэйге — брата.

Смерть карпа Бен-Амафиина, наступившая перед тем, как ему принесли пищу;

Кулинарные изыски «гефилт-фиш»;

Разрезание Бен-Амафиина и сверкание Захира, вызвавшее у Хыльги испуг, падение навзничь, черепную травму, а перед смертью — бред с лепетанием «Скверналалия!».

— That's all, — заключила Сиу. — Так развивалась величайшая напасть, преследующая нас всю жизнь и наказавшая нас за эти сутки тремя смертями.

— Гм, — хмыкнул Алаизиус Сайн. — Яснее не расскажешь. А где же наши друзья Эймери Шум и Артур Бэллывью Верси-Ярн?

— У Артура началась страшная мигрень; бедняга решил прилечь. А Эймери, как мне кажется, намеревался выйти в парк, дабы развеяться, а затем вернуться и лечь спать. Сейчас наши друзья наверняка наверху, в указанных им спальнях и, думаю, видят десятые сны.

— Знать, сны — крепкие, если уснувшие даже не вышли нас встретить! А как мы кричали и стучали! Шум был страшный!

— Думаю, наши друзья устали, мертвецки уснули и были не в силах услышать даже самый адский бедлам, даже душераздирающий рев сатаны в разгар шабаша.

— И все же следует их вызвать, — шепнул Алаизиус. — Есть ли здесь какие-нибудь звучные инструменты — дудка, кларнет, барабан, тамбурин или любые медные предметы: рында, тарелка, таз?

— Нет. Правда, есть древняя букцина, — сказала Сиу и нащупала на ближнем пюпитре рыцарский литуус, истинный шедевр литья из меди и латуни, датируемый как минимум IX–X веками.

Как рассказывают — причем наверняка перевирают — некий паладин Аларик, вассал Клавдиана (царя называли «Гильгамеш» из-за пышнейшей шевелюры), раз мертвецки напился и сделал перед другими сенешалями и вассалами заявление, чей смысл мы бы свели к следующему: Аларик клялся передать бургграфский титул и власть, а также значительную денежную награду смельчаку, сумеющему выдуть звук из литууса (причем будучи в дремучей чаще!). Некий хилый юнец, чуть ли не мальчишка, деревенщина, виллан без звания принял пари: вышел вперед, взял в руки сей сальпинкс и, как швейцарец, играющий швейцарский ранц, выдал звучную трель, выбив барабанную пленку в ухе Аларика. Клавдиан развеселился (если верить слухам, царь не верил Аларику, видя в нем не вассала, а интригана, причем из числа зарящихся на царский венец) и тут же — невзирая на мудрую максиму, найденную неким сенешалем:

привечай мужика калачами, приметит тебя кирпичами;

примечай мужика кирпичами, приветит тебя калачами

— сделал из мальчишки любимца, женил на племяннице, дал в награду рыцарский титул, цитадель, три замка, шесть деревень и решил держать при себе, как Карл Великий держал при себе Хруланда.

Увы! Через три дня Клавдиан убедился: прыткий Гилар (так звали лауреата), не имея себе равных при дутье в трубу, не знал даже элементарных правил стрельбы из лука, не умел биться палицей, не владел ни кистенем, ни саблей. Так, завидев выбежавших из засады мелких сарацинских нехристей с заряженными сарбаканами, Гилар решил, бахвалясь, нанести врагу смертельный удар и, не справившись с выданным ему дюрандалем, разрубил сам себя!

Алаизиус Сайн уставился на букцину, как начинающий скрипач на скрипку Страдивари или Амати, затем приставил к нерешительным губам круглый массивный мундштук и дунул: из раструба, скрипя и шипя, вылетел жалкий пук.

— Ядрёна тля! — выругался Алаизиус, выражаясь так же, как веками выражались десятки семейств Сайн, живущих в краю Канталь и населяющих Сен-Маме-ла-Сальвета и Сен-Флур, Пюи Мари и Сэнь.

Аттави Аттавиани тут же выпятил грудь:

— В давние времена, — начал хвастаться агент, — участвуя в шумных и буйных травлях, преследуя в лесах близ Калакуччи зайцев, газелей, ланей, диких свиней, серн, лисиц, рысей, медведей и даже зубра, я научился дуть в сигнальные цинки и анафилы.

Выверенным и изящным движением хвастун схватил букцину — та вверилась ему как жезл в привычные руки капельмейстера — и затрубил: выдал весьма правильную егерьскую «улюлю», а затем — залихватски раздувая щеки — целый микст (лат. mixtus из miscere) из разных тем, не без изящества акцентируя известный шлягер «Карцерную мазурку», чей финальный текст мы цитируем ниже:

Ты мне сказал ну значит будем как

Ну я сказал как знать ну взглянем там увидим

Взглянуть ну взглянем если б знать куда и как

Эх, я сказал, не знаю, как-нибудь увидим

Увидеть значит нужен суд

Кассация меня касаясь акция

Ее я и представлю в апелляции

Ну мне не скинут меру не пресечь

Сказал ты значит ну как я уже сказал

Беги к стене как знать удастся ль пересечь

Где ж та стена куда бежать ты мне сказал

Везде и всюду значит как бы суд

Без апелляции какая ж тут кассация

Уж лучше вставлю в Стих ее как декламацию

— Какая техника! Гений! Бис! — закричала Сиу.

— Ну хватит! — буркнул Алаизиус, в душе завидуя таланту Аттавиани и считая уместным умалить сей музыкальный успех, тем самым выказывая мудрую начальственную истину: если ближайший низший чин, так сказать, правая рука, начнет выдавать целые пассажи, а сам начальник будет выжимать лишь жалкий писк, сия практика приведет к нарушению и даже извращению иерархии!

— Слушаюсь, шеф, слушаюсь, — сник ущемленный Аттавиани.

— Уж теперь наши друзья прибегут как миленькие, — заявил, смягчаясь, Алаизиус. — Мы предприняли все меры.

Текли минуты, друзья как миленькие не бежали, и даже не шли. Затем раздались шаркающие шаги: брели, кажется, издалека, чуть ли не из гаража, взбирались на лестницу, шатаясь и прихрамывая.

Затем ввалился дряблый, распухший, расхлябанный, растрепанный и как бы затуманенный Артур Бэллывью Верси-Ярн. Вид у англичанина был весьма жалкий.

— Ну и ну! — выжал из себя Артур. — Аттави! А ты здесь какими судьбами?

— Ну же, Артур! — пристыдил Сайн. — Мы же вам сказали: «мы выезжаем»!

Верси-Ярн, не реагируя на реплику, начал тереть себе темя и затекшие веки. Затем, увидев диван, перевалился через спинку, плюхнулся и тут же взахрап уснул.

— Пусть выспится, — решил Алаизиус. — А мы займемся Эймери. Не желая вас расстраивать страшными предсказаниями, я вынужден все же сделать следующее заявление: учитывая имеющиеся у нас сведения, Эймери уже нет в живых. Эймери Шум умер.

— Умер?! Как?! — вскричала Сиу.

— «Как»! «Как»! Ух, как мне приелись ваши неуемные «как»! — буркнул Алаизиус. — К чему все время связывать смерть с разными «как», искать для нее всякие так называемые «причины»? Умер и все тут! И смерть эта в книгу «Ху из Ху» занесена не будет!

— Ты уверен? Как ты узнал?

— Так или иначе, смерть ждала Эймери издавна, — начал рассказывать Алаизиус Сайн. — Я узнал сие еще раньше в Нуайёне. Приехали мы туда уставшие. Я зашел в местную префектуру, узнать, нет ли для меня известий из Парижа. Дежурный вручил мне телеграмму. Я тут же распечатал:

ПАРИЖ. 9 МАЯ. 12.15. ЯНУС ШУМ УМЕР НА ИКАРИИ ТЧК ВСЕ МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА ВЫСЛАНЫ ТЕБЕ В АРРАС ТЧК.

Я тут же кинулся в Аррас, правда, приехал туда не сразу, все время мешали нежданные и чуть ли не насланные свыше препятствия. Я вбежал в префектуру и не нашел там ни души, если не считать некую чинушу, тупую, да еще и глухую канцелярскую крысу. Трепливый клерк вывалил на меня ушаты страшнейшей абракадабры, чья главная цель свелась к желанию выбить из меня награду, субсидию, т. е. самую заурядную взятку. Я приказал наглеца как следует высечь, и все же мы упустили часа три, выискивая пакет с материалами дела Януса (пакет мы все же нашли, не без труда вскрыв ящик секретера).

Так я узнал детали смерти Януса Шума. Парень вышел из Харвича на катамаране с ирландскими вымпелами, плавал близ Турции, прибыл на Астапалею, перебрался на Икарию, где и застрял на всю весну. Шатался целый день на суше, а вечерами тащился спать в кубрик катамарана. Неделю назад, на закате, Янус забрел в местную таверну, злачную пивную, где сидели шкиперы и грузчики, а трактирщик — эдакий Длинный Сильвер-«Кухарь» — насмерть спаивал население, выдавая гнилую сивуху за ракию, слащёный денатурат — за метаксу, а скисший жим изабеллы — за хараки.

Тут же к нему притерся неизвестный тип, предлагая разыграть катамаран в триктрак.

— В триктрак? — задумался Янус. — Нет.

— А в какую игру будем играть? — улыбнулся тип.

Янус начал перечислять: нарды, жаке, чет и нечет, юла, крэпс, часики, битые углы. В результате выбрали занзибар.

Стали тянуть жребий. Выиграл неизвестный тип: ему выпал туз, а Янусу — четверка.

Тип скривился.

— Не суть. Начинайте вы.

— Я? — удивился Янус. — У меня же была четверка, а у вас — туз!

— Здесь у нас есть местная присказка: «Кидаешь туза в начале, и ждешь игры без печали».

— Извините, — сказал вежливый и все же твердый Янус, — так играть я не буду. Вам начинать, иначе я — пас.

— Ну, как скажешь, — усмехнулся тип и приступил.

Взял. Развел. Перебрал. Расставил. Передвинул. Перекатил. Перемешал. Затряс. Выкинул.

Тип наверняка жульничал, метя кубики магнитными или ртутными зарами, так как ему выпали сразу три туза!

— Черт! — выругался Янус, задумавшись: «Кажется, ты — еще та бестия, и все же шалишь, брат, пусть ты и плут, да плутее тебя плуты найдутся».

Затем взялся за астрагалы сам. Забрал. Свел. Выбрал. Выставил. Сдвинул. Катанул. Смешал. Тряханул. Метнул. Три туза!

— На равных! Переигрывай! — закричали все. К ним уже начали стекаться зеваки.

— Фьють! — присвистнул и тут же скривил губы в гримасе неизвестный тип. — Переигрывать?! А как? В старшую? В пустую? В «липу»? В редабл? В «зануду»?

— В старшую, — не растерялся Янус, невзирая на злые, мрачные, чуть ли не враждебные флюиды, снующие в эфире и вызывающие на эпидерме мурашки.

Над играющими нависла гнетущая тишина. Ни звука! Ни скрипа! Присутствующие даже не глядели на рюмки и чарки! Сюда бы еще кругами летающую и жужжащую муху!

Все вперили взгляды в Януса. Парень, не теряя присутствия духа, закурил трубку, выпил метаксы и сказал типу: «Вам в руку».

Тип напрягся, затем смешал, затряс и выкинул туза.

— Ваш черед, — усмехнулся плут.

Янус, насвистывая, начал метать, причем без внимания, чуть ли не наплевательски. Судьба ему улыбнулась: ему также выпал туз.

— Ничья, — изрек Янус.

— Ничья?! — крикнул тип. — Нет! Будем переигрывать! Переигрывать немедля!

— Да иди ты! Все! Хватит! — пресек Янус. И тут, вдруг разгневавшись, тип схватил Януса за реглан, выхватил из-за пазухи наваху и трижды, чуть ли не вминая эфес, всадил ее парню в грудь. Янус рухнул.

— Наши сердца сжимаются печалью, — начала Сиу. — Милый мальчик и такая страшная смерть…

— Янус — милый мальчик? — прервал ее Алаизиус. — Авантюрист!

— Пусть авантюрист, — кивнула Сиу. — И все же, как смерть сына связана с гибелью Эймери Шума?

— Придет время, узнаешь, — сказал Алаизиус. — Вся завязка здесь. Даже если цельная картина дела все еще расплывчата, нам уже известны некие весьма важные детали. А сейчас давайте лучше искать Эймери.

Решив не будить англичанина, сыщики принялись искать. Перерыли все спальни, перетряхнули диваны, банкетки, кушетки и даже гамаки: Эймери Шум так и не был найден, ни живым, ни мертвым. Как если бы исчезнувший не прикасался к перине, не заступал внутрь спальни и даже не переступал за решетку, защищающую усадьбу Августа.

Правда, на стенке, разделяющей спальню — куда три дня назад распределили Эймери высыпаться — и смежный чулан, Сиу заметила белый лист ватмана, приклеенный к фанере блестящими липкими лентами. На листе были наклеены тридцать две или тридцать три газетные вырезки с лицами людей, дагеры, вырезанные из дешевых газет типа «Пари-Жур», «Дейли Экспресс», «Случаи» или «Радар».

Выпрыгнув из чулана, Сиу кликнула Алаизиуса.

— Алаизиус! Иди сюда! Тут — газетные вырезки! Ты наверняка выудишь из них какие-нибудь важные сведения!

Алаизиус, рыщущий в шкафу, тут же прибежал и стал рассматривать интригующий плакат.

— Раньше я ее здесь не видела, — стала рассуждать Сиу. — Дней десять назад, прибираясь к приезду Эймери и Артура, я брала из чулана белье, плед и всякие тряпки. Уверена: ни ватман, ни эти газетные картинки на стене не висели.

— Здесь, — зашептал Алаизиус, — целая вереница деятелей, чьи дела нам известны, так сказать, из практики. Есть и девять-десять неизвестных мне граждан, а из них исключительный интерес и даже удивление у меня вызывает сей лик.

Сыщик указал пальцем на интригующий лик: индивидуум с крупными чертами лица, шатен с мягкими и курчавыми патлами, сбивающимися в густую, пышную шевелюру: эдакая буйная шерсть, спускающаяся бакенбардами на виски, скулы, щеки и скрывающая всю нижнюю часть лица. Усы, правда, были сбриты. Легкий белый шрам пересекал верхнюю губу. На английскую гимнастерку был надет бежевый вязаный жакет с тремя металлическими застежками. Вид был слегка театральный, если не сказать кичевый. Индивидуума мы, не задумываясь, приняли бы за цыгана, за балаганщика на ярмарке или за калмыка-пастуха, а еще угадали бы в нем (учитывая нынешние веяния) хиппи при гитаре или балалайке где-нибудь в «цветнике» Чайнатауна или Биг Сура.

Алаизиус Сайн кликнул Аттавиани; агент как раз рыскал вблизи. В префектуре Аттавиани имел утвердившуюся репутацию кретина с недюжинным усердием, и вместе с тем все признавали за ним редкий талант хранить в памяти лица, увиденные пусть даже единственный раз в жизни.

— Аттавиани, — призвал шеф, указывая служаке на индивидуума, — видел ли ты раньше эту курчавую физию?

— Никак нет! — гаркнул Аттавиани. — Да и вырезка старая, ей лет тридцать, не меньше!

— Ты прав, — признал Алаизиус. — Вернемся к Артуру Бэллывью Верси-Ярну, если уж мы бессильны здесь.

Резким движением начальник сдернул газетную вырезку, наклеенную на ватман, затем, предшествуя Сиу и Аттавиани, спустился на первый этаж и на цыпках зашел в залу, где все еще спал Верси-Ярн.

— Тсс! Все еще спит, как младенец или как мертвец. Пускай спит. А мы сейчас выпьем чаю и перекусим какими-нибудь сэндвичами, печеньем, фруктами, так как дальше начнется запарка и времени уже не будет.

Сиу заварила чай. Все принялись чаевничать. Аттавиани намазывал маслицем круасан. Алаизиус макал в чай хрустящий расслаивающийся кренделек.

Занималась заря. Вдали уже брезжила белая муть; рассеянный свет, струясь внутрь, делал все бледным и печальным. Темнели закуренные в дым интерьеры.

— Черт! — выругался Аттави Аттавиани. — Не знаю, как вас, а меня перспектива удушья не прельщает!

— Сейчас запах табака выветрится, — сказала Сиу, распахивая фрамугу настежь.

Присутствующих резанул живительный утренний ветер. Артур Бэллывью Верси-Ярн встрепенулся и скатился с дивана: спутанная прическа, мятые белье и платье, заспанный и изумленный вид.

— Как? Уже день?

Ему взялись сварить «эспресс»; англичанин решил сначала принять ванну.

Ему указали путь в ванную. Англичанин вышел из нее через четверть часа: свежий и улыбающийся. Успел принять ванну, надеть чистые брюки и рубашку и даже завязать фуляр в крапинку, придающий ему вид франта.

Нетерпеливый Алаизиус Сайн тут же кинулся выяснять:

— Видел ли ты Эймери Шума?

— Эймери Шума нет в живых! — изрек Артур Бэллывью Верси-Ярн.

Глава 29

излагающая семейный узус, вынудивший парня исхитриться и завершить Gradus ad Parnassum серией из шести убийств

— Эймери Шума нет в живых, — изрек Артур БЭЛЛЫВЬЮ Верси-Ярн. — Труп лежит внизу, в гараже, в резервуаре с нефтью.

— Значит, ты видел труп? — удивился Алаизиус.

— Я бы увидел труп, если бы свет не вырубился. Я слышал крик, чью амплитуду усилила акустика бункера, а также финальный всплеск, эдакий «бултых» падения тела, убедивший меня в смерти Шума.

— Ты не заметил время падения? Как Шум упал? Не ты ли сам пихнул жертву?

— Я бы пихнул, если бы считал нужным, — признался насупившийся Артур Бэллывью Верси-Ярн. — Шум сам кинулся на меня, ступил в лужицу нефти, налетел на барьер, качнулся, зашатался и упал в резервуар! Как если бы беднягу туда затянул сильнейший магнит!

— А зачем Шум на тебя напал?

Артур Бэллывью Верси-Ярн хмыкнул и не прибавил ни звука. Вид у англичанина был весьма мрачный.

Алаизиус Сайн вытащил газетную вырезку с неизвестным патлатым и, указывая на нее Верси-Ярну, устрашающе сказал:

— Причина — тут! Гнев Шума вызвала эта вырезка! И дал ее ему ты, не так ли?

— Нет! — сказал Артур Бэллывью Верси-Ярн. — Шум нашел вырезку сам, причем без умысла, в чулане спальни, где мне застелили перину. Еще ранее Шум ушел гулять в парк, заблудился в густейшем мраке, вернулся. Сиу спала. Я спал. Темень была жуткая. Эймери рухнул на диван, чувствуя резь в виске. Задремал и тут же был разбужен; вдруг встал, задыхаясь и паникуя без всяких причин. Началась резь в желудке. Страдающий Эймери представил себе, как некие враги, желая ему смерти, влили ему яд. И тут Эймери пришла на ум спасительная идея: в шкафу чулана близ спальни, где я спал, несчастный видел склянку с антиядием. Шум встал, пришел в спальню, забрался в чулан, начал искать и наткнулся на газетные вырезки. Забыв все рези и мигрени, издал дикий крик и кинулся на меня.

— Патлатый! — кричал Шум.

Затем в бешенстве выбежал и кинулся к себе в спальню, а через какие-нибудь две-три минуты вернулся. В руках держал лист с тридцатью тремя рамками, где тридцать две были заняты, а единственная, в середине, была пуста.

— Эта серия не имела лакун, — сказал Шум. — Патлатый был вклеен там, где сейчас — пустая клетка. Картинку выкрали тридцать лет назад, в апреле. Сначала инцидент меня удивил и слегка задел: кража была такая глупая, нелепая и я не придал ей значения. А три дня спустя в Кембридже умер наш первенец Алимпий!

Речь Шума прервали глухие всхлипы.

Я решился высказаться:

— Клянусь тебе, Эймери. Картинка, найденная у меня в чулане, принадлежала мне всегда.

— Случайный параллелизм? — удивился Эймери.

— Не сказал бы. Print, украденный у тебя, и print, хранящийся у меня, являют не двух разных людей. Индивидуум, напечатанный на наших дагерах, — единый и неделимый!

— Значит, и у тебя на дагере Патлатый?

— А тебе зачем?

— Раза три я пытался тебе намекнуть на единение наших жизней. Нас питает единая ветвь. Наши судьбы — черта в черту — даже не параллельны, а идентичны!

— Эти намеки я не забыл, — прервал Эймери. — Раз десять я пытался вызвать тебя на беседу с глазу на глаз, дабы ты раскрыл мне эту связь, а также распутал нелепый узел, чье бремя я влачу всю жизнь и чьи меандры мне и сейчас едва ясны. Дискуссия, увлекшая нас и наших друзей в эти дни, тянулась без перерыва, и нужную минуту для приватных речей я так и не нашел. Сейчас не лучшее время, и все же мне кажется, нам следует все выяснить сейчас.

Я принял идею Шума, и тут же прибавил:

— Давай выяснять не здесь. Темень везде, а тут мы еще и замерзнем. Заберемся-ка лучше в курительную Августа, где рюмка-другая придется нам весьма кстати.

— All right, — сказал Эймери. — Иди в курительную. Я сейчас приду.

Затем Шум быстрыми шагами вышел из спальни, сжимая в руках лист с дагерами.

