Анатолий Матвиенко

НА СЛУЖБЕ ЗЛА

ВЫЗЫВАЮ ОГОНЬ НА СЕБЯ

Встречающиеся в романе описания исторических личностей и событий могут существенно отличаться от реальных, хотя истинный ход истории на самом деле не известен никому.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда за предательство не предлагают даже тридцать сребреников

Генерал-майор Владимир Павлович Никольский, бывший начальник штаба Отдельного корпуса жандармов, а ныне заурядный гражданин Российской республики, никогда не любил светской жизни. Она отвечала ему взаимностью. В довоенном прошлом, казавшемся нереальным и отчасти забытым, Никольский был простым, но успешным артиллерийским офицером. В те удивительно спокойные годы полковник предпочитал чисто мужскую компанию с картишками, выпивкой, задушевными разговорами в клубах табачного дыма.

Единственное увлечение соответствовало профессии. Как человек военный, он собирал не легкомысленные побрякушки или какие-нибудь марки, а оружие. Изящные дуэльные пистолеты, коварные маленькие «Дерринджеры», ковбойские «Кольты», полицейские «Смит-Вессоны», плоские «Браунинги» и армейские «Маузеры» занимали целую стену его квартиры. Начищать и смазывать вороненых защитников куда приятнее, чем слушать пустопорожние светские разговоры и нелепо скакать под музыку.

Но жить в Санкт-Петербурге, имея привлекательную супругу и дочерей на выданье, при этом не посещая балы и приемы, решительно невозможно. Владимир Павлович исполнял супружеский долг, сопровождая дам, улыбался, не слишком грациозно танцевал и мечтал о том, когда, наконец, пустота светских развлечений сменится привычной рутиной армейской службы, офицерскими посиделками или домашним уютом.

В бесконечно далеком, словно прошли столетия, 1913 году на одном из балов в Таврическом дворце его познакомили с партикулярным господином, отрекомендовавшимся как Александер фон Шауфенбах. Высокий худощавый немец неопределенного возраста с бесцветными чертами лица и невыразительными глазами выказал минимально допустимую этикетом толику внимания. Общий знакомый, теперь уже не вспомнить, кто именно, со значением рассказал про скупку германским коллекционером живописных полотен русских художников, будто это известие могло взбудоражить артиллериста. Лишь из вежливости Никольский произнес реплику, из-за которой через много лет его жизнь круто изменилась:

— Гость из Германии? Очень приятно. А до Германии, позвольте полюбопытствовать, вы где проживали?

Блеклые органы зрения фон Шауфенбаха выразили признаки интереса:

— За океаном, сударь. Извольте пояснить, как вы догадались?

— Элементарно, — усмехнулся офицер в манере входившего в моду героя Конан Дойла. — Ваш русский безупречен, но в нем не хватает эмоций и непринужденности. Стало быть, вы его учили после родного, как иностранный. Немецкий акцент у вас чувствуется, но он не натуральный. Выходит, в основе есть некое наречие, на котором вы говорили и думали после рождения, а германский и русский языки наложились потом.

— Браво, полковник! Страшно представить, насколько проницательны российские генералы. Вы бы сделали карьеру сыщика, не будь офицером армии.

Может, еще и филера — агента охранного отделения? Армейцы с презрением относились к полицейско-жандармскому поприщу, посему комплимент странного немецкого господина вышел несколько двусмысленным — не то похвала, не то издевка. Никольский увидел в толпе знакомого, необходимость рукопожатия с которым послужила отличным поводом откланяться и удалиться.

Иностранец как сглазил. Через год началась война. Долгой фронтовой карьеры не вышло: Владимир Павлович попал в охрану высочайших особ, в безопасность железнодорожных перевозок царской фамилии, относившуюся к ведению Отдельного корпуса жандармов.

Чисто формально полковник остался в армии, так как корпус подчинялся военному министру. Зато практическая деятельность велась под началом товарища министра внутренних дел. Жандармы по существу мало чем отличались от охранного отделения, занимаясь политическим сыском и противодействием антигосударственным силам теми же полицейскими методами. Иными словами, мрачное пророчество фон Шауфенбаха сбылось.

В пестрой атмосфере вольнодумства, насаждаемого Государственной думой, причастные к политическому сыску чиновники автоматически становились париями. Когда минул первый год войны и бесповоротно угас патриотический запал, просвещенные круги русского общества начали в худших традициях ругать устои государственности. Соответственно, на защитников устоев навесили ярлык борцов со всем новым, светлым и прогрессивным.

В 1915 году Никольский получил звездочки армейского генерал-майора. Но его жену и младшую, пока не замужнюю дочь, несмотря на высокий социальный статус главы семейства, перестали приглашать. Не то чтобы для них оказались закрыты двери лучших домов Петрограда. Однако теперь над генералом и его семьей повисла тяжкая туча причастности к клану мракобесов и реакционеров. Общаться с такими — что в дегте мазаться, не отмоешься добела.

Обыватели не понимали, что относительное спокойствие внутри страны до начала 1917 года обеспечено именно такими людьми, как Никольский. Причем без массовых эксцессов, как преступный расстрел демонстрации в январе 1905 года, и вопреки нелепому управлению страной царским правительством на фоне военных неудач.

Но еще оставалась Государственная дума, карикатура на парламент. Антироссийские элементы, засевшие в ней и почти поголовно заботившиеся лишь о своих партийных интересах, но не о благе Империи, расшатали ее изнутри. Заигравшийся в солдатиков Государь просто упустил момент, когда спровоцированные «демократами» народные массы вышли на улицы Петрограда в стихийном и страшном протесте.

Здесь жандармы не смогли ничего. Они научены выявить и обезвредить заговор. Но у крушащих все на своем пути промышленных рабочих и люмпенов не было единого руководства. Русское правительство довело страну до бунта, в то время как кайзер сумел сохранить единство голодающей германской нации. Находившиеся в куда лучшем положении россияне не пожелали более терпеть.

Одним из первых телодвижений Думы после свержения монархии явился роспуск охранного отделения и жандармерии. Никольского арестовали первые чекисты — Чрезвычайная следственная Комиссия Временного правительства. Безо всякого обвинения, суда, следствия и санкции прокурора, хватило правительственного распоряжения от 4 марта 1917 года: «Арестовать начальника штаба Отдѣльнаго корпуса жандармовъ генералъ-майора Владимiра Павловича Никольскаго, проживающаго въ д. № 40 по Фурштатской улъ., и поручить министру юстицiи выполненiе настоящаго постановленiя». Но, не найдя подтверждений злодеяниям генерала, чекисты выпустили борца с прогрессом на свободу без извинений и объяснений как ареста, так и освобождения.

Владимир Павлович вернулся в казенную квартиру, немедленно отправил семью к родственникам за границу и сократил прислугу до двух человек. Как резервист, подлежащий в относительно близкое время отправке в действующую армию Российской республики, он был поставлен на жалованье, с того момента томясь не материально, а от неопределенности.

Его больше не трогала новая власть, но лишний раз выходить на улицу не хотелось. Грабежи, разбои и насилия заполонили столицу. В случае самообороны и применения оружия генерал автоматически окажется виноватым: он из «бывших», а вокруг сплошь угнетенные пролетарии, пострадавшие от режима, которому служил Никольский. Посему он дня на четыре впал в затворничество и по русскому обычаю пил, хоть и не до свинства.

На четвертый день Фрол, денщик отставного жандарма, вручил барину письмо фон Шауфенбаха, напомнившего о мимолетном знакомстве перед войной и предупреждавшего о своем визите. Не чувствуя ни особой радости, ни оснований к отказу, генерал отправил ему записку с подтверждением встречи и на следующий день принял подобающий вид.

Вошедший в гостиную коллекционер живописи ничуть не изменился с 1913 года, разве что фрак уступил место деловому английскому костюму, а в руках появилась кожаная папка. Никольский за четыре года постарел лет на пятнадцать. Ироничный взгляд темных глаз потускнел, усы и волосы подернулись сединой, картофелинка носа приобрела пористость, а мешки под глазами набрякли и приняли дурной цвет. Бывший артиллерист пытался выглядеть браво, но то — лишь показушная живость старого свежепокрашенного корабля, тщившегося доказать, что перед отправкой на слом он выдержит боевой поход. Гибель Империи не прошла бесследно для тех, кто составлял ее становой хребет.

— Чем могу быть полезен? — спросил хозяин после первых ничего не значащих вежливых фраз.

— Владимир Павлович, простите за нескромность, а кому или чему вы бы предпочли иметь полезность?

— России, герр Шауфенбах.

— Отрадно. Чтобы не быть превратно понятым, прошу учесть, что я не подданный кайзера и не представляю интересов государства, которое с Россией в состоянии войны. Позвольте второй вопрос: какой России? Империи, которой больше нет, или республике, правительство которой первым делом отправило вас за решетку?

— Россия — это страна такая. Люди, история, культура, наконец. Она от Рюриковичей, когда Империи в помине не было. Поэтому предложения во благо Родины поддержу, против — извините. Никакие личные обиды за арест на мою позицию не повлияют.

— Снова поздравляю себя, что не ошибся в вашей оценке. Предлагаемое вам приватное дело как раз в интересах России в высшем смысле сего слова. Что до опереточного Временного правительства, то поверьте моему весьма основательному прогнозу, оно долго не протянет. Проблема в другом. Вместе с развалом власти трещит по швам и страна. Слышите этот треск?

— Хотите сказать, что Россия гибнет? Она гибла уже много раз, когда татары наводнили Русь, когда Дмитрий-Самозванец садился на престол и Наполеон Москву сжигал. Сейчас очередное испытание, не более того.

— Боюсь, ваше превосходительство, вы недооцениваете глубины кризиса. Впервые сломана опора, исчез связующий центр. Возьмем Финляндское княжество. Оно входило в состав Империи на основании личной унии. Каждый из Романовых, принимая российскую корону, становился главой княжества. Сейчас российского императора нет, стало быть, финнов с русскими ничто не связывает.

— Именно поэтому сейчас надо забыть про внутренние распри и объединиться против общих врагов.

— Браво. Ключевой вопрос: вокруг кого объединяться? Владимир Павлович, вы же прекрасно понимаете, что нынешнее правительство — выкидыш Государственной думы от низвергнутого Государя. Все полномочия Думы сводились к принятию законопроектов, подлежащих высочайшему утверждению. Без Императора власть ваших кадетов-октябристов превратилась в пшик.

— Чего уж тут не понять. Любой авторитетный лидер в стране безвластия может собрать вокруг себя войска и объявить несколько простых лозунгов, чтобы за ним шла чернь. Но иного связующего центра, кроме Временного правительства, у нас нет.

— Вы меня плохо слушали, господин генерал. Временное правительство не доживет до Учредительного собрания.

— Оставьте свои выводы при себе, сударь. — Николай Павлович понимал, что переходит границы вежливости, да только самоуверенность Шауфенбаха в политических гаданиях вывела его из себя. — Сейчас все говорят только о политике, любой образованный человек пытается делать прогнозы. Но никто не сможет предсказать, что будет уже через месяц.

— Я могу. Потому что я не человек.

Не обращая внимания на саркастический взгляд Никольского, гость извлек из папки тонкий угольно-черный цилиндр длиной в дюйм, на глазах удлинившийся до аршина, и положил его на стол перед экс-жандармом. Внезапно воздух над цилиндром загустел и образовал квадрат, на котором мелькнули картинки. Изображение приняло глубину и объемность, прямо в воздухе завис замысловатый график, отдаленно напомнивший Владимиру Павловичу диаграммы по артиллерийскому делу.

— Обратите внимание на черную линию, — начал фон Шауфенбах как ни в чем не бывало, словно подобные аппараты продаются в Петрограде на каждом углу. — Это расчетный график падения влиятельности нынешнего Временного правительства как компромисса между партиями, конкурирующими в Думе четвертого созыва. Их роль неуклонно падает. Обратите внимание, наиболее круто вверх взлетает красная линия большевистских социал-демократов. Но пока им сложно достичь даже мартовского уровня правительства. В центре красная линия пересекается с черной и уходит наверх. После точки пересечения где-то, по нашим расчетам, в августе марксисты могут отобрать власть и заблокировать Учредительное собрание.

Генерал рассматривал картинку скептически. Он привык к графикам траектории снарядов, распространения взрывной волны, но не социальных явлений.

— Смотрим второй график. Я убрал радикальных социал-демократов. Предположим, умеренные силы победили. Вот — коричневая линия германского и иного иностранного влияния. Как видите, уже в 1918 году Россия начнет терпеть поражения на внутренних и внешних фронтах, раскалываясь на части. Дальше — хуже. Вот как будет дробиться страна. По крайней мере вероятность такого сценария свыше девяноста процентов.

Никольский недоверчиво глянул схему раздела России, осторожно притронулся к цилиндру, затем попробовал коснуться картинки. Рука, не встретив сопротивления, прошла насквозь.

— Что за чертовщина, господин Шауфенбах? И кто вы, собственно, на самом деле?

Гость чуть улыбнулся уголком рта, глаза остались совершенно рыбьими.

— Сообразили, ваше превосходительство, что силами ваших соотечественников, да и европейских мастеров такой проектор изготовить невозможно?

— Фантастика. Герберт Уэллс какой-то. Или машина времени нужна, чтобы привезти аппарат из будущего, или марсиане.

— Давайте не будем гадать.

Визитер с невероятной быстротой очутился рядом. Стальные пальцы выстрелили вперед и обвили горло экс-жандарма, слегка сдавив. Столь же быстро собеседник вернулся на место. С начала демонстрации не прошло и секунды.

Пока Никольский приходил в себя после шока и мгновенного удушья, существо пошевелило пальцами абсолютно человеческой руки, и на экране возникло объемное изображение зала заседаний Временного правительства.

— Это итоговое дневное совещание, Владимир Павлович. Давайте послушаем.

На экране как живые высветились члены правительства и приглашенные лица. Генерал узнал Керенского, Гучкова, Милюкова, Львова, Чернова. А вслушавшись в содержание речей, схватился за голову. Фронт разваливается, страна изнутри трещит по швам, напротив сидит марсианский монстр, а господа министры обсуждают… Боже, какую чушь они обсуждают!

— Видите, что решило правительство после стольких часов обсуждения? Поделило карманные деньги, — носитель немецкой фамилии изучал реакцию собеседника, пока благообразный правительственный чиновник при пенсне и бородке объявил трудовые достижения рабочего дня чрезвычайного органа власти.

Министры назначили пенсионы нескольким увольняемым чиновникам из Главного управления неокладных сборов и казенной продажи. Затем изволили отправиться на отдых. Важные дела на сегодня закончились.

Неизвестно что больше — таинственный аппарат, нечеловеческая быстрота существа или откровенный бред новых властителей — подтолкнуло генерала поверить, что происходящее с ним реально, а не результат умеренного, зато непрерывного четырехдневного пьянства. Повестка заседания впечатлила и нечеловека.

— Боюсь, милостивый государь, черная линия графика Временного правительства в моем прогнозе сдвинулась ниже.

— Господи, фон Шауфенбах! Кто вы или что вы на самом деле? Неужто с Марса прилетели покорять нас?

— Сожалею, генерал, но современные российские правители больше похожи на марсиан, чем на нормальных людей. Я, увы, не с красной планеты.

— С Юпитера? — с астрономией у военного было не очень. Даже названия ближайших космических тел всплывали с трудом.

— Марс необитаем, как и другие ближайшие небесные тела. Вторично прошу вас оставить гадание.

— Какова же цель вашего прибытия, раз вы так интересуетесь политикой? Марсиане Уэллса прилетели порабощать нас. Где же шагающие боевые машины? Это тоже чушь?

— Нет, зачем же. Универсальная цель в «Войне миров» указана верно. Неагрессивные и невоинственные сообщества уничтожаются в силу непреодолимых законов естественного отбора, как и те, кто не смог отразить нападение. Так вот, шагающих машин не будет.

— Выходит, вы не отрицаете, что перспективной целью является захват нас — русских или всего человечества. Имеете некое предложение, но даже не можете объяснить, что собой представляете. Как прикажете вас понимать?

Свободный от эмоций Шауфенбах с лицом, почти лишенным мимики, разительно контрастировал с взволнованным генералом.

— Вы намекаете, что для сотрудничества нужно хотя бы минимальное доверие, а непонятному субъекту вроде меня доверять невозможно. Уважая вас, не буду врать вам, Владимир Павлович, рассказывая о своей сакральной миссии из других миров или из будущего. Верить же прошу не индивидууму, даже столь убедительному, как я, а собственной логике. Вам предлагаю программу действий, которые в долгосрочной перспективе отвечают интересам России и всего человечества. Более того, если вы сочтете неприемлемым для себя участие в последующих операциях, никто неволить не будет. Я позабочусь, чтобы вы не смогли предать огласке наши маленькие секреты.

— Это понятно. Никто не оставляет свидетелей.

— Зря вы так. Есть способы обеспечить молчание, оставив живым, здоровым и на свободе. Грубо говоря — мощный гипноз. Решайтесь. Откажетесь, и в вашей памяти останется ничего не значащая болтовня об общих довоенных знакомых. Я начну искать других партнеров.

— Зачем они вам? Вы же своей рукой раз — и кого хочешь задавите.

— Предлагаете делать глобальную политику, раскатывая по миру и вручную придушивая неугодных? Не разочаровывайте меня, Владимир Павлович. Кроме того, нас слишком мало, потому предпочитаем вмешиваться в жизнь людей силами самих же людей. Мы предпочитаем корректировать земную историю точечным воздействием в ключевые моменты на благо ускорения прогресса.

— Много раз вмешивались?

— По-крупному только один раз, и это были, скажем так, наши конкуренты. Думаете, неспроста ли мировая война началась со столь незначительного повода, как теракт в Сараево? Сколько сил потрачено, чтобы зарядить мину. Ну и, конечно, ваш Государь сыграл как их первостатейный агент. Чего стоило не объявлять мобилизацию, под любым предлогом обождать год-два, пока Австро-Венгрия и Германия не ослабнут в борьбе с Францией и Британией, вмешаться в подходящий момент и установить новый мировой порядок по своему усмотрению.

— Вы считаете, что Император?..

— Нет. Он выполнил условия союзнического договора вопреки национальным и личным интересам. Часто для страны порядочный человек на троне хуже, чем негодяй и подлец. То же самое с его нелепым отречением и отказом Михаила принять корону. Обратите внимание, оба написали, что свершили сие на благо России. Развалили страну ей на благо. Нет, господа, это ваш чисто российский казус.

— Допустим. Мои интересы понятны. А зачем вам Россия? Так и дробили бы ее, раз малое население на богатых территориях прогрессу не соответствует.

— Для прогресса лучше всего стабильность. Россия — крупнейшая колониальная держава с огромным отличием от Англии, Франции и Испании: колонии составляют единое целое с метрополией, а порабощенные аборигены имеют равные права с колонизаторами. Ну, разве что евреи были ущемлены и православные в чуть лучшем положении. Временное правительство их уравняло. Британская и французская империи обречены, эксцессы с их бывшими владениями неизбежны. Испанская уже трещит. Это и есть нестабильность как тормоз прогресса. Длительная война в России, передел шестой части суши, не самой, кстати, плохой части, нанесет серьезный удар по долгосрочным интересам. Россия с ее имперскими амбициями служила необходимым противовесом Британии, его нельзя убирать надолго.

— Сложно как-то. Давайте начнем с малого. Как вы видите ближайшие шаги и мою в них роль?

— Разумный подход. Ближайшая задача — привести к власти левых экстремистов, радикальное крыло РСДРП.

Когда под руками нет картотеки, остается полагаться лишь на память. У Никольского она была отменная.

— Марксистская организация. Не национально еврейская, но с большим количеством евреев в руководстве. Идейные вожди в эмиграции. В пятнадцатом и шестнадцатом годах создавала агитационные ячейки в частях, пропагандируя отказ от войны и практически разлагая армию. К семнадцатому году утратила радикальность, после февраля заявила о революционном оборончестве и войне против Германии до победного конца. Во Временном правительстве не представлена. Частично контролирует Петроградский совет. Простите, более свежей информацией не владею.

— Отлично! Поздравляю себя с удачной идеей предложить сотрудничество именно вам. А теперь предложу прогуляться по Питеру, Владимир Павлович. На гауптвахте и взаперти совсем от жизни оторветесь.

— Вам требуется свежий воздух? Извольте, сейчас распоряжусь Фролу собраться и достать револьверы.

— Вы правы. На улицах небезопасно. Но денщика не тревожьте. Ему не следует слышать даже обрывки нашего разговора. Со мной вас никто не тронет. Разве что попрошу надеть партикулярное платье.

Никольский с неудовольствием выполнил последнюю просьбу. Он даже спал в исподнем армейского образца. Цивильное пальто, по крою практически равное шинели — иначе портной не имел шансов угодить генералу — сидело слишком плотно. Вышагивающий в нем Владимир Павлович, прямой как палка, казался воплощением военного, случайно нацепившего чужую гражданскую одежду и неумело пытающегося слиться с толпой.

Они брели по улицам и проспектам Петрограда, продолжая рассуждать о политике. Город походил на великосветскую красавицу, внезапно выброшенную на самое дно. Сохранились аристократические черты лица, а обносившееся платье свидетельствовало, что когда-то за него плачены изрядные деньги. Но — грязь, внезапные морщины на лице, за месяц состарившемся на годы. Мутные дорожки слез на скулах. Затравленный взгляд выражает готовность отдаться первому встречному проходимцу за любой посул. И многочисленные жирные вши.

Град Петров завшивел уголовными элементами, которые наводнили его при бездействии полиции. Еще бы, органы правопорядка суть слуги «старого режима», а люмпенизированное ворье — его классовые жертвы.

Гнойными опухолями на теле города вспухли многочисленные р-революционные митинги, на которых голосистые ораторы призывали за все что угодно, за углом — против того же самого. Гнойники рассасывались, чтобы скоро вспухнуть на новом месте, оставляя безобразные шрамы погромов.

Российская республика, самая демократичная страна в мире, не умела и не хотела упокоить свою демократию в каком-то цивилизованном русле. Русский со свободой в руках напоминал обезьяну с гранатой, решительно не понимавшей, что с ней делать, и оттого с любопытством дергавшей за кольцо, приближая очередной взрыв анархии и беспорядков.

— Признаю, сударь, картинки Петрограда — лучший аргумент, чем показанное в вашем волшебном окошке заседание Временного правительства.

— Тогда вернемся к социал-демократам. Шанс на успех имеют только левые экстремисты — наглые, безжалостные и фанатичные. Я об эмигрантских вождях, в первую очередь об Ульянове-Ленине. По моим данным, он ожидается здесь со дня на день. О нем что-нибудь знаете?

— Да. Из семьи казненного террориста. Мелкий помещик и не слишком удачливый юрист. Полтора десятка лет практически постоянно в эмиграции. Связи с местными организациями РСДРП не имеет. Автор огромного числа публикаций с призывами свержения самодержавия и поражения России в войне с Германией. Еврей по матери. Своеобразная и крайне неприятная личность.

— Похоже, вы его недооцениваете. Между тем Ульянов, более известный под кличкой Ленин — прирожденный вожак стаи. За длительную эмиграцию он утратил какие бы то ни было патриотические сантименты, оттого и призыв к капитулянтству. Зато безмерно честолюбив. Россию рассматривает как плацдарм для пролетарской революции во всем мире и личной неограниченной власти в масштабе планеты. По земным меркам — на редкость гениальный выродок. Ему и быть следующим российским императором.

Никольский остановился.

— Вы предлагаете мне, русскому дворянину и офицеру, посадить на трон жидовского ублюдка, который первым делом капитулирует перед кайзером?

— Считаете сие предательством. Понятно. Жаль, что прошедшие полтора часа потрачены впустую. Я вам не тридцать сребреников предлагаю, потому что Ленин и его окружение имеют реальный шанс сохранить единство России и ее роль в качестве мирового противовеса Западу. В отличие от Франции, здесь есть шанс миновать якобинскую диктатуру, конвент, директорию с прочими революционными прелестями, сразу вручив власть императору республики. Хотя без Вандеи не обойтись — далеко не вся Россия примет Ульянова без сопротивления.

— Какая республика! В Петрограде будет править германская оккупационная комендатура. А вы предлагаете этому поспособствовать.

— Не будьте наивным, генерал. Истерзанная кайзеровская армия не в состоянии даже присутствовать на огромных российских просторах. Престижа ради отхватят сотню-другую верст в глубь Литовского генерал-губернаторства. Что важнее для нового императора — обладание Минском или возможность навести порядок в стране? Последнее. Вы презираете и недооцениваете евреев, что вредно и неправильно. Русские прессовали иудино племя столетиями. Евреи — как паровой котел, в котором накопилось огромное давление. Сейчас оно вырывается наружу, выделяя грандиозную энергию. На этом разрешите откланяться.

— Честь имею, — сделав шаг в сторону дома, Никольский окликнул Шауфенбаха. — Завтра я вспомню лишь болтовню про общих знакомых?

— Нет. Но о нашей беседе не сможете никому рассказать. Если передумаете, знаете, как меня найти.

Повернув за угол Фурштатской улицы, Никольский увидел девочку-нищенку, облюбовавшую бойкий перекресток для вымаливания подаяния Христа ради. Здоровенный бугай отобрал у нее дневной улов, трое стояли рядом. У одного из грабителей на видном месте торчала рукоятка «Нагана» — никто из бандитов не скрывал ношения оружия.

Городовой перешел на противоположную сторону улицы и торопливо зашагал вдаль, старательно изображая, что его происходящее не касается. Чудо, что городовые да околоточные вообще смеют появляться на улицах. Временное правительство заявило о предстоящей ликвидации Департамента полиции и создании некой «милиции».

Генерал нащупал в кармане узкого пальто шершавую рукоять «Браунинга». Отказался спасать Россию, спасу девочку? Как глупо.

Один из уголовников заметил его, взялся за револьвер и процедил сквозь зубы:

— Проходи, старик! Целее будешь.

Бугай наподдал ребенку по ребрам, опрокинув на тротуар, и маргиналы, хохоча, ушли прочь. Никольский проводил их взглядом, дал девочке пятак, затем вернулся домой.

Старик. А ведь сорок четыре не исполнилось. Зеркало в прихожей отобразило грустное немолодое лицо. Смеховые морщинки в уголках глаз превратились в ущелья. Седина, мешки под глазами, нездоровая одутловатость. Спаситель мира и отечества, борец против марсиан? Чушь. С другой стороны, защищать власть, повернувшуюся спиной не только к ограбленной нищенке, но и всему народу — куда абсурднее.

Но кое-какие выводы Владимир Павлович сделал. Он перестал пить, начал читать хотя бы по диагонали политическую периодику Петрограда и купил на базаре мешковатой чуть ношеной одежды, в которой его генеральская суть не топорщилась наружу. Вдобавок он добыл кое-какие сочинения господина Ульянова. Его философические суждения в «Материализме и эмпириокритицизме» по-дилетантски глупы. А вот о практических действиях рабочей партии брат террориста писал вполне здраво. Посему Никольский решил, не вступая в альянс с марсианским демоном, за социал-демократами проследить приватным образом. Из газеты «Правда» он узнал, что 3 апреля, на шестой день после памятной встречи с фон Шауфенбахом, на Финляндский вокзал ожидается прибытие одиозного философа-революционера. Пропустить такое — грех.

Давка на вокзале напомнила о Ходынском поле. Генерал вздрагивал от обращений: «не толкайтесь, товарищ» или «пропустите, товарищ». Выход из здания вокзала оцепили военные, бронемашина наставила пулеметы на толпу. Поезд опоздал и прибыл лишь к вечеру. Вождь мирового пролетариата, как скромно именовал себя оратор, за отсутствием трибуны забрался на броневик.

Тысячи человек смолкли как один, когда невысокий человечек в кепке произнес короткую эмоциональную речь. Никольский вник в сказанное и похолодел. Сбываются самые неприятные предсказания Шауфенбаха. Ленин заявил лозунг «никакой поддержки Временному правительству», призвал народ взять власть в свои руки и прекратить войну с Германией. Главное — без наукообразности и ораторского аристократизма: истинно «народный» вождь говорил предельно примитивно, его поняла бы и кухарка. Последние слова потонули в многоголосом реве, и новоявленный российский бонапарт слез с брони, исчезнув из поля зрения.

Тут же последовала реакция. Генерал прочитал в газетах, что в РСДРП единства нет и в помине. Большинство социал-демократов и другие левые партии сразу осудили антипатриотические призывы, а на улицах Питера прошли стихийные протестные акции. Ульянова открыто назвали немецким шпионом, потребовали арестовать и расстрелять.

Неугомонный Никольский, вспомнив жандармские приемы, прихватил липовый мандат от Брест-Литовской ячейки социал-демократов и отправился на ночное сборище РСДРП в особняк Кшесинской. Затерявшись в депутатской массе, он снова прослушал Ульянова. На этот раз, находясь среди однопартийцев, тот говорил еще более резко и гораздо пространнее.

Ленин провозгласил, что большевистские радикалы, они же — коммунисты, смогут в короткое время возглавить народные массы, свергнуть Временное правительство и получить легитимную власть через Учредительное собрание. В особняке собрались люди думающие, а не бунтарски настроенная толпа, как на вокзале. Бонапартика не освистали, но и не поддержали.

На выходе один из охранников, колоритный еврей в кожаной куртке и с «Маузером» на ремнях, попросил «товарища» предъявить мандат, затем что-то спросил по-польски.

— Брест-Литовск представляете и польский не разумеете? Пройдемте, товарищ жандарм.

Досадуя, что глупо провалился, Никольский оказался заперт в каком-то подвале без мандата, оружия и денег. В течение суток подвал заполнился такими же подозрительными личностями. Отведав не слишком калорийной баланды, генерал был вызван на допрос.

Тот же персонаж, что опознал его на выходе из дворца, и благообразный господин с повадками присяжного поверенного обрушили массу вопросов касательно службы в карательных органах старого режима, личном участии в репрессиях и т. д. Попытки сослаться на решение ЧСК не возымели ни малейшего эффекта.

— Мы судим вас не по буржуазным законам, а на основании революционной справедливости, — заявил социал-демократ с маузером. — Облегчите душу напоследок, гражданин жандарм.

Вот так. Уже и суд, и последнее слово. Тут встрял присяжный.

— Вы знакомы с Александером фон Шауфенбахом?

— Приходилось встречаться.

— Когда?

— До войны и неделю назад.

— Он германский агент. На каких условиях он вас завербовал?

— И не пытался. Расспрашивал про старых знакомых.

— Ну-с, вы таки упустили последний шанс. Решением Петросовета вас расстреляют за преступления против трудового народа.

— Какая глупость! Я требую суда и адвоката.

— Требовать никто не мешает. Увести.

Вторые сутки в подвале. Ухмылки охранников на просьбу написать письмо жене. Баланда, хлеб, вода. Наконец, Никольского вывели во двор.

Серое весеннее небо Питера, который всегда остается Санкт-Петербургом, как бы его ни переименовывали горе-патриоты. Серая обшарпанная стена, три революционера с «Наганами». Даже страшно не было, лишь разочарование от нелепицы, что так бездарно погиб.

— Товарищ Отрощенков! Имею распоряжение товарища Церетели о дополнительном допросе этого гражданина.

— Успели, — ухмыльнулся тот, к которому обратился новоприбывший. — Иначе только дырки бы посчитали на жандармской морде.

На этот раз арестант удостоился поездки на авто. Разболтанный и гремящий от скверного ухода черный «Руссо-Балт» доставил его к доходному дому у набережной Фонтанки. Молчаливые конвоиры препроводили смертника на второй этаж, где в людном и прокуренном помещении сновали такие же революционно озабоченные люди — стремительные, решительные и вооруженные. Отдельная спаленка, превращенная в кабинет, содержала большой дубовый стол, за которым восседал фон Шауфенбах собственной чужеродной персоной.

— Присаживайтесь, товарищ э-э… Тишкевич, как вы написали у себя в мандате. Решили поиграть в тайного агента на свой страх и риск. Понравилось?

— Не могу утверждать. Полагаю, спасением от расстрела обязан именно вам?

— Можете не благодарить. Считайте маленьким презентом. Но такие знаки внимания делаю всего раз. Дальше мы вместе или нам окончательно не по пути.

— Все-таки не могу поверить, что меня или моих сокамерников так просто расстреляли бы. Вы же говорили, без якобинцев — сразу в империю.

— На самом деле, пока не расстреливают. И очень зря. Из слишком мягких лап добыча, как правило, ускользает. Но вас бы точно казнили. Вы — исключительная фигура, второе лицо в жандармском корпусе. Так сказать, олицетворение пороков режима.

— Мы действовали по закону.

— Именно поэтому сейчас любая революционная сволочь имеет право вас поставить к стенке без суда. Если бы не играли в законность, а сгоняли бы нечисть на каторгу, мне не пришлось бы ломать голову, как восстановить Россию хотя бы с большевиками во главе. Итак, времени больше нет. У вас два выхода — бежать из Питера или служить большевикам по моей программе. Не забывайте, решение Петросовета о казни царского сатрапа никто не отменял.

— Вы по-прежнему верите в Ульянова? Местные социал-демократы его не слишком хорошо приняли.

— Я вам больше скажу. На следующий день после вашего героического шпионажа раскол случился и среди большевиков. Ленина поддерживает несколько человек в редакции партийной газеты и дюжина вернувшихся с ним политэмигрантов. Без нашей помощи ему никак. Нужно обеспечить его приход к власти в течение года.

— Ленинцы объединят Россию?

— Да, кровью. А вот на их место через какое-то время придут гуманные силы.

— Когда?

— Не будем загадывать. Вряд ли скоро. Отвечайте — вас проводить до дома или остаетесь?

— А войдя в дело, больше из него не выйду.

— Не драматизируйте. Мне подходят только сознательные и добровольные помощники. Кроме используемых втемную. Учтите, наша задача ограниченная, привести их к власти да помочь на начальном этапе. Если негодяйчики дальше справятся сами, мы отвалим в сторону.

Никольский вздохнул, на несколько секунд оттягивая неприятное, но, похоже, единственно возможное решение.

— Самый последний вопрос. Вы чувствуете к Ленину и большевикам нескрываемое презрение. Вам не противно их поддерживать?

— Нет. Не забывайте, я — не человек. У меня есть отдаленный аналог вашего одобрения и порицания, комфорта и дискомфорта. Абсолютное большинство человеческих чувств и эмоций мне чужды и не очень понятны. Ленин, кайзер и, простите за откровенность, вы, господин Никольский, для меня лишь фигуры и пешки. Но на данном историческом отрезке мои интересы совпадают с общечеловеческими, российскими и лично вашими. Посему мне не понятно, почему вы мнетесь. Кстати, другие офицеры тоже. Ладно, подробности опустим. Ну?

— Согласен, — Владимир Павлович перешел рубикон и сразу почувствовал себя легче. Хотя ощущение, что вляпался в коровью лепешку, также присутствовало. — Что я должен делать?

— Деловой подход. Вариантов всего два. Первый — устройтесь на службу в контрразведку или ЧСК. Мне нужны там свои люди.

— Сомневаюсь, что удастся. Контрразведчики — военные. Они жандармерию презирают еще по прошлой жизни. ЧСК почти сплошь состоит из присяжных поверенных, близких к политиканам Временного правительства. Так что мой послужной список скорее вреден, чем полезен. Разве что криминальная полиция меня приютит.

— Не то. Тогда второй вариант. Вы же высочайших особ охраняли, так? Насколько помню — эффективно.

— При мне никого не убили. Хотя попытки случались, да.

— Значит, вам прямая дорога в охрану Ленина.

— Ему угрожали?

— Помилуйте. Он сейчас в нижней точке карьеры, скорее посмешище, нежели помеха кому-либо. Но после того, как в течение двух недель мы проведем агитационную кампанию и за ним пойдет основная масса большевиков, покушение вполне вероятно. Захватив власть и взяв Россию в ежовые рукавицы, он наверняка попадет в поле зрения моих конкурентов, любителей точечного воздействия. Тогда действительно могут возникнуть проблемы.

— Я умею обеспечивать безопасность. Однако охрану ближнего круга можно организовать только с согласия охраняемого. Наш революционер согласится на круглосуточную опеку со стороны бывших жандармских офицеров?

— Это как раз ваша задача, чтобы к моменту предложения наших услуг большевики жаждали защиты.

— Тогда я готов приступить к набору людей и организации службы. Какие средства в моем распоряжении?

— В разумных пределах — любые. Вероятно, понадобится помещение для штаба и занятий. Оно есть прямо в этом доме. Будем считать, что договорились.

Фон Шауфенбах протянул руку для пожатия. Никольский на миг задержал свою. На ощупь пальцы существа вполне обычные, сухие и теплые. А в глазах — ничего человеческого, только ледяное равнодушие.

Пока Никольский посещал сослуживцев, оставшихся на свободе, и как мог уговаривал их идти на службу к дьяволу, Ульянов опубликовал скандальные «Апрельские тезисы», заявив во всеуслышание, что пролетариат не остановится на достижениях буржуазной революции и вот-вот переведет ее в социалистическую, взяв власть в свои руки. Неожиданно у него появились отлично организованные помощники. Оживились большевистские ячейки в армии. По России прокатились митинги, на которых ораторы кричали: «Долой Временное правительство!», «Прекратить империалистическую войну!» и «Вся власть Советам!»

С большевистскими эмиссарами встречались посланники Шауфенбаха, вручая деньги от «заинтересованных кругов». В Питере и Москве печатались десятки газет, стопроцентно большевистских, как «Правда», или поддерживающих левое крыло социал-демократии.

Численность поначалу крохотной большевистской партии стремительно выросла. Разумеется, ни левые, ни их оппоненты особо не собирались сдерживать щедрые популистские обещания. Но народ проще привлечь простыми невыполнимыми посулами, нежели мудреными и столь же несбыточными.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Первые телохранители вождя пролетариата

У большевиков машины не имелось. Жалкие остатки царского гаража быстро оприходовало правительство, политическим партиям не осталось ничего. Разъездным транспортом коммунистической элиты служила обычная пролетка, запряженная в одну лошадиную силу не первой молодости.

С помещениями получилось куда проще. В Питере оставались сотни особняков, хозяева которых съехали подальше от революционного беспредела. Политические партии безжалостно изгоняли прислугу и вселялись в экспроприированную недвижимость. Прима-балерина Кшесинская наивно пыталась через суд выдворить из своего мини-дворца на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской улицы засевшие там ЦК РСДРП(б) и редакцию «Правды». Она добилась судебного приказа о выселении. Вот только судебного пристава на роль героя-самоубийцы для исполнения решения не сыскалось.

Ленин с мини-гаремом из Надежды Крупской и Инессы Арманд проживал в квартире Елизаровых на улице Широкой, 48. Впрочем, революционная секс-троица там только ночевала. И вождь пролетариата, и его вдохновительницы большую часть суток проводили на митингах, собраниях, в редакциях газет, в доме Кшесинской и в Петросовете. Эти подробности Никольский с первой командой будущих телохранителей изучил по материалам, которые им предоставил Шауфенбах.

В команду вошли тридцатилетний штабс-капитан Павел Васильевич Юрченков из бывшей столичной жандармерии и его ровесник — уволенный из армии по ранению контрразведчик Владимир Карлович Бейнц, ротмистр. Основная трудность заключалась не столько в их малочисленности, сколько в проблеме навязать свою охрану большевистскому руководству. Марсианин, как про себя Никольский окрестил Шауфенбаха, смог завербовать вхожего к большевикам редактора «Солдатской Правды» Генриха Ягоду и навел мосты к Якову Свердлову. Ульянов в руки не давался. Он принимал деньги, но ограничивал непосредственные контакты только крутом давно знакомых или широко известных революционеров. Даже Керенский не смог добиться его аудиенции. Поэтому, выражаясь языком эсеров, пришлось готовить акцию.

16 апреля за пролеткой большевиков на удалении следовал экипаж с парой отличных лошадей. С ловкостью профессионального ямщика ими правил ротмистр Бейнц. Никольский, Юрченков и пара подельников изображали пассажиров. Несмотря на бороды, глубоко натянутые на уши картузы и общий затрапезный вид, генерал не рисковал лично общаться с вождем в данной ипостаси, передав активную часть акции в руки приглашенных экспертов.

Звероватого вида Яшка Кремень счел себя пострадавшим от царского режима, так как был арестован за вооруженный гоп-стоп, и лишь февральская неразбериха позволила ему улизнуть. Дезертир Феофан судимостей и арестов не имел, до сего дня промышлял мелкими грабежами и мечтал о крупных делах. Оба с недоверием смотрели на «господ» в крестьянских армяках.

— Уважаемые, — обратился Никольский к собравшимся в экипаже коллегам. — Повторяем диспозицию. К ночи наш человек поедет на Широкую, где обычно ночует. Остановим его пролетку на ходу, окружаем и грабим.

— Извиняйте, барин, — Кремень блеснул золотой фиксой. — Как же без стрельбы? Революционэры без волыны не ходют. Даже бабы. Палить начнут. Или валить всех, или ждать, как из пролетки выйдут.

— Возле дома Кшесинской нельзя. Там куча их сторонников. Делаем засаду на Широкой? — предложил Бейнц.

— Точно. Висеть за ними как фараоны цельный день — нас точно срисуют. Зашухерятся, — согласился бандит. — Но на Широкой под окнами тоже стремно.

— Ждем с десяти вечера в начале Широкой. Наш клиент в любом случае въедет с этой стороны — что с Кронверкского проспекта, если будет возвращаться из ЦК, что от Петросовета, — решил генерал. — У дома Кремень и Феофан. Мы догоняем пролетку, когда она останавливается, берем на себя кучера и охрану. Вы, господа коллеги, выходите навстречу. Сначала обыск мужчины на предмет оружия, потом забираете сумки дам. Обыскивает Кремень, остальные держат стволы.

— Ежели баба спрячет «Браунинг»? — вставил Феофан.

— Не зима, муфты не носят. И в карманах не будет — не любят, чтобы оттопыривались. Не модно это, — откомментировал Бейнц, большой любитель лошадей и женского пола. — Ощупывать их не советую. Грабеж они перенесут, а при обыске такой визг поднимут, тише будет сразу пристрелить.

— Еще раз предупреждаю: стараться обойтись без пальбы. Кучера, охрану и женщин — только в самом крайнем случае. В барина не стрелять ни при каких условиях. Даже если ствол достанет — отбирать оружие. Я лично слежу, чтобы с его головы ни один волос не упал, это всем ясно? — Никольский оглядел разношерстную команду. — Расходимся, сбор в 22.00.

Экипаж вождя появился лишь около полуночи. Ульянов выступил на митинге с балкона Кшесинской, толкнул речь перед солдатами, накропал пару статеек и собрал жатву со спонсоров революции. Утомленный, но крайне довольный, он катил домой. По бокам сидели обе верные спутницы — Крупская и Арманд, напротив двое вооруженных рабочих, навязанных ЦК. Лидер большевиков возражал против охраны, и лишь угрозы убить или избить его за пораженческую агитацию с трудом убедили Ильича возить с собой двух массивных мордоворотов.

Инесса Арманд дремала, прикрыв глаза. Скоро все будет хорошо. Ее Володя не будет скован буржуазными предрассудками, разведется, а она станет женой властителя России. Мысли усталой Крупской тоже были вялыми. Она смирилась со всем — с официальной любовницей мужа, с плохо скрываемыми насмешками со стороны партийцев, с невыносимым образом жизни Ильича, за которым она таскалась всюду, потому что везде была и Арманд. Даже через Германию они ехали в одном купе.

Пролетка остановилась. Ленин живо выпрыгнул первым, подал руку Инессе, законная супруга справилась и так. Когда из повозки выбрались неповоротливые работяги-охранники, рядом остановился другой экипаж, и произошло событие, никак не входившее в планы пролетарского вождя.

От темной стены отделились двое уголовного вида субъектов с «Наганами» на изготовку. Короткий шум сзади красноречиво уведомил, что на охрану уповать не стоит.

— Не двигайтесь и не оборачивайтесь, господа хорошие! — Кремень оставил приблатненную манеру «ботать по фене» и говорил на удивительно правильном языке. — Руки в стороны и не пытаться вытащить стволы.

— Товарищи! — торопливо закартавил Ульянов. — Мы — никакие не господа, а большевики, сражаемся за мировую революцию и счастье рабочего класса против буржуазии и эксплуататоров.

— Спасибо, товарищ! — радостно осклабился бандит, изымая «Браунинг» из ленинского пальто. — Прямо сейчас осчастливишь пятерых пролетариев, не дожидаясь мировой революции. Эй, дамочка! Куда тянешь лапку к сумочке? Наделаю дырок, доктор не заштопает.

Кремень, забрав пистолет, саквояж, бумажник и часы вождя, сделал шаг назад, удерживая револьвер на уровне его груди.

— Феофан! Забери сумку у барыни и мешок у служанки.

Второй грабитель выхватил сумку у Инессы и мешковатую торбу у Надежды, Затем заставил Арманд снять кольца, серьги и брошь. У другой дамы никаких украшений не оказалось — что взять с прислуги.

— До новой встречи, товарищи!

Грабители укатили.

Ульянов потерянно рассмотрел повозку с обвисшим кучером, разлегшихся на мостовой охранников и опустевшую Широкую улицу. Арманд всхлипнула — ей было больно, страшно, из мочки уха шла кровь. До слез жалко парижских украшений. В России таких не найти.

Крупская молчала. Бог с ними, с восьмьюдесятью тысячами, что держал Ильич в саквояже, сами остались целыми — и ладно. Ее до глубины души ранило обращение бандита: служанка. Да, прислуга! При вожде революции и его блистательной любовнице она выглядит как замарашка. А в Шушенском Володька клялся в вечной любви…

— Ротмистр, поворачивай в подворотню. Делим улов поровну и разбегаемся до следующего экса.

Слова генерала про «следующий экс» были условными. Трое офицеров выхватили «Наганы» и расстреляли уголовников. Нельзя оставлять свидетелей провокации, тут марсианин глубоко прав. Никольский отклонился в сторону и проследил, чтобы Владимир с облучка тоже всадил по пуле в незадачливых подельников. К сожалению, господа офицеры должны пребывать в готовности убивать не только уголовную шваль, но и полицейских, а может — таких же армейских служак, оказавшихся по ту сторону баррикад. Учиться переступать через вбитые с молодости моральные принципы надо помалу, с ликвидации свидетелей, по справедливости заслуживающих каторги, но никак не казни.

Феофан и Кремень остались сидеть, только головы склонили, будто заснувши. В полумраке проулка следы револьверных пуль на одежде практически неразличимы. И все же подельники необратимо мертвы.

Юрченкова, сидящего напротив Феофана, скрутило и вырвало на колесо. Он выбрался из экипажа, снова облегчил организм, затем залез на облучок к Бейнцу, не желая ехать лицом к лицу со своей покойной жертвой. Нормальному человеку претит убийство.

К вечеру следующего дня Шауфенбах с газетой «Речь» в руках и с Никольским в кильватере решительно вломился к Ленину в его кабинет на Большой Дворянской. Генерал удивился, насколько уверенно марсианин просочился через толпу настороженных и вооруженных революционеров. Явно применил какие-то чудеса.

Вождь что-то горячо обсуждал с мрачным черно-кожаным евреем и суровым молодым кавказцем.

— Здравствуйте, товарищи. Простите, что мешаю, но если вас перестреляют уголовники или оппортунисты, то грош цена остальным вашим потугам.

Шауфенбах швырнул на стол газету, где на первой полосе крупными буквами чернел заголовок: «Полиция нашла трупы участников грабительского нападения на лидера большевиков Ульянова».

Одетый в черную кожу от кепки до сапог революционер, подходивший под описание Якова Свердлова, подхватил листы, и они с Ульяновым просмотрели заметку. В ней говорилось, что неподалеку от Широкой найдены трупы двух известных полиции налетчиков, при одном из них обнаружены бумаги на имя большевистского вождя, а в больницу с разбитой головой доставлен его кучер.

Рябой низкорослый грузин вперился взглядом в вошедших. Его глаза неопределенного цвета сверкнули как стволы винтовок, просунутых меж зарослями усов и бровей.

— Ви сами кто такие?

— Справедливый вопрос, Иосиф Виссарионович.

Невероятная осведомленность марсианина уже не удивляла бывшего жандарма, но большевики насторожились еще больше. Атмосфера подозрительности стала настолько густой, что ее можно резать ножом.

— Александер фон Шауфенбах, лидер подпольной революционной группы, которая собирала средства для большевистской партии, — он назвал три последних суммы, переданных через Свердлова. — Яков Михайлович может подтвердить. Так как мы в настоящее время не имеем собственных целей и всемерно поддерживаем РСДРП(б), будет крайне прискорбно, если собранные нами средства достанутся питерскому ворью, а лидеры партии падут от бандитских пуль.

— Так и есть, — откликнулся кожаный. — И по моему настоянию Ильич нигде не появляется без рабочего сопровождения.

— Где же ваше сопровождение было вчера? Поймите, наконец, сейчас вы столкнулись с обычными люмпенами. Но и они опасны, раз при дележе добычи решились на убийство. Как только лозунг передачи земли трудящимся дойдет до крестьян и вы начнете отбирать голоса у эсеров, против вас ополчится ЦК ПСР. У них, как ни у кого в мире, накоплен опыт терактов. Думаете, эсерам сложно вернуться к проверенным методам?

— Преувеличиваете, товарищ. А вы что предлагаете? — Ленин как истинный лидер предпочитал конкретику.

— Чтобы вас охраняли профессионалы, а не труженики кувалды. И чтобы вы передвигались по городу исключительно в закрытом авто. Оно ждет у подъезда. Позвольте представить, Владимир Павлович Никольский. Я предлагаю его на должность начальника вашей личной службы безопасности.

Генерал коротко кивнул и щелкнул каблуками. Его армейская выправка произвела на Ленина нехорошее впечатление.

— Так, батенька. Где ж вы профессионализма набрались?

— Охрана железнодорожных перевозок высочайших особ с 1915 по февраль 1917 года. Все покушения были пресечены.

— Вот как. Скажите, голубчик, охраной кровавого царя отдельный корпус занимался. Стало быть, вы — жандарм?

— Так точно, начальник штаба корпуса. Если намекаете на репрессии, то — увольте, лично не замешан. Обеспечивал организационно.

Ульянов вышел из-за стола, заложил одну руку за спину, вторую за жилетку и с прищуром спросил:

— Сами не пытали арестантов, а лишь организовывали и обеспечивали процесс. Странно, как же вас Временное правительство упустило.

— Находился под арестом на гауптвахте. Освобожден за недостаточностью доказательств.

— Отпустили для внедрэния к нам, — каркнул Джугашвили.

Повисла тягостная пауза. Вмешался марсианин.

— Товарищи, рано или поздно придется использовать царских специалистов. Крестьяне, рабочие и солдаты не смогут командовать армиями и броненосцами, проектировать машины и руководить банками. Среди вас профессионалы только в одной области — революционной борьбе. Увы, этого мало.

— Полагаете, мы будем считать, что Ленин в безопасности, если у него за спиной постоянно ошивается царский жандарм с револьвером в кармане? — Свердлов переглянулся с шефом и грузином, найдя в них понимание. — Пустое дело, товарищ. Хотите помочь материально — кто ж против. Но с кадрами мы как-нибудь сами.

— Ладно, — неожиданно легко отреагировал Шауфенбах. — Машину пришлю вечером. Водитель, извините, мой. Ваши «профессионалы» ее угробят, и Ильич снова окажется в открытом экипаже. Еще одна просьба, товарищи. На митингах и в статьях не напирайте на поражение России в империалистической войне. Немедленный мир без капиталистических аннексий и контрибуций — замечательно. А так по Петрограду слоняются многочисленные толпы патриотов, желающих проломить вам голову за капитулянтские настроения перед германцами. С революционным приветом!

Уже на улице он добавил:

— Владимир Павлович, готовим новую акцию, пока в их головы, заполненные революционным хламом, не войдет простая мысль о серьезном отношении к безопасности. И радуемся, что хотя бы водителя к ним внедрили.

Прошла неделя. Никольский увеличил боевую группу до семи человек, отрабатывая с ними как покушения, так и защиту объекта. Ленин передвигался на автомобиле, но при выходе его теперь окружало не менее пяти-шести проверенных партийцев: боялись уличной расправы над вождем.

Началась Всероссийская (Апрельская) конференция РСДРП(б), в ходе которой сбылся очередной прогноз марсианина. Широко муссируемый призыв к конфискации помещичьих земель и их безвозмездной раздаче крестьянам довел эсеров до бешенства. Тогда Шауфенбах приказал устроить «эсеровское» покушение. И даже сам решил принять в нем участие.

26 апреля после утреннего заседания конференции Ульянов вышел из здания Высших женских курсов, что в Кузнечном переулке, и направился к своей машине, сопровождаемый пятеркой крепких парней и депутатами конференции, которые что-то страстно обсуждали. Сзади тянулась верная парочка Наденьки и Инессы.

Никольский, обеспечивающий отход стрелков, в очередной раз изумился большевистской беспечности. О месте и времени партконференции известно всему Петрограду, поэтому выход с собрания — самый опасный момент. Телохранители топтались стадом, Ульянов остановился прямо среди тротуара и начал спорить с рыжим депутатом. Водитель Гиль вышел из машины, отворил заднюю правую дверцу. В эту секунду Шауфенбах, притаившийся в окне дома напротив, нажал на спуск.

Винтовочная пуля с невероятной точностью сбила кепку вождя и вошла в переносицу его собеседника. Ошивавшиеся поблизости Юрченков и Бейнц выхватили «Маузеры», открыв беглый огонь по охранникам. Гиль ласточкой кинулся на Ленина, сбил его с ног и накрыл сверху телом. Истерически завизжала Арманд. Болтавшиеся у женских курсов большевики, как всегда вооруженные, начали пальбу в воздух и во все стороны.

Марсианин всадил пулю в стекло машины у водительского места, инсценировав попытку убийства Гиля, и ретировался. К приготовленной в проулке двуколке Юрченков подтащил Бейнца, бледного, как мел, и зажимавшего рану на груди. Они успели скрыться от разъяренных революционеров, но ротмистр умер прямо во время скачки. Он ушел в мир иной, каким и был во время акции — в черном лапсердаке, черной шляпе, с накладными пейсами и в бутафорских очках. Оставалось надеяться, что наверху не перепутают и доставят его к Святому Петру, а не к иудейскому Иегове.

На следующий день газеты трубили о перестрелке в Кузнечном переулке. Большевики проклинали террористов, оппортунистов и прочих «чего-то-там-истов». Остальные сожалели лишь о сверхъестественном везении Ульянова и счастливом спасении. А 28 апреля фон Шауфенбах получил записку с уведомлением, что ЦК РСДРП(б) счел «архиважным» усилить меры защиты вождя и решил пригласить бывшего жандарма в качестве консультанта. С того дня Никольский вышел на службу к большевикам и прочувствовал, насколько ужасный объект достался ему для охраны.

Успешность прикрытия особо важного лица в первую очередь зависит от правильного взаимодействия охраняющего и охраняемого, считалось в жандармском корпусе. Бывший император и его великокняжеские родственники, хоть и раздражались ограничениями, накладываемыми жандармерией, в целом вели себя разумно и не лезли на рожон. Большевистский лидер слыл сущим кошмаром для новорожденной службы безопасности. Резкий, абсолютно безапелляционный, увлекающийся, он то отшвыривал сопровождающих, якобы мешающих ему работать, то вспоминал предназначавшуюся ему пулю, сбившую кепку и поразившую рыжего провинциала, начиная бояться всего на свете. Периодически великий вождь наваливал на охранников кучу мелких поручений «отнеси-подай», при выполнении которых они оказывались в стороне от основной обязанности.

Никольский забыл, когда ему удавалось нормально отдохнуть. Ленин, на три года старше генерала, был энергичен настолько, что абсолютному большинству такое и в двадцать не выдержать. Следуя всюду на некотором расстоянии за главой большевиков, Владимир Павлович умудрялся урвать кусочек сна, пока Ильич срочно лепил очередную статейку о враждебных революции происках оборонцев и ревизионистов, а каменные мужички у дверей кабинета не пускали к нему никого, включая Свердлова, Сталина, Зиновьева и даже сладкую парочку Надя плюс Инна. Ночью, убедившись в надежной охране квартиры на Широкой, генерал мчался проверять ночные курсы, где бывшие жандармы, контрразведчики и полицейские обучали лиц «правильного» пролетарского происхождения владеть оружием, драться без оного, выявлять в толпе потенциальных злоумышленников, прикрывать телом драгоценные туловища партийных вождей и овладевать множеством других хитрых приемов, в которых царские служащие навострились в борьбе с эсерами и народниками.

