Франсуа Инар

Сулла

Предисловие

Сулла не был тем первым, кто присоединил к своему имени титул императора: первым римским императором, по крайней мере формально, был Цезарь.

Все же переход Республики к императорскому режиму, наступление которого внешне выражается в исключительном праве на титул императора (раньше он присваивался военачальникам, одержавшим значительные победы на поле битвы), явился длительным процессом, в котором диктатура Суллы была основополагающим моментом.

Чтобы понять, как могло измениться политическое устройство до такой степени, что в руках одного человека оказалась вся власть, которую по тем временам делила между собой дорожившая своими привилегиями аристократия, и поинтересоваться, как общество, у которого от одного лишь слова власть пробегала нервная дрожь, могло допустить появление абсолютного монарха, необходимо «перечесть» историю жизни и карьеры того, о ком скоро будет сказано, что он открыл путь к империи: аристократ из хорошей семьи, обожаемый народом Рима так же, как бывшими легионерами, военный, незаурядный дипломат, сведущий в латинской и греческой литературе настолько, чтобы соперничать с наиболее эрудированными, поклонявшийся Аполлону, Беллоне, Геркулесу, Венере и всем богам, которым, по его убеждению, он был обязан своими исключительными способностями, — не достоин ли этот человек занять место в ряду перед Цезарем и Августом, он, автор первой конституции, которую получила Римская Республика?

В путешествие, равное шестидесяти годам, приглашаем мы читателя, чтобы лучше узнать диктатора Суллу, человека, жившего в удовольствие, не чуждого вакхическим «оргиям», автора комедий, которого древние авторы, хотя и относившиеся враждебно к его деятельности, преподносят как приятного в общении и безгранично щедрого. Но прежде чем приступить к рассказу об одной жизни, отметившей последние годы того, что называют Libera Respublica (свободная Республика, в противоположность Империи), когда происходило первое италийское единение, нужно сделать некоторые замечания о методе историка.

Несомненным является то, что исторический факт приобретает смысл только при тройной ссылке — на то, что ему предшествует и иногда подготавливает его, на то, что его окружает и является его сутью и, наконец, на другие факты, которые следуют за ним, даже если они и не обязательно являются его следствием. Но именно потому, что общая закономерность тройной ссылки очевидна, необходимо не дать ей отвлечь нас, особенно если мы хотим понять не изолированный факт, а жизнь одного человека, деятельность которого оставила глубокий след в общественной памяти стран Запада. Конечно, прежде всего это означает, что мы не могли бы претендовать на знание истории Суллы, не проявив интереса к Риму конца Республики, кризис которой по временам превосходил кризис Гракхов, традиционно представляемый как «начало конца», а иногда мы распространяем исследования далеко за пределы закрытого общества римской знати; а также, и особенно, это означает, что необходимо принимать во внимание события, произошедшие с Римом в постсулланскую эпоху и, несомненно, повлиявшие на традицию, связанную с ним.

Основным следствием этих событий, однако, кажется, было то, что они глубоко исказили сохранившиеся о диктаторе воспоминания. Прежде всего заметим, что случай или решительная цензура удалили все свидетельства, которые могли быть для него благоприятными, начиная с его собственных «Мемуаров». До нас ведь дошли только крохи, цитируемые с относительной точностью. Сюда же относятся «Истории» Луция Корнелия Сизенны, его современника, «лучшего и самого точного из его биографов», как утверждает Саллюстий, упрекающий автора все же в излишней симпатии к своему предмету; наконец, ссылаясь только на наиболее выдающегося среди тех, кого относят к приверженцам Суллы, нужно вспомнить об утрате «Анналов» Гая Клавдия Квадригария, который, исходя из того, что можно об этом узнать, представлял диктатора и его деятельность в совершенно благоприятном свете. Кроме того, поскольку нельзя опереться ни на Тита Ливия, рассматривавшего эту эпоху, ни на «Истории» Саллюстия, нам остаются только историки и биографы, работавшие из вторых рук и черпавшие из источников, подозреваемых в некотором пристрастии. Мы располагаем также современными документами, но они, в основном, спорны.

Очень рано, еще при жизни, пожаловав себе чрезвычайную магистратуру учредительного характера, Сулла поднялся над своими современниками и стал символом: для одних он воплощал реставрацию традиционных ценностей, которые составляли величие Рима, для других был кровавым тираном — для мира варваров, к примеру.

К сожалению, взяли верх враждебные для него установки, потому что и вправду его деятельность окружали особо трагические условия, в которых даже его сторонники сразу же после смерти диктатора были вынуждены отречься от него. Эти обстоятельства книга и постарается определить, так как История возжелала, чтобы прежде чем исчезнут все, кто его знал, гражданская война окончилась победой его врагов, к, наконец, потому, что наследники Цезаря, дабы утолить ненависть и осуществить месть, повторили проскрипцию, автором которой был он сам. И совершенно необходимо этот процесс очернения оставшихся от него портретов интегрировать в состав тройной ссылки, очевидной, по крайней мере, в теоретическом плане.

И наоборот, если руководствоваться сформулированным Монтескье критическим принципом, в соответствии с которым «история является ложно составленными фактами об истинах или по поводу истин», это не означает, что нужно было бы реабилитировать Суллу. В конечном счете то, что интересует историка, это не столько представить на суд Истории ее действующих лиц (хотя бы и для их оправдания), сколько постараться определить, как и почему коллективная память создала картины, порой настолько далекие от тех, которые позволяют нам смутно представить их современники и которые нам надлежит обрисовать.

Настоящая биография не является ни обвинительным актом против Суллы, ни защитительной речью в его пользу. В то же время, даже зная, что книга, какой бы ни была полнота ее информации и каким бы независимым ни представлялся ее автор, не повлияет на коллективное воображение, мы убеждены, что привносим новое знание о жизни великого государственного деятеля в тот самый момент, когда старый миф о кровавом диктаторе, вошедший в пашу культуру, потерял свою сущность (по причинам, которые также следует проанализировать) и когда историк может отчетливо спросить у себя, каким же был Сулла.

Ф. И.

Глава I

Семейные хроники

Аристократа определяют прежде всего предки. Еще более, чем кого-либо другого, они определяют аристократа республиканского Рима; сегодня известно, в ранней Республике (если действительно так можно говорить о периоде первых лет V века до н. э., о котором практически не сохранилось документов, да и те, что есть, спорно надежны) имели «право на изображения» — возможность запечатлеть свою личность — бюст или, что более вероятно, посмертную маску те, кто обладал верховной властью. В самом деле, консулат был не просто политической властью, предоставленной выборами, но прежде всего религиозным отличием, агреманом Юпитера, Верховного божества, величие и действенность которого становились полными только после специальной церемонии принятия функций в первый день года на Капитолии.

Божественное благословение отмечало неизгладимой харизмой тех, кто был выбран осуществлять эту власть — конституционный империум, ограниченный одним годом. Было естественным, что в отдельных затруднительных случаях и при неожиданной вакации власти призывали тех, кто в прошлом получал инвеституру богов и составлял группу patres — сенаторов самого высокого звания. И также было естественным, что потомки этих людей частично претендовали на наследование харизмы, которая, полагали они, должна была являться залогом исполнения власти. И это неизбежно привело к тому, что наследники основали в честь инициаторов привилегированного отношения между богами и своим потомством настоящий культ, социальным знаком которого были «изображения».

Изображения помещались в «публичной» части семейного жилища, там, где принимали посетителей: установленные в деревянные оправы, — таблички внизу кратко излагали карьеру каждого лица, — они были соединены между собой ленточками или линейками, образуя настоящее генеалогическое дерево. И был обычай — в определенных случаях совершать жертвоприношения почетным предкам в соответствии с ритуалами, присущими семейному культу, который относился к церемониям, традиционно посвящаемым умершим, в римских семьях (опасались того, что как бы духи не рассердились, увидев, что ими пренебрегают).

Можно, впрочем, считать, что изображения несли не только «статичную» культовую функцию.

Они «работали» также на похоронах члена клана в особых условиях, описанных с восхищением, а равно и удивлением, греческим историком Полибием в середине II века до н. э.: «Изображение является маской чрезвычайного подобия как по форме, так и краскам. По случаю публичных жертвоприношений открывают оправы этих изображений, украшенных с большой изысканностью; когда умирает выдающийся член рода, в его похоронную процессию вводят маски, надетые на мужчин, чьи рост и общий вид наиболее похожи. Кроме того, фигуранты надевают тогу с пурпурной каймой, если они представляют консула или претора, пурпурную тогу, если речь идет о цензоре, тогу, расшитую золотом, если человек достиг триумфа и совершил какой-нибудь подвиг. Они величественно едут на колесницах, перед которыми ликторы несут пучки прутьев, топоры, другие символы магистратов в соответствии с почестями, которые оказывались им при жизни; прибыв к ростре, они один за другим садятся на стулья из слоновой кости. Прекрасный спектакль для молодого человека, влюбленного в славу и доблесть: кто не вдохновился бы, взглянув на изображения тех, чья доблесть блистательна, собранных, так сказать, «живыми и одушевленными»? Что еще более прекрасное можно было бы предложить?»

Представление продолжало надгробное слово, произнесенное одним из близких членов семьи (часто сыном), в котором восхваляли гражданские и личные добродетели умершего: он был грозным воином, блестящим оратором, великим генералом; под его командованием одержаны великие победы; он достиг вершины почестей, верха мудрости, главенства в сенате; честно преумножил свое состояние, имел много детей; одним словом, был в первом ряду. Восхваление продолжалось воспоминанием и обнародованием всех великих свершений, всех заключенных союзов, осуществленных предками, представленными в масках, начиная с самых древних.

И не важно, что эти восхваления смешивали миф с реальностью. Вспомним речь, которую произнес Цезарь о своей умершей тетке: «По линии матери моя тетя Юлия происходит от царей, по линии отца — связана с бессмертными богами. На самом деле от Анка Марция произошли Марции Рексы, и таково имя ее матери; от Венеры происходят Юлии, а мы являемся ветвью этого рода. Таким образом в ней объединяются священный характер царей, являющихся властителями людей, и святость богов, которым подчиняются даже цари». Важно, что в сердце Города торжественно утверждалось призвание одного рода осуществлять в силу традиции политическую деятельность и материальным подкреплением этого становилось шествие изображений.

Таким образом сложилась каста патрициев, и принято считать, что она окончательно сформировалась после 433 года до и. э., то есть эта дата является моментом, с которого для обретения доступа в консулат становилось необходимым на деле иметь хотя бы одного предка, облеченного этим званием. И действительно, каких-то сорок три семьи (римляне говорили gentes), насчитывавшие одного и больше консулов, претендовали впредь на исключительное право занимать высшие должности в Городе, где политическая и административная функции были тесно связаны с религиозной.

Потребовалось более шестидесяти лет соперничества, которое порой ставило Рим на край пропасти, для того чтобы патриции, наконец, допустили приобщение представителей крупных плебейских gentes к консулату: начиная с 367 года, один из двух консулов, избираемых каждый год, был плебеем.

Но семьи, для которых таким образом открывался доступ к власти, тоже скоро постарались основать касту знати, состоявшую из тех, чей отец или дед имели консульское звание. Конечно, сам институт нобилитета, как и его юридические следствия, исходившие, скорее, из социальной практики, чем из конституционной регламентированности, никогда не были определены законом. Это значит, что термин нобилитет имел значение более или менее широкое в соответствии с интересами касты, которая его представляла: в конечном счете она принимала за своих только тех, кого хотела признавать таковыми. В некоторые времена считали даже, что доступа к претуре-магистратуре, которая в «гонке за почестями» предшествовала консулату, было достаточно, чтобы относиться к знати.

Во всяком случае, если верить заявлениям только homines novi, новых людей, не имевших выдающихся предков, следовательно, не принадлежавших ни к патрициям, ни к знати, отдельные представители этих каст с непонятным высокомерием хвалились древностью своих родов, хотя на деле оказывались обладателями лишь портретов предков, но не их послужных списков.

Похоронный кортеж Суллы до Форума сопровождало впечатляющее шествие изображений. К нашему сожалению, мы очень мало знаем об этих выдающихся предках, которыми мог гордиться Луций Корнелий Сулла. У Плутарха, рассказывающего нам о его жизни, — приводящая в отчаяние сдержанность: он ссылается только на его пращура Публия Корнелия Руфина, дважды консула (в 290 и 277 годах), и даже диктатора, точную дату невозможно определить. Конечно, его патрицианское потомство должно было дать республике других знаменитых деятелей, воспоминания о которых не дошли до нас.

Как бы то ни было, при Публии Корнелии Руфине, хотя и отличившемся в войнах против самнитов, опасного противника в Центральной Италии (за которые, к тому же, сенат удостоил его триумфа), и против царя Пирра, высадившегося в Южной Италии, род пережил резкий политический упадок: цензоры 275 года во исполнение своих обязанностей приняли решение исключить этого деятеля из сената, потому что, как с трогательным единодушием повторяют древние источники, у него было более десяти ливров серебряных изделий. И те же самые источники, с большим опозданием по отношению к событию, восхищаются строгостью древних обычаев, пресекавших роскошь людей, призванных управлять государственными делами! Правда, если верить рассказанному Цицероном анекдоту, у Руфина была не очень хорошая репутация: «Публий Корнелий слыл за скареда и грабителя, но он был поразительно смелым и талантливым генералом. Он поблагодарил Гая Фабриция — того самого, кто позднее, будучи цензором, выступит против него, — ведь, несмотря на свою неприязнь, тот отдал свой голос за его избрание в консулат в период тяжелой и опасной войны. «У тебя нет оснований благодарить меня, — ответил ему Фабриций, — я предпочитаю быть обкраденным, нежели повешенным».

Это позорное исключение, к которому явно примешивались личные антипатии и политические подоплеки, представляло собой тяжелый удар, нанесенный роду, и последний не мог быстро оправиться от него. Нашли способ определить сына низложенного консула в категорию великих жрецов, предназначенных для служения отдельным богам, в данном случае — flamen Dialis, фламин Юпитера, то есть кто был, бесспорно, самым значимым из всех, а также над кем довлело наибольшее число обязательств и табу, воспитывая в нем настоящую одушевленную и священную фигуру: бога верховной власти как воплощение закона. Сплетение незыблемых правил, в которые он был зажат, в сущности, запрещало ему принимать участие в политике. Водрузить на молодого человека колпак с агреткой flamen Dialis — традиционно означало закрыть ему доступ к политической карьере (примечательно, что на молодого Цезаря его не надели и не лишили трона только благодаря протесту Суллы, как бы этого ни хотели Гай Марий и Луций Цинна); но это также могло быть прекрасным оправданием для человека, ощутившего себя сдерживаемым по семейной причине от того, чтобы иметь те же амбиции, что и его предки.

Весьма знаменательно, что, начиная с великого жреца Юпитера, представители этого клана перестали носить имя Руфин, намекавшее на рыжий цвет их волос, и приняли имя Сулла (приблизительно — свиное мясо), которое относилось к цвету лица. Как и большое число его современников из аристократического общества, Сулла не преминул постараться найти более почтенное объяснение прозвищу, носимому членами рода, начиная с прапрапрадеда. Хотя он и сам писал в «Мемуарах», что первым, кто начал его носить, был фламин Юпитера, как это и было на самом деле, тем не менее позволил говорить, будто cognomen Сулла было сокращением от Сивилла, потому что его прапрадед, сын фламина, имел поручение от сената проверить знаменитые предсказания, содержавшиеся в Livres sibyllins (Книге предсказаний), чтобы решить, уместно ли проводить игры в честь Аполлона. Совершенно ясно, что эта религиозная интерпретация не выдерживает ни фонетического анализа (невозможно объяснить, каким чудом Sibylla смогла стать Sulla), ни исследования социальных обычаев.

Cognomina, которые в официальное употребление были введены довольно поздно (в течение II века до н. э.), являются не чем иным, как более или менее обидными прозвищами, которые достаточно точно соответствовали латинской манере шутить и позволяли выражать в юмористическом плане злость солдата и человека с улицы по отношению к руководителям и политическим деятелям. Несколько примеров среди самых известных: Catilina — собачье мясо; Capito — большая голова; Flaccus — большие уши; Balbus — заика; Calais, Ocella, Codes, Strabo, Luscus служат для обозначения всех, у кого глаза гноящиеся, маленькие, больные, косые… Scaurus, Crus, Varus, Plancus, Plautus, Valgus — увечные и горбатые. Macer — тощий, Lentulus — немного скрытный. Glaber и Caluus — лысые, Ahenobarbus — рыжий, a Carbo — совершенно черный. Пороки, ошибки, изъяны часто дополняют врожденные недостатки: Libo — чревоугодник, Cato — хитрый, Brutus — кретин; Senerus, Asper и Caldus относятся к характеру. К тому же, как предполагают, животная символика послужила народному воображению почти неистощимым «живым кладезем», где Catulus — собака, Lupus — волк, Galba — червяк, Murena — морской угорь. Надо думать, что огород тоже использовался, особенно лук (Caepio) и нут (Cicero). Не желая чрезмерно удлинять этот список смешных прозвищ, которыми награждали людей по виду и поведению, отметим, что некоторые, принадлежавшие к реестру секса или любовных отношений, откровенно оскорбительны: Lepidus и Pulcher означают душечку; Cintinnatus и Fimbria воскрешают в памяти кольца туго завитых волос, имеют двойной смысл; относительно Scaevola и Molo можно сказать, что они намекали на фаллос. Истинно также то, что прозвища, даваемые толпой людям по виду, либо чтобы отличить одних от других, либо по случаю того или иного обстоятельства (эдил, приказавший бросить в Тибр труп Тиберия Гракха и его соратников, умерших вместе с ним в 133 году, не принял прозвища Vespillo — могильщик), признавались с некоторым юмором теми, кого так называют, затем интегрировались в их ономастику, как бы позволяя идентифицировать различные ветви одного рода. Конечно, это значит, что для каждого из прозвищ можно было придумать красивую историю — такую, как о Сивилле у рода Корнелия Суллы. Таким образом, чаще всего объясняют прозвище Брут у рода Юния тем фактом, что первым носившим его был тот, кто должен был симулировать слабость ума, чтобы изгнать последних царей из Рима и основать республику.

Относительно Суллы нужно признать очевидное: в этом роду, где рыжие волосы, кажется, были наследственными, цвет лица, несомненно, поражал, что влекло за собой определенные эпитеты, не всегда лестные. И все же лучше было называться Суллой, нежели Руфином, особенно после того, что произошло с пращуром.

Но если верить нашим источникам, род продолжительное время не знал славы, равной славе в предыдущих поколениях, несмотря на разнообразные уловки для поправки дел и связи, которым он был обязан своим влиянием (давшим возможность ему поместить одного из своих членов в коллегию пятнадцати верховных фламинов). Это позволило Саллюстию написать, что хотя Сулла и происходил из знатного патрицианского рода, «он относился к ветви, почти забытой по вине своих прямых предков». Сын фламина, некий Публий Корнелий Сулла, тоже был жрецом в 212 году и во время своей службы имел задание свериться с Книгой предсказаний, а затем организовать 13 июля, впервые в Риме, ludi Apollinares, игры в честь Аполлона, чтобы испросить у бога помощи против вторгшихся пунителей, которые во главе с Ганнибалом нанесли римлянам ряд кровавых поражений и находились к этому моменту в Южной Италии, где только что захватили Тарент.

Публий Корнелий Сулла никогда не достиг консулата; но нельзя сказать, из-за личной или семейной неспособности, а может быть, скорее, потому, что он тоже погиб во время разрушительной войны с Ганнибалом (в связи с чем следует напомнить, что между 218 и 201 годами она сделала «демографическую пункцию», сравнимую с той, которую проделала первая мировая война с Европой).

Как бы то ни было, два его сына тоже были преторами, не достигшими консулата: старший, тезка своего отца, как это было принято, — в 186 году в провинции Сицилия, младший, Сервий Корнелий Сулла — в 175 году в провинции Сардиния. О брате деда Суллы и о самом деде больше ничего не известно, и чем ближе мы к самому Сулле, тем менее в нашей информации деталей, возможно, из-за относительной безвестности семьи в эту эпоху.

Можно предположить, что, несомненно, его собственный отец не был старшим сыном претора 186 года, так как его звали Луций; значит, можно предположить старшим Публия Корнелия Суллу, дядю нашего героя, но так мы блуждаем в области фантазий. О его отце мы не знаем почти ничего: нет свидетельств ни о какой его политической карьере (что не означает, принимая во внимание отрывочный характер наших источников, отсутствие какой-либо: царь Понта, Митридат, когда Сулла вел с ним переговоры о мире в 85 году, напомнил ему, что был другом его отца; по существу, это означает, что Луций Сулла осуществлял промагистратуру в Азии).

Вероятно, упадок рода был из разряда финансового; даже если не преувеличивать «бедность» Суллы, в описании Плутарха находим: «С тех пор потомки Руфина все жили скромно и сам Сулла воспитывался на весьма ограниченные средства. В отрочестве он жил в доме, который не принадлежал ему, и оплата за него была скромной. Стоит привести злую реплику рассерженного аристократа, увидевшего несколькими годами позднее Суллу, такого гордого своим богатством: «Как можешь ты быть честным, став таким богатым, если отец тебе ничего не оставил?» В самом деле, хотя род Корнелия Суллы в течение нескольких поколений утратил возможность значительно увеличить состояние, так как он не занимал важных провинциальных должностей, хотя II век был веком завоевательных войн, когда семьи знати достаточно увеличили свои состояния, трудно поверить в его «бедность»: не будем забывать, что Руфина исключили из сената именно потому, что его богатство было расценено как слишком бросающееся в глаза, и даже если его исключение могло быть отягощено штрафом и изменением фискального статуса, основной капитал от этого не должен был пострадать; более того, не будем забывать, что его дед и брат деда были преторами — один на Сицилии, другой в Сардинии, — и они, несомненно, не остались самыми обездоленными сенаторами своей эпохи. Что же касается отца Суллы, младшего в роду, то он, вероятно, осуществлял управление в Азии; даже если бы он не перерос звания римского всадника, его принадлежность к этому званию, следующему сразу же за званием сенатора, предполагало обладание солидным капиталом.

Когда в 138 году родился его первый сын, Луцию Корнелию Сулле было от чего почувствовать себя удовлетворенным: сын по праву будет носить прозвище Сулла — пылающий цвет его шевелюры, молочного цвета кожа, усыпанная веснушками, вылитый «портрет своего отца», так же, как и его предков. И поэтому новорожденного, которого повивальная бабка положила на землю, он поднял ритуальным образом, означавшим, что он признает его своим и берет на себя заботу о его воспитании. И через девять дней после его рождения во время семейной церемонии, отмеченной жертвоприношением Юноне и божествам детства, ребенка три раза пронесли вокруг домашнего очага, прежде чем дать ему имя: Луций Корнелий. В этот момент на шею ребенка повесили цепочку с висящим на ней круглым украшением, которое было золотым, потому что новорожденный принадлежал к семье патрициев. Этот медальон одновременно отмечал социальную принадлежность (только рожденные свободными носили такой, и материал, из которого он был сделан, свидетельствовал о высоком происхождении) и являлся амулетом, предназначенным охранять от порчи; юноша снимет его только в день, когда Город примет его в ряды взрослых на церемонии, во время которой подростки сбросят пурпурные одежды, чтобы надеть мужскую тогу (в полных семнадцать лет).

В ожидании этого дня воспитанием маленького ребенка полностью занимается семья: развиваясь среди близких, он прежде всего учится уважать традиционные ценности аристократии, иллюстрируемые примерами его предков, которыми он насыщает свою память. Конечно, отец приобщает его ко всем религиозным и общественным ритуалам, где он может дать ему возможность участвовать; мать прививает ему элементарные понятия интеллектуальной культуры, а дядя по материнской линии поддерживает с ним непринужденно снисходительные отношения, полные нежности, часто являющие контраст с более жестоким отцовским отношением. К этому добавляются уроки, даваемые дома наставником, рабом или его отцом.

Тем не менее, как только мальчик узнал все, что могла дать ему семья, стало необходимым дать ему философское, юридическое, и особенно риторическое образование, чтобы предоставить возможность заниматься политической карьерой. Он посещал школу греческой риторики, которая тогда была в моде. По всей вероятности, обучение завершалось посещением Греции, куда отправлялись все молодые аристократы, чтобы повысить свою культуру, прежде чем полноправно войти в жизнь Города.

Греческая культура была так важна для римской знати, что, когда несколькими годами позднее Гай Марий, прообраз выскочки, будет хвастать перед собранием римского народа тем, что он деятельнее и честнее как полководец, чем аристократы, которые были до него во главе африканских армий, с его языка слетит высокомерное: «Я не учил греческих букв; меня нисколько не интересовало учение, которое не могло вызвать у самих учителей любви к доблести».

Вполне возможно, что изучение греческой литературы и философии не представляло собой школы доблести так же, как и их незнание. Как бы то ни было, свидетели единодушно представляют Суллу как личность, в высшей степени пропитанную и греческой и латинской культурами, способную соперничать с эрудитами. И духовная насыщенность, не говоря об обаянии, которое исходило от него, способствовали формированию из него оратора, тем более приятного, что у него, как говорят, был очень красивый голос и он прекрасно пел. Исключительная культура молодого человека парадоксальным образом послужила тем, кто в последующих поколениях стремился очернить его; в самом деле, недруги не преминули развернуть против него сильную полемику, касающуюся подчеркнутого пристрастия к театру: он, из старинной аристократической семьи, обесчестил себя в потасовках с гистрионами. Плутарх свидетельствует о силе этой привычки: «Будучи еще молодым и неизвестным, он жил с мимами и шутами, с которыми участвовал в потасовках, и когда стал хозяином мира, то каждый день собирал у себя самых бесстыдных людей театра и сцены, чтобы пить и состязаться с ними в насмешках…» Немного дальше биограф утверждает, что после своей последней женитьбы Сулла «продолжал жить с мимическими актрисами, исполнительницами на цитре и гистрионами, с утра выпивая с ними на ложе из листьев».

Очевидно, не нужно воспринимать буквально то, что является всего лишь общим местом политической брани (на тех же основаниях, что и пьянство, в котором публично обвиняют противников, хотя и очень достойных). Более интересен факт (по-видимому, ускользнувший от внимания Плутарха и его комментаторов), что частые посещения людей театра и «попойки» могут говорить о чем-то другом, а не просто о пристрастии к дебошам, участии в союзе поклонников Бахуса. И в этих условиях нельзя слишком доверять утверждению, повторяемому его биографом, в соответствии с которым Сулла якобы жил в окружении людей театра: знаменитого комедианта Росция, руководителя труппы мимов Сорикса, и особенно мима Метробиоза, исполнителя женских ролей, который будто бы пребывал его возлюбленным, даже когда с возрастом потерялись прелести молодости.

Если ограничиться этими источниками, подозреваемыми некоторой предвзятости, гомосексуальность Суллы, скорее всего, не была полной, вовсе нет, потому что его попрекали именно тем, что он составил себе состояние, когда был подростком, в качестве фаворита Никополи, богатой вольноотпущенницы, значительно старше его. «В результате их отношений и обаяния, исходившего от его юности, она полюбила его и сделала своим постоянным любовником; так что, умирая, она оставила ему свое состояние». И возраст, кажется, не ослабил гетеросексуальной пылкости, потому что он женился в четвертый раз на Валерии по любви с первого взгляда. Во время боя гладиаторов совсем еще молодая женщина (ей не было двадцати пяти, тогда как Сулле было пятьдесят восемь), проходя у него за спиной, опустила руку ему на плечо и выдернула нитку из его плаща. Сулла был удивлен. «Не сердись, император, — сказала она. — Просто я тоже хочу иметь частицу твоей удачи». Так началась идиллия, которую Плутарх строго осудил: «Сулла нашел этот разговор занятным и, быстро поняв, что в нем проснулся интерес, послал спросить имя женщины и осведомиться о ее семье и образе жизни. С этого момента они обмениваются взглядами, без конца оборачиваются, чтобы посмотреть друг на друга, улыбаясь при этом, и наконец договариваются заключить брак. Возможно, Валерия была безупречна; но даже если она была совершенно целомудренна и добродетельна, Сулла женился на ней не из благородного и честного побуждения; он позволил соблазнить себя, как мальчишка, красотой и кокетством, которые обладают естественным эффектом будить самые предосудительные и неблаговидные страсти». Однако чтобы составить себе представление по этим вопросам, прежде чем полагаться на россказни, распространяемые недобросовестной литературой, лучше обратиться к суждению одного из его открытых противников, Саллюстию: «Наслаждаясь сладострастием в моменты досуга, он не позволял сладострастию отвратить его от дел и тем более возможности выглядеть пристойно в семейной жизни». Таким образом, ясно, что Сулла не был выше всяческого порицания, но в то же время не давал повода к обвинениям, потому что никогда не позволял любви к удовольствиям отвратить себя от гражданских обязанностей.

Итак, следует опровергнуть все зарисовки, довольно предвзятые, как воспоминание о «Сулле-фаворите», ставшем, как известно, великолепным полководцем: оно извлечено из бутафорской кладовой со всеми хитросплетениями, предназначенными создать противоречивые портреты, чтобы вызывать одновременно восторг и пересуды. Например, портрет, набросанный Валерием Максимом: «Луций Сулла до периода, когда он стал квестором, обесчестил себя драками, пристрастием к вину и театру. Так, говорят, что Марий, консул, проявил сильное недовольство тем, что судьба ему дала квестора, такого изнеженного, когда ему нужно вести жестокую африканскую войну».

У Суллы, как, скорее всего, у большого числа людей его круга, была концепция брака, которая не предполагала обязательной нежности, и известно, что если муж был защищен от неверности своей супруги, то для противоположной стороны подобного закона не было. «Если муж уличал свою жену в супружеской измене, он мог убить ее безнаказанно, без осуждения; если, напротив, она уличала своего мужа, она не могла тронуть его пальцем, не имела права», — выдержка из римского юридического текста. Зато как часто подозревали вдов в том, что они сами явились орудием своего траура!

Конечно, в самом конце II века до н. э. чаще говорили о разводах, чем о скорой расправе (или отравлении), но установленный порядок свидетельствовал об определенной концепции брака и, несомненно, объяснял происходившие здесь или там эксцессы. В отношении Суллы известно мало подробностей о его браках и еще меньше, конечно, о характере его отношений со всеми очередными женами, известно только, что он был очень влюблен в последнюю и заслужил упрек в непристойности в результате нескольких публичных проявлений любви к ней.

О первой нам почти ничего не известно: возможно, ее звали Илия, и она дала ему дочь (которую звали Корнелия, то есть языческое имя отца женского рода). В самом деле, так как имя этой молодой женщины сообщают нам только греческие манускрипты, имеющие досадную тенденцию коверкать римские имена, и неизвестен римский род, носящий это имя, мы попытались предположить, что речь может идти о некоей Юлии — например, сестре Гая Юлия Цезаря Страбона и Луция Юлия Цезаря, которые благодаря своим талантам и связям были первыми на политической сцене в первом десятилетии I века до н. э. Но прежде чем строить гипотезу на ошибке в переводе текста, стоит, вероятно, принять во внимание, что Плутарх ошибался, и речь идет об Элии, известной как вторая жена Суллы — значит, только одна женщина скрывается за двумя именами; по всей вероятности, Элия должна была принадлежать к плебейскому роду, более о ней ничего не известно, только имя.

Едва ли больше известно о второй жене: ее звали Клелия и она принадлежала к старому патрицианскому роду. Похоже, Сулла относился к ней с уважением: когда он развелся по причине ее бесплодия, то выказал ей глубокую признательность за добродетели. Тем не менее злые языки заметили, что это могло быть всего лишь недостойной комедией, позволившей ему заключить третий брак, намного более интересный в социальном и политическом плане. В самом деле, через несколько дней он женился на Цецилии Метелле и таким образом соединился с самым могущественным плебейским родом того времени, отпрыски которого в некоторой степени монополизировали власть и почести, по меньшей мере, в двух поколениях. Она была дочерью Луция Цецилия Метелла Далматиция, бывшего консула, который отпраздновал вершину своих успехов в Далмации (область в современной Югославии), прежде чем стать цензором и великим понтификом; ее дядя, Квинт Цецилий Метелл Нумидийский, тоже был консулом, удостоился триумфа (за Нумидию) и стал цензором вместе со своим двоюродным братом — Гаем Цецилием Метеллом Капрарием (бывшим консулом и триумфатором, конечно, как его отец и брат, которые каждый в свое время были цензорами). Кроме того, Цецилия Метелла была вдовой Марка Эмилия Скавра, консула, одержавшего победу над лигурами, и цензора; в 115 году он был назван «первым сенатором».

В общем, очень хорошая партия. Может быть, даже слишком хорошая для Суллы: хотя именно в этом году он и был консулом, но социальный уровень его семьи, ее состояние были далеко не равноценны общественному положению и состоянию супруги и ее близких. Его политические противники, впрочем, не нарушили традиций, опубликовав сатирические куплеты о «юном супруге», которые, если верить другим примерам, были не без непристойностей. Во всяком случае, не вся аристократия восприняла спокойно этот неравный союз, в частности, род Цецилии Метеллы: много лет спустя, после того как он положил конец кровопролитной гражданской войне и установил диктатуру, чтобы реорганизовать государство, в момент, когда он уже вошел в легенду, Сулла, не колеблясь, сказал, что считает дарованной небом удачей доброе взаимопонимание, которое у него было с его коллегой консулом Квинтом Цецилием Метеллом Пием, двоюродным братом его жены, в отношении которого он опасался, как бы тот не нанес ему публичных оскорблений.

Во всяком случае, кажется, что этот, по-видимому, брак по расчету был счастливым союзом: в течение семи лег их союза все, что о них говорили, свидетельствовало только о солидарности, которую они проявляли друг к другу: когда Рим оказался в руках его противников, жена с детьми отправилась к мужу на Восток, и даже говорят, что если он и обращался так жестоко с афинянами после взятия их города, то лишь потому, что они позволили себе особенно оскорбительные поношения его супруги. Сулла действительно проявлял к ней большое уважение, и, по всей вероятности, она могла влиять на его решения, потому что к ней обращались с просьбами ходатайствовать о противниках, которых он выслал в 88 году. И когда она умерла, Сулла нарушил изданный им самим закон, лимитирующий чрезмерные расходы аристократов, хоронивших своих близких. Конечно же, это нарушение закона против роскоши следует приписать глубокому страданию, а вовсе не тщеславному желанию еще более превознести род своей жены.

Нужно сказать, что условия, в которых он потерял Метеллу, были поистине трагическими: когда врачи объявили, что болезнь неизлечима, понтифики, великие жрецы, призванные выполнять различные ритуалы на всех церемониях, пришли предупредить, что он должен отречься от супруги, могущей осквернить его самого и дом (в то время как он совершал жертвоприношение Геркулесу). Впредь ему было запрещено приближаться к ней; он действительно никогда больше не увидел ее, после процедуры развода Метеллу перенесли в другой дом, где она умерла.

В различных браках у Суллы родилось несколько детей. Сначала Корнелия от Элии. Из одного текста узнаем, что она была не последней, кто извлек пользу из распродаж, после того как ее отец конфисковал в пользу государства ценности своих противников. Таким образом в декабре 82 года она приобрела за 75000 денариев виллу, расположенную на берегу Неаполитанского залива и принадлежавшую Марию. Владение было не слишком современным, по с исключительным расположением, и стоило более 500000 денариев. Превосходная сделка. Кроме вопросов, касающихся недвижимости, известно, что Корнелия вышла замуж за Квинта Помпея Руфина, сына бывшего коллеги Суллы по первому консулату в 88 году. Но союз не продлился долго: несчастный юноша погиб как раз в год консулата своих отца и тестя. Схваченный во время бунта врагами, он был убит посреди Форума. От него у Корнелии осталось двое детей: сын, тезка своего отца, известный среди прочего тем, что приказал отчеканить в 59 году монеты с изображением Суллы, своего деда, и малышка Помпея, ставшая впоследствии женой Цезаря, той, с которой он развелся, «потому что жена Цезаря должна быть вне всяких подозрений».

Второй ребенок Суллы, первый сын, тот, кто носил его имя, — первый плод союза с Метеллой — не достиг шести лет и умер зимой 82/81 года, когда его отец выиграл решающее сражение в гражданской войне и осуществлял очистительные операции.

Незадолго до смерти Метелла родила близнецов, мальчика и девочку. Рождение близнецов в Риме так же, как и во многих цивилизациях, считалось символом жизненной силы, плодовитости и изобилия. Мифология и история содержат достаточно прецедентов (Кастор и Поллукс, Ромул и Рем), чтобы на самом деле римляне могли видеть в этом благоприятный знак. И, вероятно, Сулла стремился дать понять, что именно так он интерпретирует это рождение: он перевернул ономастические религиозные обряды своего времени, чтобы дать детям иеупотреблявшиеся в Риме имена, мужскую и женскую формы слова, означающего, что боги благоволят к тому или той, кого он назвал Фавст и Фавста.

Последний ребенок Суллы — девочка, рождена от союза с Валерией и названа Постумой, потому что появилась на свет после смерти своего отца.

Вторжение в его частную жизнь, каким бы кратким оно ни было, из-за скудности располагаемых нами сведений сообщает, по крайней мере, вот что: Сулла нисколько не отличался от своих современников. Стремление к брачным союзам, желание иметь сыновей, которые продолжат род, являлись движущими силами социальных обычаев аристократии. Что же касается его сексуальной и эмоциональной жизни, у нас нет оснований думать, что у него были отличия от людей своего круга; источники относительно сдержанны по этому вопросу.

Той областью, где, возможно, Сулла отличался, является сфера политической деятельности: политическую карьеру он начал немного позднее, чем другие (примерно на три года), потому что только в 108 году его избирают в квестуру на следующий год, год его тридцатилетия. Прошло тринадцать лет со дня, когда он надел мужскую тогу, до того, как он приступил к обязанностям первой магистратуры — скорее, административного характера, нежели собственно политического. В течение этого периода он должен был десять лет посвятить военной службе в коннице, необходимой для любой карьеры.

Первая миссия, доверенная молодому человеку, состояла в том, чтобы собрать в Италии значительное войско вспомогательной конницы и привести его в Северную Африку, где Рим увяз в войне с переменным успехом, которая продолжалась уже четыре года. Нам известно, что Сулла прекрасно справился с этой задачей, предполагавшей, по существу, определенный круг обязанностей по вопросам экипировки, организации транспорта и снабжения, а также командования. И если он начал свою карьеру с некоторым запозданием, то очень быстро отличился в первых же испытаниях: потребовалось только несколько месяцев, чтобы показать себя самым компетентным, и особенно самым популярным офицером Африканской армии. «По отношению к солдатам он был сама любезность: удовлетворял или даже предупреждал просьбы; неохотно принимал услуги и стремился расплатиться за них быстрее, чем отдать долг, и сам никогда ничего ни от кого не требовал, наоборот, стремился иметь как можно больше должников, умел быть веселым или серьезным с самыми униженными, принимать участие в работах, маршах, бдениях; при этом никогда, как это делают часто с ложной амбицией, не затрагивая репутации консула или какого-либо значительного лица, стремясь лишь не унизиться ни советом, ни действием, а в остальном проявляя превосходство почти над всеми. Эти качества и поведение сделали его особенно ценным для Мария и солдат».

Даже если учесть, что этот набросанный Саллюстием портрет лишь позднейший отсвет исключительной карьеры, нужно признать также, что в основном это воспоминание соответствует уже известным сведениям об обаянии и таланте, которые сделают из него незаурядного посредника.

Впрочем, консул Гай Марий, чьим квестором он был, не ошибся, когда после бесспорных побед, одержанных над африканцами, один из них, царь Бокх, попросил вступить в переговоры; он отправил важного деятеля, некоего Авла Мапилия, бывшего претора, и дал ему в помощники Суллу. После того как оба согласовали содержание своей миссии (дать царю Бокху все основания предпочесть достойный мир продолжению военных действий), произошло так, что Манилий, старший и титулованный, предоставил Сулле вести переговоры, отдавая должное его таланту.

Воздав молитвы богам, чтобы они внушили такому могущественному царю желание заключить мир, Сулла пустился во все тяжкие, обещая союз и дружбу римского народа, если он сам откажется от союза с мерзким Югуртой, царем Нумидии, которого серия поражений поставила на колени. Он даже позволил ему надеяться на территориальное увеличение его Мавританского царства (часть сегодняшних Марокко и Алжира) за счет Нумидии. Затем, чтобы не дать случаю исправить его ошибку, он закончил свое короткое посредничество такими выражениями: «Хорошенько проникнитесь идеей, что никто никогда не превосходил в великодушии римский народ; что же касается его военной силы, у вас есть все основания ее знать».

Тут речь шла не только о первом контакте и Сулла хорошо знал, что должен считаться также с влиянием Югурты, опасного союзника Бокха: последнему трудно было расторгнуть союз, так как Югурта был женат на одной из его дочерей, к тому же имел шпионов среди советников своего тестя. Этот Югурта был опасной личностью, которого никакие сомнения не могли остановить в его желании распространить свое могущество: он убил двух своих кузенов, законных наследников трона Ну мидии. Затем, как только Рим объявил ему войну после организованной им резни всех италиков, находившихся в городе Цирта (Константина), он не поскупился на средства, добиваясь от римской дипломатической миссии представления выводов, предлагающих не вести трудную и дорогостоящую войну за морем. Но как раз коррупция членов делегации оказалась слишком очевидной, и Югурта был приглашен в Рим свидетельствовать в рамках следствия. Тут опять пригодились его деньги, потому что уже в момент, когда трибун плебса, председательствовавший на заседании, пригласил его предстать перед судом для свидетельских показаний, другой трибун, используя свое право заступничества, запретил ему брать слово. И не оказалось никакой возможности довести следствие до конца.

Югурта также сумел воспользоваться иммунитетом, который был ему предоставлен на время пребывания в Риме, и убил одного из своих самых ярых противников, нашедшего здесь укрытие. Рим не мог вынести терроризма в своем лоне, но и не мог также лишить Югурту его иммунитета; сенат принял решение о его изгнании. Югурта, покидая Город, повернувшись к нему, бросил знаменитую фразу: «Рим — продажный город, и ему конец, как только найдется покупатель!»

И все же в 106 году нумидийский царь убавил свое высокомерие: Рим нанес ему кровопролитное поражение, в котором сыграла решающую роль введенная в критический момент конница Суллы. Югурта хотел воспользоваться некоторым временем для восстановления сил, когда при отступлении был истреблен самый важный из его отрядов, а самому еле удалось спастись. Боясь быть преданным Бокхом, он удвоил бдительность и постарался быть в курсе деталей переговоров.

В действительности царь Бокх, по совету Суллы, отправивший делегацию в Рим, чтобы добиться дружбы римского народа, и получивший ответ, что он должен заслужить ее актом, подтверждающим искренность его намерений, еще не выбрал того, что бы показалось ему более выгодным: сдать римских послов, и особенно Суллу, который представлялся самым важным лицом, Югурте, как требовался от него последний, или, наоборот, сдать римлянам Югурту, что, вероятно, было бы более надежно, хотя и существовала опасность реакции своих подданных на такое семейное предательство, совершенное в пользу врага, чьи жестокость и жадность вошли в поговорку.

Очевидно, нерешительность сопровождала Бокха до последнего момента, и Сулле потребовалось проявить твердую волю, чтобы форсировать решение: покинув римский лагерь с маленьким отрядом легко вооруженных солдат, чтобы оставаться маневренными, он отправился в Мавританское царство вновь встретиться с царем Бокхом. После пяти дней марша римляне столкнулись со значительным отрядом африканской конницы под командованием Волукса, сына Бокха. Обеспокоенные в первое мгновение, они начали готовиться к бою, но во время переговоров выяснилось, что, по утверждению Волукса, он прибыл встретить римскую делегацию, чтобы обеспечить безопасность ее передвижения. Но через два дня марша, когда к вечеру Сулла приказал разбить лагерь, разведчики сообщили о присутствии поблизости солидной нумидийской армии под командованием самого Югурты. Тогда Волукс разыскал Суллу и предложил ему спастись вместе с ним ночью, подчеркнув, что шансов на успех будет тем больше, чем меньше их будет при попытке бегства.

Почувствовал ли Сулла западню, что будет сдан Югурте без боя? Неизвестно. Он просто ответил молодому принцу, что не подобает магистрату римского народа бросать своих солдат, и, если даже его гибель неизбежна, он предпочитает остаться, чем платить бесчестьем за презренную жизнь, которую может отнять у него случайная болезнь через несколько дней; в любом случае он не боялся врага, над которым столько раз одерживал победы. Сказав это, он полагал поднять лагерь как можно более незаметно, среди ночи, не вызывая подозрений у противника. Чтобы осуществить задуманное, Сулла приказал своим солдатам быстро подкрепиться и зажечь большие костры для создания иллюзии, будто они должны провести здесь всю ночь. И при наступлении сумерек в полной тишине покинули лагерь.

После ночи марша, когда Сулла приказал найти место для лагеря, чтобы предоставить усталым солдатам небольшой отдых, мавританские конники сообщили, что Югурта находится опять перед ними, примерно в двух милях (три километра). Никто не мог поверить, что Волукс неповинен в этом, и Сулле потребовался весь его авторитет, чтобы предотвратить панику среди солдат и помешать им убить мавританского принца. Он обратился к воинам с речью, как если бы они немедленно должны были вступить в бой, призывая их стойко держаться: чем меньше они будут щадить себя, тем больше у них будет шансов обеспечить себе победу. Затем, воззвав к Юпитеру, он приказал Волуксу покинуть лагерь, потому что тот повел себя как враг. Но молодой человек умолял выслушать его: он был совершенно не виновен в маневрах Югурты, у которого, без сомнения, есть своя служба осведомителей. Впрочем, нумидийский царь, будучи ослабленным и в ожидании помощи от Бокха, определенно не предпримет ничего против сына своего союзника и лучше бы римляне прошли мимо лагеря Югурты под охраной его войск.

Это было рискованное мероприятие, но Сулла тотчас же решился попробовать: отказаться от предложений Волукса — значит отправить его на сторону Югурты и, следовательно, быть вынужденным противостоять и его коннице в добавление к нумидийской армии. Стало быть, лучше сделать вид, что помощь мавританцев принимается, разместив их таким образом, чтобы в случае измены они оказались как можно менее маневренными. И не колеблясь Сулла отдает приказ выступать. Югурта поражен такой решимостью; его собственные войска вымотаны и сильно деморализованы предыдущими поражениями. Мгновение он колебался, но позволил римлянам пройти, ничего не предпринимая.

Однако Сулла хорошо понимал, что, ускользнув от Югурты на поле брани, преодолел трудности в отношении переговоров. Удары тут были менее громкие, и его противник, без сомнения, находился в лучшем положении, чем он, наводнив своими шпионами совет царя Бакха. Последний, чтобы помешать подслушиваниям обременительного союзника, организовал двойную систему переговоров. Первые, официальные, на которых присутствовал Аспар, шпион Югурты, и где определялось, что Бокх ответит на мирные предложения римлян по прошествии десяти дней (что должно было ему позволить посоветоваться со своим зятем); вторые, ночные и очень тайные, давали возможность более скрупулезной дискуссии. Царь рассыпался в комплиментах личным достоинствам Суллы, прежде чем просто признать, что он взял в руки оружие только для защиты своих подвергшихся нападению территорий, и можно не сомневаться в искренности его намерений. Сулла поблагодарил царя за добрые слова и добавил, что обещаний совершенно недостаточно, так как его победили в войне, и если он хочет доказать свою добрую волю, то должен сдать Югу рту римлянам. Это была бы для него прекрасная возможность вызвать расположение Рима, подкрепленное союзническим договором, в котором были бы гарантированы сформулированные им территориальные притязания на часть Нумидийского царства. Дискуссия была резкой, потому что Бокх опасался враждебности своих, но после многих часов переговоров он, кажется, согласился с доводами Суллы.

Со своей стороны, Югурта, которому дали знать о возможной мирной конференции с римлянами, объявил своему тестю, что тот волен создавать видимость переговоров обо всем, что он хочет, но важно, чтобы эта комедия послужила причиной поимки Суллы лично. По тому, что известно (благодаря Саллюстию), Бокх еще долго колебался, раздумывая, чью сторону принять. Накануне дня, назначенного для генеральной встречи, он еще не знал, какой шаг предпримет. И уже ночью послал за Суллой, дабы объявить, что он сдаст ему Югу рту, и разработать план западни. Он расставил вооруженных людей вокруг маленькой возвышенности, на которую прибыл раньше Югурты. Последний, сопровождаемый небольшим эскортом, в свою очередь достиг этой высоты, но по сигналу, данному Бокхом, эскорт уничтожили солдаты, находившиеся в засаде. Югурта был схвачен и сдан Сулле.

С пленением царя Нумидии закончилась Африканская война: почести за эту победу достанутся Марию. Но политические распри, которыми было отмечено назначение различных руководителей этой африканской экспедиции, тем не менее не стихли, вовсе нет. В Риме многие полагали, что Марий только и делает, что присваивает урожай, собранный другими. На волне скандалов, разразившихся в связи с коррупцией, использовавшейся Югуртой, Марий заставил доверить командование ему. Он представлялся как «новый человек», обладающий компетенцией и честностью и обещающий римлянам привести их к победе теперь, когда они освободились от «жадности, невежества и спеси» (представителей знати). Но ситуация в Африке по его прибытии складывалась неплохо, и он был слишком хорошо осведомлен, чтобы этого не знать: консул 109 года Квинт Цецилий Метелл, у которого он был легатом, взял ситуацию в свои руки, реорганизовав армию, заняв основные стратегические пункты, принуждая Югурту укрыться на границах с пустыней. Новый факт, перед которым оказался Марий, был союз, который нумидиец заключил с Бокхом. Но в Риме, в сенатских кругах, считали, что дело уже практически урегулировано: сенат дал согласие Квинту Цецилию Метеллу отпраздновать триумф; по этому случаю последний взял второе прозвище — Numidicus (Нумидийский), которое, в соответствии с традицией, ставшей обычной во II веке до н. э. и систематической в его роду, ясно демонстрировало, что он берет на себя честь в одерживании решающих побед.

Римская знать, не приветствовавшая демагогической кампании Мария, не простившая ему командования Африканской армией, которое принадлежало Метеллу, заявляла, что настоящим победителем Югурты был не Марий — хороший, но несколько ограниченный солдат, а Сулла — тот, кто смог раскрыть до конца интриги варваров и кто, чтобы преуспеть в этом, не колеблясь, отправился во вражеский стан с риском быть убитым; тот, чьи компетенция и смелость командующего конницей обеспечили победы римских армий; наконец, тот, кто хорошо понимал, что мир никогда не был бы обеспечен, если бы не мешали нумидийскому принцу поднимать туземные народы, и кто, таким образом, предоставил средства схватить его. Конечно, сам Сулла сумел извлечь пользу из этой полемики: он приказал выгравировать печатку на перстне, которая представляла Бокха, сдающим Югурту. Монета, выпущенная в 56 году его сыном Фавстом, воспроизводит эту сцену (рис. 4): на обратной стороне (несколько на заднем плане) — Сулла в одежде магистрата, сидящий в профиль (влево) на эстраде. С одной и другой стороны немного ниже (на переднем плане) две коленопреклоненные личности. Слева протягивает Сулле оливковую ветвь царь Бокх, справа, напротив Бокха, с руками, связанными за спиной, — Югурта.

Сулла не упускал случая использовать этот личный знак, отстаивая, таким образом, не только частицу своей славы, но также свою, в некотором роде, политическую принадлежность, что делало из него приверженца очень могущественных Цецилиев Метеллов.

С очевидностью проявилось также то, что этот подвиг значительно послужил пропаганде Суллы: царь Бокх, став верным другом Рима и, в частности, Суллы, через несколько лет побудил установить на Капитолии монументальный ансамбль, представляющий Победы, несущие трофеи, и группу позолоченных статуй, воспроизводящих сцену пленения Югурты. Еще раз Марий и его приверженцы расценили этот жест как направленный лично против него, — что, возможно, и не было неправдой, — и постарались, чтобы монумент исчез. В лоне Рима уже усиливалось напряжение между соперничающими фракциями, и обстановка обострилась бы еще больше, если бы не разразилась гражданская война, которая отвлекала сознание от этих внутриполитических свар. Однако когда в 87 году Сулла отправился сражаться с Митридатом, Гай Марий по возвращении в Рим на этот раз получил возможность разрушить явное свидетельство славы своего врага. Но он не смог уничтожить памяти, и весьма знаменательно, что подтверждение этому находят на монете, отчеканенной более чем через пятьдесят лет после событий.

Наконец, этот эпизод африканской войны имел успех потому, что нашел отклик в народных слоях Рима: в конечном итоге история пленения Югурты представляется меньше всего как акт предательства, скорее как финальный эпизод беспощадной дуэли между двумя исключительными лидерами. Простое сражение, которое противопоставляет лидеров, является у римлян так же, как и у многих других народов, традицией, даже если источники, которыми мы располагаем, имеют тенденцию преуменьшать этот военный аспект, настаивая на факте, что единение обеспечивало превосходство римских армий. На самом деле, бесспорно, римляне покорили мир, потому что они применяли нормы сражения, которые основывались на согласованности сражающихся. Но не нужно упускать из виду то, что в любой армии индивидуальная доблесть прославляется и оценивается, и первое качество полководца — это умение сражаться. Со времен сражения Горациев и Куриев римская военная история подпитывается индивидуальными подвигами, расцвечивая военную мифологию, которую всегда использовали полководцы, чтобы укрепить моральный дух и преданность своих войск.

Конечно, в случае борьбы между Югуртой и Суллой условия несколько отличаются, потому что в действительности речь идет не о сражении на открытом поле с равным оружием. Но схема почти такая же: речь идет о настоящей стратегической дуэли, во время которой Сулла сам должен был парировать удары, которые могли быть смертельными. Что касается результата, он такой же, как и в простом сражении, с той разницей, что Сулла захватил больше, чем жизнь — своего противника, он его пленил сам. И легко понять, каким образом противники Мария могли использовать этот эпизод. Проведя закованного Югурту во время церемонии триумфа и в конце дня казнив его, Марий в некотором роде присвоил себе добычу, которая не должна была ему принадлежать.

Благодаря этому подвигу, а также политической эксплуатации его в Риме, Сулла за короткое время приобрел исключительный статус.

Глава II

Опыт власти

В данный момент, несмотря на досаду, вызванную историей с печатью, Марий, который, несомненно, был лишен проницательности и во всяком случае еще не думал, что слава Суллы могла бы затмить его собственную, прибег к услугам молодого человека. Нужно сказать, что в Риме было неподходящее время для обсуждения вопросов первенства: один из двух консулов 105 года, Гней Маллий Максим, и проконсул Квинт Сервилий Цепион потерпели кровопролитное поражение от германских и кельтских племен, захвативших Галлию в поисках земель, чтобы там обосноваться: в силу того, что консулы оказались неспособны ладить друг с другом, — ведь тот и другой надеялись заполучить всю славу от победы, которую, они считали, легко одержат, разбили свои лагеря отдельно друг от друга перед лицом противника, истребившего оба лагеря один за другим 6 ноября 105 года при Оранже. Потери были значительными: 80 000 солдат, 40 000 армейских слуг. И главное, теперь оказалась открытой дорога на Италию для мощной германо-кельтской миграции, представлявшей массу от 250 000 до 300 000 мигрантов, из которых примерно 80 000–100 000 было боеспособных.

В Риме началась паника: вспоминали о нашествии явившихся с севера варваров — галлов, которые в IV веке захватили и разорили Рим. Как всегда в таких случаях, искали религиозные причины несчастью: это должно было быть местью бога Аполлона за святотатство проконсула Цепиона, который разграбил сказочный клад Тулузы, столицы тектозагов, основная часть которого, как говорили, поступила из Дельфов, куда несколькими веками ранее приходили сами галлы в поисках его. Во всяком случае, эта поразительная история позволила найти в лице Цепиона козла отпущения и, беспрецедентный случай в Риме, лишить должности командующего, снять с него магистратуру и приговорить к изгнанию. И сверх всего, та же участь постигла консула Маллия, который потерял в сражении двух своих сыновей. Так как и один и другой принадлежали к противоположным политическим течениям (Цепион принадлежал к сенатской аристократии, Маллий был представителем «популяров») — это был способ примирить римский народ перед лицом опасности. Кроме того, день 6 октября в официальном календаре отмечен знаком «роковой».

В лице Мария Рим имел популярного и победоносного военачальника; ему доверили консулат и ведение операций. В этой перспективе назначение Суллы легатом (в 104 году) и военным трибуном (в 103 году) может соответствовать желанию обеспечить священное единство перед опасностью. По счастливой случайности, варвары не приняли решения направиться на Италию: они разделились на две группы, одна из которых (тевтоны… и. амброны) — направилась через Арвернскую страну вЗападную. Галлию; вторая, состоявшая из кимвров, достигла севера Испании, пройдя через перевал Ронсеваль. Эта отсрочка позволила Марию и его офицерам восстановить, реорганизовать и натренировать армию, одновременно ведя замирительную политику на юге Галлии, в которой Сулла сыграл выдающуюся роль. В частности, он был обязан убедиться в верности тектозагов, которым римский крах внушал слабое желание объединяться с завоевателями. Еще раз Сулла отличился, взяв в плен их вождя, некоего Копилла, достаточно профессионально, хотя это пленение произвело меньше шума, чем «африканское дело», потому что личность была менее значительной и исход войны не зависел от этого захвата; во всяком случае, оно подтвердило уже созданный Суллой образ лидера. Затем ему удалось убедить заключить союз с римским народом германское племя, довольно значительное по численности, которое не последовало за миграционными передвижениями других народов.

Опасность варваров продолжала существовать — кимвров, потому что они встретили неожиданное сопротивление испанских кельтов и поднялись в Галлию, и тевтонов, потому что, опустошив Галлию до Руана и будучи отброшенными бельгийскими народами с севера Сены, не имея другого решения, они отхлынули к Южной Галлии на этот раз со стремлением вторгнуться в Италию. План нашествия был прост: оставив часть своих обозов на Рейне под охраной 6000 человек, многочисленные тевтоны должны, были спуститься по долине Роны, чтобы проникнуть в Италию через приморские Альпы, в то время как кимвры, следуя Рейном, пройдут в Венецию через Бреннер. В принципе два движения должны быть скоординированы, и таким образом, чтобы их остановить, нужны были две римские армии. Марий (которого римляне, исключительный случай, все годы, начиная с 104-го, переизбирали консулом с задачей закончить войну) выступил против тевтонов в районе Аэкса; его коллега по консулату в 102 году Квинт Лутаций Катул, представитель старой сенатской аристократии, честный, но мало сведущий в вопросах войны человек, должен был преградить проход через Альпы. Легатом он взял Суллу, амбиции которого стали несовместимыми с амбициями Мария.

Марий добился победы над амбронами и тевтонами в двух достопамятных сражениях, в которых приняли участие даже женщины варваров. Это была настоящая резня. Плутарх рассказывает, что земли, где проходили сражения, стали более плодородными, чем все другие, удобренные огромным количеством разлагающихся трупов, и добавляет, что местные жители находили достаточно костей, чтобы ими огораживать свои виноградники.

Со стороны Катула все оказалось менее удачным: нужно сказать, что задача была трудной, потому что двумя легионами (то есть менее чем 25 000 солдат, считая все вспомогательные войска) нужно было «охранять» Альпы, чтобы, насколько возможно, воспрепятствовать потоку в Италию более чем 100 000 варваров. Не зная, каким путем пойдут кимвры, Катул решил расположить свой штаб в Кремоне, откуда было возможно обеспечить наблюдение за южными склонами Альп между порогом перевала Резия на Верхней Адидже и перевалом Симплон. Эта стратегия имела преимущество в том, что не надо было разделять немногочисленные войска и предотвращать возможность нашествия по многим дорогам, а также включала интенсивную дипломатическую и военную деятельность, которая предоставила Сулле случай особенно отличиться, подчиняя варварские народности, занимавшие эти горные районы: нужно было избежать того, чтобы в решающий момент они приняли сторону кимвров. В ближайшее время назрела необходимость установить систему эффективного осведомления.

Как только Катул узнал, что войска варваров идут по дороге через Бреннер, он спешно поднялся по долине Адидже, чтобы преградить им проход: немыслимо ожидать, что удастся противостоять им в открытом сражении на равнине. Принимая во внимание диспропорцию в численности, лучше было поискать удобное место вдоль реки. Первая встреча состоялась в окрестностях Больцано, но закончилась плохо: очень быстро конница под командованием сына знаменитого Марка Эмилия Скавра, первого сенатора, повернула лошадей, преследуемая кимврами, которые таким образом опередили главные силы римских войск, заблокированных в долине. Нужно было хитрить: Катул сделал вид, что располагает свой лагерь на высоте, и когда враги разбили свой и многие занялись, естественно, заготовкой провианта, ему удалось спуститься со своей армией по долине неожиданно для врага.