Я пришел в курительную. Ждал там чуть ли не час. Выпил внушительный стакан виски. И вдруг услышал сильный шум в гараже. Я туда спустился, чуть ли не перепрыгивая ступени, правда, держась за стену, так как не видел ни зги. Зашел в гараж и при свете печки увидел, как Эймери в ней сжигает некий значительный (как минимум, пухлый) манускрипт.

Напуганный страшным предчувствием, я закричал:

— Зачем ты сжигаешь эти бумаги?

Шум на меня даже не взглянул. Взирал, как безумный, на краснеющие, чернеющие и испепеляющиеся страницы. Затем сел на стул и указал мне на скамейку в углу гаража и сказал:

— Ну, приятель, теперь давай разбираться.

— Здесь? Мы же решили встретиться в курилке…

— Нет, — прервал меня Шум. — Будем разбираться здесь.

— Зачем здесь?

— Ну, скажем, здесь светлее, теплее и…

Шум взглянул на меня и не завершил фразу.

— And what? What's the matter?

— Zilch. Давай сядем и начнем, иначе…

— Иначе?

— Иначе такая ситуация нам уже не представится…

Намеки Шума меня удивили и даже смутили, и все же я не стал ему перечить. Сел на скамейку, закурил сигарету и приступил:

Как я уже тебе сказал, ты узнаешь все перипетии, свалившиеся на нашу семью. Ты также узнаешь: эта Сага — истинная трагедия, чьи вердикты касаются и тебя. Павшее на тебя Заклятие преследует и меня. Нас связывает генетика: у нас единый Папа!

— Как?! — зашелся в крике Эймери. — Мы — братья?!

— Да, братья! Братья, связанные страданиями и смертью!

— Как ты узнал? Как и где ты нашел всеми утаиваемые и навсегда заказанные для меня сведения?

— Ах! Я бился как минимум двадцать лет, следуя за интуицией, и в лучшем случае угадывал наличие тайных мрачных сил, нависавших над нами, чья никем не дебатируемая и даже не рассматриваемая суть была скрыта для всех. Итак, я бился целых двадцать лет, дабы раскрыть эту тайну, выстраивая представления над представлениями, перебирая сценарии за сценариями, предлагая инстинктивные прелиминарии и заключения, приблизительные и за уши притянутые версии, приближающие меня step by step к радикальнейшему забвению, к пугающему табу, мешающему разгласить тайну.

Двадцать лет я завязывал нужные связи, якшался с интриганами, платил ленивым шпикам и стукачам, давал взятки хранителям и архивариусам, раскрывавшим мне двери в архивы, а за ними — тайну генезиса. Наведываясь за справками, я перебрал целую армию чинуш: все эти бесчестные магистраты, субституты, юристы, секретари, референты, клерки, стряпчие ждали интенсивных субсидий за не всегда интересные сведения. Затем я разбирал гигантские залежи материала, где все сведения были перепутаны, и пытался вычленять крупицы знаний из неверных, ненужных, несущественных, незначительных данных. Затем, дабы свести вместе частные факты, я изыскивал — за счет изнурительных brainchild и brainteaser (ведущих чуть ли не к brain-fag) — какую-нибудь связь между ними и чаще ее не улавливал.

И все же я выследил, выискал, вычислил, вызнал. Я выпутался из путаницы. Я раскрыл сакральную тайну, а вместе с ней — наше свершившееся, наше минувшее, наше бывшее!

It is a tale related by a cretin, filled with alarm and fury, signifying naught.

Наша сага — длинная и запутанная, местами заурядная, местами фантастическая; ее суть — все время преследующая и тебя, и меня Кара. Замысливший ее индивидуум трудился над реализацией двадцать лет, не расслабляясь ни на секунду. Ему претили сантименты, ему были чужды участие, раскаяния; перед ним маячила единственная цель: усладить личную месть, свершить кару, неся — в шквалах гнева и карминных струях — смерть.

Сей изверг, свершив череду страшных убийств, истребил всех наших детей!

— Изверг! Изверг! — шептал сраженный Эймери.

— Да! Неизвестный индивидуум, чей интригующий лик ты хранил и даже не знал, как ты с ним связан! Таинственный мужчина с бакенбардами, пышными и растрепанными власами! Зачавший тебя и меня! Наш папа!

— Наш папа! — закричал Эймери, уязвленный в глубины души. — А я, значит, и знать не знал! Какими же судьбами нас зачала такая ужасная мразь?!

— Не кипятись, Эймери! Тише! Не спеши. Ты сейчас все узнаешь:

Наш Папа (имени или, правильнее, транскрипции имени мы не знаем) жил в Анкаре. Нашу династию чтили как самую влиятельную династию в Турции. Ее капитал считался гигантским и сравнивался с владениями царя Мидаса. Правда, передача наследства всегда вызывала неприятные казусы, так как Клан насчитывал не менее тридцати трех семей, а каждая семья — девять-десять детей: все время всплывали прямые и непрямые наследники, и, невзирая на капитализацию, глава Клана переживал, страшась уменьшения и распыления начальных средств.

Итак, наметилась традиция давать максимальные привилегии сыну-первенцу. Следующим детям выделяли сущую безделицу. Весь капитал шел принцу, любимцу: замки, усадьбы, леса, веси, деньги и ценные бумаги, драгметаллы, бриллианты, ювелирные украшения. Преемник не утруждался никакими делами, а братьям и сестрам предписывали изнурительный труд.

Даже самый наивный читатель сумеет представить, к чему привела такая дискриминация: старшему сыну дарили всю душу, младших презирали, над младшими глумились. Так, — даже если эти репрессивные меры выдавались за правильные и нужные, дабы удержать власть Клана (власть следует крепить все время увеличивающимися капиталами, а значит, исключать их разбазаривание и утекание к чересчур дальним наследникам), — семейный узус, прибегая к инстинктивным извинительным уверткам, закладывал дискриминацию не на Sint ut sunt aut nicht sint, a на т. н. нравственных правах: детей делили на касты; дарили все первым, называя их чистыми, правильными, белыми; забирали все у следующих, уничижая их за милую душу и смешивая с грязью.

Дальше — хуже: применяя к себе декрет Клана, все с ним мирились. Ни патриции, ни плебеи даже не думали заявлять: Summum Jus, summa Injuria; каждый взирал на неделимый статус патриархальных средств как на привычный и даже всеми приемлемый регламент, не считая явным, пристрастным нарушением, ущемляющим массу ради единицы.

Дабы улучшить незавидную участь, неудачник рассчитывал лишь на случай — смерть и замену принца ближайшим из братьев.

Так, чуть ли не каждую минуту безденежные братья, нищие кузены, несытые племянники, направляли Аллаху идентичные апелляции, вымаливая гибель лидера. Аллах, искренне жалея несчастных, временами внимал и шел навстречу: в таких случаях старшие наследники падали жертвами тифа или лжекрупа. Увы! Правила пребывали нерушимыми; ареал их действия не исчезал, а лишь — в лучшем случае — уменьшался.

Разумеется, настал день, и Клан перешел на другую систему: с увеличивающейся степенью риска и все же менее изматывающую.

Скажем, старый девиз «Ты — для Всех, и Все — для Тебя», ранее украшавший герб Клана, на практике сменился изречением «Каждый — за себя» (сия схема была менее насильственна, чем думали, менее душегубна, чем пугались, и все-таки не удержалась и двенадцати месяцев), а вслед за ним был принят принцип Cenus humanum canibalum est, чьей инаугурацией стала блестящая акция, вызвавшая — не без причины — вспышку энтузиазма у всех жителей Анкары.

Некий парень лет шестнадцати имел трех младших и шестерых старших братьев: бесперспективная ситуация, заранее и навсегда лишающая беднягу пальмы первенства. И тем не менее юнец преуспел: придумал, наметил, рассчитал, раскрутил, а затем свершил целую серию из шести убийств; невзирая на различие в приемах, все преступления являли неуемную фантазию убийцы.

Сначала Максимин (так звали хитреца) взялся за Нисиаса, жертву прерывания материнства: исключительную ненависть дефектный брат с шакальими чертами лица не вызывал и представлял весьма легкую цель, так как Нисиаса все считали тупым.

Раз, ссылаясь на выдуманную причину, Максимин зашел в хижину карлика и вручил ему в виде презента книжку специалиста из Нагасаки, курс Искусства Стрельбы из Лука, с буддистскими реминисценциями. Дивленный Нисиас раскрыл книгу и, увлекшись чудесными картинками, углубился в их рассматривание: Максимин тут же вьггащил надфиль для раскалывания льда, твердый как кремень и секущий как наваха, и нанес Нисиасу удар в нижнюю часть крестца; удар был смертельным, так как разбил седалище, вызвал ущемление нерва и ганглия в паху, падение давления, удушение, а затем — уже через минуту — внутричерепные завихрения. Увезенный в лазарет Нисиас в себя так и не пришел, а через неделю умер к величайшей печали жителей, сбегавшихся к лазарету, дабы увидеть, как бедняга «завихряется» — зрелищный спектакль, не имеющий себе равных, весьма редкий в Анкаре и уступающий искусству кружения Факира, т. н. «Искусствам Дервиша», развитым лишь в Исфахане.

Акт нейтрализации Аптанта был таким же несуразным. Аптант был апатичным, бесцветным, даже мертвецки бледным, имел хрупкие суставы, хилые и кривые члены, страдал «кирпичными» разрушениями тканей; не выделялся никакими пристрастиями, не считая выпивки, причем спиртные напитки глушил литрами круглые сутки.

Максимин дал взятку курьеру, наказав привезти Аптанту канистру спирта и представить ее как груз, присланный из Фландрии, так как три месяца назад Аптант направил в Астенде телеграфный заказ на шнапс, имевший самую лучшую репутацию. Завидев привезенную канистру, Аптант тут же начал дегустацию и, не переставая славить чудесные качества напитка, упился в стельку.

Разумеется, бедняга не знал, какую лукавую шутку припас ему Максимин. На дне канистры Максимин прикрепил взрывчатый механизм, никак не реагирующий на жидкую среду и активизирующийся при аэрации. При уменьшении массы спирта наступил критический предел; реакция на сухую среду запустила механизм и вызвала сильнейший взрыв: напитанный спиртными парами Аптант — чем не идеальный материал для пламени — вспыхнул как трут, испуская едкий запах жареных агути.

В сей миг Максимин как раз гулял вблизи фазенды брата. Кинул аркан, зацепил Аптанта за шею и притянул к кладезю.

Затем пихнул туда брата — бедняга превратился в пламенеющий факел, — дабы завершить преступление, сыгравшее, кстати, на руку местным жителям, так как уже через месяц невесть как ударившей из кладезя струе начали приписывать эффективные целебные качества при лечении, например, катара, а также бельма или катаракты глаза, камней, градины, гранулематеи лимфы, тризма, питириаза, панариция, дерматита Гебры, эпилепсии и фурункулезных высыпаний на языке.

Затем настал черед Пламбира. Тут убийцу ждали затруднения. Пламбир был хитрым и скрытным, сильным как бык, свирепым как змей, брутальным, бесстрашным, а еще извращенным и задиристым, так как питал безудержную страсть к насилию. Претендент, задумавший меряться с ним силами, превращал личную жизнь в сущее испытание.

На рынке Пламбир имел лавку, специализирующуюся на различных сластях; там делали засушенные и заснеженные фрукты, различные муссы, желе, а также мармелад, леденцы, рахат-лукум, халву, нугу.

Пламбир первым придумал выпускать заледенелый сладкий крем в карамели, сразу же названный именем предпринимателя.

В редкий день в лавку Пламбира не заглядывали всякие паши, визири, сердары или сераскеры, дабы заказать на праздничную пирушку «пламбир в мараскине» или «пламбир в цукатах», фирменные деликатесы, раскупаемые в Анкаре нарасхват.

Итак, Максимин пришел к Пламбиру, заплатил двадцать три пиастра и заказал гигантский пламбир в персиках.

— Сейчас запламбируем, — сказал Пламбир.

Едва Пламбир выдал ему изделие, Максимин лизнул, сделал презрительную гримасу и упрекнул кулинара в халтуре:

— Персики прелые!

— Как?! — вскричал Пламбир, не вынеся претензии. — Как прелые?!

Затем дал Максимину три затрещины и швырнул ему перчатку.

— Дуэль так дуэль, — сказал Максимин. — Раз решим наш дифферент приватными мерами, а правила дуэли выберу я сам: мы будем драться шампанскими струями.

Изумленный сею придурью Пламбир замер в замешательстве.

Выиграв в качестве и темпе, Максимин, не теряя времени, свалил на череп неприятеля пламбирницу. П. захрипел, качнулся и рухнул.

Максимин засахарил Пламбира глазурью в пралине, залил в пламбирную пену и завершил шедевр, украсив перетертыми пульпами папайи и печеными персиками.

Затем впустил питбуля, чьей пищей уже пять лет были братские пламбиры: пес, как мы уже угадали, тут же прыгнул, начал лизать, лакать, кусать, грызть и раздирать на куски.

Максимин вышел, хихикая: «Разве Аллах не сказал: из прели ты вылез, в прель ты и вернешься».

Смеясь над удачным изречением, Максимин перешел к следующему брату. Приземистый и невзрачный Рамуальд был дурным, чуть ли не блаженным. Имел весьма низкий I.Q., пребывал на стадии развития ребенка лет десяти, а не мужчины тридцати лет. Главным занятием, если не призванием, Рамуальд считал ежедневные беседы с птицами; как святейший Франциск Ассизский, Рамуальд вел бессвязные речи, адресуя их ржанкам, рябинникам и рябчикам, резвящимся на берегу пруда в парке. Временами редкий зевака кидал ему рубль или рупию, представлявшую выручку за весь день.

В убийстве Рамуальда Максимин не усматривал никаких затруднений; план был элементарным.

В пруд Максимин закинул железную рейку с припаянным к ней кабелем, связанным с батареей через реле, дающим при замыкании напряжение. Едва Рамуальд завел беседу с птицами, нанятый приспешник Максимина кинул в пруд фальшивый риал, маскирующий сильный магнит.

Рамуальд, не задумываясь, прыгнул в пруд: в парня тут же ударил электрический разряд.

Следующим в списке нейтрализуемых шел Сабин. И если Рамуальд представлял легкий, даже примитивный тип жертвы, Сабин принадлежал к разряду крепких штучек. Хитрый, въедливый скептик, Сабин видел везде махинации и западни. Не верил всем.

Страх заставил Сабина уединиться, запереться у себя в четырех стенах и не принимать визиты; через решетку фрамуги пугливый брат всматривался в любую фигуру на улице, вздрагивал при любых шагах, даже близ живущих людей. Ни на секунду не выпускал ружья из рук.

Страшась нападений, Сабин купил надувающийся шар и, взлетая на нем каждый вечер, укладывался спать в индивидуальную люльку.

Сначала Максимин задумывал различные планы (перерезать канат, связывающий шар с землей; сбить руль управления или кардан навигации и фиксации; заменить тяжелый газ (метан на гелий), тем самым, вызвать резкий перепад давления, взрыв и падение шара) — эти планы не срабатывали.

И тут сверкнула мысль: Максимин нанял биплан, взмыл в небеса, а затем, пикируя на наглый шар, наперерез сблизился, чуть ли не касаясь сферы, в каких-нибудь сантиметрах, свернул, усекая спираль; шар, заплыв в вакуумную яму, эдакую засасывающую дыру, сдулся, а Сабин, лишенный эфира, скапутился в асфиксии.

Трансигей являл для Максимина финальную цель. И цель эта даже не предусматривала приближения. На пути к званию принца впереди Трансигея имелся лишь единственный претендент — дядя; племянник чересчур ценил перспективу забрать себе весь капитал Клана, дабы искушать судьбу безрассудными действиями и давать шанс каким-нибудь братьям или кузенам на нежданную диверсию.

Каждый визитер, пересекающий линию владений Трансигея, предъявлял стражам три специальных разрешения; исключением из правила не был ни бакалейщик, груженный снедью, ни печник, несущий вязанки древесины.

Пересказывали уйму курьезных деталей из жизни Трансигея. Если верить слухам, Трансигей имел личную гвардию из двадцати спаги, выученных высшему искусству владения ятаганами, кинжалами и ружьями: целая армия, нанятая за немыслимые деньги, всегда и везде следующая за Трансигеем и без предупреждения убивающая всех приближающихся к нему даже на ярд! А еще, как рассказывали, у Трансигея был слуга, дегустирующий все принесенные ему блюда, так как будущий принц страшился яда. Как рассказывали, в апартаментах Трансигея жил мужчина, физически неразличимый с ним самим и даже спящий на трансигеевых перинах, а сам Трансигей тем временем спускался спать в нижнюю часть сераля, где каменщики смастерили — и, кстати, сразу же расстались с жизнью, едва был сдан заказ, — целый бункер с дверьми на тайных замках. Запас еды и питья превращал бункер — в случае нужды — в убежище, где Трансигей сумел бы скрываться как минимум месяцев десять.

Такая трудная цель — ведь меры, предпринятые Трансигеем, считались идеальнейшей гарантией защиты — еще сильнее разжигала фантазию Максимина. Все убийства, свершенные ранее, не насытили алчную натуру. Там — усмехался претендент — были лишь легкие задачки. Здесь же, замахиваясь на Трансигея, Максимин испытывал чрезмерные личные амбиции и ставил себе труднейшую задачу, требующую напряжения всех сил и умений, применявшихся ранее лишь на четверть.

И тем не менее Максимин не сразу решился на активные действия, так как не был уверен в успехе дела. И сдерживала не нехватка фантазии, а система беспрецедентных защитных мер Трансигея, не имевшая ни изъяна, ни даже уязвимых мест.

Случайная беседа с барышниками навела Максимина на удачную мысль: два раза в неделю Трансигею присылали мула, так как — намекнул циничный барышник меж двумя гривуазными ухмылками — Трансигей испытывал страсть, лишь «сублимируя» мула.

— Слава Аллаху, — улыбнулся Максимин, — теперь я нашел зацепку: значит у Трансигея есть пассия! Ценные сведения! Будем искать.

Разрабатывая тему, Максимин связался с главным управляющим зверинца Анкары: как уверял управленец, заурядный мул был не в силах усладить сексуальную страсть Трансигея: мул, как закуска, лишь распалял желание, вызывал аппетит, а далее, скажем, для главных блюд Трансигею нужны были какие-нибудь крупные или редкие звери.

Так Трансигей давал взятки администрации зверинца, и та ему сдавала внаем, на вечер или на сутки, габаритных зверей — быка, яка, жирафа, медведя, кенгуру, каймана — или какую-нибудь невидаль — скунса, муравьеда, тапира, нанду, сумчатую крысу, ящера, казуара, буревестника, дельфина или удава.

И все же, изведав чуть ли не всех зверей Зверинца, Трансигей привередничал, так как, перебрав такую массу самых удивительных тварей, ни разу не имел экстаз, сравнимый с чувствами, испытанными в давние времена, в ту самую секунду, как впервые влез на или, правильнее сказать, в ламантина с берега Чада (Manatus inunguis или Manatus latirestris).

А тут в Анкару как раз приехал балаганщик из Галифакса. Среди других удивительных развлечений (сиамские близнецы, карлики, экземпляры без пигментации, туры с бараньими главами, пернатые зайцы) зевакам предлагался так называемый «Великий Дракуний из Лах-Несса», имеющий кличку Руди. Разумеется, зверь не был связан ни с речными змеями, ни с летающими ящерами: так балаганщик расхваливал заурядную речную дюгань, тварь смирнее ягненка, имеющую все шансы без труда выдаваться за ламантина, учитывая идентичные параметры: внушительный вес, крупные размеры, блестящую шкуру, приветливый вид.

Как мы уже угадали, Руди сразу же вызвал интерес у Трансигея. И все же кандидат в принцы не решался на визит, а стал упрашивать балаганщика сдать ему дюгань в наем. Балаганщик не прельстился. Трансигей увеличил цену в пять, девять, десять раз. Балаганщик сдался. Назначили день и час.

Максимин выведал все детали сделки и тут же придумал план.

Смешав гремучие вещества, смастерил из стеарина специальную ректальную свечу; приладил к запалу маленький усик с напылением из гремучей смеси, гарантирующий — при нежнейшем касании — сильнейший взрыв. Затем залез в аквариум дюгани и, едва зверь уснул, всунул ему в анус эту взрывчатую пилюлю.

План казался ему идеальным; теперь Максимин решил расслабиться и ждать вечера. Зашел в трактир близ сераля Трансигея, предвкушая, какие сюрпризы таит в себе ближайшее будущее.

Расчет Максимина был верен. Без двадцати пяти двенадцать к сералю прибыл балаганщик, везущий гигантскую купель, где Руди спал и в дреме улыбался, как буренка при виде несущейся вдали электрички.

Без десяти двенадцать раздался душераздирающий «бабах»; небеса вспыхнули ярким пламенем и тут же затянулись в едкий дым.

Затем дым рассеялся, и Максимин убедился: в серале все были мертвы.

Ликующий Максимин направился в night-club, где целые сутки — ну как тут не выпить за успешный результат всей кампании, даже если ты изрядный скупердяй, — заливался шампанским «Краман» брют и платил за всех желающих.

Так Максимин выбился в принцы. Увы! Наивный киллер в стремлении славить триумф и петь «Аллилуйя» был чересчур нетерпелив: три младших брата, высчитав имеющиеся у них шансы, наметили план и уже через десять дней «сделали» Максимина!

Так династия перешла на принцип: прав — сильнейший. Все убивали всех. Юрист, следивший за передачей капитала Клана, чуть не свихнулся: за пять лет узуфрукт Клана сменил двадцать семь владельцев, причем все властители умирали насильственными смертями.