Тем временем в стране разрастался новый кризис власти, плавно вытекавший из предыдущих. Еще до нашумевшей большевистской конференции министр иностранных дел Милюков от имени народа официально заверил правительства Англии, Франции и САСШ, что Россия продолжит боевые действия на всех фронтах до «победного окончания настоящей войны». В течение пары недель зловещий слух о продолжении бессмысленной бойни расползался по соединениям, деморализуя фронт и Петроградский гарнизон. Чтобы навести в армии дисциплину, трещавшую доселе по швам, мудрые министры родили новый шедевр нормотворчества — «Декларацию прав солдата», в числе прочего предписывающую офицерам стрелять в солдат при неисполнении теми приказов. Шауфенбах потирал руки. Львов и Милюков внесли огромный, воистину неоценимый вклад в дело большевистской революции.

Никольский, хоть и находясь формально в большевистском стане, с грустью взирал, как одно за другим сбывались марсианские пророчества. Под ударами нелепого администрирования начала трещать территориальная целостность России. О желании самостоятельности заговорили полдюжины российских провинций. Владимир Павлович не тешился иллюзиями, что сделал бы охраняемый им вождь, будь во власти и могуществе, а кто-то из национальных окраин заикнулся бы об отделении. Любое несогласие с собой Ульянов воспринимал как предательство дела мирового пролетариата. Жестокость большевиков — крайность, административная импотенция Временного правительства — другая крайность. Но красные экстремисты способны удержать Россию в целости, а министры стремительно ее разваливают. Действительно, прав проклятый нелюдь. Большевики — зло, но меньшее, чем Временное правительство.

После заявления о бесплатной раздаче помещичьих земель на Съезде крестьянских депутатов Шауфенбах предупредил Никольского, что у правых эсеров терпение лопнуло, и от митинговых средств да борьбы за голоса они намереваются вернуться к дореволюционным методам акций. Владимир Павлович усилил меры охраны. Теперь, помимо всего прочего, по два человека ездили на подножках с каждой стороны ленинского автомобиля, высматривая террористов в толпе.

Легко сказать — не просто сделать. Черная машина, обвешанная людьми, едет медленно, особенно на поворотах, чтобы охранники не срывались на мостовую. Они, ощущая себя живым щитом, могут надеяться лишь на то, что злоумышленники не решат открыть огонь, так как револьверная пуля не поразит пассажира внутри и застрянет в теле сопровождающего.

Террорист замахнулся бомбой, когда авто сворачивало с Большого проспекта. Эсеры, не мудрствуя лукаво, снарядили адские штуковины по дореволюционной технологии химическими взрывателями, срабатывающими при сильном ударе. Новгородский рабочий Евсеев, вовремя заметив руку с бомбой, лихорадочно выстрелил трижды, пробив голову бомбисту и ранив прохожего. Заряд упал за спину смертника. От взрыва вылетели стекла автомобиля, Евсеева сбросило на мостовую ударной волной. Кроме террориста, погибли четверо случайных прохожих, ранения получили десятки. Гиль газанул изо всех сил, уносясь от места покушения и опасаясь, что там мог оказаться дублер.

Этот взрыв потряс Россию. Граждане несчастного государства, измученные военными тяготами и властной чехардой, забыли хотя бы об опасности эсеровских «акций», ушедших со старым режимом. Более того, эсеры как весьма многочисленная и легальная партия ныне пытались показать себя цивилизованными борцами за власть. Правое крыло сразу открестилось от покушения, так как оно не санкционировано ЦК ПСР. То есть на случай, если на поверку вылезут социал-революционные уши, ЦК ни при чем, а кто-то из рядовых проявил ненужную инициативу. Левые эсеры, сочувствовавшие большевикам, но не привыкшие открещиваться от исполнителей эксов, промолчали, хотя их никто не подозревал.

Через день после взрыва Шауфенбах вторично посетил дом Кшесинской. На его рыбьем лице не дрогнул ни один мускул, когда питомцы Никольского досмотрели визитера на предмет ношения оружия. В кабинете Ульянова, кроме хозяина, находились бывший жандармский генерал и ранее не попадавший в поле зрения марсианина субъект с худым аристократическим лицом и узкой клиновидной бородкой.

После краткого и достаточно сухого приветствия на стол большевистского вождя легла копия документа контрразведки о выяснении личности бомбиста. Автором теракта оказался член Петроградской организации партии социалистов-революционеров Моисей Векслер. При трупе не нашлось никаких документов, но уцелевшее при взрыве лицо экстремиста хорошо знакомо по старым архивам охранки.

— Все-таки эсеры, — Ульянов вышел из-за стола и подошел к окну, проигнорировав осуждающий взгляд Никольского, опасавшегося выстрела с улицы. — Мы заседаем с ними в Петросовете, готовим Всероссийский съезд Советов. Эти иудушки нас так, из-за угла. Как Романовых и царских генералов. Архивозмутительно!

— Товарищи, ЦК ПСР открещивается от санкции на акцию. Да она и не похожа на дореволюционные. Сейчас бомбист действовал в одиночку, раньше их было не меньше двух-трех на случай, если первый промажет, — рассудил Никольский. — Формально ЦК не у дел. Акция вроде как частная.

— Частная, Владимир Павлович? Прикажете так и объяснить семье погибшего питерского большевика, стоявшего за Векслером? И что руководство партии накануне съезда Советов останется без меня или без Свердлова из-за того, что эсеровские акции идут без благословления их центрального органа? Товарищ Александер, вы тоже так считаете? — разозлившийся пролетарский вождь сыпал вопросами как из пулемета.

— Нет, Владимир Ильич. Вы превратно поняли товарища Никольского. Если эсеры считают себя управомоченными на личную вендетту, большевики не должны подставлять вторую щеку.

— А должны ответить действием, — поддержал незнакомец.

— Кстати, товарищ Шауфенбах, познакомьтесь с нашим московским другом Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, — Ленин указал на незнакомца. — Товарищ Дзержинский возглавил социал-демократов Царства Польского и Литвы, вместе с ними влился в партию большевиков. Он считает — эсеровские прислужники буржуазии заслуживают такой же кары, что и царские сатрапы.

Марсианин посмотрел на Никольского, как раз подходящего под определение «сатрапа», и уточнил:

— Частная акция возмущенных сторонников большевистской партии не может осуществляться вашей личной службой безопасности, Владимир Ильич.

— Но я никогда не появлялся на людях рядом с товарищем Лениным. Так, консультант по охране при ЦК РСДРП(б), — вылез Владимир Павлович. — Вполне могу позволить себе личную инициативу.

— А ваша семья, товарищ Никольский? Я хорошо знаю эсеров, они фанатики насилия. Если перейдем черту, то и они не остановятся.

— Не волнуйтесь, товарищ Ульянов, и спасибо за заботу. Жена и дочери далеко за границей, прямой переписки с ними нет из-за угрозы со стороны ЧСК.

— Тогда предлагаю разовую акцию, товарищи. Феликс Эдмундович, вас в Петрограде мало кто знает, это архиважно. Прошу вас о помощи Владимиру Павловичу.

Дзержинский с сомнением глянул на Никольского. Идти на такое дело с незнакомым человеком опасно.

— Сделаю, Владимир Ильич. Я привлеку двух товарищей, известных по варшавскому подполью. Кого вы желаете ликвидировать? Керенского? Чернова?

— Со временем, Владимир Ильич, уберем всех предателей революции, — вмешался Шауфенбах. — Но еще не время. Я помогу товарищам Дзержинскому и Никольскому правильно выбрать цели. Важно не ликвидировать эсеров — их слишком много для уничтожения в короткий срок — а гарантировать, что они не продолжат теракты.

— Именно! — поддакнул Ульянов.

— Пусть ЦК ПСР не санкционировал взрыв. Но главы правых эсеров должны унять раздутую ими антибольшевистскую истерию, спровоцировавшую Векслера. Посему с вами, Владимир Ильич, прощаюсь, а товарищей Дзержинского и Никольского после обеда жду у себя на разработку плана.

— Верной дорогой идете, товарищи! Мировой пролетариат этого не забудет!

В активе Ленина имелось множество подобных пустопорожних фраз. Главное — произнести их в конце разговора, даже не спора, всем показывая, что последнее слово за вождем.

По пути к набережной Фонтанки в машине Шауфенбаха поляк недовольно оглядывался. По традиции, сложившейся после Февраля, большевики и левые эсеры держались Петроградской и Выборгской стороны — островов справа от главного фарватера Невы. Левый берег с Зимним дворцом и Невским проспектом, наоборот, считался территорией буржуазных партий и умеренных социал-демократов.

— Вы, господин Никольский, жандарм?

— Так точно, товарищ Дзержинский, — обращение «товарищ» генерал выделил голосом. — Как и вы, полагаю, не из рабоче-крестьянской семьи.

— Из дворян. Но я с девятьсот пятого года в революции, боролся с царским режимом, жандармами и охранкой. В тюрьме сидел. А вы — жандарм. Вы подобных мне на каторги и в тюрьмы отправляли.

— Смиритесь, Феликс Эдмундович. Раньше и я был таким, знаете ли, непримиримым. Считал революционеров, а конкретно эсеров воплощением зла, императора — опорой России. После Февраля все смешалось. За три месяца пришлось повзрослеть. Трудно меняться на пятом десятке, да-с. Большевики возьмут власть, я прилагаю к этому максимум усилий. Тогда окажется вдруг, что в России далеко не каждый до окончательной победы революции был коммунистом, боролся с жандармами, Временным правительством и обожал большевиков. Образованные люди, как мы с вами, товарищ, сплошь из дворян, небольшая часть из мещан, но никого из пролетариев. И без образованных не обойтись. Ваше героическое прошлое, бесспорно, похвально. Да только и Векслер был революционером с большим стажем, и отсидел не меньше вашего. Стало быть, гораздо важнее, насколько человек сейчас ценен для революции, а не момент, когда он переметнулся из класса эксплуататоров к большевикам.

Дзержинский смолчал. Он понимал логику привлечения на свою сторону выходцев из самых разных социальных групп. Но в своем спутнике спинным мозгом чувствовал врага, исконного, застарелого, не меняющегося в угоду обстоятельствам. Лишь когда впереди показались двери доходного дома, где обосновался Шауфенбах, поляк зло заметил:

— Тем не менее в социалистов-революционеров вы будете стрелять гораздо охотнее, чем в бывших сослуживцев по жандармскому корпусу. При случае столь же решительно выстрелите в большевиков.

— Зря вы, товарищ, — ответил Никольский, внутри себя соглашаясь с глубинной правотой Дзержинского. — Террористы, бросающие бомбу в толпе и обрекающие на смерть случайных прохожих, — абсолютное зло, бороться с ними можно лишь как с дикими хищниками: отстрелом или уничтожением лесов их проживания. Большевики — единственные, кто может сохранить единство России и обеспечить будущее ее народа. Поэтому если для их защиты мне придется убивать бывших царских офицеров — никуда не денусь. Да, бомбистов уничтожать морально легче. Но для всех ямка роется на два метра. Удовлетворены?

— Нападение на эсеров есть неофициальное поручение товарища Ульянова, я не могу его проигнорировать. Но потом наши пути, надеюсь, не пересекутся.

— Нам не детей крестить, Феликс Эдмундович. Работаем.

Обширное досье Шауфенбаха на членов ЦК ПСР и низовых организаций дало картину небывалого размаха этой партии. Не имея жестких требований к неофитам, эсеры довели общую численность своих сторонников без малого до миллиона человек, а симпатизировавших им было еще больше. Улучив момент, когда Дзержинский вышел, Никольский спросил марсианина:

— Объясните, если не трудно, почему вы предпочли большевиков, а не ПСР? Эсеров намного больше, и уж жестокости с решительностью им не занимать.

— Да, стадо большое. Но лидера нет. Чернов теоретик, Керенский — пустобрех. Видели: Дзержинский, волчара прожженный, к Ульянову рванул. Чует в нем вожака волчьей стаи. А завтра вместе с вами будет резать эсеров, как овец в овчарне.

На операцию Дзержинский привлек двух польских ветеранов. Никольский прихватил Евсеева, имевшего опыт расстрела эсеров, и двух других охранников Ульянова. Поляки с подозрением смотрели на генерала, словно намекая — не дай бог с Феликсом что-то стрясется. Точно так же угрюмо зыркали ленинские телохранители, опасаясь за своего шефа. В большевистской партии, как всегда, царили добрые товарищеские отношения.

— Последний раз повторяю порядок действий. Евсеев у задней двери, вы двое у парадной. Я иду впереди, товарищ Дзержинский в трех шагах сзади, прикрывая мне спину. Я стреляю первым. Польские товарищи подчищают и обеспечивают выход после разговора с Черновым. Феликс Эдмундович, в кабинете Чернова молчите и следите за присутствующими. Вопросы? Начали!

Преодолевая последние шаги до парадного, генерал наскоро запустил в себе самовнушение. «Внутри — не люди. Там хищные звери, которых мы не смогли вовремя обезвредить из-за мягкости царских законов. Там насильники Родины, которые разрушают ее и обрекают на смерть от расчленения. Там нет мужчин и женщин, одни лишь преступники. Пришло время кары!»

Министр земледелия Временного правительства и главный идеолог правых эсеров Виктор Михайлович Чернов услышал громкие хлопки, похожие на револьверные выстрелы, но слишком уж частые. Он в недоумении поднял голову от проекта резолюции съезда Советов по аграрному вопросу и увидел встревоженные лица двух сотоварищей.

Дверь кабинета распахнулась ударом ноги. Вошедший невысокий и немолодой человек держал по «Нагану» в каждой руке, как и второй незваный посетитель.

— Не двигаться и держать руки на виду. Сесть, руки на стол. Быстро!

— Кто вы такие? — спросил Чернов, с трудом сдерживая внешнее спокойствие. Значит, он не ошибся, из-за двери действительно донеслась стрельба. Не в потолок же…

— Начальник штаба Объединенного корпуса жандармов генерал-майор Никольский. Ныне — консультант партии большевиков по вопросам безопасности.

— Чем обязаны?

— Третьего дня эсер Моисей Векслер совершил покушение, пытаясь метнуть бомбу в автомобиль товарища Ульянова. От взрыва погиб член партии большевиков.

— ЦК ПСР не утверждал акцию, — парировал Чернов.

— Открою секрет. ЦК большевиков тоже меня не уполномочивал. Что, свежие трупы в коридоре от этого оживут? Мне не нравится, когда в моих подопечных летят бомбы. Я пришел вам сказать об этом самым наглядным образом.

Эсеровский лидер сохранил потрясающее самообладание, глядя в дуло «Нагана», из которого только что застрелили его соратников. Похоже, марсианин недооценил Чернова.

— Почему вы здесь, генерал? Большевики для жандарма — такие же враги.

Никольский спиной почувствовал, как сзади напрягся Дзержинский, мысли которого удачно совпадали с мнением эсера. Чего стоит разок нажать на спуск — в неразберихе акции все можно списать.

— Я в первую очередь — русский. Большевики спасут Россию от развала, к которому вы ее подталкиваете. Они не делали терактов, не убивали невинных, действуют только убеждением. У вас руки не то что по локоть — по плечи в крови со времен ваших учителей-народников.

— Это в прошлом. Сейчас эсеры — легальная законопослушная партия.

— Только у Векслера и других ее членов другое мнение.

За спиной грохнул выстрел, помощник Чернова с воем схватился за простреленную руку. Дзержинский подскочил к нему, обыскал, вытащил «Браунинг».

— Лишнее подтверждение. Даже во время мирного разговора вы хватаетесь за оружие.

Никольский аккуратно приставил «Наган» к голове раненого и облегчил его страдания, забрызгав стену. Действительно, мирная беседа.

— Продолжим. Пока в этой комнате остается с кем разговаривать.

Чернов с горечью проводил взглядом тело, мягко повалившееся на пол.

— Нас миллион. Вас меньше ста тысяч. Вы рассчитываете победить такими методами?

— В жандармерии нас и двух тысяч не набиралось, а эсеровскую мерзость отлично прижали, после убийства Плеве у вас ни одной толковой акции не вышло. Теперь у оставшихся на свободе жандармов руки законом не связаны. Я сам с бывшими коллегами вас из-под земли достану, без помощи товарищей коммунистов.

— Хорошо. Я передам на рассмотрение ЦК ваши предложения.

— Не предложения, господин Чернов, а ультиматум. Большевики, которых я поддерживаю, действительно уступают в численности раз в десять. Сколько там трупов в коридоре? Пятнадцать? Значит, за каждого убитого большевика я уничтожаю пятнадцать-двадцать эсеров. На первый раз.

Никольский кинул на стол листки машинописи.

— На расстрел большевиков, выходящих из женских курсов, мы не реагировали. Предположение, что это ваше преступление, имелось, но прямых доказательств не нашлось. За взрыв на Большом проспекте я рассчитался. Дальше работаем по списку.

Чернов просмотрел бумаги.

— Здесь указана моя жена Анастасия Николаевна, жена Керенского Ольга Львовна. И даже дети. Они к чему в этом списке? Осведомленность демонстрируете?

— Отнюдь, Виктор Михайлович. Перед вами список на ликвидацию. После панихиды по главным эсерам где гарантия, что ваша жена не начнет мастерить бомбы в лучших народнических традициях? А выросшие сыновья Керенского не решат мстить большевикам? Сорняки нужно вырывать с корнем.

— Вы — чудовище!

— Я слышу это от организатора несостоявшегося убийства царской семьи? В таком случае и вы чудовище. Только неудачливое.

— Вам сегодняшний день с рук не сойдет.

— Угрозы оставьте тем, кто их боится. Заканчиваем. Тела из коридора похоронить тихо, за городом, без публичных истерик и проклятий в мой адрес. Или в адрес большевиков. Всем первичным организациям довести, что упаси бог если кто-нибудь потянется к револьверу или бомбе. Списочек всегда под рукой.

— Допустим. Людей мы похороним. Но когда наша партия придет к власти, не обессудьте.

— Да на здоровье. Митингуйте, агитируйте, организовывайте съезды, боритесь за голоса избирателей и депутатов. Убивать не смейте, это ясно? Вы — первые начали, пролили первую кровь. Переступили черту. Потому платите дорогую цену. Честь имею.

Дзержинский и Никольский вышли за дверь, пятясь задом и до последнего удерживая на мушке уцелевших эсеров. В коридоре мудрено было не поскользнуться в красных лужах. Безумная революция-мать, пожиравшая своих детей, плотоядно чмокнула и облизнулась в ожидании добавки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Горячее лето семнадцатого года

К концу июня Владимир Павлович неожиданно почувствовал, что охраняемый им кандидат в буонапарты утратил чувство реальности. В ходе прошедших всероссийских съездов Советов Ульянов избрал на редкость мутную линию поведения, изменив золотому правилу — говорить предельно ясно и примитивно. Заявив о национализации, а не раздаче крестьянам сельхозугодий, он оттолкнул от большевиков сельских депутатов. Как всегда проклиная оборонцев, он вдруг заявил о недопустимости сепаратного мира с кайзером.

Депутаты съезда постановили, что в стране нет сейчас партии, единолично способной взять и удержать власть. Тут Ильич громко пернул в воду, заявив: «Есть такая партия!», — имея в виду себя самого, ибо даже внутри большевистского руководства его позиции пошатнулись.

После заявления Ленина о предстоящем захвате большевиками верховной власти в стране Никольский устало ввалился к Шауфенбаху.

— Не боитесь оставлять подопечного после его очередного демарша о государственном перевороте?

— Пустое. После такого позора его могут забросать не бомбами, а разве что гнилыми помидорами. Вы же финансируете Ульянова. Разве не можете указать ему правильную дорогу?

— М-да. Рассчитывая, что к августу большевики возьмут власть, я проявил избыточный оптимизм. Что же до денег, сейчас на него льется золотой дождь. Мои оппоненты через германскую и британскую разведку финансируют партии, наиболее расшатывающие Россию.

— Может, пересмотрим нашу позицию и начнем помогать эсерам? Ульянова и Свердлова я ликвидирую.

— Погодите немного. У эсеров сейчас уникальный шанс. Через Керенского и Чернова они практически контролируют Временное правительство плюс получили большинство в выборных органах Советов. То есть в их руках обе ветви власти. Посмотрим, на что они способны.

— Мои действия?

— Ждать один месяц. Боюсь, у эсеров не хватит решительности. Пока они митингуют да совещаются, у большевиков есть время исправить тактические промахи Ульянова.

— Понимаю. Вы считаете, если эсеры не сдадут экзамен и не расправятся с большевиками, им нельзя доверить страну.

— Именно. Если в ПСР выдвинется столь же беспринципный, харизматичный и жесткий лидер как Ленин, у них есть шанс. Но я не вижу среди них никого подобного. Нынешние способны лишь на баранье блеянье о коалиционной сплоченности.

Словно услышав упрек марсианина, Керенский развил бурную деятельность. При номинальном руководстве князя Львова бывший присяжный поверенный фактически возглавил правительство.

Тем временем Ульянов осознал провалы и проявил незаурядные качества бойца, уговорив соратников на грандиозную провокацию. Одновременно с началом намеченного Керенским наступления на фронте, которое неизбежно повлечет увеличение числа жертв и недовольство в низах, большевики спланировали вооруженную акцию протеста в Петрограде для захвата столицы.

18 июня после длительной артподготовки российские войска начали наступление на австрийские позиции. Отборные ударные части добились локального успеха, на том удачи и закончились. Выглядело это примерно так. В N-ский полк на взмыленном коне мчится офицер из штаба дивизии, доставляя приказ: немедленно выдвигаться на запад, поддерживая наступательный порыв казачьего полка, прорвавшего австрийскую оборону и углубившегося в нее на три-пять километров. Усталый полковник собирает офицеров, которые уже месяц боятся заходить в расположение батальонов и рот, зачитывает им боевой приказ, нереальность исполнения которого понимают все присутствующие. Офицеры робко расползаются по батальонам. Содержание приказа становится известно солдатскому комитету, который постановляет назначить на завтра митинг для обсуждения — наступать или как. Понятно, что до митинга никто никуда не тронется. На всеполковом сборище эсеровский или меньшевистский агитатор объясняет, что для скорейшего окончания войны нужна победа над врагом, то бишь решительное наступление. Потом вылезает большевик или анархист, заявляя, что солдату война на хрен не нужна, в наступлении будут потери, а его результатами воспользуются министры-капиталисты. Естественно, сидеть в окопах куда безопаснее, полк там и остается, а митинг продолжается на следующий день, не принимая никакой резолюции. Тем временем австрийцы и немцы разбивают казаков, занимают окопы, оставленные неделю назад, не встречая сопротивления. Номер части N-ского полка можно не приводить — подобное повторилось десятки раз.

В разгар приготовлений к питерским выступлениям Ульянов неожиданно объявил себя уставшим и уехал отдыхать на лоне природы, прихватив не только Наденьку с Инночкой, но зачем-то и родную сестру. Никольский отправил с ними Евсеева и Юрченкова, сам остался в столице.

Между тем правительство предприняло робкие попытки навести порядок — выселить, наконец, захватчиков из дома Кшесинской, а анархистов из дачи Дурново. Понятно, что с нулевым результатом, и обнаглевшие от безнаказанности большевики назначили свое выступление на третье июля. В этот день по Питеру прокатились массовые демонстрации. Петросовет обратился к командующему войсками округа с просьбой защитить резиденцию Совета — Таврический дворец. В город стянулись казачьи части.

Наотдыхавшись, Ульянов в ночь на четвертое вернулся в Петроград, оставив женщин на безопасном удалении. Никольский плюнул на соблюдаемую до сего времени предосторожность и перестал дистанцироваться от пролетарского лидера, практически дыша ему в затылок. Ситуация взвинтилась до предела, инстинкты бывшего жандарма вопили о близкой опасности.

Утро 4 июля началось с радостного сообщения Луначарского, что из Кронштадта прибыло на демонстрацию двадцать тысяч совершенно мирного населения. Мирные ребята в бушлатах и тельняшках опоясались пулеметными лентами и забросили за спину винтовки. К ним присоединились столь же запасливые пацифисты из гарнизонного пулеметного полка.

Ленин с восторгом выскочил на балкон дома Кшесинской, где толкнул краткую речь, призывая идти к Зимнему и Таврическому дворцам, дабы «взять власть». Никольский поражался расплывчатости лозунгов. Что взять, куда потом положить?

Вдалеке послышались частые выстрелы. Неудивительно, на Петроградской стороне десятки тысяч распаленных и анархически настроенных вояк, в качестве противника не кайзеровские солдаты, а испуганные горожане. Ильич закруглился и торопливо уступил балкон Свердлову.

Внутри штаба сновали люди с чемоданами денег. Вначале планировали раздать участникам сегодняшнего выступления по десять рублей, но массивные западные вливания позволили увеличить премию до пятнадцати. Воодушевленные революцией, деньгами и водкой, солдаты и матросы двинулись на левый берег Невы.

Ленин суетился, отдавал множество приказаний. Небольшие группы большевиков под руководством наиболее доверенных лиц — Сталина и Троцкого — также отправились в сторону Литейного проспекта, чтобы сохранить большевистский контроль над ситуацией.

Непрерывно трезвонили телефоны. К обеду выяснилось, что оружие «для защиты от контрреволюции», имевшееся у митингующих, начало стрелять по всему городу. Троцкий спас Чернова от кронштадтских анархистов, а Сталин пытался диктовать волю меньшевистским грузинам — Чхеидзе и Церетели.

К концу дня даже самые отчаянные оптимисты в особняке Кшесинской признали, что развитие событий стало неуправляемым. Сотни тысяч митингующих, стреляющих и что-то там требующих граждан превратились в анархическое стадо. Ни Петросовет, ни эсеровско-меньшевистский ВЦИК, ни Временное правительство не были низложены. Казачьи части разгоняли повстанцев, из-за реки доносилась артиллерийская стрельба.

С 5 июля город наводнился снятыми с фронта войсками, началась зачистка Петрограда от большевистских элементов. Никольский чуть ли не на коленях убеждал Ульянова покинуть особняк Кшесинской — слишком известное место, которое наверняка будет атаковано одним из первых. Оставшиеся в нем большевики жгли документы и готовились к эвакуации.

— Ладно, товарищи. Будем изменять методы борьбы. Архиважно, чтобы пролетариат России узнал правду о контрреволюционном подавлении мирной демонстрации рабочих. Я в редакцию «Правды».

Пока ленинский автомобиль пересекал Неву, Никольский пытался утешать себя, что верные правительству части крушат повстанцев на Петроградской стороне. Редакция газеты находилась в доходном доме на набережной Мойки, в пяти минутах ходьбы от Дворцовой площади и Зимнего дворца, то есть прямо под носом у Временного правительства.

Ульянов взбежал наверх, не пожелав дождаться, когда охранники проверят безопасность. Там он вдохновил редакционную коллегию пожеланиями продуктивной работы в новых условиях вместо того, чтобы скомандовать свернуться и перейти на нелегальное положение.

Зазвонил телефон. Одна из редакционных барышень позвала Николая Павловича. В трубке сквозь треск и помехи прорвался спокойный тенор Шауфенбаха, хотя сообщенные им новости к спокойствию не располагали.

— Уходим, Владимир Ильич! Сюда казаки направлены!

Заупрямься большевистский предводитель, Никольский приготовился бить его под дых и нести к машине на руках. Но опасность — лучшая основа для благоразумия. Ульянов скатился вниз по лестнице, позабыв в редакции кепку.

Когда отъехали квартал в сторону Летнего сада, ленинский ангел-хранитель попросил Гиля тормознуть, выскочил из машины и взобрался на перила, откуда виднелся подъезд доходного дома госпожи Гау. Марсианин лишь в одном ошибся — вместо казаков туда влился молодежный отряд.

— Юнкера. Ели ноги унесли. Редакции больше нет.

— Ее много раз закрывали, — отмахнулся вождь. — Будем издавать другую газету. Пролетариат должен узнавать большевистскую правду!

Никольский не стал уточнять, что ленинская правда весьма расходится с общечеловеческой.

— На Широкую ехать опасно. Владимир Ильич, у нас есть запасная квартира Марии Сулимовой. Двигаем туда, а я узнаю, что делается в городе.

Вождь кивнул, Гиль нажал на газ.

Утром 6 июля Никольский узнал, что Сулимова есть в картотеке контрразведки, и перевез Ульянова на «незасвеченную» квартиру Каюрова в Выборгском районе, а к вечеру на квартиру Фофановой, находившуюся в начале Сердобольской улицы. Туда же подтянулись некоторые верные Ленину члены ЦК — Сталин, Свердлов, Орджоникидзе, Зиновьев.

— Товарищи, у вас есть час на совещание. Нет гарантии, что контрразведка не отправила за кем-либо из вас филера. Учитывая беспорядки, им нужно не менее часа на сообщение о месте нашей встречи и на выдвижение отряда.

— За мной нэ было филеров, — возразил Сталин.

Остальные тоже почему-то были в этом уверены.

Оттого ни в час, ни в два не уложились. Перемывали кости Бухарину, Володарскому, Рыкову, Каменеву и другим активистам РСДРП(б), которые не пришли в телячий восторг от событий 3–4 июля.

Несмотря на отсутствие публичного приказа об аресте Ульянова, Никольский чувствовал, как сжимается удавка. Ленин сейчас — как загнанный волк. Из-за совещания слишком многие знают о месте последнего логова.

В половине второго ночи со стороны Большого Сампсониевского проспекта по цепочке замигали огни карманных фонариков.

— Тревога! Уходим!

Революционеры толпой выкатились в теплый июльский сумрак. Ульянова сунули на переднее сиденье авто, водитель дал газ и рванул в сторону Черной речки. В этот момент с проспекта на Сердобольскую поворачивал грузовик. Он остановился у первого дома, из кузова посыпались солдаты. Из-за грузовой машины показалась легковая, с нее явно заметили беглецов и пустились в погоню.

Изношенный «Тюрка-мери» завывал движком, грохотал трансмиссией и скрипел рессорами, но не мог оторваться от мощного «Рено». Никольский в который раз ругнул себя, что во время денежного дождя, пролившегося на большевиков, он не убедил прикупить для Ульянова экипаж поновее.

Ленин покрутил головой, затем изумленно застыл, увидев на заднем сиденье… себя. Вождь-2 тоже носил кепку, черный костюм-тройку с черным же галстуком в белый горошек.

Тем временем погоня приблизилась.

— Степа! Дай «Маузер»!

Гиль, не отрываясь от управления бешено скачущей машиной, протянул деревянный футляр. Никольский с «Маузером» в руке открыл на ходу дверь, встал на подножку, рискуя каждую секунду слететь на мостовую. Левая рука вцепилась в дрожащий кузов авто, правую с оружием он пристроил сверху на предплечье и попытался взять в прицел черное пятно над фарами «Рено».

Дзержинский спрашивал, каково будет стрелять в офицеров. Вот и случилось. В машине наверняка гарнизонные контрразведчики. Простите, православные, беру грех на душу во имя России. С этими мыслями, совсем не способствующими прицельному огню, генерал аккуратно опустошил магазин. Куда и как попал или не попал — неизвестно, но одна фара «Рено» погасла, а водитель преследующего авто как будто чуть сбросил газ и разорвал дистанцию. С правого борта машины тоже появились вспышки выстрелов — кто-то стрелял, высунув руку в окно.

— Степан, сворачивай налево на Головинскую! — Никольский вернулся на сиденье. — Тормозишь у первого проулка. Там мы с Ильичем выпрыгнем. Проскочишь квартал, высаживай Павла и гони что есть мочи. Потом свяжись с Шауфенбахом.

Мерзко тренькнула пуля. Заднее стекло осыпалось.

— Поворачиваем! — предупредил Гиль, со свистом вытертых шин вписываясь в вираж. Тут же тормознул у темного зева подворотни. Генерал спрыгнул с подножки на ходу, рванул правую переднюю дверцу, выдернул вождя с сиденья и швырнул его под каменные своды. «Тюрка» сорвался с места, но не успел как следует разогнаться, как улицу осветила единственная фара «Рено». Никольский вжал Ульянова в стену. Преследователи промчались на расстоянии каких-то трех шагов.

По сравнению с грохотом внутри авто здесь оказалось неправдоподобно тихо. Автомобили удалялись, умолкло даже их эхо, отраженное от слепых петроградских окон. Внезапно издалека послышался грохот удара. Через несколько секунд донеслись хлопки выстрелов.

Владимир Павлович выпустил революционного предводителя из объятий. Они перевели дух. Как и везде на рабочих окраинах, здесь пахло помоями и котами.

— Нужно теперь к товарищам Аллилуевым. Туда и Иосиф направится всенепременно. Если его не арестуют.

— С чего бы, Владимир Ильич? Даже если его и задержат, то на улице. Хоть и военное положение, комендантского часа нет. Приказа хватать всех большевиков подряд — тоже. Хуже с парнями, которых Гиль после нас высадил. Не нравится мне та перестрелка.

— Революция не забудет товарищей, отдавших за нее жизнь.

Хорошо, что из-за полумрака Ульянов не видел взгляда, который Никольский бросил на лысого демагога. Вслух пришлось говорить совсем не то, что вертелось в голове.

— Аллилуевы живут на левом берегу, на Рождественке. Слишком далеко и опасно. Я знаю другую квартиру, где можно отсидеться до утра. Затем найду транспорт и доставлю вас к Сталину.

Они пробирались проулками, переулками и проходными дворами, держась стен и теней. Светлая петроградская ночь насмехалась над их попытками двигаться скрытно. Ульянов поднял воротник и натянул на самые уши картуз Никольского, но все равно остался весьма узнаваемым.

Обошлось без происшествий. Днем Ленин нацепил бороду веником, рясу, крест и в боевом наряде православного батюшки благополучно проехался на извозчике до Рождественского округа. По пути спросил Владимира Павловича:

— Архизабавно получается, вы не находите? Жандарм спасает большевика.

— Бывший жандарм спасает бывшего помещика, сына статского советника и внука еврейского лавочника.

— Не передергивайте, батенька. Поместье давно продано.

— Жандармские погоны тоже давно сняты. Мы оба из «бывших», Владимир Ильич.

— Позвольте полюбопытствовать, откуда такие подробности про мою семью?

— Ну, дедушка Сруль-Израэль Бланк в досье Александра Ульянова фигурировал. Так что готовьтесь — когда станете во главе России, ваши враги непременно русским напомнят, какого происхождения их вождь.

— После победы пролетарской революции нации уравняются.

— А тысячелетний антисемитизм вы устраните за три дня.

— Увидите, уже при нашей жизни Россию ждут решительные перемены к лучшему. Вы в силу своей профессии смотрите на ситуацию узко и не понимаете перспектив. Откровенно мне вас жаль.

Сталин и Зиновьев извелись ожиданием, приплясывая от беспокойства. Здесь вождь лишился не только накладной, но и родной рыжеватой бороденки вместе с усами. Униформа священнослужителя уступила место потрепанной рабочей одежде, лысину прикрыл парик. Зиновьев также принарядился.

Никольский ожидал, что провал восстания и переход на нелегальное положение обескуражит большевиков. Ничуть не бывало. Они взахлеб обсуждали главное достижение — привлечение к демонстрации на своей стороне до полумиллиона человек в одном только Питере. Сотни погибших и не менее тысячи раненых упоминались вскользь, как использованный расходный материал. А подпольная деятельность, секретность и конспирация им настолько привычны по царским временам, что революционеры чувствовали себя как рыба в воде.

9 июля Ленин и Зиновьев в сопровождении Сталина, Аллилуева и Никольского совершенно открыто отправились на Приморский вокзал, а дальше вместе с Емельяновым добирались до деревни Разлив, избрав своей резиденцией обыкновенный шалаш. Пожалуй, ссылка в Шушенском кажется курортом по сравнению с шалашовым существованием, злорадно подумал генерал, который предпочел вернуться в Петроград. Благодаря демаршу к Чернову он теперь настолько известен в эсеровских кругах, что присутствием в Разливе привлек бы ненужное внимание.

Несмотря на разгром штаб-квартиры ЦК в особняке Кшесинской и уничтожение редакции «Правды», практически все члены большевистского Центрального комитета остались в столице на легальном или полулегальном положении. Объявив РСДРП(б) вне закона, временные правители распорядились арестовать лишь Ульянова с Зиновьевым. Последний, в девичестве — Герш Апфельбаум, выглядел далеко не самой яркой фигурой событий 4 июля. К тому же он выступал последовательным противником ленинского апрельского курса на немедленный захват власти. Чем не угодил властям именно Зиновьев, трудно понять.

Гиль разбил машину о брошенную среди переулка повозку, но сумел выбраться пешком. Ленинского двойника контрразведчики застрелили при задержании. Павел Васильевич Юрченков бросил оружие и отделался арестом на неопределенный срок — смертная казнь в демократической Российской республике официально не применялась.

Никольский отметился о прибытии у Свердлова и отправился к Шауфенбаху. В просторной квартире на Фонтанке царили пустота и чистота. Телефон молчал, а марсианин неторопливо изучал газеты в кабинете. Больше никого там не было.

— Ульянов в безопасности, но не у дел. Большевики проиграли, — без предисловия начал Владимир Павлович. — Во время мятежа погибло свыше трехсот человек. Я ранил из «Маузера» офицера, с которым был знаком до революции — достойнейший человек. 6 июля германская армия начала наступление. Наши войска дивизиями бегут от немецких батальонов. За какую сторону играете, герр Александер?

Шауфенбах отодвинул газеты.

— Хотите сказать, что ленинцы не оправдали моих надежд и прогнозов. Частично вы правы. Но и эсеры не выдержали экзамен, причем повели себя глупо и нерешительно. Им помогай, не помогай — все одно.

— Не соглашусь. Восстание они подавили, Петроград удержали.

— И что? В сознании масс пролитая на улицах кровь на совести Временного правительства и эсеро-меньшевистского ВЦИК. Большевики набрали очков. Знают, что могут при желании поднять на акцию протеста полмиллиона только в Петроградской губернии.

— А смысл? Их загнали в подполье, как крыс.

— Нормальное состояние для радикальной оппозиционной партии.

— То есть вы полагаете, что будущее за большевиками, а не эсерами?

— С большей степенью вероятности, чем в марте. Судите сами, Владимир Павлович. Керенский подтолкнул армию к попытке наступления, которая с треском провалилась. Снял с фронта казачьи части и самокатный полк, на улицах Петрограда солдаты стреляли в русских же солдат и матросов. Браво. 4 июля даже идиоты поняли, что демонстрации переросли в попытку государственного переворота. Но только 7 июля издан приказ об аресте Ульянова и Зиновьева. Свердлов, Сталин, Луначарский — вне претензий.

— Да, решительности недостает. Но именно здесь мы могли бы помочь. Устранить большевистскую верхушку, — Никольский подумал, что Ульянова он казнил бы собственноручно, невзирая на отвращение к смертоубийству.

— Не спешите лить кровь, господин жандарм. Лучше посмотрите, как умеренные распорядились мнимой победой. Керенский сместил Львова, осталось лишь четыре министра, представляющих буржуазные партии. То есть эсеры с меньшевиками оттолкнули от себя правых. Дальше — больше. Петросовет и ВЦИК практически утратили значение. Эсерам не нравится, что там представлены другие партии, включая большевиков. Тем самым Керенский и Чернов утратили видимость народной поддержки, которую получали через Советы. Тут или-или. Для игры в демократию нужна представительная власть, при диктатуре давить оппозицию, не оглядываясь на сантименты. У них решения половинчатые. Керенский пытается быть немного беременным, частично — целкой.

Никольский впервые услышал от неэмоционального Шауфенбаха столь резкие и грубые выражения. Похоже, российская действительность доконала даже инопланетянина.

— От имени Временного правительства наш политический гений подписывает договор с Украинской радой о малороссийской автономии. Понимаете, что это значит? Если столицу с трудом контролируют, о какой власти можно говорить по отношению к «автономии». Финский сейм объявил о «неотъемлемых правах» финского народа и запретил Временному правительству вмешательство во внутренние дела. Правительство приняло плевок лицом, утерлось и не вякнуло. Территория начала дробиться.

В начале разговора Никольский то стоял напротив стола, то расхаживал по кабинету, пытаясь хоть в движении разогнать черноту, скопившуюся в душе. Теперь он сел на стул и попробовал найти аргументы против большевиков.

— Но Ульянов называл аннексией попытки удержать Украину и Финляндию.

— Неужели вы не поняли главного отличия? Умеренные создают видимость соблюдения обещаний. Ленинцам — плевать. Ульянов может заявить о независимости Украины и Бессарабии. Да пусть Рязани и Москвы, лишь бы добиться власти. Потом отдаст приказ ввести туда 1-й пулеметный Петроградский полк и утопить в крови сепаратистов. Вы хотя бы одного такого уникума можете назвать среди умеренных?

— Что же дальше?

— Сделаем небольшую паузу. Керенский с компанией настолько последовательно намыливает себе веревку, что мешать ему нельзя. Достаточно толчка, и нынешнее хрупкое равновесие разлетится, большевики воспользуются моментом. Не получится — будут пробовать снова и снова. Не в августе, но до конца года у них точно что-нибудь обязательно выгорит.

— До конца года состоятся выборы и состоится Учредительное собрание. У России наконец появится шанс на легитимную власть, — Никольский уцепился за последнюю соломинку.

— Если большевики не одержат перевес на выборах, они не признают собрание и будут точно так же бороться, как с Временным правительством. Возможно — просто разгонят. Подводим итог, Владимир Павлович. Я надеюсь, к Ульянову вернется способность четко формулировать лозунги без заумных теоретизирований. Всеобщий мир, землю раздать крестьянам, фабрики — рабочим. Голытьба под эти призывы пойдет даже за чертом с рогами. Ленинцы победят, мы умоем руки.

Говорят, крокодилу нужно плотно поесть раз в год, в остальное время он обходится перекусами. Никольский не знал, насколько верна байка о крокодилах, но марсианин напоминал ему именно такую хладнокровную рептилию, которая загнала в угол жертву и равнодушно ждет, когда та попадет в зубастую пасть. Не важно сколько ждать — месяц или полгода, хищник не торопится, дичь обречена. В качестве жертвы — Россия.

— У меня отпуск? — спросил Никольский, у которого кончились доводы.

— Попрошу выполнить два поручения. Во-первых, вместе с Ягодой пристально следите за Троцким. Он зачем-то отпустил Чернова, спасая его от анархистов, ведет себя открыто, нагло, не скрываясь. Претендует на первые роли в ЦК, хотя только в мае вернулся в Россию и лишь в июне вступил в партию.

— Нормально. Большевистские лидеры наглые и честолюбивые.

— Да. Но здесь беспрецедентный случай даже по левацким меркам. Вдобавок у меня есть подозрения, что он — агент моих конкурентов.

— Странно. Троцкий объективно усиливает большевиков, то есть играет вам на руку.

— Временно — да. Потом он превратится в дестабилизирующий фактор. Поэтому энергию Троцкого нужно использовать лишь в короткий промежуток времени, когда тактическая цель обеих наших закулисных групп совпадает. Затем его нужно отстранить или даже физически ликвидировать.

— Хорошо. А второе поручение?

— Вы только что ходатайствовали за социалистов-революционеров. Чудно. Налаживайте отношения с левыми эсерами. В идеале их крыло должно полностью порвать с ПСР и влиться в компартию.

— Они не простят мое жандармское прошлое и резню у Чернова.

— Не разделяю вашу категоричность. Верностью большевикам вы перечеркнули царский послужной список. Бойня — месть за их покушение и демонстрация силы. Левые эсеры — хищники, хоть и не столь клыкастые, как ленинцы. Такие уважают силу. По крайней мере попытайтесь. Всего доброго, Владимир Павлович.

В полном смятении чувств Никольский отправился в штаб-квартиру левых эсеров, где впервые столкнулся с их одиозной предводительницей.

Мария Александровна Спиридонова была воистину личностью легендарной. В 1906 году она по решению боевой организации эсеров застрелила мелкого чиновника — губернского советника Гаврилу Луженовского. Всероссийскую известность террористка получила благодаря публикациям, как ее жестоко избили, пытали и изнасиловали в поезде при этапировании в Тамбов. Она обрела ореол мученицы, несмотря на явную вину в убийстве. Эсеры казнили казачьего офицера Аврамова и помощника пристава Жданова, на которых Мария указала как на своих палачей.

По мнению Никольского, на теракты народников и их идейных последователей можно было реагировать только виселицами и пожизненной каторгой. Поэтому Спиридонову подлежало передать суду и вздернуть. Но издевательства над беспомощной арестанткой ставили власти на одну доску с преступницей. До эсеровского линчевания ни у полицейского, ни у армейского начальства не возникло мысли отдать под суд Аврамова и Жданова. То есть глумление над арестантом оказалось в порядке вещей. Николаевская империя сделала еще один маленький, но заметный шажок к той черте, за которой народ больше не захотел терпеть царя и его подручных.

В ответ на бурю возмущения петлю заменили на бессрочную каторгу, с которой Спиридонова освободилась только после Февральской революции. В Питере она оказалась в ореоле славы борца с самодержавием, а ее истерически взвинченные речи на митингах снискали ей популярность эсеровского лидера, уступавшего по популярности разве что Керенскому и Чернову.

Насилие и каторга повлияли на мировоззрение воспитанной девочки из хорошей дворянской семьи. Умеренность Временного правительства и ВЦИКа она сочла контрреволюционным, ратовала за поддержку большевиков с их путаными, но радикальными лозунгами. В итоге Спиридонова умудрилась внутри эсеров создать собственную левую мини-партию и заключила союз с Лениным. В конце июля экзальтированная дама, прозванная «валькирией революции», умудрялась сидеть на двух стульях — эсеровском и большевистском. Состояние сугубо временное, рано или поздно стулья разъезжаются, нужно делать выбор или оказаться между ними на полу.

Несмотря на грозное прозвище, Спиридонова внешне ничем не напоминала скандинавскую деву-воительницу и даже шлема с рогами не носила. На усталом лице — горящие глаза, смесь печали, сумасшедшинки и ощущения прикосновенности к какой-то вселенской мудрости, не подвластной простым смертным. На фоне весьма яркого и претенциозного убранства квартиры на Подьяческой улице — красных знамен, транспарантов с надписями «Земля и воля», «В борьбе обретешь ты право свое» — хозяйка левоэсеровской штаб-квартиры декорировалась в строгий черный костюм, пытаясь максимально скрыть свою женскую природу. Короткие темные волосы тронула седина. В углу рта тлела папироса.

— Так вот вы какой, жандарм-большевик.

Она не протянула руки. Вовлеченные в революцию дамы обычно пожимали руки крепко, демонстрируя, что они — партийные товарищи, а не институтки. По слухам, валькирия вообще не терпела прикосновений из-за последствий психологической травмы в 1906 году.

— Уполномоченный по координации действий с левоэсеровскими союзниками Владимир Павлович Никольский, — мужчина коротко кивнул.

Получилось слишком по-военному. Присутствующие революционеры оживились.

— У кого-то в большевистском ЦК отличное чувство юмора. Уж не думала, что передо мной, каторжанкой, будет стоять навытяжку, бодаться головой и щелкать каблуками жандармский генерал-майор.

Темные глаза обшарили большевистского посланника с болезненным интересом и каким-то лихорадочным возбуждением. Казалось, что Мария ежесекундно может сорваться на истерику и крик, начав стрелять, как в далеком девятьсот шестом.

— Ошибаетесь. Вы — не каторжанка, а свободный человек.

Спиридонова вышла из-за стола, приблизилась, выпустила облако табачного дыма. Не прицельно в лицо — дворянское воспитание удерживает от крайностей. Но достаточно невежливо.

— Хотите сказать, что я бывшая каторжанка. Стало быть, вы — бывший жандарм. То есть совсем уже не он. Так, товарищи?

Эсеры одобрительно засмеялись. Острый язык их предводительницы хорошо известен.

— Рад, что с первых фраз у нас взаимопонимание, сударыня. Разрешите присесть и закурить.

— Извольте. Но учтите. Бывших каторжан — не бывает. Одиннадцать лет каторги со мной. Все, как один. И шестнадцать дней, когда я ждала исполнения смертного приговора, пока не узнала про царскую «милость» о замене виселицы каторгой. И ночь, когда в поезде на Тамбов меня много часов подряд избивали, пытали и насиловали такие, как вы. Или вам подобные. И не надо мне говорить, что надо мной издевались не вы лично, — в голосе Спиридоновой зазвенели истерические нотки. Она спорила с Никольским, возражая на реплики, которые он и не думал произносить. — Двое насильников давно мертвы. Вас это абсолютно не оправдывает. Вы — часть машины, которая душила народ. Поэтому бывших жандармов тоже не бы-ва-ет!

— Потрудитесь прямо здесь расстрелять или во двор выведете? — Владимир Павлович закинул ногу за ногу, откинувшись на стуле, выпустил красивое колечко дыма и улыбнулся в усы.

Эсерка словно натолкнулась на висящее в воздухе невидимое препятствие. Чего-чего, но такого она от царского сатрапа не ждала.

— Не обязательно. Могу позвонить Чернову, он будет рад услышать, что виновник расстрела его товарищей у нас.

— На здоровье. Виктор Михайлович разумный человек, хоть у нас и есть идейные разногласия. Он знает, что моя акция была ответом на авантюру эсера Векслера и в случае необходимости может быть повторена не единожды. У вас традиция, еще дореволюционная — отвечать от имени партии за действия ее членов. Или вы станете отрицать, что эсер пытался убить Ульянова?

Спиридоновой показалось, что проще пережить новое изнасилование, чем признать свою неправоту.

— Ваши методы неприемлемы. Я проинформирую товарищей из большевистского ЦК, что они выбрали неудачного кандидата для контакта с нами.

— Сожалею. Честь имею, товарищи!

— Стойте, генерал! — Мария снова подошла к поднявшемуся со стула Никольскому. — А ведь вы боитесь. Потому так легко согласились уйти и доложите Свердлову, что сумасшедшая Спиридонова вас выгнала.

— Несомненно. Я также трусил зайти к Чернову, где собралось два десятка вооруженных боевиков, потому перестрелял их как куропаток. Трясусь здесь, имея один «Наган» против вас пятерых. И товарищ Троцкий боялся, в одиночку вырвавший Чернова из лап целого отряда анархистов. Нет, мы — трусы. Монополия на храбрость у ПСР.

— Как вы смеете…

— Я не все сказал. Когда вы четвертого июля приветствовали кронштадтских матросов, призывая арестовать Временное правительство, где правят ваши товарищи Керенский и Чернов, я аплодировал вашему мужеству. Не подумал, что как члену эсеровской партии вам ничто не грозит. Зато Ульянова я трусливо увез под пулями и подстрелил офицера контрразведки.

— Как вы можете! Мне никто после Нерчинской каторги…

— Заканчиваем, Мария Александровна. Я не горжусь тем, что мои коллеги сделали с вами одиннадцать лет назад. Но в феврале чудовищно изнасилована была вся Россия. Только вместе мы можем вылечить ее. Теперь решайте — работаем или мне объяснять товарищам, что дело встало из-за мелких разногласий?

— Скажите тоже — после женской истерики!

— А это неправильно. Когда мужчина осмеливается сказать про дамскую глупость или истерику, он унижает женщину, намекая на ее умственную ущербность по сравнению с сильным полом. Я вас уважаю, признаю ваше право иметь мнение, отличное от моего, и не хочу говорить гадости.

Никольский окинул взглядом эсеров. По лицам заметно, что они давно не видели, чтобы их предводительница получала подобный отпор. Длинноволосый брюнет подал голос:

— Он и правда не из робких. Мария, позволь ему высказаться, с чем пришел.

Валькирия вернулась за стол. Она до сих пор была возбуждена. По щекам растекся нездоровый румянец, на шее переходивший в красную сыпь, уползающую под высокий стоячий воротник блузки.

— Что у вас там?

Генерал снова присел и извлек из папки пару машинописных листков.

— Не хотелось по телефону, его наверняка прослушивает контрразведка. Это список частей округа, где слишком сильно влияние правых и умеренных. Мы планируем с военными комитетами проведение митингов. Большинство солдат — вчерашние крестьяне. У вас с ними лучше получается говорить. Предлагаем: пусть выступает наш оратор и левый эсер.

Спиридонова проглядела список.

— Тут Дикая туземная дивизия. Вы всерьез рассчитываете в чем-то убедить кавказских мусульман?

— С ними тоже надо работать. У нас в ЦК двое кавказцев, у вас — Прош Прошьян. Правильные слова и для них можно найти. Они тоже из крестьян, пасли овец в своем ауле, — Никольский сделал паузу и добавил: — Горцы трепетно относятся к красивым женщинам.

— Комплименты — буржуазный пережиток, — отмахнулась эсерка. — Давайте начнем с менее экзотических войск. Кстати, генерал. Лично вы на митингах выступаете?

— Сожалею, не оратор. Наше дело тайное и непубличное.

— Зря. О мужестве целую речь толкнули. Ладно, предложение такое. Послезавтра в полдень намечено выступление в самокатном полку. Мы также приедем. Желаю вас там видеть. Наш разговор не окончен.

— С удовольствием продолжу.

Он ушел, спустился на мостовую, а перед внутренним оком продолжали сиять жгучие глаза каторжанки, окруженные темными нездоровыми кругами.

При свете дня и в окружении двух тысяч военных велосипедистов Спиридонова выглядела лучше, хотя женственности в ней не прибавилось. Но когда она начала говорить, постепенно распаляясь и с громкой тональности переходя на крик, от нее разлилась необычайная энергетика, волной накрывшая присутствующих на митинге. Речь эсерки была абсолютно грамотной, понятной и идеологически выверенной. Она четко ориентировалась на солдат, явное большинство которых составляли выходцы из села, мечтавшие вернуться туда же, скинув шинель. Отзываясь на самые сокровенные солдатские чаяния, она внушала, что земля — столь же общее благо, как и воздух. Каждый вдыхает, сколько его вмещают легкие. Так же и земля должна быть в пользовании тех, кто ее обрабатывает. Задача забрать угодья у помещиков и капиталистов — вот ближайшая задача, а не ожидание неизвестно когда созываемого Учредительного собрания.

Солдаты аплодировали эсерам гораздо громче, чем выступавшему первым Луначарскому. Большевистский лозунг о союзе городского пролетариата и беднейшего крестьянства их смутил. В деревне уважаются крепкие крестьяне, а не малочисленный сельский пролетариат — пьяницы и лентяи.

Сорвав овации, валькирия посмотрела на Никольского, усмехнулась, сунула в губы неизменную папиросу и спустилась с трибуны. Владимир Павлович угостил ее огоньком.

— Прошу проводить меня до Подьяческой. Обсудим дальнейшие действия по пути.

На мягком заднем сиденье «Роллс-ройса», конфискованного революционерами у какого-то эксплуататора народных масс, Мария, не прекращая дымить, заговорила совсем о другом.

— Расскажите. Вы отправляли сотни людей на каторгу. Как вам теперь удается жить среди нас, в глаза смотреть?

— Боюсь разочаровать, но лично я ведал охраной железных дорог, а потом служил в штабе корпуса.

— Помню-помню. Железнодорожников на Нерчинской каторге было много. В 1906 году при подавлении восстания на Сибирской железной дороге жандармы имели разнарядку: пятнадцать-двадцать бунтовщиков на каждой станции. Тащили всех подряд, даже не работавших на дороге или выступавших против забастовки. Одного алкоголика повязали, хотя он пропьянствовал и слыхом не слыхивал о восстании. Мы, идейные революционеры, понимали, чем рискуем, хотя даже и представить не могли, на какие мучения и унижения вы нас обрекаете. Этих ни в чем не повинных рабочих избивали, пытали, истязали голодом и холодом точно так же, как и настоящих политзаключенных. Почему вы молчите?