Катул попытался воспрепятствовать нашествию во второй раз, перекрывая проходы к Верону на уровне Риволи. На этот раз он расположил свои войска на двух позициях: основной лагерь на правом берегу Адидже и второстепенный лагерь на укрепленной высоте левого берега; мост позволял осуществлять связь между двумя расположениями. Но страх, который римляне ощутили во время первого столкновения, охватил их снова. И правда, кимвры перед опасностью демонстрировали бесшабашность, так что солдатам было чему поразиться: они наблюдали, как варвары, взобравшись на покрытые снегом вершины, уселись там на огромные свои щиты и устремились в головокружительное скольжение по краю пропасти. Теперь они попытались перекрыть течение Адидже, со своими щитами спустившись в реку. И так как им удалось только утопить кое-кого из своих, они начали сооружать запруду, сбрасывая в реку огромное количество земли, камней, низвергая туда же деревья, которые смогли выкорчевать. Когда легионеры оказались свидетелями устрашающего зрелища потрошения гигантских холмов, чтобы остановить реку, их охватила паника; чувство незащищенности было тем больше, что поток гнал стволы деревьев с корнями, которые, ударяясь, расшатывали мост, обеспечивающий связь между двумя лагерями.

Наибольшая часть войска основного лагеря пустилась в бегство без оглядки. И Катул был вынужден примириться с катастрофой, чтобы собрать и перегруппировать беглецов, но, делая это, он потерял когорты, находившиеся в соседнем лагере. Последние победоносно отбивали атаки кимвров. Затем, поскольку трибун, который осуществлял командование ими, колебался в решении рискнуть, центурион Марк Петрей собственноручно убил его, повел войско и, успешно осуществив прорыв, догнал армию Катула. За этот подвиг он был удостоен почестей, совершенно исключительных для центурионов.

В конечном итоге потери оказались ограниченными. Но Катул не располагал достаточно надежными силами, чтобы одержать верх над варварами, поэтому он был вынужден ретироваться в ожидании, когда войска Мария соединятся с ним. Тут снова роль Суллы оказалась вдвойне значительной: он регулярно обеспечивал провиантом войска, ему удалось поднять их моральный дух.

Кимвры ожидали тевтонов. Когда они узнали о своем поражении под Эксом и о том, что им снова было отказано в землях, необходимых для поселения, то решили дать сражение, которое сами считали решающим. С римской стороны тоже знали, что от этого сражения зависит исход войны, и соперничество возобновилось вновь. По мнению Плутарха, Марий, бывший верховным главнокомандующим (в 101 году он снова был консулом, в то время как Катул — лишь проконсулом), решил разместить войска с таким расчетом, чтобы это позволило ему присвоить всю славу от успеха: он поместил 20 000 человек Катула в центре и расставил своих 32 000 человек с одной и другой стороны этого ядра, о котором было известно, что благодаря своей позиции он был меньше задействован. Но в действительности, когда развернулись первые сражения, поднятая пыль в конце июля была такой, что Марий и его люди прошли рядом с врагом и в своем порыве потерялись на равнине Верцелл. Таким образом войска Катула, как раз под предводительством Суллы, привели к финальному результату.

Победа дала основание для ужасных сцен: кимврские женщины убивали отступавших, детей и себя самыми различными способами. Говорят, что одна из них повесилась на конце дышла, после того как повесила своих детей, каждого за лодыжки. В целом у Верцелл нашли смерть 120 000 варваров всех полов и возрастов, и римляне захватили 60 000 в плен.

Если Катул и Марий и соединились в триумфе, в глазах Истории именно последний является победителем кимвров и тевтонов, несмотря на протесты Катула, который написал книгу о своем консулате, чтобы отстоять часть славы, а также на попытки, предпринятые позднее Суллой, восстановления правды: в «Мемуарах» он детализировал рассказ о сражении при Верцеллах и стремился воздать должное качествам армии Катула, одним из командующих которой он был.

Относительно самого себя Сулла считал, что теперь он достиг достаточной известности, чтобы сделать прекрасную политическую карьеру. Он решил заняться ею. Но так как несколько запоздал к моменту получения доступа в квестуру, и это опоздание еще больше увеличилось из-за военных кампаний в Африке и Галлии, он счел возможным не представляться в городское управление, а стать кандидатом прямо в претуру. Несомненно, он переоценивал впечатление своих подвигов на избирателей; если сенатская аристократия хорошо знала Суллу и в настоящее время была заинтересована в его выдвижении, то совсем по-другому, не так восприняли его подвиги среди народа, который на данный момент благоговел только перед Марием. И еще он преуменьшал влияние своих противников, вовсе не заинтересованных сделать легкой карьеру личности, которая так явно выбрала противоположный лагерь.

Провал был унизителен, и позднее в «Мемуарах» Сулла постарался дать ему достойное объяснение: его дружба с Бокхом явилась причиной того, что задействовать его хотели в городском управлении, прежде чем избрать претором; без сомнения, мавританский царь доставил бы для игр, которые тот должен быть организовать, хищных зверей, участвующих в сценах охоты или битвах животных.

Как бы то ни было, но когда он предстал на выборах лета 98 года, чтобы стать претором на 97 год, на этот раз он вел кампанию серьезно и был избран. Его противники, как будто справедливо, не преминули упрекнуть в подкупе избирателей; впрочем, не было никого, включая даже определенных представителей знати, кто был бы достаточно близок с ним, чтобы упрекать его в этом: тогда как во время одного спора с Гаем Юлием Цезарем Страбоном (который остался в памяти римлян как человек замечательный именно своими ораторскими способностями), Сулла утверждал угрожающим тоном, что он будет использовать против него полномочия своей собственной должности. Тот ответил ему смеясь: «Ты прав, полагая, что твоя должность принадлежит тебе, так как ты ею владеешь, потому что купил ее!» Но все это относится к традиционной полемике, и, несомненно, не следует обращать на это особого внимания. Не потому что электоральная коррупция не практиковалась, но она была, вне всякого сомнения, значительно меньшей, чем в последующие десятилетия. Сулла вызвал расположение народа главным образом, наверное, благодаря обещаниям и действиям рекламного характера (установка в Капитолии монументальной группы, заказанной Бокхом и представлявшей пленение Югурты).

И одно из этих обещаний, которое он сдержал, возможно, больше того, на что надеялись те, кому он их давал: он организовал игры особой пышности. В самом деле, оказалось, что жребий дал ему городскую претуру, которая среди других обязанностей включала организацию ludi Apollinares, игр в честь Аполлона, тех же самых, которые первым организовал прадед Суллы в момент войны с Ганнибалом. Понятно, что Сулла стремился придать им особый блеск: он получил возможность представить культ Аполлона в некотором роде как семейное дело и подтвердить предназначение рода Корнелия Руфина Суллы организовывать ludi Apollinares. И, кроме того, Бокх снабдил его средствами, прислав для этого события сто львов-самцов. Впервые показывали их на свободе: одних — в сценах охоты, во время которых их убивали специально подготовленные мавры, других — в бою хищников. Римляне сохранили в памяти столь исключительные игры.

В конце года городской претуры, основная задача которой состояла в организации правосудия, Сулле доверили его первую важную миссию в Азии: он отправился во главе армии со званием проконсула Сицилии. В действительности миссия был двойной. С одной стороны, как и все, возглавлявшие провинцию Сицилию, он должен был обеспечить правление морей этого района, который сегодня находится на юге Турции, гранича с Сирией (термин провинция во времена Суллы не означал обязательно ограниченной территории, скорее, он соответствовал сфере ответственности). И главным образом он должен был привести в порядок дела в Каппадокии — царство (в центре современной Турции) оказалось жертвой серьезных волнений, вызванных вопросом преемственности на троне, и стало объектом различных притязаний. В частности, царь Понта Митридат VI, который мечтал об огромной восточной империи, имел виды на своего соседа Каппадокию. Он же поместил на трон своего ставленника, некоего Гордия. Но Рим хотел навязать крупного восточно-персидского властелина, которого выбрали сами каппадокийцы, — Ариобарзана (который в дальнейшем возьмет имя Филоромей — друг римлян). Таким образом, Сулла должен был восстановить его на троне.

Прежде всего требовалось, чтобы он обеспечил себя средствами для выполнения решений сената. Следовательно, ему нужны были войска легионеров, которых он собрал до отъезда, вместе со вспомогательными войсками, поставленными союзническими народами: здесь опять эффективно сработала его дипломатия и без осложнений ему удалось собрать действенную армию. Затем надо было провести сражение против приверженцев узурпатора Гордия: фракции каппадокийцев, поддерживаемых армянами. Об этих военных операциях ничего не известно, за исключением того, что они закончились особенно кровавыми победами и восстановлением на троне Ариобарзана.

Сулле удалось выполнить главное в миссии, которую ему доверили; однако он расширил сферу своей деятельности, предприняв первые контакты с могущественным Парфянским царством. Во время операций очистки, организованных против армян вплоть до берегов Евфрата, он встретил посла царя всех царей Арзаса. Впервые два народа вошли в сношения. Парфянское царство было значительным государством, которое простиралось до Индии и, возможно, состояло в контакте с Китаем, но испытывало одновременно трудности на своих восточных границах и было обеспокоено римской политикой на западных границах: Армянское царство тянуло вассальную зависимость, и Арзас неодобрительно смотрел на римское преследование армян. В то же время у него были все основания опасаться, как бы Каппадокия не оказалось ему враждебной.

Встреча стала для Суллы случаем установить прецедент отношений: он приказал поставить три скамьи, занял место в центре, и поместил с одной и другой стороны Ариобарзана и парфянского посла Оробаза. Подобная организация дипломатического пространства была, по-видимому, знаменательна. Рим не собирался обращаться с Парфянским царством как с равным, тем более, что не оно было истцом. Переговоры закончились договором (ратифицированным сенаторами в 95 году, когда Сулла вернулся в Рим), который предлагал дружбу между двумя народами, то есть согласие по поводу границ и ненападение.

Итак, Сулла провел настоящий раздел мира. Ни у кого из римлян, и еще меньше у самого Суллы, не было сомнений, что исключительная удача для человека одержать первенство в организации встречи двух сверхдержав, которые знали друг о друге, опасались друг друга и не были знакомы. К этой удаче Сулла добавил результаты переговоров, которые провел, как обычно, с большим знанием дела. Затем произошел инцидент, который дал понять, что Сулла умел извлечь всю выгоду полностью: член парфянской делегации халдей (специалист по пророчествам), хорошо рассмотрев проконсула, заявил: «Нет сомнений в том, что этот человек станет великим, и я удивляюсь, как ему уже сейчас удается выносить, что он не первый среди всех». Предполагают, что об этом довольно быстро стало известно в Риме во всех слоях общества.

Конечно, сразу принять столь очевидный факт были готовы не все: как полагается, враги, в свою очередь, возбудили против него дело по поводу ведения им проконсулата: если послушать их, то он много — слишком много — денег потратил на Каппадокию. Это не означает, что они были добродетельнее Суллы, но политическая жизнь была организована таким образом, что враждебность и несогласие регулировались одновременно с отчетами магистратов. Политическое равновесие устанавливалось путем правосудия. Обвинение было брошено неким Гаем Марцием Цензорином, элегантным, воспитанным на греческой культуре, имевшим репутацию беспечного, злейшим врагом Суллы. Очевидно, все сопровождалось сильной кампанией дискредитирования его политической деятельности: будто бы Сулла сделал ошибку, унизив представителя самой большой империи мира, потому что его патрицианское высокомерие помешало понять, что с посланником царя всех царей не обращаются как с представителем государства-вассала. Однако машина была плохо раскручена и обвинение перед трибуналом не имело продолжения, так как Цензорин не явился на слушание.

Итак, для Суллы начинается определенно период «отставки»: в течение четырех лет о нем ничего не слышно, в то время как политическая ситуация в Риме еще больше ухудшается. Но было бы ошибкой полагать, что Сулла предан забвению в результате одного лишь противодействия его противников, сгруппированных вокруг Мария. Недостаточно было протащить промагистрата через криминальную юрисдикцию, чтобы обесчестить его и запретить ему всякую карьеру. И напрасно нападали на него за его переговоры с парфянами, договор, который он с ними подписал, нашел поддержку и был ратифицирован сенатом. В действительности Сулла сам, как большая часть представителей политических кругов, к которым он принадлежал, знал, что он еще не набрал титулов, достаточных, чтобы стать кандидатом в консулат. Не нужно забывать, что он был выходцем из родовой линии, которая не отличилась в предыдущих поколениях, и не мог поэтому выдержать конкуренции с представителями знаменитых семей, которые соперничали в стремлении добиться верховной власти, для своих отпрысков, достигших возраста, позволяющего претендовать на нее.

Конечно, это не означало, что не появлялись кандидаты вне знати, поддерживаемые другими политическими группами: например, Марк Геренний, который вопреки всем ожиданиям в борьбе за консулат взял верх над Луцием Марцием Филиппом, знаменитым оратором, относящимся по рождению и связям к лучшей части римской знати. Но в период, когда наблюдается настоящая аристократическая реакция против народных притязаний, не могли безнаказанно нарушаться правила, удобные для аристократии. Как бы ни представлялось, Сулла не находил поддержки у своих друзей и, разумеется, не добился ее у своих противников.

Это совсем не означало, что Сулла не хотел попасть в консулат. Просто он был вынужден ждать благоприятного случая и создавать более позитивное впечатление, чем то, которое составили о нем римляне. Как раз поэтому он добился, чтобы Бокх установил на Капитолии монумент, который напоминал бы о пленении Югурты, кроме того, нужно было хорошо присматривать за этим монументальным ансамблем, потому что Марий и его соратники решили его разрушить. В 91 году в Риме и во всей Италии политическая атмосфера была особенно напряженной. Среди самых ярых консерваторов, которые рекрутировались в кругах, близких к сенатской аристократии, и сторонников Мария, настаивавших на радикальной политике, возник трибун исключительного статуса — Марк Ливий Друз. Этот молодой человек, выходец из знатной семьи, которая имела репутацию самой богатой в Риме, считался лучшим оратором своего времени. Будучи в начале исполнения своих обязанностей горячим сторонником попыток сената ввести законодательство, он проявил себя как желающий комбинировать интересы многих групп воздействия, в принципе непримиримых, и таким образом получить поддержку. Посему он провел законы как популистского характера (организовав распределение земли и раздачу зерна), так и консервативного (передав трибуналы, судящие бывших магистратов за их управление, в руки сенаторов). Особенно он стал поборником требования, которое в течение нескольких лет было сформулировано в самых резких терминах: равенство прав между италиками и римлянами.

Это значит, что в течение II века ситуация изменилась. Раньше римляне и италики, которые сознавали свою принадлежность к одной этнической группе, были связаны настоящим братством по оружию, установившимся во время военных кампаний. Но, начиная с поражения Ганнибала, отношения испортились: завоевания теперь производились больше — если не исключительно — в пользу Рима. Приток богатств позволил отменить с 167 года сбор прямых римских налогов (в счет военных расходов) — tributum, зато «союзники» италики продолжали платить соответствующую stipendium. В том же порядке отмечается, что распределение трофеев после победы, до сих пор равное между сражающимися, начало становиться отличным для граждан и неграждан. В общем, италики оказались исключенными не только из преимуществ, предоставленных римлянам, но и даже в отношении распределения земель, которое, в частности, они производили в соответствии с издержками.

В конце 91 года раздражение было в апогее, и определенные демонстрации насилия позволяли считать, что впоследствии все может плохо кончиться. Однажды на сцене театра италийский актер был задушен группой римлян, выведенных из себя его слишком явными проявлениями итализма. Другой италик, комик по профессии, сдержал страсти и разрядил атмосферу, заставив зрителей смеяться над свежим трупом. «Внутренности жертвы благоприятствуют нам, — говорит он, склонившись над покойником, — значит зло, которое только что произошло, меняется на добро». Он спас свою жизнь, смеясь над прорицателями, которые читали по внутренностям жертвенных животных, но этот анекдот свидетельствует о состоянии предельного притеснения, ответственным за которое был частично трибун Друз, пообещавший италикам, клянясь именами богов, охраняющих их, детей и родителей и его, на этот раз добиться для них римского гражданства. Когда при невыясненных обстоятельствах Друз был убит, конфликт уже стало невозможно предотвратить: сразу же один из преторов и его легат, относившиеся несколько свысока к народности аскулиев, были забросаны камнями в Пицении и убиты все римские граждане, которых только пиценты смогли найти в этот день. Таково начало беспощадной войны, из которой римляне вышли победителями, правда, ценой большой крови.

В этом контексте претензия Мария на всю славу от африканских событий отошла на второй план: энергия была сконцентрирована на борьбе против италийских народов, клявшихся разрушить Рим, из которого они были изгнаны. Обещавшие быть трудными военные операции с народностями, весьма искушенными в римских боевых приемах, чтобы участвовать в них в любое время, позволили Сулле приобрести «у своих сограждан славу великого генерала, у своих друзей — величайшего из всех, и у врагов — самого удачливого генерала» (говоря словами самого Плутарха). Марий же старел, подмачивал свою репутацию и наконец отказался командовать, потому что, говорил он, болезнь забирала у него все силы.

Операции разворачивались с переменным успехом: Марий, служивший вначале под командованием консула 90 года Публия Рутилия Лупа, взял армию в свои руки, когда она потерпела кровавое поражение, во время которого сам консул нашел смерть. Затем он дал сражение мятежной армии, в данном случае войскам, составленным из грозного народа марсов, и принудил своих противников к бегству. Сулла (легат другого консула, Луция Юлия Цезаря), располагавшийся лагерем недалеко оттуда, принял эстафету и изрубил на куски врага, перегруппировавшегося, чтобы принять бой. Он убил более 6000 человек. У марсов была репутация непобедимых, и поговорка гласила, что никогда не побеждали марсов или без марсов.

Это изменение ситуации принесло Сулле обсидиановую корону, несомненно, самый великолепный знак признательности, которым может гордиться полководец: пожалованная прямо на месте сражения в результате голосования армии, она свидетельствовала о чувстве признательности всех воинов к тому, кому удалось обеспечить им спасение и победу, когда положение казалось безвыходным (чаще всего потому что армия была осаждена в собственном лагере врагом, превосходящим по численности). Ее украшали травой, сорванной на поле подвига, потому что, объясняют древние эрудиты, покоренный народ преподносил своему победителю траву с земли, которая их кормила, — от нее они теперь отказываются, отдавая ей себя на погребение. В военной истории Рима весьма редко встречалась подобная признательность. За десять лет до этого возникло обстоятельство, в связи с которым, ею был осенен лоб простого центуриона: это было в 102 году, когда Марку Петрею удалось вывести войска, окруженные кимврами в районе Риволи, и соединиться с основной группой армии Катула. Но затем нужно углубиться до середины III века до н. э., чтобы найти другой пример, объясняющий гордость удостоившихся столь высокой военной почести, редкой и освящающей их храбрость и боевое умение. Что же касается Суллы, то он приказал на принадлежавшей ему в Тускулуме вилле (которая впоследствии должна была перейти в собственность Цицерона), выполнить фреску, воспроизводящую церемонию его венчания травой.

В следующем, 89 году, он вел войну в Кампании, где в конце апреля завладел Стабией, затем Помпеи. Он встретил другую грозную армию самнитов, которую разбил и преследовал через всю ее территорию.

Война не ограничивается военными операциями, а гражданская война — именно о ней шла речь — менее всего. Союзническая война стала причиной зверств, о которых тексты сохранили нам некоторые воспоминания: члены одной фракции, верной римлянам, скрылись в городе Пинна (сегодня Пенне в Амбруццах), выстроили оборону, в то время как сограждане осаждали их. Самое страшное, последние захватили детей лояльных и предприняли зверский шантаж, требуя отказаться от верности Риму во имя спасения. После отказа мятежники поставили на колени несчастных детишек и задушили их на глазах у родителей.

Непросто обстояли дела и в самих армиях. Сулла должен был испытать мятеж в соединениях, находившихся под его командованием: осаждавшие Помпеи войска, оставленные им под ответственность Авла Постумия Альбина, закидали камнями командующего, который был невыносимо спесив и которого солдаты подозревали в заговоре с врагами. По военному праву наказание за мятеж состояло из экзекуции вожаков и децимации, то есть казни одного солдата, взятого из десяти. Сулла поостерегся поступить таким образом, утверждая, что лучше удержать армию: если у нее будет понимание и угрызение совести за этот беспрецедентный акт, солдаты будут только более храбрыми в бою. Но его противники усматривали в преступной снисходительности продемонстрированное Суллой желание стать популярным в армии, чтобы уверенно полагаться на нее в военном походе в Азию против Митридата.

Наконец, Союзническая война закончилась по двум причинам — мятежники были покорены и убиты, и с 90 года консул Луций Юлий Цезарь выпустил закон, дающий римское гражданство всем остающимся верными союзниками и наделяющий военачальников правом предоставлять гражданство отдельным личностям и общностям в благодарность за оказанные услуги. Мера имела целью изолировать экстремистов, таких, как самниты, которые желали борьбы не на жизнь, а на смерть.

Во всяком случае, война стала для Суллы возможностью показать себя и завершить свой портрет совершенного лидера (хорошего генерала, хорошего администратора, хорошего дипломата), добавляя к этому при случае чуть-чуть от провиденциального человека. В то время, как он воевал в Самнии, в земле около Эзернии (ныне Изерния) образовалась широкая трещина, откуда появились языки пламени. Прорицатели, опрошенные о необычном явлении, ответили, что это знак, сообщающий, что доблестный человек с красивой внешностью возьмет власть в Риме, освободив его от волнений, имеющих там место. Не колеблясь и не позволяя кому бы то ни было вообразить другие гипотезы, Сулла объявил, что этим человеком является он, известный храбростью и огненной шевелюрой. И не упускал случая везде распространять эту мысль.

На состоявшихся в 89 году выборах магистратов 88 года Сулла наконец стал кандидатом: услуги, которые он оказал во время недавней войны, еще больше увеличили его славу, и пришел час для аристократии признать ее за ним — он был избран вместе с Квинтом Помпеем Руфом, чей сын женился на дочери Суллы Корнелии.

88 год, когда Сулла снова надел на себя знаки власти, был одним из самых ужасных. Он остался в памяти римлян в связи с тем, что впервые со дня основания Рима вооруженными войсками была нарушена священная ограда.

Экономическое положение, очевидно, было катастрофическим, потому что Союзническая война (очистительные операции которой должны были продолжаться еще много лет) захлестнула Италию огнем и кровью: не хватало провизии, каждая армия стремилась захватить урожай, чтобы не дать его врагу. Даже внутри Рима проблема становилась все острее в результате экономического кризиса: речь идет о проблеме долгов. Еще в предыдущем году очень тяжелый инцидент противопоставил кредиторов и дебиторов: и те и другие требовали помощи правосудия. Погиб при нападении на него городской претор Авл Семпроний Азеллион, который был знаком с делом: в то время как он, одетый в золотое, приносил жертвы Кастору и Поллуксу в центре Форума, в него было брошено несколько камней. Испугавшись, он попытался скрыться, достигнув храма Весты, находившегося совсем близко. Но его схватили и убили на месте. Это жестокое злодеяние вызвало всеобщий гнев, но, несмотря на значительное вознаграждение, ждавшее того, кто выдаст виновных, последние не были найдены никогда.

Политическая ситуация тоже была не из лучших, в частности, из-за притока новых граждан. В зависимости от способа, которым интегрировали в электоральный корпус, их вес значительно разнился. Вопрос ставился, в основном, о трибутных комициях, чьи избирательные единства (трибы) имели территориальный характер: если включить этих новых граждан только в некоторые из тридцати пяти триб, их влияние было почти нулевым, так как они могли создавать большинство лишь в трибах, где призывались выражать свои мысли; зато, если их распределить по всем тридцати пяти электоральным единствам, то из-за многочисленности им давалась бы власть в ущерб коренным римлянам. А трибутные комиции имели важное значение: их функцией были не только выборы во внутренние, но и в плебейские магистратуры (эдилы и трибуны), а также у них были юридические и законодательные компетенции. Предоминировал именно последний аспект: почти все принятые в течение века законы были проголосованы трибутными комициями, и легко понять, что завоевать или потерять контроль над большинством этого собрания было делом первостепенной важности. Давление было очень сильным, и каждый день разгорались ссоры, которые разрешались палками и камнями.

Как вполне естественно в подобном случае, чувство незащищенности и страха перед разразившейся гражданской войной вызвало цепную реакцию ужасов, которым, казалось, слепо вторит природа. Распространялся слух, что три ворона положили своих птенцов на улицу и съели их на месте. Рассказывали также, что крыса-самка, обгрызавшая золото со статуй одного храма, схваченная, произвела потомство — пять крысят и съела троих. И еще говорили главным образом о сверхъестественных явлениях, которые усиливали и продлевали ужас: самопроизвольно загорелся огонь в деревянных решетках оград, установленных в храме, и большого труда стоило их затушить. Наконец, в то время, как небо было чистым и без единого облачка, послышался пронзительный и мрачный звук, который продолжался и наполнял ужасом всех жителей Города. Сенат специально занимался знамениями: у него было заседание по этому поводу в храме Беллоны на Марсовом поле, в нескольких сотнях метров от Капитолия. Однако в момент дебатов влетел воробей с кузнечиком в клюве; часть он обронил, а с остатками улетел. Авгуры толковали этот знак как начало глубокого разногласия между клокочущим плебсом (кузнечик) и землевладельцами (воробей).

Ко всем этим внутренним волнениям, которыми боги, казалось, предупреждали римлян о катастрофических последствиях, добавлялась внешняя угроза, которую следовало воспринимать очень серьезно. Ведя губительную политику и надеясь извлечь из нее личную выгоду, проконсул Азии в 89 году Гай Кассий и легат Маний Аквиллий подтолкнули царя Вифинии вести политику агрессии против Митридата. В ответ последний развязал настоящий всеобщий конфликт: осенью он захватил Каппадокию и разбил армию Никомеда в Пафлагонии. Кассий и Аквиллий не предвидели, что военные действия примут такой оборот. Так как им не было поручено вести войну против Митридата, они располагали только довольно скромными военными силами, совершенно неспособными одержать верх над бесчисленными и жестокими солдатами царя. И очень скоро события обернулись трагедией: Кассий, разбитый на севере своей провинции, укрылся в Апамее, затем на Родосе; проконсул Сицилии Квинт Оппий ретировался после поражения в Лаодокии. Но Митридат дал знать жителям Города, что не произведет никаких актов расправы, если ему выдадут проконсула; что, очевидно, было сделано. Несчастного провели почти всюду, впереди его шли ликторы и двигался уничижительный кортеж. Митридат оставил его в живых только для того чтобы иметь возможность выставить напоказ проконсула римского народа плененным и смешным. Обращение, которое он подготовил для Аквиллия, было более жестоким: солдаты захватили его в Митилене, доставили в Пергам, привязали к ослу и заставили кричать: «Я, Маний Аквиллий, магистрат римского народа». Затем он был убит с помощью средства, явно изобличающего римскую жадность: ему в горло влили расплавленное золото.

Казалось, ничего не должно было теперь остановить победу Митридата: практически вся Азия воссоединилась с ним, называя его Богом, Отцом и Спасителем. Нужно сказать, что в этом смысле он позаботился развернуть умелую пропаганду: выказывал особое великодушие по отношению к азиатам, бывшим союзникам римлян, к последним же, наоборот, относился с безжалостной жестокостью. Таким образом он разжег настоящее расистское движение против всего, что было италийским или римским, и кульминацией стало уничтожение в один назначенный им день всех азиатских римлян, имущество которых было конфисковано и поделено.

Эта «Азиатская вечерня» была скрупулезно подготовлена Митридатом как в психологическом плане, так и в плане самой организации. Каждый город получил указания, которые предписывали, что нужно было убивать не только всех, в ком текла италийская кровь, взрослых и детей, но и рабов и приближенных этих людей. Были даже уничтожены их жены, часто дочери этой страны, потому что считалось, что хотя они и были восточного происхождения, но в некотором роде «заразились» от контакта с италиками.

В общем, в этот день нашли смерть примерно 80 000 человек, часто при ужасных обстоятельствах. Как только началась резня, несчастные италики искали убежище в храмах, откуда их вытаскивали и убивали, как в Эфесе. В Траллах сначала отрубали руки у тех, кто хватался за статуи богов. В Пергаме даже не утруждали себя тем, чтобы вытащить жертвы из храма Эскулапа: они были убиты дарохранительницами. Очищение некоторых городов сопровождалось даже пытками: в Кавне собрали всех, кого должны были убить, и убили сначала детей на глазах у родителей, затем жен на глазах у мужей, и мужчин в последнюю очередь. В другом месте утопили детей вместе с теми, кто хотел спастись морем. Некоторым из них удалось выбраться: тем, кто вовремя сменил тогу на какую-нибудь местную одежду.

Убийство безобидных торговцев маслом и вином, часто сильно интегрированных в местную жизнь, имело явное направление: оно показывало, что весь Восток полностью не потерпит больше римского присутствия. И особую озабоченность у Рима вызывало то, что флотилии Митридата не были «заперты» в Понте Эвксинском (Черное море): римский флот в Босфоре сдался, открыв им таким образом проходы в Средиземное море. Затем антиримское движение достигло Греции: знаменательно, что в Афинах народная «партия» откровенно выступила за Митридата, царя Понта. Наконец, Митридат организовал контакты с мятежниками Союзнической войны и некоторыми италийскими союзниками, находившимися в Африке и Испании.

Римлянам было от чего беспокоиться, и подготовка к войне, которую они намеревались развернуть против Митридата под командованием Суллы, была намного серьезнее подготовки карательной экспедиции, призванной отомстить за своих убитых «братьев».

Но чтобы предпринять далекую экспедицию, нужно закончить операции в Италии, или, по крайней мере, освободить достаточное количество войск. Сулла располагал той же армией, которой он командовал в 90 году в качестве легата консула Цезаря, затем в 89 году сначала как легат консула Луция Порция Катона, затем в качестве замещающего консула, когда тот нашел смерть в стране марсов. Много раз приводил эту армию к победе, и теперь она продолжала операции в Кампании перед городом Нол. Со своей стороны, два проконсула продолжали войну, один в Апулии (современная область Апулия): Квиит Цецилий Метелл Пий, который был не кем иным, как подозрительным кузеном Цецилии Метеллы, на которой Сулла только что женился; другой — Гней Помпей Страбон, отец великого Помпея, немного дальше к северу, в Амбруццах, против двух откровенно мятежных народов, вестипов и пелигнов. Итак, пока проходили эти военные операции в Италии, климат в Риме стал взрывоопасным. Один из трибунов плебса, Публий Сульпиций, видевший в себе наследиика Друза, кажется, заключил секретный пакт с Марием: последний берет на себя обязательства поддерживать программу реформ трибуна, в частности, касающихся включения новых граждан в тридцать пять триб таким образом, чтобы предоставить им большинство. Взамен на это Сульпиций пообещал Марию, который, несмотря на свой возраст и славу, горел желанием сразиться с Митридатом, заставить принять закон, отстраняющий Суллу от командования азиатской армией в его пользу. Это последнее условие договора должно было оставаться в секрете, и пока говорили только об общих проектах трибуна, в частности о проникновении новых граждан во все избирательные единства, вызывавшем возражения в сенате, а также проекте, касавшемся большинства «старых римлян», «граждан Рима», которые с трудом представляли себе, как это можно лишить их права голоса в пользу «чужих».

Сульпиций, не будучи настолько наивным, чтобы полагаться на свои возможности провести такое, не используя исключительных мер, окружил себя многочисленным отрядом головорезов, задачей которых было заставить замолчать оппозицию. И в ближайшие дни Рим продемонстрировал спектакль жестокого противостояния «революционеров», вооруженных Сульпицием, и «консерваторов», более или менее поддержанных сенатом. Очень плохие развернулись события в тот день, когда консулы, чтобы воспрепятствовать Сульпицию представить свои проекты перед народным собранием, решили объявить iustitium, то есть временное прекращение всякой политической и юридической активности, декретированное консулами, но с необходимого согласия сената. Их целью было дождаться, чтобы спало напряжение в Риме и установилась спокойная атмосфера. Результат был обратным: Сульпиций и его люди, вооруженные до зубов, ворвались в зал во время ассамблеи, которую консулы собрали в Форуме для оглашения своего решения. Все произошло очень быстро: Квинт Помпей Руфин, коллега Суллы, сбежал, его сын, пытавшийся дать отпор, был убит на месте. Что касается Суллы, с ножом у горла, в прямом смысле слова, он был отведен в дом Мария, где под воздействием угроз был вынужден отказаться объявлять iustitium.

Используя беспорядок, который царил в Городе, пока приверженцы Сульпиция праздновали победу над консулами, Сулла посчитал более разумным вернуться в свою армию в Кампании. Этот отъезд ставит перед историками вопросы: решил ли Сулла оставить своим противникам свободное поле, озабоченный лишь подготовкой своей экспедиции в Азию? Знал ли он уже, что сможет урегулировать вопрос только с помощью оружия, и отправился за своими верными войсками, которые ждали его в Кампании? Не кажется ли более правдоподобным, что он получил от Мария и Сульпиция заверения в поддержке порядка в Риме, раз убрал религиозное препятствие, которое представлял перед ними? Как бы то ни было, конечно, ни Марий, ни Сульпиций не вспоминали своего общего проекта лишить его командования экспедицией на Восток. И только по дороге в Кампанию он узнал, что его противники обманули его по всем пунктам: Сульпиций в условиях, которые легко можно представить, заставил принять закон о передаче ответственности за ведение войны против Митридата Марию, который уже некоторое время имеет привычку выставлять напоказ свое старческое тело в упражнениях на Марсовом поле, заставляя думать, что, несмотря на состояние Союзнической войны, у него еще есть необходимая сила для командования длительной экспедицией. И еще более тяжкий факт: Сульпиций заставил проголосовать за простую и полную отставку Квинта Помпея Руфина, коллеги Суллы по консулату. Причины абсолютно незаконной меры (не пристало трибуну освобождать консула от его власти) не ясны, но можно предположить, что она была принята на самом деле по инициативе проконсула Гнея Помпея Страбона, который должен был в конце года оставить ему командование армией Италии, чтобы закончить операции Союзнической войны.

Ситуация приняла особой поворот: Сульпиций и Марий решили нанести решающий удар по своим противникам; они не сместили Суллу с поста консула, как сделали это с Помпеем, просто потому, что не хотели создавать вакации высшей власти, которая принудила бы их согласиться на отставку помощников. Им более подошло удалить Помпея, от которого они почти не ждали сопротивления, и разоружить Суллу, отняв у него армию, но оставив титул консула, чтобы не подтолкнуть его к открытому бунту, тем более опасному, что не будет больше консульской власти. И не теряя времени, они отправили в Кампанию двух офицеров принять командование от имени Мария.

Но Сулла, к которому присоединился Помпей Руфин, подготовил своих солдат: он представил ситуацию в Риме как очень смутную, рассказал о драках, спровоцированных армейскими бандами Сульпиция; о мятеже, во время которого посреди Форума как искупительная жертва был убит прекрасный молодой человек, сын присутствующего здесь консула Помпея и его собственный зять; он говорил также о незаконной отставке несчастного Помпея; и наконец, объявил, что действием, законность которого оспаривается, у него отняли ответственность за кампанию на Востоке и, как следствие, военное командование; говоря это, он дал попять, что Марий, которому передано руководство, не доверял войскам, давно находившимся под его властью, и предпочитал, без сомнения, набрать новую армию для войны против Митридата. Последний аргумент был решающим: вот уже много лет солдат задействовали в особенно опасных операциях в Италии и без какой-то выгоды любого сорта, так как исключено, чтобы римский полководец позволил разграбить, как города варварской страны, поселения Самнии, впрочем, относительно бедные; экспедиция против Митридата была для людей перспективой войны с народами, гораздо менее опасными, чем марсы или самниты, хорошо знакомыми со всеми военными приемами римлян (как если бы не они сами, к тому же, их обучили), и особенно, с несравненно большей выгодой, принимая во внимание легендарное богатство Азии.

Результат не заставил себя ждать: два офицера, прибывшие из Рима и собравшие легионы, чтобы официально сообщить им об изменении командования, были забросаны камнями, прежде чем им удалось закончить свои речи. Одним из них был Марк Гратидий, из рода Арпинов, которую политические выгоды заставили выступить против другой семьи, предназначенной стать знаменитой двумя поколениями позднее, — Цицеронов. Бунт войск, более или менее подготовленный самим Суллой, означал, что впредь дела должны были регулироваться с помощью оружия: он посоветовался со своими людьми, которые единодушно потребовали от него идти на Рим, чтобы навести там порядок и заставить аннулировать незаконные постановления, принятые Сульпицием и его союзниками. Но в то время как Сулла становился во главе своих шести легионов, предположительно около 35 000 пехотинцев, значительная часть офицеров, бывших под его командованием, покинула его: представители знати не могли допустить, чтобы применили оружие против Рима, каким бы законным ни был мятеж. Примечательное исключение — преданность Луция Лициния Лукулла, который всегда был его единственным, очень верным сторонником и которого сближала с ним общность культуры и склонностей. Впрочем, пустоты, образовавшиеся в результате этих уходов, были частично заполнены друзьями или сторонниками Суллы, которые вынуждены покинуть Рим, чтобы избежать репрессий, проводимых приверженцами Мария.

Как всегда в таком случае, между двумя лагерями, позиции которых были непримиримыми именно потому, что приверженцы пострадали в имуществе и лично (Плутарх утверждает, в Риме Сульпиций приказал убить близких Суллы в ответ на то, что войска последнего забрасывали камнями его офицеров), в сенате образовалась «партия примирения», которая объединила всех тех, кто думал, что мирное решение было еще возможно, но не имел средств его предложить. В то время как Сулла и Помпей начали поход на Рим, а также пока сводились первые счеты и каждый смог подсчитать своих приверженцев и врагов, Сульпиций, опираясь на эту фракцию в сенате и опасаясь прежде всего столкновения, отправил двух преторов, Марка Юния Брута и некоего Сервилия, для убеждения двух консулов, чтобы они отказались от своих криминальных проектов.

Дело, правда, уже слишком далеко зашло: солдаты, убив двух офицеров Мария и боясь репрессий старого шефа, который слыл мстительным, уже не могли повернуть назад; они захватили обоих преторов, подвергли их грубому обращению: сорвали с них знаки магистратуры (разметали фасции, изодрали в клочья тоги с пурпурной каймой), нанесли оскорбления. Что касается Суллы и Помпея, те, поколебавшись один момент, теперь были полны решимости освободить Рим от тиранов, так они и сказали двум преторам. Сулла черпал уверенность из божественных знамений, которые обещали ему быстрый и полный успех: знаменитый прорицатель Гай Постумий, сопровождавший его в армии, исследовал внутренности жертвы, которую он принес до выступления в поход, и заявил, что он готов поклясться своей жизнью, что намерения, которые Сулла задумал, исполнятся. Кроме того, он сам видел во сне восточную богиню Ма, которая, представ перед ним, вложила ему в руку молнию и назвала одного за другим по именам его врагов, которых он должен разбить и независимо от порядка перечисления уничтожить. Эту богиню Сулла сам же ввел в Рим, где ее культ был приравнен к культу Беллоны.

В некотором роде это личная история, которая соединяет его с Ма; в противоположность тому, что обыкновенно полагают, это не войска, вернувшиеся из длительной восточной экспедиции с новыми азиатскими верованиями. В самом деле, не очень хорошо понятно, каким образом культ Ма мог быть интегрирован, как это и произошло, в официальную религию. В сущности, все проще и в то же время любопытнее: во время войны римляне полагали, что бог их противников не враг, который должен исчезнуть вместе со своим народом, но, наоборот, его можно вызвать при помощи ритуалов — римляне говорили «заклинаний», — давая ему торжественные обещания, что позволяло одновременно обогатиться божественным покровительством и лишить оного противника. «Заклинание» происходило в соответствии с ритуалом, требовавшим одновременно назвать город, к которому это относится, и божество, охраняющее его, к которому обращаются; это было причиной того, что римляне всегда ревниво хранили в секрете «религиозное» название Рима, а также имя божества, охраняющего их город: они опасались, как бы его не забрали заклинанием в случае конфликта. Религиозная история Рима отмечена такими «заклинаниями» чужих божеств, среди которых, несомненно, более всего известна Юнона Рейнская, захваченная в Вейях в 396 году; римляне были убеждены, что они смогли победить Карфаген в 146 году, не вызвав недовольства богов, потому что им удалось отнять у него всякое божественное покровительство.

Даже если нельзя найти никакого текста, который бы сказал об этом определенно (и даже если не существует никакого современного примера «заклинания»), можно считать, что Сулла в Каппадокии «заклинал» это грозное божество, чьи священнослужители, как мужчины, так и женщины, в темных одеждах предавались безумным действиям: они надрезали себе руки и тело и опрыскивали своей кровью культовую статую, как актеры, следуя громко звучащей музыке. И, вероятно, также потому, что был облечен в сан (скорее всего, авгура), Сулла использовал этот особый ритуал и по возвращении способствовал его посвящению латинской богине войны Беллоне. Таким образом он мог считать, что между нею и им установились особые связи, и решимость наказать врагов, которые разъедали Рим в его лоне, обнаруженную в нем послами, он черпал, конечно, из благословения Ма-Беллоны, ей он свято верил; к нему приходили еще три делегации от сената, и он давал неизменный ответ: «Нужно освободить Рим от его тиранов». Ответ, результатом которого стали горе и паника в Городе. Всеми средствами римляне готовились сопротивляться этой небывалой агрессии; но так как Сульпицию и Марию нужно было еще немного времени, они отправили еще одну делегацию, которая должна была представиться как имеющая мандат сената, чтобы предложить Сулле переговоры и даже сделать ему предложение о реституции командования экспедицией против Митридата при условии, что он не продвинет своих войск к Городу ближе чем на пять миль (около 7,5 км).

Сулла и Помпей почувствовали опасность: возможно, они знали, что сенат не дал никакого мандата подобного рода. Как бы то ни было, они снизошли к просьбам и сделали вид, что разбивают лагерь на указанном расстоянии. Но как только ушла делегация, Сулла отправил двух своих помощников, Луция Базила и Гая Муммия занять стратегические пункты на городской стене и, в частности, Эсквилинские ворота, которые открывались на восточную дорогу в Пренесте. Помпей и Сулла следовали с основной, спешно продвигавшейся группой своих войск.

Из-за существенного неравенства противостоящих сил операция не должна была длиться слишком долго. Задачей Помпея было войти в Рим через Коллинские ворота (на северной стороне); второй легион должен удерживать Целимонтанские ворота (на юго-востоке); третий находился на юго-западе на мосту Сублиция, самом старом мосту Рима, который соединял Форум Боарийский с районом Яникула на правом берегу Тибра; четвертый легион оставался в резерве у подножия городской стены; Сулла с последними двумя легионами проник через Эсквилинские ворота. Его два помощника должны были повозиться с войсками Сульпиция, хорошо подготовленными для уличных боев и стойко сопротивляющимися, занимая крыши, откуда они сбрасывали на солдат различные метательные снаряды. Он прибыл вовремя, чтобы предотвратить панику, которая проявилась в самом начале, распорядился поджечь дома, в которых закрепились его противники, и отдал приказ находившемуся в резерве легиону выступить на поддержку через Виминальские ворота, чтобы достичь квартала Субур. Марий и Сульпиций, боясь быть атакованными войсками, которые Сулла разместил на мосту Сублиция, отошли на мост Оппия. Марий, спрятавшийся в храме Телла, призвал на помощь рабов; он обещал свободу тем, кто согласится сражаться на его стороне. Но если верить Плутарху, таким образом он приобрел только трех рекрутов: хорошо было видно, что дело проиграно; и действительно, его без труда низложили и принудили к постыдному бегству — так же, как и его сторонников.

Чего и опасались, беспорядочное бегство противников спровоцировало у некоторых солдат Суллы желание грабить: узнав о грабежах, в частности, в районе Форума, где Марий построил себе дом, он приказал задержать и убить грабителей на месте. Имея прецедент, они во всех кварталах Города разместили посты охраны как для того, чтобы предотвратить осложнения, спровоцированные победителями и всеми, кто являл свою радость тем более разнузданно, чем больше был их страх раньше, так и для того чтобы подавлять, к слову, маловероятные, выступления тех приверженцев Мария и Сульпиция, которые остались в Городе. Затем они немедленно созвали собрание сената для принятия карательных мер к побежденным. На заседании не хватало людей: и тех, кто слишком открыто принял сторону Мария и Сульпиция, и тех, кто боялся, как бы победители не решились на чистку в больших масштабах. Однако хотя Сулла и, особенно Помпей, стремившийся отомстить за своего сына, и правда располагали убедительными аргументами, чтобы требовать головы своих основных противников, в высоком собрании было еще достаточно независимых лиц, осуждавших репрессии против Сульпиция и рассматривавших их как акт насилия, предпринятый со стороны Суллы и Помпея, чтобы устоять. Так, знаменитый старец Квинт Муций Сцевола, по прозвищу Авгур, дабы отличать его от родственника-тезки, по прозвищу Понтиф, — одного из великих юрисконсультов Республики, упорно отказывался голосовать за предложение Суллы объявить врагами народа Мария, Сульпиция и десятерых других видных деятелей, которые их активно поддерживалн. Нужно сказать, что у Сцеволы были некоторые личные причины выступать против этого декрета: его внучка вышла замуж на Гая Мария Евна, сына старого врага Суллы, также входившего в число тех, кого надо было уничтожить. Однако, надо думать, что представленные им аргументы не полностью относились к семейной солидарности, но имели более общий характер, поэтому могли быть поняты определенным числом сенаторов. Все же, несмотря на сопротивление человека, столь замечательного своей юридической и философской культурой и стоической строгостью, свидетельством чему является вся его жизнь, сенатское решение было принято.

В политическом плане это был, конечно, основной акт: не только потому, что касался уничтожения Мария и его людей, он признавал обоснованность действий двух консулов. И это признание было тем более необходимо, что до них этого сделать не осмеливался ни один римлянин: они нарушили священное пространство Рима, введя вооруженные войска в периметр, охраняемый религиозным запретом. Одной из основных особенностей политического и религиозного пространства Рима было то, что Город за стенами содержал ограниченную линией с уточняющими вехами pomerium — зону, защищенную смертельным табу: самые древние законы запрещали любое захоронение внутри этого священного пространства, и армия, явно ассоциировавшаяся с этим смертельным табу, не имела права доступа туда (разве что при особых условиях триумфа). Это создавало ощущение власти разного плана в зависимости от того, осуществлялась она внутри или вне pomerium. Внутри — речь шла о власти исключительно гражданской; вне — военная власть (символ — топоры в пучке прутьев), которая теряла всякую действенность, как только магистрат, облеченный ею, пересекал линию.

Сулла и Помпей Руфин вели военные операции против трибуна плебса (Сульпиция) и двух действующих преторов (Марка Юния Брута и Сервилия, кого так потрепали солдаты), приведших их к окружению Города, а затем заставивших проникнуть легионы до самых святых мест: Форума и Капитолия. Чтобы сенат принял решение поставить вне закона их противников, необходимо признать, что они действовали безошибочно и в качестве консулов только поддерживали порядок. Мотивировки сенатского положения должны были сослаться на продолжавшиеся несколько месяцев беспорядки, призывы к восстанию против консулов, организацию подрывной деятельности (предложения свободы, сделанные рабам) теми, кого подвергли теперь преследованию, называя врагами народа.

На самом же деле первое следствие декрета состояло в том, что указанные лица не могли выражать никакого протеста и даже под страхом быть обвиненными в сообществе с ними их должны были выдавать или убивать, если появилась возможность. Но, конечно, у двенадцати лиц по большей части было время, чтобы скрыться: некоторые даже отплыли в Африку или Испанию. Зато Марий и Сульпиций, последние, кто сопротивлялся, и самые известные, не могли легко раствориться и обрели другую судьбу.

Марий с одним из своих сторонников, Квинтом Гранием, тоже врагом народа, и рабами смог отплыть, но корабль, на котором они находились, из-за шторма был вынужден пристать к берегу. Им удалось избежать преследований остаток дня и весь следующий день, но, приближаясь к Минтурнам, когда они уже ослабли от голода, вдалеке увидели отряд всадников; тогда они поспешили к морю, чтобы добраться до двух кораблей, проходивших мимо. Граний и большая часть людей добрались-таки до одного из кораблей, который они заставили повернуть в сторону острова Искья, но Марию было почти семьдесят лет и ему очень мешала полнота; с помощью двух рабов с огромными трудностями он добрался до второго корабля. И достиг его в тот момент, когда всадники уже испускали угрозы в адрес экипажа. Как только они исчезли из виду, капитан судна счел необходимым сделать остановку в устье Горильяно под предлогом попутного ветра; он приказал перенести Мария на землю, так как у того случился приступ морской болезни, и тотчас же поднял якорь.

Отчаявшийся Марий прятался как мог, но голод заставил его выйти к лачуге одного старика, у которого он попросил немного еды. Последний, подкрепив его, посоветовал спрятаться в камышах болота у Минтурнов. Едва он нашел место, как увидел отряд всадников, которые начали пытать старика, заставляя его признаться в помощи Марию. Последний, освободившись от одежд, которые указывали, что он лицо высокого ранга, бросился к топи, где преследователи и нашли его. Местные магистраты должны были решить судьбу этого несчастного, голого, покрытого грязью, с веревкой на шее и связанными за спиной руками. Они не могли пренебрегать декретом, принятым в Риме, и решение касалось только способа, которым нужно было его убить: никто не хотел брать на себя ответственность. Все же нашелся чужак, кимвр, как говорят, возможно, прельщенный щедрым вознаграждением, который вызвался выполнить эту работу, но, побыв некоторое время в доме, где был заключен Марий, отказался: «Я не могу».

Жители Минтурнов догадались, что старик, чье горло требуется перерезать и чью голову отвезти в Рим, был великий Марий, шесть раз консул, победитель кимвров и тевтонов. Они решили помочь ему бежать, предоставив продукты и судно, на котором он смог бы добраться до Грания на Искье.

Для трибуна Публия Сульпиция все сложилось трагически просто: в противоположность большинству других он спрятался в поместье, которое у него было в Лавренте, в нескольких километрах южнее Рима. Публия предал один из его рабов, ему отсекли голову. В награду раб получил свободу, но чтобы наказать его за измену собственному хозяину, консулы, не будучи склонными поощрять ниспровержение законов, приказали убить его.

Победители сделали то, что было в их власти, чтобы схватить всех, кто был теперь вне закона. И когда некоторые покинули землю Италии, они не пошли далее в своих преследованиях. Эта демонстративная уверенность в действенности юридической меры так же, как и то, что они ограничились лишь двенадцатью ответственными, с очевидностью показывает, что Сулла и Помпей Руфин полагали только осуществить восстановление порядка. Нет сомнения, что если бы они сознавали, что участвуют в гражданской войне, они предприняли бы очистительные операции и преследовали бы своих врагов на краю земли. Подобное отношение позволяет думать, что они получили поддержку в своих действиях у сената и, вероятно, также у части народа.

Меры, принятые консулами, и дальнейшие события подтверждают эту догадку: на следующий день после сражения Сулла и Помпей Руфин созвали собрание народа, перед которым оба консула, выразив сожаление по поводу ситуации, в которую ввергли Республику демагоги, оправдали свое вмешательство необходимостью установить порядок и безопасность имущества и личности. Затем они объявили, что предложат на народное голосование серию распоряжений, призванных предотвратить возврат к таким беспорядкам.

Эти законы, носившие имя их авторов (каждый из них был, таким образом, частью Закона Корнелия — Помпея), в основном, относились к самой организации избирательных процедур: с одной стороны, каждый законопроект должен был впредь подвергаться предварительной апробации сената (что раньше было правилом для текстов, вынесенных на собрание трибами); и затем самое главное в законодательной деятельности передавалось центуриатным комициям, то есть собранию, которое группирует граждан больше не по территориальным единствам (как трибутные комиции), а по классам цензитариев, и в котором большинство достигалось, если восемнадцать центурий всадников и восемьдесят центурий граждан первого класса (самые богатые) голосовали одинаково. Эта центуриатная организация, начало которой легенда относит ко временам царя Сервия Туллия (VI век), опиралась на принцип пропорционального распределения налоговых и военных функций и политического веса: чем богаче был гражданин, тем более значительным было его участие в налогах и военных обязанностях, и тем более возможностей было у него обратить внимание на свой голос в собрании. Предлагая передать центуриатным комициям вес, который они утратили, Сулла и Помпей Руфин утверждением, что они искореняют всякий повод к бунту, недвусмысленно отдали предпочтение избирательной системе, при которой влияние возвращалось к самым богатым и благоразумным людям, а не к наиболее бедным, готовым на все. Во всяком случае ясно, что, отнимая у собраний плебса законодательную инициативу, они лишали трибунов основательной части их власти.

Это было основным в законодательстве, предложенном консулами: то, что политически было самым важным. Но были также законы, принимаемые ради народа, по меньшей мере три. Первый ограничивал 10 процентами рост долга; второй подтверждал объявление врагами народа двенадцати руководителей фракции Мария и отдавал приказ о конфискации в пользу государства всего их имущества. Наконец, последний закон, на котором настаивал Сулла, аннулировал законодательство, насильственно установленное Сульпицием с того момента, когда Сулла вынужден был временно отменить iustitium.

Насколько известно, свод мер был принят в нормальных условиях: Сулла отправил свои легионы заканчивать приготовления к Восточной кампании. И выборы магистратур на следующий год прошли без инцидентов, если не считать того, что приверженцы Мария, воспрянув духом, теперь открыто выступали за кандидатов, подпадавших под амнистию, и им даже удалось в некоторых случаях провести своих людей вместо тех, на кого опирались консулы, в частности вместо племянника самого Суллы Секста Нония Суфеиата. Что же касается консулата, выбор пал на Гнея Октавия, несомненно, в данном случае самого неспособного человека, одновременно нерадивого и некомпетентного, и на патриция Луция Корнелия Цинну, которого Сулла, по-видимому, поддерживал. В самом деле, во время своей кампании Цинна торжественно поднялся на Капитолий, держа в руке камень и клянясь всеми богами, что если он не будет честно защищать интересы Суллы, пусть его выбросят из Города, как он бросает этот камень, и театральным жестом бросил его с высоты Капитолия под аплодисменты многочисленных свидетелей. Ничего не известно о кредите, который Сулла мог дать под эти манифестации; зато известно, что он предпочел не стать врагом этого знатного патриция, активного и компетентного. И сам факт, что последний посчитал полезным проводить кампанию, обещая следовать только что принятым постановлениям, позволял Сулле быть уверенным в политическом равновесии, потому что Цинне таким образом удалось быть избранным.

Как было предусмотрено в начале 88 года, каждый ушедший в отставку консул должен был взять на себя командование: Квинт Помпей Руфин замещал Гнея Помпея Страбона во главе армии в Италии для ведений операций по очистке, заканчивая Союзническую войну, в то время как Сулла отправлялся на Восток. Если последний действительно взял направление на Грецию, то для Помпея Руфина история заканчивается здесь: он отправился в свою армию и созвал ее на собрание. Помпей Страбон держался несколько в стороне, как если бы стал частным лицом, чуждым военным делам. Солдаты приблизились к своему новому командиру, кажется, чтобы лучше слышать его, и, оттеснив таким образом от офицеров, убили. Войска начала охватывать паника, но сразу же вмешался Помпей Страбон: осуждая убийц за то, что те подняли руку на консула, он дал понять своим войскам, что репрессий не будет, если они снова подчиняться его командованию.

Неизвестно, был ли Сулла осведомлен об этом трагическом событии, направленном на сохранение командования италийской армии за Помпеем Страбоном. Во всяком случае, он не мог больше вмешиваться: следить за законностью было обязанностью новых консулов. Но быть не может, чтобы он не понял, что предвещало ему и его людям в последующие месяцы убийство коллеги.

Глава III

Кровь Востока

Враг римского народа, против которого вскоре наконец должен выступить Сулла, был опасен как никогда. Его власть распространялась теперь почти на весь Восток. Правда, первое время он вел политику филантропа, разрешив воинам, которых он брал в плен во время военных операций в Вифинии, беспрепятственно возвращаться домой, иногда даже снабдив их провизией, в которой они так нуждались. В то же самое время в дополнение к либеральной политике его пропаганда стремилась ассоциировать его личность с образом Александра Великого, одной из основных добродетелей которого, в самом деле, была филантропия для греков, римляне же называли это великодушием. Стремясь походить на великого македонца, он повторял излюбленные жесты последнего. Расширил границы права убежища в храме Артемиды в Эфесе, которые Александр установил в пределах полета стрелы, выпущенной от угла верхней террасы храма; он тоже поднялся на эту террасу и выпустил стрелу дальше, чем это сделал Александр. Он предоставил городу Апамее деньги в сумме сто талантов для его восстановления после землетрясения: то же сделал когда-то македонянин. Замечено, что монеты, выпущенные в это время, несли изображение, которое граверы стремились приблизить к облику Александра. И затем последним, несомненно, доминирующим в убийстве италиков элементом понтийской пропаганды было предложение поделить имущество италиков, что, конечно, было равносильно уничтожению контрактных долгов этим людям: греки усматривали в этой мере первый этап в установлении нового общественного порядка, основанного на справедливости и равенстве.

Но Митридат опасен был также обширностью территорий, которые контролировал и откуда мог черпать значительные силы; он, так сказать, аннексировал азиатскую римскую провинцию и царства Вифинию и Каппадокию, откуда изгнал царей Никомеда и Ариобарзана. Во главе своего царства Понт, которое простиралось тогда на все побережье Черного моря до региона Азовского моря (Palus Meotis — говорили древние), он поставил одного из своих сыновей — Фарнака. Ариарат, второй его сын, командовал мощной армией, задачей которой было подчинить Фракию и Македонию.

Другая его армия и значительный флот были под командованием его лучшего генерала Архелая, который уже присоединил к делу царя ахейцев и лакедемонян, почти всю Беотию и надеялся отобрать у Рима Фессалию; сам Архелай пытался подчинить Киклады и в общем плане все острова Эгейского моря. Другая азиатская армия, с Метрофаном во главе, разгромила Эвбею, район Деметриады и Магнесию. Что касается Митридата, прежде чем предпринимать поход по Средиземноморью он расположился в Пергаме.

В Косе жители оказали ему триумфальный прием. Именно там он смог прихватить значительную часть сокровищ Египта, спрятанных Клеопатрой III, когда два ее сына боролись за трон. К тому же на острове находился молодой Птолемей Александр II, внук Клеопатры, отца которого, Птолемея X Александра сверг с трона его собственный старший брат. Митридат отправил молодого человека в царство Понт, по официальной версии, чтобы предложить ему царское воспитание, а кроме того, несомненно, потому, что полезно было иметь при себе законного наследника египетского трона.

Несмотря на общее движение греков в пользу Митридата, он все же натолкнулся на незначительные очаги сопротивления:, родосцы были одним из них. Жители Родоса, к которым присоединились жители Ликии и Памфилии, так же, как все италики, которым удалось спастись из провинции, усилили защиту стен, оснастив их военными машинами, и порта; когда было объявлено, что Митридат близко, они снесли пригороды — попытка не дать возможности противнику воспользоваться ими. Выведя все свои корабли, со свойственной им гордостью, они пытались вступить в переговоры с флотом Митридата, чтобы он не приближался к их острову. Но с адмиральского судна в пять рядов гребцов (триста человек экипажа) Митридат, располагавший значительно большими силами, дал сигнал развернуться и предпринять маневр окружения. Увидев это, родосцы замедлили свое движение и, поняв, что не смогут избежать столкновения; вернули свои корабли под защиту порта, держа их постоянно готовыми для выхода, если представится удобный случай. И в самом деле им представился случай осуществить несколько атак и нанести поражение осаждавшим, среди которых самым унизительным было бегство двадцати пяти судов крупного тоннажа (два из которых были потоплены, а два вынуждены укрыться в порту Ликии, чтобы произвести ремонт) от шести маленьких, очень маневренных родосских суденышек, которые захватили врага врасплох с наступлением темноты. И в довершение несчастья адмиральское судно протаранило в результате ошибочного маневра один из своих кораблей, экипаж которого был хиосского происхождения.

Митридат очень рассчитывал на пехотное подкрепление, которому дал приказ догнать его на острове, чтобы взять Город приступом. Однако дело пошло не так, как он надеялся: шторм сильно потрепал торговые корабли, служившие транспортом для войск, и родосцы сумели воспользоваться этим, чтобы осуществить смертоносную вылазку против кораблей, на которых были, в основном, размещены больные. Таким образом они смогли захватить в плен 400 человек и повредить или уничтожить часть этих кораблей.

Но царь хотел, безусловно, подчинить Родос. Он положил много сил: приказал построить самбук, позволяющий брать приступом укрепленные ворота. Речь идет об огромной лестнице, соответствующей размерам стены, которую нужно было взять, снабженной по бокам поддерживающими панелями и установленной на два судна; пока подтягивали это спаренное сооружение, солдаты начали поднимать лестницу (далеко выходившую за носовую часть кораблей, на которых она закреплена) с помощью талей, прикрепленных на вершине мачты, обеспечивая ее устойчивость подпорками. На вершине находилась с трех сторон защищенная платформа, на которой располагались солдаты, идущие на штурм. Уверенный в этом механизме, Митридат предпринял ночной маневр, заключавшийся в одновременной атаке с суши и моря, стремясь захватить родосцев врасплох. Но осажденные были бдительны и сумели предотвратить всякую панику. Нужно сказать, что огромный самбук Митридата недолго их беспокоил: слишком высокий и тяжелый для подпорок, на которых был установлен, он угрожающе раскачивался и несколько воспламеняющих стрел быстро превратили его в огромный костер.

Тогда Митридат отказался от идеи подчинить остров и укрылся на континенте, оставив своим генералам ведение операций, сам же занялся набором войск и изготовлением оружия, сводя счеты с теми, кого подозревал в симпатии к римлянам.