Как все уже смекнули, истребительная тактика в таких темпах так или иначе привела бы Клан к гибели. Решили перевести дух. И заметили: в результате перманентных узурпаций выжила лишь четверть мужчин. Испугались. Стали заключать перемирия и альянсы. Издавать мирные декларации, чьи клаузулы — ясный перец — претенденты херили уже через неделю.

В результате решили придать убийствам ритуальный характер.

Как гласил специальный статут, для устранения зависти ревнивых братьев в семье разрешался лишь единственный сын. Так думали снизить накал страстей между претендентами и прийти — иллюстрируя идею естественных дарвинистических селекций — к ситуации, где каждую ветвь Клана представлял бы единственный преемник.

Дабы приблизить такую далекую цель, статут предусматривал fеrе et ferme три варианта, причем вариант выбирали ad libitum сами члены семьи:

или, едва младенец является на свет, умерщвлять маму;

или, если в семье уже есть сын, исключать зачатие путем кастрации папы;

или (вариант, за редкими исключениями, выбираемый всеми) разрешать жизнь старшему сыну, а следующим давать умереть самим или умерщвлять: сбрасывать в фекальные ямы, давить в ванне или — как предлагал Свифт — жарить как кабанину или телятину на ланчи для английских сударей.

За каких-нибудь девять-десять лет этими мерами сумели выправить ситуацию. Передача патриархальных регалий вызывала куда меньше семейных распрей, влекущих неминуемые насильственные распри.

Убивали уже не из пристрастия; каждый у себя в углу снижал quam maximum увеличение семьи, а значит, и Клана, пребывающих на стадии numerus clausus, в размерах, считавшихся maxima parte приемлемыми. И каждый в душе хвалил сей status quies, бывший не таким уж и диким, как казался ante-hac.

Глава 30

раскрывающая, как армейский барабанщик стал приемным папашей и какие преимущества участливый брат сумел извлечь из наследства

— На нашу семью, — рассказывал дальше Артур Бэллывью Верси-Ярн, — свалились ужасные испытания.

В Веракрусе, в Лазарете Щедрых Самаритян наша мать выдала трех детей сразу. К счастью (иначе нас бы умертвили на месте!) наш папаня — невзирая на правила Клана, предписывающие ему надзирать за схватками — был вынужден накануне уехать в Филадельфию, где ему, бизнесмену, предлагали прибыльную сделку на гигантскую партию невиданных музыкальных игрушек: губные пневматические клавишные инструменты были запущены двенадцать месяцев назад и влет раскупались на всех материках, а в Анкаре их вырывали с руками!

Как тут же смекнула мама, вернувшийся из бизнес-вуаяжа муж при виде трех сынишек — запрещенных правилами Клана — тут же нас зарежет.

В пылу материнских чувств, желая нас спасти, мама кликнула медсестру-бегинку и раскрыла ей терзавшие ее переживания. Славная бегинка решила ее выручить.

Итак, первый младенец был приписан маме, а двух других бегинка тут же унесла и спрятала.

— Значит, — сказал Эймери, — приехавший в лазарет папаня увидел лишь сына № 1.

— Да. Ему не сказали правду. А еще нам дали чужие бирки и другую фамилию; нам выписали фальшивые свидетельства; нас сумели выдать за двух младенцев, забытых в кулуаре близ нашей палаты; эти сиамские близнецы явились на свет мертвыми.

— Если изверг нас не знал, зачем же выслеживал? Зачем истреблял наших детей?

— Спустя двадцать лет наша мать прихватила вирусный ринит (rhinitis viridans), сразивший ее вмиг. Ее увезли в лазарет. К ней пришел некий кардинал, дабы услышать предсмертные признания, упразднить грехи и мазануть елеем. Мама призналась в фальсификации младенцев.

А святейший кардинал был изрядный плут. Занимался спекуляцией разными кафедральными синекурами. Брал взятки, устраивал тайные сделки. Шельмец тут же смекнул, как раскрутить прибыльную аферу. И начал предлагать секрет за максимальную цену. Сие узнал дальний кузен, втайне действующий с науськивания принца. Кузен уличил папашу в нарушении декрета Клана, так как мы вышли за рамки numerus clausus; в наказание наследник (наш брат) был убит!

А папа питал к сыну — кандидату в принцы — безумную страсть. Эта смерть ввергла папашу в ужасную депрессию, и папаша свихнулся. И начал винить нас в смерти сына, так как, если бы не мы, — заявлял безумец, — сын был бы жив.

Папаша дал клятву выслеживать нас всю жизнь, найти нас и, перед тем как убить нас самих, систематически истребить всех наших детей, дабы и мы пережили в невыразимых муках безвременную утрату любимых детей.

— Так значит, папаша нас знал? И нас, и наших детей?

— Нет. Не знал (да и детей в те времена мы не имели). Безумец направил все усилия, преследуя единственную цель: узнать, куда мы сбежали, какие люди взяли нас к себе, и как складывалась наша дальнейшая жизнь.

Сначала мститель приехал в Веракрус, где — выслеживая нас с чутьем, затмевающим чутье всех делаварских племен вместе взятых, — спустя двадцать лет вычислил весь запутанный маршрут бегинки.

Так след привел мстителя в Гвадалахару: там мы учились, там нас впервые причастили. Бегинка наверняка предвидела худшее: наступит время, и нас начнут выслеживать. Мы уехали из Гвадалахары и переехали в Бербер, затем сменили Гёдёллё на Тифлис. Мы жили в Джурджу, затем перебрались в Кыштым. Затем переселились в Хэйхэ, и там бегинка умерла, не успев раскрыть нам нависший над нами мрачный фатум. Десятилетними мальчиками нас разлучили.

Тебя направили в Юскюб. Там ты сбежал из приюта через тридцать шесть месяцев, не желая уезжать в Ямся. Тебя сбила машина, и в результате травмы у тебя была амнезия: из памяти стерлись все прежние знания.

Меня услали в Халл и там нашли приемную семью; приютивший меня армейский барабанщик, увидев присущую мне тягу к наукам, записал меня в Кембридж.

Наша связь прервалась. Я не знал, как складывалась у тебя жизнь. А ты даже не представлял себе, есть ли у тебя брат. Я переживал за тебя и грустил, вызывая в памяти нашу детскую дружбу.

В шестнадцать лет я сдал экзамены на степень бакалавра, а через девять лет защитил диссертацию; университет Изучения Вульгаризации Латыни направил меня в Червен-Бряг. Нагрузка ассистента была щадящая: девять лекций в месяц. Незанятые дни я тратил на изыскания, пытаясь найти касающиеся тебя сведения, ведь переезд из Юскюба в Червен-Бряг, разделенные шестью станциями, не занимал и дня.

В приюте Юскюба не знали, куда ты бежал. Я перерыл весь Юскюб и все предместья. Служащие приюта указали некие черты и приметы, а бездарный и все же старательный мазила начиркал мне карандашный эскиз: слегка карикатурную картинку рисующую тебя в фас, правда, наверняка устаревшую, так как тебя там не видели уже десять лет.

Я предлагал взглянуть на картинку всем: крестьянам, скупщикам, балаганщикам, верстальщикам, служащим, жандармам; я надеялся на случайную встречу, дабы напасть на след. Все усилия были тщетны.

Завершив стажерские лекции, я уехал из Юскюба, так и не найдя ни малейшей зацепки, даже намека на нее.

Далее я переехал в Аугсбург, где Джусия Мэйси Мл. Фаундейшн дала мне стипендию для участия в серьезнейшем труде Шерф-Хейниша ван Шлюссниг-Фигля на тему «Применение фрикативных в диалектах индейцев Параны»; сей удивительный трактат раскрывал, как и в случае с языками банту, явление лабиальных «ll» в существительных м. р. Даже из Аугсбурга я трижды (15 марта — 25 апреля, в июне, в середине августа) приезжал в Юскюб, где не переставал тебя искать.

Заключения были неутешительны: если я все время пытался тебя найти, ты даже не думал меня искать. Как принимать сей удручающий факт? И я признал разлуку, или, правильнее сказать, принял ее без всяких рассуждений, а затем придумал три веские причины: едва убежав из приюта, ты умер; тебя выкрали и увели цыгане; некий нервный срыв или внезапный травматизм замутил тебе разум, извратил инстинкт и чувства, нарушив связи, регулирующие детскую психику!

Я бился не менее трех лет, дабы выудить зацепку и найти истинную причину!

Изучив уйму записей, регистраций, реляций, статей в газетах и журналах, заручившись справками, списками, юридическими свидетельствами и циркулярами, я перебрал все административные учреждения, а также станции, склады, лазареты, гавани, терминалы, магазины и в результате напал на след: шестнадцать лет назад в местечке Призрен, близ Юскюба, приметили парня; неизвестный шатался без дела и казался не в себе.

Языка не знал. Кидался на еду, как безумный. Ступни были сбиты, руки расцарапаны.

Я решил — сначала чувствуя интуицией, а затем убежденный фактами — изучить эту версию. Я приехал в Призрен. Встретился с местными жителями; среди них был крестьянин, спасший найденыша. Мужчина рассказал, как взял парня в пастухи, дал ему крышу и еду. Я предъявил ему карикатуру: крестьянин тебя признал.

Так, в результате как минимум десяти лет усилий, я ухватил нить, ведущую к тебе!

Как мне рассказывали, ты сбежал из приюта, тебя сбила машина, ты утратил память, ты не знал ни данных тебе имени и фамилии, ни страны, где ты жил ранее. И все же ты был не таким тупым, каким казался вначале. Ты научился изъясняться, читать, и даже выказал недюжинный математический талант. Учитель гимназии дал тебе атлас, а затем убедил крестьянина направить тебя на учебу.

В Призрене ты жил не менее трех лет. Временами местные мальчишки тебя дразнили и кричали тебе вслед: «Имярек! Имярек!» — термин, считавшийся у них презрительным и значивший «безымянный». Затем называть тебя так начали все: кличка прижилась, чуть не став именем. Уезжая из Призрена, ты решил взять имя и фамилию «Эймери Шум», в знак уважения к учителю из гимназии за данные тебе знания.

Я надеялся встретиться с учителем. Учитель уже десять лет как переехал и — если верить кузену учителя — жил в Цюрихе. Через шесть месяцев, выбив приглашение на серию лекций, устраиваемых в Цюрихе, я туда приехал. Сумел найти Эймери Шума. Бывший учитель не знал, куда ты уехал. И все же рассказал мне весьма важную вещь: тремя месяцами ранее некий патлатый тип, в летах и все же энергичный — как бы снедаемый гневным пламенем — искал тебя!

Факт был интригующим. Неужели, не считая меня, есть еще люди, интересующиеся нашими перипетиями и ищущие тебя? Зачем?

Меня терзали предчувствия преследующей нас напасти. Временами, меня будил metus tenebrus; я вздрагивал в дреме, испуганный видением убийства.

На память мне являлись странные реминисценции: в детстве — или в младенчестве? — как минимум лет двадцать назад бегинка в перерывах между играми в кубики или в юлу сажала нас себе на спину и катала, а затем, шепча, рассказывала, как в дальних странах живет жуткий Патлатый, желающий нам зла и стремящийся навредить нам, а еще наказывала: если у нас будут дети — присматривать за ними все время, дабы уберечь им жизнь.

Эти реминисценции — а быль так смахивала на небыль — мне казались неясными, далекими, и лишь через неделю я сумел найти верные сведения. Я вдруг представил себе Веракрус, где мы явились на свет, и тут же связался с лечебницей через бескабельную сеть. Мне рассказали все: явление на свет трех детей, замену, сделанную, дабы нас минула грядущая смерть, участие бегинки в укрывательстве; а еще я узнал, как лет десять назад Патлатый приехал в лазарет и навел на всех страх, пугая мстительными речами в адрес убийц сына!

Итак, будучи сначала в неведении, теперь безумный мститель знал все. Вызнал имя жертвы. Видел учителя Эймери Шума. На сие знание убил целых десять лет, и ныне на всех парах несся за нами!

Эта безудержная сила сметала все. Я, не раздумывая, заключил: Патлатый будет выслеживать нас всю жизнь, не расслабляясь ни на минуту; в душе мстителя не найдется места для участия; безумца будет манить единственная цель: найти нас, истребить наших детей, а за ними — и нас самих!

Я не имел права держать тебя в неведении, я решил предупредить, указать на напасть, гневную без меры и сильную без предела (нас искали везде и всюду). А как же тебя известить? Где ты жил? В каких краях? В хижине туземца? В пентхаузе Манхеттена? В дремучей дыре Сен-Флур? В таунхаузе с геранью на террасе в глухих предместьях Гамбурга или Упсалы? Знал ли ты, какая беда стучится к тебе в двери?

Пугающие лакуны зияли, а мы, рискуя жизнью, теряли время.

Разумеется, был вариант известить тебя через газеты или телевидение. Я даже начал задумываться, и все же так и не решился на эти меры: ведь чересчур явный знак был бы сразу взят на заметку Патлатым.

Учитель, давший тебе имя и фамилию, пытался выяснить дальнейшую судьбу ученика, а славный армейский барабанщик, принявший меня как сына, тем временем умер.

Не имея детей, старик завещал мне гигантский куш: тридцать два алмаза, все крупные, красивые, чистые, а среди них — уникальный экземпляр, приравниваемый если не к «Куллинану», так уж наверняка к «Шаху». Эту безделицу некий знаменитый миллиардер купил у меня за миллиард.

Так, ни в чем не испытывая нужды, я вышел на пенсию и направил все силы и средства на решение нашей задачи.

Желая сначала любыми путями узнать, где зачиналась преследующая нас напасть, я решил съездить в Анкару, так как из ее недр вылез выслеживающий нас Патлатый.

Итак, я приехал в Анкару. На границе чинуша, рассматривавший визы и выпендривавшийся в крупную шишку, вдруг схватил меня за руку и закричал:

— Засучи рукав!

Эта хамская замашка меня задела, и все же я закатал рукав рубашки. Хам надел пенсне, принялся рассматривать правую руку, начиная с плеча и заканчивая кистью, и задержался на предплечье. Затем, издав ликующий крик, увлек меня в смежную залу, где сидел тип манерами куртуазный и, на вскидку, выше званием, невзирая на штатский пиджак и брюки. Чинуша вытянулся в струнку, щелкнул каблуками и дал ему честь.

— Слушаю, — сказал начальник, взглянув на меня.

— Сахиб, — залебезил чинуша, перейдя на турецкий (дурень вряд ли знал, с каким усердием я, выучив ранее тридцать два западных языка, занимался турецким), — я выявил члена Клана: я увидел на руке метку. Едва чужеземец зашел на КПП, я тут же засек! Нюх меня не выдал и на сей раз, как и всегда! Ведь не зря меня всем ставят в пример!

Чинуша был прав. На предплечье у меня и вправду была метка: бледный шрам, представляющий (так же как и Захир, испугавший Августа, и белый знак, татуируемый на руках карателей из банды Альбина) крест, перечеркивающий круг. Я и сам удивился: значит, знак Клана передавался генетически!

— Да ну? — удивился начальник. — Предъяви!

Заместитель — так как чинуша был наверняка заместителем, — или «шаух», как их называют в Турции, взял меня за руку и приблизил к начальнику.

— Inch'Allah, — изрек начальник, став еще серьезнее и даже как бы загрустив. — Ты прав, Махмуд Абдул-Азиз Ибн Асман Ибн Мустафа, и сие рвение тебе зачтется. А насчет инцидента, — прибавил начальник, делая сбиру знак выйти, — ни с кем ни гу-гу, иначе беды не минуешь.

— Barakalla Ufik, — сказал, удаляясь, Махмуд Абдул-Азиз Ибн Асман Ибн Мустафа.

Начальник сделал жест, предлагая мне сесть на стул. Я сел. Начальник сделал жест, предлагая мне чубук; длинная трубка пахла крепкими светлыми табачными листьями. Затем начальник щелкнул пальцами: тут же прибежал слуга и услышал приказ принести каву из жасмина; сей ликер изысканные турки весьма ценят и пьют литрами.

— Вы владеете английским? — приступил начальник.

— Yes, — сказал я.

Мы начали выказывать друг другу владение английским или, правильнее сказать, принялись спикать на инглише. Как заявил начальник, санитарная служба регистрирует в Анкаре уже двадцать третий случай infarctus cardiacus (сердечный инфаркт), а прививки, сделанные мне как минимум лет девять назад, уже недействительны. А значит, въезд в Анкару мне заказан.

Ситуация была ясна. Разумеется, начальник скрывал истинную причину и в случае, если предупреждение не будет иметь надлежащих действий, не задумываясь, применит крайние насильственные меры.

Наверняка ему был дан приказ задерживать всех граждан, имеющих на предплечье характерный белый шрам, всех «людей Клана», как выразился Махмуд Абдул-Азиз Ибн Асман Ибн Мустафа. Мне была неясна причина дискриминирующих мер, а узнать ее я стремился. Чем вызван страх перед «членами Клана», въезжающими в Анкару?

Я не решился тут же давить на начальника всякими «где-как-зачем», не стал выпытывать, рискуя вызвать раздражение, причины навязанных мне запрещений, а решил схитрить.

Сделав испуганный вид — как если бы и вправду верил в неминуемую смерть, ждавшую меня в Анкаре, — я вышел из К П П, сел в «бугатти», приехал в ближайший населенный пункт и снял хибару.

Там я целую неделю втирал в себя миндальную шелуху, красил шевелюру, прилаживал к лицу фальшивые усы и бакенбарды и сумел сделать себя неузнаваемым. Надев серый бурнус, я затесался в актерскую труппу, направлявшуюся в Анкару, — где Центр игр и развлечений (карты, рулетка и т. д.) устраивал шумный праздник, — в два счета выбил визу, затем разрешение и без труда пересек КПП.

Некий приятель дал мне верительную записку к юристу, живущему в Анкаре. Я сменил местный бурнус на прежнее платье чужестранца и, не сняв накладные усы и бакенбарды, нацепил пенсне, придавшее мне весьма внушительный вид.

А еще, предвидя, как в любую минуту первый же встречный, глядя на меня, заинтересуется предплечьем, завязал, да еще и заклеил правую руку пластырем, и сунул ее на перевязь, как если бы перенес сибирскую язву или серьезнейшее ранение и едва вышел из лазарета.

Пришел к юристу. Юрист меня принял. Не решаясь раскрыться ему сразу, так как внешний вид хитреца — как знать? — зачастую скрывает неискренние намерения, я выдумал себе целую легенду: я, дескать, любитель устных и письменных традиций, приехал для изучения притч, песен, сказаний, былин, саг, забавных курьезных случаев, дабы издать внушительный академический труд.

Сам не ведая, я угадал первейшее увлечение юриста: мужчина расплылся в любезнейшей улыбке и принялся закармливать меня всеми известными ему небылицами.

— Итак, — начал страстный любитель, — знаешь ли ты сказку «Али Баба»?

— Нет.

— Так слушай, прекраснее не найдешь:

При звуках флейты, выдувающей «Презренный металл Рейна», паша Али Баба, жирный карлик, грузнее медведя, эдакий рыхлый увалень, сидел на диване и жрал рис, чечевицу, спагетти в перекипяченных наварах, в скисших наварах, пахнувших гнилью и прелью. А у дивана сидела киска и жрала требуху. Али Баба рыгнул и начал жрать рагу. «Так, — сказал Али Баба, ужрав рагу, — теперь вперед». Храбрец взял ружье, лук, базуку и барабан. Взнуздал любимую клячу, уселся в седле и ускакал: скакал через леса и веси, кручи и равнины. Скакал и сам не знал, куда скачет. Вдруг свернул, преследуя льва. А лев сидел в пампе и жрал ананасы. Зверь мечтал найти ключ между скал. Али Баба закричал: «Зачем? Как найти решение задачи? Разгадку ребуса? Тут нужны все четыре арифметических действия». Прибавил три к шести и набрал девять; вычел четыре из тринадцати и нашел десять минус единицу. «Как? — удивился некий интегральный кретин, вычисливший пашу. — Какие счеты?» И убил Али Бабу; а лев бежал быстрее лани, мчался быстрее стрелы, в результате перенапрягся и умер.

Я выразил энтузиазм ручеплесканием. И уже думал перейти к интересующей меня теме, как юрист, не дав мне и рта раскрыть, запустил следующий перл:

— А еще есть «Песня Земляных Груш»; ее напевают детям, дабы убаюкивать на сны грядущие.

— Ну, — сказал я, — выслушаем «Песню Земляных Груш».

Желала б ты увидеть Груша Земляная

Как ратник без любви безумный чуть живет

Как лепестки у черных лилий заминая

Зияет бездна — фантазируй виденье придет

Репей сражая Белых Цинний вырастает

Из уст на каждый звук ржет жеребец скудея

На весях серых рыба спящая вздыхает

Безлюдная земля втянувши и смердея

Счет без машинки и без ЭВМ на плате

Лишь силами Аллаха Inch Allah

Глянь галльский стяг сияет ярче вазы в злате.

Я еще раз ручеплескнул. Юрист начал раскланиваться. И тут я перешел к интересующей меня теме. Среди массы известных ему былей, — намекнул я, — наверняка существует не менее десятка таких, где сюжет передает реальные и, скажем, пикантные факты, и мы наверняка сумели бы их как-нибудь связать.

Юрист тут же нахмурился. Я наверняка сглупил.

— В Анкаре, — изрек юрист, — есть лишь единственный, как вы сказали, пикантный сюжет. И, верьте мне, эту тему не затрагивают и даже не решаются на нее намекать. Мы тут знаем целую череду случаев с гражданами, имевшими чересчур длинный язык и не успевшими даже…

Юрист был наверняка прав, так как тут же рухнул плашмя: в виске зияла страшная дырка. Выпущенная из ружья пуля разбила два стекла фрамуги: снайпер, стрелявший с ближней террасы и наверняка применивший зуммирующий прицел, выказал убедительный результат, присущий лишь истинным мастерам.