— На вас смотрю. Моя старшая дочь чуть моложе вас. Точно так же хорошела в возбуждении, читая стихи. А, про пытки? Я на железной дороге с четырнадцатого по шестнадцатый, ни одного бунта не было. Ловил германских диверсантов, пытавшихся портить мосты и пути, охранял перевозки царской семьи. А штабная работа — это бумаги, материальное снабжение. Еще раз простите, что не оправдал ваших ожиданий.

— Вы одним миром мазаны. Хотите сказать, что, попади в охрану каторги, вы бы нам пуховые перины взбивали?

— Перины — нет. И послаблений бы не давал. Но пыток и издевательств над заключенными не допустил бы.

— Белые перчатки. Как это наивно и… пошло. Пусть лично вы не избивали арестантов, но были винтиком системы, которая удушила первую революцию и расправилась над неравнодушными русскими людьми, у которых оставалась хоть капля совести. Ненавижу.

— Мария Александровна, мне даже жаль вас расстраивать. Соврал бы, что лично запорол плетьми десяток эсеров, чтобы дать вам удовлетворение. Но врать не могу. До войны я был обычным артиллеристом, мою часть, как назло, против повстанцев не вызывали.

— Жан-дарм! — Спиридонова сменила догоревшую папиросу на свежую. — Все равно вы жандарм, хоть и перекрасились в большевика.

— Да. И ничуть не жалею ни о первой, ни о второй службе.

— Вот как?

— В армии я защищал государство, которому присягал. Считал это правильным делом, а врагов государства — своими врагами. Да, царские власти сделали массу глупостей и жестокостей, из-за которых произошел Февраль. Но тогда у нас была могучая империя. Представьте, на нас напала бы Германия не нынешняя, истощенная войной, а образца 1914 года. Кто бы ее остановил?

— Вы же вроде как большевик. И должны поддерживать лозунг поражения собственной буржуазии в империалистической войне с внешним врагом.

— Нельзя доводить этот лозунг до абсурда. Никто не желает германской оккупации Москвы и Петрограда.

— Допустим, хотя я вам ни на грош не верю. А почему перекинулись именно к большевикам? Обиделись на Временное правительство за неделю на гауптвахте? Это такая мелочь по сравнению с камерой смертников или годами каторги.

Потому что меня об этом убедительно попросило непонятное нечеловеческое существо, доходчиво втолковав, почему большевики — наименьшее зло. Вслух Никольский сказал совсем иное.

— Россия разваливается на глазах. Большевики — единственная партия, которая открыто заявляет, что введет диктатуру от имени городского пролетариата. В демократию уже наигрались.

— Понятно. Диктатура жандарму по душе. Вы нашли в них родственные души?

— Большевистская диктатура — временное явление, чтобы снова собрать страну в кулак и дать ей легитимную власть. Потом уже возможна свобода и демократия.

— Жаль, что вы не выступаете на митингах. А, это я уже говорила.

Спиридонова надолго замолчала. Никольский наблюдал за ней искоса. Взвешенной и уравновешенной натурой революционерку нельзя было назвать и в первом приближении, она моментально возбуждалась, загоралась, покрываясь краснотой и сыпью, столь же быстро успокаивалась. Но считать ее психически больной — явное преувеличение. Логически выверенные доводы Шауфенбаха о перспективах России она воспринимала вполне здраво, хотя и пыталась придать событиям несколько иное направление, диктуемое ее мировоззрением.

— Где ваша дочь?

— Семья далеко, за границей. С марта.

— Наверно, трудно.

— Вас удивляет, что у жандармского сатрапа жизнь, как у людей — жена, дети?

— Нет. Для вас это нормально. Революционеры не могут позволить себе такую роскошь — слишком долго сидят по тюрьмам и каторгам.

— Мария Александровна, острог позади. Вы мужественно перенесли испытания, не сломлены духом. Молоды, красивы. Тысячи мужчин слушают вас, открыв рот. Ваша личная жизнь — в ваших руках.

— Давайте не будем обсуждать ее, товарищ жандарм.

Странно. Никольскому показалось, что эсерка глянула на затылок Проша Прошьяна, который не мог не слышать их разговор в мягко рокочущем лимузине. Как будто дала понять, что не хочет обсуждать это при членах партии. Все возможно. Он настолько далек и антагонистичен, что ей проще вести откровенный разговор именно с ним. С эсерами надо держать марку, быть самой свирепой волчицей в стае боевиков и убийц. Не дай бог дать заподозрить в себе женскую слабину.

— Лучше скажите, вам известно о военных объединениях?

— Естественно. Сам возглавляю одно из них. С ними охраняю Ульянова и, простите, Чернова навещал тоже в подобной компании.

— Я не о кружках по интересам бывшей царской охранки, а о старших офицерах и генералах, что собираются вокруг Корнилова, Брусилова, Крымова и иже с ними. Может, ваше место там, а не с большевиками?

— Не дает вам покоя, Мария Александровна, большевистская служба бывшего генерала. Аж извелись, подыскивая мне подходящее место.

— И тем не менее?

— Ничего у них не выйдет. Если попробуют свергнуть Керенского, против них восстанет вся Россия. Временное правительство хотя бы пытается рядиться в народные одежды. Диктатура от имени генералитета не пройдет. Они и сами понимают. Второй путь — закрутить гайки силами военных, подчиненных правительству. У вашего товарища по партии кишка тонка, чтобы руководить страной и армией при чрезвычайном положении.

— У Керенского?

— У кого же еще. Мы с вами только что агитировали против войны и против Временного правительства. Представьте на секунду, что попробовали бы подобное заявить в отношении кайзера или австрийского императора в их частях. Видите пару осин? Мы бы отлично на них смотрелись в пеньковых галстуках. В воюющей армии нельзя иначе. А у Керенского — можно. Любое военное выступление только приблизит большевистский переворот.

— Логика в ваших рассуждениях есть, — признала эсерка. — Только ведь прогнозы разные бывают.

— Это не прогноз. Я точно знаю, — улыбнулся Никольский в усы.

— Откуда? У большевиков имеются особенные источники информации?

— Простите. Об этом не могу говорить. Но большевики тут ни при чем.

— Туману нагоняете. Ладно. Время покажет.

Неумолимое время показывало, что коммунисты, несмотря на промахи, слабость программы, растерянность от дезертирства с поля боя Ленина и Зиновьева, продолжали набирать популярность в ключевых городах — Питере и Москве. Эсеры не понимали, что высокая концентрация промышленного пролетариата в двух столицах позволяла в кратчайший срок, просто раздав оружие своим сторонникам, получить плохо обученную, но слегка боеспособную армию. Многочисленное крестьянство хорошо как электорат, но никуда не годится для оперативного захвата власти.

Керенский вместо того, чтобы провести выборы в Учредительное собрание и за счет эсеровского большинства обеспечить легитимную власть, тянул и интриговал. Не дожидаясь собрания, он объявил Россию республикой. Тем, видать, сделал великое дело, ибо Россия с начала марта управлялась исключительно выборными органами — Временным правительством, созданным на костях избранной Государственной думы, и Советами. То есть была республикой де-факто. Ничего не поменяв по существу, Александр Четвертый, как он себя величал вроде бы в шутку, устранил одно из оснований созыва Учредительного собрания — определение формы правления государством. Но раз республика — давайте избирать парламент. С этим Керенский тоже не спешил, не имея уверенности, что сохранит власть после выборов.

Никольский бывал у левых эсеров раз или два в неделю. Своим не стал, но они перестали тянуть руки к «Браунингам» при его появлении. Со Спиридоновой дискутировал без особой остроты. Она по-прежнему называла его «товарищ жандарм», но без ненависти. В ее устах эти слова звучали как партийная кличка.

После взрыва в Казани и активизации Корнилова валькирия приняла Никольского у себя в квартире, расположенной в квартале от их штаба. Она жила там вместе с двумя эсерками, одна из которых сотрудничала в «Земле и воле», а вторая, по существу, была лишь кухаркой и горничной. Несмотря на проживание трех дам, квартира почти не носила следов женской руки, кроме разве что чистоты и порядка. Социалисты-революционеры с марта были практически правящей партией, хоть и в коалиции с правыми, а жилье до сих пор напоминало временный приют подпольщиков, готовых в любую секунду пуститься в бега.

— Хотела бы услышать ваше мнение, господин Никольский, об ультиматуме главковерха.

— Мы столько раз с вами обсуждали расстановку сил, что вы наверняка угадаете мои суждения.

— Я настаиваю.

Островком домашнего уюта в казенной обстановке квартиры был круг света от лампы с зеленым абажуром, в котором представители заклятых союзников неспешно потягивали чай.

— Керенский в ближайшие недели ощутит последствия назначения Корнилова главнокомандующим.

— Ему не стоило его назначать?

— Какая разница. Как и все бывшие каторжане, вы разбираетесь в шахматах. Так вот, Керенский загнан в цугцванг. Каждый ход ведет к потерям и близкому проигрышу. Он слишком сильно утратил популярность, чтобы сохранить власть единолично. Поэтому привлекает партнеров, от которых требует действий в свою пользу, но делиться с ними властью не хочет.

— Да, центристское крыло нашей партии состоит из весьма честолюбивых людей. Пекущиеся больше о народном благе и развитии революции собрались в моей команде. Честолюбие вознесло Керенского, оно же его и погубит.

— Да, Мария Александровна. Корнилов — умный человек. Попавшие сюда фронтовые части немедленно задействуются, фактически против Керенского, который сам запросил их у главковерха.

— То есть произойдет столкновение. Мы не отдадим Петроград военным.

— После чего я не вижу препятствий к взятию власти левыми силами. То есть большевиками и вами.

Спиридонова замолчала минуты на три.

— Я должна этому радоваться. Но бои с корниловцами — новый виток смертей и насилия.

— Не последний и не самый главный. Как только ленинцы станут во главе России, такой поворот не понравится многим. Чем не почва для кровопускания?

— Потому, Владимир Павлович, я с ними и блокируюсь. У меня нет иллюзий по поводу Ульянова. Но поддержав большевиков при захвате власти и войдя в коалиционное правительство, левые эсеры смягчат их политику.

«Иллюзии тебя переполняют», — думал Никольский. Самая страшная из них — уверенность в возможности править страной вместе с коммунистами. Ленин не терпит ни малейшего инакомыслия.

— Что лично вы собираетесь делать после революции? Служить марксистам и дальше, уехать к семье за границу?

— Время покажет. Не очень-то меня ждет семья.

— Почему?

— После того, как избранник младшей дочери разорвал помолвку, заявив, что не собирается быть зятем «жандарма и душителя», они относятся ко мне… не очень. Я обеспечил им сносное существование. Дочки замужем. Жена тоже как-то живет. За четыре месяца одно письмо.

— Видите. Жандармское прошлое непопулярно и в ваших кругах.

— Нету никаких «моих кругов». Думаете, вы одна, кто не забыл моей службы в отдельном корпусе? У большевиков тоже отличная память. Поэтому долгой и счастливой карьеры при них я не планирую. Офицеры не в восторге от моих нынешних занятий. Вдобавок, уже далеко не молод. Сорок четыре года. Пусть осталось лет десять-пятнадцать активной жизни. Что потом? Объективно говоря, я обречен на одинокую старость.

Спиридонова закурила.

— Поразительно, до чего схоже одиночество у таких разных людей. Я, постоянно окруженная людьми — соратниками, врагами, равнодушными, иногда многотысячной толпой митингующих, — тоже совершенно одна. Не поверите, с того тамбовского вагона я не была близка ни с одним мужчиной.

Вот это да, изумился Никольский. Со мной, абсолютно чужим и классово враждебным, да изрядно отстоящим по возрасту, она говорит столь интимные вещи. Пусть у революционеров простое отношение к сексу, стыд они объявляют буржуазным пережитком, но все же…

— Разве что духовно, — продолжила она, уставившись в полумрак огромными глазами в обрамлении темных кругов и не обращая внимания на реакцию собеседника. Она говорила для себя, а не для генерала. — До отправки в Читу мне начал писать другой заключенный революционер. Из нашей переписки можно было составить отдельный роман. Чтобы получить возможность видеться, мы подали прошение о регистрации брака. Он писал, что безумно любит и прочую ерунду, в которую я с восторгом верила в двадцать два года.

— Вы вышли замуж?

— Какое там. Он оказался женат. Клялся, что не живет с женой четыре года, хочет развод. Как это обычно и бывает с женатыми. В общем, я его встретила только через одиннадцать лет после освобождения. Тусклый рыхлый мужик, с которым не о чем разговаривать.

— Вы сильно расстроились?

— Когда меня избивали ногами по голове, тогда — да, расстраивалась. Увидев Вольского, скорее рассмеялась над своими глупыми детскими мечтами. Кстати, я ему тоже не понравилась.

— Может, у него просто плохой вкус.

— Не льстите. После каторги женщины не выглядят привлекательными, — тем не менее Мария чуть поправила волосы. Женские привычки неистребимы.

— Но ведь попали вы туда молодой. Шрамов на лице не осталось. Наверняка политические заключенные были в вас влюблены поголовно. Неужели за столько лет никто из ваших единомышленников не пришелся по сердцу?

— Вам трудно это понять. В Акатуе я воспринимала их как братьев, товарищей по борьбе.

— Нет, как раз понятно. Не нашлось человека, который достучался бы до вашего женского начала и заставил забыть, что он товарищ по борьбе. Чтобы вы почувствовали в нем мужчину.

— Была еще одна причина… Мне неловко говорить. А, ладно, уже и не такое нарассказывала. После изнасилования у меня появилась безобразная сыпь, от шеи и… дальше, — она машинально тронула пальцем кожу за воротником блузки. — Я боялась, что это — сифилис. Стало быть, никаких романов.

— Я не врач. Но, по-моему, ваше небольшое раздражение — от нервов.

— Мне тюремный доктор, который вправил вывихи и залечил побои, то же говорил. Но пока не вернулась в Петроград и не сдала анализы, ни в чем не была уверена. Про нервы вы правы. Я порой куда-то проваливаюсь. Товарищи говорят, четверть часа лежу с открытыми глазами и ни на что не реагирую. Мне достаточно любой мелочи, чтобы взорваться и выйти из себя. При нашей первой встрече, когда вы говорили о недостатке мужества у эсеров, я даже «Браунинг» взвела, — Спиридонова показала маленький уродливый пистолет, настолько плоский, что почти не выпячивался в кармане ее мешковатого жакета. — Потом, ясное дело, пожалела бы. Застрелила бы единственного человека, который меня понимает, потому что бесконечно далек.

— Не только. Вас воспринимают как политика. Мне на это плевать — про политическую сторону отношений с эсерами пусть думают Ульянов и Свердлов. Вы мне интересны как личность. И, конечно, сказывается одиночество. С кем можно говорить настолько откровенно, не боясь быть превратно истолкованным? Тем более не имея возможности уронить себя в глазах собеседника — ниже уровня царского сатрапа я перед вами не паду. К сожалению, мне пора прощаться. Завтра дела с самого утра, да и вам необходимы силы, чтобы бороться за революцию.

— Даже немного жаль. Заходите… как-нибудь. Поговорим не о политике.

— Непременно. Честь имею.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Государственные перевороты

Следующее общение тоже затронуло деликатные темы, но как раз политические. Проводя Никольского в кабинет Керенского в Зимнем дворце, Спиридонова была явно удивлена просьбой премьера об этой встрече. Несмотря на явное неудовольствие формального начальника России, генерал настоял, чтобы эсерка присутствовала при разговоре. Ему требовался свидетель, пусть даже столь пристрастный и неуравновешенный.

Недовольно стрельнув глазами в сторону коллеги по партии, Керенский заявил:

— Корнилов и Крымов идут на Петроград с двумя казачьими корпусами.

— Это не новость. Вы сами их пригласили через Савинкова.

Главный министр хлопнул ладонью по столу.

— Они собираются ввести диктатуру! Распустить Советы! Правительство свести до роли придатка при военной комендатуре.

— То есть устранить вас от власти.

— Я не держусь за власть! — заявил Керенский, всем видом показывая противоположное. — Революция в опасности!

— Не думаю. Александр Федорович, мы не на митинге. Давайте назовем вещи своими именами. Насколько я помню Лавра Георгиевича по прежней службе, он умный и порядочный человек. Силами армии обеспечит порядок до выборов и проведения Учредительного собрания. Что-что, а самодержавие он не восстановит.

— Порядок, говорите? А вы понимаете, что в том порядке ни я, ни ваши большевики, ни она, — кивок в сторону Спиридоновой, — не нужны? Власть — это личное! Корнилов в первую очередь устранит угрозы своей личной диктатуре. Нас с вами.

— То есть вы предлагаете большевикам и левым эсерам остановить два армейских корпуса. Простите, как? А насчет диктатуры — пусть. Мы в оппозиции. Жесткие действия корниловцев куда больше вдохновят народные массы на выступление под красными знаменами. К тому же нам гораздо проще переагитировать его солдат на свою сторону, нежели встречать пулями тех же крестьян и рабочих, переодетых в солдатские шинели.

— Вы не цените демократию! — воскликнул Керенский. — Даже после июльской авантюры мы не разогнали большевиков. В розыске только Ульянов и Зиновьев, которые отказываются прийти на допрос. Корниловцы перестреляют ваше ЦК.

Никольский терпеливо ждал с полуулыбкой — вам нужно, вы и предлагайте, чем нас заинтересовать. Говорливая сверх всякого предела Спиридонова на этот раз молчала и наблюдала за их дуэлью.

— Передайте своему Центральному комитету, я распоряжусь вооружить питерских рабочих. После подавления генеральского мятежа отменю военное положение и сниму обвинения с Ульянова и Зиновьева.

— Сегодня же товарищи будут в курсе. К вечеру получите ответ. Но, Александр Федорович, приготовьте побольше неотразимых аргументов, чтобы рабочие проливали за вас кровь. Пока такого желания у них нет.

Всегда избегавшая телесного контакта эсерка в коридоре схватила Никольского за рукав.

— Откуда вы знали?

— Правильная исходная информация плюс логика. Как только остановим корниловцев, Керенский останется без поддержки военных, считающих, что он их предал, и Советов, которые вынуждены с винтовками в руках исправлять его ошибку. В Петрограде наготове вооруженные рабочие отряды. Продолжать или и так ясно?

— Вы необыкновенный человек. В вас есть какая-то тайна.

— Не добавили «товарищ жандарм».

— Многократно повторенная шутка не смешит.

— Тогда — честь имею. Мне срочно нужно в ЦК.

— Владимир Павлович!

— Да?

— Жаль, что вы не со мной… не с нами.

— Вступайте в РСДРП(б).

— Вряд ли. Потом поговорим.

Никольскому не удалось ограничить свое участие в Корниловском мятеже выполнением роли офицера связи между большевиками и эсеровско-меньшевистской коалицией. Слишком мало в распоряжении Петросовета было военных с артиллерийским опытом Владимира Павловича. С нелегкой руки Троцкого он возглавил южное направление обороны. Вылилось его назначение в организацию рубежа у Павловска, у которого Никольский мог сложить голову, заработать репутацию героя революции или предателя среди военных кругов. Нужное подчеркнуть.

Утром 29 августа пятитысячный отряд питерских рабочих, получивших винтовки и пулеметы стараниями Временного правительства, усиленный сомнительными подкреплениями в виде полутысячи кронштадтских морячков-анархистов, выдвинулся по дороге вдоль железнодорожного полотна в сторону Выдрицы. Генерал рассматривал нестройные колонны своего воинства со смесью раздражения и грусти. По численности — армейская пехотная бригада. По боеспособности вряд ли даже батальон. Хорошо, если рота. Но выбора нет. Марсианин абсолютно тверд: корниловцев необходимо остановить любой ценой, а народный гнев от кровопролития направить против Временного правительства.

В качестве рубежа обороны напрашивался возвышенный участок, где с двух сторон к дороге примыкали небольшие рощицы. Владимир Павлович скомандовал остановку и, пока подтягивалась растянутая вереница пушечного мяса, огреб первые издержки командования «демократической» армией. Командиры рабочих батальонов предложили провести митинг, чтобы бойцы прониклись революционной важностью момента. Их поддержал представитель Петросовета, выполнявший непонятную функцию между генералом, как бы командующим отрядом, и рабочими, признавшими в качестве власти Петросовет. Факт, что столичный Совет назначил Никольского командующим бригадой и, стало быть, делегировал ему часть своих полномочий и авторитета, для пролетариев слишком сложен в усвоении. Поэтому приказы нужно дублировать устами мужичонки в потасканном рабочем обмундировании, причем только с импровизированной трибуны, с потрясанием кулаком в воздухе и с магическими завываниями «именем революции», «смерть буржуям» и «вся власть Советам».

С морячками получилось еще забавнее. Они собрали митинг на тему, стоит ли вообще воевать, не лучше ли разойтись по окрестным селам. Крестьянки, лишенные мужиков, мобилизованных на фронт, представлялись куда более достойным и безопасным объектом для внимания, нежели передовой полк Первого корниловского корпуса.

К полудню, в самый разгар митинговых страстей, со стороны Павловска на дороге появился двубашенный бронеавтомобиль, поднимавший облака пыли. Из его недр, раскаленных под солнцем, как духовка, выбралась мелкая женская фигурка с неизменной папиросой в зубах. Женщина на позиции — всегда минус, но был и плюс в виде прицепленного к машине трехдюймового орудия.

— Мария! Зачем ты здесь? Если корниловцы не остановятся, тут будет опасно.

— Беспокоитесь обо мне, господин генерал? Даже приятно. Но вы забываете, что я не женщина, а революционер.

— Про женщину трудно забыть.

— Оставим ваши любезности на потом. Не отходя от броневика, вижу: у вас проблемы с управлением. Что вам нужно от товарищей рабочих и матросов?

— Повиновения в боевой обстановке. Особенно моряки меня волнуют. Как справиться с отрядом анархистов, не знаю. В Императорской армии я бы отдал приказ и тут же бы арестовал зачинщиков неповиновения. Дезертиров и паникеров расстрелял перед строем.

— Ныне старые методы не пройдут. Попробую убедить их.

— Буду весьма вам признателен.

Дождавшись подходящего момента, Спиридонова залезла на броню, словно Ульянов на Финляндском вокзале, и понесла патетическую чушь на тему «Революция в опасности!» Как ни странно, митинговый запал резко поменял вектор. Рабочие и матросы дружно решили повоевать. Сыграл неожиданный фактор, что «перед бабой трусить стыдно». Будто перед лицом России — нет.

Ретранслируя приказания через эсерку, революционного матроса Павла Дыбенко и столь же революционных рабочих вожаков, Никольский кое-как расставил вооруженный сброд поперек дороги. Три десятка наиболее вменяемых моряков отправились в рабочие отряды для преподавания в усеченном виде искусства заряжания и стрельбы из мосинской трехлинейки. Остальных бескозырчатых героев отвели от греха подальше на дальний фланг, образовав из них «ударный резерв» на непредвиденный случай. Ни у Дыбенко, ни у генерала не было иллюзий, что при наступлении того самого случая резервные ударники оперативно дадут деру. Но это лучше, чем будут болтаться меж рабочими и вносить дополнительную дезорганизацию.

Добыв трехдюймовую пушку для… трудно подобрать подходящее слово, скорей всего — для единомышленника, эсерка смогла найти лишь три выстрела — фугасный и два шрапнельных. Поэтому артиллерия защитников Петрограда могла оказать лишь психологическое воздействие на корниловцев. Никольский распорядился затащить орудие на возвышенное место ближе к железнодорожной насыпи. Он прикинул два варианта. Если противник отремонтирует железнодорожные пути и продолжит движение на поезде, то лучше расстрелять шрапнелью котел локомотива: его быстро не восстановишь. С этой же позиции стоит попытаться задержать корниловцев, продвигающихся пешим строем — произвести предупредительный выстрел фугасом перед наступающими или проредить первую колонну авангарда.

Трехдюймовое орудие образца 1902 года с деревянными колесами и передком для перевозки шестеркой лошадей рассчитано на транспортировку со скоростью не более шести верст в час. Езда за броневиком с куда большей скоростью ему никак на пользу не пошла.

Панорамный прицел отсутствует. Видимо, по революционной необходимости оказался в более нужном месте.

Вращая рукоятки горизонтальной и вертикальной наводки, Владимир Павлович подумал о том, что для обеспечения приемлемой точности огня требуется произвести пару пристрелочных выстрелов. Но при наличном боезапасе в три снаряда — нереально.

Потом потянулись тягостные часы ожидания. Неизвестно, когда покажется противник да и появится ли он вообще. По правилам, оставшееся время до боя необходимо тратить на окапывание. Но шанцевого инструмента нет — ни единой лопаты. Никольский обошел плотную линию обороны, проверяя, как свежеиспеченные бойцы оборудовали огневые позиции, примостившись за камнем, пеньком, кочкой или просто загорая на ровном месте. Потом вернулся к броневику, понимая, что хаотичным огнем его ополченцы могут убить несколько фронтовиков, остальные сомнут пролетарский заслон без усилий.

Спиридонова смастерила белый флаг, прикрутив простыню к жерди.

— Может, сначала повоюем?

— Белый флаг, товарищ сатрап, не только капитуляция, еще и переговоры, — закончив изделие, эсерка велела водителю прочно закрепить древко на корпусе машины. — Согласитесь, ваше войско способно на многое, но не на бой с регулярными частями. Даже мне очевидно, хоть и не военная.

— Корниловцам — тоже. Переговоры хорошо вести, имея за спиной силу, а не эту самодеятельность.

— Давайте соединим блеф с агитацией.

— Как?

— Сначала дайте предупредительный выстрел из пушки. Можно холостой.

— Лучше уже фугасом перед ногами. Чтобы комья земли в воздух поднялись. Люди с фронта хорошо понимают, что за фрукт прилетел.

— Вам виднее. Они, как минимум, остановятся. Потом выезжаю я на броневике и разворачиваю агитацию. Мои способности вы видели.

— Вас могут убить.

— Тогда можете за меня отомстить.

— Еду с вами.

— Какое благородство! Только одно условие, Владимир Павлович, и оно не обсуждается. Я еду на броне, вы — внутри. Не спорьте. Пусть корниловцы видят женщину. Вероятность, что кто-то выстрелит, гораздо меньше.

— Вы слишком рискуете. Я не могу вам этого позволить.

— И помешать не сможете. На самом деле революция требует жертв. Моя жизнь — не самая страшная жертва.

— Почему тогда не посадить на броневик Керенского? Он же, в конце концов, заварил кашу со снятием корпусов с фронта.

— Ну, моего товарища по партии наверняка подымут на штыки. Тем более что он не из тех, кто стремится принести в жертву личную безопасность.

Облака пыли, свидетельствующие о приближении людской массы, показались на юге лишь ближе к шести вечера, когда Никольский перебирал в уме неприятные нюансы вероятного ночного боя. Он кинулся к орудию, втолкнул в ствол фугас, потом долго целился, как, наверно, никогда в жизни. Столб земли и камней вздыбился метрах в двухстах от походной колонны.

— Павел! Я оставляю орудие с заряженной шрапнелью. Если не вернусь, а корниловцы начнут наступать, стреляй, не меняя наводки, когда они минуют место разрыва фугаса. Главное, больше никого к орудию не подпускай. Ясно?

Сдав орудие революционному матросу и ощущая спиной заряженный ствол, Никольский гадал, пробьют ли шрапнельные шарики тонкий металл кормы бронемашины, если в анархической голове у морячка замкнется не тот контакт. Спиридоновой — точно конец.

Валькирия расположилась на броне над водителем, держась одной рукой за вертикальную жердину с простыней, второй — за башенный пулемет. Даже на малой скорости машину немилосердно трясло и раскачивало, а эсерка ежеминутно рисковала грохнуться наземь, что наверняка болезненно и перед корниловцами несолидно.

И водитель, и Никольский держали стальные заслонки открытыми. Прятаться за ними стыдно, раз Спиридонова смело разъезжает снаружи.

Колонна начала разворачиваться в шеренги. Хорошо с точки зрения митинга: больше народа услышит. Но отвратительно в боевом плане. Цепи — построение для атаки.

Как только бронеавтомобиль тормознул метрах в пяти от солдат, революционерка встала во весь рост, завела обычную канитель «товарищи солдаты революции…». Строй сломался, фронтовики со скатками через плечо и винтовками за спиной начали обтекать броневик живым морем, отрезав путь к отступлению. Генерал понял, что теперь его жизнь и свобода зависят от демагогических талантов странной и психически неуравновешенной женщины. Он открыл дверь, вылез на подножку и вслушался.

— …Девятнадцатого июля германский рейхстаг принял резолюцию о необходимости мира по обоюдному соглашению и без аннексий. Германские и австрийские войска готовы отойти за довоенные границы без единого выстрела. Но буржуазия не желает мира! Капиталисты готовы лить чужую кровь до «победного конца», до захвата проливов в Средиземное море, чтобы зарабатывать барыши на беспошлинной торговле. Вы слышите, товарищи? Они гонят вас на убой ради своих денег! Единственное спасение — передача власти Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов! Только народное правительство левых сил — эсеров и большевиков — заключит долгожданный мир и распустит армию по домам! Когда мы придем к власти, каждый демобилизованный солдат получит пахотный надел, который сможет обработать. Позади меня — десять тысяч защитников Петрограда с пулеметами и орудиями. Они не хотят проливать вашу кровь. Все мы принадлежим к угнетенным классам. Так обратим же оружие против угнетателей, а не против таких же пролетариев!

Никольский слушал митинговый бред с недоумением. Если следовать логике, основной сторонник продолжения войны — Временное правительство, а рабочие отряды в километре на север его защищают. Но логика сегодня не в чести. Фронтовики внимали эсеровской агитаторше как оракулу, в нужных местах кричали «ура» и аплодировали. Попытки офицеров навести порядок и пресечь митинг тут же подавлялись новоявленными поклонниками революционной воительницы, которая, прочувствовав волну аудитории, распалялась сильнее с каждой минутой.

Ветер трепал белую простыню, хотя красное знамя больше гармонировало бы настрою. Он развевал широкую темную юбку ораторши, шевелил ее короткие волосы. По-прежнему вцепившись в деревяшку, Мария размахивала второй рукой, то сжимая ее в кулак, проклиная капиталистических эксплуататоров и их пособников, то протягивая ладонью вперед, взывая к правосознанию народных масс. Краснота с шеи перебралась на щеки и скулы, контрастируя с болезненной бледностью лба и темными кругами глаз. Спиридонова царила в своей стихии, уродливая и прекрасная одновременно.

Когда, наконец, устали и ее стальные голосовые связки, на броневик влез ефрейтор и заявил о создании полкового комитета. Митинг быстро утвердил его состав. Никольский с жалостью посмотрел на стоявших неподалеку подполковника и штабс-капитана. Офицеры понимали, что боевая часть, хлебнув революционной заразы, уже никогда не будет прежней.

На обратном пути к рабочему ополчению генерал пересел в кресло пулеметчика, Спиридонова упала без сил на его сиденье. Темнело, водитель включил фары.

— Вас подвезти на Фурштатскую, Владимир Павлович? — просипела эсерка сорванным горлом.

— Да уж будьте любезны. Раз спасли от корниловцев, доведите дело до конца.

Предоставив рабочим отрядам и матросской банде возвращаться в Петроград под командованием своих предводителей, а вдобавок как-то вернуть в город трехдюймовку с разбитыми колесами, Никольский снова влез в бронированное чрево и попытался вздремнуть на неудобном насесте у пулемета. Это ему плохо удалось. Машину трясло, запах бензина и смазки перебивался ароматом давно не стиранной формы экипажа и чадом спиридоновского табачного дыма. В полумраке ехали медленно и дотащились в центр города лишь под утро, останавливаемые многочисленными патрулями.

— У вас дома что-нибудь найдется поесть? Почти сутки на одних папиросах.

— Извольте, конечно. Но не слишком… двусмысленно? Дома никого нет.

— Стесняетесь? А навстречу корниловским штыкам со мной ехать не стеснялись?

Эсерка отдала какой-то приказ водителю, броневик уехал прочь.

В квартире, тщательно убранной, как армейский плац, Никольский отправился на кухню сообразить, чем бог послал. Мария просочилась в ванную. Через мизерное по женским меркам время — какие-то полчаса — появилась освеженной, в вычищенной с дороги одежде.

— Смотрю, у большевиков неплохо со снабжением продуктами.

— Были бы деньги, Мария Александровна, деликатесы можно купить. Так что ловите момент и наслаждайтесь. Коммунисты введут уравнительный принцип, тогда буженины и токайского долго не увидим.

Гостья подняла бокал.

— Объявила бы тост за революцию, но за последние сутки даже я пресытилась лозунгами.

— У революции несомненно есть положительные стороны. Она помогла вам выбраться из Сибири и дала возможность познакомиться нам по крайней мере не в качестве врагов. Поэтому выпьем за любые приятные моменты, что посылает нам судьба.

Десертное вино, хоть и не настоящий токай из австро-венгерских императорских подвалов, подействовало на утомленные тела и души расслабляюще. Без жеманства приговорив большой кусок отборного мяса, Мария с удовольствием выпила второй бокал. Снова закурила.

— Скажите, Владимир Павлович, раз уж беседуем в столь непринужденной обстановке. Вы объясняете свое сотрудничество с большевиками исключительно логикой событий. Но ведь при этом не верите ни им, ни их лозунгам, ни в светлое коммунистическое будущее. Я видела, как вы страдальчески морщились у прицела пушки. Не хотели стрельбы в русских солдат. А людей Чернова положили безо всяких колебаний.

— Откуда такая уверенность? Людей убивать неприятно всегда. Уверен, что мерзавца Луженовского вы тоже казнили не без содрогания.

— Но стреляли бы шрапнелью по толпе?

— По шеренге. В надежде, что гибель десятка солдат остановит их. Тем бы спас сотни.

— Владимир, это опять логика. Я про чувства спрашиваю, про эмоции, про веру.

— Жаль вас расстраивать. Чувств нет. Они для молодежи, как вы.

— Я уже совсем не молода. Мне пошел четвертый десяток. Золотые годы унесла каторга.

— Бросьте. Конечно, вы не ребенок. Но у вас еще очень многое впереди.

— А что — многое? Трибуны, митинги, съезды, выборы? Управление тысячами единомышленников, которые — ваша полная противоположность, масса эмоций и ни грана здравого смысла. Не представляете, как порой хочется просто по-бабьи спрятаться за спиной сильного и надежного мужика. Поверьте, Владимир, мне было очень страшно на броневике. Скольких ораторов солдатня подняла на штыки. Честное слово, ваше присутствие в машине меня поддержало.

— Почему вы ставите вопрос или — или? Разве это нельзя совмещать? Замкнувшись в личной жизни, вы потеряете часть себя. Точно так же теряете, ограничившись одной революционной деятельностью.

— Для этого не хватало мужчины. Того самого, единственного. Просто с товарищами по партии направо и налево, как многие у нас, не могу.

— Не хватало… В прошедшем времени?

— Не знаю. Остались ли у него какие-либо чувства. Примет ли он меня такую, какая я есть. Попробую.

Мария поставила бокал, встала, решительно шагнула вперед. Владимир не успел отреагировать, что-то произнести или даже обдумать ее последние слова, когда нежные руки обвили шею, а требовательные губы отняли возможность говорить.

Он многое хотел бы сказать. Что женат, что старше на десяток с лишним лет. Что в водовороте революции их союз не уцелеет. Но промолчал. Слова не всегда нужны, даже правильные.

С тех пор Спиридонова иногда ночевала на Фуршадтской. Но не чаще, чем раз в неделю. В Петрограде разворачивались события, не позволившие тратить много времени на личную жизнь.

— Троцкий избран председателем Петросовета. Моссовет тоже контролируется большевиками. Рабочим отрядам роздано свыше сорока тысяч винтовок. На конец октября запланирован Второй Всероссийский съезд Советов. После корниловской авантюры ни один здравомыслящий генерал не поддерживает Керенского. Достаточно арестовать Временное правительство, взять под контроль банки, связь, транспорт и основные предприятия, а потом легитимизировать власть через съезд Советов. Таким способом Ульянов занимает российский престол без всякого Учредительного собрания, с созывом которого правые упустили время, — отрапортовал Никольский. Иными словами, доложил работодателю, что поставленные задачи по приведению левых экстремистов к власти близки к выполнению. Сравнительно демократичной добольшевистской России оставалось существовать несколько недель.

— Почему грустны, Владимир Павлович? Мы с вами отлично поработали.

— Приступая к выполнению ваших поручений, я знал, что большевики — крайне неприятные личности. Но даже не подозревал насколько. Истинное же лицо они покажут, придя к власти. Неужели не было ни одного альтернативного способа привести Россию к нормальному общественному строю, минуя большевистскую диктатуру?

— В качестве непланового поощрения расскажу вам чуть больше о моей миссии, — нечеловеческое существо сделало паузу, словно наслаждаясь эффектом. — Вы предполагали, что я из будущего или с другой планеты. На самом деле — и то, и другое, и еще одно не названное вами третье. Перед началом двадцатого века по исчислению Европы ваш мир прошел точку бифуркации.

— Чего, простите?

— Разделения. Грубо говоря, вместо одной вселенной стало несколько десятков. Не пугайтесь, эффект клонирования реальностей — обычное дело, в нашем мегамире весьма распространенное. Оно никак не связано с действиями людей. Подозреваю, что наши ученые до конца не могут объяснить явление бифуркации, тем более предсказать наступление следующих. Это понятно?

— Неожиданно. Достаточно абсурдно, чтобы быть правдой. Продолжайте, пожалуйста.

— Дальше — сложнее для понимания, — фон Шауфенбах испытующе посмотрел на Никольского, убеждаясь, что тот не теряет нить рассуждений. Монотонный голос инопланетянина заполнял пустую квартиру, в которой, казалось, никто больше не бывал, кроме лжегерманца и отставного жандарма. — Вы привыкли воспринимать время как равномерный поток. Через сутки наступит следующий вечер, а до него пройдет двадцать четыре часа. Секрет прост: вы наблюдаете поток, находясь в нем и не имея внешних ориентиров. Для существ, умеющих путешествовать между мирами, скорость потоков весьма различна и неравномерна. Например, сюда я прибыл из будущего, но не вашего, а параллельного мира. Там уже 2012 год.

— И как там?

— Совершенно по-другому. Но для вас их проблемы и достижения не актуальны, ибо там Россия избежала русско-японской войны и развалилась с гораздо большим треском, так как влиятельные слои не стерпели национального унижения в виде территориальных и политических уступок.

— А в нашем будущем?

— Его не существует. Будущее вашей Земли, дорогой Владимир Павлович, мы строим здесь и сейчас. Кстати, в межмировом масштабе здешний ход времени начинает ускоряться. Лет через сто сорок мы обгоним упомянутый мной параллельный мир. Опять же ваши земляки ничего не заметят. В прошлое невозможно вернуться — его уже нет. И в будущее попасть — его пока нет. Существуют лишь параллельные миры, в которых, например, сейчас лишь 1908-й или уже 2013 год.

— Сии парадоксы с трудом входят в мою немолодую голову. А что в параллельных, как вы их называете, вселенных, с большевиками?

— К сожалению или счастью, большевизм — явление локального, а не вселенского масштаба. Причем ни на одной Земле, кроме, возможно, вашей, партия Ульянова не захватила в России власть.

— К чему это привело?

— К краху. Хуже всего получилось на планете, где благодаря стараниям, скажем так, моего коллеги, имперское правительство умудрилось не ввязаться в мировую войну и задавило левацкие группировки на корню.

— Неужели?

— Представьте. Ни война, ни революция не вскрыли гнойники самодержавия. Страна продолжала разлагаться заживо и была растерзана на колониальные зоны европейских стран и САСШ. Это плохо. Мир стабилен, когда многополярен. Лучший вариант — три приблизительно равных центра влияния. Если один из них вырывается вперед, двое объединяются и ставят на место. Применительно к землянам трехголовый дракон состоит из англо-американского союза, центрально-европейского образования с Германией и восточного — России с союзниками.

— С ума сойти. Что случится с большевистской Россией?

— Пока не могу сказать. Ваша планета первая, где нам удается привести марксистов ко власти в этой стране. Строго говоря, большевики — последняя надежда. При любом либерально-демократическом варианте развития после семнадцатого года государство разрушается в срок от года до двадцати пяти лет.

— Получается, что в остальных мирах вы потерпели поражение?

— Почему же. Миров много. Здесь наши конкуренты стимулируют энтропию. По-простому — хаос и разложение. Нам выгодны баланс, стабильность и прогресс. Их защищать гораздо сложнее, чем наводить беспорядок. Если бы не наши усилия, человечество деградировало бы или по крайней мере значительно задержалось бы в развитии.

— Вы подчеркнули — здесь. А в других мирах?

— По-разному. Кому-то помогаем, где-то, наоборот, провоцируем энтропию. Чаще не вмешиваемся вообще. Все зависит от перспективных задач. Ваш букет миров после бифуркации находится, образно говоря, в тылу одного из наших противников. Поэтому я и мои коллеги стремимся, чтобы к моменту возможного нападения человечество процветало и вооружалось. Конкурентам вы нужны слабые, разрозненные, вымирающие.

Никольский закурил. Он подумал, что Шауфенбах был весьма предусмотрителен, не рассказывая при первых встречах о многомирье. Чудеса хороши в дозированном виде. Оставался один актуальный вопрос, касающийся организатора и руководителя предстоящего государственного переворота.

— Троцкий, по-вашему, агент противника.

— Конечно.

— Тогда я не понимаю. Он — один из наиболее эффективных большевиков, хоть примкнул к ним совсем недавно. Вы говорили, что его функция для вас временная. Когда товарищ Лейба исполнит ее, вы постараетесь товарища ликвидировать. Как получается, что ваши действия периодически совпадают с вражескими?

— Одна из причин — у нас разные методы прогнозирования. Иногда мы считаем, что некоторое событие можно обернуть себе на пользу. Противник — тоже. И мы совместно подталкиваем это событие. Я организовал заброску в Россию Ульянова и группу его единомышленников, рассчитывая на установление ими диктатуры как стабилизирующий фактор. Та сторона переоценила деструктивную роль марксистов. Не только не ставила палки в колеса, но и усилила их троцкистами, за которыми пошли трудовики. Без инъекции Ульянова и Троцкого в политическую среду мелкая радикальная кучка большевиков имела бы не больше шансов на успех, чем Бунд.

— Поразительно. Среди большевиков всего три агента влияния — я, Ягода и в какой-то мере Гиль. Помощь с агитацией в апреле. Плюс деньги, это важно. В результате история меняется кардинально. Никогда не думал, что буду вписан в ее переломные страницы.

— Тут не обольщайтесь, — у Шауфенбаха дрогнул уголок рта, что по человеческим меркам равно широкой ухмылке. — Историю пишут победители. Вас как элемента классово чуждого скоро попросят выйти вон. Теперь представьте, насколько уместно в славной истории большевизма будет смотреться глава об августовском мятеже. Нонсенс, если жандармский генерал с любовницей эсеркой остановил корниловцев, пока главный коммунист прохлаждался в Финляндии, а Троцкий отсиживался в Петрограде. Почти наверняка сей демарш припишут сознательным большевикам пролетарского происхождения. Аналогично, ваше участие в автогонке при спасении вождя от преследования тоже скорректируют. Подобные подвиги к лицу старым коммунистам с дореволюционным опытом подпольной борьбы. Поэтому берегите Ильича и готовьтесь к новой отставке. Можете поработать у вашей пассии, но учтите: Ульянов больше всего не терпит разногласий с ближайшими соратниками и союзниками.

— А потом?

— Полагаю, придется уехать за границу. Болгария подойдет в лучшем виде. Деньгами обеспечу, не переживайте. Там, как у вас любят говорить, Бог даст.

Всевышний далеко. Гораздо ближе оказалась другая фигура, вмешивающаяся в земные события грубо, интенсивно и без особого стеснения. Вернувшийся в Петроград Ульянов затребовал для охраны своей персоны привычных Никольского, Гиля, Евсеева и Юрченкова. С огромными предосторожностями они проводили вождя в Смольный институт, где обосновался Петросовет. Там же разместился созданный Троцким Военно-революционный комитет — временный орган для руководства восстанием.

Большую часть судьбоносных 24 и 25 октября Владимир Павлович откровенно скучал. Революция происходила буднично, методично и практически бескровно. Вокруг носились люди, следовали доклады, приказы, разносы, но ничего экстраординарного, требующего его вмешательства.

С учетом негативного опыта июльских событий Троцкий четко распределил обязанности между отдельными отрядами по захвату разводных мостов, почты, телеграфа, банков и прочих ключевых точек. Никольский обратил внимание, что в отличие от июльских демонстраций и антикорниловской мобилизации сегодня у большевиков удручающе мало людей. Основная масса рабочей «красной гвардии» проигнорировала призывы к восстанию. Из сорока тысяч вооруженных в августе рабочих собралось хорошо, если десять процентов. Но Временному правительству подчинялось еще меньше. Власть лежала на земле. Захватить ее мог каждый, обладающий хотя бы одним боеспособным пехотным полком.

Небольшие отряды по десять-пятнадцать большевистски настроенных рабочих занимали намеченные узловые места. Столь же малочисленные патрули, теоретически лояльные Керенскому, без единого выстрела их уступали. Единственным местом, где была предпринята хоть какая-то попытка организовать отпор, оказался Зимний дворец. Несколько десятков юнкеров и вооруженных женщин, охранявших резиденцию правительства, сделали пяток неприцельных выстрелов в сторону сознательных пролетариев, которые сразу же откатились на противоположную сторону Дворцовой площади. Туда Ульянов и отправил Никольского в качестве своих глаз после рапорта о провале первой попытки штурма.

Прихватив Юрченкова с мандатом Петроградского Совета и нацепив красные повязки, он к вечеру пешком преодолел неблизкое расстояние до Дворцовой площади. Там кучковались отряды рабочей «гвардии» и постепенно накапливались кронштадтские матросы.

Крайне скептически относясь к эффективности матросни в качестве боевой силы, Никольский попробовал вычислить их командира. На удивление моряки оказались достаточно собранными, а командующий ими Антонов-Овсеенко полон решимости захватить дворец в течение пары часов.

Матрос нервно курил, прислонившись к каменному основанию Александрийского столпа, надежно укрывшись за ним от возможных шальных пуль.

Но потешный дворцовый гарнизон не открывал огонь, хотя большую часть слонявшихся по площади рабочих перестрелял бы и слепой.

Никольский представился посланником Ульянова и Троцкого, предложив обождать артобстрела со стороны Петропавловской крепости. Моряк пожал плечами. Во дворце собралось множество ценностей, накопленных эксплуататорами и принадлежащих по праву трудовому народу. Этим, собственно, и объяснялся редкостный энтузиазм матросов, подписавшихся на участие в штурме.

Ближе к ночи неспешно загрохотало орудие. Военная логика операции ускользала от Никольского. Снаряды наискось летели через Неву в сторону фасада, обращенного к набережной. Там — никого, останавливай артобстрел и заходи куда хочешь. Революционные мародеры явно готовились проникнуть внутрь с парадного крыльца от Дворцовой площади, не используя плоды артподготовки.

В полумраке было отчетливо видно, как из-под стен Зимнего разбегаются какие-то люди в военной форме. Отряд бронемашин уехал до первой попытки захвата здания «из-за отсутствия бензина», которого на бегство почему-то хватило.

Антонов-Овсеенко отправил разведку в сторону Адмиралтейства. Через четверть часа прибежал матрос и доложил, что снаряды бьют в парапет, лишь один зацепил стену дворца. На набережной никого. Потом появился крейсер «Аврора», один раз выстрелил баковым орудием и почему-то затих. Революционная организованность проявила себя во всей красе.

Затем фугас, перелетевший через кровлю дворца, врезался в фасад генштаба недалеко от арки. Брызнула каменная мелочь. Следующий снаряд тоже взорвался с перелетом. Оставаться на площади стало опаснее, чем идти на штурм.

Когда нестройная рабоче-матросская толпа ввалилась в холл и растеклась по просторным залам, внутри дворца раздалось несколько винтовочных выстрелов. В обращенную к крепости дворцовую стену бухнул снаряд: витязи революции пристрелялись лишь ко времени, когда оплот самодержавия и министров-капиталистов пал. Кто-то из пролетариев высунулся на балкон северо-западной стороны, замахав красным флагом. С Петропавловки долбануло разок, потом орудие замолчало.

Юрченков и Никольский, переждав у дворцового крыльца, пока не стихнет пальба внутри, шли по коридорам Зимнего, стараясь не замечать, что творится вокруг, благо помогал полумрак из-за отключенного электричества. Ценности, что невозможно унести, беспощадно уничтожались или испоганивались. Владимир Павлович едва успел схватить за рукав коллегу, метнувшегося к революционерам, выкалывающим глаза изображенным на картине персонажам.

Группа наиболее сознательных матросов провела перед бывшими жандармами арестованных членов правительства. Керенского среди них не нашлось. Он по июльскому примеру Ленина сразу же сбежал, как запахло жареным.

— Доложите Военно-революционному комитету — дворец взят! — радостно отрапортовал Антонов-Овсеенко. — В городе установлен революционный порядок.

Никольский с напарником отправились в Смольный, стараясь поменьше обращать внимания на проявления этого порядка. Генерал знал, что где-то в подвалах Зимнего должен был остаться огромный винный запас, если его не оприходовали орлы из Временного правительства. Если матросы и рабочие найдут тонны спиртного, революционный порядок станет еще одиознее.

На город опустилась тревожная ночь. Машину добыть негде. Извозчики благоразумно сидели по домам. Даже по телефону в Петроградский Совет не дозвониться — связь вокруг дворца отключена заранее. Недалеко от Литейного во тьме подворотни увидели казаков, непонятно что там делавших. Лихие рубаки при виде двух «Наганов» и красных повязок отреагировали правильно, «именем революции» уступив скакунов двум «депутатам Петросовета».

В большом зале, некогда служившем для балов, приемов и обучения танцам благородных девиц, заседало многочисленное сборище, пышно именованное Вторым Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов. Просочившись туда, Никольский отправил лидерам большевистской фракции записку о захвате Зимнего. Против ожидания, об успехе вооруженного восстания с трибуны съезда доложил Каменев, а не Ульянов. Эта весть подкинула дров в топку словоблудия, и революционные цицероны произносили страстные речи до утра.

Когда депутаты расходились, из эсеровской кучки выпорхнула Спиридонова и, невзирая на осуждающие взгляды однопартийцев, вцепилась в Никольского:

— Про захват Зимнего — правда?

— Конечно. Кроме Керенского, правительство арестовано.

— Все идет не так. Я одна поддержала большевиков, большинство эсеров, меньшевиков и депутатов других партий покидают съезд и не признают его решений. От крестьян — основной части населения — практически никого. Володя, здесь происходит не легитимизация, а узурпация власти. Съезд нельзя считать народным и представительным. Твои большевики закусили удила, я ничего не могу с ними поделать.

Никольский грустно улыбнулся и ничего не ответил.

— Только не надо «я же говорил». Как будто знал наперед.

— Увидимся. Передохни хотя бы пару часов.

Ему отдыхать не пришлось. Члены большевистского ЦК не меньше, чем эсерка, жаждали услышать подробности взятия дворца. Потом начали поспешно обсуждать предстоящее заседание. Каменев объявил захват власти в ночь на 26 октября глупостью, ему вторил Зиновьев. Это не помешало им остаться в ЦК близ кормила власти.

Поздно вечером Никольский наконец добрался до своей квартиры. Через час нагрянула Спиридонова, злая, нервная и непрестанно курящая. С подавления корниловского мятежа Владимир Павлович знал, что после стресса или большого нервного напряжения эсеровскую предводительницу тянет к нему особенно сильно. После оргазма раз случилась истерика. Непонятно, что ей больше нужно — сексуальная разрядка или поговорить, не задумываясь о последствиях сказанного. Возможно, и то, и другое: прямо в постели, едва отдышавшись, она начала страстный монолог на вечнорусскую тему «что делать» и «кто виноват».

— Я до сих пор не уверена, правильно ли поступаю. Большевиков поддержала. Всей фракцией проголосовали за утверждение сформированного ими состава Совета народных комиссаров, так теперь зовется правительство. Но сама туда не вошла — не считаю возможным соучаствовать в безобразиях. Понимаешь, большевики ни с кем не считаются. Мне кажется, что если бы они не прикрылись фиговым листочком резолюций съезда, то все равно добровольно не уступили бы власть. Впереди крестьянский съезд депутатов, ВЦИК которого не признает наши нынешние решения, и выборы в Учредительное собрание. Керенский, трусливая сволочь, давно бы уже мог их провести. Боялся, скотина, что после Учредительного у него не останется личной власти. Ни на крестьянском съезде, ни в собрании у большевиков не будет большинства, извини за каламбур. Предстоит грызня за власть, в которой может победить не справедливость, а неразборчивость в средствах. Я даже представить боюсь последствия.

— Будут насилие и кровь. Непонятны пока лишь масштабы.

— Так спокойно об этом говоришь. В день, когда мы познакомились, ты сказал мне, что в феврале Россию изнасиловали, и только вместе мы вылечим Отечество. Боюсь, лечение выходит горше болезни.

Он погладил ее по плечу.

— Они пришли не навсегда. Выполнят задачу по сохранению территориальной и национальной целостности, потом уйдут.

— Когда? Через полгода? Год?

— Может, через десять. И ты ничего не сможешь с ними поделать. Даже через крестьянский съезд и Учредительное собрание. Они сильнее и будут крепчать с каждым днем.

— Я не сдамся. Представляешь, они взяли эсеровский текст резолюции по земельному вопросу и провели как большевистский «Декрет о земле».

— Радуйся. Значит, у вас нет разногласий.

— Какое там. Этим они пытаются перетащить на свою сторону часть сельских избирателей. На самом деле Ульянов не оставил дикую идею о громадных коллективных хозяйствах, где крестьяне будут батрачить на государство, как раньше на помещика. Просто до поры не афиширует.

Пепел с папиросы упал на простыню. Мария этого не заметила.

— Я могу сблокироваться с Черновым и меньшевиками. Тогда и на крестьянском съезде, и на Учредительном собрании получу большинство. Как его использовать? Допустим, провозгласим иные формы правления, органы государственной власти и прочее. Но ведь и большевики не сдадутся. Значит — гражданская война? Ее нельзя допустить.

— Дорогая моя, именно поэтому я с Ульяновым. Они не колеблются. Надо — будет война, диктатура. И продразверстка может случиться намного более жесткая, чем в царское время.

— Господи. Ты их сам ненавидишь. Помог к власти прийти. Когда их оставишь?

— Скоро. Ежели с ними в правительство войдешь, офицер связи не нужен. И так моя роль формальная. Остается охрана Ленина. На меня до этого косо смотрели, а придя к власти, думаю, они быстренько создадут пролетарскую жандармерию из идеологически выверенных товарищей. Вопрос месяца-двух.

— Переходи ко мне.

— Спасибо. Но кем и для чего? Роль твоего нежного друга я выполняю и без эсеровского партбилета. А служить партии, которую большевики разгонят через полгода-год, не вижу смысла. У тебя единственный шанс — влиться с ней в РСДРП(б). И то припомнят когда-нибудь разногласия да бойкот первого состава СНК.

— Чем же займешься?

— Пока не знаю. Уеду, пожалуй.

— К жене?!

— Необязательно. Могу с тобой, в САСШ или Латинскую Америку, например.

— Я не могу оставить товарищей.

— Тогда отложим этот вопрос до поры, когда большевики меня выгонят или арестуют.

Спиридонова откинулась на спину и долго смотрела в потолок. В темноте тлела оранжевая точка. Когда она заснула, Никольский осторожно вытащил из ее губ погасшую папиросу.

Потом они виделись лишь мельком. Мария окончательно поругалась с Черновым, и левых эсеров исключили из партии. Спиридоновская ПЛСР, аббревиатуру которой даже произносить трудно, стала самостоятельной. Тем не менее 12 ноября левые и правые социалисты-революционеры пошли на выборы в Учредительное собрание одним списком и победили на них.