Однако если родосцы испытывали законное удовлетворение от способа, каким они оказали сопротивление царю, то в римском стане было мало оснований для оптимизма. В частности, Делос был менее счастлив в своем сопротивлении: под водительством некоего Орбия жители острова, к которым присоединились многие тысячи римских беженцев, решили отделиться от Афин, где Аристиону удалось создать превалирование фракции, благосклонной к Митридату, заставив таким образом часть тех, кто был склонен к верности Риму (и кто придерживался более консервативной и традиционной тенденции), покинуть Город и искать убежища у римлян. Так делосцы использовали афинские волнения, чтобы вернуть себе независимость, и пока сражались только с афинским флотом, все шло довольно хорошо. Зато сопротивление Архелаю могло быть только символическим, и произведенные последним репрессии были особенно кровавыми, убиты 20 000 человек, многие из которых италики. Архелай передал власть над островом Афинам и доверил Аристиону сокровища делосского храма Аполлона и 2000 человек для их охраны. Эта понтийская поддержка должна была к тому же позволить Аристиону заставить окончательно замолчать оппозиционеров, которые в самих Афинах еще выступали против сотрудничества с Митридатом.

В конечном итоге единственное серьезное противодействие царю шло от пропретора Македонии Гая Сентия и его легата Квинта Бруттия Суры. На самом деле Митридат оставил за собой союз с Фракийским царством, царь которого, Софим, развязал значительные операции в пограничной зоне, затем осмелел и углубил проникновение до Эпира, где его солдаты разграбили храм Зевса в Додоне. Но римский губернатор, располагавший хорошо организованными войсками непосредственно для ведения борьбы против фракийских набегов в Македонию, которые длились уже многие годы, смог отбить захватчика. Что касается Бруттия Суры, он был спешно отправлен задержать наступление варваров с юга и довольно хорошо преуспел. В морском бою он столкнулся с Метрофаном, когда последний только что опустошил Магнесию: потопил два его судна, захватив и уничтожив экипажи, что спровоцировало беспорядочное бегство азиатского флота при содействии попутного ветра. Тогда Бруттий выступил против острова Скиатос на севере от Эвбеи, который варвары превратили в свою базу и куда помещали трофеи; став хозяином местности, он распял всех рабов и отрубил руки всем свободным. Затем, получив пехотное и конное подкрепление из Македонии (1000 человек в общем), выступил против Беотии и напал в Херон ее на войска Архелая и Аристиона; сражение продлилось три дня без решающего превосходства с той и другой сторон. Все же Архелай и Аристион отступили, и римлянин использовал это, чтобы отойти и направиться в Пирей, который он занял.

Это сопротивление относительно мало известно военными успехами, больше — дипломатическими последствиями, к которым оно привело. В самом деле, Бриттий Сура не смог долго удерживать Пирей перед войсками своего противника, который только что получил значительное ахейское и лакедемонийское подкрепление; зато его позицию несколько улучшили греческие народности, оставшиеся ему верными, что побудило к большему благоразумию тех, кто еще не принял открыто сторону того или иного лагеря. Когда Луций Лициний Лукулл прибыл в Грецию с авангардом войск Суллы, Бруттий Сура со своими людьми отошел на Македонию. Сам Сулла вскоре высадился с большей частью армии: тотчас же греческие города направили к нему посольства просить у него помощи и убедить его в их преданности Риму. Конечно, в этом движении некоторой части Греции значительную роль сыграли его репутация исключительного полководца, которую он снискал, а также число легионов, бывших под его командованием и служивших мерилом значимости, которую Рим придавал этой войне: шесть легионов (даже те, с которыми он шел на Рим восстанавливать порядок) численностью около 36 000 легионеров, к которым нужно добавить италийскую конницу и вспомогательные контингенты. Но еще раз подвиги Сентиева легата уже заставили греков задуматься, и они колебались.

Первой заботой проконсула Суллы было обеспечить себя рекрутами из городов, с которыми Рим будет поддерживать связи; в обмен он предложил деньги, провизию и вспомогательные войска (в частности Фессалии и Этолии, которые менее пострадали от репрессий азиатских армий). Когда он таким образом укомплектовал личный состав вспомогательных войск и организовал тыловое обеспечение своей экспедиции, то выступил навстречу Архелаю. В Беотии почти все города выразили ему верноподданнические чувства, включая Фивы, которые раньше принимали сторону понтийского царя; политика двойной игры дорого стоила городам, с которыми обошлись сурово: половина их территорий была конфискована и в дальнейшем поделена между различными храмами, из которых проконсул реквизировал сокровища.

Когда римляне прибыли в Аттику, их противники ретировались в Афины и Пирей. Так, Сулла расположил часть своих войск перед воротами города, защищавшегося Аристионом, в то время как сам принял осаду Пирея, где укрылся Архелай за стенами толстой кладки около 18 метров высоты, построенных по идее Перикла в период Пелопоннесской войны, то есть три с половиной века тому назад. Первые попытки взять штурмом крепость оказались напрасными: понтийские войска легко отбрасывали лестницы, нанося кровавые потери нападавшим. Следовательно, нужно было действовать по-другому, тем более, что не было возможности уморить неприятеля голодом, потому что у него были выходы в море, где его превосходство неоспоримо. Тогда Сулла построил в близлежащих городах, Элевсине и Мегаре, огромные мастерские для строительства осадных машин, пропорциональных стенам, которые нужно было взять. Он потребовал от Фив, чтобы они доставили часть того, в чем нуждались техники для сооружения машин (в частности металла) и вооружения (катапульты). Если говорить о дереве, то он использовал среди прочего деревья сада Академии на берегах Сефисы (место, где Платой проводил занятия), который в силу необходимости были трансформирован в монтажную мастерскую осадных башен.

План был прост: нужно поднять перед стенами террасы и установить там огромные орудия. Следовательно, все началось с гигантских работ по сооружению террас, чтобы установить и закрепить платформу. Для этого подходил любой материал, особенно камни и балки Длинных стен (соединявших Афины и Пирей), которые из-за ветхости разрушились, — их Сулла приказал снести. Но по мере того как внешний уровень земли повысился, Архелай приказал установить опирающиеся прямо на стены деревянные башни, на которых он расположил большое число оборонительных орудий.

И в то время как с той и другой стороны возводились сооружения для атаки и защиты, постоянно шли сражения, спровоцированные вылазками варваров или попытками штурма. Благодаря двум рабам, находившимся в Пирее и извещавшим его в посланиях, написанных на снарядах пращи, Сулла смог разрушить многие попытки Архелая помешать его осадным работам. Используя свой источник информации, ему удалось превратить в победу вражескую вылазку, которая могла бы дорого стоить: многочисленная азиатская пехота должна была атаковать солдат, занятых на осадных работах, в то время как конница попыталась бы захватить в клещи основную часть римской армии. Римляне были подготовлены, а азиаты потрясены, понеся большие потери в ходе операции.

Поражение вынудило Архелая к большей осторожности: он вооружил даже своих гребцов и попросил подкрепления (хотя его войска уже были более многочисленны, чем войска римлян), и в ожидании его прибытия осмеливался на небольшие вылазки, призванные мешать осадным приготовлениям. Когда, наконец, Дромихет привел ему морем новую армию, он приказал всем своим войскам выйти, чтобы начать сражение: пехотинцев он разместил вдоль стены, чтобы помешать любой попытке с этой стороны, и добавил к ним лучников и метателей из пращи, чтобы превратить эту оборонительную гвардию в наступательную в случае, если бы противник выдвинул фланг; затем он поставил за стенами в непосредственной близости от ворот солдат, вооруженных факелами, с задачей поджечь осадные башни, как только они станут доступны.

Сражение было ожесточенным и долгое время безрезультатным; варвары сдались первыми. Они начали разбегаться. Личное вмешательство Архелая помогло собрать беглецов и вновь направить в бой. Поддались римляне, и потребовалась вся решительность легата Суллы Луция Лициния Мурены чтобы заставить войска выстоять, когда они уже чувствовали себя погибшими. Оптимальное решение было достигнуто солдатами, которых Сулла очень сурово наказал за трусость. Солдаты, обесчещенные на глазах у своих товарищей, теперь были заняты на тяжелых вспомогательных работах. В этот день они возвращались с работ по деревянным сооружениям; используя представившийся им случай реабилитировать себя, они спешно вооружились и атаковали противника. Равновесие сил сразу же оказалось изменено, и варвары быстро отступили внутрь стен, несмотря на усилия Архелая вернуть их на поле брани. Сам он пытался сопротивляться до последнего момента, пока не пришлось бросать ему веревку, чтобы втащить в Пирей, ворота которого были уже закрыты; те, кто обеспечивал его защиту, были убиты римлянами.

Несомненно, для римлян победа имела значение скорее психологическое, нежели стратегическое: несмотря на потери, армия Архелая оставалась значительно превосходящей по численности и сражение не представило случая ослабить сопротивление. Зато Архелай и его люди поняли, что для победы над римлянами недостаточно многочисленности; со своей стороны, римляне обрели уверенность, справившись с противником. Сулла сумел извлечь всю выгоду из сражений этого дня, раздавая награды и знаки отличия: особенно он поднял позорящие санкции, применяемые к солдатам, введение которых стало решающим. С приближением зимы проконсул приказал разместить основной лагерь в Элевсине, следя за тем, чтобы он был защищен от возможных атак конницы: для этого приказал вырыть (несмотря на ежедневное надоедание противника) очень глубокий ров, предназначенный сломить любое усилие атакующих войск.

Опыт первой кампании преподал Сулле, что для победы над генералами Митридата нужно располагать флотом и, одновременно обеспечивая регулярное снабжение, что невозможно, пока враг — абсолютный хозяин на море, отрезать его от источников снабжения. Следовательно, он отправил Луция Лициния Лукулла, самого близкого ему офицера своего штаба, с миссией попросить у союзных народов и свободных государств достаточное количество кораблей, чтобы создать соответствующую морскую силу. В разгар зимы Лукулл тайно отплыл и вышел в открытое море с флотилией из шести легких судов, которые не должны были позволить ему столкнуться с вражеским флотом, ведущим внимательное наблюдение за восточной частью Средиземного моря.

Сулла также нуждался и в значительных финансовых средствах. Положение в Риме изменилось: его противники, поддержанные консулом 87 года Луцием Корнелием Цинной, тем самым, который торжественно клялся соблюдать его интересы, захватили власть и призвали врагов народа предыдущего года — Мария и его людей. Среди других обстоятельств — политический переворот, лишивший Суллу источников законного финансирования кампании против Митридата: Марий вновь увидел себя командующим, чего он так добивался, после того как сместил с этого поста Суллу. Кроме политических проблем, которые ставил новый переворот, существовала еще одна деликатная ситуация: командующий не только не получал ни провизии, ни денег, чтобы платить жалование и оплачивать все издержки войны, но теперь его еще лишили законной власти, необходимой для взимания сумм, которые ему необходимы. И новости, доходившие до него из Рима, совсем не были ободряющими: его сторонники были объектом мести Мария. Некоторые убиты, другие принуждены к самоубийству, многие прибыли к нему, таким образом усилив его штаб.

Во всяком случае операции против армий Митридата были теперь в самом разгаре, чтобы Сулла мог бы отказаться от них. Теперь нужно было покончить с азиатским противником, прежде чем, возвратившись, урегулировать чисто римские вопросы. И к тому же его легионы, без сомнения, не пойдут за ним второй раз против Рима: они были готовы проложить путь к Азии и ее богатствам: предпочтительно не требовать от них вступить в рукопашную в Италии.

Сулла взял деньги там, где они находились: в сокровищницах храмов Эпидоры, Олимпии, Дельфов. Принудительное изъятие святых даров не прошло без затруднений: в Дельфах ссылались на чудеса, чтобы помешать этому, но напрасно. Необходимость создавала закон; эмиссары Суллы забирали все, предварительно составив детальную опись. Однако, несмотря на предосторожности и обещание возвратить то, что будет использовано, греков поистине шокировал подобный пиратский акт. И тон, которым грек Плутарх почти двумя веками позже рассказывал об этом эпизоде, свидетельствует о негодовании, вызванном решением Суллы. Нужно сказать, что среди других «святотатств» реквизиция привела к разрушению последней из гигантских серебряных ваз, поднесенных храму Аполлона царем Крезом: она оказалась слишком большой и тяжелой, чтобы ее вынести, и потребовалось разбить ее на множество кусков. Правда, нужно добавить, что фокидийцы сами разбили три такие вазы в IV веке, употребив их на нужды войны.

Теперь Сулла располагал массой драгоценного металла, необходимого для чеканки монет, которые были ему нужны, чтобы покрыть расходы на свою армию. И первые операции кампании 86 года начались довольно хорошо: Сулла, предупрежденный своими постоянными информаторами о том, что Архелай готовит значительный ночной конвой со снабжением для Афин, подготовил засаду, захватил солдат и конфисковал товары. В тот же день один из его офицеров, Луций Мунатий Планк нанес некоему Неоптолему, генералу Митридата, жестокое поражение в районе Халкиды: он убил у него 1500 человек, захватил в плен еще большее число, и ему удалось ранить самого Неоптолема.

Через некоторое время римлянам чуть не удалось взять Пирей: ночью, когда часовые заснули, с помощью лестниц легионеры взобрались на стену. Внезапность посеяла внутри крепости панику, но понтийские офицеры быстро овладели ситуацией: шеф команды римлян был убит и его соратники сброшены с высоты крепостной стены; азиаты воспользовались предоставленным случаем и предприняли вылазку, чтобы поджечь две гигантские осадные башни. Сулла вынужден был задействовать солидную часть своих войск, которые должны были сражаться остаток ночи и весь следующий день. Итак, возобновился обмен снарядами между осадными и оборонительными башнями. Римляне, располагавшие более мощной артиллерией (они могли выпускать тринадцать каменных ядер одновременно), имели в этой области преимущество, которое предвещало близкую победу, потому что позволяло им мешать укреплению оборонительных сооружений.

Были готовы земляные насыпи, на которые Сулла полагал установить новую машину, начались монтажные работы. Но едва они были закончены, как сооружение рухнуло: вражеские саперы подкопали платформу. Тотчас же римские техники начали заделывать дыру, приступив одновременно к минированию стены. Подземные работы, продолжавшиеся определенное время, были полны неожиданностей вроде той, что когда сомкнулись две галереи — понтийцев и римлян — те и другие саперы в темноте передушили друг друга.

Подкопы были призваны придать большую эффективность ударам тарана, чтобы расшатать огромную стену. И в самом деле вскоре показалась маленькая брешь. Завязалось жестокое сражение вокруг оборонительной башни, что находилась поблизости и которую римлянам удалось вывести из строя, предав огню. И затем, подкопав и подперев деревянными стойками участок стены, прилегающий к бреши, им удалось с одного удара завалить значительную ее часть, запалив смолу и серу, по приказу Суллы, в подземном ходе вдоль подпорок.

Эффект неожиданности был полным: предназначенные для защиты стен солдаты, опасаясь стать свидетелями разрушения других участков, оказали слабое сопротивление легионерам, бросившимся на штурм. Сулла лично руководил операциями, без конца заменяя уставших солдат свежими войсками, бросая угрозы и подбадривая, возбуждая рвение у сражающихся, клянясь, что победа не за горами. Но и Архелай тоже действовал на свой страх и риск: он по мере необходимости замещал свежими войсками те, у которых появились признаки усталости; угрожал и подбадривал своих солдат, возбуждая в них пыл, обещая, что скоро будет покончено с нападающими.

В конце концов Сулла был вынужден дать сигнал закончить сражение: ему не удалось воспользоваться проходом, а штурм был слишком губительным, чтобы его продолжать. Все же он поблагодарил своих людей за мужество. После ремонта, который Архелай проводил в течение всей следующей ночи, Сулла попытался еще раз атаковать, полагая, что заделанную дыру будет легче разрушить, так как она еще свежая. Но понтийцы обеспечивали усиленную охрану, он рисковал большими потерями.

Тогда Сулла отказался взять Пирей силой. Оставалось только надеяться уморить его голодом. Если принимать во внимание выходы Архелая к морю, могла засветиться надежда на далекое будущее. Аристион же в Афинах находился в совершенно другом положении: обозы, которые ему отправлял понтийский союзник, не поступали с того времени, как Сулла усилил блокаду, соорудив укрепленные установки и ров, как для того чтобы воспрепятствовать снабжению, так и чтобы пресечь любой выход из города, зная, что голод тем сильнее, чем больше осажденных. Таким образом, оказалось, что Афины падут быстрее, чем Пирей: по сведениям, которыми он располагал, афиняне уже съели весь скот, сварили все кожаные вещи и были на последнем издыхании; уже поговаривали о многочисленных случаях людоедства. Определенное число представителей афинской аристократии очень хотели бы положить конец голгофе, ведя переговоры с Суллой, но Аристион, поддерживаемый азиатскими солдатами, которых ему направил Архелай, грубо прогнал пришедшие к нему делегации. Однако констатируя ослабление своей защиты, он кончил тем, что направил к Сулле эмиссаров. Прием был коротким: греки думали произвести впечатление на своего противника воспоминаниями о славном прошлом Афин, подробно рассказывая о подвигах Тесея, мидийских войнах. Сулла рассердился и выставил их вон, заявив, что римляне пришли не для того чтобы получать уроки истории, а подчинить непокорных.

Его разведывательная служба указала слабое место в стене, которое, вероятно, не являлось объектом особой защиты: речь шла о зоне, называемой Гептахалкон, недалеко от ворот на Пирей. Он сам отправился на местность и решил предпринять неожиданный штурм с этой стороны. Первым солдатом, который взобрался на стену и позднее заслужил венец, был некий Марк Атей. Он ожесточенно дрался, удерживая позицию, хотя и сломал свой меч о шлем защитника.

По правде говоря, римляне не встретили ожесточенного сопротивления: люди были слишком ослаблены продолжительным недоеданием, чтобы оказаться опасными и город был быстро окружен. Однако Аристион и часть гарнизона укрылись в Акрополе, где, вероятно, оставалось немного еды. 1 марта 86 года до н. э. римские солдаты проделали огромную брешь в стене, которая соединяла Святые ворота с Пирейскими, и через нее-то к полуночи Сулла вошел в Афины во главе своей армии; город был освещен факелами, их несли тысячи легионеров, звучали трубы и рог, объявляя торжественный вход победителя.

Многие афиняне покончили с собой, чтобы избежать расправы; много других были задушены римскими солдатами, которым Сулла предоставил право грабить город (там с ужасом обнаружили, что во многих домах рабы были приготовлены для употребления в пищу). Разграбление Афин армией осталось в памяти греков как беспримерный акт вандализма и во многом способствовало созданию образа холодной жестокости Суллы: это явилось местью за оскорбления, безмерно унижавшие его самого и его жену Метеллу, которыми сыпали афиняне со своих стен во время осады.

Само собой разумеется, что противники никогда не упускали случая поносить один другого; есть даже свидетельства оскорблений, которые они бросали друг другу, потому что археологи обнаружили в городе Перузии и его окрестностях свинцовые снаряды от пращи, датируемые 41–40 годами до н. э., периодом, когда Октавий, будущий император Август, осаждал войска брата Луция Антония и его жены Фульвии: на некоторых из них, пущенных со стен, были выгравированы фаллос и надпись: peto Octavi culum («ищу зад Октавия»). В другом случае на снаряде также изображен фаллос, под которым: peto landicam Fulviae (что можно перевести как «ищу киску Фульвии»). К тому же по случаю войны Октавий (над которым его противники смеялись, называя женским именем, чтобы разоблачить пассивные гомосексуальные привычки) написал эпиграмму, которую полностью воспроизвел поэт-сатирик Марциал: «Под предлогом, что Антоний натягивает Глафиру, Фульвия принуждает меня также натягивать и ее. Меня? Чтобы я натягивал Фульвию? А если Маний попросит меня всадить ему в зад? Нет! Надо быть дураком. «Или ты имеешь меня, или война», — говорит она. Но член мне дороже жизни: война. Трубите сбор!»

Во время осады Афин оскорбления должны были взлетать не менее высоко, чем снаряды пращи в Перузии, и, определенно, афинянам не было никакого резона щадить Метеллу. Сохранилось воспоминание только об одном из этих поношений, и оно кажется нам совсем невинным, потому что намекает только на белый цвет кожи и веснушки: «Сулла представляет собой лишь тутовую ягоду, обсыпанную мукой». Но даже если припомнить другие злые насмешки, это вовсе не оправдывает разграбления Афин. Все гораздо проще и вразумительнее: после года ожесточенных, но безрезультатных сражений против Пирея командующий войсками ухватился за первую возможность обогатить своих солдат. И к этому нужно добавить, что Сулла очень рассчитывал на действенность примера репрессий, чтобы отсоветовать другим городам действовать, как Афины: и, с этой точки зрения, мизансцена ночного вступления в город должна была произвести впечатление, чтобы снять последние колебания в греческом стане. Но вероятно также, что греки сами несколько преувеличили размах репрессий: «Нельзя было сосчитать мертвых, число которых еще теперь определяют по обширности пространства, заполненного волнами крови. Так как помимо людей, убитых в других кварталах, пролившаяся на Агору кровь заполнила весь Керамик внутри Дипилона. Говорят даже, что кровь вытекла за дверь и затопила всю слободу».

Если и есть какие-либо резоны сомневаться, что экзекуции приняли грандиозные размеры, по мнению Плутарха, можно согласиться, что грабеж был систематическим. Как было сказано, перспективы обогащения были эффективным стимулом для солдат и Суллы, желавшего преподать грекам урок, и они использовали это, чтобы украсть кое-что из сокровищ, которые привезли в Рим.

Среди этих сокровищ находилась библиотека исключительного богатства и ценности: речь идет о собрании книг, которые сам Аристотель завещал своему ученику Феофрасту (ему он также передал свою школу), пополнившемся произведениями, принадлежавшими последнему. Однако книги были местами повреждены: когда наследники Феофраста узнали, что Атталиды стремятся собрать по всему царству имеющиеся книги, чтобы составить библиотеку Пергама, они вынуждены были закопать те, что имели неосторожность перевезти в Цепсис. Когда их раскопали, чтобы продать библиотеке Апелликона в Теосе, то обнаружили, какой вред им нанесен влагой и червями. Апелликон постарался реставрировать собрание, но он просто любил читать, а не размышлять, и то, как он заполнил пропуски, не удовлетворило требовательных перипатетиков. Сразу после смерти этого лица Сулла все захватил и разместил в Риме, где азиатский грамматик, друг Цицерона, увлеченный доктриной учителя, Тираннион, дал их первые серьезные изложения.

Самому городу грозило разрушение, о котором свидетельствует археология. Но стараниями Суллы разрушения ограничили. То ли его попросили в этом смысле вмешаться некоторые члены его штаба и представители афинской фракции, враждебные Митридату, которые нашли у него защиту, то ли потому что сам он был под влиянием греческой культуры и пожелал сохранить чарующий город греческого мира, не имеет значения: город не был разрушен, и даже если это в какой-то степени произошло (период тирании, предшествовавшей войне, уже положил начало его уничтожению), все равно он узнал в I веке н. э. новый период расцвета. Во всяком случае в то время Сулла положил конец грабежу, произнеся панегирик в честь афинян прошлого и объявив, «что он помиловал сегодняшних афинян в память их отцов, многих в память немногих и живых в память мертвых».

С римской точки зрения, взятие Афин изменило порядок вещей: теперь уже было окончательно решено побыстрее покончить с Пиреем. Как только Сулла окружил Акрополь, где скрылись Аристион и последние оказывающие сопротивление, тотчас же он вновь предпринял наступление на порт. На этот раз он употребил большие средства: мощная артиллерийская подготовка (ядра, снаряды, пращи, стрелы) должна была ослабить атакуемые точки стены так же, как и предыдущие, потому что заделанные бреши были еще свежими и менее крепкими, — действительно, стена рухнула снова, открыв вторую укрепленную стену, которую воздвиг Архелай. Не смутившись, римляне атаковали эту преграду, по приказу постоянно присутствующего Суллы, за всем наблюдающего, организующего замену уставшим войскам, подбадривающего своих солдат обещаниями славы и вознаграждений. Перед этой маниакальной ожесточенностью, в то время как Афины уже пали, у Архелая не было больше причин упорствовать в защите города, и он счел разумным ретироваться в ближайшее же время на укрепленный островок Моннихия, где оказался вне досягаемости, поскольку Сулла не располагал кораблями. Затем он окончательно покинул это место и присоединился к другим армиям Митридата.

А Сулла стирал с лица земли Пирей, не щадя ни одного из замечательных зданий, даже Арсенала, построенного в IV веке. В 1959 году археологи обнаружили огромные статуи, которые украшали его и были погребены под развалинами пожарища.

События, последовавшие за взятием Афин и разрушением Пирея, не описаны с точностью доступными нам древними источниками. Однако известно, что Архелай провел свой флот вокруг Аттики и высадился в Халкиде и отсюда пошел на северо-восток, чтобы осуществить соединение с другими понтийскими силами, которые прибывали из Македонии и Фессалии. Речь шла о двух армиях: первая, под командованием Дромизаита, состояла из свежих войск, специально задействованных, чтобы пополнить ряды солдат Архелая; второй командовал сын Митридата, Аркатий, в Македонии, где она почти не встретила сопротивления. Аркатий тоже отправился на юг, чтобы напасть на Суллу, но заболел и умер. Его солдаты, командование над которыми взял Таксил, были приведены к Архелаю. В общем это составило внушительную армию из почти 100 000 пехотинцев и 10 000 конников, снаряженную, кроме прочего, 90 грозными колесницами, запряженными четырьмя лошадьми, на колесные спицы которых крепились длинные лезвия-серпы: влетая на полной скорости в ряды противника, они производили ужасные повреждения и таким образом могли обратить линию в бегство. Но если армия и была многочисленной, она была также разношерстной, потому что состояла из различных народностей: фракийцев, понтийцев, скифов, каппадокийцев, вефинийцев, фригийцев и массы маленьких этнических единств, набранных на вновь захваченных Митридатом территориях (не будем забывать значительное войско рабов: Плутарх утверждает, что было 15 000, кого задействовали, пообещав свободу). Каждая формация имела свое собственное оружие, свои военные традиции и даже своих офицеров. Осуществлял верховное командование Архелай.

Римская армия представлялась намного меньше, хотя она и получила совершенно неожиданное подкрепление: благодаря политическому перевороту, который произошел в Риме, была направлена новая армия, чтобы вести операции против Митридата. Но эти войска сильно вымотались в путешествии: захваченные штормом корабли, перевозившие их, получили серьезные повреждения, а некоторые из них даже потонули, став причиной многочисленных смертей. И затем в Фессалии солдаты были повергнуты в ужас величиной армий, с которыми они должны были столкнуться, имея во главе генерала Луция Валерия Флакка (заменившего на посту консула старого Мария, умершего в первые дни января). Флакк больше был известен своей алчностью, нежели военным искусством, хотя ему пришлось не слишком проявить свои ораторские способности, чтобы убедить войска присоединиться к командующему с ореолом недавних побед в Афинах и Пирее. Под командованием Луция Гортензия 6 000 человек взяли направление на юг, чтобы соединиться с армией Суллы; сам же он двинулся на север по двум причинам: первое — ему необходимо было найти более плодородный, чем Афины, район для снабжения своей армии продовольствием (даже с риском идти по широким равнинам, удобным для развертывания довольно значительной вражеской конницы), и второе — он желал уменьшить опасность засады, которая грозила Гортензию и его людям. Действительно, Архелай ждал маленькое войско в Фермопильском проходе. Но благодаря Кафису, фокейцу, которого Сулла очень уважал и к кому он обращался по всем деликатным вопросам (именно он вел переговоры о «выдаче» сокровищ храма в Дельфах), римляне избежали западни, пройдя по горам Парнас и проведя ночь в цитадели Тифорея, и соединились в районе Давлиса.

С подкреплением римская армия не должна была превысить 40 000 человек, наполовину италиков, к которым присоединились греки и несколько беглецов-македонцев из армий Митридата. Диспропорция была огромной и требовался искусный маневр, чтобы не дать потопить себя при подготовке сражения с врагом, так очевидно превосходящим по численности. Если верить Плутарху, это было впечатляющее зрелище, когда варвары построились в боевой порядок, чтобы дать бой римлянам; видна была Элатийская равнина, заполненная «лошадьми, колесницами с серпастыми колесами, круглыми и продолговатыми щитами. Воздух был наполнен возгласами и воинственными криками солдат стольких народов, вставших на боевую позицию. Кроме того, величественный блеск их пышной экипировки не без эффекта предназначался для того чтобы произвести впечатление на римлян. Бряцание оружия, красиво отделанного золотом и серебром, яркие краски мидийских и скифских туник вкупе со сверканием бронзы и железа придавали движущейся армии страшный вид огненной колонны». Было бы безумием развернуть свои войска перед блестящей и ужасающей ордой, поэтому Сулла держит их в лагере, раскинутом на востоке равнины, до того момента, когда, устав ждать сражения, варвары рассыпятся по региону. Что действительно и произошло: контингенты направились на Панопей в Фокиде, который они снесли, и на Левадию в Беотии, в которой они опустошили храм. Два других соединения должны были занять стратегические пункты, чтобы контролировать равнину Херонею (с востока на запад простирающуюся вдоль Кефиса, ограничивающего ее с севера), но Сулле удалось помешать им сделать это. Прежде всего Архелай отправил элитных солдат, которых называли халкаспиды, потому что они носили металлические щиты, завладеть высотами Парапотамии, что должно было позволить ему контролировать проход с равнины Элатеи в Херонею; но Сулла сам спешно отправил корпус войска, который вышел победителем из стычки и занял местность. Затем понтийцы имели намерение завладеть городом Херонея на юге равнины; здесь их тоже опередили римляне, к которым присоединили всех местных под командованием военного трибуна Авла Габиния. Вражеские войска от Херонеи отступили к Фуриону, немного далее на запад, откуда они также могли контролировать часть равнины и неизбежно основательно стеснять римлян в случае спланированного сражения, потому что большая часть понтийских войск находилась, имея свой лагерь на севере, на левом берегу Кефиса, между отрогами гор Аконтион и Гедильон.

Для Суллы, расположившего свой лагерь западнее лагеря Архелая и рассчитывавшего заставить того сражаться на равнине Херонеи, потому что местность ему казалась удобной и он считал, что его противник совершил ошибку, расположив свой лагерь в такой пересеченной местности, нужно было принять меры, чтобы не опасаться захвата с фланга или окружения. По этой причине он приказал вырыть большой ров и заполнить его водами Кефиса, что должно было закрыть равнину на западе: во-первых, предотвратить всякую неожиданность с равнины Элатеи и, во-вторых, избежать бесконечного продвижения Архелая с этой стороны. Но требовалось еще выбить понтийский корпус около 3 000 человек, расположившийся в Фурноис. Итак, он оставил Луция Лициния Мурену задерживать, насколько возможно, развертывание врага, который начал переправу через Ксфис, чтобы встать в боевую позицию, а сам уехал. Сначала он направился на берег реки принести жертву богам и узнать предзнаменования; так как они были благоприятными, он прибыл в Херопсю сменить войска, стоявшие там, и обдумать меры, чтобы нейтрализовать стоявшего в Фурноне врага. На месте двое солдат, уроженцы этого города, предложили ему выбить противника, пройдя через горы: можно было, говорили они, используя перевал, выйти к нависшей над цитаделью платформе, откуда легко забросать снарядами и принудить к отступлению. Сулла, которого Габиний уверил, что оба херонца — верные люди, указал отряду под командованием военного трибуна Эруция отправиться в путь, следуя за проводниками. Сам Сулла собрал остаток войск и догнал свою армию, которая уже разворачивалась перед лицом варваров. На этот раз, хотя диспропорция между силами оставалась еще значительной, дело для римлян обстояло лучше, впрочем, насколько известно, Архелай сам не спешил драться с Суллой: у него уже был некоторый опыт войны с римлянами и он хорошо видел, что если принять во внимание местность, где расположился лагерь, положение его войск не очень выгодно. У него было очень мало пространства, чтобы развернуть все свои силы, и в случае спешного отступления пересеченный характер местности может стать причиной краха. Но все другие командующие вступили в сражение и начали выдвигать контингенты, серьезно решив разбить противника, так явно численно уступающего. Так как войска Мурены теснили формирование фаланги, щит против щита на многих линиях в глубину, Архелай направил отряд конницы, чтобы посеять замешательство у римлян и помешать им подходить слишком близко. Но конница легионеров рассекла своих противников на части и преследовала их до отрогов гор, где большинство из них было убито. Тогда Архелай пустил в атаку шестьдесят квадриг с серпоносными колесами, разместив их, как положено, перед своими линиями; но именно пространства, разделявшего две армии, было недостаточно, чтобы позволить им взять необходимый для их эффективности разбег, они не смогли причинить никакого вреда: римляне второго ряда, по приказу Суллы, воткнули в землю очень много кольев, за которыми спрятались солдаты первого ряда в момент атаки, ими же были остановлены колесницы; римляне испустили воинственный клич, что испугало лошадей, которых возницам удалось освободить из заграждения, и они понеслись на свои собственные ряды; что касается оставшихся, их убили находившиеся в арьергарде легковооруженные солдаты, проходя через первые линии.

Наконец, Архелая не устроило, что солдаты гарнизона в Фурионе, выбитые батальоном под командованием Эруция, вызвали сильный беспорядок, когда присоединились к своим. В самом деле, все произошло так, как говорили два херонца: пройдя через хребет, римляне оказались над Фурионом и захватили варваров врасплох, закидав их снарядами. Одни бежали, некоторое число их погибло: либо они сорвались в пропасть, либо напоролись на оружие своих же соратников, скатываясь по склонам горы. Но главное — Мурена перехватил основную часть войска, отхлынувшую на север, чтобы добраться до лагеря; некоторые спасшиеся из этой бойни отчаянным бегством бросились в свои собственные ряды, где рассказ об их приключении вызвал сильное возбуждение.

Однако боевой порядок для сражения был уже продуман: Архелай позади того, что у него осталось от колесниц, смог расставить своих людей в фалангу; в глубине он поместил вспомогательные части, которым придал контингенты италиков, спасшихся у Митридата после Союзнической войны — можно было рассчитывать, что их ненависть к римлянам и страстное желание сражаться с ними делали из этой второй линии особенно крепкий боевой порядок. Наконец, в последнем ряду находились легковооруженные войска. И затем на каждом крыле он разместил конницу, главный козырь в сражении. Сулла распределил своих пехотинцев в три линии, оставив заметный интервал между солдатами, во-первых, чтобы достаточно растянуть фронт перед армией Архелая, в три раза более многочисленной, и, во-вторых, сделать свои линии проницаемыми для частей своей конницы или легковооруженного войска, поставленного в арьергарде; впрочем, боевой порядок уже показал, что он функционирует достаточно хорошо, когда выступившие легковооруженные силы быстро переместились в первый ряд — убивать возниц на колесницах с серпоносными колесами. То, что у него осталось от конницы, было размещено с одной и другой сторон. Сулла взял на себя командование правого крыла, предоставив Луцию Мурене командовать левым. Но были опасения, как бы Архелай не попытался, несмотря на все предосторожности, окружить его войска с этой стороны именно потому, что его самого там не будет. В глубине на высотах он поставил два контингента подкрепления под командованием двух других легатов — Луция Гортензия и Сервия Сульпиция Гальбы. Армии не находились на одной параллельной линии, и левому флангу, под командованием Мурены, пришлось выдержать первый натиск; все произошло, как и опасались; Архелай продлил свою линию с этой стороны, чтобы окружить римлян. Тогда вмешались Гортензий и Гальба и постарались воспрепятствовать этому маневру. Но Архелай сам встал во главе атаки 2 000 конников — в итоге, он перерезал римский фронт надвое. Войска Гортензия и Гальбы, окруженные варварской конницей, сопротивлялись, как могли, но нападавшие выказывали особую агрессию в присутствии своего командующего.

Правое крыло еще не было задействовано. Это явилось причиной того, что Сулла, информированный об этой ситуации, решил пройти через линии со своей конницей, чтобы выручить Гортензия и Гальбу. В действительности, он смог вмешаться, потому что Архелай, увидев, что он подходит, отдал приказ на отступление. Итак, Сулла смог реорганизовать свое крыло, переместить Гортензия в резерв с четырьмя когортами (примерно 2 000 солдат) и быстро вернуться к командованию правым крылом, на которое, используя его отсутствие, Архелай направил свой натиск. Впрочем, он обнаружил, что как только покинул левое крыло, понтиец ввел элитные войска, знаменитых халкаспидов, озаботив Гортензия прийти на помощь, и вернулся командовать, когда сражение уже было в полном разгаре. Возвращение их командующего во главе конницы вызвало новый порыв у римлян, которые, правда, благодаря также брошенной им в сражение 1 000 человек подкрепления, углубились в линии противника; последний обратился в беспорядочное бегство. Боясь за левое крыло — менее благополучное, Сулла стремительно понесся туда с частью своей конницы и обнаружил, что Мурена во главе его войск с большой смелостью проникал во вражеские ряды. Когда два крыла уступили, центр долго не продержался, и вся вражеская армия была обращена в бегство.

Тогда Сулла пустился в преследование. Как и ожидалось, это была настоящая бойня, потому что у варваров не было достаточно пространства, чтобы выбраться всем вместе. Достигшие лагеря ткнулись в ворота, закрытые по приказу Архелая, который таким образом непременно хотел вынудить свои войска возобновить сражение. Через некоторое время солдаты попытались вновь встать в линию; но контингенты были слишком дезорганизованы, лишены своих офицеров и штандартов и скорее выглядели отданными на растерзание, а не отправившимися на битву. Второй раз их охватила паника, и они повернули, стремясь к лагерю, в который попали после длительных угроз и стенаний, чтобы им открыли ворота. Но теперь римляне были слишком близко; как только они увидели, что лагерь открыт, чтобы впустить спасшихся, то усилили натиск и ворвались туда, одержав полную победу.

Если верить самому Сулле, взаимные потери подтверждали абсолютное превосходство, достигнутое римскими войсками, так как только десяток тысяч варваров смогли спастись с Архелаем в Халкиде — в сражении было убито или взято в плен более 100 000 человек из войск Митридата; с римской стороны не досчитались только 14 солдат и, как утверждают, двое заблудившихся были найдены на следующий день. Правда, эти цифры, взятые нами из составленного командованием рапорта, нужно использовать с осторожностью или с известной долей скептицизма. Однако следует отметить, что ввиду уже возможной победы в сражении и беспорядочного бегства, в которое бросились враги, принимая во внимание пересеченность местности, дело могло кончиться настоящей резней.

Сулла дал отдых своим войскам и быстро поднял легкое соединение, встав во главе его, чтобы преследовать остатки азиатской армии, но сбежавшие из сражения Архелай и его люди были далеко впереди и беспрепятственно добрались до пролива Эврип, отделяющего Эвбею от Беотии. Здесь они в полной безопасности отчалили, так как знали, что римлянин не располагал кораблями и соответственно его преследование было напрасным. И это, без сомнения, было основанием того, что варвары, стремившиеся найти компенсацию только что испытанному разгрому и дать грекам понять, что война не кончилась, направили паруса на остров Закинф в Ионическом море: они должны были думать, что легко с ним покончат и таким образом принесут осложнения Сулле в его тылу; но жители острова сопротивлялись с большой решимостью, ведь там укрылось большое число римских граждан, организовавших оборону, которым даже удалась успешная вылазка, вынудившая Архелая спешно отчалить и вернуться в Халкиду (занимаясь по пути пиратством, чтобы хоть как-то поддержать свои войска).

Когда Сулла вернулся к своей армии, он узнал о капитуляции Акрополя, где скрывался Аристион с понтийскими войсками, которые у него еще оставались. Он прибыл на место и приказал, чтобы все те, кто принимал какое-либо участие в установлении тиранического режима Аристиона или же замеченные в сотрудничестве с Митридатом, были уничтожены — начиная с самого Аристиона, конечно. Не бог весть что известно об этой личности, которую греческие источники рисуют в сатирическом ключе, потому что считают Аристиона единственным, кто ответствен за несчастья Афин: «Он был сплавом коррупции и жестокости; в его душе соединились и смешались все пороки и все плохие черты Митридата. В последнем кризисе он был как смертоносное бедствие для Города, который некогда прошел невредимым через многочисленные войны, тирании и усобицы. Медиум пшеницы стоил здесь тогда 1000 драхм, осажденные питались ромашкой, росшей вокруг цитадели, варили обувь и кожаные изделия, а Аристион проводил время в попойках и пирушках, бросая саркастические насмешки врагу. Он жил, не заботясь о том, что священная лампа Минервы погибнет из-за отсутствия масла…» Этому черному воспоминанию, сделанному Дионом Кассием, соответствует впечатление Аппия из Александрии о жестокостях, совершенных Аристионом для утверждения своей власти и избавления от проримлян, когда, приказав убить одних, других отправил к Митридату: «Он делал все это, хотя и изучал эпикурейскую философию. В подобных действиях он не был одинок: до него в Афинах Критий (ученик Сократа) и его подчиненные установили режим тирании так же, как в Италии пифагорейцы, а в других частях Греции те, кто известны под названием «Семь мудрецов» и взялся за управление государством, управляли с жестокостью и явились более страшными тиранами, чем деспоты, которые были до них. Отсюда подозрение ко всем философам: пришли ли они в философию из-за любви к добродетели, или обратились к ней, чтобы оправдать свою узурпацию власти и денег? Так, сегодня мы видим большинство из них, живущих в безвестности и стесненном состоянии, по необходимости прикрывающихся философией и с презрением отзывающихся о богатых и могущественных; вполне понятно, что действуя так, они меньше презирают деньги и власть, чем страстно их желают, и те, кто является объектом их атак, выказывают больше мудрости, чем они в своем направленном на них презрении».

Опыт государства философов, созданного в соответствии с желаниями Платона, был скорбным, даже кровавым: Аппий не говорит о том, что многие философы были причастны к резне италиков в 88 году или к установлению проазиатских тираний. Таков случай в Адрамитионе, где академический философ, некий Диодор, не колеблясь, приказал задушить своих сограждан, враждебно относящихся к Митридату; также философ, ритор и историк Метродор из Скепсиса превратился в политического деятеля, женившись на богатой наследнице, присоединился к партии Митридата с таким рвением, что стал называться «Мизор» — тот, кто ненавидит римлян. Подобное фанатическое отношение могло только бросить тень на всю корпорацию, тем более что выбранная партия оказалась в конечном итоге побежденной, и неудивительно, что греческие историки с определенным удовлетворением рассказывают, как эпикуреец Аристион до смерти влачил жалкое существование.

Для римлян победа под Херонеей имела большое значение и осталась в истории как одно из высоких достижений оружия Республики. Немедленным же результатом этой победы для Суллы было приветствие солдат, которые присвоили ему титул императора. Командующий армией косил его до конца своей магистратуры или, бывало, до празднования своего триумфа; в эпоху Суллы титул имел особое значение (которое к тому же не прекращало возрастать до появления Цезаря, который присоединил его к своим титулам); он отмечал признание всей армией исключительного искусства того, кто сумел одержать полную и очень кровавую победу над врагом при ограниченных собственных потерях. Но это заставляет также признать, что боги не отвернулись от сражения, они ему благоприятствовали. И Сулла, менее чем кто-либо другой, не пытался уменьшить божественное влияние. Наоборот, в соответствии с греческим обычаем, он приказал установить камень на поле битвы, там, где варвары начали отступление, и еще один — на вершине Фуриона, откуда его люди изгнали гарнизон. На этих двух камнях он распорядился выбить имена Марса, Виктории (Победы) и Венеры в знак помощи, которую его армия получила от богов. И кроме того, на втором — имена двух солдат, выходцев из Херонеи, которые подсказали ему способ выбить врага из цитадели — Гомолоиха и Анаксидама.

Особая торжественная церемония уничтожения вражеского оружия явилась для него случаем выразить благодарность богам — Юпитеру и Марсу. Собранное в кучу, оно было сожжено, после чего, надев венец, он провел ритуал уничтожения темных сил врага, еще оставшихся в его оружии. В религиозном контексте нужно вспомнить, что Сулла организовал в Фивах сцены игр в ознаменование своей победы — но судьями на них были греки из других городов, потому что он не простил жителям Фив их расположения к Митридату (и к тому же он конфисковал половину их земель, доходы с которых предназначил храмам Аполлона Пифийского и Зевса Олимпийского, где вынужден был «позаимствовать» сокровища).

Конечно, победа имела чрезвычайный резонанс в греческом и азиатском мирах, она напомнила тем, у кого короткая память, о военном превосходстве римлян. У Митридата это вызвало сначала изумление, смешанное с ужасом, от мысли, что противник, так очевидно уступающий в численности, смог уничтожить мощную армию. Царь решил собрать новую силу, изымая людей из всех подвластных ему наций: его требования проявлялись с большой грубостью и жестокостью, потому что он подозревал всех, к кому обращался, в желании повернуться против него после перенесенного им тяжкого поражения. Так, у него возникло желание уничтожить тетрархов из Галатии вместе с женщинами и детьми, поскольку думал, что при первой же возможности они его предадут. Трое смогли избежать резни, и среди них — знаменитый Диотарий, который заставил Рим пожаловать ему титул царя (и кого Цицерон защищал перед Цезарем). Вместе с другими спасшимися он организовал сопротивление Митридату, собрав армию добровольцев; и в самом деле, ему удалось прогнать понтийцев и эвмахов, которых царь поставил во главе страны.

Но на Хиосе Митридат сорвал свою злость самым жестоким образом: он помнил, что выходцами с этого острова были моряки, протаранившие его корабль во время осады Родоса, и решил заставить заплатить за унижение все гражданское население. Прежде всего он конфисковал в свою пользу имущество тех, кто сбежал с острова к римлянами, и направил эмиссаров с заданием составить опись всех римских владений на Хиосе. Затем один из его генералов, Зеноб, который должен был командовать армией в Греции, высадился ночью на острове, приказал занять стены и все укрепленные места, поставил часовых на воротах и утром сделал заявление, в соответствии с которым просил всех иноземцев оставаться спокойными, пока он соберет жителей на собрание. Это нужно было для того чтобы сказать им, что царь сомневается в искренности присоединения и для уверенности в их намерениях он требует, чтобы они отдали все свое оружие и как заложников направили к нему детей главных семейств. Так как армия Зеноба держала город в руках, у жителей Хиоса не было выбора: оружие и детей отправили в Эритрею.

Тогда Митридат написал несчастным хиосцам, укоряя их за благосклонное отношение к Сулле: не были ли многие из них на его стороне? Не использовали ли земли и имущество, принадлежавшие римлянам, и за которые они не платили ему никакого налога? Он напомнил им также инцидент на Родосе, говоря, что если вначале он хотел взвалить ответственность только на лоцманов, то из-за поведения основных руководителей города был вынужден прийти к выводу, что речь на самом деле шла об акте саботажа. И хотя в его окружении считали, что нет другого наказания кроме смерти за такое очевидное покушение на его жизнь, он решил быть милосердным и наложить на них только штраф в 2000 талантов.

Фантастическая сумма (в римских денежных знаках это составляет 40 миллионов сестерциев) ошеломила граждан, они хотели отправить к царю послов с просьбой защитить их; им помешал Зеноб, потребовавший без промедления начать сбор того, чем можно заплатить 2000 талантов. Мероприятие повергло хиосцев в плачевное состояние и не оставило им ни убранства в храме, ни украшений у женщин. Когда они собрали нужную сумму, Зеноб, обвинив их в мошенничестве с весом золота, которое ему дали, собрал их в театре и тотчас же оцепил его своими войсками. Затем он приказал им выходить по одному и идти к морю по тропинке, охраняемой его солдатами с оружием в руках; наконец, посадил их на корабль — раздельно мужчин, женщин и детей, чтобы отправить к Митридату, который депортировал их в свое царство Понт.

Наказание, которое, по мнению Митридата, должно было послужить уроком, произвело эффект, противоположный тому, на который он рассчитывал. Прежде всего при рассказе о действиях, совершенных в Хиосе, греческие города Азии были поражены террором и некоторые из тех, что несколько месяцев назад принимали царя, называя его своим спасителем, начали опасаться подпасть под ту же участь. Так, когда Зеноб со своей армией предстал перед Эфесом, граждане города потребовали, чтобы он был без оружия и в сопровождении небольшой группы солдат, если хочет пройти через ворота. Он подчинился и нанес визит отцу Моним (любимая жена Митридата), которого его тесть поставил во главе города, — Филопомену. После визита вежливости он пригласил эфесцев на собрание. Но последние хорошо знали, что они не могут ждать ничего хорошего от палача Хиоса, и собрание отложили на один день. Во время отсрочки они посоветовались и партия сопротивления взяла верх. Зеноба захватили и убили. Стены усыпали защитники, и было приказано сносить продовольствие со всей округи: город готов выдержать осаду. И как только жители Трал лов, Гипаепы, Месополиса, Смирны, Сардов, Колофона и других городов узнали, что Эфес готов сопротивляться, они последовали его примеру.

Митридат не мог позволить развиваться бунтарскому сознанию. Следовательно, он принял две серии мер: с одной стороны, он отправил войска, пытаясь образумить открыто отделившиеся города, и люто обошелся с теми, которые смог захватить; с другой стороны, объявил свободу греческим городам, уничтожил частные долги, дал согласие на гражданство всем метекам, которые там жили, освободив рабов целиком и полностью. Действуя кнутом и пряником и используя подрывные меры, он приостановил движение отступников, наметившееся после поражения его войск при Херонее; теперь в греческих городах было много боявшихся репрессий и много желавших сохранить в силе преимущества, на которые он пошел, чтобы изменились союзы.

Но Митридат должен был подтвердить, что он оставался все еще самым сильным властелином, и, следовательно, ему нужно было победить римлян. Необходимость была тем более неотложна, что правительство Мария направило против него вторую римскую армию, в то время он не мог представить, что два экспедиционных римских корпуса должны будут выступить друг против друга; наоборот, у него были все основания опасаться, что две армии будут соперничать в снискании славы — победить самого могущественного царя Понта. Даже если новая армия состояла только из двух легионов (12 000 человек в лучшем случае — но переход уменьшил военные силы! — к которым нужно было добавить вспомогательные контингенты) и, вероятно, менее закаленных, чем легионы Суллы, лучше было не рисковать. Он ускорил военные приготовления: 80 000 человек, из которых 15 000 конников, прекрасно организованных и экипированных (в частности 70 новыми колесницами с серпоносными колесами), которых Дорилай должен был привести Архелаю в Эвбею (Халкида).

Со своей стороны, Сулла уже выступил на Азию. Он прибыл в Эхин во Фтиотиде (на юге Фессалии), на виллу Мелитеи, и узнал, что в Беотии, где находилась новая армия Митридата, возобновились понтийские репрессии; он поспешно повернул назад к этому региону и расположил свой лагерь на равнине Орхомен, непосредственном продолжении равнины Херонеи на востоке. Стычки уже несколько охладили воинственный пыл Дорилая, убежденного сначала, что потерять столько людей при Херонее можно было только в результате предательства. Став более осторожными, варвары теперь решились ждать идеально благоприятных условий. Однако когда они увидели, что римляне, чья армия расположилась в боевом порядке, взялись батальонами саперных войск, охраняемых специальными когортами, рыть рвы трехметровой ширины, предназначенные помешать коннице развернуться и отбросить ее в топи (восточная часть равнины, на подступах к озеру Копай, их создают воды реки Мелас), они решили предпринять массовую вылазку, выпустив сначала конницу. Занятые на работах солдаты были скоро рассеяны, а новобранцы, призванные защищать их, под сильным впечатлением от диких выкриков конницы варваров в беспорядке пустились наутек.

Последствия паники могли быть трагическими, если бы все увидели, как армия разбегается перед врагом, даже не попытавшись сразиться. Именно по этой причине Сулла, находившийся в первых линиях, поспешил наперерез убегавшим, спрыгнул с лошади, выхватил из рук легионера знамя и испустил клич, который повторили все историки античности: «Для меня, римляне, слава найти здесь свою смерть! А когда вас спросят, где вы предали своего императора, отвечайте: «При Орхомене!» Смелое действие и сопровождающий его вызов позволили собрать римские войска, которые вновь построились в ряды и благодаря двум когортам, своевременно подошедшим с правого крыла, остановили продвижение врага и вынудили его повернуть. Затем Сулла отвел свою армию и дал солдатам немного отдохнуть и укрепиться. Потом вновь принялся за дело: варвары еще раз атаковали, но в более строгом порядке, чем в первый раз. Римские войска приняли удар, не дрогнув, скорее наоборот, легионерам удалось рассеять своих противников и преследовать до их же укрепления, где защищающие лагерь лучники из-за отступления были лишены возможности пускать свои стрелы. Первый день сражения стоил жизни 15000 варваров, в большинстве своем конникам; в числе погибших был Диоген, родной сын Архелая, сражавшийся в первой линии на правом фланге.

Сулла опасался, как бы Архелай опять не ускользнул от него морем. По всей равнине Орхомен он расставил разведчиков с заданием предупреждать о всех передвижениях варваров в ночное время. И на следующий день, на рассвете, прежде чем вывести войска, он призвал их покончить с врагом, который уже познал поражение и у которого больше нет моральных сил для сопротивления. Затем он приказал возобновить работы по окружению лагеря. Так как большая часть его армии добралась до палисада, понтийские офицеры призвали своих защищать лагерь от врага, уступающего в числе; они предприняли вылазку. Сражение было ожесточенным. В какой-то момент подразделение легионеров, прикрывшись щитами в построении «черепаха», попыталось пробить брешь в углу палисада. Они почти ворвались туда, как появились защитники, готовые к рукопашному бою. Мгновение римляне колебались, противники лицом к лицу оценивали друг друга. Неожиданно трибун Луций Минуций Базил, командовавший этой группой, ринулся вперед и одним ударом убил стоящего напротив него варвара; тогда все другие тоже бросились вперед, испуская боевой клич, и скоро часть римской армии вторглась во вражеский лагерь. Это была резня, подобная происшедшей несколько месяцев назад при Херонее с той лишь разницей, что на этот раз количество живых не превышало нескольких десятков (если не считать взятых в плен, которые древние источники исчисляют в 25 000): 20 000 человек были загнаны в болота и там утонули; почти стольких acie постигла подобная участь на берегу реки или в ней. И греческие историки, рассказывавшие об этой баталии, утверждают, что несчастные, в большинстве своем не умевшие плавать, взывали к состраданию преследователей, но на своем языке, которое последние не могли, а возможно, не хотели, понять. Что касается Архелая, в течение двух дней он прятался в болотах, затем ему удалось добраться до Халкиды на лодке.

Стратегически, очевидно, эта победа была основной, потому что означала уничтожение второй армии Митридата, вероятно, лучшей. В общем, в течение нескольких месяцев последний потерял около 200 000 человек с оружием и снаряжением, и можно было предположить, что теперь у него возникнут серьезные трудности с дополнительным набором, тем более что поражение испытали его лучшие кадры, хотя поле так же, как и число, ставили их в значительно более выгодное положение. Что касается Суллы, поспешившего пожаловать награды и благодарности самым доблестным из своих солдат, в первом ряду которых Луций Минуций Базил, то он извлек из победы большую выгоду: репутация исключительного военного специалиста, которую он оттачивал годами, получила теперь явное подтверждение в личном подвиге, позволившем изменить сложное положение. Для квазипрофессионалов войны, кем стали римские легионеры в результате побед II века, храбрость командира была необходимым качеством. В самом деле, она отчасти обеспечивала единение группы, в которой традиционное значение патриотизма было заменено более специфической военной солидарностью. В данном случае Сулла присвоил титул императора, которым во второй раз солдаты приветствовали его на поле сражения в Беотии; без сомнения, он приложил много старания самому воздать должное своим заслугам, написав «Мемуары», из которых Плутарх и другие историки почерпнули много интересных сведений. Во всяком случае монеты, отчеканенные сразу же после победы при Орхомене, чтобы заплатить жалование, выглядят так: на лицевой стороне справа голова Венеры, украшенная диадемой; напротив — Купидон, держащий пальмовую ветвь с надписью L SVLLA, на обратной стороне надпись IMPER[ATOR] ITERVM (император во второй раз) с религиозными символами сана praefericulum и lituus (Сулла имел сан авгура, чего был незаконно лишен в результате происков врагов), расположенными на двух плитах. Римским монетам соответствовали греческие тетрадрахмы, отчеканенные почти в это же время в монетных мастерских проконсула, чтобы затем покрыть расходы на экспедицию, и на оборотной стороне которых видны две плиты с обеих сторон совы. Победы следовали одна за другой, поднимая его над другими полководцами.

Пропагандистская атака была тем более необходима, что правительство в Риме радикализовалось и объявило его врагом народа, дом был опустошен: он не мог иначе утвердить свою власть над собственной армией, а также над страной, как только личными заслугами и авторитетом. Эта вторая победа и последующие события поставили его на данный момент вне опасности: чтобы отомстить беотийцам, чья политика выглядела особенно переменчивой, наказать в назидание другим и дать дополнительную прибыль своим победоносным войнам, он опустошил Беотию, затем прошел в Фессалию, где намеревался разместить войска на зиму в ожидании, когда Лукулл приведет к нему корабли, за которыми тот отправился.

Со своей стороны, Луций Валерий Флакк, которому Рим доверил новое командование операциями против Митридата, несмотря на то, что его уже немногочисленные войска (два легиона) были ослаблены потерями во время шторма и морского сражения с флотом Митридата, да к тому же предательством авангарда, который перешел к Сулле, был решительно настроен победить царя Азии. В Риме он был известен как хороший специалист по вопросам Востока, где раньше, в конце 50-x годов, осуществлял промагистратуру, но отсутствием военных знаний и жадностью, жестокостью и несправедливостью в установлении дисциплины быстро вызвал ненависть у своих людей; среди сенаторов, пожелавших войти в состав его штаба, фигурировал Гай Флавий Фимбрий, деятель с большой военной практикой, умевший подчинить войска; в то же время он вызывал недовольство, покинув Рим и обагрив руки кровью своих политических противников. Правда, авторитет его позволял ему с самого начала удержать большую часть армии в момент, когда так сильно было стремление перейти к Сулле.

Но интерес Фимбрия не шел дальше желания личными качествами добиться расположения армии к себе как к верховному магистрату, который делал деньги из всего и даже находил средство получить прибыль, экономя на снабжении. Со своей стороны, Флакк плохо переносил превосходство Фимбрия, который считал необходимым и никогда не упускал случая проявить себя перед его людьми в ущерб другим высшим офицерам. Разразился скандал: армия расположилась перед Бизансом, где Флакк проводил много времени, когда однажды ссора из-за первенства противопоставила Фимбрия квестору. Флакк, очень довольный случаем поставить легата на место, выказал свое нерасположение в таких словах, что униженный Фимбрий позволил себе некоторые намеки на некомпетентность своего шефа и пригрозил покинуть его и вернуться в Рим. У Флакка появился удобный случай избавиться от ставшего со временем неудобного лица: он освободил его от функций легата, предписывая ему покинуть армию. Сам же, оставив командование на другого легата, Квинта Мину ция Терма, отплыл через Босфор в направлении Калхедона, чтобы подготовить проход всей армии в Вифинию.

В это время Фимбрий прошелся по лагерю, по всем соединениям, желая выяснить, нет ли посланий, которые могли бы с ним передать, и попрощаться: обставил все так красиво, что опечаленное войско не захотело отпустить его. Тогда он встал во главе движения мятежников и начал с того, что лишил Квинта Муниция Терма знаков командующего и надел их сам. Предупрежденный о событиях в его армии, Луций Валерий Флакк спешно возвратился, решив взять дело в свои руки и прогнать сквозь строй зачинщиков мятежа. Он не смог добраться до своего лагеря — армия уже окружила Бизанс — и был вынужден спрятаться в частном доме, ожидая возможности спастись ночью. Спустившись со стены по веревке, он пересек Босфор, чтобы добраться до Вифинии, укрылся сначала в Калхедоне, затем в Никомедии, где приказал закрыть ворота с намерением сопротивляться своей собственной армии. Но Фимбрий следовал за ним со всеми войсками, и ему не составило труда заставить принять себя в городе, где солдаты занялись настоящей охотой на консула. Наконец Флакка нашли спрятавшимся в колодце. Вытащив оттуда, привели к Фимбрию, который приказал его обезглавить. Голову бросили в море, а тело осталось без погребения.

Затем Фимбрий повел свои войска против Митридата. Здесь он имел некоторый успех. Прежде всего победил армию под командованием родного сына царя в районе Милетополя (во Фригии, ныне Каракабей): так как он тоже оказался перед конницей, превосходящей по численности, то вырыл боковые рвы, чтобы помешать ей развернуться и запереть ее; затем, когда конница достаточно продвинулась вперед, он предпринял вылазку и разбил ее наголову: 6000 варваров осталось на поле сражения. Затем он пошел против Митридата, который укрылся в Пергаме и под давлением Римлянина вынужден был биться, отступая, и ретироваться наконец в укрепленный порт Питане в Эолиде. Тут Фимбрий начал осадные работы, не слишком поддаваясь иллюзиям, поскольку у него не было флота, и, как следствие, царь мог ускользнуть в любой момент. Все же была одна надежда — флот Лукулла курсировал в окрестностях и мог войти с ним в контакт.