— Черт! — ёкнул я в душе.

Я не на шутку струсил и не решался шевельнуть даже пальцем. Вдруг в брешь фрамуги залетел камень, завернутый в салфетку и перевязанный в бечевку. На салфетке имелась следующая надпись:

ДУРЕНЬ! СМЫВАЙСЯ НА ФИГ,

ИНАЧЕ ТЕБЕ КАЮК!

Сие пугающее предупреждение венчала синяя печать: в круге бежал свирепый кагуляр — не иначе как аллюзия на Ку-клукс-клан, — размахивая знаменем, где реял накрест перечеркнутый круг.

Сначала я усматривал в сем инциденте случайную связь: знать, юрист впутался в какую-нибудь грязную аферу; другие аферисты страшились, как бы сей падкий на наживу служитель Фемиды — ради наживы не выдал; юриста убили, дабы заткнуть утечку сведений, а меня, свидетеля, решили припугнуть, дабы не крутился, где не следует.

Я приблизился к трупу и заметил на предплечье все ту же белую метку, выделяющую всех людей Клана! Себе на беду в качестве гида я выбрал такую же жертву Клана, как и я!

Я даже не представлял себе, в какую заваруху влез. Тем не менее, задумался, чем рискую, если вздумаю и дальше сидеть в Анкаре. Причину гнева и ненависти, испытываемых к нам, я так и не узнал.

И лишь через день случайная встреча вкупе с не менее удачным стечением явлений высветили мне путь.

Близ рынка, где скупались клавиры (не всякий знает, какую прибыль Анкара, перегнав, кстати, и Кавасаки, и Ла-Пас, делает на бизнесе бэушных клавишных), я снял себе чердак, ставший мне надежным укрытием. И все-таки даже там я сидел, съежившись, прижавшись к стене, каждую секунду прислушиваясь к шагам грядущих убийц.

Раз, к вечеру, у здания раздался сильный шум и гам. Пересилив страх, я выглянул на улицу.

Внизу, занимая всю эспланаду перед зданием Суда — нелепым зданием, смахивающим на гигантский гранитный бункер, да еще раскрашенный в яркий сиреневый цвет, — разместилась музыкальная труппа, причем весьма несуразная, так как в ней были три гитары, английская свирель, цимбалы, жалейка, барабан. С инструменталистами выступал и певец, певший — имитируя знаменные распевы и фальшивя из всех сил — кантату на залихватски закрученный сюжет: сгинувший Белый Царь, невзирая на смерть, уделал тридцать два рыцаря.

Кинув музыкантам пятнадцать курушей, я начал хвалить их выступление, так как песня меня развеселила; мне нравился ее характер, шутливый и вместе с тем абсурдный, лукавый и вместе с тем заумный; мне нравился ее местный акцент: в нем я усматривал некий ключ, раскрывающий турецкий дух или, скажем, турецкую душу.

К вечеру я выбежал в ближайшую бакалею и заказал к себе в халупу кускус, ягнятину, жареную печенку, фрукты.

Парень из лавки принес мне заказанный ужин. Мы перекинулись двумя тремя репликами. Завязалась беседа, сначала ничем не примечательная. Затем парень справился, как я нашел выступление труппы. Труппа меня развеселила, сказал я, и прибавил:

— А самая лучшая песня — Песня Царя! Какая сатира! Какая фантазия!

— Фантазия! — фыркнул парень. — Да в ней нет ни грамма, ни капли фантазии! В ней все факты — реальные. Здесь все знают эту семейку, ее члены имеют характерный знак, вытравленный на предплечье, узкий белый шрам. А всей династией правит царь, имеющий безраздельную и беспредельную власть над миллиардами Клана…

Слушая парня, я еще крепче сжал кинжал в кармане плаща (плащ я надел чуть ранее, сказавшись замерзшим). Парень казался мне предателем, засланным сюда, дабы сначала все у меня выведать, а затем убить.

Я был не прав. Парень из лавки — rаrа avis in terris — был наивным дуралеем. Раскрыл, начиная с А и заканчивая Я, разумеется, не без упущений, причины ненависти, бурлящей в сердце Клана и стремящейся извести меня, тебя, всех нас.

Не надеясь на секретный характер нашей встречи — так как парень, рассказав все мне, вряд ли стал бы скрывать нашу беседу и наверняка пересказал бы ее другим, а в результате пересказа уже на следующий день, если не через час, меня бы уже скармливали уличным псам, — я, выслушав всю тираду, парня зарезал.

Затем, предвидя, какую встречу мне зарезервируют, если я задержусь еще на миг, я швырнул в сумку манатки и бежал из Анкары, закляв ее навсегда.

Через три дня я прибыл в Цюрих. Прибежал к Эймери Шуму, с нетерпением предвкушая, как расскажу ему все турецкие приключения, и надеясь услышать какие-нибудь факты, найденные за эту неделю им самим. Эймери умер, заваривая утренний чай: труп был изрешечен пулями

Пижама Эймери выглядела как набухшая красная губка. Хрусталик глаза раздулся, как накачанный мяч — мечта шальных детей, играющих в шары за дверью гимназии.

Так я узнал причины и следствия свалившейся на нас напасти, и все же я так и не выяснил, где ты!

Я был везде: в Бастии и на мысе Матифу, на Лэйк-Чарльз, в Жуани и Мальмё, в Тунисе и Касабланке; я перечитывал кипы переписей населения и нигде не встретил имени брата; я часами высиживал в мэриях, префектурах и диппредставительствах и нигде не нашел даже намека на след…

Часть IX

Ульрих и Юрих

Глава 31

начинающаяся с печали мужа и заканчивающаяся на гневе брата

Я искал еще месяцев девять-десять. Затем, безутешный и бессильный, прекратил. Раз, путешествуя на судне «Капитан Крюбелье» — трансатлантический лайнер шел из Марселя в Ла-Гуайру (Каракас), — я встретился с секретаршей священника. Ее звали Ёланда.

Мы влюбились друг в друга. Мы решили быть вместе.

Невеста мечтала увидеть весь мир, для этих путешествий я купил нам крепкий биплан.

Мы были уже девять месяцев как женаты, Ёланда была беременна; мы ждали явления ребенка на свет в ближайшие недели.

Раз мы летели над алжирскими пустынями, и тут внезапная перебивка с передачей бензина заставила нас немедля сесть. Мы едва сумели приземлиться, или, правильнее сказать, прилуниться — такими пустынными казались эти места — на участке размерами с теннисную лужайку, в сердце Сахары. При приземлении двигатель биплана спекся.

У нас был запас питания на целый месяц, и не меньше трех дней пути разделяли нас и ближайший кладезь, куда какие-нибудь мыкающиеся туареги изредка забредали набирать бурдюки.

Первые десять дней мы держались. Временами выслеживали даху (сей курьезный зверь, внешне близкий к газели, живет всегда на скатах ущелий и имеет неравные лапы: правые длиннее левых). Даху улавливают без труда: следует зайти к нему сзади, насвистеть трель, имитирующую пение рябка (эту птицу даху издавна ненавидит и ее присутствия не терпит). Рассеянный даху в гневе сразу развернется, не удержится и свалится в ущелье; там, на дне, и следует ждать падения зверя. Филей даху мы жарили на углях; эта вкуснейшая мясная еда пришлась нам весьма кстати, так как сухие брикеты мы уже не переваривали.

А затем иссяк запас минералки. Началась жажда. Спирт жег губы, а жажду не унимал.

Перед нами встала трудная дилемма: ждать на месте или же идти вперед, к ближайшему кладезю, пересечь в темные часы времени массив Ахаггар, делая перевалы на иссякших лиманах и в ледяных скалах, а там — направиться на юг, в Айн-Салах, Тиндуф, Тесалит, или же на север, в цитадель Игли, в деревни Айн-Шаир, Айн-Теба, Айн-Айяши, Касба-Аруан.

И все же, куда бы мы ни направились, — в Гамаду, Тассили, Адрар, через Игиди или Великий Атлас, на Бурку, Аль-Джауф или Туат, — свирепая Сахара припасла бы нам, как и другим дерзким путешественникам, серьезные испытания, чье бремя Ёланда вряд ли бы вынесла, так как схватки уже начались.

Итак, невзирая на ее стенания и вверив ее Всевышнему, я кинулся искать ближайший населенный пункт, вглядываясь в магнитную стрелку на циферблате, указывающую, не сбиваясь ни на секунду, астральный азимут. Я бежал, высматривая и вынюхивая следы, надеясь на чудесный случай, дарующий нам спасение.

И судьба мне улыбнулась, так как через три дня я заметил патрулирующую кавалькаду.

Увы! Трижды увы! Принимая флягу из рук начальника патруля, глядя на спасителя, как на гусара, чей силуэт

В седле пересекает ратную равнину

Где пахнет Смертью и куда спадает Мрак

и чью фигуру французский пиит выделял за внушительные размеры, а также за удивительную выдержку, итак, глядя на спасителя, как на гусара, чья фляжка утешала раненых рыцарей из «Легенды Века», я даже не знал, как в эти минуты страдала Ёланда!

Напившись, насытившись и взяв у патрульных минимальный инструментарий, дабы исправить циклический (или, правильнее сказать, спиральный) стержень, регулирующий цепь передачи бензина (мне нужны были как минимум рашпиль или надфиль и размерный штифт; а у меня имелись лишь грубые заменители: крюк, выравнивающая станина, размычка, рейсмус, тесак, кирка, зажимная муфта и буравчик без «пингвина», да еще и с утерянными планками метчика, пусть даже с исправным муштабелем), я вернулся к биплану и застал печальную картину: Еланда, едва успев выжать из себя шестерню, уже билась в предсмертных стенаниях.

Я закричал и кинулся к ней, думая дать ей пить и привести в чувства. Издав жалкий всхлип, Ёланда умерла у меня на руках.

Как мне передать душевные муки, вызванные ее смертью? Как высказать всю степень печали и грусти? Как выразить смятение чувств? Я не раз думал умереть, убить себя, принеся в жертву детей, так гибель Еланды меня угнетала.

Лишенный счастья супружества, разбитый, угнетенный, не видящий света, мающийся в смертельных страданиях, я влачил бремя, нес крест, терпя муки Тантала и Сизифа, и не раз желал забыться, истребить себя ударами рейсмуса, так как массивные штыри враз смяли бы мне грудь, врезались бы, как десертная вилка в брикет масла, и лишили бы меня жизни!

И все же у меня были дети, наши живые дети (так как четыре ребенка, зачатые ранее в результате случайных связей с разными женщинами, умерли в раннем младенчестве): шесть безвинных младенцев, путающихся в плацентарных кишках, связывавших их пупки с умершей матерью, шесть младенцев, рискующих в любую секунду умереть в результате удушья.

Я сжалился над ними. Я перерезал всем шестерым путы, вымыл, как сумел, места разреза, перевязал и занес детей в биплан.

И тут начались мучения с цепью и закачивающими клапанами: невзирая на все усилия, свеча зажигалась раньше, чем следует, еще перед втеканием бензина. Выпрямления стержня не дали результата. Я был вынужден перебрать все шарниры и узлы: раму, шестеренки, штурвал, винты, муфты, сальник, плунжер.

Я убил на эти перебирания три дня, и в результате двигатель включился (а наш друг Казимир, кстати, чинивший в те дни катер, так и не сумел наладить тягу в примитивных навесных движках, чей механизм считал безупречным). Взлетев, я взял курс на Агадир, надеясь найти там врача для младенцев и предпринять все нужные педиатрические меры, так как упущения уже накапливались.

Я не забыл мудрый наказ бегинки. А для себя сделал еще и другие не менее важные заключения: если в Клане существует такая уйма инструкций, касающихся передачи наследства среди братьев, значит, в семьях всегда есть уйма детей, и Клану генетически присущи би- три- и квадри-близнецы.

А значит, преследующий нас тип, папаня, желавший нам смерти, — стремясь выместить гнев сначала на наших детях, — питает исключительный интерес к лазаретам, где регистрируются мультиблизнецы.

Так значит, если я решусь привезти в лазарет Агадира всех шестерых малышей сразу, слухи наверняка разнесут эту весть, а там прибудет и наш патлатый мститель!

И еще, я решил: если держать всех младенцев вместе, я всю жизнь буду переживать и пугаться. Дабы спасти всех, мне следует, как кукушке — ведь ее птенцы распихиваются в чужие гнезда, — найти им разные места жительства и снабдить приемными папами…

— I see, — зашептал Эймери, бледнея, — я уже вижу, к чему мы сейчас придем: ты взял себе кличку Трифедрус, ты напялил белую хламиду, ты привез Хэйга Августу, а Антея сплавил Гласу…

— Да. Ты прав. И все же ты узнал еще не все. Слушай дальше.

Нашим младенцем был и Хассан Ибн Аббу. Хассана я сдал первым, еще в Агадире.

Спрятав биплан в ангаре, я сначала вытащил из аптечки труакар и на всякий случай прижег всем младенцам маленький и все же характерный знак на предплечье, выдающий в них заклятых детей Клана.

Затем, выбирая наугад, как в считалке

эни бени раба

квинтер сфинктер жаба,

вытащил из шевелящейся кучи младенца и принес в агадирский лазарет. Была темень. Я зажег трут и наугад нашел нужную мне мать, лишившуюся младенца. Женщина и сама была при смерти. Мне предлагалась идеальная ситуация. Я схватил марлю, вылил на нее эфир и зажал уста женщины, приблизив тем самым и так уже неминуемую смерть. Затем перенес ее умершее дитя в ближайшую люльку, заменив нашим живым младенцем, и скрылся, не забыв написать на табличке арабскую фамилию Ибн Аббу, внесенную уже на следующий день в метрику.

Затем я занялся пятью другими младенцами. Ты уже знаешь, как Хэйг был всучен Августу в Аррасе. Применяя ту же тактику, я — фальшивый Трифедрус в хламиде — приткнул Антея к леди дАнтрим, супруге сэра Гарриса Гласа.

Сей ирландский магнат вырабатывал для «Dunhill» специальный табак, делая известную лишь ему смесь Latakia и Virginy, так как изысканный вкус субстанции заключался даже не в главных ингредиентах, а в результате примешиваемых специй; «Balkan Smesha-nyi» превратился в знаменитую марку, a Lambert & Butler даже назвали ее бренд идеальным.

Увы! Через пять лет сэр Гаррис Глас, катаясь на жеребце, имевшем чересчур прыткий нрав, упал, ушибся теменем и утратил разум. Умирая, магнат, еле дыша, нашептал ассистенту заветный рецепт табака, и все же раскрытый секрет не привел к желаемым результатам, так как с гибелью сэра Гарриса преемники, не взирая на инструкции метра, не сумели сделать табак таким же чистым, таким же изысканным, таким же вкусным, как и раньше. Из-за этих неурядиц «Balkan Smechanyi» в наше время практически исчез, а ему на смену, в серебристых пачках с белыми квадратами, стали выпускать «Squad Seven Minus Three», смешанный из ничем не примечательных, если не заурядных, саженцев Latakia и вялых листьев Virginy, не высветленных на лугах Силвер-Спринга, Ферфакса, Ашленда, Салуды, Четхэма или Данвилла, и имеющий вкус, чьи характеристики не без причины считаются весьма низкими.

Даже если ты узнал, как были сданы первые три младенца, ты вряд ли сумеешь себе представить, куда делись следующие.

Я не желал лишаться всех детей и решил растить двух мальчишек сам. Так, у меня на выданье имелся лишь единственный младенец — but it was a girl — и с ней я направился в Кур…

— В Кур? — удивился Эймери.

— Да. В Кур. Сейчас ты узнаешь, как я разуверился в нашем спасении, как убедился в тщете всех усилий устранить Заклятие папаши, гнетущее над нами всегда. Так как — ах невезение! — в Куре я выбрал не лазарет, а здравницу.

— Здравницу! — вскричал Эймери.

— Да, здравницу, — сказал я.

Глухие звуки звучали траурнее, чем набат, тяжелее, чем гул землетрясения, страшнее, чем речь Грима (не сыщика, а слуги графа де Ла Фер), где верный слуга рассказывает четырем мушкетерам, как сын миледи через двадцать лет всадил кинжал в грудь палача, мстя ему за смерть матери.

— Да, здравницу, — сказал я. — Я приехал туда в сумерки, зашел внутрь и свернул в длинный бледный кулуар, затем через стеклянную дверь палаты увидел лежащую и стенающую женщину…

— Анастасию! — взвыл Эймери.

— Да, Анастасию. Актрису Анастасию. Я зашел в палату и приблизился к кушетке. Бывшая дива — дыша на ладан дырявыми легкими, превратившимися в результате инфильтрата, гниения и разрушения тканей чуть ли не в труху, — успела дать жизнь младенцу: правда, ее дегенеративная наследница также была при смерти: эта перспектива снимала с меня все дальнейшие переживания, раскаяния и тяжести на душе. Маленькая дегенератка улетела вместе с матерью в рай, а наша красавица заняла пустую люльку.

— Как?! — вскричал Эймери, — Значит, Хыльга вышла замуж за брата?

— И Хэйг и Антей были братьями Хыльги.

— Fatalitas! — зашептал Эймери, затем выждал длинную паузу. — А куда делись два мальчика, чьими судьбами ты решил заняться сам?

— Первые пять лет были удачными. А затем — мы жили как раз в Бастии — к нам пришла беда. Раз я вывез наших мальчишек в муниципальный парк, в предместье, близ леса. Запустив их на детскую карусель, я забежал в ближайшее кафе и заказал кружку пива. Я уже начал пить, как вдруг раздался дикий крик.

Я выбежал из кафе. В парке царила паника. Мамаши, няньки, бэйби-ситеры бились в истерике. Мне тут же рассказали, рыдая, крича, визжа и теребя платки, страшную напасть, свалившуюся на нас.

Из леса вышел длинный худющий мужчина в страннейшей шляпе и заиграл на свирели веселую песенку. И тут же все дети, включая двух наших мальчишек, сгрудились вкруг музыканта; а музыкант, не переставая играть, ушел в лес, увлекая всех детей. Едва (причем не сразу) изумленные зрители пришли в себя, как тут же кинулись за детьми. Начали рыскать в лесу. Трясти каждый куст, щупать каждый пень. Стали искать, выслеживать, выспрашивать везде и всюду. Все усилия были тщетны. Вглубь чащи забредать испугались, так как там — если верить слухам — жили бандиты и душегубы, а также лихие люди, занимавшиеся хищением ради выкупа.

Следуя мнению значительнейшей части свидетелей, я сначала верил в случайный характер инцидента: вряд ли беда, свалившаяся на семьи, гулявшие в парке, — хищение детей — была связана с Заклятием, нависшим над нами.

А через три дня в газете я вычитал, как Алимпий (вашему старшему сыну, лучшему ученику Университета, предсказывали блестящее будущее в Центре Научных Изысканий или в Академии Франции, где ему, невзирая на юные лета и нехватку практики, уже предлагали интересные вакансии) — итак, я узнал, как Алимпий, — принимавший участие в семинаре на тему «Гласный Эллипсис», чьим председателем, кстати, не без давления мецената «Марсьяль Кантерель Фаундэйшн» был выбран (мне на удивление) наш начальник, сэр Гэдсби В. Райт, — исчез.

И тут я был вынужден признать: как в Бастии, так и в Кембридже, везде и всюду действует Патлатый…

— Значит, — прервал меня Эймери, — ты был в курсе смерти Алимпия?

Я кивнул.

— И ты даже не приехал в Кембридж, на кладбище?! Ты нашел бы меня там и рассказал бы все; я бы узнал, как безумный папаша нас выслеживает, и сумел бы принять меры, дабы защититься.

— Я и вправду сначала думал сразу же приехать. Затем стал вызванивать сэра Гэдсби В. Райта. Начальник сказал мне следующее: в Кембридже, накануне исчезания, Алимпия видели с неким патлатым. И я задумался: ведь если я приеду на кладбище, Патлатый меня наверняка вычислит. А для меня в ту минуту самая важная вещь на свете была не раскрыть себя. И я изменил решение, рассчитывая выйти на тебя другим надежным путем.

Эймери застыл. Затем кинулся на меня с упреками, причем в этих злых нападках угадывалась растущая агрессия:

— Значит, ты решил не ехать в Кембридж, так сказать, спасая себе шкуру, и тем самым не раскрыл мне причины преследующей нас всех напасти. Ужаснейший удар, разящий нашу семью, ты считал не важным, не заслуживающим внимания и не имеющим значения! У меня был шанс узнать, а ты, зная, не выдал ни звука: эта трусливая увертка преступна не менее чем папина месть. Кара за утаивание, вызвавшее смерть, не минует и тебя. Ты мне заплатишь! Причем сейчас же!

Думаю, Эймери был уже не в себе, так как схватил тяжелый металлический прут и двинулся на меня.

Я схватил палку, желая сдержать неминуемую атаку. Нанести удар Эймери не успел: нас разделяли какие-нибудь два-три метра, и вдруг некая адская сила — как сильный магнит — увлекла брата в резервуар.

Бедняга издал дикий крик, бултыхнулся, забарахтался и уже через миг был затянут в мазутную бездну…

Часть X

Артур Бэллывью Верси-Ярн

Глава 32

заканчивающаяся на архизначащем эллипсисе

— Так, — заключил Артур Бэллывью Верси-Ярн, — и умер Эймери Шум.