В декабре Ульянов от имени СНК подписал создание Всероссийской чрезвычайной комиссии, той самой ожидаемой Никольским красной жандармерии. Она не сразу взяла на себя охранные функции в отношении вождей, но Генрих Ягода недвусмысленно намекнул, что ставшему во главе новой охранки Феликсу Дзержинскому крайне не нравится близость Владимира Павловича к Ленину. Поэтому к новому году рядом с председателем СНК из старой охраны остались лишь Гиль и Евсеев.

Левые эсеры вошли в правительство. Штейнберг получил портфель министра юстиции, крайне важный в империи, но сильно девальвированный в РСФСР, так как следственные и судебные функции подгребла под себя ВЧК. В арсенале чрезвычайной комиссии еще не было расстрела. Пока. В качестве первой пробы пера чекисты начали массовые задержания среди политических противников, исполняя ленинский декрет «Об аресте вождей гражданской войны против революции» и хватая подряд членов кадетской партии.

Левые революционеры бравировали атеизмом и не праздновали Рождество. Никольский в одиночку сходил в собор. Он ставил свечи, долго вглядывался в лики святых, пытаясь спросить, что Бог даст России в восемнадцатом году. Даже марсианин, славящийся удивительно точными предсказаниями, описывал грядущие месяцы лишь в наиболее общих чертах, главной из которых выделялось обострение межклановой борьбы между большевиками и претендентами на власть.

Новогоднюю ночь Владимир и Мария провели вместе. Это была их последняя интимная встреча. Говорили мало и только о совершенных пустяках. Так часто бывает, когда хочется сказать многое, но слова бессильны, и все уже решено — он уезжает, она отказывается следовать за ним.

Россия последний раз встречала Новый год по Юлианскому календарю. Совет народных комиссаров подготовил декрет о переходе на европейский стиль. В следующий раз православное Рождество Христово наступит лишь в 1919 году.

Покинуть воюющую страну было не просто. Большевики до сих пор не ввели визовый режим, но уже придумали массу ограничений. На границе с ныне независимой Финляндией Никольского впервые в жизни тщательно обыскали. До девятнадцатого года он прожил в Хельсинки, узнавая о происходящем в России только из газет.

Главным событием начала года стал разгон Учредительного собрания. Ленин отдал команду расправиться с оппозиционным сборищем в следующем порядке: покинуть собрание фракции РСДРП(б), дать приспешникам буржуазии насладиться выступлениями друг друга, запереть после заседания Таврический дворец и больше депутатов туда не пускать. Но у революционных матросов не хватило терпения. Тогда Железняк произнес известную фразу «Караул устал», Дыбенко высказался еще конкретнее: «Приказ Ленина отменяю. Учредилку разгоните, а завтра разберемся».

Мирную демонстрацию в поддержку собрания расстреляли решительнее, чем рабочее шествие в Кровавое воскресенье 1905 года. Объединенный III Съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов окончательно утвердил большевистские органы власти единственными правомочными в стране. Пролетарская революция, чрезвычайно далекая от марксистских идеалов абсолютного большинства левых, победила по версии Ульянова.

Оставшись без советов Никольского и его умиротворяющего влияния, Спиридонова начала делать глупости по возрастающей. Достаточно быстро разругалась с большевиками, приняла на партию ответственность за убийство германского посла левым эсером и чекистом Блюмкиным, не смогла правильно сориентироваться во время июльских событий, когда коммунисты арестовали московский актив ПЛСР, представив дело как эсеровский мятеж.

Сразу после января восемнадцатого года посыпались покушения на Ульянова. Кастрированная охрана не справлялась. Когда полуслепая эсерка Фанни Каплан была назначена виновной за самую удачную попытку убийства, Спиридонова не нашла ничего лучшего, как просить большевиков не казнить террористку. Окончательно попав в опалу, валькирия революции начала бесконечный вояж по тюрьмам, ссылкам, поселениям и спецбольницам.

Никольский был замечен в белом движении, хотя и не сделал карьеры — за сотрудничество с большевиками его презирали. В 1921 году после поражения белых он поселился в Софии, воссоединившись с семьей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Болезнь Ульянова

Фон Шауфенбах навестил Никольского в Софии в конце ноября 1923 года. Бывший генерал развлекался писанием мемуаров и очерков об операциях мировой войны. Жизнь была простой, обеспеченной. Пять десятков — возраст, когда главную радость доставляют внуки. Погони, перестрелки, убийства и бурный роман с эсеровской предводительницей ушли в прошлое. Он окончательно поседел, отпустил бородку в комплект усам, слегка располнел и выглядел благообразно. Марсианин ни на йоту не поменялся с тринадцатого года.

— Я сдержал обещание? Россия, умытая кровью, сохранила целостность. Сейчас допустила рыночную экономику, восстанавливается, признана в международной дипломатии. И это — благодаря вам в том числе, Владимир Павлович.

— Крови слишком… слишком много. Не знаю, стал ли бы я сотрудничать с вами, все зная наперед.

— Намного меньше, чем в альтернативных мирах. Посему считаю наш социальный эксперимент удачным. Но возникла одна маленькая проблемка, — визитер пристально уставился на хозяина бледными глазами и выдал фразу, абсолютно не вязавшуюся с добрым уютом софийской квартиры. — Нужно срочно ликвидировать Ульянова.

— Зачем? В газетах пишут, что он тяжело болен и в управлении страной не участвует. Да и как я могу его убить из Софии.

— У вас, как обычно, больше вопросов, чем у меня ответов. Извольте. В Кремле идет борьба между кланом Джугашвили-Сталина и Бронштейна-Троцкого. Сталин получил пост секретаря ЦК РКП(б) и выдвигается на руководящие роли, хотя в Октябрьском перевороте не был столь заметен, как его основной конкурент.

— Помнится, в Петрограде вы говорили о Троцком как агенте ваших невидимых соперников.

— Правильно. После революции Троцкий проявил себя во всей красе. Он выступал против прекращения войны с Германией. Помните его лозунг?

— Ни войны, ни мира, армию распустить. Примерно так.

— Да. Курс на развал России, которая без армии была бы просто оккупирована. Потом в Гражданскую Троцкий достаточно много сделал для победы над белым движением. С уходом больного Ульянова от активной жизни наш засланный казачок снова завел песню о форсировании революционных процессов в Европе, перерастания русского бунта в мировой пожар и т. д. Он это называет теорией перманентной революции. Кстати, дорогая вашему сердцу Спиридонова в восемнадцатом году тоже воспевала переход от локальной к мировой революции и проклинала Брестский мир. Одним словом, для Троцкого и других ультралевых Россия не имеет самоценности.

Ею можно пожертвовать, использовав как трамплин для всемирной революции.

— А Ленин и Сталин?

— Ульянов поначалу тоже много говорил о мировом пожаре. Но потом, став у руля большого государства, ощутил вкус строительства великой державы. Тем более что карманные революции в Германии успеха не имели, и европейцы после Великой войны предпочитают мирно трудиться, а не стрелять на баррикадах. Сталин тоже видит первоочередную задачу в укреплении СССР. Мировая революция приветствуется, но лишь потом, по мере углубления глобального кризиса империализма.

— Не вижу такого кризиса.

— Я тоже. Зато коммунисты его видят.

— Стало быть, вы за Сталина и сильный Советский Союз, Боже, название-то какое. Даже слово «Россия» из имени страны выбросили. Допустим. Чем больной Ленин мешает?

— Окончательному захвату власти. Ваш бывший подопечный даже в парализованном состоянии остается номинальным лидером. Есть, кстати, сведения, что Ульянов не так сильно болен, как ЦК рассказывает всему миру. Фактически в Горках он под домашним арестом. Рядом с ним верные люди — Крупская, Гиль и сестра Мария. Получается равновесие, но крайне неустойчивое. Ленину бы умереть, быть с помпою похороненным, а Сталин сам разберется с Троцким.

— Может, лучше устранить товарища Лейбу?

— Не годится. Он здоров до неприличия. Его внезапная смерть будет вменена Сталину как политическое убийство, а наш горный орел пока не настолько силен, чтобы отмахнуться от подобного обвинения. К тому же избавляться нужно не только от Троцкого, но и всех ультралевых троцкистов, мечтающих о немедленной революционно-освободительной войне. Вы холода не боитесь? — неожиданно спросил Шауфенбах.

— Какие здесь холода. Новый год через месяц, а морозов нет. То солнце, то слякоть. Вот в России в это время…

— Тогда давайте прогуляемся.

Марсианин всегда был одет богато и по сезону. Никольский полагал, что тот не замерзнет даже голышом. Нечеловеческому существу чужды слабости человеческого организма.

— Предположим, Ульянова действительно необходимо умертвить. Как вы себе это представляете? Тем более с моим участием. А может, больной сам отдаст концы?

— Количество ваших вопросов свидетельствует о молодости ума. Начну с последнего. У меня намного меньше источников информации, чем в семнадцатом году. О природе болезни вождя есть много слухов и кривотолков, включая сифилис в последней стадии. С высокой степенью вероятности могу заключить, что Ульянов страдает от последствий пулевого ранения в шею и ухудшения кровоснабжения мозга. С таким диагнозом он годами может влачить растительное существование, мешая Сталину.

Фон Шауфенбах замолчал. Никольский давно догадался, что странному созданию не нужны паузы для обдумывания — он просто предоставляет собеседнику возможность осмыслить сказанное.

— Вас, Владимир Павлович, я попрошу съездить в Петроград и передать Гилю для Ульянова очень особенные таблетки.

— Ленин умрет, нас со Степаном расстреляют за отравительство.

— Нет. У вождя наступит резкое улучшение самочувствия. Даже ЦК не сможет скрыть данный факт. Потом Ульянов действительно скончается. Не забывайте, Гиль почти ни во что не посвящен. Он верит вам. Гораздо информированнее Ягода. Можете обратиться к нему. Но учтите, Генрих опасен. Он член коллегии ГПУ и второй заместитель Дзержинского. Вы — забытый и тщательно вымаранный из большевистской истории персонаж. Ягоде не выгодно, чтобы информация о его сотрудничестве со мной и с вами выплыла наружу. Как и с кем передать Ленину чудо-лекарство, сориентируйтесь на месте.

— Вы говорите так, будто я согласился.

— Но и не отказались, хоть имеете на это право. Ваши паспорта на имя болгарского подданного предпринимателя Бориса Стоянова и гражданина СССР Спиридонова Бориса Александровича. Здесь советские деньги, обычному человеку хватит на год, билеты до Москвы с пересадкой в Варшаве и, конечно, пилюльки.

— Спиридонова? Чтобы встретиться… с ней?

— В задание не входит. Более того, нежелательно. Но вам, думаю, будет небезынтересно. Решайте сами. Мария живет недалеко от Москвы — в Малаховке под надзором ГПУ. Чтобы снизить риск, я снабдил вас документом, что вы ее брат.

Вот ведь чудовище. Догадался, что в Софии я скучаю, подумал Никольский. Не по эсерке, конечно. Она — часть того бурного времени семнадцатого года. Конечно, в одну реку не войдешь дважды. Но хоть с бережка посмотрю. То есть Шауфенбах придумал дополнительный стимул, чтобы я поехал в Россию совместить полезное с приятным.

В билете — дата. Отправляться завтра.

— Согласен.

— Отлично. Тогда разрешите пожелать удачи и откланяться.

— Вы не будете контролировать ход операции?

— Увы. Сейчас более пристального внимания требует Германия. По результатам войны ее бессовестно ограбили. Для европейского баланса нужен влиятельный рейх.

— Понятно. Вы поддержите радикалов, которые добьются пересмотров итогов войны.

— Именно. Россия уже сама справляется. В устранении единственного препятствия надеюсь на вас. Всего хорошего, Владимир Павлович.

— Честь имею.

Прошло четверо суток.

Александровский вокзал Москвы не избежал коммунистической эпидемии переименований и носил странное название Белорусско-Балтийского, хотя в сторону Балтики никаких поездов здесь не предвиделось. НЭП бурлил, несмотря на легкую метель. Привокзальную площадь занимали лихачи, настырно зазывавшие приезжих. Вывески на магазинах, окруживших привокзальную подкову, щеголяли новизной, заметной даже под налипающим снегом.

Не столь экономя деньги, сколь стараясь не привлекать внимания возможных шпиков милиции и ОГПУ, Никольский не стал нанимать извозчика у вокзала и прогулялся к Грузинской слободе по Грузинскому Камер-Коллежскому Валу, который тоже сменил название. По пути проверился — вроде «хвоста» не видно.

По мере удаления от Тверской и приближения к пролетарской Пресне городской ландшафт становился все более неприятным. Даже снежные наносы не скрывали дыр на мостовой и тротуарах, не ремонтированных, пожалуй, с дореволюционных времен. Магазинов и нэпмановских кабаков не было. Вместо них здесь поселилась нищета. Попадавшиеся навстречу москвичи походили на живые трупы, невесть зачем задержавшиеся на этом свете.

Сомнительного вида небритый матрос предложил купить «занедорого» интересные вещи. Понимая, что ему предложат награбленное, а потом, вероятно, попытаются ограбить его самого, Владимир Павлович решил рискнуть. Только у уголовного элемента он сможет разжиться оружием. Крохотный двуствольный «Дерринджер» 22-го калибра, провезенный в Советскую Россию в потайном отсеке чемодана под двойным дном вместе со вторым паспортом и запасом денег, серьезным пистолетом никак не считается.

Они зашли в подворотню. Никольский снял перчатку и сунул руку в правый карман, взведя оба курка мини-артиллерии. Там топтался второй маргинал в поношенной солдатской шинели. Никакого сундука, свертка с краденным и прочих вместилищ товара не наблюдалось. Солдат достал револьвер из-под своей шинели до того, как заявка на оружие была озвучена. Но явно не для продажи.

— Доставай денежки, барин! Покупай свою жизнь. И польту сымай.

— Сейчас, сейчас! — зачастил тот.

Жертва нападения не выглядела опасной. Седой невысокий мужчина торопливо и вроде как трясущейся рукой достал из кармана предмет, похожий на зажигалку. Под сводами хлопнул негромкий выстрел. Грабитель завалился на снежную грязь с простреленным горлом. Соучастник оторопело уставился на черный зрачок «Дерринджера», примеряющийся к его лбу.

— Лицом к стене. Руки на стену. Ноги расставить.

Тон был такой, что матрос, наверное, выполнил бы эти команды даже без пистолета. Но когда ствол уперся ему в затылок, дернулся и заполучил дополнительное отверстие в голове.

Никольский щелкнул экстрактором, сбрасывая стреляные гильзы, и перезарядил микроскопические патрончики. Казалось бы — игрушка. Но с расстояния до двух метров мини-пистолет отнял две жизни двумя выстрелами.

У морячка имелся «Наган», в этом мире больше ему не нужный. Подхватив два ствола и разжившись десятком патронов 7,62 мм, невольный убийца покинул негостеприимную подворотню и торопливо зашагал обратно к вокзалу. Через версту остановил извозчика, который порекомендовал недорогие, но «для господ коммерсантов изрядно благоприятственные нумера» недалеко от Арбата.

Приведя себя в порядок с дороги, Владимир Павлович взялся за револьверы. В советской Москве огнестрельное оружие понадобилось уже в первый час пребывания, поэтому пусть будет в порядке и под рукой.

Ствол одного из «Наганов» оказался настолько изъеден ржавчиной, что его можно смело списать в пугачи. Зато второй, солдатского типа — без самовзвода, оказался во вполне удовлетворительном состоянии после чистки и смазки. Дотошный Никольский вычистил и верный «Дерринджер», истратив последние капли масла. Простейший пистолет замечателен исключительной неприхотливостью. От толпы чекистов не отбиться, но и легкой добычей бывший охранник Ленина не покажется.

Наутро он испил чаю с бубликами и отправился пешком в обход Кремля в сторону Лубянской площади, по пути незаметно похоронив ржавый револьвер. Легкий декабрьский морозец приятно щипал щеки.

Сверяя домашние и продуманные в поезде заготовки по поводу контактов с Гилем и Ягодой с советской действительностью, Никольский отмел все разработанные ранее варианты. Если верить газетам, Ульянов безвылазно сидит в Горках, плотно охраняемых ОГПУ, его обслуга проживает там же. Не исключено, что Степан периодически выезжает в Москву, но как его поймать — непонятно. Разве что устроить в сугробе на выезде из Горок засаду и перехватывать выезжающие автомобили.

Доходный дом страхового общества «Россия», превращенный большевиками в штаб-квартиру органов гозбезопасности, совершенно не выглядел местом, куда можно зайти невзначай и по дореволюционной дружбе поинтересоваться здоровьем Еноха Гиршевича, как звали заместителя Дзержинского в юные годы. Сразу на прием к столь высокопосаженному карателю не пробиться, а при дотошных расспросах мелкотравчатыми чекистами непременно всплывет прошлое Никольского, которое в ведомстве Феликса Эдмундовича может оказаться чрезвычайно опасным.

После того, как были найдены, обдуманы и отвергнуты десятки вариантов, в реализацию пошел самый прямолинейный. Вихрастый отрок, обретавшийся у дверей трактира с целью получения подаяния, получил полновесный рубль нового тиража (старые деньги обменивались по фантастически низкому курсу) и погарцевал к главному входу Лубянки, сжимая конверт с надписью «Товарищу Генриху Ягоде в руки лично».

Убедившись, что письмоносец скрылся за массивными дверями, Никольский, восседавший в пролетке, махнул извозчику трогать. Черт знает, что на уме у чекистов. Может, возьмут юнца в оборот и устроят погоню за автором послания.

Вечером в столовой «Моссельпрома» на углу Арбата, которая до революции идеологически вредно именовалась рестораном «Прага», имело место нездоровое оживление, вызванное появлением четверки лиц в штатском, бегло осмотревших посетителей и общий зал. Памятные Никольскому уютные кабинки были снесены: победившему пролетариату незачем буржуазный индивидуализм, хотя посетители к рабочему классу по внешнему виду не относились никак. Зато вошедшему в столовую Ягоде укромное место сразу нашлось. Подождав, когда чекист распорядится с заказом, Владимир Павлович приблизился к его нише, улыбнулся напрягшимся гэпэушникам и сказал:

— Шесть лет не виделись, Генрих Григорьевич. Здравствуйте.

— Вы?!

— Собственной персоной. Разрешите присесть?

— Конечно. Только… вы же за границу уехали.

— Именно поэтому хочу предложить вам некоторые услуги. На приватных условиях, — Никольский выразительно посмотрел на сопровождение Ягоды.

— Товарищи, оставьте нас одних, — когда голодные чекисты удалились, добавил: — А я-то думал, разорвав конверт, кто пожаловал с приветом от Шауфенбаха. Как он?

— Что ему сделается.

— Да, да. Верно, нас переживет.

Официант, хоть и не пришелец, с нечеловеческой скоростью доставил закуски и водку.

— А ведь его прогнозы сбылись, И про победу большевиков, однопартийное правительство и сохранение единой России. Вот как СССР образовали — большую часть земли вернули. Еще бы с поляками и прибалтами разобраться, — Ягода опрокинул первую рюмку. — Да с финнами.

— Со временем. Не все сразу.

— Ага. Теперь говори, с чем приехал. Учти — рискуешь. Дзержинский тебя не забыл. Да и про твои шашни с белыми известно.

— Ну, в боевых действиях против Красной Армии я не участвовал. С белыми знаком, да. Сейчас в Софии живу, там настоящее эмигрантское общество. Собираются, перемывают вам кости. Гадить планируют.

— Ишь ты. Небось, о возрождении царской России мечтают.

— По-разному. Кто за царя, кто за демократическую республику.

— Вся власть Временному правительству! — заржал чекист. — Выпьем.

Они оприходовали по следующей рюмке, без тоста и не чокаясь.

— Говори конкретно: что они могут.

— Конкретно не знаю. Для этого к ним внедряться надо. Меня шпионские игры не влекут. Если ради дела — тогда да.

— Хочешь сказать, что предлагаешь помощь по доброй воле?

— Да. И по инициативе Шауфенбаха. Он считает, что у белых есть деньги, люди и возможности, чтобы создать вам проблему, — не краснея соврал Никольский. Для выполнения задачи по устранению Ульянова мелкая ложь — не грех.

— Вот как. Но Дзержинский не позволит держать тебя агентом.

— Почему обязательно меня? Болгарский подданный с любой другой фамилией подойдет? Дай контакт в Софии или где у вас тоже есть связь. Буду сливать информацию. Врангель, Кутепов, Миллер — эти фигуры наверняка заинтересуют ГПУ.

— Конечно. Я придумаю легенду, как тебе выйти на советскую разведку за рубежом.

— Себе не хочешь в плюс поставить новый поток информации?

— Окстись! Чтобы Дзержинский лишний раз меня связал с жандармским генералом? Лучше я буду закусывать осетринкой в «Праге», чем гнилой селедкой на Соловках.

— Строго у вас. Тогда скажи, как встретимся в следующий раз, и я откланяюсь.

— Где остановился?

— Давай без этого. Раз все серьезно, в твоем окружении могут быть стукачи Феликса.

— Убедил. Хотя бы скажи, когда уезжаешь.

— Скоро, — чуть загадочно улыбнулся Никольский, не желая называть точную дату отъезда. — Хочу старых знакомых навестить, по Петрограду памятных.

— Ну… Из твоего отряда, что Ленина защищал, здесь один Гиль. Одних уж нет, а те далече.

— А где Степан?

— При Ильиче. В Горках безвылазно.

— Жаль. Он нам, считай, жизнь спас, когда вождя после июльской демонстрации вывозили.

— Ну, это решаемо. Хочешь, я его завтра сюда же подгоню. Степан язык за зубами держит.

— Спасибо тебе.

— Подавись, — Ягода влил в утробу уже шестую рюмку, намного опередив Никольского. — Да, под Москвой зазноба твоя, Спиридонова. Вот к ней — не смей. Даже если специально для нее в Москву приехал, а мне мозги пудришь. Понял? Больше нет в Москве никого. Твои дружки генералы-офицеры или в могиле, или в эмиграции.

— А питерские?

— Туда тоже не суйся. Не сильно изменился на европейских харчах. Узнают — сдадут в ГПУ. Я отмазывать не буду.

— Хорошо. Спасибо. Завтра тут в семь вечера.

— Бывай.

На улице Никольский проверился. Вроде нет хвоста. Пока хорошо все складывается. Даже слишком.

Станислав Гиль, он же Степан, постарел незначительно. Мирная жизнь да обильное питание вернули ему респектабельный вид, подобный тому, когда он возил покойную императрицу. Никольского узнал не сразу, полез обниматься, прослезился, закидал вопросами. Только минут через двадцать удалось перевести разговор в нужное русло — о здоровье Ульянова. Тут водитель вождя опечалился.

— Докторов много, а как лечить — никто не знает. Владимир Ильич то в себя придет, говорить начинает, то неделями сам не свой. И преставиться не может, мукой мучается.

— Знаешь, Степа. Меня к нему не пропустят, но избавление от страданий у меня есть.

— Цианид?

— Ты с ума сошел.

— Простите, Владимир Павлович. Мы уж всякое передумали. Чем так жить, лучше бы умер. — Станислав украдкой оглядел столики. Заявить в 1923 году среди Москвы, что желаешь смерти Ленину, крайне неосмотрительно.

— Здесь лекарство, о котором в России пока не знают. Как минимум — не повредит. Улучшает снабжение коры головного мозга, снимает последствия инсульта и паралича. Будет божья воля, еще поживет и поработает наш Ильич.

— Ой, спасибо! Давайте — покажу врачам.

— Нет, Степан. Исключено. Кто же из них больному вождю непроверенное лекарство выпишет? В подвал Лубянки никому неохота.

— Тоже верно. Но я ему лекарство дать не могу. Только Надежда Константиновна и Мария Ильинична.

— Вот оно что. Как мне с Ульяновой встретиться?

— Может, лучше с Крупской.

— Уверен? Она ему Инессу Арманд простила?

— Умерла Инесса Федоровна, земля ей пухом, четыре года тому. Наденька теперь одна — добрый ангел Ленина.

— Гарантирую — не забыла и не простила. Такова природа женщин. Давай лучше сестру. Она тоже должна меня помнить.

Они болтали минут тридцать, вспоминая веселые и трагические эпизоды семнадцатого года, а потом разошлись. На выходе из ресторана к Никольскому приблизился неприметный человек, спросил имя и вручил конверт. В нем содержались подробные инструкции о связи и список белогвардейских деятелей Софии и Парижа, которые интересовали ОГПУ в первую очередь.

С Марией Ильиничной Ульяновой удалось пообщаться только на заднем сиденье «Рено-40» из гаража Совнаркома. Некрасивая женщина с глупым асимметричным лицом сразу признала бывшего охранника брата.

— Ох, Владимир Павлович, вы были ангелом-хранителем моего Володеньки. Как от нас уехали, сразу эти ужасные покушения. Володя так вам верил. Вы бы никогда не допустили, чтобы его подстрелила эта ужасная Каплан. Зачем вы нас бросили?

— Так не по своей воле. Дзержинский меня ненавидел. Говорил, что я — классово чуждый элемент. Как будто он сам — пролетарий от сохи. Вон Степан может подтвердить.

Гиль утвердительно кивнул.

— И не говорите. Феликс — ужасный человек. Его очень боюсь. А также Сталина и Троцкого. Если бы Володенька выздоровел, он бы им показал.

— За этим я и приехал, — Никольский повторил байку про особенное лекарство, ранее скормленную Степану.

Мария открыла коробочку. Маленькие сероватые шарики зловеще поблескивали в полутьме.

— Это точно не отрава?

— Точно.

Сестра Ленина подозрительно посмотрела на бывшего генерала, снова на коробочку и разродилась идеей:

— Проглотите одну!

— Здесь комплект на курс лечения. Мне они не повредят, а Ильичу не хватит.

— Не спорьте, глотайте! Или я не дам их Володе. И в ГПУ позвоню.

Как после этого разговаривать с русско-еврейскими женщинами?

— Степан, у тебя наверняка что-нибудь есть во фляжке.

— Как не быть.

— Поделись.

Никольский сунул пилюлю в рот и сделал большой глоток.

— Удовлетворены?

— Да. Нет! Вы, может, не знаете, что там яд. А тот, кто вам дал их, сознательно хотел брата отравить. Завтра утром на этом же месте я вас жду. Придете живой и здоровый — так тому и быть.

— Как скажете, Мария Ильинична. Всего вам доброго. И тебе, Степан.

Проводив взглядом уплывающий «Рено», Владимир Павлович вынул из-за щеки и сплюнул на снег ленинскую пилюлю, направившись к арбатскому лежбищу. На следующий день предъявил румяное от мороза лицо обуреваемой сомнениями Ульяновой, заверив: хуже точно не будет, но мы должны использовать любой шанс для спасения вождя.

На этом миссию можно считать законченной. Дала ли она результат, станет известно через месяц-два. Больше от Никольского ничего не зависело. Он забрал вещи из «нумеров», купил билет до Варшавы. А затем, подчинившись нелепому и внезапному порыву, переехал на другой вокзал и сел на поезд в сторону Рязани.

Станция Малаховка, забытый богом угол Подмосковья, встретила софийского гостя ранними сумерками. Словоохотливая баба, продававшая в пристанционном магазинчике всякую мелочь, на вопрос, где можно снять жилье, подробно рассказала о местном рынке недвижимости из десятка-другого заброшенных покосившихся изб и строго-настрого порекомендовала не соваться в два крайних дома, где живет пара ссыльных и «одна строгая дамочка из бывших», за которыми следит чека.

Поблагодарив осведомительницу, Никольский поступил с точностью до наоборот и отправился к строгой одиночке. Снег прекратился. Быстро темнело, но на пороше четко выделялась цепочка следов. Если чекисты сегодня будут отираться около поднадзорных, факт посещения очевиден. Ну, пусть пишут рапорт — имела свидание с братом Спиридоновым. В конце концов, в контактах с внешним миром ссыльная не ограничена.

Открывшую дверь хозяйку он втолкнул внутрь, чтобы приветственная возня не была заметна с улицы.

— Володя! — выдохнула Мария.

— Здравствуй.

Она обвила шею Никольского и горько зарыдала. В тех слезах не было радости встречи. Не было и облегчения. Соленой влагой выходило зло последних шести лет, но меньше его не становилось.

Потом они говорили. Пили чай, снова говорили и говорили. Съели гостинцы, привезенные из Москвы, и продолжали говорить.

Его совершенно не тянуло заняться сексом. Дело даже не в годах и не во внешнем виде Спиридоновой, которая подурнела страшно. Но — что было, то прошло. Женщина тоже не делала никаких намеков на постель.

Небесной воительнице обломали крылья. То, что не удалось царской каторге — сломить ее неукротимый дух, отлично получилось у советской психиатрической лечебницы, куда пламенную революционерку упекли в девятнадцатом. Действительно, в Советской России так замечательно, что лишь сумасшедший может быть ею недовольным.

Потом началась ссылка под надзор ЧК-ГПУ. Рухнули абсолютно все надежды. Коммунисты расправились с оппозиционными партиями и инакомыслящими внутри себя. Неисчислимые миллионы жертв унесла Гражданская война. Большевистская диктатура на поверку оказалась гораздо страшнее, чем самые суровые репрессии царского времени. Уровень жизни трудового народа упал катастрофически. Крестьянское население, интересы которого пытались защищать эсеры, разорено продразверсткой и уничтожается озверевшими комитетами бедноты, составленными из сельских люмпенов. Вместо поджигания мировой революции коммунисты начали НЭП и реставрацию капитализма.

— Ты сказал, большевики — надолго. Может, на десять лет. То есть до осени двадцать седьмого. Четыре года! Я не вынесу.

Никольский вздохнул.

— Я не обещал, что их власть десятью годами ограничится.

— Понимаю. Не могу простить себя, что в семнадцатом так по-дурацки подыграла им.

— Будучи предупрежденной, чем оно кончится.

— Да! Но я верила, что ситуацию можно повернуть к лучшему. А ты, мой рыцарь без страха и упрека, осознавал, к чему приведет большевизация, и помогал им, несмотря ни на что.

— Да. Благодаря чему Россия и выжила, пусть в уродливой форме.

— Меня оставил меж молотом и наковальней. Впрочем, сама виновата.

— К началу восемнадцатого года ты уже ничего не могла изменить. Я говорил тебе об этом и предлагал уехать.

— Я не имела права…

— А сейчас?

— Сейчас меня стерегут. Проверяют почти каждый день. Могут вломиться среди ночи. Проверяют гостей.

— Тем не менее ты не под стражей. Документы есть?

— Даже паспорт на чужую фамилию. Товарищи по партии сделали. Куда бежать? За границей я никому не нужна. Ваше белое движение не примет бывшего председателя ПЛСР.

— Я тебя вывезу и обеспечу средствами к существованию. Революционеры и социалисты есть везде. Хотя бы французский не забыла?

— Почти. Нет, слишком поздно. Хватит мне подполья и побегов.

Разговоры тянулись до часу ночи, когда за окном раздалось ржанье лошадей, за которым последовали грохот сапог и удары в дверь.

— Я — твой брат Борис Спиридонов из Петрограда, — напомнил Никольский, лихорадочно укрывая болгарский паспорт и проверяя револьвер под правой рукой. Хорошо, что они не в постели: версия про брата-сестру и так не ахти.

Мария набросила на себя какую-то бесформенную хламиду и отправилась открывать.

— Кравцов, ОПЕРОД ОГПУ, — представился вошедший чекист, одетый не по-зимнему легко: в черную кожаную куртку и такую же кепку. — Поднадзорная Спиридонова?

— Да, это я, — ответила женщина.

По тональности оперативника и эсерки Никольский понял, что они прекрасно знают друг друга в лицо и сейчас отрабатывают установившийся за годы ритуал ночной проверки. Но присутствие нового лица внесло дополнение в сценарий.

— Это кто? — спросил обладатель кожанки, указывая на гостя.

— Брат мой Борис Спиридонов, из Петрограда.

Опытная каторжанка и подпольщица понимала, что легенда брата не выверена и лопнет от нескольких точных вопросов.

Опер взял из рук Владимира Павловича паспорт.

— Действительно, Борис Александрович Спиридонов. Товарищ Хомченко, зачитайте ориентировку Особого отдела.

Пока поддельный брат соображал, что заместитель Дзержинского Ягода как раз и является начальником особистов ОГПУ, второй чекист, с виду — простой крестьянский парень в тулупе, но с маузером на ремне, достал из офицерской сумки листок.

— Предполагается, что с целью подготовки контрреволюционного заговора у поднадзорной Спиридоновой появится беглый генерал-майор царской жандармерии Никольский Владимир Павлович. Его приметы: русский, 50 лет, ниже среднего роста, усы седые, бородка узкая седая, волосы короткие седые…

С каждой деталью внешности, срисованной наблюдательным Генрихом Григорьевичем в бывшем ресторане «Прага», лицо Кравцова все шире расплывалось в неприятной ухмылке. Хомченко дочитал и стал рядом.

— Здравствуйте, ваше превосходительство!

— Оформлять задержание, товарищ Кравцов?

— Зачем? Тут ясно записано: контрреволюционный заговор. Особый отдел не ошибается.

— Постойте! Я могу объяснить! Спиридонова тут ни при чем.

Жалкие слова не могут остановить пролетарское правосудие. С той же гадливо-презрительной полуулыбкой чекист потянул из кобуры «Наган».

Наверно, в такие секунды перед глазами должна пролетать целая жизнь? Чушь.

Револьвер поднялся. Никольский стиснул рукоять в своем кармане и почувствовал, что трагически не успевает.

Щелкнул взводимый курок. Как рыба на крючке, затрепетала надежда, что гэпэушник просто пугает перед арестом.

Вороненое черное дуло заглянуло в глаза своим мертвым зрачком. Неужели конец?

Грохот револьверного выстрела наполнил маленькую кухоньку. Пуля на выходе сбила чекистскую фуражку и швырнула ее на Никольского. Второй чекист замешкался на миг и рванул «Маузер» из деревянного футляра, разворачиваясь к стрелявшей. Когда огромный пистолет покинул убежище и начал двигаться к Марии, едва успевшей снова взвести курок «Нагана», Владимир выстрелил в чекистское ухо. С момента отвлекающего мычания, что эсерка ни при чем, прошло три секунды.

Она сняла револьвер с боевого взвода и устало заметила:

— Теперь точно придется уехать.

Рыцари красного террора развалились на полу. Из простреленных голов сочилась кровь.

— Мария, их нужно спрятать.

Легко сказать. Революционные жандармы оказались слишком тяжелы. Никольский замотал простреленные головы тряпками и полотенцем, но не успел — полы перепачкались красной жижей под цвет революционных убеждений покойников.

— Здесь есть река или пруд?

— Не близко. Верст шесть или семь.

— Даже лучше. Убери кровь к моему возвращению.

Темная декабрьская ночь едва освещалась редкими звездами, с трудом пробивавшимися через облачную дымку. Вытащив тела волоком, Владимир Павлович отказался от мысли навьючить их на одну лошадь, а самому ехать верхом на второй. Дрянные клячи не утянут два тела. Цвет лошадиного племени выбит Гражданской войной да выкуплен нэпманами.

— Мария, у тебя есть фонарик?

— Откуда? Только керосиновая лампа.

Потрясающе. Искать ночью лесное озеро при свете керосинки в компании двух мертвецов. Трагедия переросла в фарс.

Лошади храпели и не слушались, учуяв мертвецов. Никольский связал конечности покойников обрывками веревки и тянул через седло, Спиридонова подталкивала с другой стороны. Минут за двадцать им удалось пристроить закончивших карьеру чекистов поперек седел с привязанными под лошадиным брюхом руками и ногами.

— За забором налево. Выйдешь в поле, иди прямо, не сворачивая. В лесу просека. Держись ее. Верст через шесть будет озерцо. Осторожно, морозы слабые были, лед наверняка тонкий. Не заблудись.

Мария перекрестила спину соучастника и тяжело вздохнула.

Черный силуэт леса едва угадывался на фоне темного неба. Никольский не был уверен, что нашел просеку. Среди вековых деревьев проступило прореженное место, где молодая поросль доходила до пояса.

Он закинул поводья одной чекистской кобылы за луку седла другой, вторую взял под уздцы. Так брел часа два, потеряв ориентацию во времени. Ноги по щиколотку вязли в снегу. Экскурсия на родину превратилась в опасное приключение. Пора уезжать. За пять суток экскурсант расстрелял троих местных граждан, задержись на год — СССР лишится изрядной части жителей.

С невеселыми мыслями в голове Никольский уперся в сплошную стену деревьев. Просека, или что там было вместо нее, закончилась. Никакого водоема не видать. Он нащупал спички и запалил фитиль керосиновой лампы. В ее свете часы показали начало пятого. Что делать? Заметно похолодало. Первоначальная идея — утопить пролетарскую парочку в воде вместе с конями — уже не казалась удачной. До рассвета несколько часов, да и не факт, что утром он найдет озеро. Шанс наткнуться на людей гораздо выше. Придется расстаться с товарищами чекистами прямо здесь.

Развязать им руки и ноги — раз. Снять кровавое тряпье с головы — два. Затянуть трупы в чащу — три. Представив, как он выглядит со стороны, таская окровавленные трупы в ночном лесу при неверном свете керосинки, Никольский зло усмехнулся. Интересно, каковы шансы, что тела пролежат под снегом до весны?

Осталось решить, что сделать с лошадьми. Снять казенные седла и отпустить — рискованно. Крупы с клеймами, принадлежность кобыл определить несложно. Вряд ли какой крестьянин заберет их себе — опасно. И оставлять нехорошо. Жалобное ржание голодных животных слышно издалека. Да и безбожно это — обрекать их на мучительную голодную смерть.

Черный ствол уперся в белое пятно меж лошадиными глазами. Выстрел, через минуту второй. Иногда четвероногих жалеешь больше, нежели людей, за грехи которых отвечают бессловесные существа.

На обратном пути Никольский окончательно сбился с дороги, долго плутал и, наконец, вышел к рельсам. В разрывах облаков больше угадал, чем увидел Большую Медведицу. Стало быть, там север. Представив в уме станцию, расположение дома Спиридоновой и направление на опушку леса, он вычислил, что уклонился к северо-западу от Малаховки. Вдоль путей вернулся к станции и ввалился в избу на рассвете, совершенно выбившись из сил и промерзнув до кишечника. В пятьдесят такие моционы противопоказаны.

Мария извелась, но времени не теряла. Полы заблестели чистотой, снег во дворе, ночью заляпанный кровью, аккуратно сметен.

— Поезд на Москву через час, — были ее первые слова.

— А следующий?

— В шесть вечера.

— Тогда двигаем, не теряя времени. Чекистов могут хватиться.

— Если нас поймают, что про них говорить?

— Не видели, не знаем. Если их найдут, пусть думают, что опера ночью заблудились в лесу и нарвались на неприятности, — промерзшая голова Николая Павловича не смогла придумать ничего более убедительного.

— Белыми нитками шито.

— Да. Но это лучше, чем трупы в твоем доме.

— Можешь идти?

— Да. Сейчас. Отдышусь только и чуть отогреюсь. Куплю билеты. За десять минут до отправления отдам тебе билет у церквушки. Не появляйся у касс. Садимся порознь. В Москве встречаемся на Александровском вокзале. Едем до Варшавы в разных купе. Там решим, что делать дальше. Ну, с богом.

Он перезарядил оружие, от души мечтая больше в России его не применять, отдал Спиридоновой половину советских денег, подхватил вещи и на одной силе воли поплелся к станции. Адреналин в крови и стянутые в жгут нервы не позволили расслабиться, пока он не разбросал по урнам стволы, паспорт на имя Бориса Спиридонова и не опустился на мягкую скамью международного вагона. Мария через вагон, но до пересечения польской границы лучше не общаться.

Поезд тащился до Минска около суток. Там сошло большинство попутчиков — командированные в столицу Советской Белоруссии. Выезд из страны для большинства граждан СССР еще возможен, но пользуются им единицы. Или иностранцы. В купе остался германский дипломат. Состав привычно лязгнул и потянулся к пограничному переходу.

О появлении пограничников возвестил стук кованых сапог. Отличие от восемнадцатого года поразительно. Враждебные выражения лиц, но предельная вежливость, ни одного хамского слова. Даже багаж не досматривали.

Поезд медленно тронулся. Немец что-то увидел в окне, удивился и спросил: Was is das?

По запорошенному приграничному полю бежала женская фигурка в черном. Хлопнул выстрел, приглушенный оконным стеклом. Женщина упала, тут же выпрямилась на одной ноге, попробовала сделать шаг и снова опустилась на колено.

Никольский вскочил с единственной мыслью: «Мария!» Но было поздно, состав набирал ход, а к ней уже подбегали пограничники. Последнее, что он увидел — опускающийся приклад на голову эсерки. Затем ее заслонили спины в шинелях.

Дипломат скривился — ему показалось неприятным, что вытворяют большевистские свиньи, но инцидент не входил в его компетенцию. Поэтому германец продолжил чтение газеты.

Колеса стучали на стыках по территории Польши. Лично для Никольского самое страшное осталось позади. А для Спиридоновой начинался новый круг ада, особенно если ее побег свяжут с убийством оперативников. Или просто забьют насмерть сапогами и прикладами прямо на месте.

После Барановичей к нему вернулась способность рассуждать трезво. Марии не помочь. Он ее не любил ни тогда, ни тем более сейчас. В Варшаве собирался снабдить ее деньгами и отправить в Париж, расставшись навсегда. Он подверг эсерку опасности, приехав в Малаховку вопреки предупреждениям Ягоды, она спасла ему жизнь. Почему Спиридонова провалилась на границе — не ясно. Может, прокол произошел из-за липовых доморощенных документов. Либо изорванные женские нервы не выдержали. Это уже не имеет значения.

Насколько серьезен шанс, что его заподозрят в ликвидации двух чекистов, если она его не сдаст? Получается — небольшой. Но вдруг сломается под пыткой? Пока у ГПУ слишком слабая зарубежная агентура, чтобы устраивать месть за двух рядовых исполнителей. Но захотят ли чекисты с ним работать после убийства — вот в чем вопрос. Да и нужно ли ему такое сотрудничество.

В Варшаве Никольский не хотел задерживаться. Слишком памятны события двадцатого и двадцать первого года, а также массовое убийство русских военнопленных бандитами Пилсудского. Советский Союз был вынужден пойти на трудный Рижский мир. Военные преступления поляков пока оставались безнаказанными, хотя по жестокости уничтожения пленных и мирного населения посполитые герои превзошли большевиков. Ничего, Бог все видит. Им непременно воздастся сторицей, как не минула Ульянова чаша искупления.

Потом стучал колесами экспресс до Софии. Никольский без приключений добрался домой, там связался с эмигрантами, с некоторым запозданием получавшими советские газеты. Однажды в предновогодней «Правде» нашел короткую заметку, гласившую, что известная контрреволюционерка Спиридонова за попытку побега из СССР приговорена к трем годам ссылки с отбыванием в Калужском совхозе-колонии.

Немного отлегло от души. Она не погибла на границе и явно не обвинена в убийстве, иначе столь мягкий приговор не состоялся бы.

Про злодейское убийство двух сотрудников органов нигде ни слова. Вероятно, их пока не нашли. Свяжут ли весеннюю находку с бегством эсерки и его визитом в Москву, неизвестно. Конечно, у Генриха могут шевельнуться подозрения. Факт, что заместитель Дзержинского знал о визите жандармского генерала в Москву, выпивал с ним и не принял мер к задержанию, при огласке весьма неприятен для высокопоставленного чекиста. Но пока он ведает деятельностью органов ОГПУ в армии, его влияние на операции внешней разведки невелико. Вряд ли он станет инициировать акцию по устранению нежелательного болгарского подданного.

Газеты не приносили известий об изменении состояния здоровья пролетарского вождя. Получается, Ульянова не решилась дать брату иностранные пилюльки. Лишь в январе Ильич внезапно приободрился, обрел речь, начал ходить, рвался на заседания ЦК и выстрелил парой мерзких статеек. После чего взял да скоропостижно умер.

В Советском Союзе огромная часть населения оплакивала почившего тирана и палача, белая эмиграция радовалась его кончине, а фон Шауфенбах не преминул навестить Никольского в Софии и поздравить по поводу успеха миссии.

Рассказ о подробностях визита в Москву и попытке побега эсеровской предводительницы марсианин выслушал внимательно, затем прокомментировал его обычным полностью лишенным эмоций голосом.

— Ваш визит в Малаховку — ожидаемая глупость. Я пытался снизить риск, снабдив советским паспортом, но, видать, оказал медвежью услугу. Скорее всего Ягода предложил вам тест на лояльность — согласитесь ли вы с его запретом на свидание со Спиридоновой. Думаю, для ГПУ эта женщина — битая карта, им на нее наплевать. Вы блестяще провалили тест.

— Но мое участие не всплыло. У чекистов нет доказательств, что я ездил туда.

— А зачем им афишировать осведомленность? Мягкий приговор ничего не значит. Более того, в совхозе-колонии режим намного мягче, чем в тюрьме. К эсерке есть доступ. Выходит — ее специально оставили в таком статусе в виде наживки для вас или других прекраснодушных наивных недоумков.

Никольский проглотил оскорбление, признавая его справедливость.

— Как минимум, факт исчезновения двух оперов, отправленных с заданием проверить наличие вас у Спиридоновой, плюс ее побег в тот же день наводят на однозначные подозрения. ГПУ — не суд присяжных, там процессуально безупречные доказательства не требуются.

— Что вы предлагаете?

— Продолжать! Признаться, я допускал, что наш старый друг Генрих попытается вас завербовать. Но что сами полезете в их сети — для меня сюрприз. Увы, я недостаточно знаю человеческую натуру.

— То есть контакты с органами нужно поддерживать.

— Конечно! Но исключительно на добровольной основе. Как и прежде, я никого ни к чему не принуждаю. Лишь напоминаю, что после эскапады в Малаховке вам лучше дружить с чекистами и быть им полезным. Иначе под ударом рискуете оказаться не только сами, но и ваша семья.

— О господи! Куда мне к старости шпионские игры. Я и так чуть Богу душу не отдал в том ночном лесу.

— Как раз дряхлость — наименьшая из проблем и наиболее просто решаемая.

Знакомая коробочка. Такой же сероватый матовый шарик, но один.

— Как Ленину: три недели бодрости, потом — вперед ногами?

— Не совсем. Активный период растянется на десятилетия. Заметьте — бесценный дар, если жизнь не наскучила.

Никольский проглотил пилюлю.

— Бескорыстных даров не бывает.

— Верно глаголете. А теперь давайте налаживать работу. Вам предстоит внедриться в создаваемый бароном Врангелем Русский общевоинский союз и передавать Ягоде отфильтрованную мной информацию.

— Вы же говорили, что к России ваш интерес угас, и, кроме убийства Ленина, больше ничего не нужно.

— Да. Но раз есть возможность поддержать связь с одним из руководителей тамошней спецслужбы — пусть будет. Жизнь может по-разному повернуться.

— Если конкуренты что-либо бросят на чашу весов.

— Правильно, Владимир Павлович. Инструкцию о методах связи получите позже. И больше никакой самодеятельности.

— Обещаю. Малаховка послужила хорошим уроком.

Шауфенбах удалился в легкую февральскую метель, а перед глазами Никольского снова всплыла сцена на границе — скрючившаяся на снегу фигурка раненой женщины и опускающийся на нее приклад красноармейца.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Конец мирного периода

Следующие пятнадцать лет запомнились новоявленному активисту общевоинского союза и тайному агенту ОГПУ некой нереальностью и незаконченностью. Происходила масса событий, Европа бурлила, ввалившись вслед за США в экономический кризис и с трудом из него выбираясь. В России либеральная полоса НЭПа сменилась политикой коллективизации и индустриализации, граница захлопнулась, остатки оппозиционеров сидели по лагерям, куда щедрым потоком начали вливаться осужденные коммунисты троцкистского и иного «неправильного» сорта.

Одновременно у Никольского росла уверенность, что шаткий мировой баланс, о необходимости поддержания которого столько рассуждал Шауфенбах, становится чрезвычайно зыбким. Гражданская война в Испании, в которую под видом отправки добровольцев и военных советников бесцеремонно влезли заинтересованные европейские страны, показала, что бряцание оружием по-прежнему является доминантой мировой политики.

Больше всего угнетала вероятность повторения новой глобальной бойни. Австро-Венгрия, бывшая одним из главных инициаторов Великой войны, распалась на несколько государств, в которых не были особо популярны реваншистские идеи. Однако локальные конфликты не прекращались. Польша, захватившая здоровенный кусок российской земли после катастрофического поражения Красной Армии, ощутила себя победительницей и наследницей рыцарских традиций средневековой Речи Посполитой. При аннексии и разделе Чехословакии поляки умудрились ввести туда войска и урвать себе кусочек. Не остались в стороне и венгры. Даже маленькая Литва размахивала оружием, вступая в разные военные коалиции и гоняя дивизии вдоль границы. Что уж говорить о Германии, которая после возвращения Саарской и Рейнской областей, захвата Чехии, аншлюса Австрии и успешных танковых атак в Испании наглела больше других.

Вероятно, фон Шауфенбах, обладай он способностью испытывать и выражать эмоции, выглядел бы растерянным. Он встретился с Никольским в кафе на знаменитой Унтер-ден-Линден в центре Берлина.

Заканчивался март 1939 года. Заметно потеплело. Кроме отсветов солнечных лучей в окнах домов, улица пылала множеством красных флагов с нацистской символикой. Из каждого репродуктора неслись оптимистические марши. Количество людей в униформе поражало: казалось, их даже больше, чем в царской России, где в форму были облачены не только военные, но в большинстве своем и статские госслужащие. Разные лица берлинцев — спокойные и деловитые, возбужденно-вдохновленные, энергичные, усталые, целеустремленные, влюбленные… Но не было обреченных с потухшим взором, как у многих в СССР двадцать третьего года. Гитлер за пять лет пребывания у власти сделал для счастья немецкого народа куда больше, чем большевики за шесть. Не исключено, что и за все неполные двадцать два Советской власти. Возможно, иное мнение было у евреев, но нацисты позаботились, чтобы их унылые физиономии не портили столичный вид.

— Неужели ваша сказочная аппаратура не может спрогнозировать мировые процессы?

— Увы, Владимир Павлович. Для корректных выводов нужны правильные исходные данные. Сейчас настолько много факторов, влияющих на международную политику, что вычислить интенсивность их воздействия на принятие решений главами государств решительно невозможно.

— Даже опыт параллельных миров не помогает?

— Отчасти. Но в тех версиях Земли не было единой России, к 1939 году от нее остались одни ошметки. Лишь в одной из них предприимчивый делец отрезал Чукотку, назвал Россией, поднял трехцветный флаг и двуглавого орла. Там теперь чукчи — истинные русские, однако. Остальные — Московская республика, Западносибирская федерация, Литовско-белорусская уния и другие фрагменты империи — имеют иную символику и даже не зовут себя русскими, а например, сибиряками.

— Значит, спасибо большевикам?

— Спасибо мне и вам, что протолкнули их к власти.

— Оттого и сердце болит, хоть оно у меня теперь здоровее, чем в тридцать лет.

— Не отчаивайтесь. Коммунизм живуч, но обречен. Зато над Россией новая опасность.

— Гитлер? Которого вы поддержали.

— Да, для баланса. А потом ему на помощь рванули мои конкуренты. Рекой полились деньги и технологии, крепко зажмурились глаза на тотальное нарушение Версальских условий, антисемитизм превратился в нормальное явление. Я рассчитывал, что Германия не останется в границах Веймарской республики, но та легкость, с которой Гитлер подгреб все кайзеровские довоенные территории в Европе, исключая Данцигский коридор, и присоединил часть Австро-Венгрии Габсбургов, ошеломляет. Хуже всего, успехи вскружили голову самому фюреру.

— То есть он неуправляем.

— Он никогда и не был цепным псом. Ему создавали условия для роста, рассчитывая направить в нужную сторону. Британцы, утомленные Великой войной, не наскребли сил раздавить большевиков. Третий рейх можно вскормить до такой степени, что он рискнет напасть на СССР. С той же целью нацистов подогрели французы.

— В это просто не верится, — усомнился Никольский. — Целая глава «Майн кампф» посвящена обоснованию, что Франция — вековечный и главный враг Германии, ее надо раздавить и как можно скорее. Лишь тогда, в отдаленной исторической перспективе, тысячелетней так сказать, следует обратить алчное око на Восток.

— Французы слишком уверены в своем военном превосходстве и непременной поддержке Британии и США. Они не сомневаются, что в случае военного конфликта расправятся с германской армией гораздо быстрее, чем в прошлый раз.

Если бы не русская речь, хоть и с легким немецким акцентом, фон Шауфенбах выглядел бы преуспевающим банкиром. Его лицо ничуть не изменилось с 1913 года, а Никольский с двадцать четвертого будто даже помолодел. Когда хоронил жену, смотрелся ее племянником или сыном, но никак не мужем, который старше на пять лет.

— Чтобы вам была понятнее проблема, объясню на примере британцев. Принимая любое решение, Чемберлен прежде всего руководствуется собственными интересами, потом руководящего клана и правящей партии и лишь потом — стратегическими потребностями своей страны. Как вы понимаете, они не могут совпадать на сто процентов. Но иногда приходится идти навстречу чаяниям избирателей вопреки собственной сиюминутной выгоде, если это важно для набора голосов при ближайших выборах. Еще приходится соблюдать принятые на себя международные обязательства или хотя бы изображать их выполнение. При этом британский премьер формирует внешнюю политику, на которую также оказывает значительное влияние министр иностранных дел. Периодически в высшие министерские кресла садятся новые люди. Теперь посмотрим, как менялась политика в отношении Германии за четверть века. Перед мировой войной — сравнительно ровные отношения, их резкое ухудшение накануне войны, жесточайшие версальские условия. Негласная поддержка Гитлера, уничтожившего воспеваемые внутри Альбиона демократические институты власти. Полное одобрение его действий при первых территориальных захватах, подписание соглашения о воздержании от ведения войны друг против друга. Сравнительно лояльный этап взаимоотношений заканчивается.

— А вы давно перестали оказывать помощь фюреру? — спросил Никольский.

— С образования Аненербе. Когда конкуренты начали под видом оккультных знаний сливать ему технологии, опережающие развитие здешней науки и техники на 15–20 лет.

— Понятно. Но сейчас англичане вдруг охладели к нацистам?

— Естественно. Рост Германии и боеспособности вермахта неожиданно превысил расчетные темпы. Пес вырос слишком большой и весьма кусачий. Поляки, ободренные британской поддержкой и договором о военной взаимопомощи, грубо послали немцев подальше, хотя Третьим рейхом им предложены весьма разумные условия.

— Что же дальше? Обиженный вождь нападет на Польшу? Отомстит за позор Тухачевского?

— Возможно. Но я перестал верить собственным прогнозам. Простой пример — раздел Словакии. Я не ожидал, что Германия умерит свои аппетиты Богемией и Моравией. А провозглашение на Закарпатской Украине отдельного государства и оккупация его Венгрией — вообще полный сюрприз. Как и подтверждение Гитлером суверенитета словаков.

— Я слышал, что отказ от Словакии и куска Украины — сигнал Сталину, что экспансия на Восток этим и ограничится. Наоборот, вхождение украинского пятна в состав Германии — скрытый повод к войне против СССР для объединения Украины. Вот немцы и не стали его создавать.

— Пропагандистская чушь. Странно, что вы даже внимание на нее обратили. Меж Карпатами и СССР лежит польская Западная Украина. Но почему-то ее вхождение в состав Польши не рассматривается в обозримой перспективе как повод к нападению на СССР. Поляки чтут Рижский договор 1921 года.

— Поляки — да. А большевики могут идти на компромиссы только временно и под принуждением. Уж поверьте, пока я служил в охране Ленина, насмотрелся на них. Вспомните, как они легко расторгли Брестский мир 1918 года. С Рижским будет то же самое, лишь благоприятный случай пока не представился.

— Не будем спорить. Я сейчас расскажу о глубинных процессах, которые не обсуждаются в прессе, но вселяют серьезную тревогу. С прошлого года военные расходы составляют чуть ли не половину бюджета Третьего рейха. Запущена программа перевооружения. Сухопутные части получат новое оснащение до сорок третьего. К 1943/44 году страна планирует иметь если и не больший, то конкурентный надводный флот с англичанами, подводный — намного превосходящий. Начаты работы по созданию ракетного оружия, способного поражать цели на расстоянии больше ста километров. Ведутся исследования цепной реакции ядерного распада. Если не вдаваться в подробности, получится авиабомба, по бризантному действию эквивалентная десяткам тысяч тонн тротила. А для ее доставки появятся самолеты с реактивными двигателями, километров на триста в час скоростнее самых резвых нынешних.