Напомним, что в связи с невозможностью взять силой Архелая в Пирее Сулла отправил своего легата в Египет и Ливию, чтобы там организовать морскую силу, способную одновременно помешать обеспечению понтийских армий и облегчить свое снабжение. Итак, Лукулл отчалил в разгар зимы. Со своими шестью маленькими судами он сначала прибыл на Крит и вынудил жителей острова встать на сторону римлян. Отсюда направил свои паруса на Сирену, где обнаружил очень неспокойную политическую обстановку, в которой был призван сыграть роль арбитра; затем не без труда он достиг Египта, потому что пираты забрали пять сопровождавших его кораблей. Сам он дошел до Александрии, где царь Птолемей IX Сотер II Латир принял как главу государства; поселил его в своем дворце, предложил поддержку, вчетверо большую традиционно предоставляемой почетным гостям. Лукулл, вежливо отклонив сделанные ему предложения, провел переговоры с Птолемеем, который осмотрительно отказался подписать союзный договор с Римом, чтобы сохранить свой нейтралитет и не быть втянутым в конфликт с Митридатом; за это он дал римлянину корабли в сопровождении охраны до Кипра. Лукулл, приняв в качестве сделанного с царским размахом прощального подарка прекрасный шлифованный изумруд, оправленный золотом, вновь пустился в плавание, следуя вдоль берегов Палестины и Сирии, где все приморские города одинаково хорошо снабжали его.

В Саламине, на Кипре, как только корабли египетского эскорта покинули его, узнав, что понтийский флот ждет за мысом Андреас (волнорез на востоке острова), он вытащил судно на берег и приказал требовать везде продовольствие для зимовки. Как только задул восточный ветер, он покинул ночью остров и добрался до Родоса, не будучи обнаруженным вражеским флотом. Там усилил свой флот новыми соединениями и склонил на сторону римлян жителей Коса и Книда, с помощью которых атаковал Самос. Освободив Колофон, взял в плен его тирана Эпигона, перед тем, как отплыть на Хиос, откуда изгнал понтийские войска.

Весной 85 года он крейсеровал в окрестностях Питане, где Фимбрий незадолго до того окружил Митридата: его упрашивали помочь захватить самого ярого врага Рима, создав блокаду порта таким образом, чтобы исключить тому побег. Фимбрий подчеркивал, что если они смогут уничтожить царя, то поделят славу и вследствие этого потеряют свое значение столь восхваляемые подвиги Суллы в Херонее и Орхомене, но Лукулл либо оттого, что презирал личность без совести, коим был этот солдафон — убийца консула, либо оттого, что совсем не хотел предавать Суллу, с которым его связывала тесная дружба, либо еще потому, что совершенно не был уверен, как бы ни убеждал Фимбрий, в успехе блокады порта (то есть отражать также атаки других царских флотов, которые не преминут обрушиться на него), отказался сотрудничать и поднял паруса, направляясь к Херсонесу, где его ждал Сулла, предприняв два сражения с понтийскими морскими силами.

У Суллы после победы при Орхомене дела изменились: он встретился с явившимся к нему негоциантом, который назвал себя Архелаем и предложил Сулле переговоры со своим тезкой, генералом Митридата, которому было нанесено два мучительных поражения. Сулла, беря в расчет политическую ситуацию, в которой он оказался, тотчас согласился, и два полководца встретились в Делии, на юге Беотии, около святилища Аполлона.

Переговоры оказались весьма щекотливыми, но Сулла был на своем месте. Архелай, вспомнив старую дружбу, соединявшую Митридата и Луция Суллу-отца, подтвердил, что царь был втянут в войну жестокостью некоторых римских магистратов, но что он признает в Сулле компетенцию и честность, явившиеся причиной предложить ему мир и средства изменить положение в Риме, о котором все знают, что оно стало шатким: следовательно, он должен прекратить заниматься делами Востока и принять деньги и посланные Митридатом войска в свое распоряжение, чтобы помочь тому восстановить свое поруганное достоинство и привести в порядок римские дела. Сулла отказался вести переговоры в этом русле и напомнил о причине войны, сказав, что если Митридат имел бы основания сетовать на представителей Рима, он мог бы отправить в сенат послов, но что на самом деле он полон неуемного желания власти, которое привело его к конфискации огромных территорий и хищению сокровищ храмов так же, как имущества городов и частной собственности.

Кроме того, по отношению к своим друзьям он выказал коварство, подобное тому, которое проявил по отношению к римлянам, приказав убивать их, как тетрархов Галатии, своих верных союзников, которых он пригласил на банкет, а затем убил вместе с женщинами и детьми. Что же касается италиков, то они питают по отношению к нему давнюю ненависть из-за того, что он издевался над ними и убивал по всему Востоку, не глядя ни на возраст, ни на пол, ни на условия; так яростна была его неприязнь к италикам; а теперь вспоминали его дружбу с Луцием Суллой, будто ради этого воспоминания ему нужно было сделать Беотию необитаемой, заполнив 160 000 трупов. Проконсул закончил преамбулу, утверждая, что, если бы Митридат был искренним, он мог бы гарантировать достойный мир от имени всего сената, но если он опять использует свое обычное вероломство, Архелаю самому нужно остерегаться: известно, как царь обращается со своими собственными друзьями; зато примеры Масинисса в Нумидии и Эвмена в Пергаме показывают, что Рим всегда был верным тем, кто сумел показать себя преданным союзником.

После того как Архелай возразил, что он не смог бы предать царя, который доверил ему главное командование своей армией, Сулла продиктовал условия мира: Митридат, конечно, отказывается от Пафлагонии и Галатии и возвращает Вифинию Никомеду, а Каппадокию — Ариобарзану; кроме определенного количества продовольствия, которое он поставит, он внесет римлянам компенсацию в 2000 талантов (точная сумма того, что он сам востребовал у несчастных граждан Хиоса) и вернет им 70 кораблей с бронзовыми таранами со всем их снаряжением и экипажами (на самом деле речь шла о флоте, которым в то время располагал Архелай). Взамен Сулла дает ему гарантии сената на суверенитет других его государств, и ему будет присвоено звание «союзника римского народа».

Предложения были приправлены условиями, относящимися к пленным, чтобы произвести их обмен: Сулла требовал Квинта Оппия и Мана Аквиллия (участь которых ему была неизвестна) и обещал отдать всех близких царю — а их было много — из тех, что попали в его руки. В целом речь шла о выгодном для Митридата мире: ему гарантировали положение, соответствующее тому, какое у него было до того, пока он сам не предпринял на всем азиатском континенте настоящий антиримский поход. Это означало — Сулла не рассматривает его как прямого виновника похода и заплатят за него другие. Кроме того, подписание этого соглашения гарантировало Митридату безопасность (действия Фимбрия отмечены особой жестокостью), потому что Сулла, у которого намного больше армия, обязательно заставит принять решение вероятного соперника.

Архелай составил письменный доклад для царя и убрал свои гарнизоны из всех греческих городов, где они еще стояли; затем в ожидании возвращения посыльных он последовал за Суллой, направившимся к Фессалии, где он рассчитывал устроиться на зимовку и ускорить строительство кораблей, которые он заказал. Но так как бездеятельность легионов могла быть опасной и он был не заинтересован позволить им пополнить добычу без особого риска, то разрешил им провести некоторое количество «умиротворительных» операций против соседей Македонии, которые регулярно совершали сюда набеги.

В разгар этих операций его застал посол от Митридата: царь объявлял, что принимает все условия, кроме относящегося к Пифлагонии, потому что он желает сохранить суверенитет соседнего с его царством района; в отношении же кораблей, которые должен предоставить, он выразил свое полное несогласие, добавив, что мог бы вести переговоры с другим римским генералом с большей выгодой. Он надеялся, что Сулла, спешивший вернуться в Италию, согласится на его контрпредложения, приправленные более или менее завуалированной угрозой потери плодов своих кампаний, если Митридат будет вести переговоры с Фимбрием. Но расчет был неверен; каким бы ни было его желание поскорее вернуться в Италию, Сулла не мог позволить себе покинуть Восток, оставив Фимбрия воевать, с риском уступить ему славу завершения конфликта, и сам Митридат рассчитывал, что он от этого откажется. Вот почему в присутствии послов Архелая Сулла проявил страшную ярость, которая не была полностью наигранной: как мог царь ставить вопрос о других переговорах с этим грубым жестоким Фимбрием, управляющим армией бунтовщиков? Скоро он покажет Митридату, до сих пор не знавшему, что такое война с регулярной армией римского народа.

Просьбами и обещаниями, в частности, убить Митридата своими собственными руками, если он потерпит неудачу, тот, кто стал другом Суллы по отношению к его политическим противникам в Риме, корил его за сомнительное сообщество с врагом, которого он дважды побеждал и которого заставил теряться в догадках по поводу «закономерности» этих двух сражений. Архелаю удалось его успокоить. Он сам лично отправился в Азию, чтобы вразумить Митридата. Что касается Суллы, то он добрался до Херсонеса Фракийского, где должен был найти Лукулла и его флот. По дороге его догнал Архелай и объявил ему об успехе своего посредничества и о проявленном Митридатом весьма горячем желании встретиться с ним. Тогда, приказав своим войскам, которые он разместил в районе Абидоса в Троаде, пересечь Босфор, он добрался до Дордании (ныне Ачиссар) с эскортом из четырех когорт (до 1600 пехотинцев) и 200 конниками.

Он нашел Митридата, решительно настроенного произвести на него впечатление, без сомнения, чтобы улучшить условия мира: 200 кораблей, 20 000 пехотинцев и 6 000 всадников в пышных одеждах и неизбежные колесницы с серповидными колесами. Встреча должна была состояться на открытом пространстве, на виду у всех. Приблизившись ко второй договаривающейся стороне, Сулла отказался от руки, протянутой ему. Как только установилась тишина, Сулла дал понять, что он не является просителем, а пришел, чтобы выслушать просьбы. Тогда Митридат пустился в длинное объяснение по поводу легендарной жадности римлян как причины войны. Сулла возразил ему, что он здесь не для того, чтобы вспоминать происхождение конфликта, но услышать о согласии царя на его условия мира; во всяком случае, он не отказывается дать некоторые уточнения: Каппадокия декретом сената была отдана Ариобарзану и нужно было оспаривать этот декрет в тот момент, когда он претворялся в жизнь; что касается Фригии, он купил ее, в буквальном смысле слова, у Мана Аквиллия, уличенного в коррупции римским правосудием по этому и другим фактам; по этой причине сенат решил оставить свободу зависевшему от Рима краю, хотя он и был покорен силой оружия, не стоит царю Понта присваивать его. Что же касается Вифинии, Митридат направил эмиссара по имени Александр попытаться убить ее царя Никомеда, который способствовал сопернику Сократу Хресту убрать его с престола; наконец, стремился помешать римлянам восстановить власть Никомеда, что явно было военным действием. Не является ли это намерением покорить мир? Подтверждения этому можно найти в воинственных союзах, которые он заключил во время мира с фракийцами, сарматами и скифами, приказав построить флот и набрав его экипаж. И не нашел ли он, к тому же, момент, когда Италия поднялась против Рима, чтобы напасть на Ариобарзана, Никомеда, Галатию, Пафлагонию и, наконец, на римскую провинцию в Азии? Сулла также напомнил Митридату все его расправы и, в частности, массовое уничтожение италиков в один день, не исключая женщин и младенцев, не останавливаясь перед храмами, в которых эти несчастные чаще всего прятались. Он закончил, высказав свое удивление тем, что царь стремился оправдать действия, за которые он до этого отправил Архелая просить извинения, и вообще сейчас не время для сражений. Римляне умели заставить молчать азиатское оружие, и в случае провала они заставят их замолчать навсегда.

Митридат не настаивал, видя непреклонность Суллы, и объявил, что соглашается на все условия, к которым его принудили, в частности в отношении 70 кораблей, над которыми Сулла теперь имеет фактическую власть, пока Архелай следует за ним. Царь посадил свою армию на корабли и отправился в Понт Эвксинский. Для него война закончилась, по крайней мере, на этот раз.

Сулле оставалось решить вопрос с другой римской армией, который, впрочем, он связывал в вопросах мира с Митридатом: его собственные легионы ворчали, узнав о заключении соглашения с царем; они с трудом понимали, что позволяют беспрепятственно уйти тому, кто в один день убил столько их сограждан; и с еще большим трудом они понимали, что позволяют уйти со всеми выгодами, которые он извлек из четырех лет зверств в Азии. Нет никакого сомнения, он увозил на своих кораблях огромные сокровища, которые казалось легко взять, так как диспропорция была теперь не в его пользу. Сулле пришлось употребить весь талант дипломата, чтобы заставить своих признать рискованность выступления против Митридата, потому что последний не преминул бы объединиться с Фимбрием и тогда положение стало бы намного более губительным.

Говоря это, Сулла подразумевал, что Фимбрий тоже имел задание сразиться с ним, и это влекло за собой необходимость покончить с фимбрийским войском, представленным им шайкой desperados, которой, действительно, нечего было терять теперь, когда они убили своего консула и, следовательно, не могли найти никакого способа оправдания. Метод изложения порядка вещей имел целью оправдать действие, которое он хотел предпринять против Фимбрия, чтобы помешать ему пожинать лавры, бывшие под рукой.

Со времени принятия на себя командования двумя легионами Фимбрий казался особенно активным и подверг страны, которые пересекал, обращению, заставлявшему их сожалеть об эксцессе Митридата: еще до похода на Пергам, а затем на Питане, преследуя царя, он навязал большей части Вифинии режим террора, позволяя своим войскам грабить города, которые слишком демонстрировали благосклонность к Митридату, например, Никомедия; не щадя и другие, такие, как Кизик, где он приказал произвести показательную экзекуцию над двумя именитыми гражданами, которые были избиты розгами на Агоре, а потом обезглавлены топором, чтобы вынудить богатых выкупать свои жизни ценой золота. Затем, потерпев поражение в попытке уничтожить противника из-за отсутствия в его распоряжении флота, который бы мог его окружить, он поднялся по направлению к Троаде, где осадил Илион (говоря по-другому, Трою): горожане знали, что их ждет, хотя они уже подчинились Сулле, и именно по этой причине. И действительно, как только он взял город, то отдал его на разграбление и почти тотальное разрушение, чего тысячелетие назад не сделал Агамемнон. Затем, узнав, что заключение мира в Дардании положило конец вражде между Митридатом и Суллой, он хотел, казалось, отступить на восток, либо предпочитал отойти от побережья, либо же у него было намерение отправиться на поиски Митридата в царство Понт. Во всяком случае, у него не было времени далеко углубиться на азиатский континент, потому что Сулла нашел его в Фиатире, в Лидии, на дороге, которая ведет из Пергама в Сарды, и сначала попытался привести его к раскаянию: он дал ему знать о своем требовании, чтобы тот передал ему командование армией, которое он удерживает незаконно с момента убийства Флакка и отстранения Квинта Минуция Терма. Но Фимбрий не был человеком, позволяющим себя устыдить: он ответил, что не видит, по какому праву Сулла, освобожденный от обязанностей проконсула и командующего военными действиями, кроме того, объявленный врагом народа, может стремиться отобрать у него командование, которое он осуществляет по желанию своих людей.

Тогда Сулла приказал начать осадные работы перед двумя легионами, что имело следствием немедленное провоцирование дезертирства: некоторое число солдат Фимбрия нашли безоружными вне лагеря в простых туниках, они братались с легионерами Суллы и помогали им в осадных работах. В такой ситуации Фимбрий собрал тех, кто остался в его армии, и вселил в них уверенность, что он выведет их из этой деликатной ситуации, если они будут неукоснительно подчиняться ему. Но так как его люди повторяли, что не поднимут оружия против римлян и италиков, он попробовал смутить их, взывая к их жалости по отношению к его участи и предрекая, что Сулла может наказать за мятеж. Ничего не помогло, и дезертирство продолжалось. Тогда Фимбрий представил картину: он подкупает какое-то количество трибунов и созывает новое собрание, во время которого подкупленные им офицеры требуют личной клятвы. В такой сильной структуре, как легион, в самом деле, sacramentum, произнесенная в момент передачи полномочий, имела важное значение, потому что она устанавливала юридическо-религиозные связи, которыми нельзя было пренебречь без риска стать проклятыми (sacer) и от которых солдата освобождала только смерть, очередной отпуск или демобилизация. Но эта клятва иногда возобновлялась в некоторых критических обстоятельствах: в основном — коллективно и неожиданно! — они клялись «никогда не бежать из-за трусости, никогда не покидать ряды, если это не для того чтобы взять и собрать оружие, бить врага или спасти согражданина». Военная история Рима украшена драматическими эпизодами, когда войска, которые сначала бежали от врага и находились в трудных условиях, вновь брали на себя обязательства при посредстве этого ритуала, часто по инициативе старого служаки, решившего увлечь своих товарищей. К такого типа операции хотел прибегнуть Фимбрий; но после того как его однополчане потребовали поименной клятвы, назвали первое имя по списку: это был некий Ноний, считавшийся как-никак очень близким к Фимбрию, который наотрез отказался клясться. Рассерженный полководец бросился к нему с оружием в руках и, без сомнения, убил бы его на месте, если бы не был остановлен криком, который подняло войско. Тогда Фимбрий отказался настаивать на клятве.

Между тем стало известно, что он обещал свободу одному рабу, если тому удастся, выдав себя за дезертира, приблизиться к Сулле и убить его. Но так же, как в свое время кимвр, имевший такое же поручение, не смог задушить Мария в доме в Минтурнах, раб не достиг своей цели из-за тяжести задания, которое он, без сомнения, считал святотатством, и был быстро изобличен и арестован. Итак, это явилось для Суллы случаем использовать провал: он отправил нескольких человек распространять новость вокруг лагеря (конечно, неся голову раба на конце пики) и иронизировать над поступком того, кто претендует быть римским полководцем, но не достоин другого имени, чем Афенион, этого ничтожного царя группы беглых рабов из Сицилии, чье царствование длилось один день.

Фимбрий не в силах был соперничать ни в области военного искусства, ни, особенно, в области психологического действия: он решил договориться. Подойдя к краю своего лагеря, он попросил встречи с Суллой. Последний отправил младшего офицера Рутилла. Очень разочарованный, Фимбрий заявил собеседнику о своем сожалении, что он не имеет возможности, какую, однако, имеют отъявленные враги римского народа, разговаривать с самим Суллой; затем спросил, не может ли он достичь достойного соглашения, без сомнения, подразумевалось, что он хочет войти в армию Суллы в ранге, соответствующем его амбициям. Но Рутилл ответил ему, что Сулла, будучи проконсулом Азии, желает, чтобы тот покинул подвластную ему территорию, и облегчит его отъезд: охрана сопроводит его до ближайшего порта, и он сможет отплыть в полной безопасности. Фимбрий, поняв, что он ничего не смог бы добиться от противника, абсолютного хозяина игры, ответил, что покинет провинцию, но более подходящим, по его мнению, способом: тогда Сулла приказал сопровождать его до Пергама. Там вместе с одним из своих рабов Фимбрий проник в святилище Эскулапа, где всадил в себя меч. Так как рана оказалась не смертельной, он попросил своего раба прикончить его, что последний и сделал, прежде чем в свою очередь покончил с собой.

Аппий, рассказавший об этой смерти, завершил свой рассказ такой фразой: «Так погиб Фимбрий, второй сын Азии после Митридата». И правда, все сведения, которыми мы располагаем о нем, заставляют нас видеть в нем особенно жестокую личность. Говорят, когда в Риме объявили о его желании войти в состав экспедиции против Митридата, не было недовольных отъездом этого молодого фанатика, который хотел пустить кровь своим противникам; впрочем, исходя из сведений об убийстве Флакка, не больше он щадил и своих друзей. Без сомнения, нельзя принимать дословно все написанные в черных тонах рассказы о его действиях в Азии, так как их авторы вынуждены были черпать сведения из источников, о которых можно только сказать, что они не были к нему благосклонны; но политическое прошлое складывалось не в его пользу, и, учитывая способ, с помощью которого он встал во главе этих двух легионов, ему необходимо было позволить им обогатиться, а это можно было сделать только в ущерб провинциям, в которых он действовал. Дион Кассий, бывший по отношению к нему очень строгим, утверждает, что не колебался сам подстрекнуть мятеж против Флакка, распуская слухи во время первого собрания, что консул был способен предать своих людей из-за денег. В другом месте он рассказывает, что Фимбрий, надев знаки командующего, приказал убить много людей в странах, через которые он проходил, и когда должна была состояться одна из показательных казней, кто-то заметил, что столбов для наказания больше, чем приговоренных; он приказал схватить «зрителей» и привязать к ним, «чтобы ни один не оказался бесполезным». Как бы ни выглядели анекдоты, представляющие его в карикатурном виде, несомненно, Фимбрий был слишком ярым врагом Суллы и убийством Флакка он явно порвал со своими друзьями, чтобы надеяться восстановить положение: его самоубийство должно было расстроить только некоторых римлян, тем более что этот способ убить себя походил на способ поиска еще одной формы мщения самой смертью, вызывая проклятие бога, чье святилище он осквернил, на того, кто был причиной этой смерти. Однако Сулла, не желая быть похожим на своих противников, разрешил погребение тела. Что касается войск, они влились в его армию: это были именно те, командование над которыми он поручил Луцию Мурене, когда покинул Азию: но часть из них его предала, и в следующие десять лет их группы находят на стороне Митридата или с пиратами Средиземного моря.

С тех пор Сулла, игнорируя тот факт, что был отстранен от командования, а затем объявлен врагом народа, реорганизовал Азию, поставив в известность сенат о результатах своих действий. Его первой заботой стало восстановление Ариобарзана на троне Каппадокии и Никомеда на троне Вифинии (ему же он передал верховную власть над Пафлагонией): эта задача была доверена его легату Гаю Скрибонию Куриону. В отношении своей провинции он объявил, что отменяются демагогические постановления Митридата, принятые между сражениями при Херонее и Орхомене в течение 86 года; это означало, что освобожденные рабы должны вернуться к своим старым хозяевам и снова стать рабами, и города, которым была предоставлена свобода, должны снова считать себя зависимыми от Рима. Эти решения не везде были восприняты с энтузиазмом, но города, которые закрыли ворота перед победителем, дорого заплатили за свою дерзость: взятые силой, они подверглись грабежу и разрушению: некоторые даже были стерты с лица земли. Одна Митилена временно избежала наказания: она держала осаду в течение пяти лет, была взята штурмом только в 80 году Луцием Лицинием Лукуллом (во время трудных операций, давших Цезарю, только начавшему военную службу, гражданский венок, самое выдающееся отличие) и разрушена.

В разгар зимы 85–84 годов римские войска вернулись на побережье, сам Сулла расположился в Эфесе. С городом обошлись жестоко, потому что он был одним из самых активных в резне италиков. Руководители мятежа (так же, как, впрочем, все те, кого мог схватить любой из участников чисток, развязанных Митридатом на следующий день после Херонеи) были осуждены и казнены.

Римские войска разместились гарнизонами в городах на побережье, создав особо тяжелые условия для тех, кто их принимал: каждый солдат, живущий у горожанина, должен был получать от последнего по 16 драхм в день (сорок обычных жалований), плюс обед для него и всех его гостей. Центурион получал 50 драхм и одежду — домашнюю и для выхода каждый день. Обязанность была очень тяжелой, тем более, что Сулла одновременно обложил провинцию огромными контрибуциями: прежде всего возмещение военных расходов — определенных на экспедицию, — которые достигали 20 000 талантов (в десять раз больше того, что требовал Митридат); затем пять ежегодных поступлений от трибы, которые не были поставлены, их требовалось предоставить в один прием. В целях немедленного выполнения финансовых постановлений, так как сообщества откупщиков, собиравших традиционно налоги в провинциях, не имели никакой постоянной структуры с резни 88 года, Сулла создал 44 фискальных округа для разверстки и получения налогов, и в каждый из них направил квалифицированный персонал. Примечательно, однако, что эти очень «современные» постановления оставались в основе финансовой организации Азии до Империи.

И, конечно, были вознаграждены остававшиеся верными Риму города, очень пострадавшие от этой верности: так, Илион был почти полностью разрушен Фимбрием, и его восстановление финансировалось; Хиос, где зверствовал Митридат, наказывая жителей, отчего здесь всегда была серьезная проримская партия, а также города Лидия, Магнесия в Меандре, Родос и другие были объявлены свободными и исключены из каких-либо фискальных и военных обязательств. Оказывается, археология открыла эпиграфические тексты, которые являются подтверждением римским сенатом освобождений, сделанных Суллой: их города старались запечатлеть и распространить, благодаря чему мы знаем, что Табай и Стратоника, например, получили почетные грамоты, которые воздавали должное их верности и давали им за это различные преимущества.

В момент, когда Сулла готовился покинуть Азию, он мог думать, что «его» провинция реально успокоилась. На самом деле она была особенно сильно ослаблена: сначала понесла значительные людские потери либо во время сражений против римлян, либо в результате произведенных репрессий с той и другой сторон. Прежде всего Митридатом, который организовал убийство всех италиков и начал губительные акции против всех общин, подозревавшихся в неверности; затем Фимбрием, который отдал провинцию легионерам, готовым на все, — они тоже многих убили; наконец, Суллой, который хотел заставить нести ответственность за резню 86 года группу городов Азии, потому что этим он как бы оправдывал Митридата; и это вело к кровавым казням.

Азия была также обеднена: то, чем поживился Митридат, было отправлено в его царство, и, следовательно, когда Сулла объявил о новых поборах, у городов не имелось больше резерва и они были вынуждены прибегнуть к чрезвычайным решениям, таким, как получение денег в залог на общественные здания: театры, стены, ворота; и эти крайности долго держали их в финансовой зависимости от тех, к кому они обратились. Кроме тех, кого Сулла вознаградил, как Стратонику, о которой известно, что ее храм был восстановлен сразу же после войны, редкими были те города, что снова стали процветать в следующие десятилетия.

Однако голгофа еще не кончилась, в частности для жителей побережья: война спровоцировала пиратское движение, обеднение восточного Средиземноморья, обострившееся из-за грабежа городов Самосы, Клазомен и даже Самофракии, когда сам Сулла был в окрестностях. Он не вмешался, чтобы положить этому конец, вероятно, потому, что, возможно, он не так уж был и недоволен таким положением в провинциях, которые выказывали столько враждебности римлянам (и еще короткое время вся торговля была поражена). Кроме того, он считал, что азиатские города сами должны были обеспечить собственную безопасность; скорее всего, также едва ли он предчувствовал, какой размах сможет обрести пиратство, которым оправдалось избрание в лице Помпея через несколько лет специальной власти, чтобы положить этому конец.

Во всяком случае, когда он покинул Эфес, направляясь в Афины летом 670 римского года (84 года до н. э.), он мог полагать, что доверенная ему четыре года назад миссия выполнена — ad majorem Populi Romani gloriam.

Глава IV

Долгий марш

С марта 87 года, то есть времени, когда Сулла покинул Рим, отправляясь в войска, с которыми он должен был отплыть по направлению на восток, Город испытал много потрясений, о которых он получал подробные отчеты; но занятость войной и более чем трехлетнее отсутствие оборвало его контакты с римской политической реальностью до такой степени, что он не мог надеяться получить о ней довольно четкое представление.

Однако за несколько дней до его отъезда произошел один инцидент, который он сам интерпретировал как знак слабости равновесия после серьезных волнений 86 года, но на которые не обратил большого внимания в тот момент. Марк Вергилий ополчился на Суллу за посягательство на Его Величество римский народ не из-за поставленных вне закона двенадцати авторов волнений предыдущего года, как часто полагают, и не из-за экзекуции трибуна Публия Сульпиция, все решения были приняты по настоянию сената, но, что более правдоподобно (хотя мы не располагаем подтверждающими это документами), из-за его поведения во время мятежа войск: он оставил безнаказанным особо тяжкий акт неповиновения, закончившийся забрасыванием камнями одного из легатов, человека консула; еще хуже, когда его в этом упрекнули, он ответил, что для него лучшим средством удержать легионы было внушить им сознание того, что они сделали ошибку. Во всяком случае, надеясь, что эти вопросы не подпадут под гражданскую юрисдикцию, и принимая во внимание, что он был под защитой иммунитета, распространяемого на магистратов, действующих в своей провинции, и обычно также на всех тех, кто был на службе у государства (закон Меммия, введенный в действие каких-то двадцать пять лет назад) он с превосходной беззастенчивостью послал к черту обвинителя и трибунал и процесс на этом остановился.

Но возвращаясь мысленно назад, дело, на которое он не обратил никакого внимания, потому что оно казалось ему лишь проявлением враждебности между некоторыми семьями (хотя неизвестно, что могло противопоставить Корнелиев и Вергилиев), теперь обнаруживалось более заметно, как имеющее политическое значение; больше не было сомнений, сам Циина подтолкнул на это обвинение, представляющее первое проявление политической враждебности, которая должна была развернуться во всем своем размахе, хотя он и дал клятву, гарантирующую его добрые намерения. На практике было ясно, что консул воспользовался первым же случаем, и он не был последним, нанести вред самому Сулле и его друзьям.

В более общем плане, одним из действий, предпринятых Цинной вопреки его обещаниям поддерживать согласие, стал подъем агитации, относящийся к голосованию новых граждан. Аппий настаивает, что его усердие шло не от глубокого убеждения, что нужно было дать свежеиспеченным италикам гражданское право реальной власти, распределяя их во все избирательные единства (где они буквально «затопили» бы «старых римлян»), а от суммы в 300 талантов, которая была бы ему предоставлена, чтобы он сделался защитником этого дела. Однако даже если признать, что предложенная сумма могла соблазнить не одного политического деятеля (7 200 000 сестерциев: в эту же эпоху Луций Лициний Красс, консул в 95 году, приказал доставить из Греции для перистиля своего римского жилища десять мраморных колонн за 100 000 сестерциев; вышеупомянутое жилище, оценивалось совершенно баснословно в 6 000 000 сестерциев), можно также предположить, что у Цинны были и другие основания заниматься этим делом, которое события последних месяцев 88 года отбросили на второй план.

Агитация была организованной и прямо привела к гражданской войне. Цинна заставил прийти в Рим толпу новых граждан, обещая им, что на этот раз он добьется для них полного равенства в политических правах. Но «старые» граждане, со своей стороны, произвели обструкцию: они не могли согласиться, чтобы вновь прибывшие лишили их контроля над делами; следовательно требовали, чтобы исходя из действительной необходимости ввести их в электоральный корпус, они оказались в нем в количестве, ограниченном избирательными единствами (десять на тридцать пять), чтобы свести к минимуму их влияние. Вероятно, они могли рассчитывать в защите своих интересов на другого консула, Гнея Октавия. Но Цинна, распорядившись собрать со всей Италии делегации, организовал собрание на Форуме, куда, кажется, некоторое число сторонников проникло с оружием под тогой, решив подраться со своими противниками, если последние окажутся очень агрессивными.

Октавий открыл заседание сената в храме на Капитолии, чтобы обсудить возникшую ситуацию. Когда в разгар собрания информаторы довели до его сведения, что на Форуме произошли акты насилия, в частности против некоторых трибунов плебса, проявивших враждебность к закону об интеграции, предложенному Цинной, он добился, чтобы сенат проголосовал за чрезвычайное положение. Окруженный большим числом тех, кто был в оппозиции к проекту Цинны и тоже вооружен, он спустился с Капитолия через Клив Капитолийский и прошел по Священному пути до храма Кастора и Поллукса, на подиум которого обычно поднимаются магистраты, чтобы председательствовать на народных собраниях, потому что зона Комиций, где проходили раньше собрания, стала слишком тесной. Октавий от имени сената потребовал, чтобы Цинна, окруженный шестью расположенными к нему трибунами плебса, закрыл собрание. Ситуация обострилась, и в ход пошло оружие.

Сражение было невероятно кровавым и окончилось в пользу Октавия. Цинна не сразу покинул Город: сначала пытался сопротивляться, в частности призывал рабов к мятежу. Но обстоятельства складывались для него слишком плохо и вынудили уйти. Он оставил Город, где противостояние уже дало 10 000 жертв. Переданная древними источниками цифра казалась чрезмерной; и все же нет оснований сомневаться в ней, потому что Цицерон более чем через двадцать лет, вспоминая этот трагический день, писал: «Вся площадь была покрыта горой трупов и затоплена римской кровью».

В этой ситуации Октавий с одобрения сената провел голосование собрания центуриатных комиций за освобождение Цинны от его консулата, потому что тот спровоцировал очень серьезные волнения, призывал к подрывной деятельности, подстрекая рабов к восстанию, покинул Рим и дезертировал со своего поста. И чтобы эта мера оправдала все свое значение, он провел выборы замещающего консула. Собрание выбрало Луция Корнелия Мерулу, которого знали как фламина Юпитера.

Говорили, что известный жрец практически был исключен из политической жизни, потому что обстоятельства и ограничения в должности почти несовместимы с работой в магистратуре. Наряду с большим числом религиозных обрядов, которые не должны соединяться с политической деятельностью и показались бы нам довольно курьезными, потому что уже не ясен их смысл (только свободный человек может остричь его; ножки его кровати должны быть покрыты тонким слоем грязи, и он не может спать на ней три ночи подряд; он не должен носить перстень, разве что ажурный и пустотелый), некоторые табу делали затруднительными исполнение функций консула: ему запрещалось садиться на коня, смотреть на вооруженное римское войско, входить туда, где сжигают мертвеца, прикасаться к трупу — все то, что в эти смутные времена консул просто был обязан делать. То, что римляне сами избрали консулом великого жреца — служителя Юпитера, хорошо зная, что от него не может быть никакой политической пользы, тем более военной, имело, вероятно, смысл. Прежде всего избрание представляло собой в некотором роде одобрение в отстранении Цинны: его заменяли не другим, равным ему по компетентности и которого могли заподозрить в действиях под влиянием личных амбиций, но указали на личность, которую нужно было просить, чтобы он согласился с выбором, делавшим необратимым в принципе смещение Цинны. И затем, конечно, Октавий, выбрав коллегу, получал гарантию, имевшую большое значение.

Но что бы ни думали об этом выборе, он почти не был полезен делу, которое тот был обязан укрепить: Цинна этим воспользовался во время предпринятого им турне по Италии, чтобы собрать самое большое число сторонников и обрести военную силу как решающий аргумент, позволяющий ему подобную патетику.

В самом деле, с шестью трибунами, которые поддерживали его проекты и среди которых находились Гай Милоний, Квинт Серторий и Марк Марий Грацидиан, он отправился сначала в соседние с Римом города, в частности Тибур и Пренесте, затем во все те, через которые проходит Латинская дорога, позволяющая из Рима добраться до Капуи и Нолы. Речь шла о городах, соединенных соглашением с Римом и после Союзнической войны получивших статус муниципиев, то есть сообществ римских граждан, но граждан, которые, в действительности, из-за того, что вопрос права на выборы не решился, не был паритетным с Римом. Почти повсюду агитационная кампания Цинны находила благосклонные отклики, и он собирал гарнизоны, рассеянные по югу полуострова, а также деньги, необходимые для операций, которые мог бы вести. В Кампании и Ноле он разыграл настоящий спектакль, чтобы заполучить легион, находящийся тут под командованием Аппия Клавдия Пульхера: он явился к собранию граждан со всем аппаратом консульской власти; затем внезапно спросил, не уничтожить ли ему свои прутья, и сам сорвал знаки своей должности, прежде чем произнести возвышенную речь, в которой он напоминал, что сенат без ведома народа освободил его от консулата, который ему доверил народ; затем вернулся к вопросу избирательного права, показывая, что политический вес новых граждан будет никаким: и можно будет создавать и упразднять (видимо, особенно упразднять) магистраты без них, что привело к его случаю и вынудило оказаться в этом драматическом положении; он даже разорвал свою тогу, под конец сбежал с трибуны, бросился вниз лицом на землю, его подняли с криками и посадили на курульное кресло. Заставили принести другие прутья, призвали воспрянуть духом и снова быть консулом, чтобы вести армию туда, куда он посчитает нужным. Выступали военные трибуны и клялись принять командование, каждый офицер говорил по поручению всего соединения. И так по всей Италии, где Цинна возбуждал население городов, готовых участвовать в комедии, которую он разыгрывал, объединявшую их судьбу с судьбой смещенного консула, давая ему деньги и людей для ведения военных операций против «узурпаторов» Рима.

«Узурпаторы», ничего не упустившие из действий Цинны, усиливали оборонительные сооружения Города. Они отремонтировали установки, уже получившие серьезные повреждения в период Союзнической войны (и которые теперь захватывали также Яникуль на правом берегу Тибра), и поместили осадные машины в месте, где Цинна, вероятно, со своими приверженцами предполагал провести штурм. Затем консулы попросили помощников у остающихся верными городов, вплоть до границ с Галлией. Наконец, они отдали приказ Гнею Помпею Страбону, находящемуся со своей армией в Пицении, прийти для усиления Рима.

Гней Помпей, облаченный в знаки проконсула, был человеком, по меньшей мере, двуличным, который несколькими месяцами ранее должен был оставить командование своими войсками коллеге Суллы в консулате Квинту Помпею Руфу. Вспоминают, что когда несчастный предстал перед войсками, он был убит во время мятежа, который со всем основанием не считали спонтанным, тем более, что Помпей Страбон находился там, чтобы тотчас же вновь принять командование, продлив таким образом нахождение на должности консула. В начале лета 87 года он подчинился приказам сената и разбил лагерь перед Коллинскими воротами. Армия Цинны следовала за ним, и он мог бы дать сражение, подавив раз и навсегда восстание. Но он предпочел повести более тонкую игру, из которой надеялся извлечь плоды, то есть второй консулат на 86 год: он выступил в роли арбитра ситуации и направил к Цинне представителей, как бы защитников сената и консулов. Но ситуация изменилась, когда Цинна, продолжая набирать войска, почувствовал себя достаточно сильным, чтобы победить Помпея Страбона: последний вынужден был дать себе отчет, что у него нет другого выбора, как сражаться.

Первое сражение гражданской войны произошло между группой повстанцев под командованием Сертория и войсками, впредь лояльными Помпею Страбону: мало известно о самих сражениях, разве что было примерно 600 убитых с каждой стороны. Известно, правда, от многих древних авторов, что гражданская война была отмечена одним «инцидентом», который для современников имел символическое значение: «На следующий день, когда среди груды трупов искали своих, чтобы предать земле, один солдат Помпея узнал тело своего брата, которого сам убил: во время боя в самом деле шлем мешал ему увидеть лицо, а жажда убивать сделала слепым. Однако ему не могли вменить в вину ошибку: понятно, что солдат не понял, что это был его брат, но нет сомнения, что он узнал согражданина. Вот почему победитель более несчастен, чем побежденный, когда он увидел свою жертву и убедился, следовательно, в братоубийстве, он произнес слова в осуждение гражданской войны и тут же проткнул себя мечом: он утопил в слезах и своей крови тело брата, накрыв его своим телом».

Этот рассказ, переданный нам учеником блаженного Августина Полем Орозом, автором труда «Семь исторических книг, чтобы поразить язычников», прекрасно показывает страх, который испытывали римляне перед гражданской войной: она является абсолютным злом, когда сопутствует ниспровержению подлинных ценностей. И даже, если не все авторы так понимают степень виновности несчастного солдата Помпея (Валерий Максим утверждает: «Виновный только в том, что не узнал, он мог жить без порицания»), все настаивают на драме, представляющей собой до некоторой степени предостережение от братоубийственных войн, которые должны были происходить в самом лоне Рима.

Тем временем Марий и другие изгнанные вернулись в Италию, тоже имея намерение с помощью оружия вернуть свои прошлые звания. Цинна сам отправил в Африку посланников, чтобы пригласить Мария включиться в борьбу. Последний набрал в Ливии некоторое количество мавританских конников, к которым присоединились италийские беженцы, и с этим маленьким войском, немногим меньше 1000 человек, он высадился в Теламоне, Этрурии, на побережье Тирренского моря. Цинна приказал доставить ему прутья и знаки консула, но Марий предпочел показаться во всех городах Этрурии, куда он заходил пешком, бедно одетым, с длинными волосами, — появление прославленного руководителя, покорителя кимвров и тевтонов, бывшего шесть раз консулом, производило глубокое впечатление на жителей, настолько тюрьма, цепи, побег, изгнание придали его званию какой-то священный ужас, и ему не составило никакого труда набрать желающих на целый легион. Нужно отметить, что он призывал рабов к свободе (по меньшей мере, 500 из них пришли присоединиться к нему) и повторил новым гражданам обещание предоставить им политическое право, вписав их в различные избирательные единства: все это в совокупности с личным авторитетом, который, казалось, возрастал в поражении, побуждало мелких земледельцев становиться под его знамена.

Наконец, прежде чем присоединиться к Цинне, он объединил вокруг себя других беженцев 88 года, нашедших убежище в Испании, в частности Марка Юния Брута, бывшего в тот год претором. Очевидно, в окружении Цинны радовались этому объединению. Однако раздался один голос несогласия, принадлежавший Квинту Серторию, утверждавший, что присутствие Мария создает трудности; он опасался, как бы старый шеф, неспособный делить власть, не захватил всю власть; он знал его, мстительного старика, который не остановится, чтобы запятнать кровью победу, которая теперь казалась обеспеченной. Но Сертория слишком изолировали, чтобы его услышали, и соединение произошло. Войска и задача были поставлены в соответствии со стратегией, которая состояла в том, чтобы изолировать Рим и ослабить его: в то время как Цинна отправился на север взять Ариминий (Римини), блокировать таким образом пути Эмилия и Фламиния и сделать невозможным прибытие подмоги с этой стороны (Этрурия сама была уже захвачена). Марий с флотом из 40 кораблей перехватывал конвой с провиантом и нападал на прибрежные города, чтобы обеспечить полную блокаду; в конце концов он взял Остию в устье Тибра, благодаря предательству командующего гарнизоном — некоего Валерия.

Произведя убийства и грабежи по всему маленькому городку, он установил мост на реке как для того, чтобы перекрыть ее, так и для обеспечения связи между берегами. Затем поднялся в Рим, где нашел другие армейские части.

Консулы Октавий и Мерула, располагавшие гораздо меньшими силами, начали приходить в панику. Тогда они отправили делегацию к Квинту Цецилию Метеллу Пию, вызывавшему подозрения кузену Метеллы и, следовательно, союзнику Суллы, попросить его прийти и обеспечить защиту Рима: в то время он находился в Самнии, где пытался оружием подавить последние очаги сопротивления Союзнической войны. Его задачей было обращаться как можно лучше с примиримыми самнитами и как можно быстрее возобновить командование своими войсками. Но переговоры оказались невозможными: самниты поставили условия, которые казались невыполнимыми. Они требовали римского гражданства для себя и всех тех, кто укрылся у них; они сохранили бы всю добычу, которую приобрели в течение этих четырех лет борьбы и, кроме того, получили бы от римлян всех пленных и перебежчиков. Представляя эти непомерные требования, они чувствовали себя непринужденно, так как Цинна направил к ним Гая Флавия Фимбрия вести переговоры от своего имени: они атаковали легата Метелла Марка Плавтия Сильвана и убили с ним и его войско, прежде чем встретиться с Фимбрием.

В это время в Яникуле произошло сражение, ставшее кровавым поражением для Мария и его соратников: предательство позволило силам Мария проникнуть в расположения, которые обороняли Яникуль, но прежде чем Цинна смог добраться до него, чтобы усилить его позицию на холме, войска Октавия и Помпея Страбона переправились через Тибр и выбили его, убив 7000 человек, в числе которых был Гай Милоний, прикомандированный Цинной к коннице. Немного меньшим были потери законных сил, и, конечно же, нужно было развивать преимущество. Но Помпей Страбон смог убедить Октавия оставаться здесь, вызвать его легата Публия Лициния Красса и запретить ему продолжать сражение до тех пор, пока не состоятся комиции (которые должны были позволить Помпею получить второй консулат, о котором тот мечтал): он опасался, что победа Красса — достаточно вероятная теперь, когда вернулся Метелл со своими войсками и мог прийти на поддержку — не была слишком благоприятна для последнего и как бы таким образом не причинила вреда его политике.

Но события повернулись не так, как предполагал этот лишенный всяких сомнений деятель: разразилась эпидемия холеры, которая произвела страшные опустошения в двух оборонительных армиях. Если верить нашим древним источникам, при этом погибло 11000 человек из армии Помпея и 6000 человек из армии Октавия. Сам Помпей Страбон заразился и умер. Осажденный народ Рима проявил злорадство при известии о смерти этого дрянного человека, которого он опасался из-за военной силы: жители Субура — по преимуществу общедоступный квартал — прервали церемонию похорон, разорвали на части ложе покойника и тащили труп крюком, пока направленная сенатом военная сила не смогла отобрать останки жертвы у толпы, чтобы его тайно захоронить. Вероятно, римляне совсем не питали иллюзий по поводу чистоты намерений этой личности и имели довольно точное представление о его двуличности. Что касается сенаторов, если они и приложили усилия, чтобы его захоронить, то это, без сомнения, больше по причинам гигиены, нежели из солидарности.

Во всяком случае римляне имели четкое представление о военной неспособности храброго Октавия, и когда прибыл Метелл, они послали делегацию просить его встать во главе них и спасти Город: с таким полководцем, как он, опытным и деятельным (верили или надеялись они), можно быть уверенным в победе. Метелл смутился от демарша, более походившего на мятеж, и предложил своим солдатам присоединиться к консулу. Чего они не сделали, предпочитая перейти к врагу. Между тем последний в самом деле улучшил диспозицию блокады: Марий напал на близлежащие города, которые могли снабжать Рим, в частности Анций, Ариций, Лавиний. Затем он снова пошел на Город, где войска Цинны увеличивались каждый день за счет перебежчиков из консульской армии.

Метелл сам начал переговоры с Цинной, которому дал согласие признать его консульское звание, потому что, вероятно, это было первостепенным для любого соглашения. Но переговоры оказались короткими, поскольку Марий, во-первых, считая себя победителем, не допускал и речи об уступках, которые бы его заставили отказаться от власти, коей он вновь наконец овладел, и, во-вторых, Метелл, вернувшийся в Рим передать результат своих разговоров, имел довольно острую стычку с Октавием: последний отказывался отдать — или передать — власть повстанцу; он будет сопротивляться со своими сторонниками, как бы мало ни было их число, и если это потребуется, говорил он, отважно умрет свободным человеком.

Однако сенат, опасаясь, как бы не поднялся народ, если усилятся нехватки, вызванные осадой, решил отказаться от вооруженного сопротивления и отправил посредников к Цинне. Последний не высказывал никакой спешки в переговорах: он только спросил у посредников сената, пришли ли они к нему как к консулу или как к простому гражданину, и отправил их в Рим за ответом. В это время множились переходы к неприятелю: голод, страх репрессий и даже политическая симпатия давали Цинне каждый день новых сторонников. Он расположил свой лагерь под стеной, и войска Октавия не знали, нужно ли его гнать, так как он вел переговоры и столько граждан присоединяется к нему. Сенаторы были поставлены в затруднительное положение: они были готовы отдать титул консула Цинне, но это вело к тому, что надо освобождать от этого титула Мерулу, который ни в чем не провинился и принял его только по их настоятельной просьбе. В любом случае у Цинны была сильная позиция, и за ним было признано все, что он хотел, потому что Мерула снял с себя обязанности, на которые согласился, говорил он, только чтобы поддержать согласие; хотели просто добиться от реабилитерованного консула, чтобы тот дал клятву не проливать крови. Он, конечно, отказался даже формально взять на себя обязательства, довольствуясь лишь утверждением, что не будет причиной чьей-либо умышленной смерти. Вынуждены были удовлетвориться этими словами и открыть ворота города; но, как с иронией заметил Марий, находившийся рядом с консулом, те, кого в прошлом году объявили врагами народа, не могут проникнуть за черту Города, если предварительно не разорвут декрета, принятого против них; что тот и поспешил сделать при посредстве трибунов плебса.

Неизвестно, какими были намерения Цинны и Мария, когда они вошли в Рим, и не нужно особенно доверять Диодору из Сицилии, утверждавшему, что решили «убить всех врагов, наиболее влиятельных и способных оспорить верховную власть, чтобы, освободив свою деятельность ото всех препятствий, они смогли бы со своими друзьями безнаказанно управлять по своему желанию делами Города». Однако нельзя не заметить, в то же время, что определенное число казней, начиная с казни Октавия, не имело бы места, если бы не был отдан определенный приказ. В самом деле, консул, которого прорицатели убедили, что с ним ничего не может случиться (потому что этот суеверный человек проводил больше времени с шарлатанами, чем в делах государства), но которому также другие прорицатели обещали определенную смерть, потому что за некоторое время до этого отвалилась голова статуи Аполлона и, падая, так глубоко вошла в землю, что ее с трудом смогли вытащить, совершенно не хотел слушать своих друзей, советовавших бежать. Однако он посчитал, что стоило лучше держаться в стороне, потому что переговоры велись против его воли, и получив предзнаменования отъезда из Капитолия, он приказал нести себя на консульском кресле до Яникуля, впереди шли ликторы (несшие пучки прутьев с топорами, как это было принято для магистрата, перемещающегося вне помериума), несколько человек сопровождения и небольшая вооруженная группа. Когда увидели приближающийся галопом отряд конницы под командованием Гая Марция Цензорина, друзья стали умолять Октавия бежать; они приготовили ему даже лошадь и готовы были задерживать преследователей сколько потребуется. Но он не двинулся с места, невозмутимо ожидая смерти. Цензорин отрубил ему голову и промчался галопом до Форума, выставляя напоказ свой трофей, который Цинна приказал поместить на рострах — корабельных бронзовых таранах (воспоминание о первой морской победе Республики в 338 году до н. э.), установленных как украшение трибуны, откуда магистраты обращались к собравшемуся народу. Смерть консула не могла быть отнесена на счет «нечаянности»: она была осуществлена по приказу Цинны или Мария, если только не обоих вместе, и вспоминают, что Серторий выказывал опасения по поводу эксцессов, которые, по его мнению, обязательно произойдут на следующий день после победы.

Городские ворота закрыли, чтобы никто не смог сбежать, и очистка была произведена с размахом. Исполнителями стали рабы, которых Цинна призвал к свободе, когда он расположил свой лагерь под стенами города и они присоединялись к нему в большом количестве. Бардиане, как их тогда называли, используя название племени варваров из Иллирии, производили беспорядки, которые в то время никто не думал пресекать, потому что они поддерживали климат террора, выгодный для сведения счетов, насилуя женщин и детей, грабя имущество тех, на кого им указывали (а также по ходу дела и других); когда речь шла о сенаторах, им отрубали голову, чтобы выставить ее на Форуме. Что касается трупов, которые было запрещено хоронить, их оттаскивали крюками до Эсквиллиев, места, предназначенного для некоторых видов экзекуции и разложения трупов преступников, на восток от города, за стеной.

Нельзя сказать что-то определенное о количестве несчастных, погибших в результате преследования победителями в течение пяти дней и пяти ночей, столько длился террор. Известны лишь некоторые из наиболее видных деятелей, чьей смерти требовали Марий и Цинна. Список начинается с Луция Юлия Цезаря, бывшего консулом в 90 году и цензором в 89 году, и его брата Гая Юлия Цезаря Страбона Вописка, оратора и автора известных драм, идеала утонченности, духовности, изысканности, изящества; он вызвал скандал, выдвинув себя кандидатом на консульские выборы 88 года, не быв на должности претора, в обязательном порядке предваряющей исполнение консулата: тот и другой стали жертвами Гая Флавия Фимбрия. Таким же образом был казнен Гай Аттилий Серран, бывший консулом в 106 году, и Публий Корнелий Лентул, кузен Цезарей. Две жертвы подверглись особенно жестокой смерти: речь идет о старом сенаторе Марке Бебии, стойко противящемся Марию, и Гае Нумитории. Они были разорваны на части крючьями, которые использовались, чтобы оттаскивать тела убитых. Публий Лициний Красс-младший, пытавшийся бежать, был задержан и убит отрядом конницы под командованием Гая Флавия Фимбрия. Его отец, знаменитый оратор, бывший консулом в 97 году, а в этом 87 году служивший под началом консула Октавия, покончил с собой, проткнув себя мечом, чтобы не подвергнуться позорному обращению.

Марк Антоний, один из самых знаменитых ораторов, которых когда-либо слушал Рим и кого Цицерон в своих произведениях неизменно восхваляет, был консулом в 99 году и цензором в 97 году; его тоже разыскивали, но он спрятался в мастерской у своих друзей и, вероятно, избежал бы преследований, если бы последний, желая услужить своему знаменитому гостю, не отправлял бы постоянно раба за очень хорошим вином в таверну на углу улицы: кабатчик, наконец, узнал, почему производятся такие траты, и постарался предупредить Мария в надежде на хорошее вознаграждение. Последний ликовал, что нашли Антония, и сам бы отправился на место, если бы его не отговорили близкие. Туда был отправлен отряд воинов под командованием трибуна Публия Аннея. Но Публий Анней был знаком с Антонием и не хотел сам совершать казнь, а приказал своим людям проникнуть в хибарку, где пряталась жертва; однако долго прождав возвращения своих людей, он сам проник в мастерскую ремесленника и нашел своих солдат, внимательно слушающих, как Антоний разворачивает перед ними все имеющиеся у него основания, чтобы не быть убитым. Взбешенный, он устремился к оратору, снес ему голову и отнес Марию, который, говорят, взял ее в руки и осыпал бранью и проклятиями. Эта смерть осталась в памяти римлян как отвратительное злодеяние, позволяющее предположить много других, о чем свидетельствует поэт Лукиан, вспоминая «Антония, прорицателя несчастий гражданской войны, чью голову нес солдат, и с нее ниспадали пряди белых волос, и положил ее с капающими каплями крови на стол пиршества». Ужас этой смерти для римлян исходил не только от условий, в которых она произошла, не от того, как обошлись с головой несчастной жертвы, но еще и от того, что Антоний был связан с Мариями: несколько лет тому назад он осуществил защиту сводного племянника Мария (Марка Мария Грацидиана) на одном из процессов и во время своего проконсульства в Сицилии принял того же самого Грацидиана в свой штаб. Все это в глазах римлян создавало очень сильные связи, и только неистовство гражданской войны могло привести Мария к забвению их.

Квинт Архарий, претор в предыдущем году который не был виновным ни в одном акте враждебности по отношению к Марию, рассчитывал на то, что Марий его пощадит: он спрятался на Капитолии, куда последний должен был принести жертву. В нужный момент он вышел ему навстречу, но Марий отказался от протянутой ему руки и дал знак сопровождающим убить Архария. Голова его попала на Форум и присоединилась к головам Марка Антония и других именитых жертв.

Единственный, о ком известно, что он избежал преследования, является Марк Цецилий Корнуций, которого спасли его рабы: сначала они его спрятали, затем взяли труп другой жертвы, набросили ему веревку на шею, прежде чем бросить его в огонь, чтобы сделать неузнаваемым. И когда появились наемники Мария, брошенные на его поиски, они объяснили, что задушили своего хозяина и сожгли его труп. Затем Корнуций отправился в путь в Галлию, где и нашел убежище. Во всяком случае, были и другие, кроме Корнуция, которых невозможно было найти, потому что они покинули Рим незадолго до этого. Против них было выдвинуто наказание лишением «воды и огня» (изгнание из Города навечно. — Прим. ред.), которое, конечно, сопровождалось освобождением от должностей, занимаемых ими (как в случае с Аппием Клавдием Пульхером, командовавшим легионом Нолы и восстановленным Цинной), и конфискацией имущества. И в этой серии мер по осуществлению мести Сулла был лишен проконсулата, своего имущества и объявлен врагом общества. В этих условиях все его близкие, начиная с Метеллы и детей, вынуждены были бежать, и те из его друзей, кто не позаботился о достаточном расстоянии между собой и старым Марием, заплатили жизнью за эту неосторожность.

Для тех, кого от скорой расправы защищала их популярность, чистка приняла другую форму: Квинт Лутаций Катулл, коллега Мария по консулату и вместе с ним победитель над кимврами и тевтонами, был вызван в суд Марком Марием Грацидианом, тогда трибуном плебса, по обвинению в государственной измене. В ожидании судного дня его тщательно охраняли, чтобы он не мог бежать. Тогда он отправился к Марию за помощью: он просто хотел, чтобы его избавили от этой пародии на правосудие и позволили отправиться в изгнание, как это делали в подобных случаях. Но добился он от своего коллеги только ответа: «Нужно умереть». Многие из его знакомых приняли подобный демарш, но Марий давал им неизменно тот же ответ. Тогда Катулл закрылся в комнате своего дома, которую только что побелили известью, приказал зажечь огонь, чтобы ускорить отравление, и покончил с собой, задохнувшись.

Что касается Мерулы, то он тоже был вызван в суд по обвинению в государственной измене. И у него не было иллюзий в отношении исхода процесса, который возбудили против него только чтобы добиться его смерти. Он начал с того, что отказался от своего священного сана, потому что самоубийство запрещено, если исполняешь обязанности фламина; поднялся на Капитолий в храм Юпитера, вскрыл себе вены и окропил своей кровью алтарь божества и глаза ее культовой статуи, произнеся проклятия в адрес Цинны и всех тех, кто разделял с ним ответственность за убийства. Преступление в форме надругательства, весьма редкое в римском мире, произвело сильное впечатление. Фимбрий поступил в том же смысле, отправившись кончать с собой в святилище Эскулапа в Пергаме, тогда как был волен выбрать совсем другое место, начиная со своего военного лагеря. В случае с Мерулой римлян поразила чрезвычайная тяжесть святотатства, совершенного этим человеком, чтобы вызвать проклятие божества на себя самого и тех, кто был тому причиной.

Возможно, Цинна почувствовал страх после этого трагического события; вероятно также, что, как говорит об этом Плутарх, он «насытился резней» и желал, чтобы положили конец потокам крови. Но нельзя уже было больше контролировать бардиан, составивших персональную охрану Мария, которую он продолжал использовать для кровавого уничтожения всех, кому он не доверял. Желая установить видимость порядка, Цинна с помощью Сертория, который даже в разгар гражданских войн хотел сохранить репутацию порядочного человека, решил убить своих рабов, ставших профессиональными убийцами. Он организовал «ночь длинных ножей»: отряд галлов окружил их расположение в полной тишине, и все были убиты, прежде чем смогли воспользоваться оружием для защиты.

Эта резня бардиан не означала, однако, возврата к законности. Марий и Цинна назначили сами себя консулами на следующий год (86 год до н. э.), и 1 января (день инаугурации, когда они поднялись на Капитолий, чтобы узнать предзнаменования) был отмечен расправами: сын Мария Гай Марий Младший убил собственной рукой бывшего трибуна плебса и отправил его голову консулам. Со своей стороны, Публий Попиллий Ленас, который сам был трибуном плебса, сбросил с Тарпейского утеса коллегу по предыдущему году, Секста Луцилия. По-видимому, в Риме оставалось еще достаточно лиц, кого Марий считал опасными и предполагал уничтожить: два претора, которые тоже должны были бы вступить в должность 1 января, не присутствовали на церемонии инаугурации. Они посчитали более осмотрительным покинуть Рим и укрыться около Суллы. Тогда Марий применил к ним наказание лишением «воды и огня». Старик днем и ночью думал о мести, которую надеялся направить на самого Суллу, но умер 13 января; это стало облегчением для Рима, несколько месяцев испытывавшего кровавую тиранию личности, перед которой он заискивал, потому что она давала ему спасение. И некоторые древние авторы с ужасом вопрошают: «Что случилось бы с Римом, если бы консулат Мария продлился год?» Когда не стало великого Мария, правительство Цинны продолжило тиранию по той причине, что последний незаконно присвоил верховную власть, назначая себе желательных для него коллег: заменив Мария Луцием Валерием Флакком, вменив ему в обязанность провести вторую экспедицию против Митридата. Но хотя Цинна был жив, режим, по крайней мере, прекратил производить террор, и некоторое количество представителей знати согласилось сотрудничать с ним — тем, кто после всего происшедшего был одним из них: цензоры 86 года начали нормально исполнять свои функции, производя ревизию рынков государства, проверяя списки сенаторов и всадников и, особенно, приступая к операции по переписи римских граждан: их в этом году было 463 000 взрослых мужчин, что позволяет утверждать, что интеграция получивших право на гражданство италиков, в действительности, еще по-настоящему не началась (перепись 115 года насчитала более 394 000 граждан, но уже в 70 году их будет 910 000). Наконец, он назвал нового «главного сенатора», так сказать, почетного председателя этого собрания и, если у него достаточно персональных качеств, способного сыграть важную политическую роль — Луция Валерия Флакка, кузена и тезку действующего консула, бывшего консулом в 100 и цензором в 97 годах. В действительности назначение цензором было продиктовано политической реальностью: Луций Валерий Флакк был единственным бывшим цезором из патрициев, выжившим в этот страшный период, и, следовательно, он достиг почетной должности, потому что был, в некотором роде, самым старшим в верхнем эшелоне общества. Добавим, что случай хорошо распорядился: Флакк во время своего консулата проявлял угодничество, граничащее с раболепием по отношению к своему знаменитому коллеге Гаю Марию — по тем временам консулу в шестой раз.

Таким образом, после смерти Мария Рим переживал относительно спокойный период. Однако политический класс был терзаем большим волнением: с Востока приходили известия, которые не предвещали ничего хорошего в будущем. Сначала узнали об успехах Суллы: взятие Афин в марте 86 года, именно в тот момент, когда действующий консул готовил другую экспедицию; затем победы при Херонее и Орхомене свидетельствовали об исключительных качествах полководца, которому удалось уничтожить две азиатские армии, располагавшие силами, в три раза большими по численности. Беспокойство еще более возросло при известии о смерти Флакка. Оно достигло своего апогея после подписания мира в Дардане, о котором сенат был извещен официальным донесением самого Суллы, продолжавшего действовать как если бы ничего не произошло.