Клянусь именем Джеймса Макферсена в пересказе Баура Лармиана — выпендрился Алаизиус Сайн, смакуя любимейшее из любимых ругательств, — сей чарующий рассказ нас весьма увлек. И все же я усматриваю в нем девять-десять никак не стыкующихся деталей.

— Знаю, — сказал Верси-Ярн. — Следуя нашей схеме, месть не будет карать Эймери, если сын Янус все еще жив. Так ведь ты сам — дав мне впасть в дурную, тяжелую дрему — в деталях рассказывал Сиу, как Янус был убит!

— Разумеется, — признал Алаизиус Сайн, — ты прав насчет Эймери. А как же ты сам? Ты, чьи дети уже мертвы, как же ты еще живешь? Внебрачные дети, затем Антей Глас, Дуглас Хэйг Виллхард, Хыльга Виллхард-Маврахардатис, Хассан Ибн Аббу, все умерли! А два близнеца, жившие у тебя, были выкрадены еще в детстве! Как смерть минула тебя?

— Думаю, ты прав, — хмыкнул Артур Бэллывью Верси-Ярн. — Наверняка смерть настигнет меня в самые ближайшие минуты; так будет сделан заключительный штрих в саге-заклятии, преследующей нас всю жизнь…

— Нет! Нельзя нарушать правила жанра, — прервал тираду Алаизиус Сайн. — Дабы завершить наш рассказ, всем без исключения следует принять ждущую их планиду.

Аттави Аттавиани насупился и затеребил щетину.

— Ну, давай, Аттавиани, — изрек Алаизиус Сайн, — теперь настал черед высказаться и тебе.

— Да какие у меня высказывания? — заупрямился Аттави Аттавиани. — Пустяки, не заслуживающие внимания (так мне всегда внушали)!

— Да будет тебе! — прикрикнул начальственный Сайн. — Мы все знаем, как важны имеющиеся у тебя сведения!

Аттави Аттавиани запыхтел и начал:

— Трехлетними детьми нас (меня и брата) выкрали в парке Бастии: длинный худющий тип навел на нас сглаз и, увлекая магическими чарами, завел — бессильных и зависимых — вглубь леса…

— Сын! — вскричал Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Папа! — расплакался Аттави Аттавиани, прыгая ему на шею.

— Скажи мне, милый, — задумался вслух Артур, тиская плечи сына в пылу чувств, — как тебя звать, Ульрих или Юрих?

— Ульрих. Мы были захвачены неким мерзавцем из Калакуччии; мерзавец заставлял нас красть кур и гусей у местных крестьян. Затем сбагрил нас за весьма низкую цену: Юрих — балаганщику Грибальди, а меня — служаке Аттавиани, направившему меня в легавые.

— Так значит, ты жив! — умилился Верси-Ярн. — И месть Клана тебя минула. А куда делся Юрих?

— Брат уехал в Бастеликаччию, а мы с Аттавиани перебрались в Кальви. Я не знал, где живет Юрих. Через десять лет мне выпал случай съездить с миссией в Бастеликаччию: Юрих там уже не жил.

Я лишь узнал следующее: брата научили играть на барабане, а затем увезли на бригантине в Геную, так как приемный папа, будучи из Альбинии, а значит лигурийцем, желал перед смертью взглянуть еще раз на чудесные ландшафты детства…

— Ты желаешь знать, жив ли еще Юрих? — усмехнулся Алаизиус Сайн. — Ты желал бы видеть сына живым и тем самым уберечь жизнь себе! Так нет же! Юрих сгинул двадцать пять лет назад…

— Увы, бедный Юрих! — пустил слезу Верси-Ярн.

— Здесь у меня имеется интересная реляция, направленная фельдфебелем М. П. и касающаяся Юриха Грибальди:

Васкельгам: В сей день, 27 июня, на утреннюю перекличку не явились три рекрута. Старший унтер Бутц рвал и метал:

— Даю неделю! — кричал Бутц капралу. — Салаг найти и упечь на губу!

Три дня спустя их все еще не нашли.

— Мерзавцы у меня сгниют в Бириби! — ругался унтер, перед тем как представить циркуляр

Всех ратных служащих перевели на казарменный статус. Десять бригад при табельных ружьях перекрыли все заставы, въезды и выезды: населенный пункт был в петле. Назначили премию в двадцать гиней за любые сведения: разжились лишь единственным свидетелем, рассказывавшим сущие бредни. Патрули пытались выуживать сбежавших в электричках, вылавливать в близтекущем канале. Все меры были безуспешны.

Затем исчезли четыре денщика.

Затем исчез сержант Ибрагим, парень из Пфальца, тридцати двух лет, с тремя нашивками, при Кресте, да еще и дальний кузен Капитана! Затем, на следующий, день исчез барабанщик, лигуриец Грибальди. Девять беглых служащих за девять дней!

Унтер, исчерпав фантазию, хмурился. В стране царил крепкий мир. Недавняя смерть царя умиляла население. Да и климат — как нежная песнь — вызывал сладкую негу.

Взбешенный Капитан приказал держать все в секрете. Инцидент кидал тень на армию, причинял убытки местным купцам; факт дезертирства решили связать с выдуманными терактами и смертью принца Гарассия. Распускались слухи, дескать, грядет призыв всех мужчин, даже из запаса, а также приведение всех структур на специальный режим.

В результате следствия выяснили, как были связаны все беглецы: накануне неявки каждый из мерзавцев пил шнапс в кабачке «Васкельгамский призыв», на берегу канала, вблизи муниципальных мастерских, разделывавших туши, а барменша Лили даже не скрывала страсти к драгуну.

Аскар Глюпф, сменив кивер с девятью серебряными нашивками на гражданский наряд, направился с инспекцией в злачный бар. Приказав адъютанту Щюпе вести наблюдение на улице, капитан зашел внутрь, сел и заказал кружку пива (цена — 1 пиастр).

Капитан увидел Лили у кассы, завел с ней беседу, и все же, невзирая на все усилия, ах святая Станислава, не сумел выведать никаких сведений.

Тем не менее капитан не снимал вины с Лили, так как кельнерша, как уверяли — агент враждебных держав, стремящихся к разжиганию неприязни, — призывала клиентуру — а к ней захаживали все: рекруты без звания и младшие чины, пешие и кавалеристы, гусары и спаги — бежать с базы.

Десять бригад не прекращали держать населенный пункт в петле, значит, дезертиры не имели шанса выбраться за линию заграждения. А значит, — был уверен Глюпф, — беглецы скрывались не иначе, как в пивнухе Лили.

Где? Раз, выдумав несущественную причину, Капитан приказал вскрыть люк канализации у кабачка, затем через трубу залез в здание и предпринял тщательную инспекцию места: стены, крыша, спальни. Ни души.

Глюпф передал дела в суд. На слушания вызвали Лили.

— Где наши исчезнувшие служащие? — начал наседать армейский юрист. — Где Ибрагим, Грибальди, Вурмс? Всех их видели у тебя в заведении. Где ты была в вечер их бегства?

Лили и слышать не желала.

— Вурмс? Грибальди? Ибрагим? Клянусь всеми святыми! Я их не видела! И знать не знаю! — заявила бесстыдная барменша.

— Даже если не всех знаешь ты, тебя уж наверняка знают все! — крикнул Глюпф. — Шлюха!

— Я — шлюха?! Да как вы смеете?! У меня — жених-драгун, причем ревнивый и вспыльчивый!

— Имя! Имя драгуна!

— Запрет, Ваша честь!!! — вмешался защитник.

Лили вменили в вину участие в убийстве и предательских махинациях.

Затем защитник, представлявший интересы Лили, выдал перед присяжными заседателями умную и весьма убедительную речь. Винители, сказал защитник, выстраивают все на слухах, не имея никаких веских улик, никаких выверенных деталей; есть лишь пустые нападки с целью загадить репутацию клиентки.

В финале слушания дела с Лили сняли клевету, а ликующая публика встретила решение суда бурными всплесками энтузиазма. Глюпф признал себя разбитым и все же дал клятву расквитаться, взять верх и при случае заделать всем эдакий незабываемый Аушвиц.

Из суда Капитан вышел, насвистывая энергичный марш.

Через неделю спецгруппа с базуками предприняла атаку на уютную пивную. В результате акции насчитали десять жертв, включая Лили, и все же ни Грибальди, ни Ибрагима, ни других исчезнувших служащих в развалинах не нашли…

— Кажется, яснее некуда, — сказал Алаизиус Сайн, заканчивая чтение.

— Ничуть, — завелся Артур. — Пусть Юрих исчез, и как же сей факт убеждает нас в смерти рекрута?

— Да, как же сей факт убеждает нас в смерти рекрута? — скакадушничал Аттави Аттавиани, надеющийся, имитируя папку, выглядеть умнее.

Разбирая руины здания (все четыре стены рухнули вмиг), нашли часы, красивую безделушку с геральдическими жемчужными венцами и инкрустацией в сусальных арабских гирляндах на циферблате. Эти часы месяц назад купил Юрих Грибальди.

— А если Иёрик передал эти часы Лили в дар?

— Часы и вправду не убеждают нас в смерти Юриха, — признал Алаизиус Сайн. — У меня есть аргумент куда убедительнее. Предлагаю вам заключение adabsurdum:

Примем смерть Юриха как данный факт; значит, если вычеркнуть Аттави Аттавиани, aliasУльриха Верси-Ярн, за ним вслед — утратив всех детей и представ перед нещадным мщением Клана — будет вынужден умереть и сам Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Макиавеллизм! — хихикнула Сиу.

— Садизм! — рявкнул Артур.

— Нацизм! — выругался Аттави.

— Сейчас увидим, верен ли наш аргумент: сначала убьем Аттави Аттавиани, и так уже примелькался здесь!

— Как?! За какие грехи? — заныл сыщик. — Я ведь еще так юн!

— Аттави, заткнись, — приказал начальник. — Ты так и не врубился, ведь развязка уже близка и мы приближаемся к финалу!

— Какая же тут связь? — разрыдался Аттави.

— Shutupstupid! — выругался Алаизиус Сайн, навешивая ему затрещину. — Читай-ка лучше высланные нам ранее материалы.

Начальник раскрыл сумку, вынул из нее манускрипт и передал Аттавиани.

— Зачем ты даешь читать ему? — удивилась Сиу.

— Сейчас узнаешь, — шепнул ей, ухмыляясь, лукавый Алаизиус.

Аттави Аттавиани надел пенсне, кашлянул, чистя зев, сделал передышку и начал читать:

— Будем крестить дитя, — крикнул сын Убю и Пернель. — Затем будем есть черемшу, вшу в требухе и жире, мясные филеи в кишке и инжире; глинтвейн пить не будем, будем пить пунш.

И ринулся пить винище, виски тянуть, текилу глушить и в спирте чистейшем губы сушить. И у вершины гребня прилег и уснул. Ежесекундный выплеск ручья звуки все притушил.

— Мы спустимся к берегу, где и сумеем в крепкую дрему ввергнуть сынишку сынишки Пернель и Убю.

Гриф улетел. Увидев гиену, львы лезли меж тел. Дикий унесся пес. Скунс улизнул в дыме прерий. Где же все звери? Вывернув шею, медведи скулили. Стебли и листья лилий стену увили: вьюн скрыл здесь приступ в куртину, тут гипс лекифный или кувшинную глину.

Убю же лелеял в себе ну чем не бесценный груз.

— Гм, — хмыкнул удрученный Верси-Ярн, даже не скрывая удручения.

— Как?! Неужели ты не видишь? — взвился Алаизиус. — Ведь в тексте скрыт изумительный трюк!

— Не вижу, — смутился Верси-Ярн.

— Да, взгляни же, Верси-Ярн! Здесь ни разу не встречается буква «а»!

— Черт! И вправду! — вскричал Верси-Ярн, вырывая забавный манускрипт из рук Аттавиани.

— Чудеса! — выдала Сиу.

— Фантастика! Истинная фантастика! — признал Верси-Ярн.

— А еще, — прибавил Алаизиус, — вы не найдете ни «э» ни «ё»!

— Уника! Небывальщина! Мистика!

Аттавиани решил еще раз взглянуть. Верси-Ярн дал ему бумагу. Аттавиани начал читать еще раз, уже не вслух, а как бы для себя. Читая в первый раз, сыщик, кажется, даже не сумел вникнуть в читаемый текст.

— Ну, Аттавиани, — съерничал Сайн, — въехал?

А у Аттавиани был странный, даже страдающий вид. Пульс участился. На лбу выступила испарина. Сыщик задыхался.

— А знаете…, — замямлил Аттави.

— Ну же? — выжимал Алаизиус Сайн.

Теряя силы, Аттави Аттавиани зашевелил трясу щимися губами и умирающе зашептал:

— Ведь здесь нет еще и…

Глава 33

являющаяся, как все уже, разумеется, угадали, заключением рассказа

— И…? — встрепенулись все и устремились к выпавшему из рук Аттавиани листку, дабы увидеть упущенную элиминацию.

Тут раздался резкий звук, типа «плюх» или даже «хлюп»: чуть склизкий, слегка неприятный и все же чересчур слабый, дабы привлечь внимание.

Вдруг Сиу закричала.

Все сгрудились вкруг нее.

— What's happened? Сиу!

— Аттави! Аттави! — не унимаясь, визжала Сиу.

Краснея и даже вишневея, Аттавиани раздувался на глазах. Раздавался вширь — царственный, жирный, как Бык Маллиган, явившийся из бреши лестницы и затрубивший «…ad altare Dei», как гигантский дутый паяц для детишек в сквере Пале-Руаяль или в саду Люксембург.

Затем вдруг — как если бы шар рассекла стрела, и вмиг вырвался бы газ — раздался взрыв: раскатистее, чем реактивный гул истребителя «dassault» при пересечении барьера звука на авиапразднике «Мач-3», страшнейший «бабах», раскалывающий на земле стекла и зеркала.

Затем пелена рассеялась, и все стали переглядываться: Аттави Аттавиани исчез. Ни ресницы, ни тряпицы: лишь невзрачная кучка пепла, как если бы скурили сигару, даже правильнее сказать, кучка талька, так как пепел был белее снега.

Артур Бэллывью Верси-Ярн замер в ужасе. Смерть двух детей — как считали ранее, исчезнувших навсегда, и, как выяснили час назад, выживших, а сейчас истребленных на глазах у всех, — лишила беднягу дара речи. Верси-Ярн зарыдал. Затем, уняв слезы, изрек:

— Если я не заблуждаюсь, тебя нанял Патлатый?

— Скажем, я — не нанятый агент, а правая рука, верный заместитель или представитель…

— Я даже не представлял себе…

— Если бы ты был внимательнее, ты бы задумался: не значат ли данные мне имя и фамилия «белый знак»?

— Раз уж настал финальный час, я бы желал знать, какая смерть ждет меня. Так как фантазия, присущая тебе, наверняка нашептывает уйму самых изысканных решений?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Алаизиус. — Для умерщвления имеется как минимум десять версий:

Принести тебе — зачитавшемуся книгами метра натурализма, например какими-нибудь «Маккарами» («Деньги» или «Нану» куда интереснее, чем «Западня»), — некий скрывающий взрывчатую начинку фрукт: арбуз, папайю или лучше ананас, эдакий смертельный гранат, имитирующий другие «фрукты», сбрасываемые — в результате указа президента США — день за днем, сутки за сутками на вьетнамские деревни, херя все межграничные права, как сенатские разбирательства выяснили уже при следующем президенте. Едва ты, стремясь унять жажду, разрежешь ананас, тут же включится хитрый механизм и раздастся взрыв.

Или взять и, затягивая петлей леску, нанести тебе увечье: ампутацию, абляцию, кастрацию, вырезание, выдавливание, расщепление или расчленение каких-нибудь частей тела, имеющих важнейшую, если не жизненную функцию: например, удалить генитальный член или — учитывая параллелизм значений и деривацию смысла — вырвать, если не сердце и печень, так как минимум язык, и тем самым вызвать смерть в самые ближайшие месяцы.

Или выбрать путь извилистее: в лесу, где ты любишь гулять, на иве или иглице вывесить дуплянку, а в нее засунуть птенца, птичку-невеличку, зараженную радиацией (например, сильнейшее гамма-излучение дают при распаде ядра радия). А на землю у дерева кинуть леденец или ириску из инжира в имбире, зная, какую неудержимую страсть ты питаешь к этим сластям. Так, фланируя наугад, жуя стебель интины или ириса, ты вдруг натыкаешься на гигантскую привлекательную ириску. Ты, гурман, кидаешься на наживку, ты садишься близ нее, приникаешь к ней, дабы сразу съесть, и тут сверху тебе на темя падает активирующая радием дуплянка, извергает на тебя максимальную ядерную гнусь и усыпляет навеки.

Или, например, пригласить тебя на самурайский праздник.

К счастью для тебя — так как всем известна присущая тебе страсть к искусству игры в ранке (раньше ее называли «ки» или «сюдан»), — на празднике разыгрывается дружеская партия между каким-нибудь наивным любителем и каким-нибудь маститым умельцем, имеющим степень «кан сю» или даже «кюдан». Сей метр, скажем Каку Такагава, дает дилетанту — дабы уравнять неравные шансы — серьезный гандикап, причем не «фурин», а «нака ётсю». Каку Такагава начинает с атаки «хасами басами»; дилетант парирует неумелым и нерезультативным «сарю сюбери» — а правильнее была бы защита «тетсю»; затем метр развивает «кири сигаэ» и в результате хитрейшей западни «утте гаэ» завершает триумфальный «утте гаэси», вызывая ликующие крики зрителей.

Далее следуют другие развлечения; партия в ранке сменяется таким же длинным, как и заумным спектаклем саругаку (в давние времена придуманным Канъами и Дзэами). Сначала ты решаешь уйти, а затем, блюдя приличия, задерживаешься минут на десять и — заглядывая в невнятный буклет — пытаешься вычленить термины, звуки, движения и жесты, любые выражения печальных чувств или гневных страстей, в принципе дающие шанс выяснить смысл зрелищных действий, разыгрываемых у тебя на глазах. Выяснить смысл зрелища тебе так и не удается. Так, читатель, все время надеющийся на грядущую разгадку, дабы увериться в расчетах — начатых с первых минут, едва была раскрыта эта треклятая книга, — при чтении все время натыкается лишь на смутные намеки, хранящие в смущающей игре света и тени интенцию, направлявшую руку писателя.

Итак, изнуренный тщетными усилиями, ты в финале пьесы засыпаешь, как засыпает какая-нибудь жучка, измученная экспериментами над зависимыми и независимыми рефлексами (кстати заметим: вслед за стимулирующими выделение слюны сигналами русский ученый не всегда давал псу пайку, тем самым сдерживая вкрадчивую цепь carticalis-subcarticalis-carticalis cerebri, заведующую активизирующими и эксцитативными функциями). И тут мы заявляемся и без труда тебя убираем.

Или выследить тебя в парке, где ты гуляешь и рассматриваешь известные статуи ню, вылепленные всякими там Пигалями, Пюже, Кусту и Гийенами. Нам следует лишь применить клещи, дабы в нужный миг вывинтить шурупы, удерживающие массивную скульптуру, да запустить тягач, дабы свалить ее на тебя…

— Я всю жизнь любил шутки, — прервал инвентаризацию Артур Бэллывью Верси-Ярн. — Приветствуя присущую тебе буйную фантазию, я все же вынужден тебя прервать. Если и в пяти других вариантах требуются такие же технически ухищренные, а местами и запутанные мизансцены, я, признаюсь, не вижу, как ты сумеешь здесь и сейчас, hiс & nunc, меня умертвить. Будем рассуждать как разумные люди: здесь нет ни взрывчатых папай, ни лески, ни птичек, напичканных радием, ни самурайских празднеств, ни тягачей и падающих скульптур!

— Мы весьма ценим эту уместную ремарку, — изрек Алаизиус Сайн. — И тем не менее, у нас здесь при себе имеется инструмент, заменяющий все варианты сразу!

Сайн вытащил «смит-энд-ундервуд» и вмиг припечатал Артура Бэллывью Верси-Ярна. Англичанин рухнул наземь.

— Итак, — сказала Сиу, — все мертвы. Я уже и не надеялась. В финале вся эта катавасия превратилась в занудную и даже раздражающую «Muchfussregarding naught».

— Festinalente, — улыбнулся Алаизиус. — Все мертвы. Снимем с них всех грехи и зачтем Ave; ведь даже если все свершили преступления, каждый из них все-таки принял участие в нашем деле и даже выказал нам услугу. Вряд ли найдутся еще действующие лица, чьему терпению мы бы сумели навязать такие жесткие испытания. И все вынесли их adfinem…

— Заткнись, — шепнула Сиу. — Sir is talking аsurfeit…

Алаизиус смутился.

— Итак, — заявила Сиу, — приближается заветный миг infinelibri? Уже наступает финал саги? Ее финальный штрих?

— Да, — заявил Алаизиус Сайн, — здесь, на пределе, на разгадке, завершается длинный и извилистый путь-лабиринт, где мы брели лунатическими шагами. Каждый из нас принял в нем участие, внес лепту. Каждый, углубляясь еще дальше в густейший мрак неизреченья, сплетал речь, и ее кружева, распухая, исключали случай в убывшем времени не иначе, как расплачиваясь неразрешимым будущим; так лампада лишь на миг высвечивает крайне малый фрагмент пути, предлагая беглецу, причем каждый раз лишь на шаг, едва различимую веху, все время рвущуюся нить Ариадны. Еще ранее Франц Кафка сказал: есть цель, а пути к ней нет; мы называем путем наши блуждания.