— Фантастика. Сейчас у Германии только легкие танки, половина которых не смогла доехать до Вены при аншлюсе Австрии, рассыпавшись в пути от неисправностей. Самолеты в большинстве своем — легкие бипланы, напоминают «Фоккеры» мировой войны. А так — немного грузовичков, подводы и артиллерия на гужевой тяге, пехотные дивизии на своих двоих с винтовками «Маузер». О, чуть не забыл! Трофейные танкетки бывшей чешской армии, грозная сила.

— Обычное оружие они тоже совершенствуют. Вы, наверное, видели «Мессершмитт-109» по фотографиям с испанской войны. Пожалуй, самый эффективный истребитель в мире. Немцы готовят новую модификацию, улучшенную. На смену легким танкам Pz-I и Pz-II, над которыми вы посмеялись применительно к австрийскому походу, придут третья и четвертая модели с усиленной броней и орудиями калибра до семи с половиной сантиметров.

— Про PzKpfw III я слышал, хорошая штука, но вооружение слабовато. А 75 миллиметров в башне — это серьезно.

— Еще бы. Кстати, германцы предпочитают орудийный калибр маркировать в сантиметрах. Хотя главного про танки вы пока не слышали. Проекта еще нет, но нацисты задумываются о тяжелой машине прорыва — Durchbruchwagen. На ней, возможно, появится пушка калибра восемь и восемь десятых сантиметра и лобовая броня толщиной десять сантиметров.

— Невероятно! Толстобронный танк с зенитной пушкой Acht komma Acht. Чем же убить такого монстра?

— Не знаю. Притащить плазменный дезинтегратор я не могу. Иначе что-то подобное завезут конкуренты. Наилучший выход — раздавить Германию, пока у нее нет реактивной авиации, баллистических ракет, тяжелых танков и ядерного оружия. Иначе она превратится в колоссальный дестабилизирующий фактор, который может отбросить человечество на десятки лет назад. Причем остановить германцев может только Россия. Которая ныне — Советский Союз. Поэтому прошу не удивляться: нужно приложить усилия, чтобы война между СССР и Рейхом началась как можно быстрее. В идеале — прямо сейчас.

Никольский подавился пирожным. Затравленно глянул на марсианина — вдруг не так его понял. Рванул галстук, внезапно ставший тесным. И с обреченностью осужденного на казнь ощутил, что произошло непоправимое.

Внешне не изменилось ничего. То же уютное кафе, тот же солнечный конец марта на улице. И все абсолютно по-другому. Над Европой незримой грозовой тучей нависла иссиня-черная тень предстоящей катастрофы. У Германии сильные союзники — Испания и Италия. Между СССР и Рейхом Польша, ей в стороне не остаться. Судя по последним телодвижениям, поляки и британцы выступят против Германии. Неизбежно, как и два десятка лет назад, вмешаются США, англичане подтянут доминионы… Это — глобальная война! Вторая мировая. Неужели человечество за двадцать лет настолько забыло ужасы всеобщего побоища, что даст втравить себя в новое?!

— Почему именно Россия?

— Больше не на кого надеяться. На примере британского премьера я показал некоторые трудности принятия решений. Помните школьный опыт с броуновским движением? Тысячи молекул бьют в крошку, которая хаотично движется. Представьте: молекулы — факторы влияния, макрообъект — государственная политика. Невозможно в нынешней ситуации прогнозировать англичан хотя бы на полгода вперед. Хотя, скорее всего, они предпочтут укрыться на острове, отгородившись флотом.

— Французы?

— Те же издержки демократии. У них свой Ла-Манш, за которым хочется отсидеться. Называется линией Мажино.

— Не отсидятся, — возразил Никольский. — Давеча в Париже попалось мне любопытное сочинение одного полковника. Он написал, что если враг ударит с севера в районе Арденн, прорвет фронт и двинет на юг к Парижу, противника не остановить без крупных моторизованных соединений с бронетанковыми частями, которых у Франции нет. Их танки привязаны к секторам обороны вдоль Мажино.

— Как фамилия полковника?

— Он — совершенно неизвестная личность. Шарль де Голль.

— Возможно, ваш француз — как младенец, устами которого говорит истина. Или нет. Я обязательно найду его сочинение и использую при анализе.

— То есть западные «демократы» сидят и ждут, пока фюрер накачает мускулы. А я, бывший генерал жандармского корпуса Русской Императорской армии, приеду и попытаюсь уговорить Сталина развязать войну против Германии. Вы решили расправиться со мной столь хлопотным образом?

— Сталин вас и в семнадцатом недолюбливал. Нет, прямое воздействие невозможно ни на одного из них. Можно лишь создавать условия, подталкивать в нужном направлении.

— Значит, у вас уже есть сценарий запуска Второй мировой войны, — вздохнул Никольский. — И он непременно должен быть завязан на Польшу.

— Естественно. Она — неприятный буфер между наци и коммунистами. Но соглашение Польши с Англией подписано на уровне генералитета. Надо, чтобы его ратифицировал британский парламент. Тогда при нападении на поляков англичане будут втянуты в войну автоматически. Пока нужно накручивать Гитлера, что захват коридора на побережье Балтики — жизненная необходимость, а бритиши воспримут аннексию части польской территории так же молчаливо, как расчленение Чехословакии, целостность которой они гарантировали. И удерживать от начала войны до ратификации.

— Подбрасыванием правильной дезинформации через русские эмигрантские круги.

— Не только, уважаемый Владимир Павлович. С московскими гэбистами давно связи нет?

— Вскоре после ареста Генриха Ягоды. Ежов вырезал основную внешнюю разведсеть.

— Значит, придется искать контакт с Судоплатовым и Берией. Они пытаются вновь наладить агентурную работу.

— Даже не знаю. Наш белоэмигрантский центр пытался забрасывать агентов в СССР. Там такая шпиономания, что гребут всех мало-мальски подозрительных. На одного реального шпиона приходится девяносто девять непричастных, получивших пятьдесят седьмую статью. Но и шпионов повывели. Остались лишь те, у кого дипломатические паспорта.

— Дипломатический паспорт я вам сделаю. Болгарский, естественно. По легенде будете своим сыном, Владимиром Владимировичем Никольским. Иначе ваша моложавость покажется подозрительной.

— Чтобы через этот канал сливать дезу?

— Не только. Добавьте сведения о немецких технологиях. К сожалению, производственно-техническая база СССР не позволит использовать большинство из них. Главное — поколебать неправдоподобно миролюбивое настроение Сталина. Только что он с трибуны XVIII съезда прямым текстом предупредил Гитлера, что его обманом толкают к войне с Советским Союзом, которую тот не желает. Понятно, кремлевскому вождю тоже хочется перевооружить армию и не встревать в разные конфликты ранее 1941-го или 1942 года. Но Германия усиливается намного быстрее! Сейчас Красная Армия объективно крепче, а через два года я за это не поручусь. Если Гитлер умерит захватнические аппетиты, нормально интегрирует в экономику рейха уже захапанное и продолжит перевооружение до сорок третьего года, то — капут. Соединенных усилий Франции, Британии, США и СССР может не хватить на его усмирение.

— Давайте ликвидируем его.

— Ни в коем случае! Он — единственный, кто может бросить Германию в бой на превосходящего врага. Гитлер — маньяк, хоть и гениальный. Даже с мелкой армией он способен натворить дел. А с армией образца сорок третьего каждый германский ефрейтор победит Клаузевица. Через пять лет и без гитлеровской харизмы найдутся вожди, способные начать победную войну. Сейчас без психа в кресле рейхсканцлера война не начнется.

— Военное дело просто и вполне доступно здравому уму человека. Но воевать сложно, — Никольский машинально воспроизвел любимую цитату из трудов прусского полководца.

— Но приходится. К месту другое его изречение: «Война — неотъемлемая часть конкуренции, такой же борьбы человеческих интересов и поступков». В рамки мирного сосуществования германская борьба больше не вписывается. Оставим великих покойников и переходим к конкретным планам. Недели через три готовьтесь в Москву в составе болгарской дипмиссии. На западном направлении ищите возможности информационного воздействия на окружение Гитлера.

— Это — броуновские молекулы. Нужно какое-то радикальное воздействие, чтобы решительно подвигнуть нацистов на не выгодную им войну.

— Надо придумывать, Владимир Павлович. Никуда не денемся. В марте 1939 года межвоенный период закончился. Началось предвоенное время. Не вмешайся мы — бойня все равно начнется. Так давайте же направим ее в наименее кровавое русло.

Перед западными операциями пришлось съездить в Россию.

Диктаторы органически склонны к архитектурному гигантизму, размышлял Никольский в автомобиле, шуршащем шинами по Москве от Брянского, ныне Киевского вокзала к «Националю». Даже в столице, не говоря о провинции, категорически не хватало жилья. Страшные перенаселенные бараки на окраинах давали кров десяткам, если не сотням тысяч москвичей. Но доступное жилье — не проблема, коли судить европейскими мерками. Решение квартирного вопроса не создаст вождю славу на века. А сталинские высотки, разукрашенные лепниной, колоннадами, фигурками рабочих-колхозниц и звездчатыми шпилями, явно переживут владыку на столетия, прославляя его громкое имя.

Но в целом Москва производила куда более благоприятное впечатление, нежели в 1923 году. В центре исчез гужевой транспорт, сплошь автомобили, автобусы, троллейбусы, трамваи, хотя по сравнению с европейскими городами машин мало. Улицы сияли чистотой — их выдраили к 22 апреля, очередной годовщине со дня рождения Ульянова-Ленина, и, так получилось, к приезду его убийцы.

Никольский был наслышан о помпе, с которой встречали иностранные делегации после Гражданской войны. Сейчас, когда Советский Союз окреп, европейцы и американцы зачастили в Москву. Поэтому прием был вежливым, но куда более скромным, чем в былые времена.

После долгих переговоров с Анастасом Микояном в Наркомате внешней торговли болгарскую делегацию накормили торжественным обедом, а потом повезли впечатляться успехами коммунистической экономики на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, что на Ярославском шоссе.

Никольский постоянно вычислял многочисленных «товарищей в штатском», сновавших вокруг иностранцев, но не мог улучить момента, чтобы завести приватный разговор. Лишь в одном из павильонов выставки он случайно обнаружил молодого парня с тремя квадратами на малиновой петлице гимнастерки, что-то важно объясняющего молодой спутнице. Не слишком разбираясь в знаках различия ГБ, дипломат сунул много раз сложенную записку в руку чекиста, заговорщицки шепнул «прочтите» и неторопливо влился в ряды болгар. Оставалось ждать: офицер с испорченным свиданием сам отправит сообщение куда надо, или его тут же возьмут в оборот топтуны наружного наблюдения контрразведки. Одна проблема: бумажка первоначально попадет к «контрикам», а ему нужен Иностранный отдел, служба внешней разведки.

За Никольским пришли в лучших традициях — в полпервого ночи, когда остальные члены делегации давно спали.

— Владимир Боев? Пройдемте с нами.

Черная «эмка» доставила приглашенного (или задержанного?) болгарского подданного с Тверской на Лубянку. Ехать оказалось недалеко. В центре Москвы, ближе к Кремлю, изменений было меньше, если, конечно, не считать переименований. Большевики, успевшие умереть своей смертью, естественной по версии ГБ, а не расстрелянные как враги народа, давали улицам и площадям свои имена. Тверская стала улицей Горького, Лубянка превратилась в площадь Дзержинского. Интересно, почему Кремль не превратился во что-нибудь ленинское, подумал Никольский, когда машина миновала ворота и очутилась во внутреннем дворе. Кстати, мертвые большевики давно кончились, даже использованные много раз. Города, веси, улицы и заводы получали имена поныне здравствующих партийных фюреров, которым хотелось при жизни урвать кусок посмертных почестей.

Капитан госбезопасности Ершов, мрачный мордоворот самой рабоче-крестьянской наружности, явно был не из иностранного отдела, как и лейтенант, а также пристроившийся в углу за печатной машинкой сержант.

— Здравствуйте, господин Боев. С какой целью вы прибыли в Советский Союз?

Еще не было яркой настольной лампы в лицо, угроз, первых пробных ударов. Но сама манера общения гэбэшников соответствовала атмосфере допроса, а не доверительной беседы с лицом, добровольно предложившим сотрудничество.

— Официально — советник по вопросам импорта леса. На самом деле — для установления контакта с советской разведкой.

— Кто вас заслал?

— Частная инициатива. Я — русский по происхождению и желаю помочь Родине, которая находится в окружении враждебно настроенных государств.

— Ясно. Из белоэмигрантской сволочи. Расскажите все чистосердечно, я подумаю, что могу для вас сделать.

— Мать меня вывезла отроком до революции 1905 года. Тогда не было белых и красных.

— Помещики и капиталисты были уже тогда. Или вы хотите сказать, что сами из рабочих?

— Из дворян. Как Ленин и Дзержинский.

Гэбэшник изобразил крайнюю степень гнева.

— Как ты смеешь, сука буржуйская, марать святые имена?

Никольский выдержал краткую паузу и заявил:

— Чем заниматься агитацией, давайте подумаем, какую пользу стране может принести имеющаяся у меня информация.

— Ну?

— Дайте мне лист бумаги и перо, если вас не затруднит.

— Нас не затруднит, — гнусаво передразнил оперативник интеллигентски-буржуазные манеры подследственного. — Макаров, дай гражданину, чем писать.

Каллиграфическим почерком подданный болгарского царя вывел:

«Имею ценную информацию и подтверждающие ее документы, которые по своей инициативе желаю передать советской разведке. Прошу встречи с товарищами Судоплатовым, Деканозовым или Меркуловым.

Владимир Боев»

— Х…ня, — вежливо прокомментировал капитан. — Что значит «по своей инициативе»? Мы тебя взяли за шпионаж, заставили признаться в секретном замысле, не совпадающем с официальной миссией болгарской делегации, и документики ты нам передашь, чтобы участь облегчить. Макаров, обыскать номер гражданина шпиона!

— Уже сделано, товарищ капитан госбезопасности. Никаких документов не найдено.

— Так какого х… ты мне мозги трахаешь? Нет у тебя ни хера.

— Не первый год живу на земле. Папка в секретном отделе кейса, он на хранении у другого члена делегации. Будете обыскивать их всех? Как вы доложите товарищу Берии, что излишним рвением рассорили СССР и Болгарию накануне подписания торгового соглашения?

Теперь гэбэшник действительно разозлился.

— Учить работать меня будешь, сволочь?

Он вышел из-за стола, приблизился вплотную, чуть ли не прижавшись нос к носу Никольского. «М-да, в царской жандармерии работали тоньше, чем в ГБ», — подумал тот.

— Напоминаю, что я дипломат и лицо неприкосновенное.

Коммунистический жандарм демонстративно расхохотался, двое подручных подхихикнули.

— Ложил я болт на твою неприкосновенность. Ты сам ушел ночью из гостиницы по блядям. Труп выловили в Москве-реке через три дня. Московская милиция призывает к бдительности и осторожности.

— Не сомневаюсь, что болгар вы этим убедите. А как будете перед своими отчитываться, что охраняемый и наблюдаемый вами иностранец вдруг утонул.

— Не волнуйся, урод, не твоя проблема.

— Действительно. Но о моей просьбе о встрече с Судоплатовым или Деканозовым знает младший лейтенант с сельхозвыставки, трое сопровождавших меня из гостиницы, ваш Макаров и тот, за печатной машинкой. Получится, что вместо рабочего контакта с агентом, идущим на вербовку, вы, не желая делить лавры с иностранным отделом, меня ликвидировали. Вопрос: насколько вы уверены, что никто из перечисленных информированных товарищей вас не сдаст, чтобы продвинуться по службе?

Занесший было кулак энкавэдэшник будто споткнулся о невидимое в воздухе препятствие, и Никольский понял, что первый раунд за ним. Осталось дожать.

— Второй вопрос: вы поступаете так из ложно понятого чувства служебного долга или выполняете задание иностранной разведки?

Ершов судорожно оглядел подчиненных. Те отвели глаза, словно ничего не услышав, но уверенно намотав на ус убойный компромат на шефа. Слово сказано. Для апреля 1939 года — очень весомое.

— Вы это… Проверка была. Вдруг враги работают. Сейчас быстро в гостиницу съездим, документы заберем.

— Увы. Я вас не обманываю. Материалы втемную вез другой сотрудник дипмиссии. Поэтому сейчас вы меня проводите в разведотдел, остальное, простите, вас не касается.

Капитан вернулся за стол.

— Что мне говорить Деканозову, поднимая его с постели в полвторого ночи?

— Имеется информация, которую я побоялся пустить через разведслужбу советского посольства. Информация собрана старой советской агентурой, утратившей связь с органами после ежовских чисток.

— Вас там было три четверти перевербованных французами и англичанами.

— Не спорю. Но даже неспециалисту ясно, что информация от двойного агента может быть полезна — о том в любом шпионском романе написано. Оценивать ее, извините, не вам.

— Назовите хоть одно агентурное имя. Иначе перед разведчиками неудобно.

— Лодочник, — Никольский назвал свой псевдоним, будучи уверенным в отсутствии доступа контрразведки к архивам соседнего отдела и не подозревая о последствиях. Действительность оказалась другой.

Путь в иностранный отдел оказался подозрительно короток. Начальственного вида грузин кивком указал на стул, капитан услужливо представил:

— Владимир Георгиевич, этот болгарский дипломат добивался встречи с вами.

Увидев властный жест хозяина кабинета, Ершов ретировался.

Судорожно восстановив в своей немолодой памяти обрывочные данные о структуре и персоналиях НКВД, добытые Шауфенбахом, Никольский предположил, что Деканозов — начальник и разведки, и контрразведки.

На столе лежала папка с грифом «совершенно секретно». Чекист достал из нее фотографию агента «Лодочник» семнадцатого года. С тех пор Никольский скорее помолодел, нежели постарел, сбрил усы. Единственно, в год октябрьского мятежа он был черноволос с сединой, к двадцать четвертому, когда принял таблетку марсианина, поседел полностью. Тем не менее сходство осталось поразительное.

Не размениваясь на подробности, главный разведчик НКВД зачитал:

— Под агентурной кличкой «Лодочник» на связи с нами находился бывший жандармский генерал-майор Никольский Владимир Павлович 1873 года рождения, в 1917 году сотрудничавший со службой охраны руководителей партии. Имел связь с контрреволюционной организацией левых эсеров и лично с Марией Александровной Спиридоновой. После бегства из РСФСР в начале 1918 года вступил в белогвардейское движение. В декабре 1923 года вышел на связь с расстрелянным врагом народа Генрихом Ягодой и передавал агентурные сведения до 1937 года. Подозревается в убийстве двух оперуполномоченных у села Малаховка с целью содействия побега Марии Спиридоновой за рубеж, — Деканозов оторвался от досье. — «Лодочнику» сейчас 65 лет. Вы выглядите не более чем на сорок — сорок пять, но явно в родстве.

— Я его сын, Владимир Георгиевич.

— Вот как? В досье ни слова о вас.

— Мой официальный отец умер, когда мне было меньше года от роду. Мама встречалась с Никольским, как вы можете это заметить. В 1904 году она вышла замуж вторично за болгарского промышленника и уехала в Софию. Оба не пережили мировую войну, а в середине тридцатых меня навестил настоящий отец, — вдохновенно врал Никольский, так как оглашаемая часть его липовой биографии слишком крепка, чтобы сотрудники НКВД с лету обнаружили в ней дыры. — Он рассказал про свое участие в белоэмигрантских структурах и про службу для советской разведки, считая, что и я при случае должен принести пользу Родине. В конце прошлого года отец позвонил мне и сказал, что ему срочно нужно скрыться. С тех пор исчез, я даже не знаю, жив ли он. Его могли ликвидировать ваши сотрудники, уничтожившие агентурную сеть ОГПУ по приказу Ежова, или белые. Потом со мной связался старый друг отца, тоже симпатизирующий СССР. Мы собрали кое-какой интересный материал, доказывающий, что можем помочь нашей Родине, и готовы приложить усилия по сбору нового.

Деканозов, совершенно не похожий на недавно разбуженного человека, а скорее всего даже не ложившийся спать, потребовал:

— Мне нужны фамилия и имя вашего знакомого.

— Прошу простить. После тридцать восьмого я не рискну называть имена своих товарищей, могу лишь сообщать, из каких кругов пришла информация.

— Так не пойдет. Как можно проверить ваши сведения, если не знать, кто их доставил? В разведке это не принято, Владимир Владимирович.

— Вы получите документы, которые говорят сами за себя.

— Что хотите лично?

— Ничего. Для России стараюсь, а не для личной выгоды. Ваш капитан меня собирался избить и утопить в Москве-реке. Разве ж идут на такое за деньги и привилегии?

— Избить, говорите? За что?

— Он хотел обставить дело, что сам поймал меня как шпиона и вынудил к сотрудничеству.

— Разберемся. Сейчас вас отвезут в гостиницу, следующей ночью в час за вами придут мои люди. Господин Боев!

— Да?

— Если вы не сможете предоставить действительно интересные сведения, ваша авантюра так просто не закончится.

— Понимаю. Поэтому — до завтра.

Несмотря на высказанную угрозу, Деканозов показался наиболее адекватным человеком в ГБ, не пытавшимся без нужды разговаривать во властно-быдловатой манере.

Когда ложишься спать под утро, а вставать через пару часов, понятия сегодня-завтра смешиваются. Второй рабочий день был неимоверно тосклив. Монополизировав внешнюю торговлю, Советское государство наставило столько бюрократических препон, что Никольский с трудом понимал, как вообще выживает такая экономика. В нормальном мире иностранный покупатель договаривался с продавцом, подписывал контракт, затем бежали вагоны, плыли пароходы и перечислялись деньги. Но не в СССР. Хорошо хоть, что начали с наркома торговли, иначе договоренности с каким-либо мелким чиновником нужно утверждать у главы наркомата. Но еще предстояло выяснить у других наркомов, можно ли этот лес нарубить, доставить в черноморские порты, согласовать, что сей кругляк не нужен наркомату тяжелой, легкой и какой-нибудь полусредней промышленности.

Пока Германия готовилась к войне, накапливая танки и увеличивая численность вермахта, Советский Союз развивал армию чиновников, стреляющих по сторонам тоннами бумаги. Кстати, танки у РККА тоже в значительной части были бумажными. Войскам было запрещено их списывать. Поэтому уничтоженные в боях у озера Хасан, утопленные в болотах во время учений и разукомплектованные до голого остова на запчасти бывшие боевые машины продолжали невидимыми колоннами маршировать из отчета в отчет, вселяя в сердца Сталина и советских маршалов уверенность в непобедимости Красной Армии.

Никольский сбежал с затянувшейся попойки в связи с парафированием проектов торговых соглашений, призаснул на пару часов и в начале второго ночи положил перед Деканозовым стопку документов о новейших вооружениях нацистской Германии, комментируя их вслух.

— Танк Panzerkampfwagen III только освоен промышленностью. Его первая модификация Ausfuhrung A представлена на этом рисунке. В войска поступила версия Ausfuhrung D. Это легкий танк, его лобовая броня всего 15 миллиметров, а орудие имеет калибр 37 миллиметров. Есть непроверенная информация, что нацисты дорастят его до кондиций среднего танка с усиленной броней и орудием до 50 миллиметров.

— Передам специалистам. Но, как мне кажется, он уступает продукции нашей промышленности.

— Обратите внимание на приборы наблюдения и командирскую башенку. Надеюсь, советские инженеры учтут немецкие идеи, а артиллеристы будут знать, как при случае уничтожать их на поле боя. Следующий танк Panzerkampfwagen IV — средний, хотя немцы относят его к тяжелым из-за семидесятипятимиллиметрового орудия. Он также в перспективе покроется более мощной броней.

Затем Никольский показал эскизы пистолета-пулемета MP-38, которым вскоре будет вооружена часть личного состава пехоты и экипажи танков, рассказал о работах по созданию экспериментального He-51 с турбореактивным двигателем, модернизации Messerschmitt Bf.109, массовом оснащении моторизованных частей легким противотанковым орудием, пробивающим броню массовых советских танков БТ и Т-26 на любых реальных дистанциях боя и о многом другом. Сержант сбил пальцы о пишущую машинку, Деканозов задумчиво слушал и лишь в конце спросил:

— Есть какие-либо выводы общего плана?

Да, нужно срочно бить Гитлера, пока они не приняли все эти новшества на вооружение. Вслух Владимир Павлович сказал лишь следующее:

— Немцы стремительно наращивают мощь армии. Через год они обгонят Францию.

— Это фантастика. К сожалению, ненаучная. Армии не создаются с нуля за три года. Но за чертежи спасибо. А вас я попрошу ненамного задержаться и пообщаться с нашими сотрудниками.

Несмотря на кажущийся позитив в обращении Деканозова, стены Лубянки не стали выглядеть приветливее. Особенно, если те стены окружают лестницу, неприятно уходящую вниз.

В мрачном допросном кабинете, мало отличавшемся от обители вчерашнего капитана, контрразведывательную деятельность изображал лысый толстый подполковник. Заполнив формальную часть протокола допроса, он вперил особый «чекистский» взгляд в Никольского и спросил:

— Откуда вам известно о сотрудничестве бывшего капитана госбезопасности Ершова с иностранной разведкой?

— Только предположение. Гражданин Ершов предпринимал действия, в результате которых НКВД мог лишиться ценных разведсведений.

— Вы обращаетесь в белоэмигрантских кругах. Кто из ваших знакомых говорил о знакомом или доверенном лице на Лубянке?

Ну да, сидят белые генералы в софийской кафешке и бравируют, у кого лучше других агентура внедрена. Никольский ответил отрицательно, после чего минут сорок отбивал как теннисной ракеткой столь же абсурдные вопросы. При этом следователь не выглядел придурком. Похоже, отрабатывал не им придуманную процедуру.

Из реплик офицера госбезопасности вырисовывалось, что вчерашний демарш с обвинением капитана в шпионаже повлек лавину доносов. На шефа настучал верный холуй Макаров, к которому со всей пролетарской бдительностью присоединились агенты, хоть как-то причастные к доставке болгарина на Лубянку.

Затем последовала очная ставка с Ершовым, потерявшим человеческий облик. В конце следственного действия экс-капитан что-то пробулькал разбитым ртом о его вербовке то ли аргентинской, то ли испанской разведкой и подписал признание в тексте протокола следственного действия. Никольский с гадливостью поставил завиток ниже подписи арестанта, стараясь не прикасаться к кровавому мазку на бумаге и с горечью осознавая, что при другом стечении обстоятельств красные капли на протокол падали бы с его лица.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Тайная дипломатия

— Александер, англичане настаивают на продолжении переговоров. Если они вместе с французами и русскими подпишут договор о создании новой Антанты против рейха, войны в ближайшее время не будет. А в России я не почувствовал приготовлений к немедленному нападению на кого бы то ни было. Хотя жизнь и экономика милитаризованы, без сомнения.

— Война начнется так или иначе. Слишком многие ее подталкивают, включая моих конкурентов и правителей крупнейших государств. Сталин прямо заявляет: война уже идет, Союз в нее вступать не хочет, но если кто СССР против шерсти погладит, берегитесь.

Перед всемирными катастрофами общество невероятно политизируется. Разговор, подобный этому, висел над множеством столиков кафе и баров по обе стороны Влтавы, клубясь ядовитым дымом предчувствия беды и накачивая ментальную атмосферу готовностью к проявлениям насилия. Мысли материальны, а прокачанные и высказанные в таком количестве неизбежно материализуются в многомиллионные колонны, марширующие по дорогам Европы.

Но, в отличие от подавляющего большинства таких бесед, трое мужчин, заседавших в подвальчике неподалеку от Карлова моста, рассуждали о вполне конкретных вещах. Над Прагой реяли красные флаги со свастикой, хотя Чехия являлась не частью рейха, а «протекторатом». От принятых за пльзеньским пивом решений во многом зависела судьба этой несчастной разорванной страны, которая как институтка в темном переулке решила не сопротивляться насильнику, отдалась добровольно, платье порвала и удовольствия не получила.

Никольский впервые лично познакомил Шауфенбаха с бывшим жандармским штабс-капитаном и экс-охранником большевиков Павлом Васильевичем Юрченковым. Соучастнику главных афер семнадцатого года, включая ограбление Ленина с гаремом и расстрел его телохранителей после партконференции, ныне исполнилось пятьдесят два года. Он выглядел старше омоложенного генерала, но относился к редкой категории людей, которым возраст к лицу. Выше среднего роста, чуть располневший, с небольшими залысинами. Умудренные жизненным опытом глаза с грустной иронией смотрели на мир через очки в роговой оправе.

После ареста в июле 1917 года Юрченков провел два не самых приятных месяца своей жизни. Познавательных, конечно, но вспоминать об этом не слишком приятно. После воцарения Дзержинского первым из старой команды Никольского уехал из России, к белым не пристал, а после окончания мировой войны очутился в Париже, где, к полной неожиданности старых знакомых, стал заниматься шоу-бизнесом.

Дань профессии, белоснежный костюм с ярким платком в кармашке резко контрастировал со строгими деловыми тройками Никольского и Шауфенбаха. Конферанс, сольные выступления и пение шансона настолько изменили Павла Васильевича, что самый проницательный наблюдатель не заподозрил бы в нем бывшего офицера имперской жандармерии. Но где-то внутри остался хищник, ради дела без колебаний застреливший нежелательных свидетелей — питерских налетчиков и хладнокровно всадивший несколько пуль в большевиков ради последующего внедрения в их революционные ряды. А еще патриотом, произносившим глупые комедийные спичи на парижских подмостках и страдающим от того, что не без его участия судьба России повернула на столь трагическую дорогу, хотя Никольский много раз объяснял, что любые другие пути заканчивались даже не тупиком — обрывом и пропастью.

— Вы твердо уверены, что беззаботную жизнь шансонье стоит сменить на нашу работу? — Если бы марсианин пользовался мимикой, на его рыбьем лице, вероятно, проскользнула бы ирония.

— Жизнь, говорите… Просто заработок. Весельчак Рожэ Бонтан — лишь сценический образ и способ заработать на хлеб с маслом. В сущности — пустое место. Ни дома, ни семьи. С бывшей женой и детьми не поддерживаю отношений. Они предпочли остаться в России и, скорее всего, дрожат при мысли, что кто-то узнает о жандармском прошлом отца и мужа. Если живы доселе. Звание штабс-капитана и должность в Петроградском управлении — вершина моей карьеры, она достигнута в возрасте двадцати восьми лет. Сомнительное участие в охране Ульянова, хоть и нет причин сомневаться в резонах Владимира Павловича, оставило неприятный отпечаток.

Артист замолчал, оставив висеть в воздухе недовысказанную мысль.

— Это ваши общие побудительные обстоятельства. Конкретно сейчас мы хотим ускорить начало войны между Германией и Россией, пытаясь привлечь Великобританию и Францию на сторону СССР, пока рейх не окреп до неприличия. Вы разделяете нашу задачу? — гнул свою линию Шауфенбах.

— А как мне иначе повлиять на судьбу Родины? Тем более в результате большой войны старое правительство часто теряет власть. Царское и Временное рухнули в семнадцатом, так, может, и Советы развалятся теперь?

— Не могу гарантировать. Коммунисты сильны именно в военных, критических ситуациях. Наоборот, мир, стабильность и открытая честная конкуренция для них губительны. Как раз оккупация России германским Третьим рейхом, которому осталось вызреть каких-нибудь шесть лет, быстрее всего погубит большевизм.

— Нет! — хором воскликнули оба русских, посмотрели друг на друга, и Юрченков закончил: — Это лекарство не просто страшнее болезни, оно — цианид.

— Вот и договорились, — заключил пришелец, а новая мировая война приблизилась на один шаг. — Тогда начинаем конкретные действия. Задача — эмоциональное воздействие на фюрера с целью ускорения начала войны с Россией. Наиболее радикальным методом считаю внедрение в оккультные круги Третьего рейха и высказывание пророчеств, подталкивающих нашего гениального психопата к радикальным шагам.

— Опасно, — усомнился Никольский. — Оккультизм в ведении Ahnenerbe, эта организация плотно завязана на конкурентов.

Юрченков мало что понял. Его пока не посвятили в детали противостояния «нашего» инопланетянина и оппонентов.

— Но не контролируется ими. Политику и основные направления деятельности определяет Генрих Гиммлер, фюрер живо интересуется наиболее важными результатами. Аненербе скорее идеологическая, нежели научная система. Противник просто сливает через нее кое-какую техническую информацию, появление которой на Земле в тридцатые годы без мистики не объяснить. Вокруг «Наследия предков» крутится изрядное количество шарлатанов, к которым фюрер тоже прислушивается, хотя бы какое-то время. При первой же ошибке их уничтожают, это стоит учитывать, Павел Васильевич, и быть осторожным. Из тюрьмы я попытаюсь вас вытащить, как когда-то Владимира Павловича от меньшевиков, но из могилы — простите, не моя компетенция.

— Утешили.

— Можете отказаться. Нет? Я так и думал. В ваших выступлениях нужно будет напирать на провидческий аспект. Получите информацию, которая якобы докажет ваш доступ к тонким слоям реальности и некоторым достоверным прогнозам. После Богемии и Моравии у вас Мюнхен и Берлин, так? Там СС непременно обратит свое внимание на нового пророка, хоть они им уже надоели. Получите инструкции касательно ближайших «прозрений».

— Естественно, таинство пророчества наступает внезапно и не по заказу, — сказал Юрченков таинственным артистическим голосом.

— Да. Но не переиграйте. Это не пролетарии из ЧК. Умные, образованные и совершенно трезвомыслящие люди, которые знают, что правильные предсказания технически возможны благодаря подключению к глобальному энергоинформационному полю планеты. При первой же доказанной попытке обмана они вас ликвидируют.

— Французского гражданина?

— Ну, если французы никогда не попадают в автоаварии, не прыгают с моста и ни при каких ситуациях не принимают смертельные дозы снотворного, оставив предсмертную записку, вам ничего не грозит.

— Понятно. Во взрослые игры играем по-взрослому.

— Рад был познакомиться. Теперь прошу оставить нас. Нам с его превосходительством нужно кое-что обсудить. Всего доброго, — дождавшись, когда белые брюки и белоснежные штиблеты исчезли на идущей вверх по-средневековому неровной лестнице, Шауфенбах продолжил: — За привлечение русского коллеги большое спасибо. На Гитлера оппоненты влияют через пару человек в его окружении, включая Еву. Провидец — слишком публичный и демонстративный вариант контрвоздействия, поэтому неожиданный.

— Но не единственный?

— Конечно, — марсианин чуть шевельнул уголком губ, что, вероятно, означало усмешку — практически единственное мимическое движение на человекообразной маске. — Вам не стоит о них знать. Теперь о ваших контактах с Деканозовым и прочим НКВД. Слив технической и политической информации сам по себе мало что даст. Нужно более авторитетное влияние, нежели группка бывших агентов Ягоды из белой эмиграции, которая у коммунистов четко ассоциируется с контрреволюцией.

— Инопланетная резидентура?

— Это не принято, — заявил Шауфенбах и замолчал, повергнув Никольского в недоумение. Система негласных, расплывчатых, но тем не менее старательно соблюдаемых обеими сторонами ограничений была совершенно непонятна. Единственное, что утверждалось с достаточной прямотой, пришельцы старались собственноручно не убивать друг друга и основную агентуру противной стороны, то есть Никольский, Троцкий и Ягода были под защитой некого уговора. При этом ничто не помешало оппонентам подкинуть компру на товарища Генриха, и главный гэбист СССР был тут же расстрелян собственными товарищами-коммунистами. То есть табу на убийство существовало, но его можно обойти. А запрет на прямой контакт с высшим руководством государства соблюдался.

— Тогда разведка уважаемого крупного государства Германия отпадает. Остаются Франция, Англия и США.

— Американцы — сразу нет, они пока что дистанцируются от европейских конфликтов. Так что, Владимир Павлович, выбирайте между лягушатниками и теми, кто придумал сие мерзкое прозвище.

— Великобританию в Кремле ненавидят больше, но и больше уважают. Выбор очевиден.

— Правильно! В мире тайной дипломатии принято устанавливать контакты не напрямую, а через лиц, доверенных для обеих сторон. Контакт с Советами я вам помог наладить. Очередь за SIS, Secret Intelligence Service или, как еще называют британскую разведку, MI-6. Пока приглашаю посетить концерт нашего нового партнера. Хочу увидеть реакцию на его пробный шар.

Юрченков не разочаровал. Он в ипостаси своего буффонадного героя Рожэ Бонтана сделал драматическую паузу, скривился, будто готов заплакать, а потом прошептал так, как это могут лишь великие артисты, негромко, но чтобы расслышал весь зал, до задних рядов верхнего балкона:

— Давайте смеяться, ибо потом будет война… Станет не до смеха… Чувствую! Кровавая война, совсем скоро.

Зал замер. Чехия хлебнула горя в Первую мировую по полной — присутствующие зрители были рождены до 1918 года. Фигляр тем временем продолжил.

— Каждый может учуять поступь войны. Прислушайтесь к своей душе. У кого ее нет, ложитесь на пол и приложите ухо к доскам. Но ненадолго — скоро из щелей потечет кровь, не запачкайтесь ею.

Покривлявшись минуты три в таком же ключе, Юрченков спел шансонетку про солдата мировой войны, вернувшегося домой и увидевшего внеплановое прибавление семейства, причиной которого он никак не мог быть. Переход от трагической к фривольной тематике был достаточно натянутым и лишь немного выправил настроение пражских любителей песни и юмора.

— Провокация не может остаться незамеченной, — откомментировал Никольский.

— Без сомнения. Пресса подхватит новость. Публика ошарашена, ему, кстати, аплодировали меньше, чем в прошлые выступления.

— Немцы сразу отреагируют?

— Вряд ли. Пока доложат, пока команда пройдет. Скорее всего нужные люди встретят артиста в Мюнхене. Как минимум, предупредят, чтобы следил за языком. Поинтересуются, откуда столь смелые сведения. Тут наш провидец выдаст подборку откровений о неких интимных событиях в странах Европы, в том числе парочку сведений о неглавных, но неприятных секретах Третьего рейха.

— Помоги ему Господь. Кстати, Шауфенбах, вы об устройстве мироздания знаете куда лучше меня. Бог существует?

— А вы верите в него?

— Конечно.

— Тогда существует. Поверьте, от знания о множественности миров глобальные философские проблемы яснее не становятся. Если вы имели в виду, не встречался ли я с ним, перемещаясь по альтернативным мирам, ответ — нет. Что, естественно, не является доказательством отсутствия Бога. Думаю, он от меня так же далек, как и от вас. Пока что давайте попробуем организовать контакт с земным обитателем.

Полковник Стюарт Мензис, для обещанного контакта с которым Никольскому пришлось выехать в Париж, выглядел как стопроцентный англичанин, коим и являлся. Хотя, если сбрить типично английские усики и поменять английский же деловой костюм на что-то другое, вполне сошел бы за германца или славянина. Внешность профессионального разведчика была до безличности неприметной и больше зависела от переменных факторов — прически, усов, очков, одежды, походки, манеры речи.

Встреча с британцем организовывалась в лучших детективных традициях. Болгарский подданный позвонил по телефону, предоставленному Шауфенбахом, поинтересовался возможностью съема квартиры в сторону Фонтенбло, встретился с агентом по недвижимости в районе Елисейских Полей, с которым некоторое время петлял по Парижу, проверяясь на случай слежки, пока автомобиль с поднятым верхом не зарулил по крутой улочке в узкий тупичок Монмартра, где окопались островитяне.

— Здравствуйте, господин Боев, — англичанин был сух, вежлив и сдержан. Олицетворение традиций, уходивших в века и отполированных Викторианской эпохой. Безусловно, есть среди островитян толстые, шумные и неопрятные мужланы, присовокупляющие благородные буквы «сэр» к своему имени, хотя другие три буквы смотрелись бы там уместнее. Настоящий, образцовый сэр — именно такой как агент MI-6. Его можно не любить, иногда стоит ненавидеть, но всегда следует уважать.

— Рад знакомству с вами, сэр Мензис.

— Чаю?

— Не откажусь. Полагаю, что в компании с британским джентльменом имею шанс попробовать исключительно хороший чай. Только, извините, без молока.

— Как вам будет угодно, — полковник кивнул агенту, изобразившему брокера по недвижимости, и перешел от вежливых расшаркиваний к делу. — Полагаю, по имени-отчеству к вам стоит обращаться не иначе как Владимир Владимирович, сын жандармского генерала Владимира Никольского, некоторое время служившего большевикам, порвавшего с ними и влившегося в Белое движение.

— У вас исключительно точная информация. Прошу заметить, что отец имел весьма краткие отношения с коммунистами и порвал с ними сразу после узурпации ими власти осенью 1917 года, не совершив ничего предосудительного.

— И ничего героического среди белых. Прошу прощения, но ради дела я называю вещи своими именами, мистер Никольский-младший.

— Никаких проблем. У отца, знаете ли, было достаточно странное для того времени мировоззрение. Он, кстати, восхищался британской моделью государственного устройства и сожалел, что Николая Второго не сохранили в качестве конституционного монарха как символа имперской власти.

— Но история не знает сослагательного наклонения, — изрек англичанин банальщину, бессмысленную в свете множественности параллельных миров.

— Бесспорно, вы правы. Как сын дворянина и белого офицера я вынес убеждение, что политическая власть преходяща, а страна вечна. Поэтому сейчас, когда над Родиной и остальной Европой нависла угроза возрожденной Германии, я воспользовался старыми связями отца, образовал вокруг себя небольшую организацию из российских эмигрантов и начал помогать Советской России, так как другой просто нет.

— Понятно. В надежде, что со временем коммунисты уйдут.

— Точно так.

— Значит ли это, что вы имеете постоянный контакт с внешней разведкой СССР?

— Именно потому наш общий знакомый и свел нас, сэр Мензис.

— НКВД вам доверяет?

— Нет, конечно. Они друг другу не доверяют ни в малейшей степени. — Никольский вспомнил разбитое в мясо лицо капитана Ершова, и его чуть не передернуло. — Но весьма внимательно относятся к информации от меня, так как получили чрезвычайно интересные сведения, которые смогли проверить и подтвердить.

— Значит, к вашим словам о предложении негласного контакта с SIS они прислушаются?

— Обязательно. Только мне необходимо пояснение, какого рода ожидается контакт. Насколько мне известно, попытки организации переговоров на уровне дипломатических служб вязнут в согласованиях, как будто с вашей стороны нет ни малейшего желания договариваться.

— У Форин-офис не бывает собственных желаний. Если в правительстве придут к решению заключить какую-либо сделку с СССР, дипломаты получат приказ и ресурсы для его выполнения. Пока приказа нет, будет лишь изображение переговоров.

— Очевидно, так оно и есть. А через вас правительство передаст конкретное предложение?

— Да. И оно будет отличаться от высказываемых публично.

Агент-брокер разлил чай, затем удалился. Англичанин испортил напиток молоком и пригубил. Никольский не притронулся к чаю, заявив:

— Мне нужен намек. Хотя бы в самых общих чертах. Иначе русские могут не пойти на контакт.

Разведчик помедлил секунду, затем сформулировал предложение так, чтобы секрета не раскрыть и затравку кинуть.

— Речь пойдет о тех же мерах безопасности, что обсуждаются по официальным каналам. Но в гораздо более конкретной форме.

— Спасибо. Этого достаточно. Второй вопрос: зачем понадобился посредник в моем лице? Не проще ли напрямую? Практически весь состав дипмиссий СССР состоит из офицеров Иностранного отдела Управления госбезопасности.

— Которые могут быть перевербованы иными разведками. Нет уж, лучше через вас и на самый верх ГБ. Кроме того, после напряженных отношений последних пятнадцати лет общаться сложно. Адмирал Синклер, мой шеф и руководитель разведки, четверть жизни посвятил борьбе с большевистской и коминтерновской агентурой. Русские платили ему тем же.

— Принято. Перед тем, как согласуем технологию следующего контакта, прошу ответить на один вопрос. До 1935 года Великобритания держала Германию в версальской узде. Потом разрешила вооружиться, позволила аннексировать кучу стран и территорий, включая часть союзной Чехословакии, разрушив «санитарный кордон» против немецкого реваншизма. Зачем из поверженного и озлобленного агрессора искусственно создавать дееспособного?

В глазах джентльмена засиял лед.

— Господин Боев, мы не дипломаты и не политики. Руководство моей страны неоднократно меняло внешнеполитический курс. Секретная разведывательная служба исполняет приказы, а не формирует политику.

— Я… мой отец думал так же, добросовестно выполняя чужую волю и полагая, что большие люди наверху осведомлены и умеют принимать решения лучше него. Надеюсь, Британию не постигнет участь моей Родины.

На лице полковника не дрогнул ни один мускул. Он достал лист бумаги и дал прочесть его Никольскому, удостоверился в понимании и запоминании, потом сжег в пепельнице.

Слушая рассказ об этой встрече, Шауфенбах чуть заметно качнул головой, что у обычного человека проявилось бы в размахивании руками или ярких гримасах.

— Как всегда, вы слишком любопытны. В разведке не приняты подобные вольности. Хорошо, что Стюарт Мензис не соскочил со связи.

— Да. Вредная привычка обсуждать с вами подробно любые детали.

— Со мной можно. С остальными — сами понимаете.

— Сожалею. Надеюсь, мой протеже не натворил подобных глупостей?

— У него порядок. СС и Аненербе начали с ним работать. Вопрос — сможет ли он выйти на фюрера. Но пока у меня нет в запасе «озарения», которое тому пора выслушать.

— Гитлер сам делает все как надо?

— Не совсем. Разрабатывается план кампании против Польши, к лету ожидается начало развертывания войск. Подталкивать фюрера не нужно, пока Великобритания не ратифицировала соглашение с поляками о взаимной военной поддержке при внешней агрессии. Если Германия начнет операцию раньше, в Лондоне могут ограничиться громкими вздохами сочувствия. Тогда в случае конфликта между Германией и Россией британцы и французы будут иметь свободу выбора, какую сторону поддержать. Против соединенных усилий трех стран у Союза нет шансов.

— Ясно. Нужно подтолкнуть Британию к скорейшей ратификации, а фюрера убедить, что это формальность, и за поляков англичане не будут лить кровь. Максимум — изобразят моральную поддержку.

— Далее я рассчитываю, что вермахт выйдет к границам СССР достаточно ослабленным. Польская армия меньше немецкой, но драться будет серьезно. В этот момент достаточно обозначить военную активность на Западе, чтобы фюрер отправил туда хотя бы часть измотанных наступлением дивизий, и Красная Армия за пару месяцев возьмет Берлин.

— Отличный план. Осталось убедить Сталина нанести удар по Германии непосредственно по завершении оккупации Польши.

— Для этого, уважаемый Владимир Павлович, и нужно стыковать британскую разведку и НКВД. Англичане всегда готовы героически сражаться до последнего солдата союзников.

Таковы были планы, а жизнь диктовала свои реалии. В начале мая в СССР произошли кадровые перестановки, которые послужили неким тревожным симптомом об очередном изменении «единственно верного» внешнеполитического курса коммунистов. Литвинов, женатый на англичанке и имевший наглость сочетать еврейскую национальность с должностью народного комиссара иностранных дел, оставил пост. Внешнеполитическое ведомство перешло к Молотову, который одновременно остался главой правительства.

Вячеслав Михайлович еврейством не страдал. Родился он под фамилией Скрябин, а не Бронштейн или Апфельбаум, как у многих других коммунистов, поменявших неблагозвучные еврейские фамилии на приемлемые русские. И жена — обычная гражданка СССР, а не островная подданная. Она же министр какой-то отрасли народного хозяйства.

Иначе как прозрачный намек Гитлеру на установление более тесных отношений сей знак не расшифровывался, несмотря на еврейство жены Молотова — срочно оформлять развод между супругами-наркомами стало бы перебором. Соответственно, шанс военного конфликта между двумя авторитарными режимами временно снижался.

Второе назначение не столь громкое, но также показательное, свелось к переводу Деканозова в Наркомат иностранных дел на должность заместителя народного комиссара, причем единственного. Назначение главы разведки на такую должность при очевидной занятости Молотова на посту премьера означало лишь одно — советская дипломатия окончательно становилась придатком разведывательно-диверсионного аппарата ГБ. Может, и к лучшему — с Деканозовым установлено хотя бы минимальное взаимопонимание.

На встречу с MI-6 он ехать отказался, по крайней мере на предварительную, хотя об этом просила британская сторона. Более того, русские не захотели контактировать на конспиративной квартире английской разведки, а джентльмены опасались подвоха на советской территории. Диалог в публичном месте отпадал из-за риска опознания немецкими спецслужбами, справедливо подозревающими антигерманскую направленность в любых англо-советских переговорах. В результате обе разведки предложили поручить организацию первого обнюхивания Никольскому, совсем не осчастливленному такой честью.

В качестве места встречи их устроил Париж — с островов близко, а Советы имеют прекрасную резидентуру под посольским прикрытием. Прибыв во французскую столицу за три дня до оговоренной даты, Владимир Павлович решил организовать процесс предельно примитивно и с элементом экспромта.

Любое опасное дело можно делать основательно. Предположим, чтобы перевезти какую-то ценность, крайне важную для противоборствующих сил, можно перекрыть движение в городе, выставить армейское оцепление, патрулировать небо, заказать мощный военный конвой и везти объект в танке. А можно просто найти очень потертый автомобиль, на который никто не обратит внимания, и спокойно двигаться в уличном потоке. Часто конспиративный подход эффективнее, чем неизбежная шумиха от крупных дел.

Посему Никольский заранее арендовал помещение недалеко от британского посольства, нанял туда охрану из частного сыскного агентства и привлек четверых русских из белоэмигрантской организации. На утро встречи снял маленький номер в гостинице близ площади Пигаль, задействовав всего одного помощника — сына давно умершего белого генерала, которому объяснил необходимость обеспечения приватной встречи торговых партнеров. Не говоря, естественно, что предметом торга будет цена войны и мира в Европе. Михаил Орловский, человек нового поколения, воспитанного на сложной технике, прекрасно разбирался в средствах прослушивания и звукозаписи, поэтому легко согласился помочь в проверке помещения на наличие вражеской электроники.

Англичане, получившие адрес гостиницы за час до встречи, прибыли вдвоем. Один остался в машине, прекрасно видимой из окна номера, второй — сэр Реджиналд Монтгомери — поднялся в отель. Михаил изображал слоняющегося по коридору зеваку, когда в номер вошел Константин Думбадзе из советской парижской дипмиссии.

Никольский рассчитывал, что встреча займет до одного часа. Шауфенбах уверял, что так долго шпионы не разговаривают. Англичанин выскажет свои требования, возможно — завышенные, потом огласит минимальные уступки, на которые готова идти Британия ради того, чтобы склонить СССР уступить ее воле. Русский или огласит заранее заготовленные пожелания своего начальства, или, в зависимости от английского текста, просто обязуется довести британскую точку зрения до руководства. В тайной дипломатии не принято на первую встречу отправлять людей, уполномоченных на переговоры и обсуждение условий возможных соглашений.

Классовые враги сдержанно пожали друг другу руки и уселись за чуть обшарпанный гостиничный стол. Из конспирации, понятное дело, выбиралась гостиница, совершенно не соответствующая важности события. Но агентов это не смущало, скорее наоборот.

Англичанин как инициатор встречи выразил вежливую радость по поводу того, что представители крупнейших государств мира могут, наконец, обменяться мнением по наиболее тревожному вопросу современности — нарастающей германской угрозе. Пока он говорил, русский шпион-дипломат не сводил с него глаз. Британец в аккуратном сером костюме, поджарый, с короткой щеткой усов контрастировал внешностью с явным выходцем из рабочего класса. Коричневый костюм из дорогой чистой шерсти топорщился, выдавая отсутствие привычки и навыков носить такую одежду, чисто выбритые щеки набухли нездоровой полнотой. На трехминутный спич коллеги он отреагировал лишь кивком, стараясь больше выведать, нежели говорить самому. Стиль НКВД в действиях товарища пробивал навылет тонкую и неровную дипломатическую оболочку.

Закончив вводный текст, британский агент добрался до сути.

— От разработки планов Германия перешла к практической подготовке наступления на Польшу, планируя начало операции на середину июля. Великобритания не имеет сухопутной границы с рейхом и не может оперативно вмешаться, если Германия решится начать войну. Россия в более выгодном положении — она имеет возможность ввести армию в Польшу и дать отпор агрессору.

— Советский Союз предлагал Польше разрешить проход наших войск через ее территорию для отражения угрозы. Они отказались, — русский дипломат говорил таким тоном, будто разгласил совершенно секретную информацию, хотя о срыве переговоров с поляками писали газеты.

— Конечно. Но мы не предлагаем заключать польско-советский договор. На самом деле не существует угроз, при которых Польша может помочь России. Действенным может быть только англо-советское соглашение по обузданию агрессии. Великобритания не будет иметь претензий, если Красная Армия войдет в Польшу при ее частичной оккупации вермахтом. Мы рассчитываем, что после начала военных действий на германо-советском фронте британская армия в обозримом будущем также вступит в войну с Германией на стороне России и Польши, а также вовлечет в коалицию Францию.

— Что же мешает Англии заблаговременно разместить сухопутный контингент в Польше и во Франции на германской границе? — спросил советский дипломат, хотя ответ был очевиден и так: британцы или вообще не хотят участвовать в операциях на суше или предпочтут вступить в игру, когда противник будет измотан ценой потерь союзной армии.

— К сожалению, наш кабинет подвержен политике умиротворения и не будет развертывать армию у германских границ, чтобы не подталкивать эскалацию конфликта. Если война начнется — другое дело.

— В чем тогда интерес нашей страны? Польша — ваш союзник, с нами у них отношения натянутые.

Британец выдержал небольшую паузу и торжественно выложил на стол главный козырь:

— В случае обуздания германской агрессии силами Красной Армии Британия не будет возражать против восстановления России в имперских границах 1914 года.

То есть лучший друг поляков на западе не возражает против принесения в жертву польской независимости в уплату за достижение британских геополитических целей. Разумно. Чехословакия предана точно так же, чем лучше ясновельможные паны? Да, кстати, не забудем Закарпатскую Украину, которая нынче у Венгрии, и Бессарабию, входящую в состав Румынии. Прибалтику не упустили? Иными словами, Британия благословляет Советский Союз, не подвергшийся прямому нападению, на объявление войны Германии, Финляндии, Польше, Румынии, Венгрии, Литве, Латвии, Эстонии с неизбежным вовлечением Италии. Пикассо, нарисуй голубя мира над головой островных миротворцев. Желательно, чтоб птица почаще опорожняла кишечник.

Думбадзе заверил, что доведет предложения британской стороны до советского руководства и передал коллеге листок с телефонами и условными фразами для прямого контакта. Монтгомери протянул лист бумаги с отпечатанным машинописным текстом. Естественно, не на бланке и без подписи.

На прощание обратил внимание советского коллеги, что официальные переговоры о коллективной безопасности в Европе будут умышленно затягиваться для дезинформации Германии.

Коротко поклонившись и даже не пожав руку на прощание, советский агент вышел из номера. С этой секунды события сорвались с проложенной сценарной колеи и понеслись в неожиданном направлении.

Михаил Орловский стремительно влетел в номер, вскинул руку с револьвером и выстрелил в грудь британского подданного. Перевел ствол на поднимающегося с кресла Никольского и рявкнул:

— Стоять, не двигаться!

Тот замер.

— Кончиками пальцев достать оружие и бросить на пол.

Никольский повиновался, глянул на Монтгомери, который с хрипением сполз по стене, оставив на ней густой красный мазок. Убедившись, что браунинг шлепнулся на пол, Орловский добил англичанина выстрелом в голову, затем снова взял на прицел земляка.

— Стреляй.