Цинна и Гней Папирий Карбон, назначившие сами себя консулами на 85 год, не ожидая известия о мире с Митридатом, готовили войну с Суллой: они формировали войска по всей Италии и начали собирать деньги и продовольствие в предвидении кампаний, которые им придется вести, вооружая флот и следя за усилением береговой защиты. Операции были проведены тем более достаточно проворно, что они были обладателями законной власти (даже если ею овладели незаконно) и подчеркивали для италийских сообществ подстерегающую их опасность оказаться лишенными равенства политических прав, так как, они были уверены, Сулла никогда не согласится с их интеграцией.

Они были заняты деятельностью по набору войска, когда пришло второе письмо от Суллы. На этот раз это был не проконсул, дающий отчет сенату, потому что он не надеялся получить от него ответ на свое первое донесение, это был командующий, который с гордостью напоминал о всех своих подвигах на службе у Республики, чтобы требовать восстановления. Там было представлено все, начиная с его подвигов в Югуртинской войне, что было способом требовать главное от славы, которую, по его мнению, присвоил Марий, до его последних успехов на Востоке. К этому он добавил, что его армия и штаб уже два года служат прибежищем всем, с кем постыдно обращались Марий и Цинна, начиная с его собственной семьи, спасшейся только благодаря побегу. Закончил длинное послание объявлением, что вернется в Италию отомстить за все жертвы жестокости и за Республику, уточнив, что он не упрекает самих граждан, старых или новых, потому что не они ответственны за все эти ужасы.

Сенат охватило большое смятение: понятно было, что снова начнется гражданская война, и представляли, что победителем будет Сулла, который тоже займется расправами с размахом, соответствующим уже произведенным до него зверствам. Это стало причиной того, что в соответствии с предложением главного сенатора Луция Валерия Флакка, опирающегося на умеренную фракцию сената, к Сулле направили делегацию вести переговоры о примирении: убедить проконсула, что он может рассчитывать на сенат в получении всех личных гарантий, которые хотел бы потребовать. И в то же время сенаторы сообщили консулам о необходимости приостановить военное формирование, которое те предпринимали. Цинна и Карбон, находившиеся в Италии и сами себя уже назначившие консулами на следующий год, объявили, что они подчинятся приказам сената, и, как только уехала делегация, возобновили набор войск, которые они сконцентрировали в Анконе, чтобы переправить их в Иллирик (адриатическое побережье современной Югославии). На самом деле у них было намерение преградить дорогу Сулле. В начале зимы, в первые месяцы 84 года, массивный контингент уже осуществлял переправу без осложнений, как вдруг разразился шторм. Поднявший якорь конвой вернулся, и только что посаженные на корабли войска покинули их. Много было тех, кто, ссылаясь на то, что они не хотели идти сражаться против сограждан, просто-напросто дезертировали и вернулись к себе. Атмосфера в этих легионах была особенно напряженной. Разумеется, командующий ими полководец был облечен законной властью, но противник, которому они должны были противостоять, был особенно опасным: прежде всего речь шла об армии римских граждан, которых трудно было считать врагами; они были опытными солдатами после четырех лет победоносных кампаний. К этому добавлялось то, что Цинна имел репутацию жестокого и грубого, и у них был случай убедиться, что это не выдумка. Наконец, сын Помпея Страбона (будущий Помпей Великий), присоединившийся к лагерю Цинны и подвергшийся враждебности некоторых членов штаба, предпочел тайно сбежать, распространив слух о том, что Цинна приказал убить его.

Консул был полон решимости взять в руки недисциплинированные войска, для которых достаточно было одного порыва ветра, чтобы их рассеять, и созвал собрание. Во время его прибытия туда шедший впереди него ликтор ударил человека, не уступившего достаточно быстро дорогу кортежу, тот в свою очередь ударил ликтора. Цинна отдал приказ схватить солдата, но поднялся крик, и дождем посыпались камни. Цинне удалось убежать, и он попытался спрятаться. Схватил его центурион, преследовавший с мечом в руке; Цинна упал на колени и предложил откупиться самым драгоценным, что у него было, — своей печатью. Напрасно, центурион ответил ему, что он пришел не заключать договора, но убить тирана, кощунственного и жестокого.

Эта смерть некоторым образом устраивала сенат, который надеялся на возможность более легкого договора с Суллой о согласии, когда Марий и Цинна больше не могут помешать им. Принявшие решение действовать, сенаторы предписали Карбону, который уже вывел войска из Иллирика, вернуться в Рим руководить комициями для выбора нового консула; если он не поспешит, они лишат его должности. Карбон уступил действенным доводам и прибыл руководить комициями, которые не состоялись в первый раз потому, что получили неблагоприятные предзнаменования, во второй раз потому, что молния попала в храм Цереса: авгуры сказали, что нужно отложить эти выборы, позволив Карбону оставаться единственным консулом до конца года. Не любивший его Плутарх (и не только потому, что почерпнул большую часть своей информации в «Мемуарах» Суллы, — презрение к этой личности общее почти у всех древних авторов) утверждает, что он «появился у римлян как тиран, еще более тупой, чем предыдущий». Черта, без сомнения, отчасти несправедливая для Цинны и абсолютно несправедливая для Карбона, который действительно допустил некоторое число оплошностей, таких как требование, которое он представил, чтобы все города и колонии Италии отправили к нему в Рим заложников; и, вероятно, несмотря на единогласное голосование сената против меры, которая приравнивала римских граждан к варварским народам, чьей лояльностью намеревались заручиться, он сам отправился объявлять о гарантиях в некоторые города. Во всяком случае, в Плезансе, где он находился во главе своей армии, Марк Кастриций предельно ясно отказал ему в заложниках. И когда Карбон начал угрожать отважному старику, указывая на своих многочисленных солдат, тот ответил, что ему много лет и этот факт спасает его от всякого страха.

Со своей стороны, Сулла готов был вернуться в Италию: в середине лета 84 года он покинул Азию, достигнув Пирея за два дня перехода от Эфеса. На этот раз у него был соответствующий флот, состоящий из кораблей, приведенных к нему Лукуллом, тех, что он приказал построить из оставшихся от Митридата. В общем это составило 1600 единиц, из них 400 он оставил Луцию Лицинию Мурене, которому доверил трудную миссию поддерживать порядок в этом регионе и, в частности, бить пиратов. Под командованием Мурены были войска Флакка и Фимбрия, Сулла мог с полным основанием не доверять им, потому что они были набраны его противниками и в определенный момент могли перейти к ним.

В противоположность тому, что обычно утверждают, Сулла не проявлял никакой спешки, оставаясь в Греции до весны следующего года, хотя ничего на месте не оправдывало такой задержки. Если же он и предпочел подождать несколько месяцев, прежде чем ступить на италийскую землю, то только оттого, что хотел произвести эффект своим возвращением. Для этого было необходимо получить более точные сведения о римской политической жизни для организации пропаганды: он хорошо знал, что победу не приобретают немедленно и только на полях сражений, поэтому ему нужно убедить сенат, народ Рима и всю Италию, что дело его правое и те, кто отказался слушать его, являются опасными сектантами, ведущими Город к гибели.

На первый взгляд, задача представлялась трудной, если не безнадежной: органы правительства были в руках сторонников Мария, которые монополизировали их с момента его отъезда. После смерти Мария режим стал более умеренным и присоединил немалую часть знати, игравшую в сенате основную роль в поддержании равновесия. Наконец, новые граждане были расположены поддерживать правительство, обещавшее им полную интеграцию, даже если дело шло не так быстро, как они могли надеяться; в общем, италики остерегались изменения режима, которое, полагали они, может быть для них только неблагоприятным. И это послужило основанием того, что Сулла в своем втором письме, отправленном, когда он убедился, что сенат не считает необходимым воздать должное выполнению его миссии на Востоке, не поленился подчеркнуть, что будет уважать права всех граждан, старых и новых: по-видимому, он не был склонен отбывать в страну, где предполагалась гражданская война. И это обещание напомнило заинтересованным, что во время событий 88 года объектом борьбы между Сульпицием и консулами был не столько их статус, сколько вопрос командования экспедицией против Митридата; вспомнили также, что консул Октавий, близкий Сулле, расширил условия получения гражданства; наконец, предвидели быструю победу ветеранов Суллы в случае военного конфликта, и все это теперь призывало к некоторой осторожности. Три последних года дали возможность восстановить нормальные условия обмена, и, значит, нужно было не принимать слишком рано или слишком открыто решение, которое может оказаться губительным.

Что касается сенаторов, то они были полны решимости предотвратить любую новую гражданскую войну: война 87 года довольно основательно опустошила их ряды, чтобы убедить сохранять равновесие, достигнутое после исчезновения Мария. Это послужило основанием того, что они не могли даже представить разговоров о фракции, которая бы защищала интересы Суллы, и если спешили отправить к нему делегатов, то отнюдь не для того, чтобы пригласить его положиться на их справедливость и снисходительность. Другими словами, сенат не делал никаких уступок, потому что он даже не упразднил декреты, принятые против Суллы и тех, кто присоединился к нему; просто он давал знать, что готов выслушать любую просьбу, исходящую от него. Никакие переговоры не могли держаться на таких основаниях, и Сулла, выслушав направленных к нему сенаторов, ответил в очень туманных выражениях, что никогда не был бы другом тех, кто совершил столько преступлений, но он не видит ничего плохого, если бы Республика гарантировала им спасение; правда, те, кто принял бы решение присоединиться к нему, были обеспечены постоянной безопасностью, так как его армия полностью подчинена ему. Слова Суллы означали, что он совершенно не настроен распускать победоносные войска, пока не будут восстановлены в своих правах те, кто нашел около него прибежище (хотя сенат принял закон, требующий роспуска всех армий, где бы они ни находились и кто бы ни были их руководители), и он готов принять всех, кто хотел бы избежать разрастающегося конфликта. Он добавил, что в отношении себя у него три просьбы: первая состояла в том, чтобы вернули ему звание гражданина, что означало, по-видимому, возвращение всех прав и, как следствие, прекращение подготовки войны против него, как если бы он был не проконсулом, возвращающимся с победой из провинции, а варваром, готовым захватить Италию и разграбить ее. Вторая просьба — вернуть ему его собственность, которая была незаконно отнята. Речь шла в некотором роде о дополнении к предыдущей: противники конфисковали имущество в большей степени для того чтобы разрушить его семейный культ; следовательно, возвращение ему гражданства сопровождалось возобновлением традиции отцов. Наконец, он просил утвердить его в звании авгура, от которого Марий посчитал себя вправе освободить, когда все священные тексты утверждают, что в отличие от других священников авгуры — единственные, кого нельзя лишить сана, какое бы преступление они ни совершили.

Ходатайство было умеренным и могло соблазнить умеренных в сенате. К тому же Сулла отправил некоторых офицеров своего штаба сопровождать посланников и просить за него: в состав делегации входил Луций Валерий Флакк, сын консула 86 года, которого убил Фимбрий, и внучатый племянник главного сенатора. Укрывшийся около Суллы молодой человек нашел в нем своего рода мстителя за своего отца, и его участие в делегации имело целью свидетельствовать о добрых намерениях проконсула.

Прибыв в Италию, посланники узнали о смерти Цинны, и ошибочно подумали, что это облегчит им переговоры. Но, когда они представили свое послание в сенат, разразился особенно острый спор, во время которого многие сенаторы приняли сторону Суллы, воплощавшего теперь дух консолидации против экстремизма Карбона и его людей; последние, однако, взяли верх, заставив отказаться от всех предложений оставшегося врагом народа. Далекая от того, чтобы упростить дело, смерть Цинны спровоцировала упрочение позиций, представлявших опасность гражданской войны.

Если делегация и провалилась, потому что, несмотря на умеренный характер просьб Суллы, их отклонили, с точки зрения пропаганды, которую он рассчитывал вести, она принесла ему очень позитивные дивиденды. Теперь его противники были изолированы от умеренных в сенате, временно вынужденных молчать, и от части италийских народов, которые тоже желали, чтобы противники достигли согласия, и были раздосадованы тем, что оказалось возможным требовать от них заложников; решительно становилась более благоприятной ситуация для высадки в Италии.

В ожидании результатов переговоров Сулла и его армия проводили спокойные дни в Афинах и Аттике. Проконсул прежде всего занялся переправкой в Италию добычи, которую он набрал во время кампаний и упоминание о которой мы находим то тут, то там: сначала библиотека Аристотеля, о которой уже говорили; затем обработанные мраморные колонны для строительства храма Зевса Олимпийского в Афинах, которые должны были послужить ему для реставрации храма Юпитера Капитолийского в Риме; огромное количество предметов искусства различного происхождения, ими он хотел украсить Город сразу по возвращении. Впрочем, известно, что часть добычи не попала по месту назначения, поскольку один из перевозивших ее кораблей попал в шторм и затонул: так исчезло одно из самых знаменитых полотен Зевксида, великого художника IV века, представлявшего самку кентавра со своими двумя только что родившимися детенышами-кентаврами по бокам.

Однако эта деятельность не отнимала всего времени, и у него были свободные часы для пополнения знаний в греческой культуре, в частности в обществе совсем молодого человека, очень сведущего в греческом языке и литературе, Тита Помпония Аттика, который позднее станет другом и наперстником Цицерона. Сулла хотел взять Аттика с собой в Италию. Но молодой человек обладал той мудростью, которая позволяла ему всегда без осложнений проходить через бури конца Римской Республики, и он отвечал, что не нужно просить его следовать за Суллой, чтобы быть на его стороне, против его врагов, если он покинул Италию именно для того чтобы не стать их сторонником против Суллы. Он не сказал, конечно, что когда молодой Гай Марий (который был его школьным товарищем) заботами Суллы был объявлен врагом народа, он помог ему бежать, снабдив деньгами.

Пребывание Суллы в Греции дало возможность приобщиться к таинствам Деметры и Коры в Элевсине. Тайные культы были доступны только ограниченному числу посвященных, которые должны говорить на греческом языке и вести безупречную жизнь. Церемонии, строго говоря, предшествовала длительная подготовка, состоявшая из уединения, молитв, воздержания; затем в вечер посвящения при свете факелов в святилище Элевсина проводились мистерии, оставшиеся тайными, о которых известно только одно, что они устраивались в трех измерениях: произнесенное, показанное, сделанное. Все представляло собой объяснение доктрины и смысла культа, которые посвященный должен был хранить в абсолютном молчании. Не нужно удивляться тому, что Сулла принимал участие в ритуале посвящения в одной из самых таинственных религий Греции. С его стороны не было речи об этнографическом любопытстве; и не нужно думать, что греческие религиозные авторитеты разрешили, так сказать, «почетное» посвящение. Это явилось бы неуважением к существующей в реальности очень известной мистерии, а также слишком пренебрежительным выпадом, касающимся глубокой религиозности Суллы.

Не будем забывать, что он уже приобщился к другому тайному культу — Дионисия Бахуса, который давно проник в Италию, но имел некоторые сложности в обретении права на существование в Риме. В начале II века на самом деле политическая власть была обеспокоена чрезвычайным развитием «вакхических оргий», на которых с легкостью рассказывалось все и обо всем, так как речь в действительности шла о тайных мистериях, и, чтобы участвовать в них, к ним надо быть допущенным. Обвинения, чаще всего возникавшие, отмечали сексуальные дебоши как следствие опьянения, в которое погружались инициированные (и нужны были достаточно тяжелые последствия, потому что римляне не стеснялись сексуальных вопросов), а также убийства и каннибализм. О чем не говорили, но что было не менее опасно в глазах власти, так это то, что тайные организации, собиравшие лиц разных положений и имевшие особенно народный характер, трансформируются позже в революционные группы, которых уже опасаются, боясь, как бы они не начали играть доминирующей роли в политической игре. Это было основанием того, что сенат провел по всей Италии особенно жестокую расправу над 7000 лиц, половина которых была казнена или принуждена к самоубийству. Но преследование адептов культа никогда не приводило к затуханию и дионисизм продолжал распространяться (правда, сенат запретил его только в тайных проявлениях и подчинил существование тиаз — групп приверженцев — преимущественно власти преторов), и в начале I века до н. э. культ Бахуса, предлагавший адептам мифы о выходе из преисподней и воскрешении (бог был «дважды рожден»), вновь обрел важное значение, даже оставаясь еще объектом преследования. С этой точки зрения, нельзя не удивиться тому, что противники упрекали Суллу в сожительстве в юности с мимами и шутами, с которыми он устраивал дебоши, актерами пантомимы, артистами, играющими на цитре, и гистрионами, выпивая с ними с утра, распростершись на ложе из листьев. «Дурные знакомства», вероятно, имели религиозный смысл, о котором, казалось, забыли те, кто его в них упрекал, и даже во время его пребывания в Греции Сулла не забывал о своей приобщенности к культу Бахуса: по случаю своего пребывания в Эдепсоне в Эвбее, куда приехал на воды, он много встречался с дионисийскими артистами. Несколькими месяцами ранее, еще в Азии, он был принят в две ассоциации дионисийских артистов Теоса и Пергама, которые объединяли группу привилегированных, о чем свидетельствует эпиграфический документ, выставленный в музее Коса: он освобождал их от военной службы, местных или римских налогов так же, как и от поставок агентам общественных служб в командировке. Наконец, не нужно забывать, что он посвятил на мосту Геликон (уже посвященному культу Аполлона и музам, таким как Дионисия) прекрасную статую бога, произведение знаменитого скульптора Мирона, уроженца Элевтера (на границе Аттики и Беотии), кому мы обязаны знаменитым Дискоболом, самая красивая копия которого сохраняется в Риме; стоящий Дионис был статуей, которую Сулла конфисковал у жителей Орхомена и которая была, как говорили, одним из наиболее удавшихся произведений Мирона. Но она также имела культовую ценность, и именно в этом значении Сулла установил ее на Геликоне.

Но в Греции Сулла был не как путешественник: он ждал благоприятного момента для возвращения в Италию. И вот Карбон вызвал провал переговоров, момент наступил. Он направил свою армию пешком через Фессалию, Македонию, чтобы затем взять на запад, по направлению к морю. Но прежде чем перейти через Диррахий (Дураццо) в Бриндах, он отклонился на 70 километров на юг, на территорию поселения Аполлония, где находился нимф, представляющий собой скалу, которая изрыгает огонь и у подножия которой вырываются источники теплой воды. Столь долгое возвращение Суллы объясняется консультацией с оракулом об исходе своего предприятия. Ответ, вероятно, его удовлетворил, потому что он отдал приказ переправляться. К тому же, оказывается, во время первого жертвоприношения на земле бриндов, которое он поспешил произвести, на печени жертвы увидели изображение лаврового венка с двумя прикрепленными к нему ленточками — чрезвычайный знак, который, по мнению знаменитого предсказателя Постума, объявлял о бесспорной победе при условии, если Сулла один съест эту часть жертвы. Хотелось бы верить подобным знакам, поскольку огромен был страх увидеть Италию, раздираемую братоубийственными войнами: не говорили ли о том, что в районе Капуи явились две армии, сражавшиеся с сильным шумом, затем растворившиеся в воздухе?

Предсказание авгура начало осуществляться с момента, когда поселение бриндов открыло свой порт, что, по-видимому, значительно облегчило операции: вся организация береговой защиты, созданная противником, оказалась ненужной. В благодарность бриндам был предоставлен фискальный иммунитет, заслуживающий внимания аргумент для других поселений, которые задумывались, не должны ли и они его получить: Тарент и, вероятно, многие другие его получили. Нужно сказать, что прежде чем пересекать Адриатику, Сулла заставил свои войска дать клятву никогда его не покидать, чего он вполне мог опасаться, так как его солдаты будут, несомненно, подвергаться принуждению покинуть своего полководца, объявленного врагом народа, а они тем более склонны прислушиваться к этим призывам, что нагружены добычей и, значит, им больше нечего ждать от италийской кампании. Но он заставил их также поклясться не предпринимать никаких актов грабежа на италийской земле: об этом хорошо было известно в Калабрии, где высадилась армия, и новость быстро распространилась.

Наконец, и это был не самый малый аргумент пропаганды Суллы, определенное число известных лиц пришло встречать его. Во-первых, был Квинт Цецилий Метелл Пий, который после своих неудачных попыток переговорить с Цинной под стенами Рима в 87 году некоторое время оставался в Лигурии, прежде чем переехать в Африку, где он столкнулся с промагистратом, приверженцем Мария, Гаем Фабием Гадрианом, выгнавшим его из своей провинции. Он нашел Суллу в Диррахии, и присутствие на его стороне человека, обладавшего репутацией справедливого и набожного, много сделало для него: оно побудило к присоединению множество колебавшихся в момент, когда правительство опиралось в своей пропаганде на идею «согласия»: назначили консулами Гая Норбана, нового гражданина, и представителя очень известного аристократического рода Луция Сципиона (у которого, кроме того, было преимущество входить в состав «умеренных» в сенате).

Но эти присоединения нужны были Сулле не только потому, что они представляли собой политическое признание законности его действия (хотя бы в глазах его войска), но также потому, что позволяли ему несколько компенсировать огромную диспропорцию между личным составом его армии и законными силами. В самом деле, он возвращался со своими пятью легионами, ряды которых поредели за четыре года кампании, даже если они и не испытывали никогда поражения; кроме того, он располагал 6 000 конников и некоторыми вспомогательными, набранными в Македонии и в Пелопоннесе: в общем, в лучшем случае 40 000 человек. Против него же мобилизована вся Италия, и если верить тому, что написал он в своих «Мемуарах», он должен был столкнуться с пятнадцатью генералами во главе 450 когорт (что, если даже считать только по 500, а не по 600 человек в когорте, все же составит 225 000 солдат); можно принять во внимание, что речь идет об «очень примерном подсчете», потому что он дан главным заинтересованным лицом (хотя и другие источники дают цифры, превышающие 300 000), но правда в том, что, по самым благоприятным предположениям, армия Суллы должна была сражаться все равно в пропорции один к трем.

Это объясняет, почему он придавал большое значение присоединению молодого Помпея: сын Помпея Страбона сначала служил в армии Цинны, откуда, вспоминают, он посчитал предпочтительным удалиться, когда узнал, что Сулла возвращается и множество знаменитых людей нашли пристанище около него, и организовать призыв людей в Пиценах, районе, откуда происходил род Помпеев и где у них были огромные владения, что давало право осуществлять настоящий патронат. Таким образом, он начал кампанию рекрутирования, во время которой столкнулся с консульскими агентами по рекрутированию: один из них, оскорбивший молодого человека, был убит в волнениях толпы. Эти первые успехи побудили Помпея, которому было двадцать три года, пойти дальше. Итак, он формирует «свою» армию, назначает трибунов и центурионов, занимается снабжением и снаряжением и объезжает всю «свою» провинцию. В самом деле целью этой операции было также поправить дела семьи, которую запятнали не слишком славные действия отца в последние месяцы его жизни. В этом значении нужно воспринимать отношение молодого человека к Авксиму (ныне Осимо, чуть южнее Анконы): он приказал воздвигнуть трибунал на публичной площади; перед которым поставил двух именитых граждан города, и приговорил их за сотрудничество с адептами Мария покинуть город. Во всяком случае, благодаря Помпею, весь район перешел в лагерь Суллы, и это стало причиной того, что последний окружил его большим вниманием, приводя в пример другим своим приверженцам.

Наконец, из-за того, что это очень эффективное средство пропаганды, Сулла пустил в обращение монету, которую приказал отчеканить на Востоке на следующий день после Орхомена: она напоминала о великих победах, одержанных армией под его командованием (это смысл выражения IMPERATOR ITE[RUM]) и покровительством Венеры (чья голова украшает правую сторону); что касается религиозных символов, фигурирующих на оборотной стороне, они являлись прямым намеком на просьбы, которые выказал Сулла (восстановление в правах и в сане авгура), но в чем ему было грубо отказано. Результат этой политики стал ощутим моментально: италийские народы получили надежду; как пишет Велейя Патеркул, «вполне возможно, что Сулла пришел в Италию не для того, чтобы начать войну, а установить мир, таким мирным было продвижение его армии через Калабрию и Апулею, такое замечательное почтение он выказывал по отношению к урожаям, полям, людям, пока он вел ее до Кампании». Марш был отмечен очень важным событием: в Сильвии в Апулее, к Сулле пришел раб самнита Понтия Телезина (потомка известного Телезина, который дал пройти римским легионам по командованием Фурха Кавдина в 321 году), одного из основных руководителей Союзнической войны, присоединившегося к режиму Мария и Цинны; раб представился поклоняющимся богине Бел лоне, от имени которой обещал Сулле успех и победу в войне, но добавил, что нужно действовать быстро, если тот хочет достичь Рима прежде чем загорится Капитолий. И когда несколькими неделями позже, 6 июля, Капитолий был полностью разрушен огнем, предсказания раба вспомнились и получили впечатляющее подтверждение.

Но в данный момент проход в Рим был закрыт двумя консульскими армиями: первая, под командованием Гая Норбана, находилась на реке Вултурн, на северо-западе от Капуи; Луций Сципион и вторая армия контролировали перекресток Латинской и Аппиевой дорог. Сначала Сулла находился напротив Норбана, разделив верховное командование с Метеллом, потому что оба были проконсулами (и оба смещенными). И снова он попытался вести переговоры, но его посланцы были избиты Норбаном, и как только в лагере Суллы узнали об участи несчастных посланников, быстро взялись за оружие. Если соотношение сил было, совершенно очевидно, в пользу консула, то его войска, спешно набранные среди городского плебса, имели далеко не те же боеготовность и опыт, какими обладали ветераны Суллы, и сам Норбан не имел военной практики, которая могла бы сравниться с практикой его противника: он потерял на склонах горы Тифаты 13 000 человек (7 000 убитыми, 6 000 взятыми в плен) и был вынужден спасаться, укрывшись в Капуе. Со стороны Суллы отмечена чрезвычайно небольшая цифра потерь — 70, но было много раненых.

Во всяком случае, победа имела важное значение: она обеспечила сплоченность армии Суллы, который осознал слабость своих противников и принял решение разбить их. И к этому времени была отчеканена и распространена монета, представлявшая на правой стороне голову богини Рима в шлеме, а на обороте — триумфатора, стоящего на квадриге, увенчанного крылатой Победой и держащего левой рукой бразды, а правой — жезл Геркулеса с надписью L. SYLLA IMPE[RATOR]. Послание было ясно римлянам и италикам: дело Суллы — это дело Рима, оно вскоре будет победным и триумфальным (впервые деятель при жизни воспроизведен на римской монете); и оно будет мирным (о чем свидетельствует жезл).

Сулла позаботился провести осаду Капуи, чтобы разбить Норбана: он оставил часть своих войск на месте и направился ко второму консулу, находившемуся севернее и шедшему навстречу. Казалось, что Сулла и Метелл располагали информацией о состоянии деморализованности войск Луция Сципиона. Они отправили офицеров предложить переговоры, на которые он дал согласие при условии, что ему возвращают заложников, что и было сделано. Две делегации по три человека встретились, чтобы обсудить условия мира. Практически ничего не известно о содержании соглашения, к которому, кажется, пришли довольно легко: конечно, вопрос был о новых гражданах и их включении в избирательные единства, а также об авторитете сената в институционном равновесии. Другими словами, договорились о возвращении к «конституции 88 года». Все обеспечивалось мерами личного характера, относящегося к Сулле и его приверженцам. Во всяком случае, Луций Сципион не хотел брать — на себя решения по этому соглашению и, следовательно, попросил отсрочки, чтобы проконсультироваться со своим коллегой Норбаном; но к последнему он отправил Квинта Сертория, больше всего опасавшегося Суллы, враждебно настроенного к соглашению, такому, каким его обсуждали, и испытывавшего злобу к представителям собственной партии за то, что они множили неравенство, и особенно за то, что не смогли найти ему место, соответствующее его большой популярности и реальным талантам оратора и военного. По дороге через Капую Квинт Серторий обложил Суессу, вставшего на сторону Суллы: это был не только символический жест, предназначенный показать, что вражда не кончилась, но также стратегический маневр, чтобы перерезать Сулле долину Лириса и, вероятно, прикрыть отход Норбана по Аппиевой дороге.

Как только Сулла был об этом информирован, он отправил делегацию для протеста явному нарушению соглашений, и Луций Сципион, очень смущенный, не смог дать никакого ответа и отдал заложников. Армия консула вынесла из переговоров надежду, что нет необходимости сражаться против Суллы, и объявление о прекращении перемирия вызвало мятежные движения, заботливо подготовленные агентами Суллы, проникшими в лагерь, побратавшимися с людьми Луция Сципиона и убедившими их присоединиться к рядам победителей Митридата. Итак, пока Сулла двигался по направлению к Теану (Теано) и устанавливал свои двадцать когорт вблизи консульских сил, его солдаты приветствовали солдат Луция Сципиона, отвечавших им тем же и переходивших на их сторону единым духом вместе с офицерами. Без боя Сулла приобрел армию почти из 25 000 человек; кроме того, он удерживал консула и его сына, оставшихся в лагере и спрятавшихся в своей палатке в ожидании доброй воли своего победителя. Последний желал удержать их в лагере, но ничего не сделал для этого. Он позволил им уйти целыми и невредимыми, правда, не без напоминания, что не он был инициатором войны, а их близкие друзья, прекратившие перемирие, которое они установили с обоюдного согласия. И уточнив, что он тоже в нужный момент сможет вспомнить об этом, Луций Сципион снял тогда с себя знаки магистратуры и отправился в путь в сопровождении конницы, прикомандированной Суллой для его безопасности.

В это время на северном фронте творил чудеса Помпей: он оказался окруженным тремя враждебными контингентами под командованием соответственно Гнея Карринаса, Гая Коелия Антипатера и Луция Юния Брута Дамасиппа. Помпей предпочел все свои силы сконцентрировать против последнего и сам повел в атаку конницу, которой Дамасипп противопоставил своих галльских конников. Помпею удалось ловко увернуться от удара, направленного на него галльским командиром, и всадить в него копье, что посеяло панику у противника: повернув, галлы бросились в собственные ряды и полностью их расстроили.

Кровавое поражение повлекло за собой беспорядочное отступление других корпусов армии. И некоторое количество городов выразило верноподданнические чувства молодому полководцу, сумевшему рассеять три контингента, которые должны были его раздавить. Теперь против него шел Луций Сципион, которому доверили командование второй армией. И на этот раз снова, когда он был на расстоянии полета дротика от своего противника, его войска целиком перешли на сторону Помпея: прецедент Теана был у всех в памяти, и, без сомнения, не нужно было большого красноречия, чтобы убедить этих людей покинуть полководца, создавшего себе такую достойную сожаления репутацию, и встать в ряды под знамена храбреца. Опять Луций Сципион оказался во власти своего противника, и так, как это сделал Сулла, Помпей отпустил его. Но на этот раз не для того, чтобы вернуть на службу: он выбрал путь в изгнание.

Со своей стороны, Сулла хотел побудить своих противников к соглашению, чтобы не вести операции в течение долгих месяцев на чужих территориях, он опасался, как бы они не были враждебны к нему; стало быть, он отправил Норбану делегацию с договором, к которому пришли они со Сципионом. Но Норбан принципиально не доверял всему, что шло от Суллы: «В войне с лисицей и львом, которые живут в душе Суллы, больше всего мне достается от лисицы», — сказал Гней Папирий Карбон, узнав о злоключении, случившемся с Луцием Сципионом. Сам же Норбан обошелся с членами делегации как со шпионами, пришедшими посеять сомнения в его ряды. Видя, что эмиссары не возвращаются, Сулла понял, что теперь он втянут в беспощадную войну, ответственность за которую он возлагал на Сертория, прервавшего перемирие и помешавшего закончить переговоры. Во всяком случае, в этот момент он открыто начал готовиться к кампании, а его противник Норбан предоставил на разграбление своим войскам поселения, имевшие дерзость сопротивляться.

Однако Сулла как раз контролировал захват: решив зиму провести в Кампании, он не хотел отходить от районов, где рассчитывал набрать солдат. Исходя из этого, он отправил во все стороны офицеров попытаться присоединить италиков к своему делу (за исключением самых опасных среди них — самнитов, никогда полностью не разоружавшихся, и с кем он не хотел начинать бесполезных переговоров). Впрочем, по этому поводу он произнес ставшие знаменитыми слова, тысячу раз повторенные по всему полуострову в целях его пропаганды: молодому Марку Лицинию Крассу, которому он доверил набор новых войск в стране марсов и кто требовал сопровождения, он ответил: «В сопровождение я даю твоего отца, твоего брата, твоих друзей, твоих родственников, убитых вопреки какой-либо законности и какой-либо справедливости, и чьих убийц преследую я». И в самом деле, впредь Сулла представлялся как мститель за все беззакония и все злодеяния, совершенные Марием, Цинной и их приверженцами. К этой чисто римской идее нужно добавить предложения, напрямую связанные с интересами италийских сообществ: на этом основании с теми, кто был согласен с ним, он заключил договор, по которому обязывался уважать предоставленные им преимущества. Одновременно он приказал отчеканить монеты, которые своей символикой подчеркивали его легитимность и военное превосходство.

Тем не менее набор солдат был не на высоте надежд Суллы: италийские народы, оказавшиеся перед необходимостью выбирать лагерь, так как теперь нейтралитет был невозможен, во множестве высказывались за Рим: вся Этрурия, Лукания, Самния, так же, как и сабеллы, народ Кампании, присоединились к законному правительству, которое получило подкрепление из Галлии. Нужно сказать, что в заботе об эффективности в Риме решили дать консулат на 82 год двум деятелям, рассчитывая, что они присоединят достаточно людей к своему делу: Гнею Папирию Карбону, настоящему руководителю оппозиции Сулле со смерти Цинны, с которым он делил консулат в 85 и 84 годах, и молодому Гаю Марию, сыну великого Мария, не достигшему возраста, чтобы иметь доступ к высшей магистратуре, потому что ему было только двадцать шесть лет; надеялись, что его имени будет достаточно, чтобы мобилизовать большое число ветеранов армии его отца против восставшего консула. Что и произошло в действительности.

Первым политическим актом Карбона была радикализация конфликта, чтобы никакие переговоры не были возможны: он приказал объявить врагами народа Метелла и всех тех, кто присоединился к Сулле. Однако не все шло так гладко у придерживающихся законности: соперничество противопоставило различных руководителей клана, в частности Серторий, раздосадованный тем, что на консулат ему предпочли молодого человека, не достигшего возраста, чтобы быть кандидатом в квестуру (первая из должностей cursus honorum, среди которых консулат рассматривался как последний), и убедившись в неспособности людей своей партии применить связную стратегию, чтобы покончить с Суллой, о чьих качествах он судил как опытный военный, мобилизовал в Этрурии необходимые ему войска и пустился в путь, в расположенную ближе к Риму (восточную) провинцию Испанию. Ему дали это управление со званием проконсула, чтобы освободиться от личности, не перестававшей язвительно критиковать все принимаемые распоряжения и, не задумываясь, ставившего Суллу в пример как совершенного полководца. Этот отъезд был важен: он, бесспорно, отмечал ослабление командования Мария, в котором Серторий был самым компетентным; кроме того, отбирал у армии легионы, которые в нужный момент могли бы стать ей большой подмогой. Но особенно он свидетельствовал об определенном упадке духа: не говорил ли сам Серторий, что он идет в Испанию подготовить плацдарм отступления для людей его партии, когда они будут потрепаны противником?

Тем не менее, ограничиваясь простыми цифровыми данными, несмотря на то, что Сулле и его помощникам силой обещаний и угроз удалось заполучить некоторые районы Италии, когда весной 82 года возобновились военные действия, диспропорция между армиями Суллы и армиями консулов еще больше увеличилась. Однако первые операции закончились значительными успехами. На северном фронте, главнокомандующим которого был Метелл, на берегах Эсина (ныне Эзино) развернули кровавое сражение против заместителя Карбона, Гая Карринаса, надевшего в этом году знаки претуры: к середине дня, потеряв много людей, армия Карринаса пустилась в бегство, что позволило завладеть его лагерем. Однако Метелл не был большим военным специалистом, и Карбон, узнав о поражении своего заместителя, покинул Римини (Ариминий), где находился, и двинулся против него; само собой, он бы его разгромил, если бы не вмешался Помпей и не вынудил его снова вернуться в Ариминий, частично изрубив, частично захватив в плен его конницу.

На южном фронте успех был еще более значительным: молодой Марий стремился перерезать Сулле дорогу на Рим, и сражение произошло в районе Торре Пиомвинара (которую древние называли Сакрипорт). Обстоятельства этого не совсем ясны; однако известно то, что пять когорт пехоты и две когорты конницы, посчитав, что превосходство войск Суллы приведет к резне, сменили лагерь в разгар боя, что ускорило резню: 20 000 человек осталось на поле брани в этот день. Остальные бросились к Пренесте — спастись там. Действительно, благожелательно настроенные к партии Мария пренестинцы приняли первых беглецов. Но когда они увидели, что солдаты Суллы ускоряют преследование и находятся совсем близко, то закрыли ворота. Последним беглецам не повезло, и они были убиты у подножия стены. Что касается Мария, своим спасением он обязан веревкам, брошенным ему с крепостной стены, с их помощью его втащили.

Дорога на Рим была свободна. Тогда Сулла разбил свой лагерь перед Пренесте, который нельзя было и думать взять штурмом немедленно именно потому, что Марий перед этим приказал усилить фортификации и укомплектовать гарнизон: населенный пункт был слишком важен стратегически, чтобы позволить врагу легко воспользоваться им, кроме того, валено было блокировать с войсками одного из двух вражеских руководителей, которого можно, как известно, уничтожить голодом, если удастся помешать ему ускользнуть. Следовательно, на приличном расстоянии от стены Сулла приказал вырыть циркумвалационную линию для предотвращения всякого выхода и оставил командование на одного из своих офицеров, Квинта Лукреция Офеллу. Когда он сам готовился захватить Рим, до него дошло несколько новостей. Прежде всего он узнал о двойном успехе своих войск на другом фронте: Метелл разбил наголову консульскую армию, чьи пять когорт перешли на его сторону в разгар сражения, в то время как Помпей, одерживавший победу за победой, раздавив Гая Марция Цензорина у Галльской Сены, между Анконом и Римини, овладел выступавшим за консулов городом и опустошил его.

Новости, шедшие из Рима, повергли приверженцев Суллы в растерянность: режим Мария продолжал подавлять оппозицию, и, по приказу Мария, были произведены скорые расправы с целью предупредить предательство. Городской претор Луций Юний Брут Дамасипп созвал сенат и вполне законно набросился на тех, кто под предлогом ослабления гражданских разногласий готов вести переговоры с противником, желая перейти на его сторону. Целью резкой диатрибы было запугать пытавшихся начать переговоры, и ее действие было усилено расправами, последовавшими сразу после нее: Публий Антистий, бывший эдил, выдавший свою дочь замуж за Помпея, и Гай Папирий Карбон, родственник действующего консула, были убиты прямо посреди курии; Луций Домиций Агенобарб, бывший консулом в 94 году и имевший родственника Гнея — ярого приверженца Мария (борьба до смерти), был схвачен на пороге, когда он пытался выскочить из зала заседания.

Квинт Муций Сцевола, великий понтифик, четвертая жертва Дамасиппа, чье имя дошло до нас, и это, бесспорно, один из четверки самых известных, безмерно уважаемых за политическую карьеру, отмеченную честностью, ораторским талантом, и особенно юридическую компетентность, поставленных им на службу всем, получили большое признание; кроме того, он был родственником Квинта Муция Сцеволы, авгура, тестя молодого Мария, именно того, кто в 88 году выступал в сенате против объявления вне закона Мария и его одиннадцати приближенных. Родственные связи усугубляли еще более жестокий характер поведения. Уже в 86 году Сцевола избежал покушения, организованного против него Гаем Флавием Фимбрием в момент похорон Мария. Тогда Фимбрий хотел вменить ему процесс, как Катуллу или Меруле; а когда его спросили, в каком предательстве он мог бы обвинить великого понтифика, Фимбрий ответил, что за неполученный удар кинжалом, который ему предназначался. Но в 82 году уже не шла речь об уничтожении старика, которого можно было использовать, как хочется, нужно было уничтожить личность, которая по своему положению потенциально опасна (если еще и соединится с Суллой). Он был также казнен в храме Весты. Но у него хватило времени, прежде чем испустить дух, окропить кровью алтарь и культовую статую, произнося проклятия тем, кто его принудил к такому святотатству. То же самое сделал Мерула несколькими годами ранее в святилище Юпитера Капитолийского.

Это была беспощадная война, которую вели власти предержащие в Риме против Суллы, и кровавое предупреждение, сделанное ими, адресовалось как их противникам, так и тем, кто предполагал присоединиться к нему или оставаться нейтральным. Манера обращения с телами жертв (протащить крюком и затем бросить в Тибр с моста Эмилия — ныне мост Ротто) убрала последние сомнения в отношении намерений Мария и его приспешников.

Уже некоторое время из-за упорства, с которым приверженцы Мария отказывались вести переговоры, стали более многочисленными и значимыми переходы к неприятелю. Самыми важными, очевидно, были те, которые использовали дополнительные средства. С этой точки зрения, переход Валериев Флакков оказался определяющим: вероятно, по наущению своего кузена, главного сенатора Луция Валерия Флакка, который считал более разумным покинуть Рим, губернатор Галлии Гай Валерий Флакк дал заверения Сулле. Правда, теперь его племянник, которого Сулла подобрал в Азии и затем направил в Рим с делегацией защищать его дело, был около Суллы. Это говорило о том, что заверения, данные проконсулом заальпийской Галлии стоили того, чтобы принять их от одного из Валериев Флакков: он остерегся препятствовать движению Сертория, когда последний проходил через его провинцию по направлению к Испании. Другое важное событие — присоединение цензора 86 года Луция Марция Филиппа, передавшего Сардинию в пользу Суллы. И другие, принадлежавшие к видным семьям личности отважились сделать подобный шаг: старый Марк Перперна, другой цензор 86 года, Гней Корнелий Долабелла или Гай Папирий Карбон (сын жертвы Дамасиппа и, следовательно, кузен консула); вспомним еще Марка Эмилия Лепида, будущего консула 78 года, особо связанного со всеми сановниками марианского режима, более всего с проконсулом 83 года Луцием Сципионом, кому он дал приемного сына. Наконец, молодые люди или меньшей значимости, но кого последующие десятилетия выдвинут на авансцену: Гай Веррес, обвиненный Цицероном; Луций Сергий Каталина и, по всей видимости, также молодой Цезарь, зять Цинны. Верные Сулле, те, кто был рядом с ним с первого часа, не одобряли того, что он доверяет этим перебежчикам (предателям, правду говоря) ответственность в военных операциях, и когда Сулла поручил Квинту Лукрецию Офелле осаду Пренесте, раздались голоса упрека, что такую важную миссию доверяют личности, чье предательство заставляет сомневаться в том, что он с ней справится.

Сулла не обратил никакого внимания на ропот и организовал свой поход на Рим: он отправил авангардом несколько воинских корпусов по разным дорогам с задачей захватить ворота. В случае упорного сопротивления он предполагал отступление на Остий: таким образом он мог бы в устье Тибра контролировать все снабжение города (так уже делал Марий пять лет тому назад). Но в действительности все пригороды, перед которыми предстали корпуса, открыли свои ворота, и сам Рим, где уже царили голод и страх, не оказал никакого сопротивления. Тогда Сулла выдвинул основную часть армии, которую расположил на Марсовом поле, но сам поостерегся входить в священную зону, ограниченную pomerium, и на Марсовом поле принял основную из полезных диспозиций: собрал народное собрание, на котором оправдал свои действия упорством противников его покорить, жестокое, подтверждение чему они только что дали; затем он призвал римлян воспрянуть духом, обещая им восстановить демократический порядок, нарушенный Марием, как только закончатся междоусобицы. В данный момент на его кампанию не было денег: все сокровища города были перевезены в Пренесте усилиями молодого Мария. Следовательно, ему оставалось только наложить руку на имущество тех, кто, опасаясь расправы, бежал из города. Итак, он продал имущество как добычу, но не получил за него значительной суммы: в этот период кризиса и насилия деньги мало были в ходу (что позволило археологам найти «сокровища», датируемые этой эпохой), как показали аукционы, какими бы чрезвычайными ни были выгоды, которые можно было бы получить.

Затем, оставив на месте несколько старых солдат и своих людей, Сулла направился на север, на Клусий (Хиуси в Этрурии), где было еще сильно сопротивление. Сначала там развернулось сражение конницы, в частности против испанских эскадронов: было убито примерно 50 всадников противника и 270 перешло к Сулле. Узнав об этом, Карбон приказал убить других из опасения, как бы их товарищи не сделали так же, и чтобы показать пример своим войскам. Но это была лишь стычка, и нужно было вести действия широкого размаха, чтобы покорить Этрурию, Умбрию и Цизальпинскую Галлию, бывших почти полностью под влиянием Мария. Это стало причиной того, что Метелл добрался до Цизальпины морем: он высадился в Равенне и подчинил себе соседнюю страну, что позволило ему отправить продовольствие большой части войск Суллы. В это время Помпей продолжал операции по очистке в Пицении: ему удалось завладеть Каструм Новум (Гивлианова) на берегах Адриатики, перебив почти весь гарнизон и конфисковав корабли, находившиеся там. Что касается самого Суллы, разбившего консульскую армию со стороны Сатурнии (45 км южнее Клусия), он возобновил свое движение на север и столкнулся с основной силой армии Карбона: это был день большого сражения, которое прервала только ночь без видимого преимущества какой-либо из сторон: Карбон остался в Клусие, откуда Сулле не удалось его выбить.

Между тем Помпею и Крассу удалось загнать в угол Гая Карринаса в городе Сполете, убив у него около 3 000 человек. Карбон выделил корпус армии, чтобы прийти на помощь своему заместителю, но Сулла, предугадавший маневр, организовал засаду на это войско и убил 2 000 человек. Своим спасением Карринас обязан был лишь урагану, во время которого ему удалось бежать на глазах Помпея и Красса, не рискнувших бросить свои войска преследовать врага в такую погоду.

Карбон отдавал себе отчет в том, что он надеется покончить со своими противниками, только если сможет открыть южный фронт. По этой причине он решил отправить восемь легионов под командованием Гая Марция Цензорина, чтобы вызволить своего коллегу Мария, запертого в Пренесте с остатками своих войск. Если бы маневр удался, в тылу у Суллы была бы армия, с помощью которой его легко молено взять в клещи. Но Сулла ожидал нападения такого рода. Итак, Помпею он доверил заботу остановить Цензорина, в то время как сам занялся очень значительной самнитской силой, которая, по приказу консула, тоже шла на Пренесте.

Помпею удалось захватить Цензорина в момент, когда тот был на марше севернее города: он многих убил, остатки армии противника окружил на холме, откуда Цензорин все же смог спастись под покровом ночи. Но поражение было особенно кровавым, и войска Цензорина обвиняли своего шефа в непредусмотрительности и даже некомпетентности, ведь ему удалось позволить уничтожить большую часть своей армии противнику, меньшему по численности и под командованием совсем молодого человека. Один легион полностью решился его покинуть: со знаменами и офицерами он добрался до Римини, не слушая больше его приказов. Было много солдат, выходцев из этого района, которые предпочли просто вернуться к себе и таким образом уйти из армии. В общем с Цензорином осталось только семь когорт, то есть менее десятой части армии, которой он командовал: он посчитал более разумным вернуться в Клусий к Карбону. Что касается Суллы (находился южнее Пренесте), то он выступил против солидной армии, численный состав которой точно не известен (от 40 000 до 70 000 человек) под командованием трех опасных полководцев: Марка Лампония, луканца, Понтия Телескина, самнита, и Гутты, капована. Они были руководителями этих непримиримых врагов в Союзническую войну, тех, с кем должен был сражаться Метелл в 87 году, но кто договорился с Цинной. Поражение, испытанное ими несколько месяцев назад в Сакрипорте под командованием Мария, не обескуражило их, а наоборот, упрочило желание покончить с тем, кого они считали своим особым врагом, потому что они не простили ему поражения, которое он нанес им во время Союзнической войны. Но в данный момент Сулла удерживал ущелья, дававшие выход к Пренесте, и их попытки продвинуться в этом направлении остались напрасными.

Со своей стороны, Марий не оставался бездеятельным: он попытался произвести вылазку, чтобы вытащить личный состав из блокады, устроенной Суллой. В оставленном свободном пространстве между стеной и осадными сооружениями он приказал построить нечто вроде редута, где сконцентрировал людские и технические силы. Он надеялся либо спровоцировать прорыв с этой стороны, либо использовать слабое место врага. Но Лукреций Офелла оказался на высоте доверенного ему Суллой задания и после нескольких дней сражений Марий отдал приказ отступить.

В это же время объявили, что Метелл провел успешное сражение против армии под командованием Гая Норбана. Событие происходило приблизительно в 40 км северо-западнее Равенны, в районе виноградников Фидензы. Враг попытался захватить армию Метелла врасплох, несмотря на пересеченность местности и жару (было далеко за полдень), но вынужденные отступить в виноградники, нападающие быстро были изрублены. Было убито 10 000 человек, 6 000 присоединились к Метеллу, и почти все остальные разбежались: только 1 000 добралась до Ариминия в хорошем порядке.

Это был конец мучений для Норбана: один из его помощников, Публий Албинован — ярый противник Суллы из двенадцати врагов народа 88 года — тоже потерял легион луканцев, которые единодушно решили перейти в распоряжение Метелла. Но Норбан не знал, что его помощник уже нашел общий язык с Суллой, которому он пообещал совершить подвиг, чтобы заставить его согласиться на присоединение. Итак, он организовал обед, куда пригласил всех членов штаба (в числе которых брат Фимбрия, покончившего с собой в храме Эскулапа в Пергаме), и приказал своим подручным задушить их. Один Норбан, который не смог прийти по приглашению, избежал ловушки. Но когда удостоверился, что войска его покинули и нет ни одного места, где бы он был в безопасности, даже будь это у друзей, он сел на корабль, направлявшийся на Родос. Ариминий пал, путь на Цизальпины был открыт.

Карбон все больше беспокоился и попытался снова освободить своего коллегу из западни под Пренесте: он направил два легиона под командованием Луция Юния Брута Дамасиппа — зловещей памяти претора, который приказал казнить за несколько месяцев до этого всех, кого он подозревал в переговорах с Суллой. Но ущелья хорошо охранялись, и Дамасипп не смог приблизиться к Пренесте. В это время узнали о потере Цизальпинской Галлии: в районе Фидензы, в нескольких километрах юго-восточнее Плесанца помощник Карбона Квинктий с 50 когортами осаждал 12 когорт Лукулла, брата Луция, которого Сулла оставил в Азии. Рассказывают — и Сулла не ошибся, воспроизводя этот анекдот в своих «Мемуарах», — что Лукулл колебался начать сражение, хотя его солдаты были полны большого рвения; и когда он решился, поднялся легкий бриз и принес с равнины множество маленьких цветочков, которые, порхнув, осели на щитах и шлемах его солдат, появившихся перед глазами неприятеля с венками на головах. Этот знак богов нельзя было игнорировать. Лукулл дал сигнал к бою, и сражение действительно закончилось полной победой: убили 10000 солдат врага и захватили его лагерь. В результате этой победы вся Галлия присоединилась к Метеллу, тому, чьи армии одерживали победы на всех фронтах.

Этими новостями Карбон был пригвожден к земле. Он видел себя уже взятым в клещи Суллой на юге и Метеллом — на севере. Ему не удалось освободить Мария и открыть второй фронт; и видя, как с каждым днем тают войска под его командованием, он предпочел покинуть место сражения. Итак, ночью он сбежал и отплыл в Африку. Подлость главнокомандующего ввела марианские силы в большое замешательство: оставалось, однако, еще 30 000 человек в Клусие, не считая двух легионов, которыми командовал Дамасипп, и двух армейских корпусов под командованием Карринаса и Цензорина. И были еще очень существенные войска самнитов и луканцев, пытавшихся, правда, напрасно, форсировать проход к Пренесте. Наконец, в самом Пренесте у Мария имелось еще довольно солидное войско. В этих условиях война была далека от завершения, и не все понимали, почему Карбон покинул поле боя, уверяя тех, кому он доверял, что едет подготовить в Африке плацдарм для отступления в случае поражения.

Помпей и Публий Сервилий Ватий, используя то, что войска оказались в растерянности, атаковали армию при Клусие и истребили ее: в этот день нашли свою смерть 20 000 человек, остальные рассеялись. Итак, то, что осталось от консульских сил под командованием Карринаса, Цензорина и Дамасиппа, перегруппировалось и объединилось с самнитами для последней попытки разблокировать наконец Пренесте. Ничего не получилось: проходы были тщательно перекрыты. Поэтому полководцы решили вывести Суллу на открытое пространство, где численное превосходство позволило бы им поставить его в затруднительное положение, если не поражение, прежде чем вернуться к Пренесте. Итак, они пустились в путь в ночь с 30 на 31 октября по направлению к Риму, как будто имели намерение взять его, и остановились лагерем только в нескольких километрах от городской стены.

Сулла, видя, какой опасности подвергается Рим, и думая, что перед ним все силы противника в условиях, которые можно назвать благоприятными, двинулся ускоренным маршем. Еще до его прибытия жители Города попытались удержать врага на удалении, организовав атаку конницы под командованием некоего Аппия Клавдия; но составлявшие эскадрон молодые люди были слишком неопытны, и их уничтожили. Этот эпизод вызвал настоящую панику внутри города (где уже представляли, как входит враг и занимается расправами), когда под стены города прибыли 700 конников, посланных Суллой, с Бальбой во главе.

Бальба приказал обсушить покрытых потом лошадей, затем их снова взнуздать, чтобы бросить против неприятеля. Целью маневра было позволить основной части армии прибыть и занять выгодную позицию перед Городом.

Когда все войска прибыли к Коллинским высотам и разбили лагерь недалеко от храма Венеры Эрисинской (в каких-то 500 метрах севернее от ворот на Саларскую дорогу), Сулла посоветовался со своим штабом: некоторые из его членов были склонны подождать, пока отдохнут люди, и потом развязать сражение. Таким образом, Гней Корнелий Долабелла и Луций Манилий Торкват высказались за то, чтобы изменить схватку: нужно бороться не против Карбона и Мария, а против особенно опытных командиров, стоящих во главе самнитов и луканцев, наиболее воинственных врагов Рима. Но Сулла знал, что ожиданием ничего не достигнешь, разве что охладишь пыл солдат, знавших только победу: хотя день уже был в разгаре (между тремя и четырьмя часами пополудни 1 ноября, солнце уже начало клониться к закату), он подал трубами сигнал к атаке. Это было яростное сражение. С той и другой стороны знали, что решается судьба войны. Телезин обходил армию, разогревая ее пыл, крича, что на этот раз пришел последний день римлян, что нужно разрушить и стереть с лица земли Город. Он вспомнил одну из идей Союзнической войны: волки никогда не отдадут свободу Италии, если только не вырубить лес, их обычное убежище. Идея и монета, отчеканенная восставшими 89 года, сделали ее известной: в ней видели боевого быка, уничтожающего римскую волчицу. Со своей стороны, Сулла призывал солдат, упрашивая одних, угрожая другим, преследуя беглецов. Его правое крыло, ведомое Крассом, довольно скоро вынудило сдаться противника, правда, состоявшего, в основном, из остатков консульской армии. Зато левое крыло едва сдерживало удар. Сулла быстро устремился туда. Он вскочил на белую лошадь, которая очень ему шла. И так как находился на расстоянии полета дротика, два узнавших его самнита приготовились проткнуть его; тогда всадник стегнул лошадь, та встала на дыбы и помогла ему увернуться от двух пик. Поняв, что его чуть не убили, Сулла вынул из-под панциря золотую статуэтку Аполлона, взятую им в Дельфах, с которой он никогда не расставался и к кому взывал перед каждым сражением. Он поцеловал ее и обратился к ней с просьбой, текст ее записал Плутарх, позаимствовав из «Мемуаров»: «Аполлон Пифийский, ты, кто в стольких сражениях доводил до апогея славу и величие Луция Корнелия Суллы Счастливого, неужели бросишь его здесь у ворот Рима, куда ты привел на постыдную погибель вместе со своими согражданами?» И снова боги были с Суллой, который благодарил их и публично воздавал им должное.

Однако левое крыло начало уступать под давлением и многие солдаты бросились бежать в сторону Рима, отталкивая и давя по пути любопытных граждан, наблюдавших за сражением. Но беглецы нашли ворота закрытыми: гарнизон ветеранов, оставленный Суллой для блокады города, опасаясь, как бы враг не проник туда в случае преследования, забаррикадировал входы. На этот раз солдаты бились с отчаянной энергией, не отступая, и решение было принято: части правого крыла, ведшие преследование до Антемна на слиянии Анио и Тибра, вернулись в Рим и напали с тыла на неприятеля. Сражение закончилось в полной темноте.

На следующий день, рано утром, Сулла отправился в Антемн; по дороге ему сдались 3 000 человек, чью капитуляцию он принял с одним условием: они сами проведут операции очистки лагеря и подавления последних самнитских войск, что привело к новым убийствам, так как солдаты Телезина яростно защищали свой лагерь. В общем, это сражение было очень кровавым, потому что самые скромные подсчеты указывали 50 000 убитых для обеих армий, вместе взятых (другие источники дают цифру 70 000 убитых). Правда, особые условия, в которых проходили сражения, еще больше, чем обычно, затрудняют установление количества жертв: много солдат из обеих армий сбежало. (Впрочем, мало что знали о катастрофе, пока не достигли Пренесте первые бежавшие от левого крыла Суллы и не сообщили о поражении их партии и смерти лидера. Лукреций Офелла отнесся недоверчиво к тому, что могло оказаться лишь провокационным маневром, чтобы заставить его снять осадную группировку, и решил ждать более точной информации). Это рассредоточение вызвало преследования на довольно обширной территории и привело к цифре примерно 9 000 убитых. Нужно добавить 12 000 пленных, которых Сулла приказал собрать на Вилле Публике, этом большом закрытом участке на Марсовом поле, где цензоры проводили операции переписи. Что касается командующего, его нашли на следующий день полуживого; Сулла приказал отрубить ему голову и выставить ее на пике на земляном валу Пренесте в качестве предупреждения Марию (который, более того, рядом с собой имел брата Телезина). Другие полководцы, Лампоний, Цензорин и Карринас в их числе, сбежали.

Доверив последние операции своим заместителям, Сулла прибыл в Рим, где созвал собрание сената в храме Беллоны рядом с храмом Аполлона (развалины которого видны до сих пор у подножия театра Марцелла): он хотел добиться ратификации своих действий в качестве проконсула и принять меры для уничтожения своих самых ярых врагов. Итак, было естественно, что заседание произошло вне pomerium, в черте города, где обычно сенат привык давать аудиенцию магистратам, облеченным военной властью. Этот храм находился в меридиальной части Марсова поля, довольно близко от Виллы Публике. Однако в момент, когда происходило собрание, было казнено 3 000 из 12 000 пленных. Это были самниты, которых Сулла приказал прирезать, — крики и стоны несчастных достигали ушей сенаторов. Большинство древних авторов в этом совпадении усматривают спектакль, предназначенный запугать членов сената. Правдоподобно, но можно также подвергнуть это сомнению. Военные операции не были закончены, вовсе нет, и расправа над самнитами была частью этих операций. Кроме того, большая часть сенаторов были бывшими магистратами, исполнявшими военные обязанности, в частности во время Союзнической войны, и это также показалось бы нам странным, так как они не были людьми, способными взволноваться от гибели солдат, когда нужно сказать, что большинство из них полагало, что они получили то, что заслужили. Они сами в период, когда лучше не обременять себя пленными, поступали так же.

Впрочем, если Сулла стремился запугать сенаторов, его план провалился. Конечно, последние ратифицировали совокупность его действий в качестве проконсула с момента, когда он отплыл на Восток (что означало отмену всех декретов, принятых против него во время правления Цинны, одобрение не только подписанному с Митридатом договору, но также и бесчисленным мерам, которые он принял в Азии, Греции и даже Италии). Зато сенаторы отказали ему в средствах проведения чистки по своему усмотрению. Здесь речь идет об очень важном эпизоде: после того как он произнес речь, в которой долго распространялся о совершенных последователями Мария несправедливостях, жертвами коих был он сам, его семья и сторонники, он настаивал на том, что в Азии вместе с ним был настоящий сенат в сокращенном виде, потому что его противники принудили многих знаменитых членов собрания найти убежище около него, и именно за этот цвет знати, так же, как и за тех, кто был постыдно убит, он требует удовлетворения. Несмотря на все аргументы и тот факт, что рядом с ним были те, от имени которых он требовал права на чистку, сенат ничего не хотел слушать.

Ничего достоверно не известно об условиях, в которых протекало заседание. Просто Цицерон, выступая защитником в одном уголовном деле спустя немногим более года, утверждает, что сенат отказался взять ответственность за чистку, потому что, по его словам, «он не хотел, чтобы действие, которое превысило суровость, предписанную обычаями наших предков, оказалось имеющим санкцию народного совета». Наверное, можно принять за чистую монету эту назидательную историю, рассказанную адвокатом в заключительной части своей защитительной речи, но можно также попытаться понять, что же произошло. Если сенаторы выступили против проекта Суллы, то потому, что они устали, увидев, как все более редкими становятся их ряды по воле постоянных переворотов; представляется также, что наиболее решительное сопротивление шло, скорее, от тех, кто понял, что их месть ускользает от них и вся ненависть и злоба, которые они аккумулировали в течение месяцев, не смогут свободно проявиться, потому что Сулла хотел сам наметить процедуру и установить лимиты, которые бы утвердил сенат.