И все же мы шли вперед и каждую секунду приближались к крайней черте, так как крайняя черта есть всегда. Временами мы верили в наши знания: «сие» всегда гарантирует «?»; «раньше», «сейчас», «всегда», делают уместным и легитимным «в какие временные границы?»; а «так как» придает смысл всяким «как» и «зачем?».

И все же за нашими решениями всегда зияла иллюзия универсальных и интегральных знаний, чья сумма ни на секунду не принадлежала ни ему, ни ей, ни нам всем, ни действующим лицам, ни писателю, ни даже мне, ее вернейшему представителю; иллюзия, вменявшая нам беспрестанные речи, раздувавшая рассказ, запутывавшая глупую нить, заплетавшая пустую галиматью; иллюзия, так ни разу и не превратившая дразнящий мираж в высшую черту, в линию смыкания неба и земли, в рубеж безмерья и безвременья, где всё, как мы думали, складывается и всё, как мы верили, стыкуется, дабы явить решение;

и все же иллюзия, приближавшая нас на шаг, на сантиметр, на ангстрем, к фатальным секундам, туда, где,

уже не даруя нам средства речи, чья двусмысленная суть нас единила, связывала и предавала,

смерть,

смерть,

смерть,

смерть,

смерть,

смерть с медными пальцами,

смерть с затекшими пальцами,

смерть, затянувшая время письма в бездну,

смерть, навсегда гарантирующая незапятнанную белизну Книги, чьи страницы некий актер рассчитывал испещрить черными значками,

смерть изрекла нам финал рассказа.

Post scriptum

раскрывающий намерение, давшее импульс сей изнуряющей саге (читавшейся — будем надеяться — без упущений) и направлявшее руку писателя.

Амбиция «Писателя», намеченная цель или, скажем лучше, задача, причем занимающая все мысли, заключалась в следующем: написать аутентичную и вместе с тем инструктивную книгу, чей текст имеет или имел бы стимулирующее влияние на делание сюжета, выстраивание канвы, выдумывание и выражение материала, т. е., выражаясь иначе, на развитие стиля в нынешней беллетристике.

Если ранее «Писатель» расписывал личные переживания, индивидуальный статус, внутреннее я и влияние внешней среды, индивидуальную адаптацию или не-адаптацию, личный интерес к теме стяжания материальных благ или — как выразились критики — пристрастие к «вещеизации», теперь «Писатель» желал бы — привечая престижную в наши дни научную идею, утверждающую примат значащей части, — углубить приемы, имевшиеся в наличии и применявшиеся ранее без чрезмерных усилий; причем углубить не с целью сгладить внутреннюю антитезу письма и не из неведения сей антитезы, а в надежде выразить себя в гуще предписанных для всех и принятых всеми традиций, расценивавшихся «Писателем» не как мертвый груз, не как сдерживающие узы, ainprimislineisкак стимулирующая структура.

Чем была вызвана сия тяга к углублению? Разумеется, имелась не единственная причина, и все же главный импульс был случайным, так как эта мысль мелькнула в результате пари, выявилась из не выверенных заранее утверждений, расцениваемых весьма скептически и вряд ли предусматривающих даже в самых далеких перспективах некий практический результат.

Затем эти идеи, пусть еще не серьезные, стали казаться ему забавными; «Писатель» не переставал их развивать. А приступив к прелиминариям, даже увлекся, прервав другие дела, уже близкие к завершению.

Так, — если применять буквальные выражения, чернью на белизне, — в рамках жестких правил, казавшихся еще жестче, так как читателю, не ведавшему решения загадки, эти правила казались вначале бессмысленными, — на свет явился рассказ, привидевшийся «Писателю», невзирая на слегка несуразный характер, весьма недурственным. В нем «Писатель», не имея ни капли так называемых «вдухнавений» (да еще и не веря в них ни на грамм!), выказал себя как минимум таким же умелым на выдумку, как Паскье или Превер. А еще сумел всласть ублажить присущий ему детский (ребяческий) вкус, пристрастие или даже страсть к перечислению, перенасыщению, имитации, цитации, механическим заменам и трансляции на другие диалекты.

Затем, уже утвердившись в замысле, «Писатель» придал рассказу эмблематический характер, сначала шаг в шаг маркирующий, а затем и диктующий канву рассказа; сия эмблематика выражала — так ни разу не выдав вчистую — направляющий Вердикт, Диктат, из чьих правил «Писатель» извлекал — временами с натяжками и через силу, временами впадая в безвкусицу, а временами выказывая игру ума и признаки мастерства — весьма интересные результаты, в высшей степени стимулирующие дальнейшее развитие письма.

А затем ему на ум пришла следующая мысль: как Франк В. Райт выстраивал здание, так и «Писатель» выверял mutatismutandisнекий эксперимент, устранявший, кажется, раз и навсегда принятую в наши дни схему, диктующую французским литературщикам правила сшивания, распределения и даже выдумывания материала, а также не признававший выпячивание психических переживаний вкупе с нравственными назиданиями, являющиеся для значительнейшей части публики высшими критериями вкуса нации в литературе. Результат эксперимента выявлял едва изученную практику, чьи приемы и средства — списанные пренебрежительными критиками в утиль — являлись частью и данью традиции, давшей «Гаргантюа», «Тристрама Шенди», «Небывалые путешествия», «Среди африканских туземцев» или — к чему бы и нет — «Вычеркивания» или «Штукенции»: к этим книгам «Писатель» всегда питал искреннее уважение, даже если сам не надеялся выдать тексты, сравнимые с вышеуказанными шедеврами в таких вещах, как ликующая энергия, буйная фантазия, лукавая, вкрадчивая манера, изысканный вкус выражений, пристрастие к насмешке, абсурдным заключениям и экстравагантным деталям.

Итак, сей труд, казавшийся сумбурным в начале написания, решал самые разные задачи: «Писатель» писал серьезный «всамделишный» рассказ и вместе с тем веселился (ведь, как заявил Раймун Кеньё: «Скучные книжки читателю не нужны»), а еще или даже прежде — реанимируя связи внутри сигнификации — принимал участие в вырабатывании и вызревании взрывных литературных идей, имевших все шансы — с нуля критикуя бездейственный субстрат, привычный для Труайя, Мариака, Бландена и пр. Ги де Кар, для чинуш из Академии, литредакции «Мадам Экспресс» и Гильдии Писателей, — в ближайшем будущем раскрыть беллетристике стимулирующее знание, невиданную силу нарративных средств, считавшихся насмерть упраздненными!

Метаграфы

(цитаты)

«Неизвестная гласная». Я изучил фонемы всех языков мира, прошлых и настоящих. Интересуясь преимущественно гласными, этими чистыми элементами, этими изначальными клетками языка, я выслеживал гласные звуки в их вековых путешествиях, я слушал ― через эпохи ― рычание А, свист И, блеяние Е, улюлюканье У, бормотание О. Отныне бесчисленные связи, заключенные между гласными и прочими звуками, не являются для меня тайными. Однако даже в конце своего жизненного пути я замечаю, что все еще жду, все еще выжидаю неизвестную Гласную, Гласную Гласных, которая вберет в себя все остальные и разрешит все сомнения, Гласную, которая, являя одновременно начало и конец, изречется во всю силу человеческого дыхания, пробьется меж гигантских челюстей, словно стремясь соединить в едином крике зевание скуки, вой голода, стон любви и хрип смерти. Когда я найду ее, мироздание поглотит себя, и не останется ничего, кроме НЕИЗВЕСТНОЙ ГЛАСНОЙ!

Жан Тардьё «Одно слово вместо другого»

Магический алфавит, загадочный иероглиф приходят к нам неполными и искаженными самим временем или теми, кто заинтересован в нашем невежестве; найдем же утраченную букву, стертый знак, заново перепишем расстроенную гамму, и тогда мы сумеем обрести силу в мире духов.

Жерар де Нерваль (цит. по: Поль Элюар «Поэзия невольная и поэзия намеренная»)

Довольно вздор молоть, ровно мозгом больной. Вопросов много, но вот основной: долго ль слов огород полоть косой, бороной, сохой? Чтоб толк скоро, ловко пророс то одой грошовой, то кодой плохой, в нос тошнотворной сноровкой, в рот прогорклой морковкой? Под поговоркой что ново? Монолог, словно вошь в лобок? Что прочно? Что модно? То, что сочно, пошло, доходно? Побороть можно ль слово, что вскользь в лоно строк? Логос бороть хлороформом, сном? Ромом, водкой ― косомордовкой в основном? Йодом, бромом, фосфором, фтором? Комом в горло, спором, ором? Морокой, хворобой, коростой подкожной? Горной торной мольбой, просьбой дорожной?

Сложной прозой, что кол в подбородок? Строгой формой — когортой оков? Новой нормой ― колонной колодок? Кодом сорок сколь сороков?

Просто спой в сто поклонов, голос; просто взвой в сто глотков, вздох. Зорко стой, взор, вдоль склонов: вот колос. Вот дождь золотой в помощь Бог.

Фольклор

Если бы существовал словарь диких наречий, в нем сохранились бы явные следы более древнего языка, на котором некогда говорил просвещенный народ; и если бы мы, исследуя такой словарь, никаких следов не обнаружили, то это бы означало лишь то, что в результате вырождения исчезли и эти последние останки.

Де Местр «Санкт-Петербургские вечера» (цит. по: Флобер «Черновики Бувара»; цит по кн. Женевьев Болем)

У папуасов язык очень беден; каждое племя имеет свое наречие, но его словарь беспрестанно обедняется, ибо после смерти каждого члена племени в знак траура изымают несколько слов.

Э. Барон «География» (цит. по: Ролан Барт «Критика и Истина»)

Лишь в тишине закона взрываются великие действия.

Маркиз де Сад

Even for a world, we will not waste a vowel.

Англо-индийская пословица

Заключение пересказчика

Рассказ Перека (мы имеем в виду французский текст) весьма специфичен: заметим и затрудненный синтаксис, и неравные права различных частей речи, ― и смещение (перетекание или даже утекание) смысла, где лексическая неурядица временами кажется нелепицей и превращается в истинный вербальный абсурд. Мы не раз сталкиваемся с непривычными лексемами и выражениями (гапакс), с дефектным написанием (какаграфия) и явным небрежением элементарными грамматическими правилами (аграматизм). В тексте встречаются «фиктивные» лексемы (к примеру, среди названий глухих селений и захиревших деревушек, забытых Всевышним дыр, в чьем наличии не уверены даже сами местные жители). Текст пестрит диалектизмами и цитатами из чужих наречий: взять, например, напичканную итальянскими репликами сцену падения в театре, сравнимую с классическими литературными падениями (Шалтай-Бултыхай шлепается с плетня, Тим Финнеган сваливается с лестницы, а Салли Мара тюкается с табуретки…). А если еще учесть частые и велеречивые перифразы…

Сей витиеватый (термин «вычурный» кажется нам чересчур сильным), слегка искусственный (не в смысле неестественный, а в смысле непривычный) стиль, разумеется, не случаен: чествуемый в P.S. «Диктат» затрудняет написание текста и вынуждает нарушать принятые литературные узусы и кутюмы ради примата приема.

Следуя духу «Диктата», мы решили при пересказе принять на себя бремя жестких правил (даже если русская и французская структуры (как, кстати, и культуры) различаются и масштабами ига, и степенью вызванных им страданий) и всячески их блюсти. В сем стремлении, учитывая смену языка (а также присущей ему диктатуры), мы были вынуждены изменить некие параметры, сменить регистр или, выражаясь иначе, сдвинуть рамки правила, причем ничуть их не смягчая. Duralex, sedlex, вздыхали мы не раз, и все же сдвигали. Менялись числа, а с ними и сама структура текста; так, например, была изменена разбивка текста на части и главы, так, были искажены некие статистические данные. Версия, переведенная или, правильнее сказать, пересказанная на русский язык, есть не слепая калька, а аутентичный вариант с предвиденными смещениями.

Как мы знаем, численные сдвиги всегда вызывают качественные изменения. Русский текст, передавая inprimislineisте же самые перипетии, звучит, а значит, и играет значениями иначе. Эта разница в звучании и в игре значениями дает не всегда предсказуемые результаты: зачастую мы были вынуждены не пересказывать, пусть даже перифразами, а переиначивать. Мы прибегали к таким весьма дерзким решениям, как параграфия, парафазия и параграмматизм; мы (разумеется, чуть-чуть) растягивали и сжимали, (разумеется, слегка) прибавляли и урезали и даже (разумеется, изредка) шли на явные преступления, заменяя черты, фальсифицируя детали, а временами извращая (трепеща и искренне переживая) некие сюжетные факты. А как иначе перевести перевертень, аллитерацию или каламбур? В результате всех изменений — тут теряешь и упускаешь, там набираешь и выигрываешь, здесь лексема вываливается и выпадает(например, наречия у нас падали, как мертвые мухи), а еще где внедряется и выпирает (так, бесстыдные прилагательные и причастия сплетались у нас на глазах в страстную камасутру) — текст, увы, изменился. Принимаемые нами решения были, наверняка, не всегда правильными и эффективными; и все же, упреждая заслуженные упреки в замене звука (буквы, лексемы, фразы, параграфа, текста) и заранее признавая нашу вину, мы ― утешаем мы себя ― все же не изменили духу книги и не извратили ее суть.

В заключение заключения мы желали бы указать имена всех лиц, нашедших время и желание разъяснить пересказчику трудные детали и устранить выявленные лакуны: Гудрун Зюдмерзен, Вадим Карманцев, Лена Клемушина, Витя Лапицкий, Бернар Мане, Саша Балерин, Марина & Ник Рич, Катя Филлипс, Лена & Леня Шнацер, Сандра Чеканти.

Мы им всем искренне признательны.

Борис Дубин

В отсутствие опор: автобиография и письмо Жоржа Перека

«Перек-автобиограф — сочетание слов, которое может удивить…», — так начинает свою обстоятельную книгу об автобиграфических замыслах и текстах Жоржа Перека их давний исследователь и публикатор Филипп Лежён[18]. И в самом деле, развернутой и связной автобиографии Перек, несмотря на множество повторявшихся попыток, так и не написал. Жанры психологической исповеди или истории характера, а уж тем более — истории успеха, были ему равно чужды.

Восходивший к 1967 г. замысел многомерной книги параллельных жизнеописаний предков «Древо. История Эстер и ее братьев», в основу которой предполагалось положить беседы с усыновившей Перека сестрой его матери, остался в черновых набросках. Еще более сложная по конструкции работа под названием «Места» (задуманные в 1969 г. 288 описательных и мемуарных текстов о двенадцати местах в Париже, которые должны были быть с определенной регулярностью написаны на протяжении 12 лет) не реализовалась и наполовину, к середине 1970-х гг. была оставлена, причем опубликованы автором лишь несколько частей, общая форма текста, в отличие от процедуры его порождения, не утверждена, а оставшиеся в архиве фрагменты не авторизованы и не подлежат печати. Вышедшая при жизни писателя, но задуманная еще в 1967 г. и несколько раз откладывавшаяся книга «W, или Воспоминание детства» (1975) начинала публиковаться в «Литературном двухнедельнике» как остросюжетный роман-фельетон, а форму повествовательной фуги приняла позднее, когда отрывочные попытки писателя хоть что-то вспомнить о своих ранних годах, с одной стороны, и фрагменты антиутопической притчи о тоталитарном государстве, с другой, переплелись в книге, где никакая из частей по отдельности не существует. 480 коротких записей, составивших опубликованную при жизни, не раз инсценированную и по заслугам знаменитую книгу «Я помню» (1978), — это заведомо разрозненные и надындивидуальные, можно сказать — анонимные, воспоминания, своего рода граффити, понятные разве что поколению сверстников и уже полустертые для всех прочих. Наконец, ставшие одной из последних книг Перека «Рассказы об Эллис-Айленде: истории скитаний и надежд» (1980; снятый в соавторстве с Робером Бобе документальный фильм под тем же названием вышел годом раньше) — это беседы с американскими иммигрантами об их судьбах, то есть номадическая «память других»: «Отдаленное в пространстве и времени, это место составляет для нас часть потенциальной памяти, возможной автобиографии. <…> я, Жорж Перек, явился сюда расспросить о скитании, рассеянии, диаспоре. Эллис-Айленд для меня — само место изгнания, то есть место отсутствия места, безместье, нигдея»[19]. Перек примерял эти воспоминания к себе, предполагая, что они могли бы стать его собственными, решись его родители, еврейские выходцы из Польши, уехать в свое время не во Францию, а в Америку, или эмигрировать туда хотя бы перед войной, в конце концов принесшей гибель им обоим.

Добавлю, что все перечисленные вещи были задуманы писателем очень рано (первые автобиографические записи 1959 г. вошли потом в книгу «W»). Попытки реализовать замыслы предпринимались на протяжении многих лет; способы изложения автобиографического материала при этом не раз и в корне менялись; печатались автором — если вообще печатались — лишь отрывки, а об «окончательном» варианте текстов каждый раз приходится говорить очень условно. Замечу к тому же, что оглавление задуманного (его план или конспект), как и отрывочная запись в блокноте, — полноправные для Перека формы писательской работы; в любом случае, немалая часть его наследия именно такова.

Вместе с тем, каждый читавший Перека осознаёт, что все им написанное, более того — само его письмо, находится в особых отношениях с самоизложением, рассказом о себе. Одно для него неотрывно от другого: «Мысль написать собственную историю возникла у меня едва ли не одновременно с самой мыслью писать»[20]. Или: «<…> чем дальше, тем больше автобиография <…> казалась мне единственно возможной формой письма» (цит. по: Lejeune, 162). Наконец, у Перека-писателя столь же особое отношение к автобиографизму, проблематике происхождения, особое понимание прошлого, памяти, воспоминания — как того, чего он сам лишен: «У меня нет воспоминаний детства. Почти до двенадцатилетнего возраста вся моя история умещается в несколько строк: я потерял отца в четыре года, мать — в шесть. Войну я провел в разных пансионах городка Вийяр-де-Ланс. В сорок пятом сестра моего отца и ее муж приняли меня в свою семью» (W, 13). В позднем свидетельстве сказано еще жестче: «…память заимствуешь или крадешь — это то, чего у меня нет и что есть только у другого»[21]. Парадоксальное сочетание взаимоисключающих установок, связанных с представлением о собственном «я», с потребностью и возможностью представить себя средствами письма, и является далее предметом анализа.

Архивы отсутствующего

Осознанная Переком связь между письмом и самоизложением уже упоминалась. Можно сказать, что в общепринятой формуле «Ich-Erzaehlung» проблемой для писателя стал… дефис: он едва ли не превратился в знак равенства (писать, по Переку, значит писать о себе), однако оба члена этого уравнения поставлены под вопрос (кто такой «я» и как можно «его» описать?). В набросках автобиографической вещи о ходе и симптомах старения «Места тридцатилетия», работа над которой приступами возобновлялась между 1966 и 1968 гг., отрывочные наметки, тематические перечни, отдельные фразы в третьем лице прерываются записью: «Следовало бы сказать „я“. Хотелось бы сказать „я“ // чтобы слова прорвали страницы, прожгли черные следы в самой жизни — слова, горящие достоянием, которое бы никогда не угасло» (цит. по: Lejeune, 24–25). Нужно ли говорить, что этот замысел также остался нереализованным?

Как будто писатель снова и снова хочет вернуться к началу, чтобы связать себя с прошлым и уже оттуда протянуть, продлить нить собственного существования. Но искомое начало недостижимо, так что он не в силах не только продолжить, но даже начать. «Перед нами, — замечает по поводу „Мест тридцатилетия“ работавший с ними в архиве исследователь, — не рождение книги, а ее агония» (Lejeune, 24). Рассказчик не может приняться за повествование, не отославшись к детству, родителям и предкам, однако его с ними не связывает ничто, кроме самой этой настойчивой воли установить связь. «<…> Я не говорю на языке, на котором говорили мои родители, у меня нет ни одного из воспоминаний, которые могли быть у них, ничего того, что им принадлежало, что делало их ими, — свою историю, свою культуру, свою надежду они мне не передали»[22]. Если сама мысль о писании неотъемлема для Перека от самоописания, то всякая попытка описать себя нерасторжима для него с констатацией разрыва преемственности — линии родства, традиций, языка: «Я мог бы, как мои близкие или далекие двоюродные братья, родиться в Хайфе, Балтиморе, Ванкувере, мог быть аргентинцем, австралийцем, англичанином или шведом, но изо всего этого почти безграничного веера возможностей для меня навсегда заказана одна — возможность родиться в стране моих предков, в Любартове или Варшаве, и вырасти там в непрерывности традиции, языка, принадлежности к своим»[23].

В беседе с Переком внимательная исследовательница его прозы предложила писателю прокомментировать следующий пассаж из письма Кафки Милене: «Мы с тобой оба немало знаем характерных экземпляров западноевропейских евреев, но я, насколько мне известно, самый из них западный, это означает, если несколько выспренне выразиться, что мне не даровано судьбой ни секунды покоя, ничего мне не даровано, всего я должен добиваться, не только настоящего и будущего, но даже и прошлого; уж прошлое-то человек, наверное, получает в наследство, а я и его должен добиваться, и это, может быть, наитягчайший труд <…>»[24]. Перек целиком согласился для себя с таким диагнозом и добавил: «У меня нет ни дома, ни семьи, у меня и крыши-то над головой нет <…> у меня нет корней, я о них ничего не знаю <…> И с помощью письма я хочу проложить след у себя в памяти»[25].