— Зачем? Как вы не понимаете, Владимир Владимирович, англичане — вечные враги России и продажные твари. Они только что пытались предать поляков, с которыми подписали в марте военное соглашение. Россию точно так же подставят и бросят. Мне главное ваши переговоры сорвать и сделать их невозможными потом. Так что — извиняйте.

Проклиная несвоевременную самодеятельность молодого помощника, Никольский сел в кресло и дождался полиции, которая приехала невероятно быстро. Видать, кто-то быстро позвонил, заслышав стрельбу в номере.

Орловский протянул револьвер рукоятью вперед и быстро начал врать по-французски:

— Месье, этот русский господин застрелил того англичанина.

Полицейский принял оружие, ощутил кислый запах из ствола. Поднял браунинг, нимало не заботясь об отпечатках пальцев, обнюхал его и не учуял ничего, кроме обычной ружейной смазки. Перевел взгляд на труп. Даже начинающему ясно, что стреляли от двери.

— Жан, наручники обоим и в участок. Надо вызвать детектива.

Задержанных провели на улицу. Машина англичанина стояла на месте, автомобиль Думбадзе уехал. Полицейский аккуратно подтолкнул арестантов к служебному «Рено», где состоялась развязка драмы. Орловский неожиданно вывернулся от Жана, придерживавшего его за локоть, и кинулся бежать к противоположному тротуару с припаркованным черным «Хорхом». Конвоир выхватил оружие, но люди в немецком авто оказались проворнее. Михаил налетел на пули как на невидимую преграду, взмахнул скованными руками, и начал валиться на мостовую. «Хорх» резко газанул с места. Жан ругнулся и спрятал табельный ствол — стрелять на людной улице вдогонку умчавшемуся лимузину бессмысленно и опасно для парижан.

Заявление покойного об обстоятельствах гибели англичанина оказалось настолько шитым белыми нитками, что Никольскому оформили задержание лишь по обвинению в незаконном хранении огнестрельного оружия. Почти столь же оперативно, как и полиция, к гостинице прибыла пресса. Когда на следующий день адвокат Шауфенбаха вытащил Владимира Павловича под залог, удрученное лицо Никольского украшало передовицы парижских газет, сообщавших о его участии в убийстве на фоне конфликтов в белоэмигрантском движении.

Напротив, лицо марсианина не выражало никакой скорби, как ее не может изобразить дверь платяного шкафа. По пути в отель он заявил:

— Вы засвечены и скомпрометированы. Меняем внешность и документы, затем на время покидаете страну.

— А залог?

— Теряли больше.

Никольский вздохнул. Ситуация не просто выбила его из колеи — сразила. Прекрасный парень Миша Орловский был бы жив, если бы он не вовлек его в организацию конспиративной встречи. И ведь не продался — действовал, как считал нужным, во благо России, и погиб. Как Николай Второй при отречении.

— Не скажу, что доволен вами, Владимир Павлович, но и слишком терзаться незачем.

— Что уж теперь. На этом наше сотрудничество заканчивается?

— Только если вы будете на этом настаивать. Игра продолжается. Противник сделал сильный и неожиданный ход.

— Неужели сможете мне доверять после этой ошибки?

— Если в отчаянии рвать волосы на голове, то обоим. Я утвердил план прикрытия с наймом двух помещений. Мишу вы использовали втемную и не могли предположить, что в такое крайне короткое время его перевербуют.

— НКВД? Вряд ли.

— Нет. Мои конкуренты руками абвера или СД. Информационная подготовка слишком высока для человеческого уровня.

— Но вы говорили об ограничениях на ликвидацию агентуры друг друга.

— Здесь мне их не в чем упрекнуть. Монтгомери — не наш агент, Орловский скорее их кадр, нежели мой. Вас ни пальцем не тронули. Сейчас надо думать, как обратить ситуацию в нашу пользу. Навести MI-6 на германский след, убедить ГБ, что контакт с британцами не потерян. А убийство английского эмиссара — признак, что Германия беспокоится, и это хорошо. В целом предельно подлый план хозяев Альбиона мне нравится. Германия попадает под удар СССР ослабленная, и никто не мешает вашей Родине вернуть утраченные после 1914 года территории. Как у вас говорят? Что ни делается, то к лучшему.

Осталось убедить в этом Мишину мать, подумал Никольский, разглядывая проплывающие за стеклом авто витрины парижских магазинов.

Прогноз покойного англичанина относительно официальных переговоров Великобритании и Советского Союза, к которым прислонилась Франция, сбылся на все сто. Представители западных демократий унизительно низкого ранга прибыли в Москву, не имея полномочий на подписание соглашений, и откровенно тянули время.

Шауфенбах полагал, что в целом события развиваются нормально. Он считал важным, что информация об истинных намерениях британцев известна кремлевскому руководству. Джентльмены надеялись столкнуть коммунистов и нацистов любой ценой, поэтому любые шаги навстречу войне не вызовут активного противодействия со стороны Британии, несмотря на принятые обязательства и громогласные заявления Форин-офис.

Немецкая дипломатия пыталась добиться от англичан подвижек в отношении Польши, подобным Мюнхенским соглашениям, с которых начался крах Чехословакии. Одновременно началась концентрация вермахта и люфтваффе на территории самой Германии, Чехии и Восточной Пруссии. Никогда не воевавшая гитлеровская армия демонстрировала, что на этот раз ее командование настроено серьезно.

Никольский остался во Франции. Теперь он выглядел и чувствовал себя лет на тридцать пять, имел французский паспорт, и не боялся преследования полиции, которая объявила в розыск болгарского подданного Боева, скрывшегося от следствия.

Англичане приняли его весьма настороженно, памятуя гибель сэра Монтгомери. Никто не обвинял Никольского в убийстве. Но подобные проколы всегда происходят по единственной причине — из-за утечки информации враждебной стороне. К сожалению, джентльмены из SIS не могли понять, кому потребовалось устранение агента, выполнявшего фактически лишь связную функцию, с немедленной ликвидацией исполнителя, чтобы спрятать концы в воду. Возможно — Германия. Гитлер страдал неразделенной симпатией к Британии в тяжелой форме, надеялся на длительный союз и равноправное партнерство с владычицей морей, которая до сих пор в качестве равнозначного союзника принимала лишь американцев и, с оговорками, Францию. Поэтому фюрер мог приказать сорвать переговоры с русскими из политической ревности. Полковник Мензис предположил, что акция явилась самодеятельностью спецслужб, и подозревал абвер. Адмирал Синклер грешил на СД.

Версию о причастности российской разведки англичане отвергли с ходу. Технически подобную операцию мог реализовать Иностранный отдел НКВД. Но деятельность чекистов за рубежом жестко контролировалась вертикалью из трех грузин — Деканозов, Берия, Сталин. Разве что из ГБ могла произойти та самая утечка, запустившая трагедию.

Последним слабым звеном явился сам Никольский. Британцы тщательно проверили его рассказ и не нашли в его действиях ошибок. Если бы история закончилась на покойном Орловском, проще списать инцидент на нелепую случайность и ложно понятый патриотизм белоэмигрантского отпрыска, который до последней секунды не мог знать о составе участников встречи. К сожалению, его устранение свидетельствовало о наличии заказчика убийства.

Аналогичные вопросы появились у ведомства Берии. Несколько офицеров ГБ, выдвинувшихся в разведке при Ежове, спустились из удобных лубянских кабинетов в пыточные подвалы, примерив на себе ярлык врага народа. Во время допросов они выразили готовность подписать любое признание, хоть шпионаж в пользу Антарктиды, но реального канала утечки найти не получилось. Стало быть, предательство или преступная халатность имели место в классово чуждой белой эмиграции. С Никольским не разорвали связь, однако к любым поступающим от него данным стали относиться с крайней осторожностью. По косвенным признакам он заключил, что ответ на послание Монтгомери британская сторона получила, вероятнее всего — напрямую. Учитывая, что ни в тайной, ни в публичной дипломатии между двумя странами каких-либо подвижек не наметилось, Шауфенбах сделал вывод, что красные не упали в лондонские распростертые объятия.

Осторожно пытаясь наладить какие-то отношения с СССР в области противодействия Германии, англичане упорно продолжали гадить в Азии, оказывая политическую и экономическую поддержку Японии, которая вела необъявленную войну против Советского Союза и Монголии. Армия микадо постепенно проигрывала в боях у реки Халхин-Гол, а в Европе приближалась развязка. Подковерные игрища десятка правительств, а также их армий и разведок неминуемо приближали новую масштабную войну, начала которой по разным причинам желали многие. Шауфенбах и его маленькая команда — в том числе.

Фюрер несколько раз переносил сроки начала польской операции. Самым парадоксальным накануне вторжения выглядело железное спокойствие поляков, непоколебимо уверенных, что с британцами за спиной им ничего не грозит. Военная доктрина и армейская стратегия польской армии зиждились лишь на одном постулате: в случае интервенции удержаться до прибытия британской помощи.

15 августа усилия тайной германо-советской дипломатии выплыли на свет божий в виде официального заявления немецкой стороны о готовности нацистского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа вылететь в Москву для «выяснения германо-русских отношений». Через день Шауфенбах получил последнее разведдонесение от агентуры в Кремле и Наркомате обороны — об увеличении количества стрелковых дивизий РККА в полтора раза и введении с 1 сентября 1939 года обязательной воинской повинности. Советский Союз собрался воевать в этом году, причем весьма основательно.

На этом хорошие новости окончились. Три информатора, не связанных между собой, были арестованы контрразведкой. Гестапо вычислило и схватило одного агента в ОКВ. Неизвестно, насколько оппоненты Шауфенбаха повлияли на эти провалы, но поток информации, поступающий из Москвы и Берлина, резко уменьшился.

— Ну-с, Владимир Павлович, ваш небольшой отпуск заканчивается. Имея весьма скромные возможности воздействовать на советское и германское руководство, нам нужно очень точно знать, что происходит в обеих странах.

— Формирование новой агентуры — дело весьма длительное. Куда прикажете лететь — в Берлин или в златоглавую?

— В Москву. Вербовать никого не надо — после шпиономании тридцать седьмого и последующих годов любая попытка привлечь кого-либо к сотрудничеству приведет вас в знакомые лубянские подвалы. Вернемся к старому способу, который я вам показывал в семнадцатом — размещением портативной камеры с микрофоном. На этот раз установите ее в кабинете Сталина.

— Думаете, пробраться туда менее рискованно, чем вербовать Берию?

— Разочарую, установка произойдет без экстремальных мер. Вы получите нечто вроде искусственных насекомых, которых нужно запустить с минимального расстояния от резиденции ЦК и Наркомата обороны. Не волнуйтесь, за стены Кремля проникать не требуется.

— Что же мы раньше не запустили насекомых?

— К сожалению, доставка грузов в этот мир — дело небыстрое и затратное. К счастью — для конкурентов тоже. Старых жучков я уже использовал в Петрограде, там ничего интересного не происходит. Так что получите документы Тодора Добрева и поезжайте предлагать через болгарское посредничество высокоточные металлорежущие станки.

— Когда?

— Немедленно. Есть авиарейс до Варшавы, там — поездом. Советская виза впечатана в паспорт. Не забудьте, господин Добрев не имеет отношения к Лодочнику.

Вряд ли советские пограничники знали в лицо царского жандармского генерал-майора. Во всяком случае прибытие очередного иностранного предпринимателя в Москву состоялось без малейших эксцессов.

В этот раз Никольский не имел дипломатического иммунитета, не носил оружия и не собирался идти на контакт с госбезопасностью. Заселившись в гостиницу, он подтвердил встречу в наркомате на завтра и отправился на неторопливую прогулку по московским улицам и площадям. Красная и Манежная площади, Александровский сад, набережная Москвы-реки — что может быть естественнее для иностранца, чем посещение этих мест, известных с дореволюционных времен? Хотя бы этот визит в Москву обойдется без нервотрепки и приключений.

Дорогие заграничные папиросы, недоступные большинству советских курильщиков, расходовались по паре штук в час. Болгарский подданный давно срисовал топтунов НКВД, ведущих наружное наблюдение за приезжими из-за кордона. В двух заранее рассчитанных точках маршрута Никольский доставал пачку папирос, поворачивался к слежке спиной и закуривал. Если бы кто и заметил черную точку, улетевшую от «палочек здоровья» к стене Кремля или Наркомата обороны, вряд ли придал какое-либо значение: мало ли в Москве мух.

Город почти не изменился с апреля. Красных знамен и портретов Сталина практически столько же, как и перед Первомаем. Не чувствовалось ни страха репрессий, ни приближения войны — люди на улицах, пусть одетые куда проще парижан и явно злоупотребляющие униформой, выглядели обычно, без удрученной безысходности или затаенного страха.

Никольский старался не разговаривать ни с кем, исключая персонал гостиницы — штатных сотрудников НКВД. В атмосфере шпионской истерии любой самый безобидный диалог с продавщицей при покупке мороженого мог стоить ей свободы из-за контакта с иностранцем. Он скрывал знание русского языка и говорил исключительно на болгарском, большей частью понятном любому москвичу. Тем не менее метрах в трехстах от гостиницы его окликнули: «Владимир Павлович!» Дорогу перекрыл крепкий молодой человек, второй блокировал путь отступления. А у тротуара приглашающе открыл дверцу черный автомобиль.

Оглянувшись на топтуна, Никольский убедился, что его захват стал для того полной неожиданностью. С другой стороны, контрразведка не обязана отчитываться сержантам из наружки, кого и когда собирается брать.

Машина тронулась. Оказавшись на заднем сиденье между двумя крепкими молодцами, Никольский заявил, что желает известить болгарского консула о задержании. Разумеется, он и не собирался это делать, важна реакция оперов. Тут его ожидал сюрприз.

— Вы не задержаны и не арестованы, Владимир Павлович, — заявил мужчина в строгом костюме, сидевший впереди справа от водителя. — С вами хочет побеседовать один весьма влиятельный человек.

Действительно, авто не устремилось к Лубянке. Переехав мост, оно оказалось в Замоскворечье и свернуло в проулок около Большой Ордынки. В речи сопровождающего Никольский уловил небольшой акцент, скорее всего — немецкий. Если не НКВД, то кто же?

Неухоженный подъезд, облупленный лестничный марш, такая же замызганная, хотя и весьма крепкая дверь. Помещение за дверью представляло собой типичную конспиративную квартиру — чисто и аккуратно, но ни капли жилого тепла. Строгий кабинет меблирован единственным столом и двумя креслами, на одном из которых восседал субъект, приветственно указавший рукой на второе кресло.

Влиятельный — возможно, но вряд ли человек. Существо, сидевшее за столом, имело совершенно другие черты, нежели Шауфенбах, выглядело мельче и незаметнее. Но рыбье отсутствие мимики у обоих марсиан роднило их как близнецов-братьев.

— Здравствуйте, Владимир Павлович. Я наблюдаю за вами с весны семнадцатого года. Пришло время познакомиться ближе.

— Здравствуйте. Не буду лукавить, будто рад встрече. Слушаю вас.

— Как вы уже догадались, я представляю силу, которую ваш шеф называет оппонентами, соперниками или врагами, не присваивая нам имени собственного. Поддержу традицию и сообщу лишь фамилию, под которой меня знают на Земле. Фридрих Шейдеман к вашим услугам.

— Чем же вы можете услужить?

— Кажется, на Земле зубоскальство считается юмором. Допустим. Предлагаю поговорить о материях, где шутить не захочется. При вашем активном участии в России свергнуто Временное правительство, установлена жесткая большевистская диктатура. Гражданская война, голодомор и репрессии унесли свыше полутора десятков миллионов жизней. Ныне Советский Союз предельно милитаризован и готовится принять участие в глобальной войне. Если бы не Шауфенбах и вы, Ульянов с компанией имели практически нулевые шансы на победу.

— Очевидно — да. Мой патрон объяснял эту стратегию необходимостью сохранения территориальной целостности России и предотвращением куда больших жертв. Хотите сказать, он лгал мне? — на самом деле, Никольский «своему» марсианину не верил до конца, принимая сотрудничество с ним за неизбежное зло. Лучше бы проклятые пришельцы убрались восвояси и оставили человечество наедине с самим собой. Пусть люди совершают трагические ошибки, им же за них отвечать и их исправлять. Но раз плетет интриги Шейдеман с подручными, пусть у него будет противовес.

— Не буду упрекать нашего соперника в прямой лжи. У нас это… не принято, что ли. А вот недоговаривать или представлять истинные факты в извращенном свете — сколько угодно.

— Например?

— К примеру, он наверняка неоднократно говорил, что в альтернативных мирах Россия как единое государство распалось в начале века, по крайней мере не пережило Первую мировую войну и распад самодержавия. Но умолчал, что суммарные потери русского населения, не знавшего Гражданской войны, коллективизации и происшедшего от чрезмерного экспорта зерна голодомора, оказались в нескольких случаях на порядок меньше. Вдумайтесь в цифры. Итог вашей стратегии — не менее десяти миллионов русских, украинцев, белорусов и иных российских обывателей. Впечатляет? Вы с Шауфенбахом обеспечили гибель ваших соотечественников в количестве, примерно равном численности человеческих жертв мировой войны. Обратите внимание — это безвозвратные потери всех воюющих стран, а не только России. Основной вопрос, который я хочу задать: вы уверены, что оно того стоило?

Никольский откинулся в кресле. Колоссальные масштабы гибели россиян не были секретом и терзали его годами. Но Шауфенбах внушал, что альтернатива еще страшнее.

Марсианин-2 не торопил с ответом. Его собеседник двадцать два года жил в убеждении, что выполнял важное, благородное, пусть и крайне неприятное дело.

— Не знаю. Более того — на ваш вопрос нет ответа. Версальский договор предопределил новую большую войну. Сколько жертв будет, если Германии или франко-британскому союзу не будет противостоять крепкая единая Россия?

— Государства могут объединяться в коалиции.

— Ответ в судьбе Чехословакии, господин Шейдеман. Чехи чувствовали себя в безопасности, рассчитывая на британское заступничество. Им помог союз? Если бы Чехословакия блокировалась с Польшей, их объединенная армия оказалась бы сильнее вермахта образца начала этого года. Но об их союзе речь даже не шла, так как поляки приняли участие в разделе чешской территории. Поэтому коалиции — не панацея.

— Позвольте мне снова задать основной вопрос, конкретизировав его применительно к жертве Мюнхена: стоило сопротивляться? Сколько чехов и словаков погибло при покорении их страны? Сколько было арестовано, потеряло имущество? Почти никто не пострадал. Есть шанс, что ценой очень серьезных жертв они остановили бы нацистское наступление. Могли даже Судеты сохранить. Расчетные боевые потери — многие десятки, может, сотня тысяч. Вы уверены, что оно того стоило?

— В одном вы правы, уважаемый господин пришелец. Очень сложно принимать решение, обрекающее на смерть массы неповинных граждан, не будучи уверенным, что цель оправдывает средства. Проще самому — как военный и сын военного, я с младых ногтей впитывал идею, что независимость России гораздо важнее моей жизни. Фон Шауфенбах эксплуатировал именно эту составляющую моей натуры, дав мне ориентир — сохранение империи. А какова ваша идея, вдохновляющая людей, что меня сюда доставили? Энтропия?

— Эти господа служат за деньги и связаны клятвой с самыми суровыми санкциями в случае нарушения. Вы, как человек идейный, нуждаетесь в нравственном маяке. Похвально. То, что мой конкурент обзывает энтропией, на самом деле суть стремление к естественному порядку. Пример России и Германии весьма показателен. Активная, трудолюбивая, аккуратная и дисциплинированная масса немецкого населения живет скученно в центре Европы, исчерпав значительную часть природных ресурсов. Россияне занимают седьмую часть суши, даже толком не разведав богатства своей страны, отличаются ленью, пьянством и крайней неорганизованностью. По нашим расчетам, их личное благосостояние и уровень счастья будут существенно выше при просвещенной германской диктатуре, нежели при доморощенной. Это — естественный процесс. Навязанное вами и Шауфенбахом российское единство искусственно и недолговечно.

— Но империя существовала и до большевиков.

— Под просвещенной немецкой диктатурой. Возьмем XVIII и XIX века. После Екатерины II самым русским был император Павел, ее сын от кого-то из русских фаворитов и только наполовину немец, но большой поклонник прусского. Последующие браки с принцессами из европейских правящих фамилий размыли русскую составляющую до пренебрежимо малой величины, причем германцы доминировали. И лишь в XX веке один неудачник из немецкого семейства набрался глупости объявить «ограниченную мобилизацию» против Австро-Венгрии, грудью став на защиту интересов российского злейшего врага — Британии. Если бы царь не оттянул на себя изрядную часть германской и австрийской армии да помог им ресурсами, не было бы позорного Версаля. Как итог его безумства эпоха германского диктата внутри империи кончилась, и она начала распадаться естественным путем. Вы с Шауфенбахом скрепили большую ее часть колючей проволокой большевизма, браво! Но естественное продолжение единства России — возвращение немецкой диктатуры. Кроме штыков вермахта, альтернативы нет.

— В мировой войне, пусть даже начатой без русского участия, кайзер повернул бы на восток, расправившись с французами. Против германо-австрийской коалиции что смогла бы Россия? Она Японии умудрилась проиграть. Поэтому та война против Германской империи — не ошибка. А национальность государя — второй вопрос. Множество европейских монархов были не той нации, что большинство народа. И ничего, правили в интересах своей страны, порой истребляя соотечественников, живущих по соседству.

— То есть идейно я вас привлечь не могу. Сохранение миллионов человеческих жизней вас как стимул не прельщает. В деньгах не нуждаетесь. Жаль.

Вот и момент истины. Прощупывание на предмет перевербовки кончилось, ответ отрицательный. Не сказать, что Никольскому было очень страшно умирать. Гибель новорожденного младенца отнимает у него всю жизнь. В шестьдесят шесть она прожита почти до конца, теряешь лишь небольшой и не самый приятный остаток, хоть марсианин несколько омолодил организм. Непонятно лишь, почему оба пришельца вцепились в его более чем скромную натуру. Отставной жандармский генерал отнюдь не обладал исключительными качествами, выбор его кандидатуры в семнадцатом — дань случаю. Может, для Шейдемана особый шик в перетягивании на свою сторону вражеского агента? Нечеловеческую логику не понять человеку.

— Из последних слов проистекает, что я потерял для вас интерес, милостивый государь, — несмотря на хладнокровие, близость смерти не могла не волновать, голос охрип, а Никольский перешел на высокопарный дореволюционный слог. — Остается уповать лишь на ваши негласные соглашения не убивать агентуру друг друга.

— Верно. Если у Шауфенбаха появятся данные о вашей ликвидации нашими руками, он непременно устранит кого-либо из моих наиболее ценных сотрудников. Подчеркиваю — если он узнает. Советская Россия, знаете ли, весьма небезопасная страна. В НКВД служат подозрительные, жесткие и совсем не сентиментальные ребята.

— Тогда к чему разговор? Добровольно я к вам не перейду. Даже под влиянием смертельной угрозы, что вряд ли можно считать свободным выбором. Из нашей беседы я узнал лишнее, оно не должно попасть к Шауфенбаху. У вас, вероятно, такие же быстрые руки. Прощайте, господин пришелец.

— Вот именно этого мне не хватает в моих помощниках, Владимир Павлович. Мой конкурент сумел найти исключительно преданного человека.

— Я не ему верен, а своей совести. И убеждениям. Союз с ним основан на разуме, не на собачьих инстинктах. И на понимании, что независимость России дорогого стоит.

— Разочарую. Умерщвлять вас прямо сейчас я не намерен.

— Сколько ждать?

Человек бы ухмыльнулся. Шейдеман только зыркнул.

— Не скажу. Некоторое время. Ваша старая подруга Спиридонова в ожидании казни провела шестнадцать дней. Строила из спичек виселицу, вешала на ней человечка из хлебного мякиша и часами покачивала его ногтем, представляя себя в петле. Так, наверно, и сошла с ума.

— Чушь. Она несдержанная, но отнюдь не сумасшедшая. Кстати, у вас случайно нет о ней информации?

— Случайно есть. Жива. Не сказать, чтобы здорова. Замужем. Как всегда сидит в тюрьме за антикоммунистическую деятельность. Узнать подробнее?

— Нет. Не хочу чувствовать себя обязанным вам.

— Тоже верно. Курт, уведите нашего гостя в подвал.

Помещение для содержания смертника не напоминало тюремную камеру вроде тех, что Никольский знал по дореволюционной службе или краткому аресту в марте семнадцатого. Бывший подвальный сарай с входом из того же подъезда, с толстой деревянной дверью, в меру теплый и слегка сырой, с потеками плесени по углам. Деревянная скамья с наброшенным на нее солдатским одеялом, ведро для неотложных нужд. Свет проникал через зарешеченное окно из коридора в дефицитном количестве, комната тонула в полумраке.

Узник напряг память, вылавливая крохи когда-либо услышанного о побегах. Вызвать охранника и напасть — не реально. Наемники Шейдемана ребята крепкие и работают по двое. Уроки Юрченкова по системе экзотической восточной борьбы хороши, нет слов, но если спортзал не посещал двадцать лет, они не помогут. Подкоп возможен, если планировать провести здесь лет десять и потратить их на освоение профессии крота. Чем долбить каменный пол и куда девать землю, Никольский не представлял, как и направление куда рыть.

Контрразведка НКВД в курсе, что на болгарского негоцианта напали и затолкали его в авто. Топтун наверняка срисовал номер — у них профессиональная память. Даже если они вычислят владельца машины, что несложно, вряд ли можно ожидать штурма конспиративной квартиры в непродолжительное время, оставшееся до последней черты. Поэтому рассчитывать на их поддержку глупо.

Осталось последнее — Шауфенбах. Он признал, что его агенты в Москве арестованы. Все ли? Каковы его возможности отследить задержание Никольского и предпринять меры? Например, связаться с конкурентами и выторговать своего эмиссара.

Итак, никаких действий, которые могли бы увеличить шанс выпутаться из ситуации, предпринять невозможно. Если есть хоть малейший шанс на освобождение, он сработает независимо от узника. Или не сработает.

Владимир Павлович перемерял шагами полутемное помещение и перешел к другому — анализу услышанного. Нет сомнений, «свой» марсианин многого недоговаривал. Насколько это критично? Ежу понятно, он преследует собственные цели, вектор которых временно и чисто случайно может совпасть с тем, что представляется благом для Родины.

Настораживает уверенность конкурирующей стороны в победе Германии над Россией в прямом столкновении. Или им что-то известно, сокрытое от Шауфенбаха, или они придумали какую-то редкостную подлость, которая неизбежно сработает против нас.

Без отобранных охранниками наручных часов пленник потерял счет времени. Дневной свет не проникал в подземелье, электрический горел круглые сутки. Смог уснуть, лишь полностью вымотавшись от нерадостных дум.

Пробуждение оказалось тоже не оптимистичным. Как бы ни было омоложено тело, время, проведенное на жестком ложе, отдавалось болью. Где ты, молодость, когда мог спать на сырой земле, подстелив одну лишь шинель?

Охранник, заметивший пробуждение арестанта, принес кувшин с водой и скромный завтрак, отмахнулся от расспросов, затем вынес посуду и опорожнил ведро. Потянулся следующий день.

Что происходит наверху? Германия практически полностью готова к захвату Польши, но военное руководство постоянно переносит сроки начала агрессии. Войско польское сохраняет штаты мирного времени, боясь спровоцировать немцев тотальной мобилизацией и развертыванием армии. Великобритания и Франция теоретически должны отменить отпуска для военных, вывести в Северное море боевые корабли и всячески демонстрировать Германии, что не дадут в обиду восточноевропейского союзника. Но сутки назад ничего подобного не происходило. Пожертвовав Чехословакией и Польшей, англичане ждут, когда сцепятся Германия и СССР. Дипломатия, как открытая, так и тайная, развили бешеную активность. Что дальше?

В значительной степени выиграет тот, кому на помощь придет Великобритания. Может статься, глубоко за кадром англичане договорятся о поддержке Германии в случае продвижения дальше на восток, если вермахт, перемолотив польских жолнежей, двинет на Москву. Это наихудший вариант. Наоборот, хитрые островитяне способны заверить в поддержке красных, если те нанесут удар по германцам, растратившим часть ресурсов на Польшу.

Интересно, куда подталкивает события Шейдеман. Перманентное продолжение войны и схватка Третьего рейха с СССР на польских костях вписывается в его логику «естественного» развития.

Шли часы. Информация для размышлений устаревала. Теряли актуальность выводы. Сознание все больше усваивало печальную мысль, что думать о будущем государств уже не стоит. Жизнь закончится в самое ближайшее время, и на исторические процессы никак не повлиять — ни спасая либо убивая государственных лидеров, ни идя в штыковую атаку безвестным пехотинцем грядущей войны. Собственная, персональная война заканчивается поражением и пулей в голову в этом же сыром и темном подвале.

По ощущениям желудка и нервной системы минуло примерно двое суток, когда обросшего седой щетиной Никольского доставили в тот же кабинет. Кроме марсианина из враждующего клана там находились двое товарищей, о которых принято говорить «люди в штатском».

— Господин Тодор Добрев? — спросил первый чекист.

— Да, это я.

— У нас имеется информация, что вы злоупотребляли спиртным, не явились на назначенную встречу в наркомат и избегли неприятностей лишь потому, что вас любезно принял герр Шейдеман из торгпредства Германии.

— Болгария — наша дружественная страна. Наш долг помогать подданным царя, — если бы деревянная физиономия пришельца могла выражать хоть что-нибудь, он, вероятно, усмехался бы.

— В связи с этим мне поручено немедленно депортировать вас, господин Добрев, без права повторного посещения нашей страны.

— Надеюсь, мы как-нибудь встретимся по торговым делам, — со значением произнес марсианин.

— Только ваши условия сделки неприемлемы, — оставил последнее слово за собой Никольский и с удовольствием проследовал за новым конвоем. Вряд ли кто в СССР тридцать девятого года так радовался, что его прихватили и увезли на машине оперативные работники госбезопасности, которые были столь любезны, что сопроводили экстрадируемого иностранца до погранперехода.

Юрченков, сорвавший несколько выступлений, запрыгнул в вагон вместе с польскими стражами границы. После измены Орловского Никольский никому не доверял. Бывший штабс-капитан, напротив, был человеком, которого заподозрить в предательстве можно лишь в последнюю очередь.

Шауфенбах не поленился прилететь в Варшаву на специально забронированном самолете и огорошил последней новостью: Молотов и Риббентроп подписали в Москве Пакт о ненападении. Само по себе это почти ничего не значит, у Германии есть подобные соглашения с Великобританией, Францией и некоторыми другими странами. Но на фоне официально объявленного провала советско-британских контактов о коллективной безопасности пакт стал весьма знаковым явлением.

В Париже Шауфенбах извлек маленький прибор, которым провел по поверхности кожи бывшего пленника, включая срамные места. У ягодицы прибор пискнул, мягкую ткань пронзила боль, а пришелец раздавил обыкновенными плоскогубцами микроскопический кубик. Прижав палец к губам в жесте «Молчок!», он поднес аппарат к ключице испытуемого, вызвав прилив боли и там.

— Теперь можно говорить спокойно. Оставшийся в ключице имплантат будет передавать соперникам нужную мне информацию. Они знают, что я отыскал и уничтожил основной передатчик, но им неизвестно о наличии у меня возможности нейтрализовать второй.

— Поэтому они отпустили меня живым?

— Не только. Когда вы не явились на переговоры, мне пришел сигнал. Узнать через НКВД, кто вас похитил, получилось крайне непросто, учитывая тотальное прослушивание международных переговоров. А к визиту оперов на Ордынку я связался с оппонентами, что, как правило, не практикуется, и вежливо посоветовал отдать вас в руки управления ГБ.

— Спасибо!

— Но, полагаю, вживлением жучков они не ограничились. Насколько я знаю их методы, в вашу душу Шейдеман заронил зерно сомнения. Что вам наговорили?

— Хорошо, что вы сами спрашиваете, Александер. Пусть не будет недомолвок, — и Никольский рассказал о полученной в Москве информации, а также плодах подвальных размышлений.

— Примерно этого я и ожидал. Поэтому ознакомлю с информацией, которую прежде считал для вас излишней. Идемте.

Шикарный особняк на окраине города внутри оказался больше, чем снаружи. Серьезный дополнительный объем дали два подземных этажа. Похоже, инопланетянин увеличил штат привлеченных работников, хотя до того огромного коллектива, что агитировал за большевиков в семнадцатом, весьма далеко. На минус первом уровне расположилась комната, уставленная аппаратурой футуристического вида. Маленькие полоски, похожие на устройство, которое Шауфенбах в Петрограде назвал «проектором», давали множество объемных изображений.

— Знакомьтесь, мои помощники — Люсьен и Давид. У нас больше точек наблюдения, на машины увеличилась нагрузка по обработке поступающей информации. Теперь, Владимир Павлович, вы будете узнавать новости быстрее, чем я.

— Так понимаю, доверие ко мне увеличилось. С чего бы?

— Вы не поддались перевербовке, рискуя жизнью. Давид, ознакомь с техникой и дай коллеге ознакомиться с файлом по альтернативным мирам. Естественно, информацией про другие земли прошу заниматься в сравнительно свободное время: объем большой, а сейчас вы будете заняты крайне плотно. Изучите секретные протоколы к Пакту о ненападении и реакцию Наркомата обороны. Крайне важно предугадать шаги Сталина и Гитлера на ближайшую неделю.

— Архиважно, — вспомнил Никольский любимое словечко убиенного им Ильича и погрузился в удивительную виртуальную вселенную думающих, но неразумных машин.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Война странная и настоящая

Соглашение, названное газетчиками «Пакт Молотова — Риббентропа», содержало секретное приложение-протокол, в газеты не попавший. Несмотря на обтекаемые формулировки дипломатически выверенных фраз, аналитики Шауфенбаха взволновались не на шутку. На нескольких листиках бумаги уместился развернутый план раздела Восточной Европы в результате совместной военной операции против Польши и самостоятельных аннексий территорий ряда независимых государств. Хотя вместо слов «ограбить и поработить» работники внешнеполитических ведомств обходились выражениями вроде «защитить зону интересов», можно не строить иллюзий: Европа не просто приблизилась к началу новой масштабной войны. До торжественного запуска мировой катастрофы остались считаные дни.

Советский генштаб, ранее имевший план на случай выхода вермахта к нынешней восточной границе Польши, экстренно разработал мероприятия по оккупации этой страны. А также войны с Германией, если столкновения армий на стыке протокольных «зон интересов» выльются в полномасштабные боевые действия. Жукову поручено срочно заканчивать боевые действия у реки Халхин-Гол и с наиболее опытными командирами возвращаться в Европу. Иными словами, Красная Армия готовилась к войне и против Польши, и против Германии, идя навстречу самым смелым пожеланиям Шауфенбаха. К сожалению, Советский Союз лишь приступил к развертыванию армии военного времени, отмобилизованный против поляков вермахт в этом отношении опережал. Ничего страшного, какое-то время германцы вынуждены потратить на Войско польское, достаточное для выдвижения советских частей, способных начать войну. Дальнейшая мобилизация произойдет одновременно с боевыми действиями, это нормальная практика.

Над Европой установилась прекрасная для конца августа погода. Парижане, берлинцы, варшавяне и москвичи беззаботно ловили последние дни лета, не придавая значения тревожным газетным заголовкам и не догадываясь, что мировые часы вошли в режим безжалостного обратного отсчета перед началом глобальной бойни.

— Герр Александер, у нас появились серьезные проблемы. Британский парламент ратифицировал конвенцию о военной помощи с Польшей, Гитлер снова изменил срок начала боевых операций. Теперь ждем 1 сентября.

— И нет уверенности, что в сентябре война начнется. Плохо.

Марсианин углубился в изучение графиков и таблиц, которые нарисовала машина. Многие считают, что если войска выведены к границе, до каждого командира части доведены ближайшие цели на территории врага и установлено время открытия огня, война неизбежна. Чушь. Любую кампанию можно остановить в последний момент. Даже если стоп-команда не дойдет до отдельно взятого командира, его действия можно списать на сумасшествие и самодеятельность, а также примерно наказать, принеся извинения несостоявшемуся противнику. Хуже, если неприятельская армия отмобилизована и готова к контрудару. Тогда скопление войск по ту сторону границы вполне может считаться поводом для войны, а удар по отводимым от первоначальных рубежей соединениям может статься крайне неприятным.

Но Польша дремала, чувствуя себя в сравнительной безопасности за широкой англо-французской спиной, объявленная было мобилизация прекращена: не будет же Гитлер из-за Данцига и поморского коридора воевать с крупнейшими странами Европы. Шауфенбах изобретал способы нарушить польский сон самым беспардонным образом.

— Владимир Павлович, агенту «Лодочник» предстоит поработать на два направления — немецкое и русское.

— Думаете, мне поверят?

— Одному вам — нет. Но если развединформация, пусть даже из сомнительного источника, подтверждается другими данными, то совсем другое дело. Тем более что русские получат фотокопию важного документа. Ну и Юрченкову придется внести посильный вклад. Плюс пару-другую дополнительных акций.

— Вы убеждены, что для избавления фюрера от колебаний достаточно легкого толчка?

— Именно. И мы организуем этот толчок всеми возможными средствами.

Советский военный атташе парижской дипмиссии не захотел идти на контакт с давно не используемой агентурой, происхождение которой — белоэмигрантские круги — дурно пахло и могло обернуться нешуточными обвинениями в ведомстве Берии по возвращении в Москву. Не имея возможности переговорить с русскими дипломатами-разведчиками, Никольский к фотографии приложил донесение, отпечатанное на машинке.

Поразительно, но фотокопия секретного дополнения к британо-польским договоренностям не была продуктом техники пришельцев, намного опередившей земную. Шауфенбах установил теплые отношения с обоими британскими спецслужбами — MI-5 и MI-6. Оттуда и поступила достоверная информация, что Великобритания пальцем о палец не ударит, когда германские танки двинут на Варшаву.

Теплый вечер на Елисейских Полях. Каштаны давно отцвели, но зеленые кроны благородных деревьев, которым рано по-осеннему желтеть, создавали непередаваемый уют. Свою лепту в атмосферу покоя и умиротворенности вносили живописные кафешки на открытом воздухе, с первыми сумерками зажглись огни многочисленных модных магазинов. «Не может быть, что очень скоро вспыхнет война, которая неизбежно тем или иным образом затронет французскую столицу», — думал Никольский. Самое ужасное, что именно его действия приближают начало войны.

Секретарь советского посольства, скорее всего какой-нибудь лейтенант госбезопасности, нарисовался метрах в пятидесяти справа и неторопливо фланировал в сторону скамьи, на которой сидел человек в гриме и с бородкой, придававшими бывшему белогвардейцу его истинный возраст, исходя из 1873 года рождения. Кроме дипломата на бульваре прогуливались двое наблюдателей, дорогие парижские костюмы которых никак не могли скрыть пролетарское происхождение. Ежовская чистка рядов внешней разведки и последующий отстрел ежовцев неизбежно сказались на качестве кадров НКВД. Остальных государственных служб СССР — тоже.

Когда до русского агента осталось метров пятнадцать, Никольский встал, тяжело опираясь на трость, и медленно тронулся в противоположную сторону. Неловко уроненная старческими руками газета «Ле Фигаро», свернутая в трубку, осталась лежать меж скамьей и урной.

Пока секретарь изображал пантомиму, присев на место старика, уронив туда же свою газету и подняв обе, топтуны на разных сторонах улицы вели Никольского. Вероятно, хотели вызнать лежбище одного из последних представителей белоэмигрантского актива.

Неторопливо дошлепав до угла, пожилой игрок в шпионские игры сел в такси, по странной случайности за рулем которого оказался Давид. Для полноценной слежки за транспортом у русских просто не хватало ресурсов. Когда отсутствие «хвоста» стало очевидным, Никольский в том же архаичном виде встретился с германским офицером и вручил ему пакет, сопроводив словами, что истинные патриоты России не забыли польских зверств 1919-го и 1920 годов, а души десятков тысяч убиенных русских пленных взывают об отмщении. Нацист, естественно, не обещал немедленной мести, но обязался передать информацию наверх. Обмен несколькими телефонами, и у «группы истинных патриотов» образовалась возможность связи с абвером.

В течение суток адмирал Канарис доложил, что французская резидентура абвера добыла информацию об обращении британского военного командования к польскому главнокомандующему маршалу Эдварду Рыдз-Смиглы. Только что ратифицировавшие в парламенте гарантии польской безопасности, британцы без тени смущения предлагали до начала боевых действий передать им польский флот, так как он гораздо слабее Кригсмарине, неизбежно будет потоплен или попадет к врагу. Сильнейший в мире флот — Роял Нави — оставался, главным образом, на своей главной базе в Скапа-Флоу. Не отменялись отпуска, в открытом море находились лишь небольшие корабли, патрулировавшие у британских берегов по нормам мирного времени. Флот «гарантов» польской независимости не собирался воевать в ближайшие месяцы.

О демонстративном бездействии англичан знали и русские. Но лишь они получили британский документ, свидетельствующий, что Альбион договорился с поляками «защищать» их от агрессии со стороны Германии. Но не других стран, включая СССР. Британцы тем самым послали в Советский Союз новый сигнал — они готовы закрыть глаза на любые действия Советов, лишь бы они в максимально короткие сроки вылились в войну с нацистами.

Утром 28 августа взъерошенный, небритый и со сдвинутым набок галстуком Юрченков в амплуа шансонье и предсказателя Рожэ Бонтана давал показания штурмбаннфюреру СС. Предупрежденный офицерами Аненербе, что нельзя шокировать немецкую публику неутвержденными начальством пророчествами, провидец взахлеб рассказывал о мистическом переживании. Ночью увидел танковую колонну вермахта и дорожный указатель на перекрестке — прямо Варшава, направо Краков. Эсэсовец с серьезнейшим видом законспектировал предсказательский бред, похвалил за своевременное информирование и категорически запретил хоть слово из этого произносить со сцены во время вечернего выступления в Гамбурге. Пророчества про геморрой тети Песи и цирроз печени пана Тадеуша — сколько угодно. Но не про германскую армию на польских дорогах.

Демарш Юрченкова-Бонтана был, видимо, той песчинкой, которая в гениальной и безумной голове фюрера покачнула чашу весов в сторону решения о начале операции «Вайс». Срок нападения на Польшу изменен не был.

Как ни цинично об этом говорить, война имеет множество положительных черт по сравнению с подковерной возней. Война честнее. Враг виден в прицел, его не нужно вычислять среди дипломатично улыбающихся лиц. Многое становится на свои места.

Поэтому с началом вторжения переговорная активность в Европе ослабла. Собирая сообщения о гневно надутых щеках французских и британских руководителей, аналитики Шауфенбаха делали ставки — будет ли объявлена война Германии. Давид проиграл, 3 сентября 1939 года Соединенное Королевство и Французская Республика официально заявили о начале войны с Германией.

7 сентября части двух французских армий перешли германскую границу и начали наступление в районе Саара. Не встретив ни единого немецкого солдата, французы гордо возвестили о победе и… вернулись домой. Британцы, верные союзническим обязательствам, чуть позднее начали бомбить Германию. От их налетов не погиб ни один человек. С самолетов сыпались не бомбы, а листовки, объясняющие, что с войной неловко как-то получилось, и призывающие германцев отказаться от ее продолжения. Понятно, что эффект от авиавылетов не покрыл даже стоимости спаленного бензина. Люфтваффе не сбивало британские самолеты — у немцев на востоке были дела поважнее.

План «Вайс», предполагавший полное уничтожение польской армии за две недели, поначалу осуществлялся с точностью швейцарского часового механизма. Потом часы немного отстали. Войско польское, слабовооруженное и бестолково управляемое, оказало сопротивление агрессору, не ожидавшееся штабистами ОКВ.

Никольский, Давид и Люсьен буквально ночевали у экранов, показывавших кремлевский кабинет Сталина и Наркомат обороны. Вместо ввода ограниченного контингента войск из западных округов Красная Армия начала скрытую мобилизацию. Кроме всеобщей воинской повинности, введенной с 1 сентября и поставившей под ружье огромное количество призывников, задержали увольнение в запас старослужащих, а к польской границе срочно перебрасывались соединения под предлогом учений и больших учебных сборов. СССР активно готовился к войне с Германией. Нет сомнения, что при столкновении изрядно потрепанного вермахта с Красной Армией у нацистов нет шансов, тем более что на западе нависает пятимиллионная французская армада, которая не преминет воспользоваться плодами жертв, принесенных поляками и русскими.

Гитлер и Риббентроп ежедневно пытались уговорить Сталина вступить на польскую территорию, не понимая, что этим приближают час своего заката. Кремлевский горец улыбался в усы, курил трубку и увещевал партнеров, что с радостью бы, но не может допустить войну на два фронта. Каждый день паузы менял баланс сил. Вермахт и люфтваффе ежедневно теряли десятки танков и самолетов, Красная Армия наращивала количество войск на западе. Когда стало очевидно, что польское сопротивление слабеет и не наносит германской армии существенного ущерба, СССР на удивление вовремя подписал мирный договор с Японией, а 17 сентября два мощных кулака с территории БССР и УССР нокаутировали Польшу, ударив в спину вопреки правилам бокса и международных приличий.

Польское командование наивно послушалось лондонских «гарантов» и приказало не открывать огонь по русским. Британцы не хотели ослаблять Красную Армию перед столкновением с вермахтом. Поэтому сопротивление агрессии с востока носило очаговый характер в местах, где отдельные подразделения Войска польского не хотели выполнять пораженческую команду.

19 сентября произошло главное событие войны, в ожидании которого даже бесстрастный Шауфенбах сжимал кулаки. Сухопутные части РККА в районе Львова вышли навстречу германским и вступили в огневой контакт. Сбылось! Теперь Сталин имеет право заявить о вероломстве империалистической германской военщины, разорвать Пакт о ненападении и продолжить движение навстречу французам через поредевшие немецкие ряды и их ненадежных словацких союзников.

В Наркомате обороны и в Кремле непрестанно шли совещания. Называлась дата объявления войны — двадцать шестое сентября, потом тридцатое. Обычно такому явлению предшествует обмен злобными нотами, но в эфире официальной советско-германской дипломатии царили совсем другие звуки — о демаркации границы и послевоенном урегулировании. Захваченную ценой трехдневных кровопролитных боев Брестскую крепость нацисты добровольно передали Красной Армии.

Боевые операции закончились, остатки польской армии сдались. Германская армия напоминала тяжеловеса, с абсолютным перевесом выигравшего схватку, но при этом совершенно вымотавшегося. Несмотря на относительно небольшие цифры потерь убитыми и ранеными — по предварительным данным исчислявшимися несколькими десятками тысяч человек, военная техника пришла в негодность. Примерно треть основных боевых машин — танков и самолетов — была безвозвратно утеряна, остальные имели значительный износ и подлежали возврату в строй только после капитального ремонта. Закончились топливо и боеприпасы, начались проблемы с продовольствием. Беспокоясь, что с инцидента под Львовом прошло много времени, чтобы эффектно использовать его как повод к расторжению Пакта, агент «Лодочник» передал информацию о плачевном состоянии вермахта и люфтваффе советской разведке, ссылаясь на данные французов и MI-6.

Крах надежд произошел в начале октября. С замиранием сердца Никольский выслушал доклад наркома Ворошилова советскому Политбюро по предварительным итогам польской кампании. Как и все спичи того времени, вначале превозносились достижения, а похвастаться было чем: Советский Союз отхватил приличный кус европейской земли с населением порядка 13 миллионов человек. Самое важное началось после слов «вместе с тем», после которых принято перечислять «отдельные недостатки».

Вскоре выяснилось, что с точки зрения организации вооруженных сил польская операция Советского Союза сложилась в один большой недочет. Запасы топлива в танках и автомашинах кончились уже на следующий день, подвоз не был организован своевременно. На марше потерялось управление войсками, что повлекло дезорганизацию. Имели место открытие огня по своим, дезертирство и мародерство. Значительная часть боевой техники немедленно вышла из строя не вследствие действий врага, а из-за технических проблем. И так далее — об отсутствии связи, боеприпасов, о недостатке карт, тотальном дефиците разведданных и т. д.

Красная Армия потеряла меньше людей, чем вермахт. Убитые исчислялись сотнями. Количество тяжелораненых, пропавших без вести и дезертиров в сумме оценивалось в три-четыре тысячи. То есть безвозвратно выбывших из строя на порядок меньше, чем у Германии и Словакии. Но вермахт сокрушил за три недели шестую по силе армию Европы, а Советский Союз просто ввел войска!

Данные разведки, утверждавшей, что в результате боев боеспособность немецких частей упала до советского уровня, Климент Ефремович охарактеризовал как недостоверные, так как они были получены из британских, французских и белоэмигрантских источников. Как известно, они — враги СССР, заинтересованные в столкновении нашей страны с Германией, посему им верить нельзя.

В итоге совещание закончилось решением соблюдать условия Пакта, а нападение на Германию отложить на два-три года до окончания перевооружения РККА.

Можно сколько угодно ругать товарищей коммунистов за нерешительность перед лицом победоносных нацистских войск. Но перед французами не было никакой немецкой армии — даже самой замотанной и разоруженной. Берлин лежал у ног, как оброненный батон в бумажном пакетике — подними и кушай на здоровье. Не нашлось желающих.

Шел второй месяц войны, после польской капитуляции чрезвычайно странной — никто не спешил с активными действиями. Объявлять войну против СССР за польскую интервенцию теперь поздно и неудобно. Спрашивается, чего ждали неделями? В состоянии войны с Советами объявило себя лишь польское правительство в изгнании, которое никто не воспринимал всерьез.

Красная Армия начала демобилизацию военнослужащих срочной службы, задержанных в войсках из-за перспективы противостояния с Германией. Разочарованию Никольского не было предела. К зиме вермахт залечит раны, отремонтирует технику, получит новейшие образцы оружия взамен утраченного. Наработав реальный боевой опыт, устранив ошибки в организации и подняв до небес воинский дух скорой и малокровной победой, сухопутные силы рейха становятся заметно сильнее. Выгодный момент безвозвратно пропущен. Получается, Польша, как и Чехословакия, принесена в жертву зря — Германия не втянута в войну на уничтожение. Сталин считал, что переиграл и Чемберлена, и Гитлера, безнаказанно вернув часть земель Российской империи, а также заполучив очередную отсрочку для перевооружения и укрепления армии.

Убедившись, что советское руководство озаботилось мелкими целями, считая победу над Германией важной, но отдаленной задачей, Никольский засел, наконец, за данные о других геоподобных мирах. В конце октября испросил небольшой отпуск и откровенно запил на неделю.

Самое худшее, что оба марсианина не лгали. Иначе можно было бы выбрать наиболее «честную» сторону и принять ее окончательно. Легкого выбора не оказалось.

История России без большевистской диктатуры оказалась менее кровавой и не знала катастрофического снижения жизненного уровня — тут прав Шейдеман. Но неизбежный передел Земли посте первой глобальной войны, которая закончилась несбалансированным и несправедливым миром при любых вариантах развития событий, обязательно выходил боком мелким государствам, образовавшимся после распада империи. Судьба Польши, бывшей самой западной российской территорией, ныне поделенной меж Германией и СССР, — тому пример. Сильные харчат слабых. Здесь прав Шауфенбах, считая целостность России важной и самодостаточной целью. При всех недостатках его подхода Никольский, придя в нормальное состояние, признал, что линия «своего» пришельца ближе. Поэтому придется оставаться с ним, чего бы это ни стоило бывшему подданному Российской империи. И чего бы ни стоило самой России.

Во время подготовки гитлеровцев к нападению на Францию Шауфенбах предпочел не вмешиваться. Умные машины в его подвале предсказали колоссальные потери вермахта. Соотношение убыли личного состава три к одному у атакующих и занимающих стационарные укрепления никто не отменял. Командный состав французской армии прошел школу Первой мировой войны, победители в ней чувствуют себя уверенно. Мощный контингент британской армии на континенте тоже не просто так погулять вышел. Так что можно всерьез опасаться лишь одного — Сталин слишком увлечется мелкими успехами в борьбе с малокалиберными странами Восточной Европы и не успеет извлечь выгоду из поражения Германии.

Пока Красная Армия позорилась в Финляндии, уперевшись в линию крохотных дотов, большинство из которых даже не имело пушечного или иного противотанкового вооружения, на франко-германской границе воцарилась идиллия. Юрченков после концертов в Гамбурге беспрепятственно вернулся в Париж, словно не началось никакой войны. Интернирование граждан враждебных воюющих государств шло столь лениво, что, казалось, скоро подпишут перемирие, и военную чрезвычайщину отменят за ненадобностью.

Поводы для беспокойства появились лишь к весне. СССР выпутался из финской войны, положив сотни тысяч человек, причем убыль сложно оценить с точностью даже до двухсот тысяч, так как небоевые потери от обморожения неизвестны хотя бы приблизительно. Организационная неготовность Красной Армии к серьезной войне стала очевидна многим. Шауфенбах метался, мобилизуя немногочисленные рычаги влияния на советское руководство, побуждая напасть на Германию в единственно удобный момент — максимального напряжения боев во Франции. С каждым месяцем ухудшался прогноз для франко-британской коалиции: Германия полностью восстановилась после польской кампании и сосредоточивала основные сухопутные силы на севере. Французы так и не создали серьезных мобильных соединений, способных фланговым ударом отсечь ударный кулак вермахта, пробивший оборонительную линию в какой-либо зоне. Некоторая надежда осталась на англичан, но почему-то не удалось представить джентльменов, которые начнут активно проливать кровь за презренных поедателей лягушек.

Эффективные действия германской армии при захвате Норвегии, скормленные аналитическим машинам, привели к неутешительному прогнозу. Шансы на успех Франции в противостоянии вермахту превратились в отрицательную величину. Шауфенбах отдал приказ о перебазировании своего маленького штаба в Глазго. Если судьба Франции казалась проблематичной, то Британские острова выглядели неприступным убежищем в свете заметных потерь Кригсмарине при обеспечении норвежского десанта.

С безопасного удаления марсианин и его сотрудники наблюдали за крахом французской армии, странных действиях англичан и не менее странной с виду пассивности нацистов, позволивших британцам спокойно эвакуироваться через Дюнкерк. Советский Союз неторопливо и методично слопал Бессарабию, а также три прибалтийские республики, не воспользовавшись шикарной возможностью ударить Германии в тыл.

Началась воздушная битва за Англию, отзвуки которой доносились до Никольского только через газеты и разведывательные каналы Шауфенбаха. Город находился на достаточном удалении от баз люфтваффе. Тем не менее в викторианском особняке на Хай-стрит неподалеку от Глазго-кросс, где ныне расположилась штаб-квартира инопланетянина, каждую ночь опускались плотные шторы светомаскировки. Наступил январь.

Шауфенбах вернулся из США. Не чувствительный ни к теплу, ни к холоду, он сидел перед высоким камином, глядя в огонь ничего не выражающими глазами. Никольский доложил ему о крайне неутешительной картине, сформированной машинами и аналитической группой.

— По состоянию на начало 1941 года основным европейским фактором является безусловное военное доминирование вермахта и люфтваффе. Анализ польской, норвежской и французской кампаний показывает, что нынешняя германская армия — уникальный феномен. Тактико-технические характеристики оружия, особенно французских танков S35 и 2С, численность армий, противостоявших Германии, наличие стационарных фортификационных укреплений не сыграли определяющей роли. Немецкая армия, обладающая достаточно посредственной техникой, создает значительный перевес в точке первого удара, прорывает оборону, развивает наступление моторизованными группами в тылу врага. Пехотные части, втягиваемые в прорыв, надежно охраняют фланги от контрударов. Нарушение управления войсками противника ведет к их беспорядочному отступлению и сдаче в плен.

— Что прогнозируется при германском ударе по СССР?

— План «Барбаросса», детали которого известны и Советам, и англичанам, будет иметь успех, как минимум, на первом, этапе. Стратегия Красной Армии, отрабатываемая на штабных учениях, предусматривает, что напавший из Европы противник будет каким-то чудом тут же отброшен за пределы границы СССР, а там начнется «правильная» маневренная война, в которой Красная Армия непременно одержит быструю победу. Вариант проникновения танковых клиньев в глубину западных военных округов на 150–200 километров даже не обсуждается, как и меры противодействия таким ударам. В альтернативных вариантах истории, где Германия оказалась сильной, моторизованные немецкие части в период 1940–1942 годов методом блицкрига разгромили армии малых государств, образовавшихся в Восточной Европе после распада России.