Итак, за неимением возможности использовать поручительство сената, чтобы объявить врагами народа тех, кого он считал необходимым уничтожить, предотвращая резню без разбора (что неминуемо произошло, если бы каждому предоставили право самому сводить личные счеты), Сулла был вынужден придумать новое средство очистки: проскрипции.

Глава V

Проскрипция

Чтобы Рим не представлял собой сплошного побоища, Сулле нужно было найти способ провести контролируемую чистку. Итак, на следующий день он созвал народное собрание, чтобы объявить решение, которое он принял. Таким образом, он открыл комициям свое намерение, не забыв предварительно напомнить обстоятельства, приведшие к войне, и то, что ему первому не понравилась необходимость вести ее: идея развязать ее принадлежала врагам Рима, за что те и были сурово наказаны, так как он приказал уничтожить всех самнитов и луканцев, которые клялись погубить Рим. Но враги нашли в самом Риме лишенных какой-либо совести людей, помогавших им в их пагубном предприятии. Невозможно простить им преступление против Республики. Итак, он решил строго и показательно наказать всех, кто осуществлял военное командование и сражался против своих собственных военных сил — будь то консулы, преторы, квесторы или легаты — со дня, когда были односторонне прерваны переговоры, предпринятые им с консулом Луцием Сципионом. Он сам собирается утвердить список (который он обнародует и будет дополнять в последующие дни) сенаторов и всадников, подпадающих под эту меру. О гражданах, новых и старых, боровшихся против него, он думает, что они были обмануты политиками, вовлекшими их в губительную борьбу, и, следовательно, не допустит ни под каким предлогом, чтобы над ними были произведены расправы, опиравшиеся на юридические процедуры, чтобы выявить преступления, которые могли быть совершены. Он закончил эту длинную речь, обещая римлянам быстрое возвращение к спокойной политической жизни, если они поддержат его в реформах, которые он хочет представить на их одобрение.

Сразу же после собрания Сулла приказал огласить посредством публичного глашатая эдикт проконсула Суллы, вывешенный (в виде деревянных записных табличек, на которых суриком был написан текст) во всех местах города, предназначенных для официальных объявлений. В первой части эдикта содержались мотивировки, оправдывающие меру: в ней Сулла повторил в более упорядоченном виде аргументы, которые он развивал перед комициями, напомнив об ужасах, происшедших в Риме в эти последние годы и о необходимости добиться удовлетворения. Он утверждал, что преступления были усугублены предательством, когда их авторы заключили пакт с врагами Рима. В заключение он сказал, что не хотел отдавать приказа хватать и убивать тех, кого приговорил к смерти, но посчитал предпочтительным опубликовать их список, и это из уважения к гражданам Рима и для предотвращения того, чтобы солдаты или его сторонники не позволили увлечь себя пусть и справедливому чувству и не уничтожили бы тех, кого он хотел исключить; и он просил не беспокоиться тех, кто бы они ни были, чьих имен нет в списке.

После развернутой преамбулы шли проскрипции эдикта (предшествуемые ритуальной формулой QUOD FELIX FAVSTVNQUE SIT, которая напоминает, что власть магистрата исходит от божества). Однако проскрипции, на удивление, не представляли собой смертного приговора: магистрат прежде всего запрещал какое-либо убежище и любую форму помощи перечисленным лицам; любого могли приговорить к смерти, кто был бы уличен в приеме, укрывании указанного в проскрипциях или помогшего ему сбежать. С другой стороны, было обещано вознаграждение в размере 12 000 денариев (48 000 сестерциев — для раба сумма была меньше, но зато он приобретал свободу), выплачиваемое квестором из общественных фондов тем, кто принесет голову проставленного в проскрипциях; наконец, текст определял также вознаграждение всем тем, кто своим доносительством облегчит захват. Сулла изобрел в некотором роде форму абсолютного приговора, окружив свои жертвы одновременно запретом на право предоставления убежища, любое нарушение которого сурово наказывалось, и очень сильным финансовым подстрекательством к выдаче или расправе.

Наконец, последний элемент эдикта — список восьмидесяти имен, где, в самом деле, фигурировали все сановники Мария, которые были уличены в отказе от переговоров. Двумя первыми были консулы этого 82 года, Гней Папирий Карбон и Гай Марий, за которыми следовали консулы года предыдущего — Луций Корнелий Сципион и Гай Норбан. Следом шли, распределенные в зависимости от иерархии должностей, которые они занимали, преторы Луций Юний Брут Дамасипп (задушенный Сцеволой), Марк Марий Грацидиан, Марк Перперна Вентон — сын цензора 86 года, к которому Сулла отправил эмиссаров (в Сицилию, где тот находился), чтобы предложить ему переговоры, потому что его отец уже присоединился, но тот ничего не хотел слушать и даже угрожал вернуться в Италию и разблокировать Пренесте. Другой претор фигурировал в списке на хорошем месте: Гай Карринас, командовавший правым флангом сил Мария в сражении у Коллинских ворот, он сбежал с Цензорином, но они были схвачены через день и доставлены к Сулле, который приказал отрубить им головы и отправить их в Пренесте, чтобы пронести вокруг городской стены, как это было сделано с головой Телезина.

Трибун плебса Квинт Валерий Соран был тоже сторонником Мария. Но, кроме того, он совершил ужасное святотатство, которое могло привести к трагическим последствиям для выживания Рима: в одном из своих произведений он открыл имя богини, защитницы Города, секрет, который свято хранился, чтобы враг не мог «вызвать» ее, как сами римляне вызывали некоторые божества, покровительствовавшие их врагам: следовательно, нет ничего удивительного, что его имя фигурировало среди лиц, подлежавших уничтожению. Затем шли все магистраты, ожесточенно продолжавшие сражение, несмотря на просьбы, с которыми к ним обращались, начиная, конечно, с самого опасного среди них (и чье сопротивление, действительно, продолжалось много лет), Квинта Сертория, его имя предшествовало имени Гнея Домиция Агенобарба, державшего Африку. В конце списка фигурировали имена последователей Мария, не осуществлявших в этом году магистратуры, но либо они были облечены ею в предыдущие годы, как Марк Юний Брут (отец убийцы Цезаря), либо были слишком юны, чтобы приступить к ней (таким образом, Луций Корнелий Цинна, Гай Норбан, Луций Корнелий Сципион, сыновья своих отцов), либо, наконец, они принадлежали к римским всадникам, как Гней Тициний и Гай Меценат, игравшие решающую роль в политических событиях последнего десятилетия и, вероятно, были причиной того, что большое количество представителей их сословия последовали за Марием.

Расправы начались немедленно: Карринас и Цензорин, без сомнения, стали первыми жертвами, а за ними последовали все те, кого могли схватить. Примечательно в данном случае то, что из тридцати шести несчастных, о которых нам известно, что они были убиты, ни один не был убит на месте захвата. Однако так как эдикт не давал никакого указания на способ экзекуции, нашедшие указанного в проскрипциях могли бы обезглавить его на месте и отнести только голову. Они этого не делали и ограничивались лишь арестами, потому что им казалось, что способ умерщвления должен быть торжественным. Исходя из этого, приговоренные отводились на Марсово поле, где располагался Сулла, и получали основное наказание топором с предварительной экзекуцией розгами: связав приговоренному руки за спиной, его освобождали от одежд и по сигналу магистрата, который накрывал голову полой тоги в знак скорби, били розгами — в некоторых случаях с изощренной жестокостью, заключавшейся в ударах по глазам, — затем его укладывали на землю, чтобы разрубить с одного (или нескольких) ударов топора. Сулла приказывал отнести голову на Форум, чтобы она была выставлена либо на рострах, либо на фонтане (Servilius lacus), то есть в наиболее людных местах, где до него уже Марий выставлял головы своих жертв. Но на этом все не кончалось: если некоторые сопровождали голову, которую несли на Форум, другие предпочитали присутствовать на зрелище, связанном с трупом. И в самом деле его методично уродовали с помощью крюков, которыми потом тащили по улицам города до моста Эмилия, откуда сбрасывали в Тибр, и некоторое время наблюдали, как плавают кровавые останки в желтых водоворотах реки.

Через день, 5 ноября, был опубликован новый список, содержавший на этот раз 220 имен сенаторов и всадников; 6 ноября появился последний список с 220 именами. Конечно, в этих условиях охота за осужденными усилилась: сумма вознаграждения, а также уверенность, что все вовремя остановится и, следовательно, самому нечего опасаться (и даже лучше представить некоторые доказательства верности Сулле), дали волю смертоносному рвению римлян; и если правда, что некоторые сторонники Суллы, даже такие новоиспеченные, как Каталина, занялись жуткой облавой, носясь галопом с галльскими всадниками по Риму и его окрестностям, шаря повсюду, не пренебрегая никакой информацией, это не должно отодвинуть в тень коллективную ответственность жителей Города. Смерть Бебия — трагическая тому иллюстрация. Сенатор, взявший сторону Мария, был родственником, возможно, даже сыном Марка Бебия, убитого одновременно с Нумиторием бардианами Мария в 87 году: из-за того, что он с трудом передвигался в силу своего возраста, рабы, которым было поручено вытащить его из убежища, зацепили крюком за горло и так тащили до Форума, где прикончили, разорвав на части. Такая жуткая смерть поразила воображение, и в ноябре 82 года, узнав, что Бебий-младший находится в списке, народ Рима схватил его и разорвал, но на этот раз голыми руками: каждый хотел участвовать в раздирании на куски, вырывая пальцы, язык, половые органы, уши, глаза… Святой Августин, вспоминавший о коллективной экзекуции, отмечает с отвращением: «Люди рвали на куски живого человека с большей кровожадностью, чем это делают дикие звери с трупом, который им бросают».

В общем виде списки лиц не вызвали удивления, за одним-двумя исключениями, самым замечательным и отмеченным из которых был случай с всадником Лоллием. Этот тип, по меньшей мере двуличный, позволил себе в момент вывешивания первого списка саркастические замечания по поводу тех, кто в него вошел, считая, вероятно, что это способ выразить верноподданнические чувства к Сулле. Однако когда он пришел посмотреть на второй список, то обнаружил, что туда вписано его имя. Тогда он прикрыл свою голову полой тоги и начал пробираться сквозь толпу, надеясь улизнуть; но зеваки его узнали и привели к Сулле, который приказал казнить на месте, под аплодисменты толпы. Плутарх рассказывает анекдот такого же плана, относящийся к некоему Квинту Аврелию, который вскричал, обнаружив свое имя в списке: «Горе мне! Мое альбанское имение ведет меня к гибели!» Возможно, что имущество этого человека вызвало чьи-то притязания, возможно также, что он недостаточно быстро или не слишком заметно продемонстрировал свое присоединение к партии победителя; очень богатый человек должен быть большим дипломатом. И, наконец, возможно, что у Суллы были другие причины внести его в список. Во всяком случае, если верить Цицерону в том, что касается Каталины, то он значительно увеличил свое состояние, используя тот факт, что в списки были внесены его брат и зять. Но так как Каталина присоединился сам только в последнюю минуту, можно подумать, что другие члены семьи просто продолжали упорствовать в своем марианистском выборе и за это поплатились.

Тем временем насилие продолжало проявляться с тем большей интенсивностью, что оно направлялось распоряжениями проскрипции, и некоторые расправы дали место особенно жестоким ритуалам. Так, Марк Марий Грацидиан был казнен в почти жертвенных условиях, о которых свидетельствуют древние авторы. Грацидиан был значительным лицом: сын одной из сестер великого Мария, он был усыновлен младшим братом последнего, чтобы стать Марием. Он приобрел очень большую популярность во время своей претуры в 85 году, обнародовав эдикт, подготовленный совместными усилиями преторов и трибунов плебса и касавшийся денежного курса и его контроля государственными служащими; этот эдикт обеспечивал значительное уменьшение частных долгов: нарушение этики, состоявшее в присвоении всех заслуг коллективного решения, принесло почти божественные почести от народа Рима, потому что во всех кварталах ему воздвигли статуи, перед которыми зажигали свечи и курили фимиам. Исключительный случай: он стал претором во второй раз в этом 82 году, в действительности он домогался консулата, но посчитали, что назначение его кузена Гая Мария еще больше мобилизует энергию в сопротивлении Сулле. Это стало причиной того, что его снова выбрали претором. Следовательно, в эти первые дни ноября он был самым высоким сановником, которого могли казнить, потому что два консула находились в данный момент вне досягаемости (Марий был заперт в Пренесте, а Карбон сбежал в Африку), и это, вероятно, объясняет то, как с ним обошлись.

Задержал его Катилина, когда он после сражения у Коллинских ворот спрятался в овчарне. Сняв с него одежды, заключив в цепи и обвязав веревкой шею, его протащили по всем улицам Города, избивая розгами, под гиканье, насмешки, плевки и швыряние экскрементов. Кортеж направился к Яникулю, по склону которого он добрался до гробницы Катуллов, где несколько лет тому назад похоронили Квинта Лутация Катулла, которого Грацидиан принудил к самоубийству, возбудив против него процесс по обвинению в государственной измене. Здесь он подвергся обращению с изощренной жестокостью, потому что все части тела были изуродованы друг за другом, и ни один удар не был смертельным; ране, нанесенной каждый раз новым человеком, предшествовали напоминание о злодеяниях, стоивших этой смерти (которая все не наступала), и вереница оскорблений. Казнь была нескончаемой. Послушаем поэта Лукиана: «Помню ли я маны Катулла, утоленные кровью, когда приносили в жертву Мария в искупление призрака, не желавшего, возможно, такого жуткого удовлетворения на своей неотмщенной гробнице? Мы как бы видим в этом теле, полностью разбитом смертельными ударами, не задевающими души, разорванные органы с равным им количеством ран, и зловещую, не имеющую названия утонченность, щадящую жизнь человека, которого приказали уничтожить. Упали оторванные руки, отрезанный язык бьется и ударяет пустой воздух в молчаливом движении. Один отрезал уши, другой — крылья загнутого носа, этот вырывает глазные яблоки из орбит и бросает глаза последними, показав им предварительно члены. Едва ли можно будет поверить в преступление, такое дикое, в котором одна голова могла бы объединить столько наказаний. Это то, что происходит, когда члены раздавлены обрушившимся зданием, которое их расплющивает; и бесформеннее туловища не выносит больше на берег, когда они разрушаются в открытом море».

Несмотря на все его раны, несчастный был еще жив, и веревки, которыми он привязан к столбу своих страданий, удерживают его, хотя бедра и ноги разорваны. Каталина сам приканчивает несчастную жертву. Схватив его левой рукой за волосы, он перерезает ему горло и с триумфом демонстрирует свой трофей под аплодисменты разнузданной толпы, тогда как ручьи крови текут меж его пальцев, заливают ему руки. Так бежит он по улицам Города, затем представляет эту голову Сулле, ведущему заседание сената в храме Беллоны. Наконец он омыл руки в сосуде с очищающей водой, находившемся позади соседнего храма, посвященного Аполлону: жертвоприношение было закончено.

В противоположность тому, на чем настаивает Лукиан, это не было только жертвой, принесенной манам Катулла, и в которой не видно то, что Катилииа пришел бы сделать. Если несчастный Грацидиан был принесен в жертву на гробнице Катуллов, то это именно потому, что выбор места для римлян наполнялся политическим смыслом. Правда, если народ восхищался Гаем Марием и даже раболепствовал перед ним, жестокость, которую он проявил в последние дни своей жизни, страх, который он вызывал, истребив всех, кто составлял славу Города, заметно ухудшили его портрет. И с этой точки зрения, смерть Катулла, другого победителя кимвров и тевтонов, того, кто праздновал триумф в тот же день, что и он, была политической ошибкой, которую искупал Грацидиан, который стал инструментом ее. Значит, гробница Катулла была пространством, где противники Мария могли стремиться приносить жертвы Республике. К тому же это объясняет, почему Грицидиан не был единственной жертвой: два других деятеля, Марк Плеторий и некий Вену лей, разделили ту же участь и в том же месте. Но на этот раз древние авторы более сдержанны. Нужно сказать, что оба сенатора не имели той политической значимости, что Грацидиан: возможно, это является причиной того, что мы располагаем лишь немногими сведениями об их судьбе; но нужно понять, что одновременная фокусировка на Грацидиане и Катилине (существовала тенденция свалить на него всю ответственность за погребальный ритуал) представляла также способ стушевать коллективную ответственность за совокупность деяний, воспоминание о которых быстро стало довольно тягостным.

Во всяком случае, жестокое обращение с телом жертв обнаруживает нечто другое, чем просто истязание. Конечно, нужно было заставить противника мучиться как можно больше и как можно дольше; но, последовательно калеча его физически, добирались до его души. Если тела жертв, «просто» обезглавленных на Марсовом поле, были растерзаны прежде чем их бросали в Тибр, то надо вспомнить, что, по глубокому убеждению римлян, целостность тела гарантирует повышение статуса в потустороннем мире. В случаях с Грацидианом, Плеторием и Венулеем новым было то, что калечение было произведено не над трупом, а над живым телом; вот почему вырывание глаз было последней из операций, произведенных над телом, потому что нужно, чтобы они сами явились свидетелями разрушения тела. Некоторым образом выставление головы на Форуме имело почти такое же значение, потому что, узнанные и идентифицированные римлянами, они оставались там до того момента, пока разложение окончательно не исказит черты. Цицерон в своей речи в следующем году хорошо резюмирует конечную цель этих действий: «Включенный в проскрипции был не просто вычеркнут из числа живых, он даже, если так может быть, помещался ниже, чем мертвые».

Впрочем, с этой точки зрения, совершенно примечательно, что действия наших римлян конца Республики, лишавших труп членов и погребения, не отличались от действий героев Гомера, которые пачкали пылью и землей окровавленное тело своего противника. Погребальный туалет до похорон, которого старательно придерживались в Риме, является другим аспектом того же самого суеверия. И Сулла, который не мог уже отомстить своему старому врагу Марию, умершему четыре года тому назад, не мог привязать его к колеснице и протащить труп вокруг стен Рима, как сделал Ахилл с телом Гектора, протащив его вокруг стен Трои, произвел единственно возможное над ним наказание: приказал разбить его гробницу и высыпать пепел в реку Анио.

Естественно, Рим не был единственным местом, где проводилась очистка: список проскрипций содержал имена определенного количества всадников и сенаторов, игравших решающую роль в марианистской политике городов, откуда они были родом. И хороший пример этому дает город самнитов Ларино (Ларин): местные магистраты, являвшиеся римскими всадниками, встали на сторону консулов 83 года, принудив некоторых из своих сограждан покинуть город и найти убежище в армии Метелла. Когда после победы у Коллинских ворот Ларин решил подчиниться, туда вернулись изгнанники в сопровождении небольшого отряда и обнародовали эдикт проскрипций с отрывком списка, где встречались имена тех, кого нужно было казнить, в данном случае промарианистских магистратов, четырех лиц, принадлежавших к одному роду местной аристократии: Авл Аврий, Авл Аврий Мелин, Гай Аврий и Секст Вибий. Здесь еще все было четко регламентировано и не допускало насилия. Однако отмечают, что этот организованный и лимитированный аспект чистки позволил довольно быстро положить конец некоторым сопротивлениям на итальянском полуострове, исключая только виновных, чья смерть могла скрепить примирение бывших противников. Так, в Ноле, Кампания (тридцать километров северо-восточнее Неаполя), жители города, опасаясь осады, договорились с сулланскими силами и вывели за стены проскрибированных, которые были убиты эскадроном кавалерии. Много позднее в Этрурии, в Волаттерах, уставшие сопротивляться сделали то же самое. В индивидуальном плане один рассказ подтверждает эти действия: в Теане самнитский сенатор Гай Папий Мутил думал найти убежище в доме тестя. Но, разумеется, опасаясь обвинения в сотрудничестве и потому что было удобно возложить на одного ответственность выбора, который оказался гибельным, двери ему не открыли. Тогда Мутил вскрыл вены и умер, отпуская проклятия в адрес жены, чей порог он залил своей кровью.

Остается очевидным, что некоторое количество городов, особенно проявивших себя в сопротивлении Сулле, подверглись более жестоким расправам. В первом ряду среди этих городов — Пренесте. Когда Марий-младший узнал о поражении, подтвержденном головами Карринаса, Цензорина и Телезина, выставленными сулланцами, намекавшими на ту же участь, он попытался сначала сбежать через многочисленные катакомбы, позволявшие покинуть город. Но, убедившись, что все выходы охраняются, принял решение умереть: он и молодой брат Телезина, сопровождавший его, нанесли друг другу смертельные удары. И когда находящемуся в Риме Сулле принесли голову молодого Мария, он произнес по-гречески: «Нужно сначала научиться грести, прежде чем держать руль». Затем он отправился в Пренесте, где Лукреций Офелла уже расправился с сенаторами и всадниками, фигурировавшими в списке, отдав других под надзор. Первым приказом по прибытии Суллы был приказ расправиться с этими лицами. Затем он приказал собрать людей, схваченных с оружием в руках, в три группы, отделяя граждан римского происхождения, местных и самнитов. Сначала он прогнал сквозь строй последних, затем обратился к римлянам в присутствии пренестинцев: им он объявил, что ожесточенное сопротивление может стоить им жизни, и это допустил бы любой властелин, но он, Луций Сулла, тем не менее хочет их помиловать. Сказав это, он объявил пренестиндам, что Республика не могла бы простить им враждебные действия, совершенные против нее, и отдал приказ расправиться с ними. Все тела были лишены права погребения и остались на месте казни. Но Сулла пощадил женщин и детей, которым позволил скрыться, прежде чем отдать город на разграбление своим людям.

Если сравнивать то, как Сулла поступил с Пренесте, с тем, как поступали другие полководцы с итальянскими городами во время Союзнической войны, следует констатировать тот факт, что он не проявил особой жестокости: в 89 году консул Гией Помпей Страбон вел осаду Аскула (Асколи) в своем родном районе Пицены. После взятия города он приказал избить розгами и обезглавить топором всех тех, кто хоть как-то был виноват в конфликте, овладел всем имуществом и рабами, которых продал как добычу, и оставил жизнь другим жителям, но приказал им покинуть город, не взяв ничего. В конечном итоге, как только пренестинцы сдались, они должны были понять, что расправа над городом, укрывшим Мария, будет жестокой. Еще один город не питал иллюзий об участи, которая его ожидала: Норба (Норма в Калабрии), родина консула 83 года Гая Норбана, сопротивлявшегося еще несколько месяцев. Когда римские войска под командованием Марка Эмилия Лепида, присоединившегося к Сулле, благодаря измене вошли в город, жители города продемонстрировали похожее на наваждение коллективное самоубийство: одни вешались, другие вспарывали себе животы, третьи убивали друг друга, как это сделали Марий и Телезин. Некоторые даже закрывались в домах вместе со своими семьями и поджигали себя; пожар быстро распространялся и разрушал город.

Но что касается большей части италийских городов, здесь счеты сводились менее радикальным способом: проскрипция распространялась на элиту римских граждан, сенаторов, всадников, и наказание осуществлялось путем юридических процедур. Конечно, в некоторых случаях суд был скорым, так как понятие сообщничества с последователями Мария было экстенсивным, потому что были обвинены не только те, кто держал оружие, командовал операциями, снабжал деньгами, но также те, кто подчеркивал дружеские отношения, проявлял гостеприимство, был связан коммерцией с явным марианистом. Таким образом, узнаем, что некий Сфений, хозяин терм на Сицилии, был обвинен в сообщничестве с самим Марием, которого он имел несчастье принять у себя дома несколько лет тому назад; но Помпей, перед которым слушалось дело, посчитал его невиновным. Однако бесспорно, что проведение коллективного насилия через юридическую процедуру явилось примечательным вкладом в прогресс.

Во всяком случае, если сулланцы смогли захватить и убить некоторых проскрибированных, надеявшихся найти убежище в италийских городах, самые значительные лидеры ускользнули от них, и некоторые попытались организовать сопротивление, которое нужно было подавить. Таков случай с Марком Перперной на Сицилии, Гнеем Домицием Агенобарбом и Гнеем Папирием Карбоном в Африке, наконец, Серторием в Испании. Сулла не хотел оставлять в руках своих противников такую значительную часть империи, откуда шла большая часть снабжения Рима зерном. По этой причине сразу же после победы у Коллинских ворот он организовал экспедицию на Сицилию, поставив во главе ее молодого Помпея с правом осуществлять чистку: за сорок дней он урегулировал проблемы с Сицилией, а затем с Африкой. Нужно сказать, что Марк Перперна и другие сицилийские проскрибированные не оказали никакого сопротивления Помпею, когда он высадил свои шесть легионов, перевезенных на 800 грузовых кораблях с деньгами, снаряжением и оружием; они подчинили местность и отплыли в Лигурию. Начался в некотором роде триумфальный марш через остров, во время которого чистильщику с некоторым трудом удавалось помешать расправам своих солдат. Говорят даже, что во время марша он приказал опечатать их мечи и сурово наказывал тех, кто нарушал приказ. В это время 120 военных кораблей, данных ему Суллой, патрулировали Средиземное море, и из-за этих операций Марк Юний Брут, бывший претор 88 года, а теперь проскрибированный, был вынужден покончить с собой: консул Карбон, находившийся в тот момент на острове Пантеллерия (тогда назывался Коссира), отправил его в разведку на Лилибей, использовав рыболовное судно, узнать, находится ли уже там Помпей. Но судно было перехвачено флотом чистильщиков, и видя, что нет никакого шанса вырваться, Юний Брут закрепил рукоятку меча на скамье гребца и обрушился всей своей тяжестью на клинок, который его проткнул.

Тогда операция была предпринята против Коссира, где не составляло большого труда захватить Гнея Папирия Карбона и других марианистских руководителей, находившихся с ним. В соответствии с приказами, отданными Помпеем, Карбона заключили в цепи, чтобы отправить на Сицилию, остальных прирезали. Молодой претор настоятельно хотел, чтобы консул предстал перед ним; его привели в трибунал, Помпей ознакомил с эдиктом проскрипций, в котором тот значился, и приказал приступить к казни. В этот момент произошел тягостный инцидент, который древние авторы интерпретируют по-разному, но более обвиняют Карбона. В самом деле, последний, видя, как готовят орудия казни, охваченный паническим страхом, попросил дать ему время, чтобы отойти опростать свой желудок, который его беспокоил. Для Валерия Максима, преувеличившего трусость этого лица, речь шла только о ничтожном средстве «продлить на несколько мгновений наслаждение такой презренной жизнью». Во всяком случае, когда топор опустился на него, Карбон плакал.

Эта казнь стоила Помпею многих упреков, и Цезарь напомнит о ней в 49 году, когда новая гражданская война противопоставит его, наследника марианских традиций, старому сулланцу, которого его пропаганда будет упрекать в том, что он обагрил себя кровью консула, и к которому должен был проявить больше почтения. По правде говоря, Помпей не был магистратом того же уровня, и его власть пропретора не давала ему права обращаться так, как он это сделал, с личностью, исполнявшей свой третий консулат: он должен был отдать приказ убить его в момент задержания, как других. И особенно хорошо было бы вспомнить, что Карбон пощадил его в 86 году, когда марианцы намеревались лишить его родового поместья, и он сделал все, чтобы сохранить его. Но упрекать Помпея в приказе казнить Карбона в этих условиях — значит отказаться признать, что он должен был приказать выполнить эдикт, то есть следовать процедуре, предназначенной придать очистке форму, которая отличала бы ее от простого сведения счетов. Во всяком случае, Помпей отправил к Сулле вместе с головой Квинта Валерия Сорана, убитого им таким же образом, голову консула.

Едва прекратил Помпей наводить порядок в делах Сицилии, как получил от сената декрет, предписывающий ему дела Африки, где сформировалось второе ядро сопротивления вокруг неразоружившегося Гнея Домиция Агенобарба, женившегося, как и Цезарь, на дочери Цинны. Положение в этой провинции было особенно тревожным, и если в общем марианцам удалось установить здесь солидную базу (уже в 88 году Марий и многие другие из его друзей нашли здесь убежище), промагистрат, направленный туда в 82–83 годах как противник Суллы, нашел здесь трагический конец. Нужно сказать, что Гай Фабий Гадриан был особенно одиозной личностью: в продолжение всего своего правления он отличался жадностью и жестокостью настолько, что римские и африканские граждане, устав от лихоимства пропретора и его рабов, осадили их в его резиденции Утик, с которой расправились, предав огню со всеми ее обитателями. Через несколько лет Цицерон утверждал: «Эта смерть казалась такой оправданной, что вызвала общую радость, и не было издано никакого предписания, чтобы наказать ее авторов». Нужно сказать, что в середине 82 года в Риме было чем заняться, кроме как делегировать расследование поджога резиденции пропретора Африки. Домиций, высадившись на континент с остатками консульских армий, стал, так сказать, преемником Фабия Гадриана и занялся организацией солидной армии, перегруппировав 30 000 человек с помощью хотя бы Гиарбаса, которого посадил на трон Ну мидии, согнав с него законного владельца Гимпсала.

Помпей же, оставив Сицилию на попечение своего деверя Гая Меммия, приказал отплыть своим войскам, которые он высадил частично в У тике, частично в Карфагене. Едва он ступил на африканскую землю, как солидный контингент армии Домиция (7 000 человек) перешел на его сторону и встал в его ряды. Очевидно, дела представлялись скорее хорошо. Однако один инцидент произошел во время развертывания лагеря в Карфагене, который указывал на ограниченность власти шефа, будь то сам Помпей: во время земляных работ солдаты обнаружили клад с большим количеством золотых предметов, вероятно, закопанных в момент разрушения пунической столицы в 146 году. Как только распространилась эта новость, солдаты забросили все другие дела, оставаясь глухими к приказам, и принялись рыть равнину, убежденные, что найдут другие клады. Только через несколько дней, устав переворачивать понапрасну землю, они снова вернулись под знамена своих соединений. Неспособный воспрепятствовать повальному стремлению к золоту, Помпей предпочел посмеяться над ним, и только когда восстановился обычный порядок, он принялся за кампанию.

События разворачивались очень быстро: Помпей добрался до Домиция, разбившего свой лагерь под защитой каменистой лощины и рассчитывавшего использовать преимущества своей позиции. Но так как с рассвета разыгралась гроза, Домиций приказал дать сигнал к отступлению, используя наступление противника. Помпей, несмотря на дождь и порывы ветра, приказал пересечь лощину и атаковать: замешательство войск Домиция помешало им эффективно сопротивляться, тем более что ветер и дождь стали для них большой помехой. И опять была резня, во время которой 18 000 солдат Домиция остались на месте. Войска же Помпея приветствовали своего командира званием император. Однако последний заявил, что отказывается от почета до тех пор, пока не будет взят и разрушен лагерь противника. Тотчас вернулись к сражению, чтобы уничтожить 3 000 обороняющихся. Помпей руководил операциями, но он на этот раз снял шлем: видимость была такой плохой, что его чуть не убил свой же солдат, так как, замешкавшись, он не сразу назвал пароль, который спрашивал солдат. Гней Домиций Помпей был взят во время захвата лагеря: его постигла та же участь, что и Карбона, то есть привели в трибунал Помпея, который ознакомил его с эдиктом проскрипций прежде чем обезглавить топором. Его голова была отправлена в Рим.

Благодаря своей победе и сдаче большинства городов, Помпей достаточно глубоко проник на нумидийскую территорию, чтобы напомнить племенам варваров, что Рим намеревается властвовать над всем этим районом. Он восстановил Гипсала на его троне, захватив и убив узурпатора Гиарбаса. И затем, воспользовавшись несколькими мгновениями досуга, он поохотился на львов и слонов: его миссия была завершена раньше, чем кончился 82 год, и возраст его не достиг еще двадцати пяти лет.

Значительной военной силой, способной оказать Сулле серьезное сопротивление, оставалась только армия Сертория в Испании, служившая теперь убежищем для всех проскрибированных, рвущихся продолжить борьбу. Но Испания была далеко и не угрожала Италии ни войной, ни ее снабжением; следовательно, можно было отложить на некоторое время организацию экспедиции (которую Сулла хотел поручить Квинту Цецилию Метеллу Пию), чтобы заняться италийскими проблемами.

В общем, все те, от кого можно было ждать организованного нападения, в данный момент были мертвы, ослаблены, как Марк Парперна или еще один Марк Юний Брут (трибун плебса в 83 году и отец тирании), или слишком удалены, чтобы быть опасными. Нужно также сказать, что проскрипция способствовала с особой действенностью уничтожению этих людей. В самом деле, с одной стороны, расправа, коллективно осуществленная в Риме над теми, кого захватили и кого наметили опустить ниже, чем мертвых, конечно, принижала достоинство тех, кому не оставалось ничего другого, как бежать, чтобы не разделить подобную участь. Кроме того, даже формы проскрипции, то есть ее зрелищный характер, так же как ее юридическое обоснование, позволяли превратить тех, кого она считала «осужденными», в обесчещенных граждан. Даже сам термин «проскрипция», употреблявшийся раньше главным образом, чтобы обнародовать имена банкротов и объявить о продаже имущества, уже представлял собой элемент, который имел тенденцию к подрыву уважения к этим жертвам. Общественное мнение, созданное вокруг имен проскрибированных лиц, так же, как и вокруг их тел (головы, выставленные на Форуме, тела, протащенные по улицам Города и брошенные в Тибр), было решающим элементом в этом процессе разрушения: в глазах других это представляло собой бесчестье, и в Риме больше, чем в других местах, потому что римское общество — это общество престижа и хвастовства.

Но проскрипционный эдикт был только временной мерой (потому что эдикт одного магистрата имеет силу только на протяжении его магистратуры), призванной очертить контуры очистки и сделать ее сразу же оперативной; следовательно, нужно было обратиться к закону, который обобщал, уточнял и делал постоянным ее действие. Став диктатором в последние дни декабря 82 года, Сулла издает закон, чтобы окончательно урегулировать эти вопросы. «Закон Корнелия о врагах государства» касался всех, кто выступал с оружием против родины с момента, когда в 83 году были прерваны переговоры между Луцием Сципионом и Суллой из-за враждебных действий Квинта Сертория. Следовательно, речь шла о тексте, затрагивающем не только проскрибированных, но также всех тех, кто, будь это сенаторы или всадники, погибли во время сражений. Список последних был аннексирован по закону (как, впрочем, окончательный список тех, кого следовало проскрибировать), потому что в текущем 81 году Цицерон защищал довольно сложное уголовное дело, в котором некоторое число лиц, близких к власти, заставили поверить свои семьи и своих граждан, что жертва Секст Росций из Америи, погибший в сражениях, фигурирует в числе врагов государства: таким образом они рассчитывали прибрать к рукам его владения. Эта аннексия списков, по-видимому, была очень важна, потому что она привела к тому, что менее чем через месяц после окончательной победы у Коллинских ворот контуры очистки были окончательно установлены.

В отношении же собственно самих проскрибированных закон Корнелия продлил касающиеся их запреты: любая форма отношений с любым из них вела к смертной каре. И правда, Плутарх рассказывает, что один вольноотпущенник, хорошо знавший Суллу, так как во времена его юности жил с ним в одном доме, был осужден за пособничество (он спрятал проскрибированного) и казнен, будучи сброшенным со скалы Тарпейен. Кроме того, прибегали к вознаграждениям, даваемым доносчикам так же, как и тем, кто приносил голову; им платил квестор из государственных фондов. Впрочем, через несколько лет открылось, что законная диспозиция представляла для тех, кто получал вознаграждение, больше неудобств, чем преимуществ: когда Цезарь и Катон по явным политическим причинам решили напасть на тех, кто был помощником в сулланской очистке, они нашли очень полный их список в реестрах квесторов с указанием сумм, которые каждый из них получил. Триумвират в 43 году вынес из этого урок: объединившиеся, чтобы победить убийц Цезаря, Лепид, Антоний и Октавий вписали имена своих противников в проскрипции, то есть, кроме всего прочего, назначили за их головы цену, но в самом эдикте они уточнили, что выплаченная сумма не будет занесена в реестры, чтобы сохранить анонимность получивших ее и уберечь от дальнейших преследований.

Во всяком случае, на этот раз механизм исключения был абсолютным: проскрибированные теоретически не могли найти места, где бы укрыться. Гай Норбан, вспоминают, отплыл на корабле на Родос, потому что у него была опора на Востоке: он несколькими годами ранее осуществлял там квестуру, и остров всегда был местом убежища для всякого рода изгнанников. Однако Сулла направил туда эмиссаров с требованием его головы от родосцев. Последние были в очень затруднительном положении: они разрывались между желанием не произвести плохого впечатления на Суллу, на сторону которого они решительно встали в момент войны с Митридатом, и желанием не запятнать репутации своего острова как места убежища, уступив беспрецедентному требованию, которое было им представлено. Пока они обсуждали последствия требования о выдаче, Норбан явился на агору, посреди которой покончил с собой, пролив свою кровь на общественное место родосцев, колебавшихся и не сумевших противостоять требованиям Суллы. Смерть Норбана подтверждала, что проскрибированные не имели никакого шанса избежать своей участи, где бы они ни прятались; это прекрасно выражает Саллюстий, говоря, что они были «стерты с лица земли».

Конечно, не все проскрибированные имели такое же значение, как бывший консул 83 года, стоящий третьим номером в списке, и Сулла испытывал неодинаковую враждебность по отношению к тем или иным. Это подтверждает тот факт, что другой консул 83 года, Луций Корнелий Сципион, жил долгие годы в Марселе в полном спокойствии; но правда и то, что Сулла не мог относиться одинаково к «новым гражданам» и последнему отпрыску знаменитого рода Сципионов. Это позволило некоторым семьям спасти кое-кого из своих, когда тот появлялся в списке. Так, известны два всадника, избежавшие преследований, которые велись, возможно, без особого усердия, потому что они не были лицами первого плана. Первый самнитского происхождения, — Гней Децидий, о котором известно, что ему помог и его поддержал Авл Клуентий (другой всадник, защищаемый Цицероном в уголовном деле) и, вероятно, также Цезарь, который попытался в конце 70-х годов использовать его пример, чтобы вызвать принятие закона об амнистии. Другой проскрибированный всадник, некто Авл Требоний, чье имя нам известно, потому что во время своей претуры Гай Веррес должен был познакомиться с одним делом, к которому был пассивно причастен: его брат Публий написал завещание, распределяя свое имущество между многими тицами, которым он вменял в обязанность отдать часть прав проскрибированному. Единственный среди наследников, вольноотпущенник Авла Требония, выполнил требование завещания и передал своему бывшему хозяину половину того, что получил. Другие, опасаясь быть выданными, действительно полагая, что проскрибированные были приговорены оставаться вне общества и, возможно, исходя из своих личных интересов, представили дело претору, аргументируя тем, что нельзя требовать от них, чтобы они передали часть наследства проскрибированному (что могли принять за акт соучастия) и, как следствие, прося, чтобы аннулировали ограничивающее заключение и позволили им пользоваться всей совокупностью имущества, доставшегося им. Что и сделал Веррес, конфисковав также часть вольноотпущенного. Эта несколько корыстная история подтверждает, во всяком случае, что не все семьи были разорены гражданской войной и в некоторых случаях не теряли возможности использовать закон.

Но есть два других лица, принадлежавших к сенатским кругам, которым удалось избежать преследований и прожить долго, чтобы быть проскрибированными во второй раз через сорок лет, по инициативе Триумвирата. Первым был некто Луций Фидустий, о котором практически ничего не известно. Его имя дошло до нас именно потому, что сами древние считали мрачной фантазией судьбы спасение индивидуума первой проскрипции, чтобы погибнуть во вторую. Менее известным и все же более любопытным является случай Луция Корнелия Цинны, сына руководителя марианцев и деверя Цезаря, вернувшего себе свое «достоинство» только в 49 году, когда Цезарь организовал издание закона об амнистии и реинтеграции жертв Суллы. Он, бывший проскрибированный, в 46 году женился на Помпее, дочери Помпея и вдовы Фавста Суллы!

Затем, хотя он и не принял никакого участия в заговоре во время мартовских ид убийства Цезаря, он присоединился к выступавшим против тирана, что вызвало к нему враждебность плебса Рима; несчастный трибун, носивший то же имя (Гай Гельвий Цинна) поплатился за это: его разорвала толпа, которая спутала его с бывшим деверем Цезаря. Во всяком случае, наш Цинна был вновь проскрибирован в 43 году.

Но закон Корнелия о врагах государства не довольствовался установлением эдикта: он больше уточнил юридические рамки проскрипции, прежде всего недвусмысленно охраняя отрубающих головы от преследований на основании закона об убийстве; затем предписывая запрещение траура в семьях казненных проскрибированных и бесчестие памяти всех тех, кто был включен в списки. В отношении же запрещения траура, если эдикт ничего не говорит об этом, значит, что бесполезно было в ноябре 82 года требовать от марианских семей отстраниться от каких-либо демонстраций. Во что бы то ни стало нужно было избежать того, чтобы в будущем семьи не посвящали проскрибированным пышных церемоний: в Риме в I веке до н. э., как в Южной Африке в наши дни, пышные похороны могли быть толчком для организации политических демонстраций. Что касается бесчестия памяти, которое заключалось в том, чтобы заставить исчезнуть, заклеймив их, любое упоминание об отмеченных лицах и уничтожить их изображения, — закон был предназначен для того чтобы прекратить действие по уничтожению, которое представляли проскрипции. Нужно подчеркнуть по этому поводу, что мера была очень эффективной, потому что из 520 исключенных нам известны только 75 имен. Если задуматься над тем, что все эти лица ранга квесторов и сенаторов представляли собой активную политическую элиту, окажется, очевидно, что если сохранилась память о только лишь менее чем 15 % из них, так это потому, что имело место сокрытие: некоторые семьи потонули в забвении на многие поколения, а другие просто-напросто исчезли. Впрочем, некоторым образом 75 имен, известные нам, не представляют типичного образца жертв именно потому, что мы не должны были бы их знать. Во всяком случае, бесчестье памяти тоже давало простор возникающим всплескам коллективного насилия, когда речь шла о том, чтобы разрушить статуи и памятники. Таким образом, трофеи Мария, прославлявшие победу над кимврами и тевтонами, разнесли по кусочкам. В отношении Грацидиана все было несколько по-другому: воздвигнутые ему статуи почти повсюду в 85 году были свергнуты и изуродованы весной 82 года, когда Сулла вошел в Рим: эти народные движения в некотором роде заявили об участи, которая ожидала несчастного. Даже личные изображения должны были быть уничтожены, потому что таким способом стремились также разрушить связь, которая существовала у проскрибированного с его кланом. Вот пример эффективной меры. В 99 году трибун плебса Секст Тиций был приговорен к ссылке за посягательство на величие государства: он имел при себе бюст своего коллеги Луция Апулея Сатурнина, убитого после того, как сенат из-за него декретировал чрезвычайное положение.

Наконец, специальное распоряжение относилось не только к проскрибированным, но и к их сыновьям. Очень трудно определить точную природу этого, потому что оно тоже было очень быстро модифицировано, и древние авторы рассказывают исключительно о его вторичной форме. По существу, оно отправило в изгнание сыновей и внуков проскрибированных, что означало, что чистка была направлена не только на индивидуумов, виновных в обращении оружия против собственной родины (используя сулланскую формулировку), но также на их потомков мужского пола. Эта мера, кажущаяся нам чудовищной, без сомнения, не была таковой в глазах римского общества I века до н. э., в котором семейные связи архаической эпохи оставили больше чем след: некоторым образом ошибка отца обязательно влекла за собой лишение прав их детей, потому что отправляющийся в изгнание осужденный обнаруживал конфискованным все свое имущество, и, следовательно, его сыновья не могли больше претендовать на социальный статус отца. Но также наблюдают, что эта связь действительно проявляется: враг одного человека — обязательно враг его сыновей, когда он сам исчез или когда он осуждением лишен средства нападать или защищаться. С этого момента долг уничтожить врага выпадает на долю сына. По этому поводу Плутарх рассказывает любопытный анекдот, относящийся к Катону Древнему (за век до описываемых событий): один молодой человек возбудил неопровержимое дело против врага своего умершего отца и заставил его взять обратно свои политические права. Когда после оглашения вердикта он пересекал Форум, Катон остановил его, горячо пожал руку, говоря: «Вот что нужно предлагать в жертву своим родителям: не ягнят и козлят, а слезы и осуждение их врагов». Этот долг мщения, идущий от сыновней любви, — главная добродетель в этом обществе, присущая всем римлянам с такой же очевидностью, как им показалось бы абсурдным упустить возможность нанести ущерб врагу. Свидетель этому Цицерон, воспроизводивший эту поговорку (калька на греческую модель): Pereant amici dum inimici una intercidant (Пусть погибают мои друзья, лишь бы одновременно с ними исчезли мои враги). Сомнительно, что подобная концепция социальных отношений не должна была иметь влияния на политическую жизнь, которая отмечена громкими процессами, демонстрацией настоящей вендетты между родами (правда, подогреваемой тем, что обвинитель мог, если он заставлял осудить сенатора, занять его место в сенате). В этих условиях распоряжение, направленное на сына проскрибированного, объяснялось, без сомнения, двойной точкой зрения. С одной стороны, не вызывало сомнения, что сыновья рассматривались как сопричастные к виновности отца, и это оправдывало их изгнание; с другой стороны, удаление их из города прекращало уничтожение проскрибированных, потому что впредь не было никого, кто мог бы стремиться отомстить за них и, следовательно, в некотором роде реабилитировать их. Эта общая черта, присущая многим древним обществам (достаточно вспомнить, что в Карфагене, когда в IV веке был пресечен заговор Ганнона, казни предали его сыновей и всех его родных, даже невиновных, «чтобы не выжил из этого дома, такого преступного, никто, способный повторить его злодеяние или отомстить за его смерть»). Намного ближе к проскрипции расправа над волнениями в Риме в 121 году и смерть сторонников Гая Гракха: Марка Фулия Флакка и его старшего сына, погибшего во время стычек. Опимий приказал казнить молодого Квинта, последнего представителя мужского пола этого рода, хотя ему не было и восемнадцати лет и он не принимал никакого участия в сражениях. Новое то, что в распоряжении, принятом Суллой по отношению к сыновьям проскрибированных, это не принцип: оно легализовало практику и распространило ее. Консул Луций Опимий в 121 году не был стеснен юридическими сомнениями, чтобы убить ребенка (которому он предоставил право выбрать способ казни!); Сулла предложил способ устранения, который не был смертным приговором, а видом лишения «воды и огня» в законе, и сделал его применимым к сыновьям и внукам 520 проскрибированных, что составило много людей.

Последняя статья закона относилась не только к проскрибированным, но также ко всем тем, кто погиб, борясь против родины: речь шла о конфискации имущества. Для лиц, не фигурировавших в числе проскрибированных, это было распоряжение, которое явно причисляло их к врагам. Взяв оружие против Республики, они действовали как варвары, и, следовательно, их состояние принадлежало победоносным римлянам. Впрочем, Сулла не стеснялся показать, что имущество, которое он продает, он рассматривает как свою добычу, и действительно эта «добыча» была представлена на распродажу, так как в его компетенции воткнуть в землю символическое копье. Такой же была процедура для имущества проскрибированных: по этому поводу следует сделать замечание, так как очень рано враждебная Сулле пропаганда обвинила его и его сторонников во внесении в списки имен, чтобы завладеть желаемой собственностью. Конечно, проскрибированы были самые богатые лица в Риме; но как же могло быть по-другому, если речь шла о политических деятелях общества, где богатство — основополагающий элемент политической значимости? Истоки этой пропаганды (проскрипция некоторых лиц, принятая для того чтобы получить возможность присвоить их имущество), без сомнения, можно найти в условиях, в которых он производил продажу. Принимая во внимание большое число конфискованных владений, все те, кто мог бы стать владельцами, не желали участвовать в распродаже (чаще из-за страха), и некоторое имущество отдавалось по совершенно ничтожной цене (тем более людям, не побоявшимся показаться на распродажах). Можно составить представление о совершавшихся сделках благодаря данным Плутарха о вилле Мария в Кампании: речь шла о роскошном жилище, «устроенном с пышностью и изысканностью, мало соответствующим человеку, бывшему участнику стольких войн и походов», превосходно расположенном на мысе Мизене, возвышающемся над Неаполитанским заливом. Родная дочь Суллы Корнелия купила ее за 75 000 денариев и спустя немного времени перепродала Луцию Лукуллу за более чем 500 000 денариев. Другими словами, она купила ее за 15 % стоимости. Из таких фактов, как эти, можно извлечь мысль, что было достаточно много проскрибировано, чтобы обогатиться (хотя в отношении Мариев даже противники Суллы могли придумать Другие, более политические мотивы его враждебности!), тем более, что Сулла вмешивался в распродажу, чтобы отдать то или иное имущество одному из своих сторонников, желая их вознаградить. Во всяком случае бесспорно, что таким образом составились некоторые значительные состояния. Самый известный пример — центурион Луций Лусций, который, получив плату за три головы проскрибированных, с этим капиталом выступил в качестве покупателя имущества: через двадцать лет его достояние оценивалось в 10 миллионов сестерциев.

Но обогащения такого сорта редки и малозначимы. Зато намного более значительными для истории конца Республики являются трансферты и концентрации состояний, которые производила проскрипция внутри самой аристократии: около двух с половиной миллиардов сестерциев было в некотором роде роздано пережившим семь лет гражданской войны. И с этой точки зрения, не нужно делать отличий между старыми сторонниками Суллы и присоединившимися недавно, потому что Марк Эмилий Лепид, тесно связанный с марианцами, признавал сам обладание большим имуществом проскрибированных: у римлян не было нашей щепетильности, и они не колебались обогатиться за счет оставшихся от их друзей вещей, когда представлялся случай. Таким образом, Цицерон выкупил часть имущества Милона, осуждения которого он не смог предотвратить. Следовательно, нет ничего удивительного, что имела место очень сильная концентрация состояний: Марк Лициний Красс, самый богатый человек в Риме в эпоху Цицерона, обладал 200 000 миллионами сестерциев в землях, что позволяет предположить оставшееся состояние. Притом именно он публично утверждал, что на самом деле не настолько богат, если не может содержать армию на свои годовые доходы. Что касается Луция Домиция Агенобарба, который не мог похвастать принадлежностью к сулланцам с первого часа, то он располагал достаточным состоянием, чтобы вознаградить свои 4 000 солдат, дав им из собственных владений по гектару земли каждому. Сам Сулла из своей добычи от войны против Митридата и из конфискаций оставил за собой одно из самых больших состояний своего времени. Отсюда следует подтверждение, что проскрипция была для него и его окружения только средством обогащения, только шагом, который Цезарь, самый ярый противник сулланских распоряжений, после смерти диктатора не поколебался преодолеть, утверждая, что «резня закончилась только в час, когда Сулла осыпал богатствами всех своих ставленников».

В самом деле известно, что Цезарь давал наименее направленную интерпретацию проскрипции, потому что именно конфискации и распродажи не длились долго: стремясь к тому, чтобы эти сведения счетов не слишком долго отравляли политическую жизнь, Сулла установил дату, с которой все должно было прекратиться. Это было 1 июня 81 года. Означало, что инвентаризация имущества всех жертв должна была закончиться в пять месяцев, и после распродажи ее не намерены проводить, даже если не будут отданы все поместья. И действительно, в некоторых семьях смогли восстановить то, что не было выставлено на распродажу из-за нехватки времени.

События же развивались довольно быстро, потому что уже через день после победы очистка приняла законную форму, и через три дня стали известны те, на кого она была направлена. И в отношении родовых последствий Сулла установил довольно близкую дату, чтобы дать возможность быстрому возврату к нормальному политическому положению. В общем, нужно констатировать, что новая процедура была хорошо воспринята, потому что позволяла отомстить основным ответственным за гражданскую войну и мешала установлению климата террора, который знавал Рим в момент, когда Марий думал только об одном — уничтожении своих врагов.

Впрочем, в Риме никто не понял, если бы Сулла запретил любую репрессивную форму против марианцев: такое отношение было бы по меньшей мере не только подозрительно, но, кроме того, оно бы содействовало общей резне; каждый считал себя вправе свести свои счеты. Следовательно, объявляя задолго до окончательной победы то, что он рассчитывает отомстить за всех тех, кто был жертвой марианских жестокостей, а также отомстить за Республику, подвергшуюся их лихоимству, Сулла в некотором роде заранее взял на себя возможность повышенного наблюдения за операциями по очистке: он был Мститель, и многие древние авторы свидетельствовали о реальности этой пропаганды. «Когда Сулла, победитель, приказал убить Дамасиппа и весь сброд, увеличивший свое состояние на несчастьях Республики, был ли кто-нибудь, кто не приветствовал эту меру? Говорили, что эти преступники, эти мятежники, чьи опасные действия не прекращали тревожить государство, заслуживали смерти». И действительно, радикализация марианского режима в 83 и 82 годах напомнила всем, кто забыл, что он устанавливался на трупах немалого числа значительных лиц, начиная с консула Октавия. Сам молодой Цицерон, никогда не скрывавший своего восхищения Марием и бывший последователем юриста Квинта Муция Сцеволы, убитого при известных обстоятельствах, входил в число «умеренных», то есть людей, которые особенно не благоволили Сулле; однако он признает: «В этой войне было недостойно гражданина не присоединиться к тем, чье спасение обеспечивало достоинство Республики внутри и ее авторитет вне. Исходя из этого, следовательно, было естественно, что уничтожали тех, кто ожесточенно боролся в стане врагов».

Но поскольку Сулла был поборником справедливости, он взял на себя возможность определения форм и лимитов мщения. И древние авторы ясно свидетельствуют об этом. Святой Августин, много почерпнувший у Саллюстия, когда писал свой «Божественный город», действительно утверждает, что обнародование списков было воспринято народом с большой признательностью: «Конечно, количество жертв удручало людей, но все же их утешало то, что количество было ограничено». И другие подтверждают, что эта процедура, которой придерживались неукоснительно, пощадила Рим от состояния террора, известного ему по другим временам, настолько, что те, кто предпочел покинуть Город, опасаясь расправ, довольно быстро вернулись, убедившись, что не было никаких разгулов насилия. И особенно замечено то, что все, на кого направлена месть, были теми, кто упорно сражался два года, и это означало, что они не стремились превышать основания преследования, как если бы все то, что сделано между 87 и 83 годами, было стерто вооруженным конфликтом этих двух последних лет. И даже у Саллюстия, фигурирующего среди самых враждебно настроенных к Сулле авторов, находим воспоминание о проскрипции с некоторым чувством облегчения: «Луций Сулла, которому, в соответствии с законом войны, победа давала все права, хотя и понимал, что смерть его врагов могла усилить его партию, однако уничтожил только небольшое количество и предпочел удержать остальных благодеяниями, нежели террором». Нужно сказать, что те, кто год за годом наблюдал, как Марий-отец, Цинна и Марий-сын освобождались от своих противников с полным самоуправством, без малейшей юридической и моральной щепетильности, должны были рассматривать как значительный прогресс эту формулу, которая, кроме всего прочего, имела преимущество защитить Рим от новых мщений, потому что теоретически никто не мог бы производить расправы во имя проскрибированных.

Очень знаменательно, что при последующих деформациях и фальсификациях, которые претерпела история этой очистки, одно остается нетронутым: представление проскрипции как предназначенной лимитировать количество жертв. Некоторые авторы рассказывают на самом деле очень любопытную историю: после победы Суллы Рим переполнился убийствами без конца и края; повсюду убивали, чтобы удовлетворить личную ненависть или присвоить имущество. До момента, когда его сторонник (но здесь мнения расходятся: одни утверждают, что речь шла о Квинте Луции Катулле-сыне, другие, что это был Марк Метелл, кузен Метеллы) заговорил с ним в разгар сената, спросив, до каких пор рассчитывает он оставить все как есть, не нужно ли, для того чтобы полностью насладиться победой, дать выжить тем, кто стал бы свидетелями? Под давлением своих же собственных друзей Сулла был вынужден придумать проскрипцию, идея которой была ему внушена одним из его льстецов, Луцием Фуфидием, чтобы установить предел резне. Объявив первый список, он, впрочем, сказал, что внес тех, кого вспомнил, а чьи имена забыл, обнародует позднее; что он действительно сделал, опубликовав два других списка, несмотря на общее негодование. Эта поразительная, но поучительная история интересна по многим аспектам. Прежде всего она утверждает, что проскрипция была ограничением, в данном случае, внесенным сенаторами; затем она превосходно демонстрирует сокрытия, деформации и фальсификации, которым так подвержена история; наконец, она показывает, как близкая к Сулле аристократия довольно быстро дистанцировалась от него с целью попытаться выступить против него. Частично это объясняет, как проскрипция смогла стать даже символом жестокости, потому что в данном случае она представлена как дополнительная мера к широко распространенной чистке.

Но с этим вопросом мы вторгаемся уже в «миф Суллы». Прежде чем вернуться к этому, нужно позволить ему преодолеть последнюю стадию, совершенно реальную, в его восшествии к абсолютной власти.

Глава VI

Диктатура

Сулла, все еще облеченный властью проконсула, потому что он остерегался войти в признанный круг, уехал из Рима некоторое время спустя после введения в действие проскрипций. Приказав Помпею отправиться в Сицилию, сам прибыл в Пренесте, который капитулировал; затем он занялся организацией операций по чистке, направленных на подавление последних очагов сопротивления, одновременно готовя расформирование своих легионов и размещение бывших солдат на землях, которые нужно было найти. Эта деятельность позволила ему удержать войско вдали от Рима, чтобы не создавалось впечатление, что оно давит на сенат и народ в момент, когда нужно принимать важные решения.

Стремясь все время показать свое отличие от противников, чьи незаконные действия он постоянно клеймил, Сулла не предпринял никаких шагов и никаких мер по освобождению их с должностей до такой степени, что даже проскрибированные Гай Марий и Гней Папирий Карбон оставались консулами римского народа. Но как только было объявлено о смерти Карбона, единственного спасшегося после самоубийства Мария, Сулла написал в сенат с целью заставить его признать вакацию верховной власти. В этой ситуации сенат должен был назначить из своего лона патриция для исполнения должности временного правителя, в обязанность которого входило назначение через пять дней второго временного правителя, уполномоченного возглавить в те же сроки комиции для выбора заместителей консулов; в случае невозможности ему нужно было назначить третьего временного правителя, который, в свою очередь, располагал пятью днями, чтобы выполнить эту задачу или назвать преемника, и так далее до момента, пока не закончится вакация.

Однако первый временный правитель имеет также возможность назначить диктатора. В Риме диктатура была исключительной магистратурой, к которой прибегали, либо когда отсутствовал обладатель высших предначертаний (по-другому, консульской власти), чтобы занять политические и религиозные должности, либо когда речь шла о столкновении с тяжелой военной или социальной ситуацией в условиях, когда появлялась необходимость противопоставить империуму консулов власть одного, свободного от традиционных ограничений. В греческие времена Республики (в 494 году) Маний Валерий Максим был назначен на эту должность, чтобы принудить или убедить плебс, отказывавшийся от этого, вступить в армию и пойти сражаться с сабельским захватчиком, угрожавшим самому существованию города. Таким же образом через месяц был вызван из изгнания и облечен функциями диктатора Камилл, потому что галлы осаждали Капитолий и потому что вспомнили о его исключительных качествах. Не так давно, после того как римские войска были уничтожены войском Карфагена при Каннах, назначили Марка Фабия Бутеона для укомплектования сената, ряды которого серьезно поредели в результате этого поражения. И последний диктатор, которого знавал Рим, имел, как и его непосредственные предшественники, миссию руководить комициями для выборов консулов следующего года.

Однако в письме, написанном Суллой принцепсу сената, Луцию Валерию Флакку, он склонял того к тому, чтобы временный правитель предложил народу установление исключительной диктатуры, при которой осуществляющий ее имел бы задачу реформировать то, что в государстве было источником волнений и возмущений. Другими словами, он повторял в своем послании обещание, которое дал народу, собранному 3 ноября, приступить к спасительным реформам: нужно было, наконец, заняться конституционным обустройством, обусловленным чрезвычайным изменением Республики в течение последнего века. В самом деле, Рим управлялся практически как если бы ничего не изменилось со времен ужасной войны Ганнибала и завоеваний, в которых город распространил свою власть почти на весь средиземноморский бассейн, и как если бы не должны были ничего изменить во внутреннем равновесии последствия Союзнической войны и приобретения гражданства почти всем полуостровом.

Если же Сулла предлагал подвергнуть народной апробации закон создания диктатуры, тогда как он мог бы довольствоваться простым назначением временного правителя, то не потому, что Сулла имел желание установить «народную монархию», модель которой ему подсказали греки; все немного проще, потому что эта магистратура была выходящей за рамки конституционного права одновременно в плане возможностей власти и продолжительности. Заботясь предстать скрупулезным и внимательным к конституционным императивам, исходящим из традиции, Сулла предлагал народу в некотором роде голосование закона инвеституры, предполагая доверить одному человеку конституционную власть. Этим человеком был бы, конечно, тот, кого боги отметили особым знаком, предоставляя ему все победы (хотя это и не было сказано, потому что назначение оставалось в компетенции временного правителя). И так как задача была огромной, нужно, чтобы этот диктатор мог бы располагать властью в течение более длительного времени, нежели другие диктаторы, которые имели только шесть месяцев.