Вообще-то у него нет даже унаследованной от родителей фамилии[26]. История «пошутила» с ребенком Переком в духе тех языковых игр, которым он сам потом всю жизнь предавался. Фамилия отца, Перец, была записана в его документах еще в польской транскрипции — Perec, но во Франции ей предстояло быть прочитанной по-французски. По воле отца, не совсем освоившегося с тонкостями французского, она стала звучать как Перек, что, строго говоря, неточно: для такого звучания необходимо «закрытое» первое «е», то есть либо соответствующий accent (Peréc), либо, как у бретонцев, удвоенное «г» (Реггес). Получилось же ни то, ни другое, и носителю фамилии то и дело приходилось поправлять тех, кто «правильно», «по-французски», произносил ее с письма — Пёрéк. То есть приходилось снова и снова называть себя, скажем так, несуществующим именем, озвучивая отсутствующую на письме, но долженствующую быть букву. Отмечу этот зазор между письменным и устным, как и одержимость буквой «Е», которая проходит через все написанное Переком — от романа-липограммы «Исчезание», где она в тексте отсутствует, а ее отсутствие движет сюжетом, через моновокальный роман «Преведение», где из всех гласных букв используется, напротив, только она, к загадочному посвящению повести «W» «а Е», что можно понимать как инициал имен близких («Эстер», «Эла»), первую букву местоимения «elle», «ей», заменяющего непроизносимое слово «маме», либо, если прочитать написанное вслух, — как омофон местоимения «еuх», «им», то есть, погибшим родным и вообще евреям Европы, уничтоженным Шоа. Возможно, в эту игру входит и знаменитое французское «Е muet», «немое, или непроизносимое, Е», которое в большинстве случаев существует как будто лишь на письме, но без которого был бы невозможен в произнесении французский стих, песня и т. п.

Наконец, у писателя Перека нет даже простого умения писать: он с детства, и очень долго, страдал дислексией и аграфией. Вообще проблема связности, последовательности, целостности написанного оставалась для него травматической всю жизнь. Таковы его детские каракули и рисунки, но таковы и его воспоминания: «<…> беглые или стойкие, ничтожные или неотступные, воспоминания существуют, но ничто не сплачивает их в одно. Они напоминают то бессвязное письмо из отдельных букв, неспособных соединиться друг с другом и составить слово, которым я только и владел до семнадцати-восемнадцати лет, или те обрывочные, разрозненные рисунки, отдельные части которых почти никогда не сливались и которыми <…> я в возрасте примерно между 11 и 15 годами испещрял целые тетради. Что прежде всего характерно для той-эпохи — это отсутствие опор» (W, 93)[27].

Обрывок, обломок, одиночная запись, номенклатурный перечень увиденного или припомненного, монтаж разрозненного — такова сама паратаксическая манера Перека думать и писать, которой, в конце концов, придано качество жанра. Таков его фрагментирующий подход к языку, к любому связному тексту (от отдельного слова до целого романа Стендаля или Жюля Верна, Флобера или Русселя, либо до фильма Эйзенштейна или Вайды): они в порядке игры демонтируются на части вплоть до мельчайших — слогов, звуков или букв, из которых затем наново собирается нечто иное. Таково его бытовое коллекционерство обожателя барахолок, транспонированное, начиная с дебютного романа «Вещи», в настойчивый повествовательный шозизм. Такова его страсть к фотографиям вещей, интерьеров, городских видов. Сделаны ли они самим писателем или друзьями по его заказу, под его замыслы, фото, как правило, дотошно фиксируют места и следы жизни людей, но чаще всего поражают отсутствием самого человека, ощущением заброшенности и, как ни странно выглядит это слово применительно к вещам, одиночеством: даже самые обиходные подробности здесь как будто уже помещены в рамку утраты. Особенно выразительны в этом плане фотозаготовки тунисского эпизода к экранизации (несостоявшейся) романа «Вещи», к замыслу «Места», а также фотоматериал к фильму «Рассказы об Эллис-Айленд» и фотоиллюстрации Кристины Липинской к автобиографической книге «гетерограмматических стихотворений» Перека «Закрыто» («La Cloture», 1976; речь идет о местах в Париже, которых больше нет и которые заслонены позднейшими постройками или скрыты позднейшими строительными заплатами).

Исследователи предметного воображения в литературе интерпретируют подобные особенности оптики как симптомы аутизма[28]. Свою трактовку связи между названными мотивами — поглощенности поисками места, нагромождения разрозненных вещей и общей безлюдности мира — предложил психоаналитик Жан-Батист Понтали. Он буквально по живым следам описал «случай» Жоржа Перека под анаграмматическим именем Пьера Ж. Память его пациента «стремилась перенестись в те или иные места, углубиться в них, одержимая страстью захватить их врасплох, как падкий до сенсаций фотограф или бдительный судебный исполнитель. Пьер описывал улицы, на которых жил, каморки, в которых обитал, узор их обоев, рисунок оконной решетки, расположение мебели, форму дверной ручки, а во мне от его маниакальной инвентаризации, бесконечного перечисления, которое не должно было упустить ни единой мелочи, рождалось острое чувство пустоты. Каморки, которые перечислял Пьер: чем теснее они у меня на глазах наполнялись вещами, тем более нежилыми они мне виделись; чем точнее делалась топография, тем шире разрасталось запустение; чем больше названий появлялось на карте, тем безгласнее она становилась. Там никого не было <…> Мать Перека погибла в газовой камере. И за всеми этими пустыми каморками, которые он без конца наполнял, стояла та камера. За всеми названиями — не называемое. За всеми реликвиями — потерянная мать, от которой в памяти не осталось ни черты <…>»[29]. Добавлю, что заветного, искомого писателем места — могилы его матери, бесследно исчезнувшей в Освенциме, — не существует, как не существует на земле и места ее рождения: ни малейших примет жизни своих родителей Перек в Польше не обнаружил. И они сами, и воплощенная — вещная ли, словесная ли — память об их существовании начисто стерты историей XX века.

Детская потеря была осознана и закреплена как травма уже поздней. Допустимо предположить, что ее молчаливое переживание определило жизнь Перека у приемных родителей в конце 1940-х — первой половине 1950-х гг., когда он дважды проходил курсы психотерапии, и приобрело форму воспоминания о «последней встрече-расставании» с матерью на Лионском вокзале в Париже, откуда поезд Красного Креста увез его в неоккупированную зону Франции. Датировка и подробности сцены — первая ее запись относится к 1959 г. и в дальнейшем несколько раз варьируется — у Перека и в рассказах его старших родственников расходятся (Lejeune, 79 etc). Насильственная разлука и более поздняя, не приносящая утешения попытка вспомнить сам этот переломный момент, чтобы хоть как-то восстановить, удержать мир до ключевого события, остановить время, соединились в бесконечно повторяющемся акте письма, обосновывая его форму и смысл, точнее — форму разворачивания этого смысла как бесконечного поиска, неутолимого вопрошания.

Похожим был и первичный толчок к работе над уже упоминавшейся книгой «Места»: «Не хочу забывать, — записал для себя Перек. — Может быть, в этом узел всей книги: сохранить в неприкосновенности, повторять год за годом те же воспоминания, представлять себе те же лица, те же мельчайшие происшествия, вместить это все в единую, безумную память» (цит. по: Lejeune, 159).

Исходно этот замысел был еще конкретнее: он связывался с одним определенным местом — парижским островом Святого Людовика, где жила возлюбленная писателя Женевьева Серро, с которой он тогда расстался («Вначале у всего моего замысла был единственный предлог — не забыть это единственное место», цит по: Lejeune, 160). Насколько допустимо судить о таких вещах со стороны, любовные разрывы вообще переживались Переком крайне болезненно. Видимо, они так или иначе воспроизводили для него ту, давнюю утрату матери и отмечали новый крах в постоянных поисках, по его словам, «сестринской (вернее, материнской) души, покровительницы, лона» (цит. по: Lejeune, 160). Это в очередной раз обостряло для писателя проблемы самоидентификации, в том числе — заставляло вновь прибегать к помощи психоаналитиков: в 1949 г. он прошел курс психотерапии у крупнейшего специалиста Франсуазы Дольто, в 1956–1957 гг. — у Мишеля М'Юзана, в 1971—75 гг. — у Жана-Батиста Понтали. Говоря со всей необходимой осторожностью, кажется, можно проследить между душевными травмами, обращением к психотерапии и автобиографической активностью писателя известную хронологическую связь. Впрочем, существеннее в данном случае то, как этот комплекс воплощается в особенностях перековского письма.

«Негативная автобиография»

«Классическая» автобиография как активное, развернутое пересоздание себя в форме припоминания и непрерывного, последовательного рассказа о новом демиургическом самосотворении для Перека невозможны: его память, само его смыслопроизводящее устройство действует по-другому и ориентировано на другие задачи. Можно сказать, он запоминает, вернее сказать — выделяет, отмечает для себя именно то, что не поддается линейному воспроизведению, что выпадает из необратимо уходящего времени, стоит как бы «поперек» его, этой своей отдельностью, неслитностью, особостью ставя автора и читателей перед вопросом о возможном смысле происходящего / рассказываемого/записанного. Но ставя перед данным вопросом так, что искомый смысл, единственная и неудержимая значимость утраченного никогда не находятся вне данной сцены, а всегда включены в ее изложение. Это не воспоминание-выуживание наиболее ценного a posteriori, из последующего времени, через непреодолимый и спасительный временной интервал, а напоминание снова и снова о происходящем здесь и сейчас забывании: что-то вроде заевшей пластинки, мучительной судороги заикания на самом важном месте высказывания. Питер Бейкер, с отсылкой к Деррида и традициям негативной теологии, говорит в данном случае о «негативной автобиографии», «автобиографии под знаком небытия, отсутствия, исчезновения»[30]. Характеристика интересная и перспективная. Тем важнее разобраться, как построена и как работает у Перека подобная «отрицательная» конструкция. Выделю в ней здесь лишь два элемента: радикальное изменение связи писатель-читатель и синдроматические характеристики письма.

Связывая акт писания с регистрацией отсутствия, Перек как бы уравнивает в правах пишущего и тех, о ком он пишет: писатель — память не пишущих, тех, от кого не остается ни следа, он вызван к жизни ушедшими и значим лишь в отношении к ним. Литература — это возведение и удержание интерсубъективного пространства. «Я пишу — и всё: пишу потому что мы жили вместе, потому что я был одним из них (un parmi eux), тень среди их теней, тело рядом с их телами; я пишу, потому что они оставили на мне неуничтожимый отпечаток, и след этого — письмо: память о них с письмом умирает, письмо — это память их смерти и утверждение моей жизни» (W, 59). Собственно говоря, память именно такого «одного из» и воспроизводится/создается в мозаичных записях книги «Я помню».

Перед нами не только свидетельство собственной связи с ушедшими близкими и не просто биографический знак солидарности с ними. «Один из них» означает, что писатель, повествователь — а вместе с ним и его читатель, — во-первых, не мыслит себя без значимого другого, других, от которых он не отторжим в самом акте письма, а во-вторых, он не вправе и не в силах находиться вне описываемого. Пишущий по имени Перек не может этого ни этически, ни поэтически. Иначе говоря, в автобиографической прозе Перека, которая не описывает готовый мир, а воссоздает на письме акт его конструирования, внешней наблюдательной точки не существует, как нет ее в мебиусовом пространстве снов, которые, тем не менее, видишь: пытаясь рассмотреть или перекроить происходящее во сне, разобраться, с кем все это происходит, спящий тут же просыпается. Можно сказать и по-другому: сон как раз и возникает в тот момент или даже из того момента, когда спящий просыпается, возвращая себе самосознание. По замечанию Соланж Фрико, логика перековского письма постоянно «стирает любую внешнюю позицию, всякую возможность отдельного „я“», поскольку Перек стремится «поставить читателя в то же самое положение, в котором находится автор: лицом к лицу с потерей, утратой, забвением»[31].

Визуальной параллелью такому письму как «работе траура» — «Trauerarbeit», по известной формулировке Фрейда, — могли бы стать, например, инсталляции его младшего современника и соотечественника Кристиана Болтанского (он родился в оккупированном Париже в 1944 году)[32]. Болтанский и Перек не то чтобы описывают уничтожение живого и стирание памяти о нем, глядя извне, — это невозможно и значило бы принять точку зрения палачей. Но тем более невозможно для них описывать это изнутри: нельзя свидетельствовать о том, чему не был свидетелем сам. Значит, писать можно не про Шоа, а только им самим — писать невозможное, невозможность быть там и тогда, но и невозможность остаться вне, как будто ничего не произошло.

Отсюда — в качестве смыслового предела, крайней границы человеческого — условное уравнивание автора, читателей и персонажей у Перека. Отсюда — скопление носильных вещей и семейных фотографий на голой стене или на голом полу у Болтанского. Отсюда же у них обоих вообще эта работа серийными множествами, нескончаемыми и лишь условно прерванными наборами (описями, перечнями) предметов или их отражений и теней, текстов или отдельных букв, где стирается особенность всего единичного, уникального. Таковы (назову лишь некоторые) перековские «Заметки о предметах на моем рабочем столе», «243 цветные открытки», «Двенадцать взглядов исподтишка», «Попытка исчерпывающе описать одно место в Париже», «Попытка описи твердых и жидких продуктов, поглощенных мной за 1974 год», «81 кулинарный рецепт для начинающих», «Попытка описи некоторых вещей, которые с течением лет находишь на лестнице», «Попытка предварительного перечня некоторых слов, приходящих в голову при виде картин Жака Поли», «Попытка описать увиденное на перекрестке улицы Мабийон 19 мая 1978 года», «Попытка составить программу работ на предстоящие годы» и множество другого в этом же роде. Сравним «Исследование и представление всего, что осталось от моего детства, 1944–1950», «Воссоздание жестов Кристиана Болтанского в 1948–1954 гг.», «Попытка воссоздать вещи, принадлежавшие Кристиану Болтанскому в 1948—54 гг.», «Опись предметов, принадлежавших женщине из Буа-Коломб» и т. д. и т. п. у Болтанского.

Если говорить о повествовательной функции подобных перечней, то она, по-моему, близка функции заклинания. Перечень однородного либо условно приравненного отключает или, по крайней мере, ослабляет как последовательность изложения, перехода внимания с одного элемента на другой, так и наглядность, «выразительность» описываемого. При этом он сосредоточивает читателя на самой перечислительной форме, ритмике перечисления, можно сказать, гипнотизирует его, тем самым вовлекая в игровую условность описываемого и обозначая переход к подобной условной реальности. В этом плане можно трактовать перечень в качестве своеобразного ритуала инициации читающего в акт письма, в его разворачивание и сравнить его с ролью счета при засыпании. Такие перечни вещей (Перек высоко ценил их у Флобера, Борхеса, Русселя) представляют собой границу описания, предел описательной поэтики «реализма» и выступают уже пародией на нее.

Первое, что тут приходит в голову: таков, конечно же, деперсонализированный, «оптовый», сказал бы Мандельштам, узник концлагеря, номер на униформированном теле, нумерованное тело. Но не таков ли отчасти — глазами, скажем, поставленного на перекрестке фотоаппарата или документальной кинокамеры — и трафаретный прохожий нынешних мегаполисов («совершенный никто, человек в плаще», как в третьем лице поминает себя Бродский в стихотворении «Лагуна»)? Антропология подобного «человека-с-улицы» подвергнута Переком анализу уже в дебютном романе «Исчезание». Криминологическое название, придуманное писателем для экранизации его позднейшего романа «Утрата» («Особые приметы: отсутствуют», экранизация не состоялась), становится в его прозе принципом оптики, началом поэтики. Так написаны и воспоминания «если не всех, то многих», своего рода озарения деиндивидуализации — осколки, составившие книгу «Я помню».

Однако дескриптивная поэтика Перека, как уже говорилось, менее всего ориентирована на образную наглядность, осязаемость, выразительность и т. п. характеристики миметического описания. Его письмо синдроматично. В этом смысле письменные знаки для него не прозрачны, как в классическом письме, где они будто бы беспрепятственно пропускают читателя к самому смыслу, развернутому как сторонняя картина, дистанцированная панорама. Напротив, знаки письма вводятся на правах вещей, физически заполняя пространство листа и приковывая к себе внимание читающего, так что пустоты и пробелы, рисунки и другие несловесные письменные отметки входят в текст. Этим последнему как бы возвращается рукописность, качество изготовляемого прямо здесь и сейчас, чем вводится своего рода одновременность письма и чтения, устраняющая, как уже упоминалось, неприемлемую и невозможную для Перека внешнюю позицию и автора, и читателя: «Пишу: обживаю мой листок бумаги, переселяюсь в него, исхаживаю его насквозь. Создаю пробелы, промежутки (смысловые прыжки: разрывы, мосты, переходы)». И дальше: «Описать пространство — назвать, очертить его, как те изготовители портуланов, которые заполняли берега названиями портов, названиями мысов, названиями бухт, так что суша в конце концов отделялась от моря только сплошной полосой текста. Алеф, борхесовское место, где мир открывается весь разом, — что оно такое, если не алфавит?»[33]. Литература выступает здесь своеобразной криптограммой, ключ к которой дает азбука, конечный набор абсолютно ничейных (общих), условных, неизобразительных знаков.

Текстуализация письма усиливается у Перека ритуализацией самого его акта. Едва ли не все им написанное предваряют, сопровождают, задним числом нагоняют оглавления, схемы, рисунки, ноты, вплоть до того, что значимыми характеристиками текста (не только чернового, рукописного, оставленного «для себя», но и печатного, книжного, обращенного к читателю) выступают такие детали, как цвет карандаша, чернил или пасты, шрифты, подчеркивания, указательные знаки. Далее, в структуру книг входит раскладывание их частей, глав по ящикам, папкам и конвертам, последовательность пластов текста, их датировка и передатировка. Написанное принимает или воспроизводит вид создающегося архива, как, вероятно, и должно восприниматься читателем — восприниматься активно, в постоянном многомерном соотнесении с остальным текстом, всеми остальными текстами автора, как прежними, так и будущими, иными словами, в постоянном становлении work in progress, а не в однонаправленной, линейной последовательности уже готового, навсегда ставшего (сизифов пример Джойса — из наиболее значимых для Перека).

Сосредоточение пишущего — и читающего — на самом акте письма выражается у Перека в таких характерных для него игровых жанрах (и жанровых элементах текстов иного рода), которыми он был одержим, как криптограммы, когда бессвязные буквы вдруг складываются в осмысленное сообщение, палиндромы, в чьей форме Перек, среди прочего, как бы воспроизводил письмо и чтение на неизвестном ему иврите, анаграммы и проч. Можно сказать, что внутри заданного естественного языка — литературного французского — Перек выстраивает другие, «перпендикулярные» ему языки, вместе с тем подвергая трансмутации несемантические и внеязыковые явления (алфавит, музыкальная гамма, рисунок, чертеж). Иначе говоря, он не столько оперирует одним готовым языком, сколько работает многими потенциальными языками, создаваемыми ad hoc, здесь и сейчас. Я бы предложил рассматривать перековское письмо как один из вариантов некоего нового волапюка, антипод поствавилонского рассеяния языков — их джойсовское стягивание и прорастание друг сквозь друга, взаимоналожение и взаимопроникновение на манер дамасской ковки. Здесь и вправду отсутствует заранее заданный, внешний и равный себе ролевой субъект, привычный «писатель» — творческая субъективность строится и разворачивается в процессе смыслосозидательной работы пишущего. Но в таком качестве письмо выступает и картой будущего восприятия текста, когда читатель, как сказано в эпиграфе из Пауля Клее к роману Перека «Жизнь: способ употребления», следует «путями, проложенными для него в произведении».

При этом Переком пишется не столько автобиография, сколько криптография. Люди и события прошлого не описываются в заданных рамках спроецированной на будущее биографии, а приводятся знаки, следы, которые, повторяясь и перекликаясь, связывают текст в воображаемое целое. Важно отметить, что, как правило, это знаки отсутствия — отсутствующей или отсутствующих, о которых синдроматически напоминает опущенная буква «е» в романе «Исчезание».

Обе указанные характеристики — синдроматическое письмо и поэтика читателя — характерным образом соединяются в замысле «Места» (вернемся к нему еще раз)[34]. Он задуман и выстроен так, что каждому из предполагающихся 288 текстов, написанных, что характерно, в один присест, без помарок (трудно не увидеть в этом, среди прочего, борьбу с собственной аграфией и дислексией), придается статус следа, отпечатка данного состояния во времени и месте. Больше того, этот след делается своеобразной реликвией, поскольку его кладут в конверт, который тут же запечатывают сургучом с тем, чтобы открыть лишь через 12 лет, когда будет исчерпан весь замысел, завершена вся серия. Можно сказать иначе: берутся пробы письма, далее они консервируются, отправляются на хранение и т. д. Тем самым строго хронометрируется процесс старения воспоминаний, старения письма и старения описываемых мест, то есть автора как такового. Процесс, обращенный от момента настоящего в прошлое, выступает программой на будущее, всякий раз останавливая время и разгибая его дугу между прошедшим и предстоящим. В итоге весь этот гигантский и сложно сконструированный замысел можно представить как воплощенную и перевернутую метафору материнской могилы, которой нигде и никогда не существовало, или фигуру невозможной памяти, которая, к тому же, с неизбежностью утрачивается: задуманная книга движима страхом перед забыванием, перед беспамятством.