— Это — первый этап. А дальше?

— Германская армия будет получать четкие задачи и средства для их выполнения. Если сталинская Россия сможет хотя бы частично преодолеть тотальную дезорганизацию начала войны, шанс на выживание остается. Если начнется развал, как во Франции, то повторится французский сценарий. А именно — оккупация территории до Волги и временное сохранение формальной независимости остальной части страны. При наименее удачном для моей Родины варианте с востока в войну ввяжется Япония, отвоевав Дальний Восток. Среднеазиатские республики, далекие по культуре и менталитету русскому народу, окажутся под воздействием британской экспансии со стороны Ирана.

— Владимир Павлович, а вы анализировали, как бы развивалась история Европы, если бы Франция и Англия позволили бы Союзу ввести войска на территорию Польши летом 1939 года?

— Конечно. В течение полугода в Польше прошли бы перевыборы в сейм, на которых чудесным образом победа достается левым партиям. Они запросили бы дополнительных советских войск, а потом принятия в состав СССР на правах республики. Образовавшийся российский выступ на западе впоследствии был бы так же легко отрезан, как и в прошедшую мировую войну.

— Понятно. Польша обречена геополитически. Что с техническим уровнем вооружений?

— Плохо для СССР. Промышленность, которая лишь в тридцатые годы достигла уровня 1913 года, не может дать высокотехнологичной продукции. Ставка лишь на количество. Германия, напротив, заботится о качественном превосходстве, причем не только о толщине брони и калибре орудий, но и эффективности использования оружия, приборах связи, условиях работы экипажей.

Шауфенбах кивнул, взял кочергу и пошуровал ей в углях. Огонь взметнулся злыми языками. Здесь, в чужой и хронически враждебной России стране, даже тепло камина не дарило Никольскому уют, а лишь компенсировало сырость и холод шотландской зимы. Вынужденное бездействие последних месяцев угнетало не меньше, чем неутешительный прогноз боестолкновения вермахта и РККА. Несмотря на омоложение и хорошую физическую форму, Николай Павлович понимал, что его жизнь идет к закату, а еще хочется успеть сделать что-нибудь существенное. Шауфенбах держит его при себе «на всякий случай», с аналитикой прекрасно справятся французы и машины.

Вдобавок нестерпимо хотелось домой. Ни Болгария, ни Франция, ни Шотландия не стали своими. Эти страны — как гостиничные номера, заселяясь в которые точно знаешь о скором отъезде, и вернуться в них не тянет.

Россия ныне совершенно не та, в которой вырос, а большевистский Советский Союз с антишпионской паранойей и нищенским уровнем жизни. Но другой России нет. Не откровенничая с марсианином, Никольский все больше приходил к выводу, что надо уезжать в СССР и врастать в советскую жизнь. Как именно, чтобы с ходу не угодить в застенки НКВД, — вопрос.

Весной он организовывал десятки утечек информации о планах Германии и перспективах разгрома западных военных округов в первый месяц блицкрига. Но параллельно в руки госбезопасности, военной разведки и советских дипломатов попадала масса самых различных документов, включая дезу о готовящейся высадке вермахта в Британии. В связи с многочисленными переносами даты начала «Барбароссы» Сталин не знал, чему верить. По представлению его аналитиков, Гитлер мог решиться на нападение только при колоссальном материальном перевесе и запасах снаряжения на зимнюю кампанию, чего не наблюдалось. Поэтому к началу лета Красная Армия развертывалась и отмобилизовывалась слишком вяло. Непоколебимая уверенность в том, что наступательный порыв можно остановить «малой кровью» и перенести войну за западную границу, не позволила организовать приемлемые оборонительные рубежи. И, конечно, губительно сказывалось желание перевооружить армию до уровня «всех порвем», а затем ударить по Гитлеру первыми.

Поразительная слепота как эпидемия накрыла и немецкое, и советское военное руководство. Тимошенко, Жуков и Ворошилов пребывали в уверенности, что кадровая общевойсковая дивизия Красной Армии на голову сильнее дивизии вермахта, а у СССР их в полтора раза больше, о чем рапортовали Сталину. В Кремле устоялось мнение, что Советский Союз — мышеловка для нацистов. Пусть только сунутся.

Аналогично дела обстояли и у немцев. Уверовав, что разобьют основные части советской армии за 8–10 дней, германцы ограничили интенсивные разведывательные операции глубиной до 200 километров от границы. Паулюс и Браухич так же шапкозакидательски, как и большевистские коллеги, докладывали своему вождю о колоссальном превосходстве над противником, не подозревая, что за спиной пограничных округов развертывается второй стратегический эшелон, а на горизонте маячит третий. Русские флегматично рассматривали германские разведывательные самолеты, летавшие в глубь советской территории на упомянутые 200 км, слали не очень громкие протестные ноты через немецкую дипслужбу, и убедили себя в готовности порвать армию вторжения, как тузик грелку, за те же полторы недели.

Единственной хорошей новостью для России перед «Барбароссой» стали балканские события. Пусть урон вермахта невелик, часть армии осталась для удержания захваченных территорий, а погодное окно до осенней распутицы и морозов сузилось.

15 июня, за неделю до начала войны Германии и СССР, Никольский решился на главный разговор с Шауфенбахом. Тот выслушал и согласился с резонами бывшего генерала.

— Вы неисправимый романтик, Николай Павлович. Эту черту землян мне не дано понять, но учитывать ее я научился.

— То есть вы не возражаете.

— Естественно. Вы же помните нашу договоренность 1917 года — только добровольное сотрудничество. Точно так же, если останетесь живы, можете примкнуть ко мне снова. Когда наиграетесь в солдатиков.

— При чем тут игры? Я ничем не могу помочь стране, кроме как самому стать в строй. До войны семь дней. Успею к 22 июня добраться до первого военкомата и записаться в добровольцы — в суматохе никто не будет подробно проверять документы.

— Не думаю. В первые два-три дня уцелеет инфраструктура НКВД, а добровольцев — сталинских фанатиков — хоть отбавляй. Можно фильтровать и проверять. Так что, коли хочется на поле боя, а не в ГУЛАГ, нужно обождать месяц-два.

— Как же тогда в страну проникнуть?

— С морским конвоем. Я ведь не зря столько внимания уделил США. Они не позволят Германии захватить СССР, так как не желают дальнейшего усиления Гитлера.

— Сами нападут на рейх?

— Вряд ли. Но интенсивность военной помощи Великобритании, а потом и Советам будет весьма значительной. Если сами влезут в боевые действия, то как и в минувшей войне — к шапочному разбору. Поэтому, какими бы скверными ни были отношения американцев с СССР, к началу войны они станут на сторону более слабой, по их мнению, стороны — России. Истощив Германию, янки установят контроль над Европой руками союзников. По моим оценкам, не позже осени в Россию потянутся морские конвои с военной помощью. Вам достаточно иметь комплект документов британского моряка, чтобы ступить на советскую землю, и паспорт СССР. Если хотите — будут бумаги участника Гражданской войны, артиллерийского красного командира. Или белый билет, по выбору.

— Спасибо, Александер.

— Не стоит благодарности. В одном вы правы. В действие приходят такие силы, что точечное воздействие в нашем духе утрачивает значение. Можно уколоть слона, чтобы он побежал. Но многотонную бегущую махину булавочным уколом не остановишь.

Шауфенбах на этот раз попал в точку. Фюрер больше не переносил сроки начала восточной кампании. Странная война во всех своих проявлениях — бездействии французов до мая 1940 года, опереточном поражении европейских сухопутных армий и вялых бомбежках Британии — закончилась. Вермахту впервые попался достойный соперник.

Марсианин и аналитики спокойно отмечали продвижение нацистской армии и ее союзников, отмечая захваченные советские населенные пункты, уничтоженные сухопутные и воздушные армии. Лишь Никольский сжимал кулаки и стискивал зубы. Под жарким июньским солнцем горели города и умирали люди на его Родине. А он сидел в безопасной Шотландии.

Прогноз сбывался, причем русская бестолковость оказалась даже выше, чем предполагали счетные машины. Например, Финляндия, считавшаяся в стане врага, но сохранявшая «нейтралитет в пользу Германии», по глупости подверглась массированному налету советской авиации. Не простившие прошлую интервенцию финны объявили состояние войны с СССР и решительно двинулись отбивать свою землю, утерянную зимой 1940 года, поставив Питер в крайне сложное положение.

Шауфенбах сдержал обещание отправить Никольского в Россию. Ждать пришлось до 12 августа. Репатриант взошел в Ливерпуле на «Ланстефан Кэстл» — крупный и изрядно потертый жизнью сухогруз, построенный до Первой мировой войны. Документы британского военного журналиста с отметкой советского консульства предоставили определенную свободу действий. Остальные суда внешним видом также соответствовали названию конвоя — «Дервиш». Тем не менее морские оборванцы без потерь и без особых проблем 31 августа бросили якорь на внешнем рейде порта Архангельск. Гитлеровцы еще не ведали о начале снабжения Советского Союза по северному маршруту вокруг Норвегии.

В Архангельске местное НКВД немедленно устроило шотландскому журналисту плотную опеку. Сборщик информации с фотоаппаратом в руках — шпион по определению. Понимая, что ускользнуть от наблюдения он сможет, но выбраться незамеченным из Архангельска — вряд ли, Никольский, согласно редакционному предписанию, открыто выехал в Москву.

Младший лейтенант, следивший за британским шпионом, лишь неподалеку от Калинина обнаружил его отсутствие, как и пропажу своего чемоданчика. На какой из многочисленных остановок тот сошел с поезда, раззява-гэбэшник установить не мог. Он выскочил на ближайшей станции, поднял панику, а затем получил предписание возвращаться в Архангельск, где ничего хорошего его ждать не могло.

Тем временем немолодой человек в слегка поношенной и коряво сидящей советской одежде, полностью лишенный британского лоска и качественных европейских вещей, появился у Новой Ладоги. Капитан самоходной баржи, выгрузивший партию беженцев, лениво покрутил в руках бумаги командированного, затянулся папиросой в заскорузлых темных пальцах и скептически глянул на кандидата в пассажиры.

— Хоть знаешь, мил человек, что обратно не выберешься?

— Предписание будет, как-нибудь.

Речной волк вздохнул.

— Наперво детей с мамками вывозим. Важные самолетом летять. А железку немец уже обрезал.

— Наши обязательно ее отобьют, — Никольский счел своим долгом отреагировать с казенным оптимизмом. За слишком вольные реплики судоводитель вполне мог получить обвинение в пораженческой агитации.

Речник хмыкнул, поправил на голове фуражку со сломанным козырьком и потемневшей до неразборчивости кокардой. Выбросил остатки бычка в мутноватую ладожскую воду и заключил:

— Через час погрузка закончится, отчалим. Тогда и подымайся на борт, коли смелый. Пойдем к черту на рога.

Справедливо рассудив, что наблюдение за заполнением баржи грузами может вполне быть засчитано за шпионаж, Никольский забился в щель между ящиками и вернулся к посудине, когда единственный матрос вознамерился убрать сходни.

Неповоротливое судно, загруженное так, что метка ватерлинии ушла глубоко вниз, взяло курс на запад. Кроме капитана, матроса и пассажира на борту присутствовал военный персонаж — зенитчик. Его грозное оружие из спарки пулеметов «максим» времен Первой мировой войны ждало авианалета на сварной раме позади рубки. Ответственный за них паренек с чрезвычайно серьезным выражением лица осматривал горизонт. Хорошо, что человек бдит на посту, подумал Никольский. Плохо, что самодельная спарка не то что не повредит — даже не отпугнет Ju-87, вздумай немецкий летчик спикировать на баржу.

Но люфтваффе пока не жаловало Ладогу вниманием. Бомбы сыпались на подступы к Северной столице, на заводы, склады и корабли Балтфлота. Капитан выгадывал, чтобы самая опасная часть пути — ближайшая к Ленинграду — пришлась на ночные часы, когда пикировщики не летают. Хорошо хоть, к сентябрю ночи стали темней и длинней.

Никольский улегся на брезент, брошенный поверх ящиков. Низким голосом бубнил судовой движок, над озером тянулись клубы дыма. Изредка навстречу попадались суденышки, сверх меры переполненные людьми. Ни на одном нет ходовых огней, чтобы не облегчить жизнь люфтваффе. Удивительно, как они не сталкивались ночью.

Над Ладогой повисло бездонное черное небо, утыканное россыпями звезд. Лишь единицы людей на Земле знали, что огромное количество планет, окруживших звезды, обитаемо, а их жители могли запросто прилететь на выручку и без проблем сокрушить нацистские полчища. Но не захотели. Никольский задремал. Ему снилось, что льющиеся с неба игольчатые лучи — не звездный свет, а огни бесчисленных русских самолетов, несущих смерть на головы зарвавшимся агрессорам.

Спустя часов шесть он так же лежал на брезенте и ящиках, но вместо слабого покачивания на озерных волнах неудобное ложе ходило ходуном от тряски грузовика-полуторки.

Примета прифронтового города — аэростаты противовоздушной обороны, уродливые вытянутые пузыри. До боли знакомый город как-то посерел. На месте некоторых церквей топорщились здания, отвечающие вкусам победившего пролетариата. Золотые головы уцелевших соборов скрылись под маскировочным брезентом.

На улицах практически нет лошадей, машин по сравнению с Францией и Шотландией тоже немного. Дома и мостовые здорово обветшали. Зато, как и в семнадцатом, хватает вооруженных патрулей. На столбах и домах угловато чернеют раструбы репродукторов. Такого в Западной Европе не увидишь.

Больше всего изменилось главное — люди. Распрощавшись с водителем, Никольский двинулся на своих двоих, помахивая полупустым чемоданчиком, прихваченным у гэбэшника в поезде. Особенно поражало отсутствие праздных пешеходов. Потрясающе красивые набережные и скверы ранее заполнялись молодыми парочками, мамами и гувернантками с детьми, отдыхающими зрелыми людьми, а также пожилыми питерцами. Нет, народа на улицах было много и сейчас — эвакуирована лишь небольшая часть населения, а городской транспорт работает плохо. Но никто не гулял. Все сосредоточенно шагали по делам. Ни улыбок, ни ярких одежд. Теперь так, наверно, везде. А может, дело в национальном характере. В июне сорокового парижане фланировали и сидели по кафешкам даже за день до начала немецкой оккупации.

Лишь во второй половине дня Никольский, пройдя пешком не менее семи километров, прибыл к бывшему доходному дому на Фонтанке, куда впервые попал в апреле 1917 года после ареста бдительными меньшевиками Петросовета.

Набережная Фонтанки мало изменилась. Исчезли броские купеческие вывески. Окна квартиры Шауфенбаха на втором этаже Никольский заметил издалека. Соседние окна крест-накрест заклеены бумажными полосками, дабы при близком взрыве треснувшее стекло не высыпалось. Окна бывшей штаб-квартиры без бумаги и без трещин. Возможно, там бронированное стекло.

Завыла сирена. В считаные секунды из подъезда вынеслись жильцы, находившиеся дома в рабочее время. Вдалеке грохотнули первые разрывы авиабомб.

Николай Павлович последний раз оглянулся на случай слежки и вошел в парадное. В подъезде пахло нищетой и котами. С лестницы исчезла дорожка, облупились стены. Испещренный надписями и залитый чем-то липким подоконник словно предупредил: не притрагивайтесь ко мне.

Никольский надавил на пуговку старомодного звонка, услышал бренчание внутри, затем открыл замок ключом замысловатой формы. В пустой квартире, гулкой как питерский двор-колодец, на полу и немногочисленной мебели скопился слой пыли. Сюда не заходили лет десять, наверное. Даже не фантастика, мистика какая-то. В перенаселенном Ленинграде в такие «барские» квартиры вселяли десятки семей, превращая их в коммуналки. На Фуршатской, где бравый жандармский генерал-майор встретил Февральскую революцию, давно живут пролетарии физического и умственного труда. Каким образом марсианин отвел глаза ленинградским коммунальщикам от пустующей жилплощади — один из его нераскрытых секретов.

Никольский отвернул вентили и краны. Водопровод заработал. Когда ржавая вода сменилась прозрачной, обмылся, потом прикончил остатки продуктов, прикупленных на базаре в Новой Ладоге. Денег пока хватает, но нет продовольственных карточек. Значит, с завтрашнего дня придется переходить на легальное положение.

Из тайничка в обложке «Капитала» извлечены последние документы. Итак, Владимир Павлович Николаев, 1902 года рождения. Согласно желтому, размахрившемуся, надорванному на сгибе мандату — командир орудия, воевавший на юге Украины и в Крыму в славных рядах дивизии имени Парижской коммуны. Позже дивизию расформировали, а ее старшему офицерскому составу не подфартило в тридцать восьмом.

Прописан в Пскове. Допустим, спасаясь от немцев, добрался до Ленинграда, рассчитывал найти родственников, но тщетно. В нынешней неразберихе легенда для военкомата сойдет. Лишние бумажки, мелко изорванные, устремились в унитаз, тускло освещенный дореволюционной лампочкой в пятнадцать свечей.

Здоровенный кофр, доставленный сюда с квартиры на Фуршатской в далеком восемнадцатом, хранил дореволюционную коллекцию. Оказавшийся наверху «Люггер», жирно блестящий обильной консервационной смазкой, приятно оттянул руку владельца и словно попросил: протри меня, заряди и возьми с собой. Однако тот с сожалением снова завернул оружие и запер его в кофре. Человек с сомнительными документами и иностранным пистолетом в кармане имеет слишком высокие шансы привлечь ненужное внимание.

Война с участием нескольких стран дает отличную возможность увеличить коллекцию. Но почему-то старое увлечение показалось Владимиру Павловичу непростительно детским, хотя он собирал совершенно взрослые вещи.

Сбросив с кушетки пыльное покрывало и взгромоздившись на матрац, Никольский попробовал свести воедино крохи информации, полученной в Архангельске, на пути в Ленинград, а также из сводки Совинформбюро, которую он слушал из уличного громкоговорителя по пути на Фонтанку. Завтра начнется армейская жизнь, будет не до геополитических обобщений.

Сбылся основной прогноз Шауфенбаха. Вермахту и люфтваффе не хватило сил, чтобы выполнить задачи блицкрига — группе армий «Север» занять Ленинград, группе «Центр» захватить Москву, а группе «Юг» оккупировать Киев. В крайнем случае, объединив силы двух группировок, немцам удастся добиться достижения одной цели из трех. По логике марсианина, переброска в сторону Киева ударных танковых частей группы армий «Центр» есть провал плана блицкрига.

В тылу не произошло развала и паралича структуры управления. Конечно, инфраструктура работает по-русски, хуже того — по-советски. Отсутствие четкого реалистичного планирования, штурмовщина, давай-давай, обеспечь не то расстреляем и т. д. Но — работает. И не рассыпается, как в Польше и во Франции.

Не каждый рвется умереть «за Родину, за Сталина». Но и народного антибольшевистского восстания не предвидится. Россия ждет освобождения, только нацисты не похожи на подходящего освободителя.

Не оправдались надежды фюрера и отдельных лондонских политиков на примирение с Британией и совместные действия против СССР. Черчилль и Рузвельт поддержали красную Россию, а Гитлер с очень небольшой когортой союзников вступил в противоборство практически со всем миром. Значит, на Восточном фронте ему победы не видать, хотя вряд ли тупиковость ситуации уже осознали в Германии.

В этой ложке меда есть огромная бочка дегтя. Хребет вермахту — самой мощной и боеспособной армии всех времен и народов — придется ломать русскими руками. Сколько потребуется лет и миллионов жертв, трудно даже представить.

Интересно, есть ли в городе знакомые по прошлой жизни? Вряд ли. Их абсолютное большинство — классово чуждые пролетариату люди. Кто уехал, кто погиб. А многие просто умерли естественной смертью. Двадцать четыре года — нешуточный срок.

Впервые за несколько лет Никольский вспомнил Спиридонову. Ей пятьдесят семь. Не очень много, но для профессионального политзэка достаточно.

Одолела дремота, а потом накатил странный и чрезвычайно отчетливый сон. Как синематограф, только с цветом и запахами.

По лесной дороге пылила колонна из полутора десятков грузовиков. Издалека донеслось буханье — то ли артобстрел, то ли бомбардировка. Затем начал накрапывать дождь. Дорожная пыль моментально превратилась в грязь. На небольшой поляне головной грузовик остановился, из кабины вылез капитан в форме госбезопасности, старающийся не перепачкать сапоги. Повинуясь его жесту, сбежались старшие машин. Капитан отдал какую-то команду, махнув рукой в сторону опушки, метров тридцать-сорок от колонны, и поросшего кустарником оврага.

С задних бортов на землю спрыгнули солдаты с винтовками, за ними неторопливо опустились помятого вида люди в одинаковой непрезентабельной одежде. Некоторые пытались прихватить узелки, но под окриками конвоиров бросали их обратно в кузов, затем под дождем и ветром покорно плелись к опушке.

Откуда-то Никольский знал, что это — Орловская губерния, точнее, Орловская область, а верхушками деревьев сердито колышет Медведевский лес. Во сне все казалось очевидным, включая знание, что сейчас доблестные бойцы ГБ будут расстреливать политических заключенных.

Капитан что-то выкрикнул, от кучки смертников отделили человек двадцать мужчин покрепче и оттеснили в сторону. Остальных выстроили в ряд.

Измученные немолодые лица. Их золотые годы пришлись на революционный семнадцатый и Гражданскую войну. Троцкисты, уклонисты и прочая элита ВКП(б), в определенный момент переставшие вписываться в монолитные ряды сталинской коммунистической партии.

А потом Никольский увидел знакомые черты. Неужели изможденная женщина с вытянутым некрасивым лицом — Мария? Он видел ее отчетливо, как и в тот декабрьский день, когда ей в голову ударил приклад пограничника. Трудно узнать, но точно — она. Рядом столь же избитый жизнью мужчина, поддерживающий под локоть. Наверно, так лучше уходить в небытие, когда ты знаешь, что не один и до последней секунды кому-то нужен.

Никто не бросился в лес. Люди, которые довели страну до того, что массовый расстрел в лесу стал обычным делом, спокойно взирали на своих палачей. По лицам струились ручейки дождя, никто не вытирал глаза. Некоторые даже запрокидывали головы к сумрачному небу, принимая сентябрьский дождь за прощание с Родиной и жизнью.

Почему никто не бежал? Они устали бороться? Или, быть может, на пороге вечности на них опустилось высшее знание. Такое же, как на Марию, когда она, осужденная на смерть царским судом, лепила из хлеба висельников в камере. В свете этого понимания попытка к бегству и прочая суета выглядели ничтожными и недостойными.

Капитан что-то выкрикивал, безуспешно удерживая бумагу, на которой под дождем расползались чернила. Зачем эти крики, этот приговор, это самооправдание? Политзаключенным безразлично. Когда их выгрузили и выстроили под дулом пулемета в глухом лесу, они догадались — нельзя допустить, чтобы вермахт освободил их.

Так для чего звучат ритуальные мантры: «решением военной коллегии Верховного суда» и «По постановлению Государственного Комитета Обороны»? Наверное, палачи убеждают самих себя, что творят не беззаконие, а социалистическое правосудие. Политзэки уйдут в небытие, а стрелкам жить и дальше с сознанием того, что где-то рядом Красная Армия отбивается от нацистских полчищ, а они, крепкие молодые парни с винтовками, стреляют в безоружных граждан СССР.

Мария и ее спутник повернулись друг к другу. Оба молчат. Все уже сказано. Все, что можно сделать или пережить, — уже в прошлом. Меж ними нет романтической любви. Есть что-то большее в последнем пожатии рук.

Сухим треском рвущейся тряпки прозвучала команда. Лязгнули затворы винтовок, пулеметчик изготовился, чтобы огненной струей перечеркнуть шеренгу людей.

Вдруг лицо Спиридоновой перечеркнула зловещая и безумная улыбка. Глаза в последний раз вспыхнули давно забытым огнем. Она оставила спутника и побежала, расплескивая лужи на траве. Она неслась не в лес, к призрачной свободе, а прямо навстречу черным зрачкам винтовочных стволов. Что-то кричала — лозунги или проклятия, может, просто отчаянное «А-а-а!» Черная юбка развевалась, как на броневике перед корниловскими солдатами. Легендарная валькирия революции.

Первая пуля ударила ее навылет в низ живота, пробив ту самую женскую часть тела, в которой не зародилась и никогда не зародится новая жизнь. Вторая и третья пробили грудь, опрокинули на спину и остановили бег.

Конвоиры подошли к лежащим на земле телам. Прозвучало несколько одиночных выстрелов. Двадцатка временно живых троцкистов пришла в движение, под штыками и дулами они перенесли трупы в овраг. Туда же отправились и сами. Когда стихли последние выстрелы, капитан приказал забросать братскую могилу сучьями и ветками. На более основательное погребение не хватало времени — хотелось быстрее удрать из-под Орла до прихода немцев. Последнее видение: застывшее в безмолвном крике мертвое женское лицо скрылось под охапкой еловых лап.

Никольский вскинулся на кушетке. Он не мог поверить, что сидит один в пустой питерской квартире. Секунду назад был в дождливом лесу под Орлом. Впрочем, наверняка в резиденции Шауфенбаха хватает таинственных штучек, из-за которых снится всякая чертовщина. Но в том, что Мария Спиридонова убита, у него не имелось ни малейших сомнений.

Революция продолжала пожирать своих детей и спустя четверть века после ее окончания.

Следующим мистическим ощущением после цветного сна на Фонтанке стало чувство дежавю, которое он ощутил, попав, наконец, в действующую армию. Разбитая дорога южнее Питера, слева железнодорожное полотно. 76-мм дивизионная пушка образца 1902 года на деревянных колесах, с архаичным прямоугольным щитом от осколков, вместо обученного расчета — вчерашние рабочие. Никольский приник к панораме, снова прикидывая, на какой дистанции открывать огонь по танкам, на какой — по пехоте.

Противотанковые калиберные болванки современные, шрапнель — французского производства, аж с Первой мировой. Совсем плохи дела, если на передовую тянут подобную рухлядь.

Справа раздались крики «Смир-рна! — Отставить», сигнализирующие о приближении начальства. Хлюпая сапогами по размокшей от октябрьского дождя траншее, у позиции материализовалась целая делегация — командир дивизиона лейтенант Задорожный, командир батареи младший лейтенант Петухов и темная личность, которая даже в балетной пачке будет выглядеть особистом.

Лениво скомандовав «смирно» своему расчету, Никольский отдал честь и доложился. Гэбист сразу вылез вперед и заорал:

— Какого хера открыли огонь, старшина?

— Согласно боевому уставу артиллерии, при подготовке оборонительных мероприятий на заранее укрепленной позиции силами расчета производится пристрелка со стороны вероятного направления появления противника. — Никольский, естественно, в глаза не видел артиллерийский устав РККА, но если его писали не полные дебилы, нечто такое там обязательно должно быть.

— Ты мне мозги не трахай, — военный гэбэшник придвинулся так близко, что обдал командира орудия вчерашним самогонным перегаром. — В жопу твой устав. Какого хрена тратил снаряды, которых на врага не хватает?

— Потому что пристреливаться в бою, под огнем врага и силами неопытных расчетов — верная смерть. Танки в первую очередь разобьют артиллерийские позиции, потом без помех приблизятся и передавят пехоту.

— Так ты еще и огрызаешься, с-сука! — особист потянул «ТТ» из кобуры. — Сейчас я тебя прямо здесь грохну.

— Товарищ лейтенант, — обратился Никольский к командиру дивизиона. — Этот гражданин требует нарушения устава и снижения боеспособности батареи. Разрешите его арестовать за переход на сторону врага!

Пистолет затрясся в руке. Желание пристрелить самоуверенного старшину возросло стократно, но делать это после обвинения в пособничестве врагу, основанного на какой-то уставной закорючке, в корне неправильно.

— Товарищ младший лейтенант, никто в моем дивизионе не может быть арестован или расстрелян без моего приказа. Старшина — участник Гражданской и единственный в дивизионе командир орудия с боевым опытом.

— Но открытие огня!..

— Не открытие огня, а пристрелка. Читайте устав, младший лейтенант.

— Я доложу, куда следует, — особист вернул пистолет в кобуру. — Не расслышал, как ваша фамилия, старшина?

— После боя напомните — скажу.

— Охренел вконец?

— Если меня убьют, вам моя фамилия ни к чему. Коли жив останусь — поговорим. А сейчас бегите в блиндаж, товарищ младший лейтенант. Тут жарко будет, не дай бог вашу шкурку поцарапает.

Когда защитник государственной безопасности скрылся с глаз, оставшиеся офицеры повернулись к ершистому старшине. Оба с виду годились ему в сыновья, а если учесть реальный возраст Никольского, то и во внуки: Лейтенант носил офицерские петлицы год, командира батареи сдернули из офицерского училища и бросили сюда. Вдобавок обоих учили воевать на дивизионной пушке образца 1930 года, но выданные им реликты царских времен знакомы лишь Владимиру Павловичу.

— Старшина Николаев, ты это… Ты зря так с особистом. Скотина еще та. Крови тебе выпьет, к гадалке не ходи. И мне заодно, — пробухтел Задорожный, крупный плотный мужик из-под Харькова.

— И про бога не надо лишний раз, — вставил комбат. — Командир орудия должен расти до батарейного, в партию вступать. А ты — «не дай бог». Точно дьякон.

Никольский усмехнулся. Рекомендацию в партию ему хотел дать сам Ульянов. Но не время и не место вспоминать о том вслух.

— Виноват, отцы-командиры, — по отношению к молодым офицерам обращение прозвучало чуть издевательски. — Теперь вот о чем подумаем. В дивизионе половина командиров орудий видела артиллерию только на параде. С моей помощью хоть по паре раз стрельнули, минимальное понятие получили. В танк не попадут, так хоть шрапнелью кого заденут. Кстати, в шестом орудии нет масла в откатнике, и заливать без толку — вытекает. Распределите снаряды и людей по другим расчетам. И последнее. Расстояние между орудиями больше тридцати метров. То есть командовать ими в бою вы все равно не сможете.

— Что предлагаешь, Николаич?

— Мы трое, умеющие наводить, бьем по танкам. Остальным прикажите самостоятельно выбирать цели и открыть огонь после нашего первого выстрела.

Офицеры переглянулись. Комбат двинул вперед влажную пилотку на стриженой голове и попросил:

— Немца пока нет, позанимайтесь с бойцами. Но без стрельбы.

— Сделаем. Пока особист не подсуетился.

Командир дивизиона развел руками, мол, урезонить придурка — выше его компетенции.

Упомянутый страж безопасности нарисовался через час. Вместе с ним в шикарном кожаном плаще, к которому удивительно не липли коричневые брызги, вышагивал чин покрупнее.

Никольский глянул на него и обомлел. Марсианин-2 Фридрих Шейдеман собственной персоной, более опасный, чем танковая группа вермахта.

— Разрешите доложить, товарищ полковник. Это и есть подозрительный старшина. Провокационные разговоры ведет, снаряды пуляет в белый свет, госбезопасность не уважает, — мелкий упырь услужливо протянул начальству донесение.

— Слушай мою команду, младший лейтенант. Если хоть раз слово вякнешь против уважаемого ветерана Гражданской войны, сдам к нему в команду рядовым подносчиком снарядов. Теперь вали нах… Быстро!

Боец невидимого фронта проглотил возмущение и исчез в глубине траншеи.

— Здравствуйте, Владимир Павлович. Вижу, вы меня узнали.

— Так точно, товарищ полковник.

— Правильно. Обойдемся без фамилий.

Повисла пауза. Никольский в ожидании смотрел на инородца, тот не спешил. Заложив руку за спину, оперся о мешок с песком, которым была обложена огневая точка. Артиллерист не выдержал первым.

— Чем обязан?

— По большому счету — ничем. А точнее, из-за необычного рапорта этого молодого дарования.

— Что теперь? Я, как вы догадываетесь, здесь не на задании.

— Знаю. И не под прикрытием вашего шефа.

— Убьете меня?

— Необязательно. Мне даже интересно. Вы смогли меня удивить. А самое главное — вы победили.

— В чем?

— В борьбе за судьбу России. Я вам объяснял во время нашей прошлой встречи. Мы — за естественный ход вещей. Шауфенбах почему-то обзывает наш подход энтропийным. Пару лет назад в результате естественного развития выходило неминуемое разрушение Советского Союза, которому мы не собирались препятствовать. А сейчас ситуация изменилась. Точнее, вы изменили. В советской или иной ипостаси России предстоит долго существовать как крупному независимому государству.

Никольский перевел взгляд на пехотный окоп. От дивизии, защищавшей рубеж под Лугой, осталась маленькая кучка людей, сведенная в батальон и отправленная на второй рубеж обороны. Простые парни, в большинстве своем — сельчане, не шибко образованные, совершенно не разбирающиеся в геополитике и даже не очень преданные бессмертному учению Ленина — Сталина. Главное, знающие одну простую истину — враг не должен пройти, чего бы оно ни стоило, наплевав на калибры орудий, толщину брони, плотность огня и прочие легко поддающиеся учету факты. Вот кто по-настоящему спутал планы германского командования, а также земных и иноземных интриганов, сталкивающих между собой государства. Но марсианам не понять. Для них люди — даже не пешки в игре, скорее песчинки в кирпичиках, из которых им хочется строить новое будущее планеты. Потому пребывают в удивлении господа, когда песчинки проявляют характер и волю, вгрызаются в землю насмерть перед немецкими танковыми колоннами, разгонявшими до этого французских и британских вояк, как кошка голубей. Да, вермахт дошел до Питера. Но не всесокрушающим штормом, а всплеском волны, перекатившейся через волнорез и зашипевшей на пляже, бессильно откатившись назад.

— Что же, у вас с Шауфенбахом мир?

— По крайней мере не война. У нас свои цели и методы, они разные. Мы в конфронтации не постоянно.

— Отрадно.

— Позвольте мне задать вопрос. Почему вы ушли от него?

— Устал от шахматной игры в масштабе человечества. Здесь я точно знаю, за кого и против кого сражаюсь, не пытаясь взвалить на себя роль вершителя судеб. Наконец, Шауфенбах после французской кампании прекратил активные операции в России. Поэтому у меня остался лишь один способ хоть как-то помочь Родине — стать к артиллерийской панораме.

— Похвально. А не унизительно, что вы, генерал-майор, командуете единственным орудием, устаревшим уже в Первую мировую?

— До генерала я добрался по вашему нынешнему ведомству. В смысле — жандармерии. В артиллерии дослужился лишь до полковника. Боюсь, высокоблагородие царской армии здесь не слишком хорошая ступенька для карьерного роста. Да и моложав я несколько.

— Тоже верно, — марсианин выпрямился, явно собираясь уходить. — Фронт стабилизировался, но сегодня здесь ожидается местная атака немцев. Думаю, они сомнут первую линию и докатятся до вас. Выживете, после боя имеет смысл подумать о вашем повышении. Командуя батареей или дивизионом, вы принесете больше пользы. До свидания, Владимир Павлович.

Кожаный плащ удалился в безопасном направлении. Вовремя. Звуки разрывов с юго-запада приблизились. Вскоре фонтаны земли и огня вспучили грязь у самых окопов. Артиллеристы и пехота шмыгнули в отрытые щели.

Когда артобстрел утих, Никольский отряхнул каску и осмотрел бойцов. Прекращение обстрела — плохой знак. Немцы полезут сразу после артподготовки. Ближайший час покажет, смог ли он чему-то научить личный состав батареи за три дня.

С Шауфенбахом он изменил ход истории. Но пока ничего не кончилось. Если на артиллерийскую позицию бегут будущие бисмарки, канты и вагнеры, история вновь изменится, когда великие арийцы под огнем его старой трехдюймовки навсегда зароются мордами в раскисшую землю.

Русские люди любят рассуждать о судьбах своей страны на кухне или за газетой. В каждом втором погиб великий политик или полководец. А слабо проявить себя каждому на своем месте, пусть не на капитанском мостике, но в грязных окопах и под вражескими пулями, без надежды получить орден и посмертную славу? Просто так — потому что Родине надо.

Лязгнул затвор, казенник принял первый заряд.

«Не слабо, — подумал Никольский. — Потому что мы — такой народ. И потому о нас сломаются любые расчеты стратегов и политиков. Где вы там, гансы в серых шинелях? Бегите ко мне. Катитесь быстрей в железных коробках с черными крестами. Чем больше — тем лучше. Я не пацан, чтобы гоняться за вами по окрестностям града Петрова».

К счастью или разочарованию, перед позициями батареи выкатилась далеко не вся германская мощь, осаждавшая Ленинград. Три легких танка, пара средних, САУ, за ними пехотные цепи. Против дивизиона старых трехдюймовок и нескольких рот ополчения, приходящихся на один обстрелянный батальон — много.

— Владимир Павлович! — младший лейтенант пристроился рядом, тревожно вглядываясь в бронетехнику, ранее лишь на картинке виденную. — Танки! Как думаете, наши болванки их возьмут?

— Отчего же нет?

— Самоходки ползут, «Фердинанды», нам рассказывали про них. Броня толстая, трехдюймовкой разве что в упор бить.

— Нет, эти полегче. Глядите, впереди один средний танк, третий «Панцер». Позади две самоходки «Штуги». Слева — легкие чешские танки. Любой из них наша трехдюймовка продырявит на тысяче метров. Но вряд ли попадем. Потому подпускаем метров на пятьсот-шестьсот. Лучше ловить момент, когда немец станет для выстрела на пару секунд. Главное, не паникуйте, командир. Свой танк подбили — помогайте соседу. Тем более бортовая броня у них миллиметров пятнадцать, шрапнель на пробой и то возьмет, — Никольский понимал, что за минуту не вложит в юную офицерскую голову то, что в училище зубрят годами в свободное от истории ВКП(б) время. — Не дрейфь, сынок. Тщательно целься и быстро стреляй. Помни — с одной дырки немца можешь не выбить. Живучие. Давай, с Богом.

Молодой младший лейтенант не возразил на старорежимные слова. Придержав планшетку, кинулся к расчету.

«Трешка» плюнула огнем. Осколочный снаряд поднял над окопом мелочь, посыпались комья земли. В ответ нестройно захлопали наши трехдюймовки.

Никольский не стоял у панорамы больше двадцати лет, но есть вещи, что не забываются. Первый снаряд вздыбил землю перед гусеницами «тройки», она тормознула на миг и четко всадила заряд прямо по артиллерийской позиции. Оглушило, окатило песком из разорванного мешка.

Старшина торопливо подвернул маховик вертикальной наводки. Выстрел! Немецкий танк встал и вторично метнул молнию из ствола. Одновременно огонь вырвался из коротенькой пушки «Штуга».

Взрывная волна за спиной швырнула Николького о щиток. Левое плечо вспыхнуло болью, в глазах брызнули искры. Он обернулся. Подносчик упал, снаряд покатился по земле, ефрейтор-заряжающий схватился за живот и сполз по стенке окопа.

С трудом удерживаясь на ватных ногах, Владимир Павлович сделал шесть шагов, подхватил бронебойный выстрел и загнал его в казенник. Чуть подправил прицел и в третий раз ударил в «трояк». Танк задымился, открылись башенные люки.

Младший лейтенант не подвел, порвал гусеницу «Штугу». Самоходка крутнулась и замерла, направив огрызок орудия в сторону.

— Добивай в борт! — крикнул Никольский, словно в грохоте взрывов и трескотне выстрелов что-то можно расслышать.

Он бросился к расчету, но привел в чувство лишь подносчика. Тот, одуревший от близкого разрыва, едва понимал, что от него хотят.

Шрапнель? Так получай, пехота! Древняя трехдюймовка плюнула в сторону серых шинелей. Не рады? Правильно. Кстати, а что творится у соседей?

Слева, где геройствовал младший лейтенант Петухов, выстрелы пушки если и не истребили врага, то заставили залечь и завязнуть в перебранке с трехлинейками ополченцев. Справа — хуже. Чешский «тридцать восьмой» приблизился на две сотни метров, часто стреляя из пулемета и увлекая за собой пушечное мясо. Над нашей позицией поднялся фонтан огня и земли. Остановить танк некому.

С тоской глянув на пришибленного подносчика, Никольский помчался по траншее к пехоте. Трехдюймовка весит больше двух тонн, на ее разворот минимум четверых надо. Когда пехотинцы с трудом сообразили, что от них требует немолодой старшина, и помогли с поворотом орудия, чех наехал уже на разгромленную артиллерийскую позицию, а солдатня набегала к траншее. Шрапнель с трубкой, поставленной на удар, разворотила опорный каток. Танк замер на месте, поворачивая уродливую клепаную башню. Каких-то пятьдесят метров, не снарядом — камнем докинуть можно. Владимир Павлович крикнул: «Ложись!» — и сам уткнулся лицом в мешковину.

Когда смог открыть глаза, увидел, что наводчик не успел. Мазнув взглядом по лицу, развороченному осколком, выхватил снаряд из мертвых рук, опять двинул трубку на пробой и вбросил его в казенник. Шестым чувством ощущая, как немецкий танкист делает те же действия в тесной башне, играя наперегонки со временем и со смертью, Никольский буквально упал на прицел под разломанным стальным щитом и дернул за спуск…

Он опередил башнера на долю секунды. Снаряд проломил тонкий борт, расплескав по танку куски брони, шрапнель и вырванные заклепки. До того, как огонь охватил машину и рванул боекомплект, экипаж погиб до последнего.

Вмешалась вторая САУ. Фугас вошел в землю в считаных метрах от трехдюймовки, перевернул ее взрывом. Единственный остававшийся в живых боец расчета отлетел к траншее, сверху посыпался град земли, песка и осколков.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

История навсегда останется неизвестной

Аккуратный немецкий городок, пусть даже потрепанный войной, штурмом и советской оккупацией, привел артиллеристов в состояние культурного шока. Простые советские парни, воспитанные сказками о нищенской жизни европейского угнетенного пролетариата, столкнулись с действительностью. Когда первый шок прошел, началась реакция. Ненависть за германский беспредел на советской земле, боль утрат и черная зависть по недостижимо высокому уровню жизни вызвали вал грабежей, насилия и вандализма.

Командиру дивизиона 152-миллиметровых гаубиц капитану Николаеву, в прошлом — Никольскому, приходилось нелегко. Он сам прекрасно знал, как жилось в Центральной Европе до войны — не хуже, чем в крупных российских городах до 1914 года. И сам так жил.

Особисты и спешно создаваемые комендантские службы как могли пресекали мародерство. Понимая, что моральное разложение, кроме всего прочего, снижает боеспособность частей и подразделений, командиры тоже старались удержать наиболее зарвавшихся бойцов.

Однако было одно и очень существенное «но».

Американские «Студебеккеры», тащившие в глубь рейха шестидюймовые орудия, доверху заполнились шмотьем, натыренным еще раньше. Периодически часть трофеев выменивалась или даже просто выбрасывалась на снег, потому что по мере продвижения на запад Красная Армия занимала более доходные населенные пункты. Владимир Павлович мог приказать выбросить все. Прекрасно понимал необходимость этой команды. Не сомневался, что его — самого авторитетного комдива бригады — послушаются, и бойцы оставят себе лишь компактные ценные мелочи вроде часов, украшений, иголок. Тем не менее так и не отдал этой команды. Почему его парни, часть из которых наверняка сложит голову под командованием прославленных советских маршалов, органически не умеющих беречь людей, должны быть в худшем положении по сравнению с частями либеральных командиров? Поэтому капитан следил лишь, чтобы его пушкари и водители не убивали и не насиловали местных.

На третий день, когда в расквартированном дивизионе установился, наконец, некий стационарный порядок, а за шалостями в отношении мирного населения уже приглядывали комендантские патрули, за комдивом прибыл «Виллис» с особистами. Теряясь в догадках, что армейской безопасности нужно от него на этот раз, капитан перебрал свою фронтовую биографию, начиная с легализации осенью сорок первого, ранения и до настоящего момента. В том, что он выжил в блокадном Ленинграде, особого чуда нет: военных худо-бедно подкармливали, а с той осени нацисты не предпринимали серьезных попыток прорвать оборону города, рассчитывая уморить его блокадой. Поэтому Ленинградский фронт оказался не лучшим местом для проявления канонирских способностей. Основные мясорубки под Москвой, на Украине, под Ржевом, у Сталинграда и на Курской дуге оказались гораздо южнее.

Из полковой артиллерии, где враг периодически различим в прицел, Никольский угодил в дивизионную. Там противник не виден. Но продвигаясь вперед и рассматривая воронки от осколочно-фугасных гаубичных гранат, вокруг которых живописно валялись человеческие и конские трупы, понимал, что, улетая за горизонт, артиллерийские снаряды так же безжалостны, как и при стрельбе прямой наводкой.

Но особистам и тем более СМЕРШу неинтересны его философические раздумья о жизни и смерти, войне и мире. По поведению конвоя капитан также ничего не смог понять. С ним разговаривали грубовато, в привычном тоне хозяев жизни — из действующей армии никого не отзывают в тыл без веской причины. Но при этом не отобрали ни документы, ни табельный ТТ, не сорвали погоны, не нацепили наручники. Обвинение в мародерстве подчиненных солдат точно ни при чем: с этой бедой разбирались на месте, а командиры батальонов и дивизионов обычно отделывались устным нагоняем.

В штабе армии начальник особого отдела удостоверился в личности Николаева, хмыкнул, скривился, затем выдал предписание срочно лететь в Москву. Несмотря на выражение всевластности и всезнайства, которое сидело на усталой и алкогольно-одутловатой физиономии, как форменный головной убор, и этот особист понятия не имел, зачем дивизионный капитан кому-то понадобился в ГКО.

Зеленый «Дуглас» урчал моторами, а Никольский уже не сомневался, что получит привет из довоенного, если не дореволюционного прошлого. Вопрос — от кого? От «своего» марсианина или его конкурента? Или органы безопасности вычислили связь бывшего ленинского охранника с внеземными силами? В последнем случае без наручников бы не обошлось. Действительность превзошла ожидания.

Вместо Лубянки или Наркомата обороны Никольского привезли на загородную государственную дачу, обнесенную высоким забором и с часовыми в форме НКВД на воротах. Здесь впервые попросили сдать оружие.

Капитан вытащил «ТТ» из кобуры, снял портупею, полушубок и шапку. Поколебавшись, вынул из внутреннего кармана «Вальтер» — дань дореволюционному хобби — и сдал дежурному.

На даче нет табличек на дверях. По этой причине Никольский не сразу смог понять, кем является крупный представительный мужчина в мундире генерал-майора, с хозяйским видом рассевшийся у горящего камина. Откуда-то он его помнил. По крайней мере при подготовке визита к Деканозову перед войной Владимир Павлович точно видел фото с этими правильными чертами лица и жесткими неприятными глазами.

Генерал повелительно махнул рукой на кресло напротив. Не отрекомендовался, не поздоровался, руки не подал.

Никольский представился по-уставному капитаном Николаевым и сел.

Постучался и заглянул некий гражданский человечек.

— Виктор Семенович, к вам двое приехали.

— Обождут.

Визави уставился на Никольского. Того словно громом тряхнуло. Генерал-майор госбезопасности, коего зовут Виктор Семенович, не иначе как Абакумов, начальник СМЕРШа Наркомата обороны. Генерал, который на самом деле никому не подчиняется ни в армии, ни в ГБ, а лично председателю Госкомитета Обороны. То есть Сталину. Вот так попал!

— Капитан, вы знакомы с английским капиталистом Александером фон Шауфенбахом?

Твою налево. В этой стране и в такое время любое знакомство с британским подданным — прямая дорога в тюрьму за шпионаж. Подсознательно нечто подобное ожидалось с сентября сорок первого, но потом чувство опасности притупилось.

— Никак нет, товарищ генерал-майор госбезопасности.

Абакумов швырнул фото. На нем — Шауфенбах, одетый по довоенной моде. К счастью, без Никольского. На втором фото мертвенной рыбьей улыбкой скалился Шейдеман, тоже один и в гражданском.

— Здесь интересное фото, — начальник разведки раскрыл папку и показал капитану его собственное фото из агентурного досье «Лодочников» — отца и сына Никольских. — Вы признаете, Владимир Владимирович, что являетесь сыном жандармского палача трудового народа Владимира Павловича Никольского? Впрочем, твое признание ничего не изменит. Меня интересует, кем и с каким заданием ты сейчас внедрен в Красную Армию.

В минуты опасности мозг работает с десятикратной скоростью. Во-первых, абсолютно невероятно, чтобы смершевцы сличили совершенно секретное досье из архива внешней разведки НКВД и личное дело заурядного армейского офицера. Во-вторых, подумал Никольский, если бы весть о моем шпионском внедрении послужила причиной доставки сюда, то я бы давно украсился наручниками и следами побоев. Значит, опять какие-то инопланетные происки. Выход очевиден — отрицать и ждать.

— Никак нет, товарищ генерал-майор госбезопасности. Сходство есть. Случайное.

— Жаль, — угрожающе пророкотал Абакумов. Могли бы договориться по-хорошему. Хомутов!

— Да, Виктор Семенович! Этого в подвал?

Генералу, очевидно, хотелось сказать «да».

Не исключено, у ГБ все госдачи оборудованы спецподвалами. Необходимый элемент, как санузел или баня.

— Потом. Введи тех двоих. И кресла поставь.

В каминный зал дачи вошли двое, которых крайне сложно было представить вместе. Шейдеман учтиво пропустил Шауфенбаха вперед. Абакумов изобразил гостеприимное радушие, пожал им руки, усадил в кресло, предложил коньяку, кофе и закурить, из чего стало понятно — об их истинной природе он не догадывается.

— Как добрались? Погода нынче не очень, — Виктор Семенович по праву хозяина начал разговор первым.

— Спасибо, — ответил Шауфенбах за обоих. — Вижу, с нашим протеже вы успели познакомиться. Как он вам?

— Как и погода. Не очень. Решил мне наврать. Отрицал и белогвардейское прошлое, и ваше знакомство. Так что, коллеги, я в сомнениях.

— Вы считаете, что для нашей миссии подойдет человек, который с первой же минуты рассказывает, что он засланный агент? — включился Шейдеман.

— То — с врагами. С советской контрразведкой наш человек должен быть искренним.

— К сожалению, Владимир Павлович — единственный гражданин СССР, которому обе наши организации готовы оказать доверие в столь щекотливом деле.

— Похоже, я единственный в этой комнате, кто не в курсе, какая миссия мне предстоит, — про себя Никольский добавил: — «И единственный, чье мнение не спрашивают».

— Командование приняло решение поручить вам, капитан, ответственное задание, — веско объявил Абакумов.

— Господин капитан, о вашем участии имеет смысл говорить только в случае действительно добровольного сотрудничества, — уточнил Шауфенбах, а меж строчек прозвучало: как всегда.

Добрая воля — замечательная вещь. Но как можно говорить о ней, когда начальник СМЕРШа держит в руках папку с личным делом агента «Лодочник». Тем более, контрразведке не нужно знать наверняка. Достаточно обоснованных подозрений чтобы избавиться от непонятного фигуранта. Одним словом, гаубичным дивизионом больше не командовать.

«Интересно, — подумал Никольский, — кто слил в СМЕРШ информацию о нем? На Шауфенбаха не похоже, хотя с марсианами ни в чем нельзя быть уверенным. Вероятнее — Шейдеман. Судя по обстоятельствам их первой встречи, второй нечеловек менее разборчив в средствах. В любом случае сидящий напротив холеный генерал представляет гораздо большую опасность, чем нелюди и любые другие враги, вместе взятые. Поэтому ни выбора, ни добровольности нет».

— Как я понимаю, здесь присутствуют представители иностранных государств. Товарищ генерал-майор госбезопасности, ваше участие является гарантией, что задание — в интересах СССР. Конечно, согласен.

— Вот что, капитан, ты дурку-то не валяй. По возвращении, если все пройдет по плану, я сделаю, чтобы твои белогвардейские корни были забыты. Не то… сам понимаешь.

— Буду стараться, товарищ генерал-майор.

— Надеюсь, главный кадровый вопрос мы решили, — подытожил Шауфенбах. — Как договаривались, прошу предоставить нам помещение, где наши специалисты начнут подготовку агента.

— Эта дача подойдет?

— Конечно. Только попрошу убрать записывающие и прослушивающие устройства. Наша аппаратура выведет их из строя, так пусть, как у вас говорят, добро не пропадает.

Шейдеман кивнул головой, подтверждая слова конкурента-коллеги.

Пока вызванный офицер вынимал из стен микрофоны, марсиане для видимости сделали по глотку кофе. Наконец Абакумов попрощался и убыл, охранники покинули здание, скучковавшись в караулке.

Шауфенбах достал небольшой продолговатый предмет, до запуска в действие напоминавший проектор, на котором демонстрировал заседание Временного правительства, и провел им в воздухе. Шейдеман повторил его действия, спрятал свое приспособление в карман, затем прокомментировал:

— Товарищи большевики растут над собой. Оставили по заметному микрофону в каждом помещении и неприметную слуховую трубу в подвал.

— Вы ее заглушили?

— Нет, ввел улучшение. Товарищи круглые сутки будут слушать Библию.

— Очень смешно, — похвалил Никольский. — Теперь, наконец, можете объяснить мне, почему вы вместе и в какую задницу намерены засунуть меня и мою страну?

— Как всегда, сыплете вопросами. Будто с семнадцатого ничего не изменилось. Слушайте.

Шауфенбах говорил долго. По его словам, крушение Германской империи, в котором уже никто не сомневался, порождает одну весьма существенную проблему. Через какие-то несколько месяцев архивы рейха попадут в руки передовых армейских отрядов — русских, британских, американских, канадских, французских, австралийских, польских и других. Только ленивый не объявил войну погибающей Германии. В тех архивах масса неприятных документов о неприглядной роли СССР, Франции, Великобритании и США, а также организаций двух пришельцев, которые взращивали гитлеровского монстра в надежде использовать его против других. Сейчас спецслужбы кровно заинтересованы, чтобы никто не узнал о движущих силах, столкнувших планету в мировую войну.

— Понятно. Объясните, Александер, в чем польза для России — СССР в уничтожении этих бумаг?

— Ваша Родина могуча и истощена одновременно. США сильнее и имеют гораздо большие ресурсы. Открытие неприятных для администрации и конгресса тайн может повлечь ситуацию, когда американцы предпочтут воевать дольше, лишь бы до следующих выборов отвлечь внимание электората от скандала. Как вы понимаете, после победы над Германией и Японией у янки останется лишь один стоящий соперник, где попираются свобода и демократия. Продолжать?

— Про важность архивов я понял. Как эту проблему можно решить?

Слово взял второй пришелец.

— Разумнее всего побудить фюрера собрать документы в одно место и вывезти на секретную базу Аненербе в Антарктиду. Оптимально — с самим Гитлером и его ближайшим окружением, то есть с наиболее посвященными носителями информации. На субмаринах так называемого «конвоя фюрера». А в Атлантике конвой напорется на американскую эскадру.

— Возможно. Какова моя роль в операции?

— Самая деликатная, — низкорослый марсианин посмотрел в упор, изучая реакцию собеседника. — Познакомиться с Адольфом и убедить его плыть в Антарктиду.

— Легко. Как два пальца… Простите, три года в окопах не способствуют изящности речи. Александер, я могу поговорить с вами наедине?

Шейдеман без звука удалился «покурить». Шауфенбах уселся в кресло ближе к камину, которое занимал Абакумов. Никольский занял место напротив. Все как в старом добром Глазго. Марсианин начал первым.

— Начнем с того, что ваше досье оказалось в СМЕРШе стараниями моего оппонента. Таким образом он пытался оказать давление на меня и на вас.

— Будем считать, что ему удалось. Комдиву Николаеву больше в СССР не место.

— Верно. В дальнейшем беспринципность той стороны нужно учитывать. Например, он просчитывал вариант затопления подлодки с архивами, нацистскими лидерами и вами на борту. Поэтому нынешнее задание — самое опасное из всех.

— Тронут вашей заботой.