Все произошло так, как предполагал Сулла: Валерий Флакк предложил на рассмотрение закон для назначения диктатора с учредительными полномочиями, то есть обязанного сформулировать законы и организовать Государство, что, естественно, содержало двойную компетенцию: лицо, которое было облечено этими функциями, могло бы не только безапелляционно принять любые регламентирующие распоряжения, направленные на приведение в порядок дел Рима, Италии и Империи, но и должно было, к тому же, предложить кодификацию политической, юридической, религиозной и экономической систем, которые бы приняли форму и значение законов, даже если эти тексты не были удостоены ратификации народом. Для голосования этой исключительной меры были созваны комиции, здесь было отмечено совпадение праздничных дней, и решение было принято единогласно.

Тогда Луций Валерий Флакк назначил на эту должность Луция Корнелия Суллу. Последний возвратился в Рим, чтобы облачиться в знаки своей магистратуры, и первым актом своей новой должности придал себе начальником кавалерии Луция Валерия Флакка. Принимая во внимание роль, которую играла эта личность во времена, когда Марий и Цинна имели власть (это было в 86 году, когда он был назначен главным сенатором), это назначение Суллы — который в то время был окружен достаточно представительными и преданными сторонниками, чтобы стать хорошим начальником кавалерии — имело смысл, который не должен был ни от кого ускользнуть: доверенная ему диктатура будет магистратурой примирения. Немедленно организованные выборы для назначения на различные магистратуры (возврат к законности должен означать приведение в действие колесиков государства) подтверждали это впечатление: конечно, на важных постах необходимо определенное число сторонников: Гней Корнелий Долабелла был выбран консулом, Луций Фуфидий, Квинт Лутаций Катулл, Секст Ноний Суфенас (племянник Суллы) были назначены в претуру; другим консулом был Марк Туллий Декула, бывший во времена Цинны, вероятно, претором. Осуществлять претуру были назначены Марк Эмилий Лепид, другой Гней Корнелий Долабелла (кузен консула) и Гай Папирий Карбон — все это личности, о которых известно было, что они имели связи с бывшими властями предержащими. Немногим более чем через месяц после кровавой победы у Коллинских ворот Рим, казалось, вступил на путь объединения.

И правда, ничто не должно было прервать этот процесс «нормализации» политических отношений: вся ответственность за волнения теперь была возложена на проскрибированных, и так как было сделано все, чтобы стереть их с лица земли, так же, как и в мире мертвых, и чтобы придать их забвению, не было никакой помехи к возврату гармоничного функционирования институтов. Впрочем, именно по этой причине закон Корнелия о врагах государства стал одним из первых распоряжений, которое диктатор предложил на голосование комиций: непременно нужно было быстро урегулировать вопрос. Он дополнил эти меры освобождением десяти тысяч рабов, принадлежавших проскрибированным: так как они стали в некотором роде его собственностью и так как ему они были обязаны своей свободой, то взяли его имя — Луций Корнелий; некоторые из них сохранили свои имена как прозвища. Эти десять тысяч новых граждан были введены в избирательные единства и организовались еще в одну «коллегию», то есть политико-религиозную ассоциацию, которая просуществовала еще двадцать лет после исчезновения диктатора: почетная запись в память об их хозяине, найденная в Минтурнах, аттестует их деятельность. В связи с некоторыми событиями, произошедшими в последующие десятилетия, встречаются то те, то другие. Первым, о ком сохранилась память, является живописная личность, на которую хотел обратить внимание судей Цицерон, защищая Секста Росция из Америи, обвиненного в отцеубийстве. Луций Корнелий Хризогон был в самом деле заметным благодаря роскоши, в которой он жил, и политическому влиянию, которое он желал иметь. Владелец роскошного жилища (здесь Цицерон определенно преувеличивает) на Палатине, где он собрал ковры, чеканные серебряные изделия, бронзу из Коринфа, купленные, в основном, в момент распродажи конфискованного имущества, он имел важный вид, когда с хорошо уложенными и испускающими аромат волосами шел по Форуму, сопровождаемый группой клиентов — римских граждан, без сомнения, падких до крох от его состояния. Он совершил оплошность, позарившись на имущество Секста Росция-отца, когда последний был убит в результате того, что был проскрибирован. Но когда люди из Америи узнали, что один из их почетных сограждан, пылкий приверженец Суллы, возможно, был проскрибирован, они направили делегацию к Сулле, находившемуся перед Волаттерами в Этрурии: Хризогон употребил все мыслимые средства, чтобы помешать этим людям пойти и рассказать свою историю Сулле, и пообещал, что вернет имущество, которое еще не было продано. Молодой Цицерон воспользовался этой зацепкой, чтобы политизировать дело, не имевшее никаких оснований таковым являться: он обвинил (принцип Qui prodest) сулланских рвачей вообще и Хризогона в частности в организации западни, стоившей жизни богатому всаднику из Америи, однажды вечером возвращавшемуся с одного обеда в городе. И таким образом он вырвал оправдательный приговор своему клиенту.

Какой бы ни была виновность Хризогона, можно предположить, что Цицерон несколько раздул, по своим причинам, значимость этого вольноотпущенника, о котором в дальнейшем нигде не упоминается. Более показательны четыре Корнелия, которых находим в окружении Гая Верреса. Первый — ликтор, убитый во время жуткой истории, начавшейся попыткой изнасилования девушки из высшего общества Лампсека (Лампсеки в Турции, на краю пролива Дарданелл), прерванной схваткой, во время которой Корнелий нашел смерть, и закончившейся, по всем правилам, убийством отца и брата несчастной. Что же касается Луция Корнелия Тлеполема, Луция Корнелия Гиерона и Луция Корнелия Артемидора, скульптура, художника и врача, они были профессиональными грабителями храмов на службе у Верреса.

Все вольноотпущенные не были также малопочтенными личностями (если можно было бы привести список профессиональных преступников, специализировавшихся в создании и формировании террористических банд). Но необходимо напомнить о Луции Корнелии Эпикаде, литераторе, ставшем личным секретарем Суллы, в частности в его функциях авгура, и провалившем задание закончить «Мемуары», оставленные неоконченными его хозяином.

Все новые граждане, естественно, пока он был жив, были преданы тому, кто, в некотором роде, дал им возможность начать гражданское существование. Этот жест Суллы интерпретировался по-разному. Для Аппия речь шла о средстве защиты, он показывает, что Сулла выбрал самых молодых и самых крепких. Возможно, однако, что подобная мера имела более политическое значение, чем как об этом говорит грек, и ею хотели показать, что Сулла был человеком реакции: сделавшись хозяином десяти тысяч вольноотпущенных, он, без сомнения, своей политической и социальной реформой достигал новой популярности.

Во всяком случае, одним из первых решений нового диктатора стало сведение счетов с италийскими сообществами, сопротивлявшимися ему (например с Волаттерами), и размещение своих ветеранов, потому что общественные земли не могли вместить 23 легиона. В зависимости от случая Сулла накладывал на города штрафы и контрибуции, разрушал их цитадели и даже стены; в некоторых случаях он принимал решение о лишении римского гражданства (для Волатерров и Ариминия). Но в основном и большей частью эти особые меры сопровождались конфискацией части территорий, которые Сулла предназначал для индивидуальной раздачи либо размещения организованных общин, имеющих целью сосуществовать с аборигенами колоний. Этот тип обустройства не был новшеством: с VI века Рим установил, в частности в Этрурии, зоны плотного поселения, куда отправлялись бедные римские граждане; и как во всех сельских общинах древней Италии, каждый отец семейства был владельцем маленького лота земли, обычно меньше гектара, и имел в личном пользовании надел общественной земли, предназначенный для пастбища. Эта древняя модель, представлявшая преимущество содержать маленькую сельскохозяйственную собственность и, следовательно, позволять жить подлежащему мобилизации гражданскому классу, было в центре споров, когда Гракхи пожелали во II веке распространить ее на общественные территории, занятые большими поместьями, чтобы разместить часть плебса, лишенного каких-либо источников существования.

Тогда же, когда Сулла захотел разрешить своим солдатам, бывшим в большинстве своем под его командованием по меньшей мере с 88 года (некоторые из них были набраны за несколько лет до этого для операций Союзнической войны), разместиться, все было несколько по-другому, чем когда речь шла о предоставлении возможности социального включения людей, бывших кадровыми военными, располагавшими только небольшим сбережением — результат собранной за много лет добычи. Однако владение землей было основополагающим в звании гражданина, и не могли представить другой формы интеграции, как ту, которая заключалась в передаче каждому из них участка пахотной земли и право претендовать на общинные земли. С другой стороны, немыслимо было оставить на собственное усмотрение более 120 000 человек, и учреждение гражданских сообществ, основывающихся на легионерских связях и солидарности, гарантировало определенную стабильность этих популяций, даже если все бывшие солдаты не почувствуют особой сельскозяйственной способности и если, следовательно, многие из них довольно быстро перепродадут свой лот (в принципе неотчуждаемый, но все же). Таким образом были «колонизированы» Этрурия (Арреций, Волтурн, Фезулы, Флоренция, Хивзий), Умбрия (Сполеций, Интерамна, Тудер, Америя), Лациум (Ариция, Бовилай, Кастримоний, Гавис, Тускул), Кампания (Помпеи, Урбана, Капуя, Галатия, Нола). Была даже организована колония вне полуострова: на Корсике, в Алерии. Если этой массовой колонизацией и не были модифицированы сельскохозяйственные структуры Италии, именно потому что множество лотов было перепродано, все же нет никакого сомнения, что она позволила поддержать мелкое земледелие в центрально-меридиальной части полуострова в момент, когда убыстрялся процесс концентрации и трансформации способа эксплуатации.

Чтобы избежать любой критики принимаемых решений, была принята другая мера: введение новых членов в сенат, ряды которого очень поредели с 86 года из-за рассредоточения, расправ, потерь в результате сражений, а также (и особенно) из-за проскрипций. Почтенное собрание едва ли сохранило половину своего состава, и в лучшие дни собиралось около 150 сенаторов. Итак, Сулла обратился к lectio senatus, как это делали цензоры и так, как это было естественно в силу того, что с предыдущей цензуры прошло пять лет: прежде всего он вернул всех тех, кто был лишен Марием, Цинной или Карбоном прав заседать; затем назначил сенаторами всех тех, кто, имея необходимое состояние, отличился в войне. Так поступил в 216 году диктатор Марк Фабий Бутеон, набравший борцов, чьи дома были украшены останками врагов или кто получил гражданский венец. Это не был выбор, нравившийся всем, и антисулланская пропаганда, развернувшаяся в последующие десятилетия, не упустила случая сыронизировать над этими новыми сенаторами скромного происхождения, выходящими за общепринятые рамки. Во всяком случае, когда он набрал каких-то 150 нехватавших членов сената, чтобы достичь полного состава, то смог приняться за огромную задачу реорганизации, которую себе установил.

Но эта реформаторская деятельность не могла нормально вестись, если не сопровождать ее активной пропагандой, которая представляла ее как спасительную и благотворную. Вот почему Сулла придал исполнению своей магистратуры особую пышность. Он приказал идти перед ним двадцати четырем ликторам (тогда как консулы имели только двенадцать), и его соратники начали распространять определенные слухи, имевшие целью сделать из него исключительную личность в истинном значении этого слова: не руководитель партии победителя, но новый создатель Рима — второй Ромул. С ним Рим узнает новую эру мира и благоденствия, как это обещали монеты того времени, отчеканенные с рогом изобилия — сказочного предмета, данного Зевсу его кормилицей, козой Аматеей. И одним из самых важных моментов психологической подготовки римлян стала грандиозная постановка триумфа.

Эта особая церемония, отмечающая возвращение в Рим полководца-победителя, является самым высоким религиозным, военным и политическим отличием, которым может быть удостоен высший магистрат. II век знал серию триумфов, отмечавших различные этапы завоевания; для тех, кто их отмечал, они были поводом обогатить Рим добычей, которую принесли.

В самом деле, благодаря собранной во время завоевательных операций добычи uiri triumphales предыдущего века придали Городу монументальный вид, которого он был лишен: это началось с работ общественной значимости, таких как строительство первого каменного моста, начавшегося в 179 году (но настил был положен только в 142 году), или оснащение торгового порта (emporium) строительством пристани, и особенно возведение огромного склада, около трех гектаров, разделенного на сводчатые нефы, поддерживаемые 294 опорами. Но внимание триумфаторов было направлено прежде всего на политические и религиозные аспекты Города, и каждый из них желал оставить свой след в самых значительных местах общественной жизни. Так, Квинт Цецилий Метелл, который стал называться Македоником после своего триумфа над македонцами в 146 году, приказал пристроить к зоне Цирка Фламинского на Марсовом поле портик, предназначенный служить монументальным украшением двум храмам: храму Юноны Рейнской (освещенному с 179 года) и храму Юпитера Стратора, первому храму Рима, построенному полностью из мрамора. Ансамбль был дополнен статуями двух божеств. Они были выполнены двумя греческими мастерами. Выбор этой зоны Марсова поля был неслучаен: отсюда выходил триумфальный кортеж pompa triumphalis. Таким же образом строительство арки («триумфальной») над Священным путем при входе в Форум впереди кортежа было выполнено Квинтом Фабием Максимом в 121 году для празднования его победы над аллоброгами и отвечало той же заботе. Позднее, после победы над кимврами и тевтонами, Гай Марий и Квинт Лутаций Катулл, совместно отмечавшие триумф, посвятили храмы Фортуне.

Это желание быть отмеченным на общественном пространстве Рима (с разрешения сената, остававшегося хозяином решениях урбанизма, так же, как и процедур покупки или передачи участков и контроля на строительных торгах) объяснялось характером «апофеоза» триумфа: чествуемые и их семьи, естественно, испытывали желание, чтобы в Городе осталась об этом память. Действительно, как только сенат давал добро на триумф и его финансирование, церемония готовилась на Марсовом поле в Цирке Фламинском, откуда выходил кортеж, следовавший неизменным маршрутом. Он входил в интрапомериальную зону через триумфальную арку (то есть через правую арку — при входе — Карменталийских Ворот, которые открываются на Форум Голиторий), проход, который подвергся разрушениям, затем идут по Викусу Югарию почти до Форума, спускаются к реке по Викусу Тускусу Велабре и оттуда, оставив слева круглый «храм» Победоносного Геркулеса на Форуме Боария (который еще существует и который гиды называют часто из-за кругообразного плана «храмом Весты»), пересекал Цирк Максима и продолжал огибать Палатин, чтобы вернуться на Форум по Священному пути; далее пешком до храма Конкорд, поворачивал налево и поднимался по склонам Капитолия, по Капитолийскому Клию, чтобы достичь храма Юпитера.

Со всей Италии прибывали сюда, чтобы присутствовать на этой церемонии славы одного человека, сына Рима, и весь город принимал участие в триумфе: улицы были украшены, храмы открыты, и везде кортеж приветствовали возгласами. Обязательно во главе шествия выступали магистраты и сенаторы, которые, дав согласие на триумф, признавали славу полководца и его армии; затем следовали музыканты, за ними длинный кортеж предметов, подношения стран, портреты врагов, воспроизведенные в уменьшенных моделях взятые крепости; затем золотые короны, преподнесенные «освобожденными» городами, и вся добыча, взятая во время кампаний. Затем вели жертвы для жертвоприношения Марсу и Юпитеру — белых быков, чьи рога были украшены лентами, затем иногда шли самые представительные пленные. Для них шествие заканчивалось перед подъемом на Капитолий: далее их вели в тюрьму, находившуюся рядом, чтобы там убить (так закончили жизнь Югурта, Верцингеторикс). Начинался военный кортеж в чистом виде: ликторы, одетые в пурпурные тоги, с прутьями и топорами, и музыканты, идущие впереди колесницы, квадриги белых коней, на которых триумфатор, одетый в атрибуты Капитолийского Юпитера: на тунику, украшенную пальмами, была надета пурпурная тога, усеянная золотыми звездами, в левой руке он держал скипетр из слоновой кости с орлом, в правой — лавровую ветвь; он был в лавровом венке, а сзади него общественный раб держал над головой золотую корону Юпитера. Его дети, соответственно их возрасту, находились на колеснице или на лошадях в свите. Сразу же за колесницей шествовали легаты и трибуны, которые служили в штабе во время кампании, так же, как все значительные граждане, которые были обязаны триумфатору своей жизнью или свободой.

И в эти последние дни января 81 года за колесницей Суллы, увенчанного коронами, следовали все те, кто присоединился к нему со времени его отъезда, либо были вынуждены сделать это из-за марианских преследований, либо предпочли присоединиться к нему после его возвращения на италийскую землю, либо, наконец, они были изгнанниками, жертвами сведения юридических счетов, протекавших в течение предыдущих десяти лет, которым он дал амнистию; все приветствовали его: «Спаситель» и «Отец», потому что, благодаря ему, они вновь обрели родину, семью и ранг. Помпа заканчивалась наконец собственно военным шествием: армия шла в походном порядке и парадных одеждах, со всеми знаками и украшениями. Но солдаты в течение шествия традиционно отпускали шутки начальству, чтобы оно не культивировало большую надменность. Известны песни, которые пели солдаты Цезаря, когда он праздновал свой триумф над галлами; они намекали на услуги, которые он оказал в начале своей карьеры Никомеду, царю Вифинии:

Цезарь подчинил галлов,

Никомед подчинил Цезаря;

Сегодня вы видите празднующего триумф Цезаря,

Который покорил галлов,

Но не Никомеда, который покорил Цезаря.

Другие солдаты, менее утонченные или менее подготовленные, называли его «соперником царицы Вифиний» или «тюфяком царя Вифинии» — оскорблениями, которые, конечно, повторялись его противниками. Для Суллы шутки, кажется, имели характер четко политический, потому что некоторые намекали на его «отрицательное царство» (царь без титула), тогда как другие говорили о его «полной тирании». Таким же образом, чтобы помочь ему удержаться от чрезмерной надменности, находившийся на его колеснице и державший над ним корону раб напоминал ему время от времени: «Посмотри назад и не забывай, что ты только человек», в то время как в целях предохраниться от плохого глаза, этот человек, достигший наибольшей степени величия, которого может достичь человек, сравнявшись с богами в течение одного дня, носил амулет и направлялся, по законам церемонии, передать Юпитеpy все полученные им почести. Триумф заканчивался благодарственным жертвоприношением и банкетами.

Триумф Суллы, самый важный и самый славный, какой знал Рим до сих пор, продолжался два полных дня, 29 и 30 января. Весь первый день был посвящен демонстрации греческих и азиатских трофеев. Толпе был представлен настоящий рассказ в картинах. Здесь на полотнах, надписях и предметах прочитывались огромные трудности осады Афин и Пирея, несчастных городов, верных Риму; грандиозные победы при Херонее и Орхомене; встреча с Митридатом; убийство Флакка Фимбрием; самоубийство последнего; подчинение всей Азии и получение знаков признательности от всех тех, кому победа позволила вернуть свободу, достоинство, имущество, начиная от царя Ариобарзана; конечно, не был пропущен ни один прекрасный эпизод этой эпопеи, который бы сами солдаты не вульгаризировали. Кроме того, производили подсчеты: в общем было пронесено 15 000 ливров золота и 115 ливров серебра (прежде чем быть зарегистрированными в государственном казначействе), среди бесчисленных предметов добычи, которые должны были быть посвящены божествам или просто проданы.

И только на второй день проезжал на своей квадриге Сулла, окруженный знаменитыми личностями, благодаря ему вернувшимися на родину. И во второй день приказывал нести сокровища, которые молодой Марий перевез из Рима в Пренесте, откуда их забрал он: 14 ливров золотом и 6 000 ливров серебром с объяснительной надписью. Эти новшества в распорядке церемонии были, очевидно, носителями смысла, но ни в коем случае они не объединяли победы над консульскими силами с победами в войне против Митридата. Наши древние источники формальны по этому поводу: в то время как были представлены бесчисленные греческие и восточные города, не видно ни одного италийского. Если же изгнанники марианского режима окружали колесницу триумфатора, если с большой помпой были возвращены «взятые» Марием сокровища — но так, чтобы не спутать их с добычей — это потому, что Сулла представлялся тем, благодаря кому было возможно обновление Рима. Он вернул Республике не только ее сокровища, но и граждан, которых она несправедливо была лишена.

Однако после окончания церемоний на Капитолии Сулла созвал в Форуме собрание, по меньшей мере удивительное в подобных обстоятельствах. Но что не вызвало удивления, так это речь, с которой он выступил: он бегло повторил все свои действия и подвиги, меньше для придания значимости своим личным качествам, чем для подчеркивания благоволения судьбы, позволившей их ему совершить; само собой разумеется, он не упустил ни одного чуда, отметившего его карьеру, так же, как и божественных предзнаменований. В конце этого долгого перечисления он попросил, чтобы ему присвоили второй cognomen — Феликс, означавший примерно «благословенный богами». В данном случае, обращаясь к грекам, он сам перевел слово «Эпафродит», что более точно обозначает «фаворит Венеры». И в самом деле, вспоминается, что в числе божеств, которым Сулла всегда отдавал предпочтение, Венера занимает особое место: ее имя было выгравировано на трофеях Херонеи вместе с именами Марса и Виктории; когда он консультировался у оракула Дельфов о своем предначертании, он получил такой ответ: «Римлянин, добавь веру к тому, что я тебе скажу. Венера, интересующаяся происходящим от Энея, дает большую силу. Но не переставай приносить жертвоприношения всем бессмертным. Не забывай ни о ком. Отправляй приношения Дельфам. Когда поднимешься к вершинам горы Тавр, покрытой снегом, найдешь место, где расположен длинный город кариенов, носящий то же самое имя, что и Венера (Афродита); посвяти ей меч, и ты станешь непобедимым». Сулла подчинился наказам оракула, отправив в Афродизий обещанный по обету двуручный меч, к которому он добавил золотую корону, чтобы соответствовать эллинским традициям. Надпись была следующая: «Венера, вот мои подношения от меня, Луция Суллы, императора, который увидел тебя во сне встающей во главе легионов, облаченной для сражения, с оружием Марса». И в соответствии с данным им обетом он объявил 30 января римскому народу о строительстве храма Венеры Феликс (к сожалению, археологи не нашли ни одного его следа).

Теперь сложились все условия, чтобы позволить Сулле приступить к его обновительному труду, ставшему значительным, если судить по следам, оставленным им в древних источниках. В конституционной области он захотел более точно зафиксировать правила подхода к магистратурам, чтобы избежать захвата власти и конфликта компетенции, и одновременно он увеличивал число должностей некоторых из магистратур, исходя из новых демографических данных и увеличения административных обязанностей. Итак, закон о магистратурах запрещал повторение обязанностей раньше истечения десятилетнего срока; он устанавливал также cursus honorum следующим образом: квестура (городские власти), претура и консулат, должности, которые не могли быть даны раньше соответственно 30, 36, 40 и 43 лет. Намерение было ясным: нужно было избежать того, чтобы индивидуумы могли через монополизацию должностей присвоить себе чрезмерную власть. В памяти у всех осталось, как Цинна и Карбон захватили консулат, и все хорошо помнили молодого Мария, ставшего консулом раньше положенного для квестуры возраста. Но раздумывали также о примере великого Мария, которому военная ситуация позволила исполнять следующие друг за другом пять консулатов между 104 и 100 годами. Никакой военачальник не должен больше иметь возможности стать хозяином государства, и нужно было вернуться к регулярному функционированию политической игры, позволяющей как можно большему числу тех, кто может этого домогаться, иметь доступ к магистратурам.

И как дополнение к этим распоряжениям он установил, что выборы будут проходить не осенью, а в июле: таким образом, в трудном случае всегда останется достаточно времени между официально предусмотренной датой и концом года, с тем, чтобы не сожалеть больше о вакациях власти. Установление пятимесячного интервала между выборами и вступлением в должность означало то, что в каждом частном случае давалось время для возбуждения юридической процедуры, необходимой при слишком явной электоральной коррупции, — эндемическом зле римских выборов (которое должно было усилиться со временем).

Трагический инцидент показал римлянам степень важности, которую Сулла придавал этой реформе: когда в июле этого года были организованы выборы консулов, Квинт Лукреций Офелла, перебежчик из партии Мария, который был приставлен к осаде Пренесте, взял себе в голову стать кандидатом, хотя он и не исполнял никаких предварительных обязанностей. Он рассчитывал на популярность, полученную в результате его отношения в прошедшем ноябре: что произошло, если бы он послушал дезертиров сражения у Коллинских ворот и таким образом освободил Мария и его людей? Не благодаря ли в том числе и ему одержана победа? Сулла попытался отговорить его идти этим путем, но напрасно: Офелла продолжал вести кампанию. Тогда диктатор, находившийся в этот момент в своем трибунале на Форуме и ведущий собрание (на подиуме храма Кастора), отдал приказ схватить его и казнить на месте. Потом он оправдал это решение, представив его как четкое следование конституционному закону, только что утвержденному комициями. Приведенный пример был, без сомнения, ему выгоден: приказав казнить этого перебежчика низкого положения от имени своей власти без обжалования, Сулла не должен был произвести плохого впечатления ни на своих сторонников, с неодобрением смотревших на то, что ему доверили операции под Пренесте, ни тем более на других граждан, видевших в Офелле только ренегата, более наглого, чем другие. Во всяком случае урок был ясен: утвержден закон, санкцией которого была смерть.

Сулланскин закон ввел совершенно примечательные новшества по поводу самих магистратур, особенно в отношении трибуната плебса.

Впредь трибуны должны были свои предложения законов подвергнуть предварительной апробации сенатом; их право ходатайства (имевшаяся у них возможность выступить против инициатив других магистратов) было четко лимитировано в том, что называлось ius auxilli, возможность поддерживать частных лиц от злоупотреблений магистрата; наконец, в плане карьеры тот, кто снова вступил в должность трибуна плебса, впредь исключался из магистратур cursus. При всех этих диспозициях трибунат терял всю свою эффективность прежде всего потому, что, отрезанный от других должностей, он был магистратурой, которая могла теперь заинтересовать только личностей без больших амбиций и, следовательно, без энтузиазма, потому что он становился зависимым от сената и без политической силы (как только его вмешательство не могло больше парализовать других магистратов). Это именно потому, что последние десятилетия трибунат плебса был инструментом политической борьбы (Гракхи, Ливий Друз, цитируя самых известных, использовали его в этом смысле), чью силу Сулла хотел ослабить, предполагая, что эта особая форма власти была источником волнений. Сам он еще хорошо помнил свои распри с трибуном Публием Сульпицием в 88 году!

Что касается квесторов и преторов, их число было увеличено соответственно на 20 (вместо 12) и на 8 (вместо 6). Это повышение числа ежегодных обладателей этих магистратур (а также их административного персонала) отвечало одной необходимости: с одной стороны, значительно увеличилось число граждан, и с другой — управление провинциями требовало дополнительных магистратов. Так как больше не стоял вопрос об управлении десятью провинциями действующими магистратами (уже очень загруженными), Сулла организовал и узаконил систему, которая с грехом пополам была введена в действие, но функционировала нерегулярно: два консула и восемь преторов (городской претор, перегрин — оба на должностях гражданского правосудия — и шесть ведущих постоянные заседания правосудия) больше не занимались провинциями. Теперь провинции доверены магистратам предыдущего года, которым придавался титул проконсулов; наиболее мирные провинции отдавались под управление бывшим преторам, наиболее мятежные — бывшим консулам. В политическом плане это распоряжение предоставляло сенату полную власть над провинциальной администрацией в той мере, в какой он был ответствен за распределение; во всяком случае, теоретически оно регуляризовало преемственность губернаторов.

Из этого же положения исходило повышение числа сенаторов до 600: так как в течение зимы 83–82 годов Сулла был занят переговорами с консулом Луцием Сципионом, с различными италийскими сообществами, он не затронул интеграции новых граждан в избирательные единства в соответствии со схемой, которую установил Цинна (она состояла в создании 35 триб новых граждан, четко соответствующих — и с теми же названиями — 35 традиционным трибам) и даже провел их запись. Этому значительному увеличению гражданского населения должно было, естественно, соответствовать расширение сената. Итак, для этого удвоения численного состава диктатор применил старую процедуру, которая требовала участия всего римского народа. В каждой из 35 триб выбирали девять лиц, обладавших по меньшей мере цензом всадника, чтобы подвергнуть их кандидатуры народной апробации. Среди этих 315 вновь избранных сенаторов фигурировали выходцы из аристократических и финансовых кругов италийских городов, что было способом ускорить интеграцию Италии в римский город.

Как бы для того чтобы завершить эти меры, Сулла обратился к особо торжественной церемонии: расширение помериума. Священные тексты говорили, что только тот имел право расширить эту линию, кто расширил римские территории, отвоевав их у врагов. Из того, что нам известно, какими бы славными ни были кампании Суллы, следствием их не стали аннексии новых территорий (хотя и Цизальпинская Галлия должна была быть организована в провинцию именно в этом году). Если же диктатор прибегает к организации новых границ вокруг политического и религиозного центра Рима, он делает это с другим смыслом, и нужно его инициативу поставить в зависимость от увеличения числа сенаторов и магистратов. Сулла создавал новый Рим, расширенный завоеваниями, осуществленными во время предыдущего века, которые нужно было закрепить, а также Рим, обогащенный почти всеми народностями Италии, чью интеграцию завершил он, используя цензорскую власть, присущую его исключительной магистратуре.

Со всем этим римляне были полностью согласны, возымев надежду на жизнь в безопасности от гражданских войн. И чтобы засвидетельствовать их признательность тому, кто был такой большой надеждой, сенаторы проголосовали за возведение золотой конной статуи Суллы в Форуме перед рострами со следующей надписью: «Луцию Корнелию Сулле Феликсу, Диктатору». Эта совершенно исключительная в Риме честь сопровождалась сенатским решением официального признания cognomen «Феликс». Что касается статуи, она исчезла; однако есть представление, какой она могла быть, благодаря монете Авла Манилия, на обороте которой она изображена: Сулла на коне в военной одежде и с пальмовым венком держит повод в левой руке и приветствует правой.

Однако даже если своей славой, качеством диктатора и природой миссии, которая ему была доверена, Сулла занимал в этом году первое место на политической сцене, римлянам было предложено еще три спектакля триумфа, которые по-своему также отмечали жизнеспособность и силу города, и они были не правы, потеряв веру в него. Триумф Гая Валерия Флакка над галлами и триумф Луция Лициния Мурены над Митридатом (военные операции были возобновлены сразу же после отъезда Суллы, по инициативе, без сомнения, Мурены) имели второстепенное значение, принимая во внимание скромность этих празднуемых побед. Но речь шла об очень важных церемониях, потому что они позволяли возобновить славную традицию Рима-завоевателя, такую, какой ее знали в предыдущие века.

Зато для триумфа Помпея над Африкой все было по-другому, и кортеж вызывал удивление, усиленное тем, что речь шла об очень молодом человеке, и празднуемые победы над какими-то варварскими племенами плохо скрывали слишком грубую правду: для молодого человека принимались в расчет многочисленные победы, одержанные им во время гражданской войны, начиная, конечно, с успехов над войсками Домиция Агенобарба именно в Африке.

Если верить Плутарху, в конце операций, когда он возвращался в У тику, Помпей получил письмо от Суллы, предписывающее ему освобождение от командования армией, за исключением одного легиона, с которым он должен был ждать на месте прибытия магистрата, назначенного управляющим провинцией. За растерянностью последовала ярость друзей Помпея и его войск, побудивших своего полководца поступить по-другому. И по возвращении последнего в Италию, узнав, что все предстали перед молодым полководцем, чтобы приветствовать его, Сулла перещеголял других и дал ему прозвище «Магнус» (Великий), которое он на деле сохранил.

Форма представления событий была придумана через много лет — тогда же, когда пропаганда против мертвого Суллы стала особенно острой и было хорошим тоном говорить, что известно, как он умел не уступать. Действительность несколько другая: Сулла решил ввести молодого Помпея в свою семью. После того как последний разошелся со своей женой Антистией (дочь того Антистия, который был убит Дамасипном в предыдущем году) и женился на Эмилии, дочери Метеллы от предыдущего брака (с Марком Эмилием Скавром), которая должна была развестись со своим мужем Манием Ацилием Глабрионом, хотя была беременна от него. Эти матримониальные комбинации, на которые молодой Помпей согласился с жаром (как не желать войти в семью самого могущественного и самого богатого римлянина своего времени?!) закончились довольно плохо: мать Антистии покончила с собой, узнав о бесчестье, постигшем ее дочь; что касается Эмилии, она умерла при рождении ребенка, зачатого с Глабрионом. Однако союз был заключен, и он позволил молодому человеку достичь того, чего, вероятно, никто другой не достиг бы — триумфа, хотя он не имел еще возраста, чтобы претендовать на магистратуру. Сулла, желавший союза с Помпеями, чей отпрыск был самой верной его опорой во время италийской кампании и, конечно же, восхищавшийся храбростью и умением полководца, не мог отказать юноше в триумфе, какое бы неудовольствие это ни вызывало: в конечном итоге, это было единственным отличием, оказавшимся одновременно на высоте его качеств генерала, выполнимым без нарушения предписаний уложений, которые он заставил утвердить народом. Кроме того, поскольку у него было задание от сената навести порядок в африканских делах, почему бы ему не дать за него вознаграждение? В то же время это был способ положить конец гордому требованию части славы гражданской войны, которое Помпей и его друзья не сдержались сформулировать публично в тот момент, когда хотелось заставить их об этом забыть. Сулла уступил и позволил Помпею попросить у сената разрешения на триумф Африканской кампании.

Таким образом, 12 марта Гней Помпей Магнус въехал на квадриге через Карментальские ворота в священное пространство Рима, облаченный в атрибуты Юпитера. Он надумал ввести в кортеж новшество, заключавшееся в том, что его колесницу тащили четыре слона, которых он привез из экспедиции; но, вероятно, опыт показал, что это было невозможно: попытайтесь заставить пройти через триумфальные ворота двух слонов в ряд, а тем более четырех! И пришлось делать, как все.

Среди этих празднеств продолжались работы по восстановлению: окруженный юрисконсультами (выходцами из «школы» Квинта Муция Сцеволы), обеспечивавшими редакцию текстов, Сулла давал общие указания. Был полностью реформирован сам юридический аппарат; и участие в жюри, принадлежавшее, начиная с Гракхов, рангу всадников, стало теперь компетенцией только сенаторов. Однако этот вопрос юридической власти был основным, потому что в конечном итоге речь шла о способности контролировать посредством различных процедур, начатых против них, условия выбора администрации магистратов. Она же была в центре политических дебатов сорок последних лет, и история этого периода в самом деле испещрена предложениями или законами, то оставляющими юрисдикцию в распоряжении сенаторов (как закон трибуна плебса 91 года Марка Ливия Друза), то ищущими равновесия в разделении (как этого желал консул 106 года Марк Ацилий Глабрион). Возвращаясь к полному контролю сенатом юридических процедур, Сулла давал удовлетворение старой аристократии, которая не допускала, чтобы ее представители вынуждены были отчитываться перед представителями всадников; но в то же время он успокоил всадников, потому что позволил 300 из них войти в сенат; это был проект, который сформулировал Ливий Друз.

Во всяком случае, юридическая реформа сопровождалась созданием настоящих постоянных трибуналов, предназначенных для расследования определенных преступлений. В политическом плане самым важным преступлением было взяточничество; к этому преступлению относились все случаи вымогательства и растрат в управлении казенными доходами, и именно ему были подвержены магистраты-губернаторы провинций. Закон Корнелия устанавливал очень суровые наказания, потому что личность, признанная виновной, приговаривалась к штрафу, превышавшему в два с половиной раза сумму, в которой его обвиняли, и к наказанию лишением «воды и огня». В этом было нововведение в юридической практике, потому что изначально лишение «воды и огня» было только административной мерой, предназначенной убедиться, что индивид покинул территорию и этим признал свою виновность; становясь наказанием, она была равнозначна санкционированному изгнанию посредством лишения права жительства на италийской земле.

Как и следовало ожидать, этот суд был довольно быстро собран, чтобы разрешить случай, который, казалось, больше относился к сведению счетов, нежели к правосудию: начиная с 79 года, Марк Эмилий Лепид, бывший марианец, формально присоединившийся к Сулле и ставший не последним в использовании последовавших за проскрипцией распродаж, оказался преследуем двумя молодыми людьми, которые не принадлежали к тому же обществу. Квинт Цецилий Метелл Целер и Квинт Цецилий Метелл Непос, двоюродный племянник Метеллы, являлись представителями той сенаторской аристократии, которая не простила Лепиду его прошлые привязанности и стремилась принудить его дать отчет в пропреторском управлении им Сицилией (которое, и правда, позволило ему содержать с экстравагантной роскошью свой римский дом). Но обвинение затянулось, потому что семейные сделки имели место благодаря Помпею, связанному с Лепидом, служившим под началом его отца во время Союзнической войны, и с обвинителем, чью сводную сестру Муцию он только что взял в жены; а также потому, что большинству сената казалось, что не подобало разжигать старые распри, имевшие место еще до гражданской войны: итак, обвинители отказались. Но сразу же после смерти Суллы в 78 году события приняли другой оборот: молодой Цезарь обвинил бывшего консула 81 года Гнея Корнелия Долабеллу, вернувшегося с управления Македонией. Для молодого человека это был случай подтвердить марианские привязанности против одного из самых верных сторонников Суллы, и это также могло бы стать для него способом занять важное место в сенате (в случае осуждения обвинитель занимал место «жертвы»). Однако старые сулланисты мобилизовались, и один из них, самый знаменитый оратор своего времени, Квинт Гортензий Гортал (свояк Квинта Лутация Катулла) обеспечил защиту. И Долабелла был оправдан.

Зато его кузен, Гней Корнелий Долабелла, претор в 81 году, хотя симпатии сближали его с марианистами, был осужден тем же жюри за лихоимство, совершенное им во время его проконсульского управления Сицилией: но на этот раз обвинителем был Марк Эмилий Скавр, сын Метеллы от первого брака и, следовательно, приемный сын Суллы. У молодого человека были личные причины преследовать Долабеллу, потому что последний выступил обвинителем его отца пятнадцать лет назад. И если Долабелла был приговорен к изгнанию, то это только потому, что равновесие было противоположным равновесию предыдущего процесса, а также потому, что его легат Гай Веррес, скомпрометировавший себя в страшной истории изнасилования в Лампсаке, свидетельствовал против него — беспрецедентный случай в Риме.

Другие постоянные суды, которые Сулла организовал или реорганизовал, были менее заметными, однако это не означает, что все они были менее политическими. Прежде всего речь идет о тех, которые были призваны признать обвинения в электоральных оскорблениях и коррупции. В отношении преступления за оскорбление величества (которое нам кажется по меньшей мере любопытным в республиканском режиме), в основном в сулланском законодательстве речь шла о преследовании злоупотреблений властью магистрата, поскольку они мешали институционному функционированию и задевали достоинство Города. Любопытный пример дает нам процесс, возбужденный в 66 году бывшим трибуном плебса Гаем Корнелием, продемонстрировавшим большую принципиальность в исполнении своей должности и вызвавшим, следовательно, враждебность сенаторской аристократии. В частности, он представил проект закона, направленного на необходимость сделать обязательным голосование народа, когда хотели кого-нибудь освободить от законного принуждения: до сих пор сенат практически сохранял за собой возможность давать согласие на эти льготы тем из своих, которые нравились, и это естественно: для уменьшения его власти требовалась комициальная процедура (которая в любом положении была предусмотрена в старом законодательстве). Сенаторская аристократия склонила другого трибуна, Публия Сервилия Глобула, выступить против закона Корнелия. В день оглашения проекта народу, когда публичный глашатай под диктовку секретаря суда начал сообщать содержание текста, Глобул, используя свое право заступничества (которое к этой дате трибуны восстановили), запретил секретарю-глашатаю продолжать. Но Корнелий, захватив дощечки, на которых был написан текст, стал читать сам. Присутствовавший на собрании консул был возмущен: он запротестовал, что это незаконно, и так как некоторые оскорбляли его и намеревались ударить, то приказал, чтобы остановили зачинщиков. Но толпа была настроена враждебно: ликторов избили, разодрали фасции, в них начали лететь камни. Обезумевший от оборота, который принимали события, Корнелий немедленно прервал собрание. В дальнейшем предложение снова стало предметом очень живых обсуждений, но больше не заговаривали об этих инцидентах. Корнелий продолжал предлагать тексты, уменьшающие привилегии сената (в частности, восстанавливающие правило кворума по этому вопросу освобождений). Но в следующем году он был обвинен в неуважении величества. Свидетельствовать против него пришли все самые могущественные: таким образом увидели шествие Квинта Гортензия, Квинта Лутация Катулла, Квинта Цецилия Метелла Пия и Марка Лициния Лукулла, которые с удивительным единодушием подтвердили, что они сами видели и слышали, как Корнелий брал дощечки и пробовал читать публично тексты, что, по их мнению, было беспрецедентно и наносило смертельный удар по праву заступничества трибунов. Во всяком случае, несмотря на добродетельную защиту прерогатив трибунов самыми уважаемыми аристократами (и всеми сторонниками Суллы), Корнелий, защищаемый Цицероном, теперь в присутствии Глобула, который изменил мнение, был оправдан.

Теоретически из ведения этого заседания исходит государственная измена, совершенно исключительный пример которой сохранили юридические анналы той эпохи. В самом деле, в 64 году Цезарь играл важную роль в уголовном процессе, направленном против бывших сторонников Суллы, которые получили вознаграждение за головы проскрибированных: ему удалось добиться осуждения двух второстепенных лиц: Луция Лусция и Луция Беллиена; зато он потерпел поражение, когда речь зашла о Каталине, потому что если аристократия и могла позволить осудить несколько слишком заметных второстепенных фигур, не могло быть вопроса, чтобы позволить свалить своего для отмщения проскрибированных. Тогда Цезарь сменил тактику и таким образом возбудил процесс о государственной измене против старого сулланского сенатора, но по фактам тридцатисемилетней давности и в соответствии с процедурой, по крайней мере, архаичной: Гай Рабирий в декабре 100 года убил своими руками трибуна плебса Луция Апулея Сатурнина, против которого сенат только что принял решение крайней необходимости. В этом процессе все карикатурно, начиная с обвинения в таких давних фактах и кончая защитой, в которой Цицерон играл на патетике наказания, грозившего его клиенту (но в которое никто не верил); но не в самой процедуре, которая не напоминала фантазии, по мере того как процесс сначала слушался перед двумя судьями, назначенными претором, прежде чем был передан на апелляцию народу на Марсовом поле. Так, единственным прецедентом процесса подобного рода был суд над Горацием, убийцей своей сестры, чья историчность была спорной даже для римлян. Но Цезарь хотел придать этому делу как можно больше звучания и не отдавать его на рассмотрение постоянного суда, созданного Суллой, где, опыт предыдущих процессов ему это уже показал, солидарность аристократов играла еще очень большую роль. Во всяком случае, осужденный двумя судьями (самим Цезарем и его кузеном Луцием Цезарем), Рабирий сразу же подал апелляцию, и он был бы, без сомнения, осужден во второй раз, если бы претор Квинт Цецилий Метелл Целер, бывший авгуром, не приказал внести военный штандарт Яникуля, что, как следствие, требовало немедленную остановку комиций. Все осталось на своих местах, потому что обвинитель Тит Лабиен не пошел дальше: политический урок оказался достаточным.

Малозначительным было в годы, последовавшие за реорганизацией Суллы, жюри, призванное бороться с электоральной коррупцией, не потому что законодательству удалось повысить нравственность политической жизни, но, очевидно, равновесие тенденций было достаточно стабильным, чтобы, много говоря об этом, никогда не доводить дело до процесса. Зато все изменилось при цензуре 70 года: многие сенаторы были вычеркнуты из сенаторских списков, и одним из лучших способов найти свое место не был ли тот, когда заставляют осудить выбранного в магистратуру и занять его место? Таким образом видно, что в последующие годы множатся процессы (они вызывают размах феномена), множатся и законы, призванные встать на пути коррупции, все более и более организующейся. Одним из последних стал закон, представленный Цицероном во время его консулата в 63 году, который добавлял к предусмотренному предыдущими законами наказанию (штраф и окончательное запрещение быть кандидатом в магистратуру) изгнание на десять лет. Но едва он заставил проголосовать за этот закон, как Цицерон был приглашен защищать Луция Луциния Мурену, сына легата Суллы в Азии, обвиненного в интриге своим незадачливым конкурентом, знаменитым юрисконсультом Сервием Сульпицием Руфом, которому в этом случае помогал молодой Катон. Оратор выкрутился и вытащил своего клиента из этого трудного дела с чрезвычайным блеском, и до сих пор смакуют пассажи, где он, автор знаменитых стихов: Cedant arma togae, concedat laurea laudi (лавр склоняется перед заслугой), празднует превосходство военного искусства над правоведением, или жестоко иронизирует над теми, кто, в отличие от всех разумных людей, стремится использовать в своем существовании наставления философии (стоицизма).

Три других курса правосудия были учреждены Суллой для преступлений, природа которых до него не казалась относящейся к этому типу процедуры. Прежде всего речь идет о тех, к кому относились вообще уголовные дела, и более конкретно городского насилия, потому что статья специально рассматривала гангстеризм и давала разрешение на преследование «любого с намерением убить или своровать». Но был здесь также вопрос об убийстве (в частности отравлении) и отцеубийстве. Во всех случаях более новым было учреждение постоянного правосудия, чем кодификация наказаний, которые в некоторых случаях исходили из традиций. Таким образом, наказание за убийство отца, от которого Цицерону удалось спасти Секста Росция-сына, оставалось неизменным: избив осужденного, его голову оборачивали шкурой волка, на него надевали башмаки с толстыми деревянными подошвами, заворачивали в мешок из бычьей кожи или других животных и относили к Тибру, куда опускали на колеснице, запряженной двумя черными быками. Таким образом был казнен в 101 году некто Публий Маллеол, первый римлянин, осужденный за убийство своей матери, как говорят наши источники. В большинстве других случаев, относящихся к этому закону, то есть практика магии и отравления (даже в убийствах из-за любви), добровольные аборты, увечения (кастрация и, вероятно, также обрезание), поджог, — наказанием было лишение «воды и огня», так же, как и для сенатора (магистрата или судьи), который позволил бы приговорить невиновного, согласившись с ложными показаниями или подкупом.

Закон, учреждающий жюри для рассмотрения ущербов, был направлен под этим общим названием на все нарушения домашнего спокойствия, то есть как надругательство над жилищем и кража, так и посягательство на невинность несовершеннолетних и женщин. Также возможно, что эта юрисдикция оказывается клеветой. Во всех подобных преступлениях как только обвиняемый признавался виновным, он приговаривался к двум наказаниям: одно — направленное на возмещение убытка, другое — общественное.

Наконец, суд, занятый делами ошибок, был обременен всеми делами, касающимися завещаний («сфабрикованных» или разглашенных до смерти завещателя), фальшивых монет, присвоения личности, звания, должности (вероятно, наиболее встречающиеся случаи), подкупа свидетелей или коррупции судей. И снова наказанием было лишение «воды и огня» за преступления, особенно распространенные в римском обществе последнего века Республики.

Нельзя не заметить решительного прогресса, который сулланская реформа стремилась внести в организацию процедуры и уголовного права: она уточняла и развивала компетенцию постоянных трибуналов, которые уже существовали (первый был создан в 149 году при столкновении с преступлениями взяточничества), учреждала новые, относящиеся к преступлениям общего права. Как следствие, это дало более точное разграничение правонарушения и преступления и четкое разделение между частными процессами (которые оставались в компетенции одного-единственного судьи) и уголовным процессом, который протекал перед жюри. И хотя он состоял из различных законов, все вместе представляло собой настоящий уголовный кодекс, единственный, который римляне когда-либо знали: Цезарь и Август только дополнят его.

Сулланское законодательство распространялось также на другие области, о которых, правда, наша информация иногда очень ограничена: так, практически ничего не известно о законе, который Сулла заставил принять, касающемся адюльтера и нравов; не казалось вызывающим сомнение, во всяком случае, что он соответствовал желанию вернуться к тому, что римляне считали своей древней традицией добродетели и строгости, в частности у старой аристократии, чьим достойным отпрыском был сам Сулла. Из этого желания оздоровить нравы исходит закон против роскоши, четко устанавливавший разрешенные расходы на похороны, указывающий дни, когда разрешалось давать частные праздники (но ограничивая и число гостей и расходы на праздник). Однако устремление законодателя было направлено не только на повышение нравственности социальной жизни города, уменьшая расходы знати без зазрения совести, подчас скандальные по сравнению с нищетой плебса; цель была также экономической, потому что целью закона было стремление сделать доступными большему числу людей некоторые продовольственные товары, остававшиеся до сих пор привилегированным в силу их непомерной стоимости. И эта мера была направлена на перспективу отмены распределения зерна плебсу: Сулла, очевидно, хотел вернуться к социальному равновесию, которое бы освободило самых бедных от необходимости обращаться к милостыне от Города (и который позволил бы в то же время избежать демагогических нападок со стороны тех, кто ее им обещал), потому что они смогли бы обеспечить себе приличное существование по низким ценам. Рог изобилия, фигурирующий на монетах этой эпохи, не говорит о другом. Конечно, стремление было без будущего, но оно очень примечательно и без каких-либо сомнений объясняет огромную популярность, которую снискал диктатор.

К этому нужно добавить, что Сулла не уклонялся и от проблемы долгов: он не только поостерегся вернуться к распоряжениям, принятым в предыдущие годы, чтобы их уменьшить, но занялся составлением законов, которые бы предохраняли от того, чтобы феномен не принял снова пропорции, угрожающие экономическому и социальному равновесию Города: он заставил принять, в частности, закон о залоге, который дополнял уже используемое в предыдущие десятилетия положение, направленное на освобождение дебитора от слишком большой власти кредитора. Закон Суллы был направлен на лимитирование задолженности, запрещая кому-либо ручаться за кредит более 20 000 сестерциев для одного дебитора по отношению к одному кредитору в одном и том же году.

Все эти реформы были бы неполными, если бы они не сопровождались приведением в порядок религиозных дел. Здесь тоже эти вопросы были урегулированы с помощью закона. Коллегия понтификов, без сомнения, с V века потеряла часть своих полномочий с публикацией законов и юридических формул, обладателями которых изначально были ее члены, но эти священники были еще значительными личностями, компетентными в юридических и административных областях. Ответственные за большое число культов, лишенных собственного духовенства, они были необходимы магистратам, которым диктовали ритуальные формулы во время посвящений или жертвоприношений и вмешивались в некоторые юридические процедуры (для регламентирующих форм адаптации, свадьбы, завещания). И великий понтифик, самый важный из них, располагавший официальным жилищем на Форуме (в непосредственной близости от дома весталок — нес ответственность за шестерых девственниц, посвященных Весте), указывал для каждого года значительные события и таким образом образовывал архивы (Анналы), послужившие древним историкам. Коллегия состояла из девяти членов; Сулла увеличил ее до пятнадцати.

Что касается авгуров, читавших предзнаменования во имя государства, их число тоже увеличилось с девяти до пятнадцати. Посредством интерпретации, даваемой ими знакам, они были в контакте с божеством, что придавало им особую значимость. Проявленная Суллой настойчивость в требовании по возвращении с Востока восстановить его в должности авгура позволяет оценить политическое и религиозное влияние сана, одним из самых знаменитых носителей которого в последующие годы был сам Цицерон.

Конечно, увеличение носителей сана основывалось на констатации новых потребностей, созданных увеличением числа магистратов; конечно, оно позволяло ввести туда новых членов для участия в римской политической жизни. Но закон Суллы также изменил условия приема, заменив выборы кооптацией, что возвращало этих священников к патрицианской традиции. Один великий понтифик продолжал избираться, и в этом 81 году им был Квинт Цецилий Метелл Пий, обратившийся к выборам, чтобы заместить Квинта Муция Сцеволу, погибшего в предыдущем году при известных обстоятельствах.

Вмешательство Суллы в религиозную область было также отмечено особенно важной муниципальной активностью. Сулла посвятил храм Венере Феликс, а другой — Беллоне, строительство которых он осуществил. В особенности Капитолий, разрушенный пожаром летом 83 года, получил преимущество начать реконструкцию великого храма Юпитера Капитолийского, завершающего пункт триумфального кортежа, главного святилища Рима. Речь шла об огромном строении 3300 кв. м, передняя часть которого, пронай, состояла из трех рядов по шесть колонн (по этой причине храм назван шестиосновным), в то время как его три зала были посвящены трем божествам, «капитолийской триаде»: Добрейшему и Величайшему Юпитеру (Jupiter Optimus Maximus) в центре, справа — Минерве, слева — Юноне. Ворота были из бронзы, так же, как и большая статуя высшего бога на квадриге, которая венчала фронтон. Но диктатор должен был среди прочего заботиться о реконструкции храмов Юпитера Феретрийского в Фидах (вблизи которого он приказал, конечно же, воздвигнуть триумфальный монумент, основание которого, найденное во время раскопок Via del Mare, выставлено сегодня в музее Капитолия) и Венеры Эрицины. Он должен был также задумать новый Табуларий (архивы государства), занимающий на северо-восточной части Форума склоны холма и чьи структуры фундамента, состоявшие из огромных блоков туфа, еще заметны. Пожар Капитолия, сообщение о котором он получил одновременно со своей победой, не мог быть не воспринят как знак богов: он давал Сулле случай полностью восстановить священный холм, где Ромул разместил первый Рим.

Другие предпринятые Суллой муниципальные предприятия касались одного из самых значимых полюсов республиканского Рима: речь идет о курии на Форуме. Чтобы дать возможность зданию с удобством принимать собрание, состоящее теперь из 600 членов, Сулла приказал реконструировать и оборудовать края настилом из черного мрамора. И когда курия сгорела через тридцать лет, Фавст Сулла обеспечил ее реконструкцию, и еще он воздвиг храм, посвященный богине (или скорее божественной абстракции) Фелисите. Во всяком случае, это переоборудование Форума заключало в себе также новое распределение судебного пространства, потому что нужно было разместить различные постоянные трибуналы таким образом, чтобы они не мешали друг другу.

Вся деятельность по восстановлению, в материальном и моральном смысле слова, сопровождалась, естественно, религиозными церемониями и ознаменованиями, принявшими вид народных празднеств. Отмеченная наибольшими впечатлениями и оставшаяся запечатленной в памяти поколений стала церемония подношений Геркулесу, которые Сулла сделал из десятины своего состояния. Культ божества был сконцентрирован, в основном, на Форуме Боарийском, точно позади древнего речного порта Города. Геркулес на самом деле — бог энергии, чья жизнь была смелой и рискованной и кто преодолел все трудности. По этой причине он был особенно почитаем крупными торговцами, которые бороздили Средиземное море. Поучительна в этом отношении история Марка Октавия Геренна, который, быстро оставив удобную профессию флейтиста (ею он занимался в молодости и из-за нее вел жизнь чиновника — с определенными преимуществами, конечно, полученными после памятного восстания), пустился в оптовую торговлю маслом, что позволило ему создать солидное состояние, десятую часть которого он посвятил Геркулесу. Но в дальнейшем во время одного из своих плаваний Геренн был атакован пиратами: вместо того чтобы сдаться, он сопротивлялся так хорошо, что раскидал их. Геркулес, явившийся к нему во сне, взял на себя авторство этой спасительной защиты, и Геренн, возвратившись в Рим, получил у магистратов и сената разрешение на воздвижение храма и статуи божеству: это мраморный, с двадцатью коринфскими колоннами, фолос (ротонда), настоящее перемещение греческой модели (в эпоху — последняя треть II века — когда еще не оформился специфический римский стиль). Это строение, дошедшее до нас, было установлено недалеко от привилегированного места культа Геркулеса: Ara Maxima (Алтарь Максима), в месте, где триумфальная процессия поворачивает к Большому Цирку: он был посвящен Геркулесу Победителю (Hercules Victor, но также говорят иногда — Геркулес Оливарийский, чтобы напомнить о его посвятителе). Конечно, именно в этом пространстве Форума Боарийского в середине августа проходили церемонии и празднества, назначенные Суллой по случаю жертвоприношения, которое он сделал десятой частью своего состояния. И так как это состояние намного превышало самое значительное в его время, банкеты, данные народу города Рима и продолжавшиеся несколько дней, были запоминающимися. Сулла хотел сделать все в соответствии с судьбой, сотканной богами для него, и в соответствии с качествами смелости и упорства, которые вдохнул в него Геркулес, и, следовательно, стали исключительными банкеты, во время которых пили вина сорокалетней выдержки. В конце каждого дня вся несъеденная пища — и это, кажется, представляло огромные количества — выбрасывалась в Тибр, так, как было принято. Однако эти празднества были отмечены для самого Суллы глубоким трауром: заявила о себе болезнь, которая должна была унести Метеллу, и ее он больше не увидел, потому что понтифики заставили его убрать жену из дома, чтобы церемонии, осуществляемые им, не были запятнаны смертью. И чтобы отметить глубокую скорбь, переполнявшую его от смерти супруги, любимой и уважаемой, он нарушил закон против роскоши, продиктованный им самим, и организовал ей грандиозные похороны. Посвящение десятины своего состояния не было единственным проявлением его расположения к Геркулесу: известно также, что он позаботился восстановить храм Геркулеса Хранителя, находившегося на Марсовом поле в районе Цирка Фламинского, и посвятил сооружение на Эсквилине Геркулесу, названному «Сулланским». Известно также, что бронзовое изделие, представлявшее сидящего на скале Геркулеса, покрытого шкурой Немейского льва, с рукой на палице, произведение, которое Лисипп сделал для Александра, ставшее затем собственностью Ганнибала, украшало triclinium (столовую) его жилища.

Другая великая церемония была проведена в конце октября до 1 ноября, но на этот раз в Пренесте: речь шла об играх, предназначенных отпраздновать победу. В то же время если эти ludi Victoriae проходили в городе, служившем убежищем молодому Марию, это совсем не означало, что Сулла хотел бы превознести победу в гражданской войне, когда, наоборот, каждое его действие было направлено на то, чтобы стереть память о ней. Просто потому, что игры, ответственность за которые возложена на римских квесторов, были посвящены Геркулесу, Венере и Фортуне, последняя располагала в Пренесте одним из самых примечательных святилищ древней Италии: это был грандиозный архитектурный ансамбль, покрывавший полностью весь холм. Возведение началось более двадцати лет назад, и работы не были еще закончены. Диктатор оснастил центр очень популярной религии (но презираемой представителями руководящего класса, начиная с Цицерона) большим полихромным настилом с маленькими фрагментами мрамора (знаменитой «Нильской мозаикой», сохранившейся до наших дней во дворце Барберини). Именно это место он определил для игр, во время которых проводили соревнования колесниц, в которых участвовали молодые аристократы; Марк Эмилий Скавр, его приемный сын, и Марк Порций Катон тренировали молодых людей в преддверии соревнований. Ludi Victoriae имели значительный успех: римляне не были этим введены в заблуждение; они не были последней демонстрацией славы личности, мечтавшей царствовать в Риме, скорее это было празднование начала новой эры. Месяцем ранее Сулла был избран консулом на 80 год одновременно с Квинтом Цецилием Метеллом Пием, и было известно, что хотя он и не задержался снять с себя эту исключительную власть, доверенную ему для наведения порядка в делах Республики, теперь его задача была выполнена. С другой стороны, то, что речь идет о регулярно проводимых играх, которые римские магистраты обязаны были объявлять каждый год, показывало, что повод не был зависим от обстоятельств: праздновали не победу Суллы, а скорее победу, о которой думали, что боги не прекращают давать вечному Городу. В этом отношении очень знаменательно, что афиняне тоже учредили Сулланские игры по модели Ludi Victoriae, чтобы заменить Тесеи, праздновавшиеся в честь героя, основателя Тесея. Сулла, новый Ромул, был призван на очень короткий срок, потому что инициатива афинян не имела продолжения, занять место в числе отцов Города. Во всяком случае привлекательность игр Пренесте была такова, что на следующий год Олимпийские игры были усечены почти во всех соревнованиях, и так как близость дат помешала участию в двух, большинство атлетов предпочло Ludi Victoriae. И в последующие годы продолжительность игр была увеличена, пока Цезарь не отказал прибавить еще один день, чтобы отметить свои собственные победы, потому что он нашел у них слишком сильным сулланский признак; и в самом деле с этого времени начинают называть их Ludi Victoriae Sullanae.

Неизвестна точная дата отречения Суллы. Зато известно, что произошло это до конца 81 года, прежде чем консулы следующего года не получили свои предзнаменования на Капитолии 1 января. Все, очевидно, пришло в порядок, так как снова функционировали институты. Не были еще уничтожены последние очаги сопротивления марианистов: этрусский город Волтурн все еще сопротивлялся, и Гая Папирия Карбона, предназначенного Суллой для осады, забросали камнями свои же войска во время мятежа, спровоцированного его жестокостью и презрением, которое он испытывал по отношению к другим. Но самые важные военные операции должны были проходить в Испании. Проконсулу Гаю Аннею в предыдущем году удалось изгнать Сертория с полуострова, но он вернулся туда, по призыву лузитанцев, и нанес преторам — Гаю Аврелию Котте на море и Луцию Фуфидию на суше — кровавые поражения. Зато стало известно, что Митилена был взят после пяти лет осады: во время штурма отличился молодой Цезарь и удостоился от пропретора Марка Муниция Терма гражданского венка (который, говорит Светоний, заставил немного забыть его безнравственное поведение при дворе Никомеда). Население Египетского царства было снова смущено, но не оправдывало римской интервенции: если верить Аппию, после смерти Птолемея X Сотера II власть взяла его дочь Береника, но «царство из-за отсутствия наследников-мужчин перешло по наследству к женщине, и управляющие им женщины нуждались в том, чтобы принц их крови пришел соединиться с одной из них». По предложению Суллы, сенат выдвинул Птолемея Александра II, которого Митридат нашел на острове Кос и хотел держать при себе; молодой человек воспользовался переговорами в Дардании, чтобы спастись около Суллы. Но египтяне плохо восприняли это, обвиняя Птолемея Александра в покупке этого назначающего декрета; через восемнадцать дней они напали на него и убили.