Если раздельно рассмотреть замысел по фазам, то подобное синдроматическое письмо, или письмо-криптограмма, работает как фрагментирование смысла, его дислокация; рассредоточение мельчайших деталей текста (мотивов, слов, букв), а затем их стягивание, своего рода «наложение швов» или скреп между разрозненными частями[35]. Этим подрывается описательная и изобразительная сила отдельного слова или высказывания, но акцентируется его автореферентная, текстопорождающая, связывающая текст функция. Однако данная связь действует через напоминание об отсутствующем (мотив появления и исчезновения, своего рода вариант фрейдовского Fort-Da, — для Перека базовый и устойчиво связан с проблемой воспоминания). Иначе говоря, повествовательная функция текста как последовательного представления через развертывающийся нарратив оттесняется у Перека и вообще в текстах подобного типа в пользу поэтической, когда смысловые единицы выступают инструментами организации текста, а способы его организации образуют «сюжетику» смыслоразворачивания. Смысл превращается в производное письма, его функцию, а скрытое по смыслу, но подчеркнутое повторением становится вехами читательского маршрута. Поэтика Перека — поэтика воображаемого читателя и поэтика следа, отпечатка отсутствующего.

Учитывая историко-культурный контекст, в котором складывались и развивались автобиографические замыслы Перека (конец 1950-х—1960-е годы), может быть, здесь допустимо говорить о «перпендикулярном письме» или, как выражается сам Перек, о «чтении под углом» («наискось или поперек», «un regard oblique»[36]), в противоположность письму линейному, — эта проблематика в связи с «новым романом», идеями «смерти автора», идеологией «письма» и другими симптомами общего кризиса субъективности, идеи субъекта в указанный период горячо дебатировалась во Франции. Но если говорить в более широких временных рамках, то подобное внесение поэтических принципов организации смысла в прозу XX в. — параллельно с закатом традиционной постромантической лирики, регулярного рифмованного стиха, фигуры поэта-демиурга и проч. — вообще становится одним из ведущих ресурсов литературной новации от Джойса до Беккета; добавлю, что у Перека это парадоксально связано еще и с сугубо нейтральным, «белым» письмом, последовательным подавлением эпитета, поэтикой «сухих» перечней и т. п.

«Поэтическое» в таком его понимании близко по функции и способу работы, например, к «мифологическому» или «архетипическому» в прозе и поэзии XX в. (для примера, тот же Джойс, Элиот «Бесплодной земли» и Паунд «Cantos», новеллист Борхес или Кортасар «Игры в классики»). Задача подобного рода конструкций — разрушать однолинейное и последовательное время, будь то биографическое, хронологическое, физическое и т. п. с их вычленением фаз, периодов, циклов и заданным порядком перехода от одного к другому. В подобном смысле «поэтическая» организация повествовательной прозы, своего рода «работа внутрь языка», нередко делает соответствующие тексты (скажем, «Поминки по Финнегану» Джойса, «Гавана на погребении Инфанте» кубинца Гильермо Кабреры Инфанте, «Ларва» испанца Хулиана Риоса и др.) заведомо непереводимыми или переводимыми с большим трудом, еще и в этом сближая их с поэтическими. Характерно, что на скрещении подобных творческих проблем и установок возникает характерная фигура двуязычного автора-амфибии, работающего то на одном, то на другом языке (как, допустим, Набоков или Беккет), либо автора, который сам переводит себя с «родного» языка на «общий» (скажем, несколько десятилетий проживший в Великобритании Кабрера Инфанте, который перекладывал свои испаноязычные — точнее, гаваноязыкие — книги на английский).

«След другого»

Изложенные соображения о роли «отсутствия» и «отпечатка отсутствующего» в поэтике автобиографического письма у Жоржа Перека, на мой взгляд, имеют и более общий смысл. Философскую проблематику следа с конца 1940-х гг. активно разрабатывал Эмманюэль Левинас. Она развивалась им в рамках феноменологических представлений о «Другом»[37].

По Левинасу, след «<…> дает нам „боковую“ и неспрямляемую связь… соответствующую необратимому прошлому. Никакая память не смогла бы отследить это прошлое по его следу» (184). Главное в следе — именно значение необратимости, «неотменимая завершенность» (187). След — это след того, что прошло: «След — это присутствие того, чего <…> никогда здесь не было, что всегда уже прошло» (188), бытие — это «оставление следа <…> уход…» (186).

Но это значит не только то, что «другого», оставившего следы, всегда уже нет. Посмотрим на ситуацию с другой стороны. Тогда можно сказать, что следы всегда читает не тот, кто их оставил, — отсутствующий в этом следе, во времени и месте оставившего след. След отсутствующего «видит», читает, наделяет значимостью, а далее — воссоздает и передает тоже «другой». Причем «другой» не просто по отношению к тому, кто оставил след (хотя это важно и неустранимо), но «другой» и себе самому — именно в той мере, в какой сам хочет и может воспринять след другого: он должен стать другим себе, иначе он оставленного следа не увидит и не осознает. Смысл обращения к следу — в этом двойном превращении: иного в значимое, а себя в другого. И подобное двойное отсутствие, или, точнее, двойное преломление, предстоит принять во всей полноте его смысла. След — это знак того, у чего или у кого нет языка, так что прямое, «зеркальное» прочтение следа через прямую апелляцию к оставившему след бессмысленно, а понимание письма — в нашем случае — как отображения, а тем более самовыражения, невозможно и неадекватно.

Третья ключевая идея Левинаса состоит в том, что след невозводим и несводим к замыслу. Он не предназначен быть истолкованным в рамках некоего предзаданного целого, а лишь отсылает к иному, к образу другого. Робинзоновский смысл следа — обозначать границу между моим и другим. Тогда, применительно к нашей проблематике, исходным событием и импульсом к письму выступает травма отсутствия прошлого, отрыва от традиции. Но память или след этой травмы (вообще след как смысловая форма, как метафора определенного способа упаковки, хранения и извлечения смысла) не составляют целого и не растворяются ни в каком более общем смысловом целом, не упраздняются им. Они лишь отсылают к исходному событию либо инстанции, соотнесение с которыми может условно обозначать в пространстве и времени пишущего некое фикциональное начало, но не гарантирует (даже фикционального) конца. След — след травмы, разрыва — кладет знак начинания, он выступает движущей силой памяти и письма, которым нет ни внутреннего, ни внешнего предела, да и само различение внешнего/внутреннего здесь, как уже говорилось, нерелевантно. Поэтому след может (больше того — обречен) повторяться. Он неустраним.

Отсюда — последнее значимое для нас здесь соображение Левинаса: след устанавливает связь с другим как прошедшим и необратимым. Необратимым — и неизгладимым: «…след — это сама нестираемость бытия» (187). Напрямую в искусство, литературу, на страницу или на холст перенести бытие невозможно. На письме, в словесности травматические следы прошедшего — это условные знаки будущего, вехи понимания для воображаемого адресата, слушателя, читателя, того, кто решит (решится) быть воспринимающим, принять следы как послание свидетеля, обращенное к нему.

К поэтике свидетельства

Автобиографическая, неминуемо автобиографирующая любое письмо поэтика Перека — это, как уже говорилось, поэтика синдрома или криптограммы, а не отражения, изображения или самовыражения. Невысказанное и несказуемое здесь в корне меняет функцию, выступая означающим, а не означаемым. Так — на правах метафоры — фигурирует уже упоминавшееся отсутствующее «е» в романе «Исчезание»: на его отсутствии читатель спотыкается при каждом слове, вынужденный невротически вспоминать о наличии этого отсутствующего, так что утрата становится заглавной темой романа, движет его сюжетом, проходит сквозным мотивом на микроуровне мельчайшей лексической единицы и разворачивается как способ письма, вместе с тем предопределяя восприятие читателя. Так из области внелитературного утрата входит в событийный план текста, а далее становится самим повествованием, механизмом его движения — механизмом связи между смысловыми единицами текста и, вместе с тем, механизмом постоянного, активного взаимодействия воображаемого автора с воображаемым читателем.

Такова одна из функциональных разновидностей памяти в прозе Перека. Сам он говорил о нескольких типах «работы памяти» писателя, отсылающих его к иным, более отдаленным или внешним для текста слоям опыта: фиксация окружающей повседневности; поиск собственной истории; выстраивание воображаемого прошлого. Но наряду с ними он выделял еще один вид памяти, «область, скажем так, „зашифровывания“, целиком шифрованной записи — это нотация элементов воспоминания в вымышленном рассказе, допустим, в романе „Жизнь: способ употребления“, но целиком для внутреннего пользования»[38]. Тут следует иметь в виду, что французское «crypter» («шифровать») и его производные соотносятся с «crypte» («склеп, гробница»), то есть, несут значение «погребать», «хранить/хоронить». «Внутреннее» же в данном случае можно понять как отсылку к движению самого повествования, а не к доили внесловесному материалу: это не память текста о мире, а память, ставшая текстом.

Такое свидетельство и может быть только письмом-следом, синдроматическим письмом. Раздвинем границы уже цитировавшегося фрагмента: «Я не знаю, есть ли мне что сказать, я только знаю, что не говорю ничего; я не знаю — может быть, то, что я собираюсь сказать, вообще несказуемо (несказуемое не скрыто в письме, оно запущено в ход куда раньше); я знаю одно: то, что я говорю, пусто, бесцветно, оно, раз и навсегда, — не более чем знак небытия, раз и навсегда. Вот что я говорю, вот что я пишу, и это единственное, что есть в словах, которые я оставляю за следом след. <…> я пишу лишь для того, чтобы сказать, что так ничего и не скажу; пишу потому, что мне нечего сказать. Я пишу — и всё: пишу, потому что мы жили вместе, потому что я был одним из них, тень среди их теней, тело рядом с их телами; я пишу, потому что они оставили на мне неуничтожимый отпечаток, и след этого — письмо: память о них с письмом умирает, письмо — это память их смерти и утверждение моей жизни» (W, 58–59).

Принципиально здесь то, что подобное письмо не возводится и не приводит ни к каким внешним «началам». Напротив, оно разворачивается как свидетельство об отрыве от «начал», о невозможности куда бы то ни было «вернуться». Письмо, на авторитетности которого строилась литература классической эпохи (по меньшей мере — столетие господства европейского романа), было определено своей отнесенностью к смысловым истокам, основам мира, в немалой степени — к евангельскому «В начале было Слово». Отсюда приравнивание словесности к истории: для сознания этой эпохи история — это все то, что написано (записано). Исчерпание данной культурной парадигмы — конец монополии письма и книги в культуре — анализировал в середине XX века, среди других, Морис Бланшо, развивая свой проект «конца литературы», то есть понимание литературы как свидетельства о ее собственном конце и об исчерпании того образа мира и человека, каким была обоснована сама классическая литература и который она, в свою очередь, распространяла, укореняла и поддерживала. Истолковывая парадигмальное значение и метафизику Книги, Бланшо, в частности, отмечал: «Время книги, заданное отношениями начала и конца (былого и предстоящего), отсчитывается от существующего. Пространство книги, заданное разворачиванием из единого центра, воспринимается тем самым как поиск истока. Всюду, где есть система отношений, которая предписывает; где есть память, которая передается; где письмо уподобляется следу, который взывает к прочтению при свете смысла (отсылая к истоку, знаком которого и оставлен след) и где сам зазор входит в общий строй, вопреки всему этот строй утверждая, — существует книга, закон книги»[39].

Но в той современности, где пишет и сознает себя Бланшо, книга в подобной смысловой полноте отсутствует: великий крах «Книги» Малларме — тому впечатляющее свидетельство. Больше того, книга неосуществима, как, строго говоря, невозможен и прежний «автор», прежний «язык» и т. д. И эти невозможности — значимый факт и действующий фактор всей смыслопорождающей работы сознания, нового самоопределения пишущего. «Неосуществимость книги никогда не единовременна с самой книгой. И не потому, что она ведет отсчет от иного времени, а потому, что с ней приходит та неодновременность, которой обязано и само неосуществимое. Неосуществимость книги — всегда в разрыве, всегда вне связи существующего с самим собой, так что она в ее фрагментарном многообразии никогда не может быть ухвачена единственным читателем в настоящем времени чтения, кроме как на его границе, где сущее разорвано, разуверено <…> Это письмо никогда больше не будет письмом человека, иначе говоря — письмом Бога: самое большее — письмом другого, письмом смерти»[40].

Таково письмо Перека: «…кропотливые попытки хоть что-то удержать, продлить жизнь хоть чему-то, вырвать несколько бесценных крох у разверзающейся пустоты, оставить на чем-нибудь след, отпечаток, отметину или несколько знаков»[41]. Как будто бы личная поэтика Перека на деле ставит куда более общий вопрос о новой этике литературы. «История» у него — будь то его персональная, «малая», будь то неотрывная от нее общая, «большая» — не отсылает к истокам и не связывает с истоками. Она только и может существовать в форме свидетельства о травме необратимого и неизгладимого разрыва с прошедшим, другим, отделенным смертью. Роль «другого» здесь именно в том, что лишь через неупразднимый зазор между ним и собой, «след» как границу, можно осознать себя и рассказать о себе: «Память другого помогает мне метафорически представить или насытить метафорами мою собственную»[42]. Готовность к подобному свидетельству, «работе траура» — единственное указание на субъективность свидетельствующего, того, кто осознает и берет на себя задачу видеть и читать следы несуществующего, делая его тем, что таким образом остается, все-таки продолжается. Свидетель создает и удерживает себя в этом акте, к которому его никто не в силах принудить, как никто не может и назначить его на данную роль: по известной формуле Пауля Целана, «никто свидетелю не свидетель»[43].

Неспособность Перека смириться со смертью матери — именно и прежде всего в том, что ее смерть недоступна речи, недоступна привычному смыслу, осмысленному и устойчивому отношению к ушедшему как к живому: это бесследное исчезновение. Не существует ее могилы, имени на надгробье, нет следа — и воспоминания ни к чему не привязаны, это, в точном смысле старого выражения, «неприкаянная» память. Но, кажется, только так теперь и можно свидетельствовать, только это и придает смысл акту свидетельствующего сегодня. Такой свидетель не ищет внешних обоснований и готовых опор своему поступку. Он ищет хотя бы какой-то возможности сказать, равновеликой его невозможности пользоваться готовыми словами, ищет «слово другого языка, который рождается, когда слово уже не в начале, когда оно устраняется от начала, с тем, чтобы — попросту — быть свидетельством»[44].

Примечания

1

Впоследствии он пройдет еще несколько подобных курсов.

2

Цит. по: Cahiers Georges Perec. 1988. № 2.

3

В переводе на русский язык см.: Французские повести. М., 1972 (Пер. Т. Ивановой).

4

Плотная, словно насмерть сплетенная ткань письма напоминает вязкую, почти навязчивую текстовую «пытливость» Кафки.

5

OULIPO (OUvroir de Llttérature POtentielle) можно перевести дословно как «Цех (или Мастерская) Потенциальной Литературы», а можно попытаться раскрыть французскую аббревиатуру по-русски: Увеличение литературной потенции. Перек числится в рядах УЛИПО и поныне, так как, согласно уставу группы, ее члены не делятся на ныне здравствующих и покойных

6

Выступление Р. Кено на семинаре по квантитативной лингвистике 29 января 1964 г. цит. по: R. Queneau. Batons, chiffres et lettres. Gallimard, 1965. P. 321.

7

Отказ от использования одной или нескольких букв.

8

Текст, который может читаться справа налево и слева направо. Палиндром Перека «9691 edna d'nilu о, тй, асёгё, pseg roeg», датируемый 1969 годом, может по праву считаться рекордным, так как в нем более пяти тысяч букв (см.: La litterature potentielle. Gallimard, 1973).

9

Использование лишь какой-нибудь одной гласной.

10

Так, Пиндар пишет оду без буквы 2, а его учитель, Лассос Гермионский (VI в. до н. э.) — две оды без 2; Нестор из Ларанды (III в.) сочиняет «Илиаду», поэму из 24 песен (по количеству букв в греческом алфавите): в первой песне отсутствует а, во второй — о, в третьей — у, и т. д.; Трифиодор (V в.) использует тот же прием в своей «Одиссее», а Фабиус Планциадес Фульгентиус (VI в.) — в трактате из 23 глав ― «Времена мира и времена людей». Пьер де Рига (XI в.) осуществляет перевод Библии, в котором каждая книга Ветхого Завета предваряется кратким липограмматическим резюме…

11

Перек Ж. Темная лавочка // Иностранная литература. 2003. № 12 (Пер. И. Радченко).

12

Перек Ж. W или воспоминание детства. СПб., 2002 (Пер. В. Кислова).

13

Перек Ж. Кунсткамера. СПб., 2001 (Пер. В. Кислова).

14

Среди «фальсифицированных фальсификаций» Перека стоит отметить и повесть «Зимнее путешествие» // Французская новелла 1970–1978. М., 1999 (Пер. Ю. Стефанова).

15

Perec G. Penser/Classer. 1985. P. 9–12.

16

Idem.

17

Как рассказывают, Ибн Аббу (даже не сам Ибн Аббу, а ибнабуев кузен) знает решение; правда, даже если знает, наверняка не выдаст!

18

Lejeune P. La memoire et l'oblique: Georges Perec autobiographe. Paris: P.O.L., 1991. P. 11 (далее — Lejeune, с указанием страницы). Благодарю автора за любезно предоставленную возможность ознакомиться с этим его трудом, первостепенным для моей темы, но отсутствующим в отечественных библиотеках.

19

Perec G., Bober R. Recits d'Ellis Island. Paris: P.O.L., 1994. P. 55–56.

20

Perec G. W ou le souvenir d'enfance. Paris: Gallimard, 1994. P. 41 (далее — W, с указанием страницы).

21

Цит. по: Burgelin С. Voyages en arriere-pays: iitterature et memoire aujourd'hui // L'Inactuel, 1998, № 1. P. 62.

22

Perec G. Je suis né. Paris: Seuil, 1990. P. 100–101. Ср.: «<…> моя единственная традиция, моя единственная память, мое единственное „место“ — это общее место из учебника по риторике <…>» (цит. по: Magne В. Op. cit. Р. 82).

23

Perec G. Je suis né. P. 100.

24

Кафка Ф. Сочинения в 3-х тт. Т. 3. Москва; Харьков: Фолио, 1994. С. 339 (пер. А. Карельского).

25

Entretien Georges Perec — Ewa Pawlikowska // Literatures, 1983, № 7. P. 75–76.

26

Ср. этот мотив в романе «Вещи»: привычки и неприязни, быт и мечтания супружеской пары ее главных героев описаны в подробностях, но фамилий — как и детей — у них нет.

27

Последние приводимые слова, вынесенные и в заглавие данной статьи, — цитата из автобиографической книги Робера Антельма о выживании в Бухенвальде «Род людской» (1947). Она сыграла большую роль во французской культуре после войны и была чрезвычайно важна для Перека, потерявшего в лагере мать, — об этом он говорил в речи «Возможности и границы сегодняшнего романиста», см.: ParcoursPerec/ MireilleRibiereed. Lyon: PressesUniversitairesdeLyon, 1990. P. 31–40.

28

Durand С. Les structures anthropologiques de l'imaginaire. Paris: P.U.F., 1960. P. 210.

29

Ponlalis J.-B. L'Amourdes commencements. Paris: Gallimard, 1986. P. 66–67.

30

Baker P. Georges Perec's Negative Autobiography// http://saber.towson.edu/~baker/negative.htm.

31

См.: Analyses et reflexions sur W ou le souvenir d'enfance. P. 48, 101.

32

См.: Po G. Perec et Boltanski: deux interrogations sur la disparition // L'Oeil, d'abord… Georges Perec et la peinture. Paris: Editions du Seuil, 1996. P. 207–213. Перек упоминает «свитер Болтанского» в предисловии к альбому фотообманок Кьючи Уайт: PerecG., WhiteС. L'Oeilebloui. Paris: Editionsdu Chene-Hachette, 1987.

33

Perec С. Especes d'espaces. Paris: Editions Galilee, 1974. P. 19, 21.

34

Подробнее см.: Lejeune, 141–231, а также: Лежен Ф. Жорж Перек: упражнения на припоминание // Объять обыкновенное. М: Изд-во Моск. ун-та, 2004. С. 26–29.

35

«Швы» (sutures) — термин Бернара Манье, см.: Magne В. Les sutures dans W оиle souvenir d'enfance// Cahiers Georges Perec, 1988, 2. P. 39–55.

36

Perec G. Penser/Classer. Paris: Hachette, 1985. P. 115.

37

Его монография «Время и Другой» издана в 1947 г., эссе «След Другого» было опубликовано в 1963 г. и перепечатано в 1967-м, глава «След» входит в книгу «Гуманизм другого человека» (1972). Эту последнюю работу, указывая в тексте только страницу, цитирую далее по русскому изданию: Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека. СПб., 1998. С. 181–191 (пер. А. Парибка).

38

Perec G. Je suis né. P. 86.

39

Blanchol М. L'absence de livre // Idem. L'Entretien infini. Paris: Gallimard, 2001. P. 625.

40

Idem. Ibidem. P. 626.

41

Perec G. Especes d'espaces. P. 123.

42

Цит. по: Burgelin С. Voyages en arrière-pays. P. 60.

43

Развитие и истолкование этой формулы см.: Blanchol М. Le dernier a parler. Montpellier: Fata Morgana, 1986. P. 9 clc.

44

Агамбен Д. Свидетель // Синий диван. 2004. № 4. С. 204.

Content

Жорж Перек
Исчезание

Предисловие переводчика

Исчезание

Преамбула

Часть I Антей Глас

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть II Еще Глас (Измаил)

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть III Еще Глас (Алимпий)

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть IV Избывание (Ибн Аббу)

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть VI Дуглас Хэйг Вилхард

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 23-bis

Глава 23-ter

Часть VII Хылъга Маврахардатис

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть VIII Эймери Шум

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть IX Ульрих и Юрих

Глава 31

Часть X Артур Бэллывью Верси-Ярн

Глава 32

Глава 33

Post scriptum

Метаграфы (цитаты)

Заключение пересказчика

Борис Дубин В отсутствие опор: автобиография и письмо Жоржа Перека

Примечания