Как видно, все вернулось на круги своя. И единственным наблюдением, оставленным нам Плутархом об этом консульском годе, являются слова самого Суллы, который не без юмора говорил, что рассматривает как удачу, пришедшую с Неба, доброе согласие со своим коллегой и родственником Метеллом, от которого он ожидал в разделении власти только публичные оскорбления и придирки.

Глава VII

Смерть и преображение

В течение июля 80 года состоялись консульские выборы, во время которых народ Рима буквально прибег к плебисциту Суллы, хотя он и не был кандидатом: конечно, он отказался снова взять на себя магистратуру, что привело бы его к нарушению собственного основополагающего закона. Народный выбор пал тогда на двух других верных сторонников: Публия Сервилия Вация, который в 87 году пытался создать препятствия для возвращения Мария, и Аппия Клавдия Пульха, того, кто в том же году командовал в Ноле легионом, возвращенным Цинной. Следовательно, 31 декабря Сулла снова стал простым гражданином, передвигающимся теперь без впечатляющего аппарата власти, хотя все еще впечатляющей была когорта друзей, сопровождавших его при всех его передвижениях.

Не оставляя без внимания функционирование «конституции», которую он сам издал, Сулла все же отошел несколько в сторону и распределял теперь свое время между Римом и виллой в Кампании. Ему нужно было закончить редакцию своих «Мемуаров» в двадцати двух книгах, и историко-литературная активность забирала у него большую часть времени: труд был начат уже довольно давно, но теперь он должен был сделать синтез всех документов, собранных в течение многих лет (корреспонденции, официальные доклады, личные записки), и в особенности отдать отчет о своей деятельности во время диктатуры. От этого труда до нас дошло только три маленьких фрагмента из нескольких строчек (в форме изречений), которые не позволяют составить представления по его поводу; можно сказать только, что язык, на котором оно написано, кажется, свидетельствует о поиске равновесия между архаичной традицией летописцев и новаторскими требованиями литературного языка, которые значительно развились.

Но историческая деятельность не отвлекала Суллу ни от его обязанностей гражданина и сенатора, ни от его увлечения театром, ни от его набожности. Он приезжал в Рим, как только на рассмотрение сената ставились важные вопросы, в частности дела Испании, потому что два промагистрата, отправленные туда, чтобы победить Сертория, испытали серьезные поражения: Метелл Пий, проконсул Западной Испании, ставший свидетелем разгрома своих войск Серторием, и его легат, пропавший со всей армией, доверенной ему; подумывали отдать приказ проконсулу Галлии Трансальпийской прийти на помощь, потому что Марк Домиций Калвин, пропретор центральной Испании, был избит до смерти Луцием Гиртулеем, проскрибированным, служившим под командованием Сертория. Но Сулла принимал также участие в электоральных комициях, и во время консульских выборов 79 года он с ужасом наблюдал, как молодой Помпей организует кампанию для Марка Эмилия Лепида. И когда на самом деле Лепид был избран — и прекрасно избран, так как очень сильно опережал второго консула Квинта Лутация Катулла — Сулла попросил прийти Помпея и сказал ему: «Прекрасная политика с твоей стороны, молодой человек, назначить Лепида раньше Катулла — самого капризного раньше самого прекрасного! Не время тебе успокаиваться теперь, когда ты настроил против себя такого противника». События последующих месяцев трагически подтвердили его правоту.

Но, будучи в Риме, Сулла никогда не пропускал театрального представления (именно на одном из них он познакомился с молодой Валерией, своей последней женой). Чаще всего давали трагедию, это была пьеса Акция, чьи резкость стиля и вкус к острым сюжетам производили впечатление на его современников, когда речь шла о передаче истории Атрея, царя Аргоса, который мстил своему брату Фиесту, подав ему во время одного из пиров плоть его сыновей, или когда поэт выбирал тему чисто римскую, например о Бруте, который притворяется глупым, чтобы легко проникнуть к тирану Тарквинию и убить его. Каждое представление трагедии Акция давало место шумным демонстрациям, потому что в ней встречались политические намеки и потому что автор трагедии выступал как ярый враг всех форм тирании. И когда его Атрей бросал свое знаменитое: Oderint dum metuant (пусть меня ненавидят, лишь бы боялись!), дрожь пробегала по присутствующим: в эти последние годы Рим познал многих тиранов, которые могли бы произнести эти страшные слова, и определенным образом каждый, к какой бы партии ни принадлежал, нашел бы имя, чтобы поставить его после Атрея.

Но темперамент Суллы скорее заставлял его аплодировать своему другу Росцию в сатирической комедии «Ателлане» Луция Помпония или даже Луция Суллы, потому что сам он не гнушался представлять свое перо в таком типично италийском жанре, где всегда появляются одни и те же персонажи: горбатый хитрец (Доссен), похотливый и слабоумный дед (Паппий) — как в комедиях дель-арте, которые прямо происходят от них.

Однако в числе занятий Суллы самым постоянным и, без сомнения, самым важным наравне с редактированием своей книги была реконструкция Капитолия: он рассматривал это как знак благосклонности богов, что эта ответственность выпала на его долю, и он проявлял большую религиозную озабоченность, наблюдая за продвижением работ. Впрочем, именно когда он занимался этими вопросами, он умер в начале 78 года в своем поместье в Кампании, расположенном вблизи Кум. Он знал (халдейские прорицатели предсказали ему), что должен умереть на вершине своего успеха, конец его близок, и он был спокоен, потому что не сомневался, что знак его предупредит. Действительно, однажды ночью во сне к нему явился сын, которого он потерял незадолго до смерти Метеллы: маленький мальчик стоял рядом с ней и приглашал его оставить здесь заботы и присоединиться к ним, к его матери и ему, наслаждаться досугом и спокойствием. С этой ночи он поспешил привести дела в порядок: отрегулировать свое завещание, запечатать его в присутствии достойных свидетелей и отдать личному секретарю Эпикаду, обязанному закончить его «Мемуары», последние рекомендации и последние детали, в частности по поводу этого вещего сна, который должен занять там главное место, потому что он был убежден в интересе, который боги не прекращали никогда демонстрировать ему. А затем он вернулся к кругу своей деятельности. Через несколько дней после этого урегулировал проблему общественной администрации, касающейся соседнего города Пуззоля: к нему обратились с просьбой дать городу конституцию, которая бы способствовала лучшему сосуществованию старых жителей и поселенцев, тех, что он сам же разместил. Не является ли он тем, кто может, потому что во второй раз основал Рим, окончательно отрегулировать также политические и институционные проблемы Пуззолей? Таким образом он написал этот текст, затем приказал прийти некоего Грания, магистрата этого города: дискуссия оказалась очень острой, потому что Граний, зная о сне, объявляющем о его смерти, по утверждению самого Суллы, задерживал, насколько мог, взнос, который Пуззоли подвизались давать для восстановления Капитолия в Риме; он надеялся, что после исчезновения Суллы будут не так настойчиво требовать его от него. Эта скаредность вызвала сильную злость Суллы, который почувствовал себя плохо и вырвал кровью. Подавленный, он провел плохую ночь и утром вновь испытал приступ кровотечения. Ему было около шестидесяти лет.

Сообщение о смерти очень быстро распространилось по всей Италии; друг другу рассказывали о вещем сне, о приготовлениях Суллы. Понимали, что он не присвоил себе свое прозвище Феликс, потому что определенным образом все произошло так, как он этого хотел. В Риме спешно было созвано заседание сената, ставшего особенно бурным: Квинт Лутаций Катулл, консул, сразу же представил предложение, чтобы похороны проводились от имени государства, и прежде чем приступить к церемонии на Форуме и Марсовом поле, провезти его останки с большой пышностью по всей Италии; это предложение было очень резко оспорено другим консулом, Липидом, который теперь, когда Сулла был мертв (и, конечно же, потому что был побуждаем его старыми друзьями, спасшимися от проскрипции, и вместе с ними готовил крупное антисулланское наступление), осмелился атаковать того, кого считал теперь тираном; он, наоборот, предложил запретить похороны, чтобы тело не было захоронено. Это была настоящая провокация, и она вызвала ярость у большинства в сенате, который утвердил серию исключительных мер: государство объявило траур после смерти Суллы, своего отца и своего спасителя, и, следовательно, издали указ о временном прекращении всех политических и юридических дел до конца очистительных церемоний, следующих за погребением; кроме того, все матроны будут носить траур в течение года. Что касается похорон, расходы государство берет на себя; решено, что кортеж пересечет Италию и прибудет в Рим, где после церемоний тело сожгут на Марсовом поле и пепел опустят в могилу в том же месте.

Никогда и никто еще не имел права на такие погребальные почести: отрытие могилы внутри самих стен было уже само по себе исключительным событием. В принципе только потомки Публия Валерия Публиколы имели право на захоронение в Городе; но они всегда отказывались от этой чести: когда умирал один из Валериев, его тело относили в специальное место около Велии, клали на землю, затем зажженный факел помещали под труп, тотчас же убирали его, подтверждая этим ритуалом право на честь быть сожженным на территории Города; затем его выносили за пределы Города. Для Суллы были разрешены не только кремация, но и захоронение.

Тело провезли по всей Италии: сам он был в гробу, служившем ему смертным одром — носилки были золотыми — и сверху лежал манекен с надетой посмертной маской и знаками диктатора. Впереди выступали двадцать четыре ликтора, шествовавшие перед ним, когда он исполнял магистратуру, потом выступали трубачи, испускавшие через определенный интервал скорбный сигнал о смерти властелина; сам смертный одр сопровождался эскадроном конников. По мере передвижения кортежа увеличивалась толпа тех, кто служил под началом Суллы, а кто был одет в военные одежды (в некоторых случаях серебряные латы, золотые знаки), спонтанно находил свое место в легионе, расставленном в порядке марша.

Когда прибыли к Риму, кортеж вырос до 6 000 лож, на которых были размещены сделанные умершему подношения, и примерно насчитывалось более 100 000 человек. В Городе собралось все население. Огромная толпа спешила присутствовать на необыкновенно пышных похоронах, для которых должны были подготовить представление всех масок предков, всех предков близких (Цецилиев Метеллов, Эмилиев Скавров, Валериев, Нониев, Помпеев, если назвать только самых знаменитых). Форум не был достаточно большим, чтобы вместить, в трауре, весь народ, и прежде чем началась церемония, нужно было подождать армию, тех, кто составит его эскорт, когда они доберутся до места. Вокруг траурного ложа было поставлено две тысячи золотых венков, которые заказали изготовить города, легионы, его благодарные друзья. Тонкие благовония были в таком количестве, что из ладана и корицы смоделировали статую диктатора, сопровождаемого ликтором.

Организация порядка заняла большую часть дня. На Форуме ложе было окружено различными коллегиями священников, в частности авгурами, в состав которых он входил, и весталками. Здесь же был и сенат в полном составе из 600 человек, так же как и магистраты со знаками их обязанностей; всадники тоже были мобилизованы и образовывали круг около центрального ядра. Сзади находились военные в парадной форме, большое число которых было размещено на прилегающих улицах. Повсюду — на деревьях, крышах храмов и жилых домов, склонах Капитолия и Палатина — стояли толпы в трауре, в тишине, раздираемой траурными звуками труб, распространявшимися по всему Городу. Фавст Сулла, которому исполнилось едва десять лет, был еще очень мал, чтобы произнести надгробное слово своему отцу; тогда консул Квинт Лутаций Катулл поднялся на трибуну и произнес сильным голосом речь в честь знаменитого усопшего, в которой он вспомнил не только его блестящее происхождение, но также исключительные заслуги, свидетельством чему служит почтительно собравшаяся толпа и исключительное божественное благословение, ниспосланное ему.

После этой длинной и очень витиеватой речи самые крупные сенаторы подняли ложе и начали шествие: идя по Викус Югариус, они направились к Карментальским воротам, именно к тем, через которые проходил Сулла во время своего триумфа. Но на этот раз, выходя, они прошли под правой аркой и поднялись к Марсову полю. Здесь опять, принимая во внимание исключительное число официальных лиц, которые должны были присутствовать на церемонии, и толпы, следовавшей в некотором отдалении, потребовалось время, прежде чем все разместились. Тогда отрезали палец от трупа, который уже лежал на костре (нужно было, чтобы часть тела была погребена несожженной), затем поднесли огонь к собранным поленьям. Было около четырех часов после полудня, стояла серая и холодная погода. Поднялся ветер, разжигая огонь, в то время как мимо пылающего костра проходили все конники, затем вся армия. Когда костер осел и пламя погасло, собрали кости и поместили их в урну. Вдруг начался частый и ледяной дождь, гася последние уголья: у римлян создалось впечатление, что богиня Фортуна сама сопровождала Суллу до конца и приняла участие в его похоронах.

Пепел был передан семье в ожидании, когда воздвигнут на том же месте, где произошла кремация (на месте современного Палаццо делла Канцеллария), монумент, который сенат решил распорядиться построить. Но церемонии еще не кончились: когда семья хоронила одного из близких, она оставалась «пагубной», поскольку не приступила к некоторому числу очистительных ритуалов, относящихся к жилищу умершего и тех, кто присутствовал на его похоронах. По-видимому, так как был объявлен национальный траур, вся Республика должна была произвести обряд очищения, в частности при помощи принесения жертв Цересу; и, следовательно, iustitium будет снят только когда коллективно приступят к этим церемониям не только в Риме, но во всех городах, через которые прошел кортеж, и везде, где был публично объявлен траур.

Завещание не стало сюрпризом за одним исключением: в нем были названы все его друзья, начиная с самого верного из них — Луция Лициния Лукулла, кому посвящены «Мемуары» и дано почетное указание осуществлять опеку над детьми. Отсутствовало одно имя: Помпей, которому Сулла не простил помощи Лепиду в консульских выборах. Он прекрасно знал, что нечего ждать от этого «авантюриста», и, действительно, его костер еще не остыл, как последний развернул агитацию, которая должна была закончиться гражданской войной.

Как бы то ни было, для римского народа Сулла, чью могилу можно было увидеть на Марсовом поле, статую на Форуме, трофеи на Капитолии и монументы почти везде в городе, был еще живым благодаря этой эпитафии, которую он хотел, чтобы выгравировали на его памятнике: «Никто больше него не сделал хорошего для своих друзей; никто больше него не сделал плохого своим врагам».

Эта эпитафия может служить иллюстрацией необычайного недоразумения, которое История приберегла по поводу выдающегося человека — Суллы. Кто сегодня не интерпретирует его как гордое выражение личности, достигшей вершины могущества, потому что ему удалось привести к триумфу свою партию, которая напрямую выражает свое удовлетворение тем, кто одарил своих приверженцев, после того как беспощадно раздавил своих врагов? За этими несколькими словами видно, как вырисовывается абрис тех, кто был замучен во время проскрипции.

Итак, внимательное прочтение этого небольшого текста и беглое исследование римских реальностей приводит к выводу, что это совершенно не то, что говорит эпитафия. Сулла был пропитан греческой культурой, в которой, действительно, он мог почерпнуть очень близкую ему формулу: «Бесчестьем является позволить превзойти себя своим врагам во зле, и своим друзьям — в добре», где, во всяком случае, существительное «друг» не является синонимом существительному «сторонник». И было бы ошибкой забыть, что Сципион Африканский нашел для его могилы эпитафию, довольно близкую по смыслу, хотя и с меньшим проявлением индивидуальности, которая проявляется в сулланской эпитафии: «Здесь покоится человек, которому ни один согражданин, ни один враг не могли быть равными в том, что он им сделал».

И некоторым образом эпитафия, принятая Суллой, потому что она напрямую связана с традицией (Сципионов, вероятно), дает нам один из ключей к личности. В противоположность тому, на что претендовали некоторые ученые, несколько поспешившие взять за основу древних авторов, по отношению к которым есть некоторые основания подозревать их в пристрастности, Сулла не представляет прототип монарха, примеру которого Цезарю оставалось только последовать, создавая новый режим; наоборот, он является последним представителем аристократии, очень дорожащей традиционными ценностями, которые составляли ее величие. Все в поведении Суллы отсылает к социальной и политической практике только что закончившегося века. Если он сам считал себя отличным от нее, это было не по вопросу природы. Гражданские волнения, отметившие следующие десятилетия и закончившиеся войной между Цезарем и Помпеем, а затем пожизненной диктатурой победителя, обнаруживают предел его творчества, а провал его реставрации объясняется только основательно «реакционным» характером намерения. Конечно, он был автором огромной работы по интеграции Италии в гражданство, сопровождаемой структурной трансформацией государства (магистратур, сената); конечно, он основал чрезвычайно современный юридический инструмент; но наряду со способностью тонко чувствовать новые потребности римского Государства, он продемонстрировал доверие и привязанность к традиционным ценностям, приведшие его к передаче в руки сената сущности политической, юридической и религиозной власти, потому что сенат был для него самым верным гарантом достоинства Рима; и в то же самое время он почти заставил замолчать трибунов плебса, представленных в некотором роде ответственными за волнения, проявившиеся в течение последних лет.

В конечном счете примечателен в этом человеке контраст между личными качествами, делающими из него и правда исключительное существо, как Цезарь или Август, потому что они помогают уму ощутить требования времени, в котором он живет, и очень развитой греческой культурой, дающей безграничную веру в превосходство традиционной политической системы. Впрочем, наиболее ощутим контраст в военной области: Сулла был самым признанным полководцем в истории Рима, потому что он обладал личными качествами, дающими возможность обеспечить себе беспрекословный авторитет у войска, которое не так уж было увлечено патриотическими идеями, за которые, по утверждению традиции, были готовы умереть солдаты молодой Римской Республики. Армия под командованием Суллы пролетаризировалась, и это означало, что при полном отсутствии цели (естественно, вне добычи) она проявляла сугубую инертность, соизмеряя свои усилия с объемом учитываемой наживы; и это была армия, развившая также корпоративный дух, обнаруживающий глубокую солидарность (включая мертвых) и требующий особую фамильярность со своими офицерами под страхом полной неэффективности командования. Однако ему, истинному аристократу, быстро удалось завоевать репутацию в этом теперь закрытом обществе (все больше и больше отделявшемся от гражданского общества) легиона. Сначала репутация основывалась на бесспорном военном умении — и практика быстро научила, что ему можно доверять не только в стратегии, но и в тактических вопросах: операции Союзнической войны выделили его исключительный дар в этой области.

Но эти кампании также во всю мощь продемонстрировали второе основное качество полководца: его личное участие в сражении и личную храбрость, которую он умел показать. Знаменитый эпизод при Орхомене, когда он изменил опасную ситуацию, выйдя в первую линию, произвел большое впечатление на легионы и немало способствовал повышению его авторитета, опиравшегося, кроме того, на его качество беспристрастности, человечности и даже приветливости; и сверх того он давал подтверждение своего темперамента, начиная с африканской кампании, когда он служил под началом Мария. Наконец, он был обладателем такой удачи, о которой не мог никогда и мечтать ни один предшествовавший ему великий полководец. Итак, при рассмотрении событий десятилетия 90–80 годов ясно, что было мало магистратов (даже «народных»), которые могли бы похвастать обладанием всеми этими качествами. Вспомним, что «великий» Цинна был убит во время мятежа своих «марианских» войск, так же как и Гай Папирий Карбон — своими бывшими «сулланцами». И потом, если взять пример в среде сторонников Суллы, Луций Лициний Лукулл, занимавшийся делами Востока после исчезновения диктатора, сначала добивается блестящих успехов в войне против Митридата, но так как он совершенно не потворствовал грабежу, почти не занимался удобствами войска, заставив его провести зиму преимущественно в лагерях (а не в городах), и вообще афишировал стремление не придавать слишком большого значения солдатне, которую стремился подчинить жесткой дисциплине, довольно быстро оказался неспособным заставить свои легионы подчиниться и потерял все преимущество от своих побед до дня, когда стало необходимо поднять его, чтобы избежать поражения. Вспомним также, что легионы консула Луция Корнелия Сципиона, обладателя законной власти, в 83 году предпочли в полном составе перейти на сторону Суллы и что два года кампаний, последовавших за возвращением мятежного проконсула в Италию, отмечены бессчетными изменами в стане его противников. Но самым значимым, без сомнения, является то, что эти возвращавшиеся с Востока солдаты, нагруженные трофеями, не выбрали возвращения к себе, как только оказались на италийской земле; они не только не покинули своего полководца в восстановлении его достоинства, но приняли лишения и опасности двух дополнительных лет кампании, в которой им не на что было рассчитывать, даже тогда, когда законные власти побуждали их покинуть генерала, объявленного врагом народа.

Итак, нельзя обвинить Суллу в использовании или провоцировании военного института клиентелы, чтобы навязать исключительную власть. С этой точки зрения очень знаменательно, что назначение на диктатуру было достигнуто в то время, как он хотел отвести войска от Рима. В этом же смысле нельзя думать, что созданные им колонии в целях разместить ветеранов имели политический вес, если и на самом деле они были размещены на изначально враждебных территориях, то это по совсем простой причине: именно здесь были конфискованы самые большие площади территории; если была задача заполнить Италию верными сторонниками, то не очень понятно, почему это не коснулось Самнии и почему создали колонию на Корсике. Предположить, что он хотел «сулланизировать» Италию, — это признать за ним отношение с народом и с армией, которое такой человек, как он, был не способен иметь. Цезарь, обращаясь к своим солдатам, называл их «соратниками по оружию»; Сулла продолжал обращаться к ним традиционно: «римляне» или «граждане».

Все различие между двумя патрициями заключено в этом: Сулла намеревался употребить власть по мере своих возможностей и с божественного благословения, обеспеченную ему внутри Республики, от которой он ожидал с определенной безмятежностью, что она ему ее пожалует. Цезарь, наоборот, хотел, используя давление и свои силы армии, моделировать новые формы власти, потому что, без сомнения, уже опыт Суллы преподал ему, что политическое творчество не может длиться, если его инициатор должен отказаться от совокупности исключительных средств, которых ему нужно добиться, чтобы реализовать его в такой короткий срок, как год. Впрочем, у Цезаря была очень разоблачающая формула в отношении Суллы: «Он повел себя как школьник, когда отказался от диктатуры». Он уже не мог понять, принадлежа по своему возрасту к поколению детей Суллы, что диктатор 81 года имел взгляды, повернутые в сторону славных предков. Очевидно, это не помешало Сулле самому иметь о Цезаре очень точное мнение, потому что он будто бы ответил тем, кто защищал перед ним дело молодого человека: «Однажды он станет причиной утери партии аристократов, которую вы вместе со мной защищали; в Цезаре сидит много Мариев».

Но во всем этом экстраординарно то, что настоящим ответственным за глубокое изменение общества, тем, кто сделал невозможной Республику, является сам Сулла. Это ощутимо уже в плане военной деятельности: он дал пример того, каким должен, а также каким может быть эффективный полководец. И даже если он лично не воспользовался этими плодами, то показал следующим поколениям, в частности в момент его похорон, какие плоды можно извлечь из правильно понятого института клиентелы. Помпей и Цезарь хорошо усвоили урок.

Тем не менее, наиболее важной была вызванная Суллой эволюция, вероятно, в институционной области (с употреблением диктатуры) и в области менталитета. Когда он написал принцепсу сената Луцию Валерию Флакку, что ему кажется полезным назначить диктатора с учреждающей властью, Сулла недвусмысленно сослался на конституционные прецеденты, в частности на установление десемвиральной коллегии, обязанной обнародовать право (до того времени известное только понтификам), чья работа действительно закончилась опубликованием знаменитого Закона XII таблиц, выгравированных на камне и выставленных в Форуме (впрочем, это был его способ объявить, что реформы, которые он предложит, будут иметь исключительный охват). Он ссылался также на конституционные опыты, менее удаленные во времени, когда назначались диктаторы, чтобы навести порядок в уложениях после тяжелых кризисов: потери, перенесенные в течение нескольких лет, были значительны, и действительно, следовало заполнить эти пробелы (как это сделал Фабий Бутеон в 216 году после поражений, нанесенных Ганнибалом); и затем он не мог не напомнить, что у его предков, Корнелиев Руфинов была традиция отправления диктатуры, потому что это ему служило в некотором роде гарантией в глазах сенаторов и народа. Другими словами, предлагая установление диктатуры без ограничения срока и с миссией реорганизации государства, Сулла хорошо сознавал, что требуемая им власть исходит из рамок конституционной практики, но его предложение ему казалось — и казалось, несомненно, тем, к кому он обращался, — в правильном направлении, следующем древней традиции, то есть обычая систематически искать юридические доказательства, призванные упорядочить врожденный прагматизм, позволяющий римлянам адаптироваться во всех новых ситуациях.

Зато Цезарь установил свою власть, опираясь на военное превосходство, почти не думая найти прецеденты ее оправдания. Казалось, его больше заботили продолжительность этой власти и ее характер. Очевидно, ему жаловали периоды все более и более долгие: шесть месяцев, один год, десять лет, затем пожизненно. Что касается характера его власти, то он оттачивался с годами, потому что с 46 года он совместил консулат и диктатуру и придал себе некоторое количество прерогатив, связанных с деятельностью трибуна плебса (как святейший). Очевидно, этот механизм, подавляющий и софистический, не имел ничего общего с предыдущими практиками, но некоторым образом Сулла сам сделал его возможным. Его современники в самом деле были поражены значительностью его власти, которую враги, совершенно естественно, обличали как тираническую. Цицерон свидетельствует об этом впечатлении много раз: «Со времени основания Рима обнаружился только один человек (не бессмертные ли боги сделали, чтобы не встретился второй такой?), кому Республика вверилась полностью, принужденная тяжестью обстоятельств и нашими домашними несчастьями; этим человеком является Сулла». Вот слова молодого оратора в 70 году, в то время как он предположительно обратился к сенаторскому жюри (на самом деле он никогда не произносил этой речи); менее чем десятью годами позднее в обращении к народу он будет более резким: «Из всех законов нет ни одного, по моему мнению, более уникального и менее похожего на закон, как тот, который издал временный правитель Луций Флакк в пользу Суллы, чтобы узаконить все его акты. Так как во всех других странах установление тирании ведет к упразднению или отмене законов, здесь же, в государстве, законом устанавливают тирана. Как я сказал, это одиозный закон, но в то же время он не без оправдания, так как является больше произведением обстоятельств, чем людей». Правда, можно посчитать, что Цицерон не совсем последователен: между двумя речами он сделался самым ярым защитником голосования чрезвычайных полномочий для Помпея, сначала на три года против пиратов, затем, чтобы заместить Лукулла в борьбе против Митридата, прежде чем более скрупулезные в отношении законности сенаторы, Квинт Гортензий или Лутаций Катулл, заставили расценить, что не было возможности сконцентрировать столько полномочий и так надолго в руках одного человека и что, во всяком случае, не нужно было ни в чем отступать от обычаев и нравов предков; на что оратор ответил от имени прагматика, что предки умели принимать во внимание обычай в мирное время и интерес государства в военное время и что пять консулатов Мария были спасительными, с этой точки зрения.

Как бы ни был непоследователен Цицерон, Сулла открыл брешь к абсолютной власти, по которой более молодой, чем он, сумел проложить себе дорогу, что по-своему выразил эрудит XVIII века: «Он сумел добровольно отказаться от своей тирании, но не сумел залечить рану свободе, нанесенную его примером».

Этот необычайный феномен ускоренной эволюции еще более заметен, когда речь идет о проскрипции. Несомненно, в понимании Суллы имелась в виду мера, предназначенная ограничить резню, и современники ее так и воспринимали. Однако довольно быстро она стала нечто вроде жестокого принуждения, как будто узаконивание очистки представляло собой усиление ее насилия. С этой точки зрения очевидно, что законно принятые санкции против потомков проскрибированных, даже если они стремились только придать форму довольно распространенным в современном обществе приемам, даже если они действовали, в основном, до 49 года, наложили глубокий отпечаток на римлян. По правде говоря, впечатление было тем более сильным, что закон от 70 года позволял этим несчастным вернуться в Рим, но без пользования их гражданскими правами, в результате чего римляне долго лицезрели перед собой этих молодых людей из хороших семей, которым их близкие родственники позволили вернуть часть состояния; кто выступал против несправедливости закона, удерживающего их вне города, хотя у них есть все фамильные и личные качества, не принимал участие в политической жизни. Плутарх утверждал, что в 63 году, когда был предложен в их пользу закон о реинтеграции, они представляли довольно многочисленную группу воздействия. Но только что вошедший в консулат Цицерон оказался непримиримым по этому пункту, раскрывая своим согражданам, что реинтегрировать этих молодых людей в римское общество — это разжечь гражданскую войну, потому что они не преминут попытаться отомстить за своих отцов. Во всяком случае опыт, полученный от всего этого пожертвованного поколения, привел к осознанию, что есть проблема, которую до сих пор великолепно игнорировали. Впрочем, очень примечательно, что в 43 году Триумвират, когда он повторил использование проскрипции, остерегся включить в нее сыновей, предложив даже оставить детям жертв часть отцовского имущества. Проскрипция Суллы вызвала рост сознания, которое могло привести только к ее осуждению.

Другими словами, Сулла, искренне веривший, что он новый основатель Рима, тот, кто поможет Городу узнать новую эру равновесия и процветания, в конечном итоге является только последним настоящим республиканским лидером, но лидером республики, невозможность существования которой он сам показал. Однако это расхождение между задуманным им проектом и реальной судьбой его произведения не объясняет, как Сулла стал для Истории прототипом жестокого тирана, холодного монстра и расчетливого циника, готового на все, чтобы достичь своей цели, надменно воспользовавшийся властью, завоеванной мечом, и так же надменно освободившийся от нее, как только он ею пресытился. Перечитаем Виктора Дюруи: «Сулла из семьи беспощадных нивелировщиков без ненависти и злобы, которые хладнокровно бьют и дробят, чтобы объединить: Ришелье аристократии». Еще более карикатурен портрет, который дает ему в начале этого века итальянский ученый Г. Ферреро: «До сих пор (прежде чем стать диктатором) Сулла был одним из тех выдающихся, но одиноких людей, которые часто встречаются среди знати, когда разлагается аристократический режим: слишком умный и просвещенный, чтобы сохранить старые предрассудки своего класса и не понять фатальную необходимость его упадка; слишком гордый и слишком серьезный, чтобы искать почести ценой низостей и глупостей, от которых почти всегда зависит политический успех в демократии; слишком энергичный, слишком жадный до богатства, чтобы оставаться бездействующим; слишком скептичный и чувственный, слишком равнодушный к тому, что называют добром и злом; слишком жадный до чувственных и интеллектуальных наслаждений, чтобы когда-либо пожертвовать своим интересом или удовольствием какому-либо делу или идеальному принципу (…) И тогда, став диктатором, этот гордый сибарит, холодный, бесчувственный, отчаявшийся в ужасной борьбе, где он чуть не погиб, презирая весь человеческий род, стал палачом».

Этот особый портрет Суллы, имеющийся в нашей культуре, очевидно, опирается на определенное число древних свидетельств: антисулланская полемика развернулась в Риме очень рано. Первым сигнал подал Лепид, консул 78 года, именно тот, кто предложил сенату запретить предание земле тела Суллы: он не утратил контакта с марианистами, в частности с его сыном, усыновленным Луцием Сципионом, и, будучи проскрибированным, спасшимся в Этрурии; так же как и с Марком Перперной и Марком Юнием Брутом, готовившим восстание в Цизальпинской Галлии. Все эти проскрибированные бывшие марианистские лидеры рассчитывали, что Лепид добьется для них амнистии, и по этой причине последний начал организовывать мощную кампанию, предназначенную показать, что Сулла вел себя как настоящий кровавый тиран и что нужно отменить все его меры, сам выражал готовность отдать имущество проскрибированных, которым он располагает. Очень быстро Лепид пошел слишком далеко, и его коллега Катулл получил от сената приказ положить конец волнениям, потрясшим Этрурию и Галлию. Впрочем, в этих репрессиях важную роль сыграл Помпей и именно он казнил Марка Юния Брута.

После этого нового поражения марианистов все остатки этих армий собрались в Испании под началом Сертория, который сопротивлялся, пока его собственные сторонники не убили его в 72 году. Но знаменательно то, что все основные антисулланские темы были уже поставлены. И последовавшие затем годы предоставили возможность их развить, в частности, Цезарю, представлявшемуся как наследник марианистских традиций, хотя он и избежал скомпрометировать себя с Лепидом. Нужно также сказать, что сенатские круги, не проявлявшиеся ни как «марианистские», ни как «сулланские» — Цицерон тому прекрасный пример — довольно критично были настроены по отношению к диктатору, даже если они и содействовали обеспечению поддержки части его дела: они особенно упрекали его в чрезмерном характере власти, которую они сами проголосовали для него, и говорили также, что с трудом признали то, чтобы конфискованное у римских граждан имущество могло быть продано как добыча, взятая у варварских народностей. Однако отмечают, что для этих кругов Сулла не был жестокой личностью, и когда Цицерон вспоминает этот период гражданской войны, противники характеризуют его следующим образом: «Луций Цинна был жесток; Гай Марий беспощаден в своей злобе, Луций Сулла вспыльчив». И вообще скорее горы трупов и лужи крови 87 года, чем последовавшие за проскрипцией казни, вспоминаются, когда нужно воскресить в памяти ужасы гражданской войны. Наконец, нельзя не видеть, что Сулла довольно быстро предан некоторыми из его сторонников, к примеру, Помпеем, частично разрушившим конституциональное произведение диктатора, способствуя передаче трибунам плебса совокупности полномочий, которые у них были отняты в 81 году. Но Помпей не был единственным: большая часть знати посчитала, что нужно отстраниться от Суллы, и эту тенденцию хорошо демонстрирует анекдот о сторонниках, требующих от него прекращения резни.

Однако всех этих фактов недостаточно, чтобы с только их помощью объяснить чрезвычайное очернение, которое претерпел портрет Суллы: все эти люди знали его доподлинно, они слушали его в Форуме или сенате, и, следовательно, деформация не могла идти от них. Просто в этом поколении еще могли представлять Суллу очень контрастно, в зависимости от того, одобряли его или нет, и в зависимости от того, как рассматривали природу его власти (которую некоторые считали необходимым и благотворным окончанием институционной эволюции, в то время как другие видели в ней государственный переворот — но не постоянный), или его концепцию отношений со средиземноморским миром (отмеченную манией величия или отпечатком значения величия Рима), или еще его способ уничтожения своих противников (который представляли как справедливую месть или беспримерное старческое преследование). В общем, как это и должно было быть, портрет Суллы не был еще зафиксирован в его доминирующих чертах через тридцать лет после смерти. Только последующие события оттенили некоторые черты и зафиксировали портрет Суллы, который передала нам наша культура. Этими событиями являются победа Цезаря в гражданской войне против Помпея и возобновление проскрипции Триумвиратом.

Когда в 49 году разразился конфликт, Цезарь уже долго развивал пропаганду, настаивая на «сулланизме» своих противников. Он вовсе не лишал себя права сказать, «что он следует путем мести за Гнея Карбона, Марка Брута и всех тех, против кого осуществилась жестокость Суллы, который имел Помпея своим помощником». И, конечно, с победой Цезаря соотносится бескомпромиссное осуждение «сулланского режима» и потеря круга воспринимающих у всех благосклонно к нему настроенных (и действительно, практически не сохранившихся) историков. Довольно примечательно, что в это же время на Суллу переносили изначальную ответственность за конституционные потрясения, произведенные Цезарем, и таким образом находим у историков-греков в эпоху империи утверждение, что Сулла заставил бы доверить себе пожизненную диктатуру, что он соединил бы ее с консулатом, упразднил бы все выборы, чтобы назначить себя самого на все магистратуры. Эта ложь привела к вопросу, почему в этих условиях Сулла отказался от диктатуры, и вызвала создание некоторого числа бравурных произведений о непостоянстве человека, чей дух:

Всегда сам не знает, чего хочет.

Он замыкается в себе, не зная, чем бы

заняться.

И, достигнув вершины, он стремится

броситься вниз.

(Корнель, Цинна, 368–370).

Также можно сказать, что осуждение Суллы было тем более эффективным, что в основном Цезарь применил по отношению к своим противникам отличное отношение: официально не было репрессий, наоборот, победитель направил всю свою заботу на то, чтобы показать, что он не стремится отомстить от имени того, что последующая его пропаганда назвала великодушием Цезаря — выражение, которого он скрупулезно избегал, потому что установил степень превосходства того, кто прощает, над тем, кто прощен. Уверенность в том, что он никогда не лишится власти, вызвала у него великодушие (оно, конечно же, было ему присуще), которое Сулла не мог продемонстрировать в 82 году, а его последователи не сумели возобновить.

Именно вторым событием, повлиявшим на образ Суллы, является тот факт, что в 43 году Лепид, Антоний и Октавий (будущий Август) выпустили новую проскрипцию. Итак, они опубликовали эдикт, такой же, как у Суллы, впрочем, сделав ссылку на «того, кто до нас вооружился высшей властью, чтобы реорганизовать государство в момент гражданских войн и кого прозвали «Феликсом», имея в виду его успехи» (впрочем, это приводит к подтверждению того, что на следующий день после смерти Цезаря проскрипция не была еще чудовищной мерой, какой она стала после, потому что Триумвират вернулся к ней, и образ Суллы не был еще таким черным, потому что они ссылаются на него). В действительности, эта вторая проскрипция очень отличалась от первой: объявленная даже раньше, чем разразилась гражданская война между теми, кто претендовал стать наследниками Цезаря и противниками тирании, она имела террористический характер, что обнаруживает присутствие во главе списка Луция Эмилия Павла, брата Лепида, и Луция Юлия Цезаря, дяди Антония; если добавить, что Октавий приказал вписать своего личного опекуна, Гая Торания, который был убит, нельзя не вспомнить, в связи с этой практикой, заключавшейся в применении санкций против своих собственных родственников, чтобы не оставить своим врагам никакой надежды уберечься, убийство Дамасиппом в 82 году кузена консула и родственника второго. Нужно сказать еще, что Триумвират оставил открытым список, чтобы иметь возможность вписать туда новые имена, что, очевидно, усиливало его характер инструмента террора. В результате этой проскрипции погиб Цицерон, и смерть знаменитого оратора однозначно содействовала превращению проскрипции в отвратительную меру. Так что когда через несколько лет при Актии Октавий победил Антония и Клеопатру, вся его пропаганда была направлена на то, чтобы перенести на побежденного всю ответственность за злодеяния, совершенные в результате проскрипции: это он, у кого возникла идея проскрипции, это он, кто принудил Октавия согласиться на нее, это он, кто приказал проскрибировать Цицерона. К тому же говорили, что на его стол была принесена голова оратора и его жена Фульвия, посмотрев на нее некоторое время, положила ее на свои колени; открыв ему рот и вытащив язык, она проткнула его шпилькой из своей прически. В общем, говорили, Антоний испытал жажду крови своих противников и во время своих пьянок, «расслабленный вином и сном, он поднимал к головам проскрибированных свои мигающие глаза».

В этих условиях было неизбежно, что портрет Суллы оказался запачкан тем, что стремились вменить Антонию: общественное мнение не могло ассимилировать две проскрипции во времени, когда в представлениях создавался типичный портрет проскрибирующего, который воспринимал от Антония его наиболее темные черты, но который был также портретом Суллы. Заметно, что ассимиляция двух проскрипций имела следствием заставить поверить, что Сулла пожаловал ему диктатуру, чтобы проскрибировать своих противников (что опровергает изучение античных авторов), именно потому что Триумвират проскрибировал своих, только когда оказался облеченным своей учредительной магистратурой. Так высказался известный немецкий историк Теодор Моммзен: «На основании своей новой власти (диктатуры) Сулла сразу же после принятия регентства выслал из страны как врагов всех гражданских и военных офицеров, принявших участие в революции (…)»

Теперь портрет был зафиксирован, и вся последовавшая после правления Августа литература только развивала размышления вокруг того, что стало «загадкой» Суллы и что мы рассматриваем как исходящее из «мифа» Суллы. Два греческих автора хорошо демонстрируют этот шаг. Сначала Плутарх: «У Мария, который выглядел суровым с самого начала, приход к власти ужесточил, но не изменил естество. Случай с Суллой был совсем другим: сначала он как добрый гражданин со сдержанностью использовал свою фортуну; он создал себе репутацию аристократического лидера, но преданного народу; кроме того, в молодости он любил смеяться и был чувствителен к состраданию, мог легко заплакать. Его пример позволяет таким образом с полным правом инкриминировать абсолютную власть и показать, что она мешает тем, кто ее отправляет, сохранить характер и нравы, которые у них были прежде, делая их капризными, спесивыми, негуманными. Является ли это эффектом изменения и искажения натуры под влиянием Фортуны? Или скорее произведенным могуществом врожденного предрасположения к плохому? Именно в этом ракурсе следует рассматривать вопрос». Дион Кассий: «Сулла победил самнитов; в ореоле славы до сих пор степень его подвигов и мудрость его резолюций, его гуманизм, его почитание богов вознесли его выше всех. Каждый признавал, что достоинство ему дала Фортуна как вспомогательное средство; но после этой победы в нем произошло такое изменение, что невозможно сказать, нужно ли признавать за одним и тем же человеком действия, которые ей предшествовали, и те, которые последовали за ней: настолько, по моему мнению, правда, что он не смог вынести своего счастья. Он позволил себе то, в чем упрекал других, когда был слабым; он даже пошел дальше и совершил более варварские действия. Без сомнения, у него было желание их совершить; и это желание обнаружилось, как только Сулла стал могущественным: многие думают также, что высшая власть явилась основной причиной его злобы. Едва победив самнитов и поверив в конец войны (то, что оставалось, было ничем в его глазах), он проявился совершенно отличным от самого себя. Он оставил, в некотором смысле, Суллу вне стен, на поле битвы, и стал более жестоким, чем Цинна, Марий и все те, кто жил после него. Никогда он не обращался ни с одним из чужих народов, воевавших с ним, так, как он обращался со своей родиной: можно было бы сказать, что она тоже была подчинена с помощью оружия».

Однако в течение этого долгого периода история Суллы обогатилась некоторыми дополнительными эпизодами, проистекающими либо от влияния других приключений более или менее легендарных личностей, либо из элементов, почерпнутых из полемики эпохи Цицерона, либо просто из позднейших «фабрикаций», предназначенных приукрасить рассказ. Таким образом, узнаем благодаря Валерию Максиму, желающему взволновать своих читателей, что Сулла, не удовлетворенный отмщением тем, кто носил оружие, «приказал также вытащить мечи и против женщин».

Конечно, цифра жертв проскрипции со временем приняла впечатляющий размах: во времена Плиния Старшего (II век н. э.) их уже многие тысячи. А при Империи узнают, что Сулла будто бы умер от фтириаза, то есть болезни, характеризующейся пролиферацией в кровь насекомых, которые разъедают организм. Ясно, что эта басня была придумана врагами диктатора, но она нашла свое место у Плутарха, который дает даже некоторые детали: «Он долгое время не подозревал, что у него внутри гнойный абсцесс и инфекция поразила всю его плоть и превратила ее во вши. Много людей днем и ночью было занято тем, что снимало этих паразитов, но то, что они убирали, было ничто по сравнению с тем, что вновь появлялось: вся его одежда, ванная, вода для купания, еда оказались запакощены этим потоком так, что они кишели! Много раз на день он погружался в воду, чтобы помыться и очиститься, но это был напрасный труд: гниение быстро охватывало его, и пролиферация вшей не поддавалась никакой очистке». Другой грек, Пасаний, знал даже происхождение этой болезни: она будто бы восходит к моменту, когда, наконец, был взят Афинский акрополь. Аристион в этот момент нашел прибежище в святилище Афины, и Сулла пренебрегая священной гарантией, которую нужно было оказать этому месту, вытащил его оттуда и казнил. Отсюда ярость богини, которая вселила в него эту постыдную болезнь. Во всяком случае, интересно понять процесс фабрикации подобной истории, приблизив ее к притче о пахаре и вшах, данной третьим греком, Аппием. Речь идет об ответе, данном будто бы Суллой тем, кто спрашивал его, почему он отдал приказ казнить Квинта Лукреция Офеллу, противившегося поддержке его кандидатуры в консулат, несмотря на предостережения, которые он ему сделал: «Пахарь, когда он толкал свой плуг, подвергся нападению вшей. Он дважды прерывал работу, чтобы обобрать рубашку, но вши продолжали его кусать; он бросил рубашку в огонь, чтобы не быть вновь вынужденным терять время на охоту за ними. Пусть побежденные научатся на этом примере не рисковать быть брошенными в огонь на третий раз». Каким бы ни было ее происхождение, вшивость Суллы была призвана служить славному последующему поколению, потому что она, кроме всего прочего, послужила Монтеню для иллюстрации слабости человека: «Ни одно животное в мире не подвергается таким нападкам, как человек; нам не нужен ни кит, ни слон, ни крокодил — никакие другие животные, любой из которых способен уничтожить много людей; оказалось, достаточно вшей, чтобы прервать диктатуру Суллы; и сердце и жизнь великого триумфального Императора стали обедом для маленькой вши».

Для иллюстрации фабрикаций можно было процитировать оставшиеся от тех и других анекдоты: после своего отречения Сулла будто бы прогуливался по Риму, где граждане все еще сотрясались при виде его. Только один человек приблизился к нему и с оскорблениями сопровождал до самого порога дома. Но, говорит Аппий: «Сулла, проявлявший всю свою вспыльчивость по отношению к наиболее важным персонам и наиболее важным городам, снес оскорбления этого молодого человека без смущения и, вернувшись к себе, прогнозируя будущее, либо благодаря прозорливости, либо случаю, принялся говорить, что дерзость этого молодого человека будет причиной того, что последующие за ним диктаторы никогда не отрекутся». Таким же образом не преминули заметить, что Сулла был первым из Корнелиев, чье тело было сожжено, тогда как все его предки были захоронены: одни утверждают, что в действительности его сторонники решили ввести в практику церемонию, другие, что желание было выражено самим Суллой; но и те, и другие говорят, что это было сделано, чтобы избежать обращения с его останками, какое он сам применил к останкам Мария, будто погребальная урна менее уязвима, чем гроб, и будто Сулла, умерший на вершине высшего счастья, мог хоть на одно мгновение представить, что кто-нибудь будет питать ненависть к его останкам.

Но, может быть, более интересно отметить, что европейские литература и искусство значительно способствовали утверждению веры в это представление о Сулле и что их влияние ощущается даже в работах научного характера. Очевидно, не нужно представлять здесь полное досье Суллы в современном искусстве: для этого потребовался бы полновесный труд, чтобы быть по-настоящему исчерпывающим, говоря обо всех представлениях проскрипции Триумвиратом, именно потому что она была связана с первой (и полотно Карона, сохранившееся в Лувре, является, без сомнения, самым известным из восемнадцати собранных по этому сюжету картин). В отношении Суллы не будем забывать, во всяком случае, что некоторые античные издания латинских или греческих текстов отводили место гравюрам, представляющим его, например, приступающим к распродаже имущества проскрибированных; и особенно вспомним о чрезвычайном распространении переводов Плутарха, выполненных Амьотом и Аппием, Клодом де Сейселем. Более близкий нашей культуре Корнель, конечно, способствовал распространению образа тирана:

Сулла предшествовал мне в этой высшей власти;

Великий Цезарь, мой отец, тоже ею наслаждался;

Такими разными глазами оба смотрели на нее,

что один отказался от нее, а другой сохранил.

Но один жестокий варвар умер любим, спокоен,

Как добрый гражданин в лоне своего города;

Другой, добродушный, посреди сената

увидел конец своих дней от руки убийцы.

(Цинна, 337–384)

Таким же образом в «Сертории» Сулла — отсутствующий персонале, «который является душой этой трагедии». Корнель, впрочем, дает объяснение по поводу такого анахронизма, написав: «…его жизнь такой орнамент для моего произведения, чтобы оправдать оружие Сертория, который я не могу отказать себе воскресить». И в добавление, напыщенно: «Когда это было бы ошибкой, я бы ее себе простил».

Сулла также присутствует на протяжении всего XVIII века, где он наполнен особым политическим значением. У Вольтера, в частности, который в «Обзоре века Людовика XV» рассуждает о конфискации: «Видно было, что неверно наказывать детей за ошибки их отцов. Это правило, установленное Барро: «Кто забирает тело, забирает имущество»; действующее правило в странах, где обычай основывается на законе. Так, например, заставляли умирать с голоду детей тех, кто добровольно закончил свои дни, так же, как и детей убийц. Таким образом наказывается вся семья во всех случаях за ошибку только одного человека. Эта юриспруденция, заключающаяся в лишении пищи сирот и передаче человеку имущества другого, была неизвестна во все времена Римской Республики. Сулла ввел ее в своих проскрипциях. Нужно признать, что придуманный Суллой грабеж не был примером для подражания». Менее полемичным, без сомнения, но и менее интересным является «Диалог Суллы и Евкрата», который придумывает Монтескье. Он заставляет Суллу сказать по поводу проскрипции: «Последующие поколения оценят то, что Рим еще не осмелился рассмотреть: они, возможно, найдут, что я недостаточно пролил крови и что не все сторонники Мария были проскрибированы». И в особенности в отношении отречения, этой формулы, которая придает персонажу трагическую величину, прекрасно эксплуатируемую в последующие века: «Я удивил людей, и это много».

В самом деле, констатируют, что в конце XVIII века Сулла становится героем трагедии: некоторым образом его отречение послужило, как это прекрасно показал Сен-Бев, вариантом великодушия Августа. Первой иллюстрацией этого является либретто Джованни ди Гамерра «Луцио Сулла», положенное позднее на музыку Моцартом (1773), Жаном Кристианом Бахом (1776) и Мишелем Мортеллари (1779). Обвиненный в тирании, герой защищается:

Ah no, non son tiranno

Come tu credi. E‘ l‘anima di Silla

Capace di virtu…

И фактически он отрекается в последней сцене, позволяя Гивнии, дочери Мария, в которую он влюблен, выйти замуж за проскрибированного Цецилио.

Но неизбежно персонаж наполнялся политическим значением: «Сулла» Жуй, написанный на следующий день после смерти Наполеона, не мог не быть интерпретирован как осуждение Империи, «противопоставляя неизлечимому гордецу, испустившему последний вздох на скалах Святой Елены, судьбу Бонапарта, благоразумно и гражданственно отказавшегося бы после консулата» (Эжен Линтилак). С восстановлением Второй Империи личность Суллы приобретает особую значимость в политической полемике, потому что все изгнанные после переворота приобретут славные имена проскрибированных и достаточно оскорбят их палача:

Я останусь вычеркнутым, желая остаться

стоять.

Я соглашусь на жестокое изгнание, пусть не

будет у него конца,

Не стремясь познать и не считая,

Если уступит кто-то, кого считали более

твердым,

И если многие уйдут, кто-то должен будет

остаться.

Если их будет не более чем тысяча, я среди

них.

Даже если их будет только сто, я не боюсь

Суллы;

Если их будет десять, я буду десятым;

И если останется только один — я буду им.

(Гюго В. Возмездия VII; 17, 56–64)

Этот полемический масштаб, затрудняющий работу историка, образ Суллы сохранил до наших дней. Уже в XIX веке в Германии все знающий Теодор Моммзен окружал себя тысячью предосторожностей, когда он хотел заставить признать, что диктатор, в общем, не был единственным ответственным за чистку и что римская аристократия тоже была к этому причастна: «Я не посягну на святой лик Истории, и моя хвала не будет тлетворной данью гению зла, если я покажу, что Сулла менее ответствен за реставрацию, чем сама аристократия…» И так как Сулла продолжал быть источником вдохновения драматическим произведениям («Сулла» Альфреда Мортье в 1913 году), и особенно ставкой в сильной политической борьбе мнений, он долго оставался тонким «инструментом». Вспомним, как им воспользовался Леон Доде сразу же после мировой войны, превознося реставрационную работу, предназначенную очистить Республику от предателей и изменников, «которые продолжали защищать или восхвалять необузданную и мятежную революцию или полулегально и даже законодательно и демократически…»

Это особая область, в которой политическая «обязанность» образа Суллы имела любопытные последствия: речь идет о собрании портретов. Хотя мы знаем, что было сделано много его бюстов, многочисленных оттисков гравюр, мы не располагаем ни одним портретом диктатора. Мы прекрасно умеем распознавать Помпея или Цицерона, но мы абсолютно не знаем (или почти), на кого был похож Сулла. Но так как в то же время речь шла о совершенно исключительном человеке, коллекционеры, любители и историки искусства верили в возможность узнавания его в том или ином бюсте или статуе. Конечно, они видели только портрет, который они сами сделали, в общем, «портреты», предлагаемые нашему любопытству, все разные. Все же у них есть нечто общее, то, что принято называть «красивая шея», начиная с «Сулла-оратор» выставленного в Лувре: это наименование, восходящее к моменту, когда произведение пополнило коллекцию Кампаны, соответствует не только желанию повысить цену статуи («Сулла», без сомнения, дороже, чем анонимная статуя), оно выражает также со стороны тех, кто предложил эту идентификацию, восхищение этим образом. Лицо одновременно выражает величие и обаяние, суровость и приветливость. Можно было бы выразить лишь одно сожаление по его поводу; по всей вероятности, речь идет не об античной голове, а копии, датирующейся началом XIX века.

В том же духе идентификация бронзового бюста, сохранившегося в Неаполе, о которой мы узнаем, что, принимая во внимание его вероятное датирование, нельзя предложить для этого портрета лучшего применения, чем к мужественному и грозному Сулле в расцвете своей молодости, если только обратиться к его качествам и физическим чертам — таким, какие находим у Плутарха, или если его сравнивать с другими его монументами, имеющимися у нас. При этой идентификации мы опять стоим перед выбором, заключающимся в том, чтобы найти для личности, чью особую сущность вообразили себе, выражение, соответствующее имеющемуся видению. И, несомненно, горечь, которая угадывается на этом лице, во многом способствовала признать в нем Суллу, разочарованного раньше времени.

К совершенно разным регистрам принадлежат бюсты из Мюнхена, Копенгагена, так же как бюсты из Ватикана и с Виллы Албани. Возможно, существует стилистическое родство между Суллой из Мюнхена и Суллой из Копенгагена, как утверждал недавно один немецкий ученый, даже если, в конечном счете, два образа и отличаются по форме их лиц; возможно также, что наш претендент на Суллу из Лувра является копией бюста из Копенгагена; но ясно то, прежде всего, что нет никакого серьезного узнавания, что речь идет именно о портретах Суллы, и, с другой стороны, подобную идентификацию определили заметные черты этих моделей (озабоченный лоб, кустистые брови, выступающие скулы, испещренные глубокими морщинами щеки, «волевой» подбородок, квадратное лицо), придающие им определяющее подобие. Эта мужественность соответствует вообще портрету, который молено сделать с диктатора (римского и I века до н. э.) в расцвете сил.

Также более сомнительны и более стары портреты Суллы из Рима. Ватиканский портрет, чей благородный нос был восстановлен, демонстрирует, без всякого сомнения, способность хитрить, что не кажется присущим портрету с Виллы Албани, более солидному, сказали бы, «более резкому». У этих двух почти нет той «вероятности», как у других: они принадлежат к категории того, что иногда называют «мордоворот», то есть те, кто напоминает концепцию Суллы-тирана. Только два наиболее известны, но список тех, кого можно было бы присоединить к ним, довольно длинный.

В общем, единственным имеющимся у нас портретом Суллы является тот, который дает нам монета его внука Квинта Помпея Руфа. Справа в самом деле фигурирует оттиск, сопровожденный этой подписью: SVLLA COS; на обратной стороне другой оттиск с RVFVS COS. На этих денариях, следовательно, представлены два консула 88 года, которыми выпустивший монеты в 54 году гордится как двумя дедами. И мы бы располагали в некотором роде оригиналом портрета Суллы, с которым изначально можно было бы предложить идентификацию. Увы, редки случаи, когда можно было бы даже для личностей, чьи черты хорошо известны (как Цезарь, например), установить точное соответствие. Так что, когда действительно обнаруживают анонимный бюст, чьи контуры приблизительно соответствуют профилю, воспроизведенному на монетах, это еще ничего не значит. Тем более что, как некоторые заметили, два оттиска, помещенные на правой и оборотной сторонах этих монет, не обнаруживают между ними сходства, которые позволяют сомневаться в истинности портретов и вынуждают предположить, что граверы пытались представить идеальный тип консула, воплощая аристократаческие традиции. (Сулла и Помпей будучи больше, в некотором роде, двумя вариантами этого типа). Эти портретные исследования представляют ценность больше при современном состоянии наших источников тем, что они проявляют на портретах, навязанных нам нашей культурой, чем имеющимися у них шансами добиться достоверности. Самые последние труды, впрочем, приводят к выводу, что невозможно найти реалистический оттиск Суллы, и этот «пессимизм», это стремление прекратить поиск, длящийся уже многие века, означает, несомненно, что «идеологическая нагрузка» личности значительно уменьшилась.

Конечно, находится еще то там, то тут какой-нибудь ученый, продолжающий верить, что современники Суллы видели в нем кровавого тирана (и каким, следовательно, он должен был быть); но в основном обычно соглашаются признать, что следует быть несколько осторожным в использовании древних авторов, подверженных предубеждениям, и что во всяком случае Сулла не желал создавать «режим» в противоположность блестящему тезису Жерома Каркопино, для которого целью диктатора будто бы было установление царства. Конечно, Патрис Шеро в 1984 году поставил «Луцио Суллу» Моцарта в Театре Амандье в Нантере; но, как он об этом написал сам: «поставить «Луцио Суллу» — это, возможно, браться за произведение, поскольку оно единственное в своем роде и ему нет и не будет ничего подобного».

И это именно потому, что «серийная опера» не может ничего нам сообщить и что больше нет риска, услышав имя Суллы, вспомнить властителя государства, каким бы кровавым ни был или ни мог бы стать его режим, что стало возможным более спокойно изучить историю этого человека. В конечном итоге, последним событием, которое претерпел этот миф, является, возможно, расцвет в современном мире тиранических режимов всякого рода, поставляющих нам примеры этого плана: и следствием этого является «обезвреживание» Суллы и передача его Истории.

Сомнительно, чтобы более ясный взгляд помог нам решить иконографическую проблему, которую нам ставит диктатор. Согласимся все же сейчас с прекрасным нравственным образом, который набросал Саллюстий: «Прекрасно осведомленный как в греческой, так и в латинской литературе, Сулла обладал широкой душой, жадной до удовольствий, но еще больше до славы. С наслаждением сладострастным в моменты досуга, он никогда не позволял сладострастию отвратить его от дел и тем более от возможности выглядеть более пристойно в семейной жизни. Красноречивый, хитрый, легкий в дружбе, с невероятной глубиной скрытности, он был расточителем многих вещей, особенно денег. Он был самым счастливым из всех до своего триумфа в гражданских войнах, но его успехи ни коим образом не преобладали над его достоинствами, и многие спрашивали себя, обязан ли он тогда своей энергии или своей удаче». Но это воспоминание было бы неполным, если мы не добавим к этому харизму Эпафродита, которая придала ему обаяние, легкость, блеск. Он блистал благодаря привилегированным отношениям со своим божеством-покровителем, которое приберегла ему Фортуна; так, как об этом говорит Менандр: «Не Ночь, а Фортуна позволяет чаще всего добиться благосклонности от Венеры».

Литературные источники

Не сохранилось никаких исторических произведений, написанных в эпоху Суллы: даже «Истории» Саллюстия переданы только в фрагментарной форме (недостаточные в переводе). Если к этому добавить, что утеряны книги Тита Ливия, рассматривающие эту эпоху (от них осталось только «Краткое изложение», изданное позднее и находящееся в «Коллекции Университетов Франции»), так же, как и книг греческого историка Диодора Сицилийского, понятно, какую трудность представляет работа с этим периодом.

В случае с Суллой приходится обращаться либо к текстам, где он задевается косвенно (произведения Цицерона и Саллюстия), либо к более поздним источникам на греческом языке: прежде всего Плутарху, биографу Суллы, Помпея, Мария, Лукулла, Цицерона, Цезаря, прекрасно сознавая ограниченность этого биографического жанра, использовавшегося греками конца I века н. э.

Аппий Александрийский (конец II века н. э.) рассказывает о «Гражданских войнах» и «Войнах с Митридатом».

От Диона Кассия (начало II века н. э.) из истории этого периода сохранились только фрагменты.

К первоисточникам нужно добавить все то, что можно было почерпнуть у латинского эрудита Валерия Максима и при чтении кратких историй, в частности, историй Велея Патеркула, Флора, Ороза и Эвтропа.

В общем плане можно сожалеть, что не существует еще переводов всех греческих текстов, относящихся к истории Рима, в частности, текстов Аппия, Диодора Сицилийского, Дениса Геликарнасса, Диона Кассия (не говоря уже о Зонаре, Ксифилине и византийцах).

Приложение

Content

Франсуа Инар
Сулла

Предисловие

Глава I Семейные хроники

Глава II Опыт власти

Глава III Кровь Востока

Глава IV Долгий марш

Глава V Проскрипция

Глава VI Диктатура

Глава VII Смерть и преображение

Литературные источники

Приложение