— Забота ни при чем. Как вы знаете, у меня нет и не может быть приязни и привязанности к индивидуумам вашего биологического вида. Я лишь в большей мере склонен выполнять договоренности и соблюдать правила, нежели та сторона с ее девизом «естественного хода событий». Если Шейдеман сочтет, что вам естественным образом суждено утонуть, то не будет препятствовать. Я, наоборот, попробую вас вытащить.

— На большее рассчитывать не могу. Ясно. Конкретно, как мне проникнуть в ставку и как заставить фюрера прислушаться к моим словам?

— Технической стороной первого этапа задания будет заниматься мой оппонент. Не волнуйтесь, здесь вам ничего не грозит. Разве что попытка перевербовки. Вы узнаете в подробностях, как создавалось общество Аненербе, как люди Шейдемана использовали наклонности нацистской верхушки, рассказывали им небылицы про тибетскую Шамбалу, про духов предков, нибелунгов, атлантов и тайную подледную цивилизацию Антарктиды.

— И они поверили?

— А как же. Некоторое количество технических артефактов, слив научно-технической информации, опережающей местный уровень знаний, плюс правильная психологическая обработка дали отличный результат. Подробности — у них, я в курсе только в самых общих чертах. Имейте в виду, с середины сорок четвертого «атланты» разочаровались в фюрере и его команде, потому перестали обрушивать на них откровения. Сейчас вам предстоит поработать эмиссаром высших сил, вновь обративших внимание на своих недотеп-подопечных с тем, чтобы предоставить им последний шанс.

— Например, погибнуть на субмарине в обнимку с архивами.

— Нет. Стальные герметические контейнеры, в которых наци хранят самые важные улики против себя и нас, водонепроницаемы, Кто-нибудь рано или поздно до них доберется.

— Считаете, актуальность со временем не уменьшится?

— В ближайшую сотню лет — наверняка. У вас, землян, история является не наукой, а частью идеологии. Позорные страницы правления Рюриков и Романовых, к примеру, большевики продолжают скрывать из идеологических соображений, дабы ни у кого не возникло сомнений, что все русское есть самое светлое, правильное и прогрессивное по определению. Кроме разве эксплуатации народных масс, которую они поправили Октябрьской революцией. В других странах то же самое. Поэтому в интересах человечества, чтобы подлинную историю не знал никто.

— Да. Я уже в курсе, что передовые корниловские части остановили не мы со Спиридоновой, а сознательные члены партии большевиков. Причем участие бывшего царского генерал-майора оказалось настолько неудобно обеим сторонам, что и белоэмигрантские круги не возразили против коммунистической версии.

— Похоже, мы поняли друг друга. Оставляю вас в обществе Шейдемана. Скоро присоединится Юрченков. Он, как вы помните, перед войной переживал правильные мистические откровения. Хочу, чтобы он преподал вам пару уроков актерского мастерства. К сожалению, в случае сценического провала — не гнилые помидоры и тухлые яйца. Времени как всегда в обрез. На подготовку не более месяца, потом отправитесь в Берлин через Швейцарию, на месте вам надлежит быть не позднее 10 марта. Удачи!

— Честь имею! — попрощался Никольский впервые за много лег.

Наставником по легендированию деятельности от имени Аненербе стал Курт, известный Никольскому по заключению на Ордынке в 1939 году. Вкатив непонятную внутримышечную инъекцию, по его словам — для стимулирования памяти, немец вывалил на артиллериста огромную кучу информации, смесь древних легенд, исторических фактов, спекулятивных домыслов и хитрых провокаций. Лишь через двое суток Никольский в полном объеме проникся масштабом идеологической диверсии марсианина-2, из которой проистекали нравы нацизма. Впрочем, Шейдеман и его команда подстраивались под гитлеровцев. Ни русские, ни любой другой народ со здоровым менталитетом не восприняли бы на ура ту чушь, что с успехом скормили национал-социалистам.

Общество Ahnenerbe, что в переводе с немецкого означает «Наследие предков», выросло из эзотерического кружка Thule-Gesellschaft, существовавшего задолго до прихода нацистов к власти и пропагандирующего крайние расистские взгляды. Полное название Аненербе — «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков». То есть бредовые мысли о происхождении германцев от легендарной древней расы и превосходстве над неарийцами зашевелились в немецких головах задолго до вмешательства неземных сил.

Нацистов, помешанных на антисемитизме, вдохновили откровения, что арийская раса происходит от великих и могучих северных гиперборейцев, а евреи, славяне и прочие недочеловеки — потомки южных зверолюдей. Или, как их описал Курт, антилюдей с антиязыком и антимыслями. Никольский подумал, что даже безучастный Шейдеман развеселился, когда его аналитики выделили эту чушь из массы оккультного бреда для пропаганды среди наци. Гитлер и Гиммлер, прочитав о гиперборейцах и зверолюдях, убедились, что интуитивно знали о расовом превосходстве давно, зато теперь гипотеза переросла в строгую научную концепцию.

— Как вы закачивали информацию в нацистские головы? — поинтересовался Никольский.

— Сначала через сверхъестественные откровения Германа Вирта, который подвергался, упрощенно говоря, сильному гипнозу. Потом в Аненербе мы внедрили пару сотрудников, которые напрямую общались с главой организации — рейхсфюрером Генрихом Гиммлером. По два-три раза откровения случались у Гитлера, Гиммлера и Евы Браун.

— Так почему вы перестали слать им послания?

— С середины сорок четвертого нацисты перестали интересовать Шейдемана, — ответил Курт. — Красная Армия вышла на западную границу СССР, а союзники высадились в Нормандии. Ни одна из попыток Гитлера или его окружения о чем-либо договориться методами тайной дипломатии не привела к успеху. Сейчас наци — битая карта. Я слышал о вашем русском патриотизме, господин Никольский. Поверьте, я не равнодушен к интересам Германии. Теперь для, нее лучше как можно быстрее завершить эту войну. И начать возрождение.

— Тогда объясните, почему нельзя организовать новые откровения у Гитлера и Гиммлера?

— Технически невозможно. Вирт в немилости. Оба наших агента ликвидированы при зачистке после прошлогоднего покушения на фюрера. Гитлер и Гиммлер вне досягаемости наших технических средств. Поэтому кто-то из Аненербе, попавший под наш излучатель, схлопочет откровение и возвестит о вашем прибытии, а уж вы разыграете спектакль посланца гиперборейцев.

— До сих пор не могу поверить, что они клюнут на эту чушь.

— Обязательно! В конце концов, они именно через откровения получили технологии реактивного двигателя. Истребитель «Ме-262» и бомбардировщик «Арадо» обогнали мировое развитие авиации на много лет. Британские реактивные машины появились на свет лишь благодаря утечке информации из Германии и недотягивают до немецких образцов. Не расстраивайтесь, Россия непременно получит и образцы реактивных самолетов, и техническую документацию.

— Передовые технологии не спасли рейх.

— Увы. Зная, как изготовить ядерную бомбу, мои соотечественники не успели собрать необходимые материалы. Кроме того, одна-две боеголовки, даже если их доставить в Москву или Нью-Йорк, не изменили бы ход войны, а только сделали бы ее еще разрушительнее для моего народа. Мы высчитывали, что увлечение наци высокими технологиями сыграло с ними дурную шутку. Каждая тысяча марок, вложенная в поршневые истребители, даже старый «Ме-109», или средние танки четвертой серии, убивает больше русских или союзных солдат, чем та же сумма, материализованная в реактивном самолете, а также танках «Тигр» или «Пантера». Гитлер смеялся над русскими, которые десятками тысяч клепали самую примитивную авиационную и танковую технику, сажая в нее практически не обученные экипажи, но русская стратегия победила. Фольксштурм не имеет почти никакого оружия. «Четверки» сняты с производства, а обессиленная германская танковая промышленность выдавливает из себя «Пантеры». Глупо. — Видно было, что Курт тяжело переживает ошибки германского руководства и может говорить об этом часами. — Ладно, не будем терять времени. Проверим, как вы усвоили пройденное. Кто такие «Высшие Неизвестные»?

— Мощные духовные силы, что стояли за спиной Гитлера и его команды. Они же — Великие Неизвестные или Верховные Неизвестные.

— Что такое Шамбала?

— Священный город, не видимый непосвященным, средоточие силы и тайных знаний. Он же Шангри-Ла.

— Почему нацистская экспедиция не смогла обнаружить Шамбалу?

— Потому что им суждено открыть путь туда подо льдами Антарктиды.

— Что означает руна «Хайльсцайхен»?

— Это символ успеха и удачи.

Следующие восемь суток ушли на усвоение оккультных доктрин, символики, мифологии и их преломления в реальности Третьего рейха. Курт накачивал себя и подопечного стимуляторами, повышающими работоспособность и улучшающими память, поэтому в сутках получалось не менее шестнадцати рабочих часов. Самое сложное для Никольского заключалось в том, что со второго дня занятия шли исключительно на немецком языке, который до этого был ему знаком далеко не в совершенстве. Шауфенбах и Шейдеман пока не до конца определились с легендой, но при любом варианте посланец высших неизвестных должен чисто говорить на понятном для фюрера языке.

На десятый день Курт объявил отдых, так как нервная система обоих находилась на грани срыва и не воспринимала понуканий стимуляторами. К этому времени в Москву доставили Юрченкова.

Встреча давних товарищей была бурной. В лучших традициях Павел Васильевич до последней секунды не знал, зачем его выдернули из британского экспедиционного корпуса и на самолете переправили в Россию, прокатив над агонизирующей Германией.

— Мог же догадаться, ешкин кот, что подобные чудеса могут случаться только через тебя и твоего таинственного шефа. Ты как вообще?

— Нормально. Пережил ленинградскую блокаду. Потом попал в Третий Белорусский. Меня сорвали из Восточной Пруссии с должности командира гаубичного дивизиона. Как видишь, здесь дослужился лишь до капитана.

— У меня лучше. Попал во французское Сопротивление. Кое-чем англичанам удружил, переправился в Англию в начале сорок четвертого. После Нормандии получил майора. Так что я теперь старше по званию.

— Смир-рна, штабс-капитан!

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— То-то же. Пошли — отметим. У здешних хозяев запасы отменные, не глядя на военное время.

Курт, свободно чувствовавший себя с Никольским и даже несколько привыкший к нему, в присутствии Юрченкова начал вести себя скованно.

— Знакомься, Павел. Наш третий компаньон — не нацист, но активно им помогал. А теперь на нашей стороне.

Юрченков, не сменивший британскую пехотную форму, подозрительно осмотрел «ненациста». Переход на другую сторону в военное время всегда воспринимается нехорошо, какими бы мотивами ни объяснялся.

— Надеюсь, не позабыл их язык? Меня Курт готовит к заданию в Берлине. Тебя тоже попрошу принять участие. Сам понимаешь, со следующей минуты говорим только по-немецки.

— Яволь. Что за задание?

— Надеюсь, ты не забыл, как в тридцать девятом изображал пророка, возвещавшего успех Германии в польской кампании. Мне предстоит сделать примерно то же самое. Если фрицы не поверят, будет большая беда. Плюс мне хана.

— Это скорее минус, — заметил Юрченков и посерьезнел. — Неделя у нас есть? Простейшим приемам воздействия на публику я тебя научу. А там — как сам справишься.

Многое получилось, но за неделю и даже за десять дней не освоить навыки, коим в театральных училищах готовят годами. Сроки сократил не враг, а Красная Армия, неумолимо перемалывавшая остатки вермахта.

— От Советского информбюро. Юго-западнее города Кенигсберг наши войска вели бои по ликвидации Восточно-Прусской группировки противника. Крупные силы немцев, зажатые на небольшой территории, упорно сопротивляются. Не считаясь с потерями, противник бросает в контратаки пехотные части, усиленные танками и самоходными орудиями…

Шауфенбах появился на даче во время трансляции сводки. Пусть агитационно-оптимистический стиль передач несколько преувеличивает успехи Красной Армии, нет сомнения, что в Берлине считают недели, если не дни до его падения. При этом каждый пытается понять, что делать лично ему после неминуемого крушения Третьего рейха. Пришла пора вмешаться в суету нацистского руководства накануне поражения.

— Занятия закончены, — объявил марсианин по-немецки.

— Да, господин. Я готов, — отрапортовал Никольский.

— За натурального носителя языка не сойдете, но это и не важно. Смесь влияния русского, болгарского и французского языков дает настолько неописуемый акцент, что ни один германский лингвист не определит, откуда вы взялись.

— Меня отправят сегодня?

— Господа, вас отвезут на аэродром, — Шауфенбах повернулся к Курту, фамилию которого Никольский так и не узнал, и к Юрченкову. — В целях безопасности вам не следует знать о деталях предстоящих действий.

Попрощались. С немцем Владимир Павлович расставался совсем — не так, как с товарищем по лихому семнадцатому году, но все же довольно тепло. Курт, в принципе, неплохой парень, просто оказался в предвоенное время не на той стороне.

Когда педагоги покинули дачу, Шауфенбах уточнил подробности. Перебрав десятки вариантов внедрения, он с оппонентом пришел к самому наглому способу, в наибольшей мере соответствующему конспирологическому духу Аненербе. Никольского без документов, денег и оружия высадят с самолета между Франкфуртом и Берлином. Его задача — добраться самому до силовых структур Рейха и потребовать контакта с кем-то из руководства «Наследия предков» — Вюста, Зиверса или начальников отделов.

— Почти верная смерть.

— Отнюдь. Во-первых, я снабжу вас временным ментальным блоком, о котором упоминал еще в семнадцатом. Ни при каких обстоятельствах вы не сможете рассказать или написать, откуда и с каким заданием засланы на самом деле.

— Даже под пытками в гестапо. Вдохновляет.

— Прогноз наших аналитиков и Шейдемана однозначно свидетельствует, что ваше появление под Берлином имеет гораздо больше шансов быть успешным, нежели въезд в Германию по подложным документам, если спецслужбы рейха смогут проследить, как вы въехали.

— А выйти на германских представителей в Швейцарии?

— Тоже можно, но повторяю, наш вариант имеет лучшие шансы на успех. Да и к Гитлеру вы прорветесь быстрее.

Никольский набрал полную грудь воздуха, перед тем как задать неприятный вопрос. Попытка контакта через Швейцарию, будь она неудачной, закончится запретом на въезд в Германию. Провал миссии, когда он будет уже в Берлине, означает верную смерть в застенках контрразведки. Не так, чтобы он изо всех сил держался за жизнь, но и не самоубийца же.

— Какова вероятность успеха при вариантах «Франкфурт» и «Швейцария»?

— Вы точно хотите знать ответ? Не советую.

— Скорее всего это моя последняя игра. Втемную мне не нравится.

— Гут. По моему плану — не менее 30 %. Через Швейцарию в пределах 26–21 %.

— Потрясающая рулетка. Шансы уцелеть три из десяти.

— Как сказать, Владимир Павлович. Из разведгрупп, засылаемых за линию фронта, выживает менее 10 %. Ваше положение втрое лучше среднестатистического.

Отказать тоже нельзя. Шауфенбах отказ примет, Шейдеман вряд ли. Зато Абакумов выразился предельно ясно, и нет оснований ему не верить. Тут стопроцентная гарантия гибели, там — хоть какая-то вероятность уцелеть, вдобавок принести пользу России, пусть и сомнительную.

— Летим во Франкфурт. Я могу догадаться, что операция по сбору нацистских архивов продублирована. Не поверю, что выступаю в роли единственной надежды.

— Естественно. Но альтернатива неприятная. Придется контролировать передовые части Красной Армии и западных союзников. На это не хватит сил. Не исключено, что упустим какую-то неприятную часть компромата.

Инструктаж продолжался в «Дугласе». Кроме них в полупустом салоне болтался один мрачный тип, наблюдатель из конторы Шейдемана.

— После массовых бомбежек немецких городов у оппонентов осталось лишь одно рабочее устройство по трансляции мистических откровений, — кивок в сторону третьего пассажира. — Оно в замке Вевельсбург. Русская авиация не летает за Берлин, англо-американское командование имеет список неприкосновенных объектов. Так что бомбардировка замка возможна лишь случайная, если какая «флаинг фортресс», не пройдя линию ПВО, сбросит бомбы на любой германский объект.

— Зачем я вообще тогда нужен? Пусть эсэсманы ловят Откровения и бегут к фюреру с наказом жечь архивы и лезть под воду.

— Увы, не так все просто. Технически нет обратной связи. Мы не можем быть уверены, что откровение найдет адресата и какой вызовет резонанс. К тому же техника ввозилась людьми Шейдемана. Я вообще ни в чем не могу быть уверен. Помните, после вашего освобождения из его подвала в вашем организме обнаружились жучки? Сейчас я сам введу вам в плечо подобный имплантат. В результате буду слышать то же, что и вы, а при необходимости смогу передавать инструкции. Вы их услышите в виде голоса в голове, будто надели наушники.

— И мои мысли подслушаете.

— Нет необходимости. Да и аппаратура, читающая мысли, чуть более громоздкая. Вернемся к вашим выступлениям. Прошу продекламировать, что вы расскажете Вольфраму Зиверсу, а позднее фюреру. Кстати, вариант с Гиммлером скорее всего отпадет. Рейсхфюрер теперь в войсках, руководит попытками отразить советское наступление в Восточной Померании. Между ним и Гитлером растет трещина, тот заподозрил главу СС в попытке сепаратных переговоров с американцами. Сепаратными не в том смысле, что отдельно от русских, а без фюрера и даже против него. Можете использовать эту информацию, чтобы усилить доверие Адольфа.

Как дискредитировать Гиммлера, Никольский решил обдумать впоследствии, а пока что исполнил задуманный Куртом и отрежиссированный Юрченковым моноспектакль «Явление посланника высших неизвестных посвященному Зиверсу». За монологами и корректирующими замечаниями марсианина полет прошел незаметно.

Аэродром к востоку от Одера разительно отличался от таковых на территории СССР. На нем присутствовала бетонная взлетно-посадочная полоса, оставшаяся от люфтваффе. Еще на борту «Дугласа» Никольский переоделся в добротную одежду европейского качества, полностью лишенную каких-либо ярлыков.

Командир гвардейского ИАП, Герой Советского Союза и носитель целого иконостаса орденов, свидетельствовавшего о личном вкладе в сокращение немецкого воздушного поголовья, познакомил прибывших со столь же заслуженным комэском.

— Нам передали, что ночью союзники собираются плотно бомбить Берлин. Капитан Желтков вместе с вами вылетает перед рассветом. Четверка «Ла-7» с дополнительными топливными баками выйдет сюда, — подполковник ткнул острием циркуля в тонкий штришок на карте. — Там асфальтированная дорога к давно разбитому заводу, ею никто не пользуется. Комэск сядет на нее. К шоссе на Берлин вам придется выходить пешком километров пять. Не взыщите. «Ла-7» с закрашенными звездами похожи на «Фокке-Вульф-190», но не будем считать фрицев за дураков. Лучше, чтобы посадка прошла скрытно.

— Но истребитель одноместный, — удивился Никольский.

— В полку есть пара «Ла-7УТИ», на которых переучиваем пополнение, — ответил Желтков. — Они двухместные.

— Хорошо. Но если вам встретятся немцы? — спросил Шауфенбах.

— Не беспокойтесь за своего подопечного, товарищ, — улыбнулся командир полка, не подозревая, что за «товарищ» перед ним стоит. — Им же хуже будет. Да и не летают они на прикрытие территории. Мало машин у люфтваффе. Поднимаются только против массированных бомбардировочных налетов. У нас есть молодые ребята, так за пяток вылетов ни одного фрица в воздухе не засекли. Обидно, война кончается, хоть бы пару звезд нарисовать на фюзеляже.

— Отлично, — Шауфенбах говорил обычным нейтральным тоном, но Никольский понял, что он не разделяет безудержного оптимизма воздушного снайпера. — Предупреждаю, что в случае воздушного боя с противником скрытность высадки считать неудовлетворительной. От боя уклоняться. Это приказ.

Он беспокоился зря. Четыре пятнистых тени незамеченными скользнули в предутреннем полумраке, едва не задевая брюхом вершины деревьев и столбы линий электропередачи. Желтков прошелся метрах в четырех над старой бетонкой, не увидел ничего подозрительного, выпустил шасси и сел. Тройка остальных «Ла-7» кружила вверху, сохраняя радиомолчание.

Никольский махнул рукой летчику, выбрался на крыло и неловко спрыгнул на дорогу, с трудом удерживая шляпу, которую немилосердно теребил воздушный вихрь от винта. Лишь когда спарка ушла на взлет, вспомнил, что от волнения забыл захлопнуть сдвижную часть фонаря кабины. Ничего, пилот опытный, справится. В любом случае оставшемуся на территории недобитого рейха придется куда сложнее. Никольский приподнял воротник пальто, спасаясь от сырого мартовского ветра, и торопливо зашагал в сторону берлинского автобана.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Последние дни Третьего рейха

Унтер-штурмфюрер Йозеф Хайден подозрительно рассматривал невысокого седого мужчину чуть старше среднего возраста, доставленного патрулем. Неизвестный не имел при себе ничего — ни документов, ни денег, ни оружия, ни даже часов, расчески и носового платка. При этом настаивал на немедленной встрече с любым офицером СС.

— Хайль Гитлер! — заявил неимущий. — Господин унтер-штурмфюрер, я могу быть уверен, что наш разговор никто не слышит?

«Похоже, какой-то сумасшедший, — решил эсэсовец. — Красные близко, и от отчаяния у многих мозги набекрень». Тем не менее не поленился встать и проверить, плотно ли прикрыта дверь.

— Говорите.

— У меня есть срочная и совершенно секретная информация, которую я должен передать штандартенфюреру Вальтеру Вюсту или оберфюреру Вольфраму Зиверсу.

Офицер с сомнением глянул на непонятного человека. По-немецки говорит неплохо, но явно как на неродном языке. Иностранец? Фольксдойче?

— Кто вы и откуда?

— К сожалению, и об этом я имею право рассказать только-доктору Бюсту или доктору Зиверсу. Поверьте, мой сведения весьма важны.

— Как я могу куда-то вас отправить, если не знаю, кто вы и какие сведения желаете передать? — эсэсовец начал заметно раздражаться.

— Снова повторяю, информация настолько секретная…

— Хватит! — рявкнул Хайден. — Я сейчас отправлю вас в гестапо. Там живо выяснят, кто вы и откуда.

«Как же они похожи», — подумал Никольский, невольно сравнивая эсэсовца с виденными им офицерами НКВД. Три кубика на петлице — какое-то младшее офицерское звание, вроде лейтенанта или старлея ГБ. По армейским меркам не более чем командир роты. От немца разве что самогоном не разит. А так — близнецы и хозяева вселенной.

— Буду счастлив. Передайте меня гестапо или доложите своему начальству. С вами, похоже, я зря теряю время.

С русским особистом за такое выступление уже мог бы получить сапогом по роже. Фриц решил чуть-чуть поиграть в культурного.

— Кто такие… как вы сказали? Вюст?

— Штандартенфюрер Вюст — руководитель Аненербе. Прошу связаться с ним немедленно.

Унтер-штурмфюрер забарабанил пальцами по столу. Похоже, свалившийся ему на голову человек не прост и не безумен. Про Аненербе слышали все эсэсовцы до последнего шарфюрера Ваффен-СС. При этом не знали практически ничего. Какая-то мистика, таинственные обряды и прочее, откуда проистекает нацистская идеология. При этом Хайден никогда не слышал имен руководителей Аненербе. Задержанный, вероятно, их знает. Чем черт не шутит. Расстрелять проходимца никогда не поздно.

— У меня нет прямой связи с Аненербе. Я доложу, — он поднял трубку, развернул спину и плечи в положение «смирно», не вставая со стула. — Господин оберштумбаннфюрер! Докладывает дежурный по управлению унтерштурмфюрер Хайден. Полиция с десятого километра автобана на Франкфурт доставила неизвестного, который…

Через полчаса черный «Хорьх» с затемненными стеклами увез Никольского. Созерцая картины улиц Берлина, он с грустью замечал следы массированных авианалетов. Не менее половины жилых кварталов разрушены в хлам. После Ленинградской блокады и освобождения Прибалтики у артиллериста не осталось ни малейшей жалости к немецкому народу. Если бы катаклизм смыл волной их нацию до последнего бюргера или ребенка, Никольский не стал бы сожалеть. Но методическое и дорогостоящее уничтожение городской застройки вместе, естественно, с жителями совершенно не вызывало уважения к американскому и британскому командованию, посылавшему воздушные армады на германские города. Тупое уничтожение нонкомбатантов — зачем оно, когда у рейха более сотни боеспособных дивизий, множество военных заводов и функционирующие пути сообщения?

Несмотря на близкое и неизбежное поражение, толпы беженцев и постоянные бомбежки, бюрократический аппарат рейха продолжал работать с немецкой четкостью. Никольский представил, сколько дней бы заняло у него в подобной ситуации пробиться, скажем, к тому же Абакумову. Рапорты, согласования, докладные заняли бы дня три. В ожидании пришлось бы посидеть в камере, а ретивые охранники неизбежно бы настучали по ребрам «для профилактики». Немецкая точность и организованность — основная причина, из-за которой в общем-то небольшая нация наделала столько шороху, а усмирить ее удалось лишь всем миром.

Особняк на окраине Берлина, за пределами зоны интенсивных бомбежек, представлял собой аккуратное строение, в подобном Никольский не отказался бы встретить старость. Если доживет до нее.

Пока удача не отвернулась. Посланца потусторонних сил встретил Вальтер Вюст.

— Вы от…

— Так точно.

— Значит, боги не оставили Германию.

Никольский внимательно разглядывал штандартенфюрера, на которого Курт представил весьма подробное досье.

Чрезвычайно приятный на вид мужчина профессорского вида в гражданском костюме, совершенно не соответствовавший внешностью мрачной славе возглавляемого им подразделения, пригласил в кабинет и предложил присесть.

— К сожалению, не могу вас принять в нашей штаб-квартире на Брудерштрассе. Она разрушена американскими варварами.

— Это не существенно. Я принес добрые вести фюреру. Необходимо донести их до него.

По интеллигентному челу пробежала тень.

— Как бы объяснить деликатно. Я не сомневаюсь в вашем происхождении и не задаю лишних вопросов. Неделю назад целая рота Ваффен-СС при посвящении в зале группенфюреров Вевельсбурга имела откровение о прибытии посланца. Но фюрер последние полгода перестал интересоваться Высшими Неизвестными, как только перестала поступать информация, имеющая практическую ценность.

— Он перестал верить в наше существование? — иронично поднял бровь Никольский.

— Я бы так не сказал. Ваш вклад в дело национал-социализма бесценен. Но Гитлер разочарован, что вы отвернулись от него в самое трудное для рейха время. Сейчас он рассчитывает только на свои силы. Никому не доверяет в принципе, даже ближайшим соратникам и товарищам по партии.

— Он не может не понимать, что положение Германии отчаянное. Я принес ему надежду. Неужели он отвергнет руку помощи?

— Конечно, нет! Надо подумать, как ему это подать.

Вюст несколько раз прошелся к окну и обратно. «Привычка ходить в раздумье характерна для профессуры, привыкшей к просторным аудиториям», — подумал Никольский. Штандартенфюрер в миру был вдобавок ректором Мюнхенского университета, специалистом по индо-арийской культуре и весьма увлеченным человеком. Правда, его специализация носила особенный, идеологически выверенный характер. Например, он на полном серьезе доказывал Гиммлеру, что «Бхагавадгиту» написал истинный ариец нордического типа, выходец из скандинавского гиперборейского народа, от которого произошли современные германские белокурые бестии. Хуже, если пришлось бы иметь дело с Зиверсом. Организатор массовых медицинских экспериментов над заключенными концлагерей, он был скептиком и циником, которому до лампочки оккультные суеверия организации, в табеле о рангах которой Зиверс занимал третью строчку после Гиммлера и Вюста.

— Простите, не спросил. Как добрались? И как к вам обращаться? — штандартенфюрер, не приняв никакого решения относительно обращения к фюреру, оторвал Никольского от размышлений.

— Зовите меня просто — посланник. Моя память заблокирована. Я обнаружил себя шагающим по автобану с поручением связаться с руководством Аненербе и через вас — с фюрером.

— Поразительно. Вы не знаете, как вас зовут и откуда прибыли?

— Знаю, но не могу вспомнить. Разве это существенно, когда решаются судьбы целых государств?

— Да-да, вы правы. Не хотите ли кофе? Сигару? Шоколад?

— Спасибо. Вероятно, до потери памяти я курил, — пустив дым через нос в седые усы, Никольский подумал, что ныне в рейхе даже штандартенфюрер СС (полковник, но скорее на уровне армейского генерал-майора) вынужден довольствоваться суррогатным табаком с легкой примесью настоящего. Вероятно, кофе тоже эрзац, как и предложенный к нему шоколад.

На красной шоколадной упаковке красовались белые готические буквы — Panzerschokolade, то есть шоколад для танкистов. Вот оно что. Гостю предлагается официально одобренный суррогатный шоколадный продукт с содержанием первитина — мощного наркотика, вызывающего эйфорию и снижающего усталость. В последние месяцы войны германское правительство активно накачивало армию и население наркотой, пытаясь хоть так поднять боевой дух и волю к сопротивлению. Фюрер, по собранным Куртом слухам, тоже плотно сел на иглу. Поэтому Никольский скромно отщипнул уголок плитки, отхлебнул кофейную бурду, чем выдержал приличия, и поинтересовался сроками встречи с вождем рейха.

— Формально я должен доложить по команде, то есть рейхсфюреру. Но, во-первых, он в Померании и вернется в Берлин не раньше чем через неделю. Во-вторых, непременно захочет сам узнать о сущности послания перед тем, как доложит Гитлеру. Если доложит.

— Сущность сообщения как раз не секрет. Высшие Неизвестные желают, чтобы я провел ритуал, при котором фюрер сможет общаться с ними напрямую. Как откровение, но более глубокое. Он выслушает пославших меня, они — его. Фактически мы перекинем астральный мостик между нашим и тонким миром. Рейхсфюрер, естественно, может присутствовать, как и другие руководители страны.

— Даже не знаю. Фюрер серьезно болен и давно не выходит из бункера рейхсканцелярии.

— Вы лично вхожи к Гитлеру?

— С одной стороны — да. С другой — даже Герингу и Геббельсу ныне бывает трудно к нему прорваться. Фюрер очень лично воспринимает неудачи на фронте.

«А также понимает, что расплата за преступления близка и неминуема», — подумал Никольский. Обычно такие вещи огорчают подонков до глубины их черной души. Жаль, что он сам, попав в окружение Гитлера, не сможет лично удавить нелюдя.

— Решено. Я немедленно отправляюсь в рейхсканцелярию и передам записку, сам останусь там и буду добиваться аудиенции, чего бы это ни стоило.

— А Гиммлер?

— Ему я тоже пошлю сообщение, но так, чтобы оно попало к нему на глаза только по возвращении в Берлин.

«Прикрывает задницу, как и все чиновники», — усмехнулся про себя Владимир Павлович. Если сравнивать с СССР — найдите три отличия. Хотя бы два.

— Чувствуйте себя, как дома… Простите, я не учел, что вы не помните свой дом. Мой помощник Клаус выполнит любое ваше поручение. В баре коньяк. Единственная просьба — не покидайте коттедж.

— Об этом не может быть и речи. Жду, сколько нужно.

Окрыленный перспективой узреть древнеиндусский обряд, профессор упорхнул, а в голове Никольского внезапно раздался голос Шауфенбаха: «Отлично справился!» — отчего Владимир Павлович чуть не уронил стакан.

Стемнело. Роскошный «Грюндиг» начал принимать достаточно удаленные радиостанции. В России успели забыть, что такое радио. С лета 1941 года НКВД изъяло радиоприемники у граждан. Вместо них по квартирам голосили черные тарелки репродукторов проводной сети, на улицах сводки Совинформбюро доносились из ребристых раструбов. Таким нехитрым способом Советское правительство монополизировало агитационное воздействие.

В эфире английские, итальянские радиостанции. Вовсю вещал освобожденный Париж, покрывая Европу радиоволнами с высоты Эйфелевой башни. Звучали музыка, за ней новости, радиоспектакли, но главным мотивом любой передачи слышалось: скоро ВОЙНЕ КОНЕЦ! Только почему-то западные союзники наступали вяло, хотя им противостояло менее трети сухопутных сил вермахта. В Померании, на Берлинском направлении, в Чехии, Венгрии и Восточной Пруссии из последних сил дрались наиболее боеспособные немецкие дивизии. Сколько еще русской крови прольется, пока последний нацистский фанатик не бросит под ноги «Эрму» с опустевшим рожком, которую в СССР обзывают «Шмайсером», и не подымет руки вверх со словами «Гитлер капут».

К десяти вечера Клаус рассказал о звонке Вюста, сообщавшего, что записка передана по назначению и рассмотрена. Осталось набраться терпения.

Кокетничая перед высшими потусторонними силами, фюрер заставил ждать больше суток Справедливости ради, ему и кроме оккультных дел нашлось, чем заняться. Красная Армия теснила истинных арийцев по всем направлениям. На западном берегу Одера накапливались войска, которым предстоит главная битва войны — штурм Берлина. В исходе этой битвы ни у кого не возникало сомнений. Гениальный интеллект вождя нации сконцентрировался на решении стратегических задач.

По законам логики, здравого смысла и соображениям элементарной человечности бойню давно уже следовало прекратить. Но Гитлер и его окружение слишком хорошо понимали, что конец войны означает конец и им самим. Ради того, чтобы продолжить агонию на месяц-полтора, они продолжали бросать в бой остатки германского мужского населения. А также лихорадочно искали способ вывернуться из безвыходной ситуации.

Никольский приехал с предложением именно такого способа.

— Немыслимо! Просто немыслимо! Бесчеловечно! Подло! Вы втравили нас в войну со всем миром и бросили на произвол судьбы в самый ответственный момент! Германский народ не простит вам измены!

В Красной Армии видеороликов с Гитлером не показывали. В сравнении с изображениями образца тридцать шестого или тридцать восьмого года фюрер чрезвычайно сдал. Шейдеман явно поскупился дать подопечному пилюльку долголетия вроде тех, что Никольскому и Юрченкову выписал Шауфенбах. Изможденное лицо серо-землистого цвета получило схожесть с мерзкими шаржами Кукрыниксов. Раньше, выступая перед публикой, бывший ефрейтор кайзеровской армии выразительно потрясал двумя кулачками. Сейчас одна пятерня безвольно жалась к боку и дрожала. Особенно жалок он стал, когда с трудом привстал из кресла и попытался говорить, расхаживая. Фюрера подхватил за локоть немолодой мужчина в штатском, иначе, вероятно, не миновать падения.

Невысокого роста, ссутуленный и искривленный болезнью рейхсканцлер казался карликом. Серый китель болтался на нем, как на огородном пугале. Сделав несколько шагов вдоль стены и дергаясь всем телом, он тяжело свалился на скамейку, не переставая вещать. Голос его, некогда подчинявший многомиллионные толпы, сипел и хрипел. Фюрер кричал шепотом.

— Германская нация — единственная, способная пронести в будущее славные традиции норманнов и нибелунгов, главная опора мировой цивилизации в борьбе с жидовским большевистским мракобесием! Почему вы безучастны, когда еврейские орды вцепились в Германию, как стая шакалов в благородного оленя?!

«О-о, как тебя, болезного, на зоологию потянуло», — подумал Никольский. — Не считая того, что шакалы и олени, как правило, живут в разных климатических зонах. Потом пришло понимание, что у вождя нации элементарная ломка, схожая с наркотической. Ему органически не хватает стадионов, чтобы воплями наэлектризовать толпу. Или хотя бы прокатиться по автобану, стоя в открытом «Мерседесе» с поднятой в римско-нацистском приветствии правой рукой. Добровольное затворничество в страхе бомбежек и покушений явно развило очередной невротический синдром. Возможно, главный нацист страдал банальной клаустрофобией. А единственное новое лицо заменяет миллионную аудиторию в качестве жертвы для словесного поноса.

Рядом сжался в тугой комок штандартенфюрер Вюст. Он хотел превратиться в теннисный мячик и укатиться под стол, чтобы фюрер во гневе случайно не заметил его.

В кабинете без окон, расположенном в глубоком бункере во дворе рейхсканцелярии, находились также Геббельс и Борман. Последний смотрел на Никольского подозрительно и настороженно. Эдакий цепной бульдожка, но пока хозяин не скажет «фас», не тронет. Главный политинформатор рейха глядел оценивающе, пытаясь понять, что из сего выйдет.

Слушая спич, затянувшийся уже на пятнадцать или двадцать минут, посланец высших сил осознал, что домашние заготовки по увещеванию Адольфа можно засунуть в гудок. Шейдеман, Шауфенбах и Курт не учли степени распада личности фюрера от тяжелых болезней, контузии при взрыве, злоупотребления наркотиками и стимуляторами, а также хронической депрессии от постоянных неудач. Некогда руководитель с потрясающей харизмой, блестящий оратор, незаурядный психолог, этот человек превратился в заурядного ипохондрика, психопата и нытика, обвиняющего всех и вся в собственных ошибках.

Через полчаса после старта Гитлер устал укорять сверхъестественные силы. Он снова поднялся, прошаркал обратно к креслу. С помощью того же штатского кое-как пристроил зад на сиденье. Помощник приподнял рукав и сорочку, обнажив худую, как куриная лапа, руку, введя внутривенно какой-то препарат. Получается, при фюрере постоянно находился врач, а прием лекарств происходил столь часто, что ради него не изгоняли посетителей.

Чуть взбодрившись от инъекций, несостоявшийся властелин мира прошелся по недругам — евреям, большевикам, включая неевреев, не вовремя погибшему Муссолини, пересидевшему войну за Пиренейскими горами Франко, переметнувшимся к Советам финнам, опять евреям, французам, англичанам, американцам, напавшим не на того врага японцам и снова евреям. Повторялся он часто, столь же часто противоречил сам себе. Видимо, начались проблемы с оперативной памятью.

Когда фюрер унесся словесами далеко от реальности, Никольский со скуки вспомнил одессита Яшу Гойхмана и свердловского щипача Мишу Копченого. Уголовники часто попадали в действующую армию, когда в ГУЛАГе им предлагали — искупить кровью или… Здоровяк Яша был в батарее подносчиком снарядов. Копченого определили заряжающим, но его тонкие пальцы, настолько ловко и нежно справлялись с тугими рукоятками горизонтальной и вертикальной наводки, что медали на грудь он получил в качестве наводчика. Бывшие зэки много и увлекательно «бакланили» про зону. Бессвязный гитлеровский монолог по меркам лагерей квалифицировался как «голимый наезд». Так как великий фюрер германской нации по полету интеллекта опустился до мелкого фраера магаданской пересылки, с ним и разговаривать нужно по тем же правилам. Просто и конкретно, без дипломатических экивоков. От того, что разговор предстоит на правильном немецком языке и без уголовного жаргона, суть не меняется.

Как только горе-вождь выдохся и задышал, израсходовав сорокаминутный запас стенаний, Никольский начал суровую отповедь.

— Вы обманули ожидания Великих Неизвестных и подвели их. Своим бездарным руководством погубили надежду утвердить превосходство арийской нации в Европе. Сейчас, когда вам протягивают руку помощи и даруют последнюю надежду на спасение, вы осмеливаетесь дерзить, ничтожный червь?!

Фюрер остолбенел. Геббельс и Борман со страхом смотрели на Гитлера. С вождем нации еще никто и никогда так не разговаривал. Его не то что никогда не критиковали — даже противоречить было категорически запрещено. Профессор Вюст не просто задержал дыхание — у него вроде как и сердцебиение замерло.

Никольский молился, чтобы его не перебили. Экспромт давался нелегко. Но, видимо, Шауфенбах решил довериться интуиции подопечного и не вякал под руку.

«Откровения», спущенные по линии Аненербе, Владимир Павлович знал назубок. Фюрер — вряд ли. Поэтому, вольно трактуя некоторые эпизоды прошлых лет, посланец высших сил продолжил обличительную речь.

— Вам дали сведения о самом совершенном оружии, коего нет у врага. Через британские и американские банки вы получили миллиарды долларов и фунтов стерлингов. Что взамен? Вы тратили средства на собственные безумные проекты типа «Мауса» и до сих пор не сделали ядерную бомбу. Вас предупреждали о количественном преимуществе большевистских орд в технике и мобилизационном ресурсе, вы затянули нападение до 22 июня и распылили силы на Балканах. До сорок третьего года воевали с красными вполсилы. Лишь после Сталинградской катастрофы опомнились и объявили «тотальную войну», когда большевики при поддержке американского еврейства реорганизовали и перевооружили армию. Когда проигрыш в войне стал очевиден, вы не смогли или не захотели договориться о мире с англичанами против еврейско-комиссарской России.

Тут уж фюрер не стерпел.

— Неправда! Мы до сих пор предпринимаем такие попытки.

— Разве? — зловеще усмехнулся Никольский. — Последние контакты рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер осуществляет не от имени рейха, а от своего имени, предлагая вас в качестве жертвы американским евреям. Думаете, Великим Неизвестным эта информация недоступна?

В бункере прозвучали даты встреч уполномоченных эсэсовцев с американской разведкой, состав участников и краткое содержание переговоров. Бульдожка Борман красноречиво глянул на фюрера: «Я же предупреждал!»

— На переговорах речь не идет о спасении Германии и арийского дела, только о спасении рейхсфюрера, элиты СС и сохранения ими остатков золотого запаса НСДАП. Американцы не воспринимают Гиммлера всерьез — они уверены, что получат богатства рейха и без договора с сомнительным строителем концлагерей. Адольф Гитлер, пославшие меня сущности крайне сожалеют, что вы допустили подобное. Высшие силы готовы помочь один раз, но только сильному союзнику, в сердце которого не угас арийский дух.

— Как… Как вы смеете мне говорить такое… Мне… Вы… Да я… Весь германский народ… Нет!.. Абсолютно исключено! История не забудет… — фюрер начал задыхаться, издал странный полувсхлип и вдруг совершенно нормальным тоном продолжил: — Что вы можете мне предложить?

— Вступить в прямой контакт с Высшими Неизвестными. Тогда вы узнаете путь к спасению и цену, которую нужно заплатить.

— Я уже все сказал! Что хотят от меня Великие?

— Не знаю. Я — лишь посланец, лишенный памяти и периодически получающий откровения. То, что вы огласили, дальше меня не ушло, — Никольский не мог не злорадствовать, дав понять Гитлеру, что тот сорок минут фактически впустую распинался перед отключенным от сети телефоном. — Нужно провести обряд, установив связь между вами и тонким миром.

— Проводите!

— Не так просто. Берлин заполонен еврейскими полукровками мишлинге и страхом. Арийский дух утрачен. Нужно неоскверненное место. Я в точности знаю лишь одно — замок Вевельсбург.

— Быть может, это ловушка, мой фюрер, — тявкнул бульдожка. — Мы приедем, а там налетит американская авиация.

Гитлер подозрительно зыркнул.

— Выбирайте время по своему усмотрению. Авиация не может бомбить замок непрерывно. К тому же связь наиболее реальна из зала группенфюреров над криптой северной башни при сохранении там рун и символов.

— В этом зале отмечены последние откровения среди новобранцев СС, — осмелился вставить Вюст.

Гитлер немного успокоился. Выплеснув избыток эмоций во время спича и придя в себя после справедливых и потому весьма обидных упреков, он пытался осмыслить уравнение, в котором появилось новое неизвестное — гипотетическое вмешательство Великих Неизвестных. Как побочный продукт контакта полученные доказательства предательства со стороны главы СС — тоже важный повод задуматься. А для этого необходима новая порция стимулирующей химии.

— О своем решении я сообщу позже.

Вюст выбросил ладошку в нацистском салюте, Никольский коротко поклонился.

Подымаясь по высокой лестнице бункера рейхсканцелярии, штандартенфюрер злобно зашептал:

— Вы безумец! Разве можно так разговаривать с самим Адольфом Гитлером?

— Как человек я не имею мнения и воли. Моими устами вещают Высшие. Вы обзовете безумной телефонную трубку, из которой услышали неприятные для себя вести?

— Тем не менее с фюрером нельзя говорить в таком ключе.

— Через пару дней все станет понятно.

Четыре дня Никольский откровенно страдал от безделья, читая свежие немецкие и не очень новые англо-американские газеты, слушал радио и глушил шнапс, стараясь не переходить границы разумного. Вюст откровенно боялся гостя. Точнее — последствий для себя от небывалой дерзости посланца. Но проходили дни, а у особняка не притормаживали гестаповские машины с группой захвата. Владимир Павлович предположил, что фюрер поручил деликатно проверить его донос по поводу заигрываний Гиммлера с вражеской разведкой, поставив доверие к посланнику в зависимость от результатов этой проверки.

Никольского стерегли очень плотно. Кроме миссии от потусторонних сил, он стал носителем важной тайны рейха — отвратительного здоровья вождя.

В день приезда рейхсфюрера в Берлин Вюста немедля выдернули на ковер. Вернулся он бледный и с дрожью в членах. Естественно, Гиммлер был крайне раздосадован, что посланец хрен знает кого предъявлен фюреру и клевещет на рейхсфюрера. Тем более что на сто процентов та клевета соответствует действительности. Вюста пока оберегало острое недоверие вождя к Гиммлеру, в свете которого внезапная смерть профессора или посланца гиперборейцев выглядела бы чересчур подозрительно. Штандартенфюрер нервно промакивал крупные капли холодного пота на лице и с ненавистью смотрел на виновника своих неприятностей. Больше всего ему хотелось отмотать время лет на семь-восемь назад, чтобы пережить славу и падение нацизма простым профессором истории и не бояться, что услышит лязг гусениц американских или советских танков. Говорят, американцы издали приказ не брать эсэсманов в плен и расстреливать на месте. Русские вроде как в плен берут, но получается даже страшнее, чем американский расстрел.

— Вальтер, вы хорошо стреляете? — спросил как-то Никольский, пытаясь разогнать опасную депрессию хозяина своего временного пристанища.

— Не очень, а что?

— Хочу сказать, что в первую очередь вы профессор и ученый и лишь во вторую — офицер СС. Боюсь, что в ближайшие месяцы нам могут весьма понадобиться навыки владения личным оружием. По тому, как я смотрю на «Эрмы» и «Вальтеры» охраны, мне кажется, что в прошлой жизни я умел ими пользоваться. Организуете?

Тир для Ваффен СС Берлинского гарнизона был хорош. А так как здесь тренировались специалисты для выполнения весьма особых заданий, то и богат самым разным оружием. Никольский увидел «Наганы», «ТТ» и «ППШ» Красной Армии, американские «Томпсоны» и «Кольты», «Чешску зброевку» и итальянские «Беретты». Естественно, в полном комплекте немецкие стволы, включая новейшую автоматическую штурмовую винтовку. Если вы так изобретательны на оружие, ребята, что ж вас так бьют в обеих мировых войнах?

Не чемпионски, но вполне уверенно Никольский отстрелялся из двух «Вальтеров» — Р38 и «Полицай-пистоле». Револьверы и пистолеты других стран недоверчиво покрутил в руках, затем отложил в сторону.

— Знаете, штандартенфюрер, мне кажется, что в прошлой жизни я носил Р38.

Вюст, стрелявший как дилетант, снял наушники.

— Это сужает круг поисков. Как лингвист могу точно сказать — вы не из Германии. Может, болгарин, венгр или румын. В этих странах полиция и армия оснащалась немецким оружием, — уловив взгляд Никольского, добавил: — После оскорбительных речей в бункере фюрера СД и гестапо получили задание установить вашу истинную личность.

— Интересно, кто же я?

— Пока неизвестно.

— Полагаю, это не имеет значения, будь я сам помощник Сталина. Моя задача — связать фюрера с Верховными, решение принимать ему.

— И все же. Если спецслужбы установят, что вы родом из враждебного государства, Гиммлеру будет гораздо легче опровергнуть обвинения в свой адрес и поставить под вопрос действительность сообщений от Высших Неизвестных.

— Смешно. Та же названная вами Венгрия объявила войну Германии. Как и Италия. Мир против вас, Вальтер. Как можно отталкивать руку помощи единственного друга, способного помочь?

Вюст вытащил опустевший магазин. Помедлил и, наконец, задал вопрос, который весьма интересовал его в последние дни.

— Господин посланник, разрешите вопрос. Предлагается спасение отдельным лицам системы, но не всей Германии. Я могу рассчитывать, что меня тоже как-то спасут?

— Да, ваше положение сложное. С одной стороны, красные и союзники, не жалующие СС, с другой — недовольный вами и смертельно опасный Гиммлер. К сожалению, моя роль чисто техническая, без права принятия решений. Могу лишь надеяться, что Высшие, учтут ваш вклад в деятельность Аненербе. Поэтому считаю, что у вас есть шанс.

— Спасибо! Я также учту ваше доброе расположение ко мне. Неизвестно, как оно повернется.

Записал меня в приятели, нацистская гнида, усмехнулся про себя Никольский. Не надейся. У Курта есть фотографии из концлагерей, что наснимали американские солдаты. Медицинский отдел Аненербе там отметился по полной. Поэтому в аду для штандартенфюрера приготовлено не самое прохладное место.

На следующий день удалось выпросить у Вюста крохотную прогулку на участке земли за особняком. Там агент потусторонних сил уселся на деревянную скамью и закурил.

Пахло весной. Снег лежал потемневший, плотный, готовый без следа исчезнуть до зимы. Как хотелось надеяться, что следующая зима будет мирной и на пригороды Берлина не будет оседать сажа от пожарищ после бомбежек.

Прикрыв рот перчаткой, удерживающей папиросу, Никольский тихо произнес:

— Александер, слышите меня?

— Здесь Курт, — немедленно отозвалось в голове.

— Я под постоянным наблюдением. Ожидаю вызова к Гитлеру в ближайшие дни.

— Наше руководство считает, вы работаете правильно.

— Во время обряда в замке мне, возможно, потребуется помощь.

— Мы постоянно посменно слушаем, что происходит вокруг вас.

— Но не видите?

— Увы.

— План прежний — встреча субмарины в Атлантике?

— Да. При откровениях в замке вы услышите то же что, и фюрер.

— Понял.

— Будьте осторожны. Гиммлер не верит в откровения и мистику. Может совершить какую-то гадость.

— Учту. Спасибо.

Встреча с фюрером произошла только во второй половине марта. Никольский гадал, какие скрытые побуждения руководили германским боссом. Одно очевидно — положение на Восточном фронте из неизбежно катастрофического переходило в ранг свершившейся катастрофы. Контролируемая вермахтом территория сжималась, как шагреневая кожа. С каждым днем положение нацистской верхушки становилось более угрожающим, но они предпочитали тянуть время до последнего.

На удивление Гитлер был отменно спокоен и вежлив. Не сравнить с предыдущим визитом. Он решил побеседовать с Вюстом и посланником наедине, не считая врача. Никольский отметил про себя, что, наверное, имеет фантастическую возможность, о которой мечтал любой русский в окопах — схватить письменный прибор или какой другой тяжелый предмет и размозжить голову самому ненавистному человеку на земле. Но — нельзя. Вполне вероятно, на него наведены стволы невидимых пистолетов. Да и с архивами вопрос необходимо решить.

В глаза бросились документы, лежащие на столе. Они были отпечатаны огромным шрифтом, чуть ли не по два сантиметра каждая буква. Лучше бы носил очки, старый урод… Старый? Гитлер на пятнадцать лет моложе Никольского.

— Скажите, посланник, почему Великие не сдержали обещание и не обеспечили мне помощь Великобритании в борьбе с большевизмом?

— Высших Неизвестных не в чем упрекнуть. После 1 сентября 1939 года Британия ограничилась объявлением войны и заняла выжидательную позицию, рассчитывая на ваше наступление на Россию, — внешне Никольский оставался бесстрастен, озвучивая заготовленные ответы на спрогнозированные вопросы. Но при этом раздражался, что вынужден оправдываться перед фюрером за политические промашки и проваленные обязательства марсиан. А также подвергаться риску, так как в ответах Гитлеру проявляет невероятную для кастрированной памяти осведомленность. — Вы первые нанесли удар по британским базам в Норвегии и британскому военному контингенту во Франции. При этом всячески оттягивали войну с Россией.

— Они затопили «Бисмарк»!

— В ответ на уничтожение «Худа».

Фюрер попробовал встать. Ему это не удалось. Скоро превратится в овощ на кровати.

— Но когда мы разгромили большевиков летом 1941 года, англичане приняли их сторону!

— После массированных бомбардировок Британии во время «Битвы за Англию» нужны были очень существенные аргументы, чтобы примириться с вами и объединиться против Сталина. Пока судьба Восточного фронта находилась под вопросом, англичане не принимали никаких заметных шагов. Единственный конвой «Дервиш» за квартал — чисто символическая помощь. В августе блицкриг выдохся, началась обычная война, в которой победа гарантирована обладателю больших ресурсов. Вы продолжали совершать ошибки одна за одной. Не форсировали тотальную милитаризацию промышленности. Объявили войну США безо всякой необходимости.

— Необходимость была! Мы — цивилизованные люди. Мы не могли топить американские корабли без объявления войны.

— Сложно было символически подарить императору одну из французских военно-морских баз, брать в экипажи пяток-другой азиатов и топить американцев от имени микадо?

— Никто не мог ожидать, что евреи с Уолл-стрит так рьяно ввяжутся в войну.

— Великие Неизвестные полагают, что долго бы не ввязались. Британцы с доминионами не осилили бы десант в Нормандии без участия американских войск.

Фюрер молчал непривычно долго.

— Как теперь спасти Германию?

— Никак. Пославшие меня не будут напрямую вмешиваться в людские дела.

— А как же ваши обещания помочь?

— Мы сохраним только небольшую группу руководителей рейха и сбережем их активы, чтобы после войны начать немецкое возрождение.

— Нация не перенесет второй Версаль.

— Вы об унизительных условиях мира по итогам Первой мировой войны? Забудьте. Момент давно упущен. Нынешняя капитуляция и условия победителей будут стократ хуже.

По мятому серому лицу фюрера промелькнула тень. Он неоднократно обдумывал ужасные последствия поражения. Но никто из приближенных не рисковал высказать ему это в лицо.

— Я обдумаю и приму решение, — Гитлер повторил свое резюме, как и по итогам первой встречи.

— Прошу простить, но вам трудно оценить предложение Великих, пока не выслушали его и сопутствующие условия.

Усатая физиономия самого великого арийца повернулась к Никольскому.

— Что они могут предложить? Убежище в горах, где я буду прятаться как заяц и в страхе слушать звук каждого пролетающего самолета?

— Нет. В том убежище вас не настигнет никто и никогда. Там вы сможете вырастить преемника, который приведет национал-социализм к победе.

Фюрер посмотрел тусклым взглядом в пустоту.

— То есть нужно съездить в Вевельсбург.

— Осмелюсь заметить, здесь вы уже ничего не сможете изменить. Разве что отсрочить крах на неделю или две.

Никольский обратил внимание, что глаза Гитлера слезятся. Странно, он не настолько стар. А уж в слезливой сентиментальности его точно нельзя упрекнуть. Ужасная развалина вместо одного из самых умных и одаренных людей эпохи. Жаль, что его таланты израсходованы во вред собственному народу и людям мира.

— Я приму решение.

На этот раз фюрер колебался недолго. Может, последней каплей оказалась бомбардировка Падеборна, неподалеку от которого расположился эсэсовский замок-монастырь. После налета авиации в городе буквально не осталось целых зданий. Несмотря на прогрессирующий склероз Гитлер запомнил, что Вевельсбург — единственное место надежного контакта с верховным разумом.

Ехали долго. Кавалькада одинаковых черных «Мерседесов» растянулась чуть ли не на полкилометра. Двигались днем, так как бомбардировщики налетали преимущественно ночью. Естественно, дорогу оцепили эсэсовцы, а в вышине кружились уцелевшие «Мессершмитты» ПВО, включая вундерваффе — реактивные истребители «Ме-262».

По дороге к Падеборну фюрер усадил Никольского к себе в автомобиль. Может, хотел о чем-то поговорить, но почти всю дорогу молчал.

В конце войны Гитлер крайне редко покидал безопасные стены бункера. Он привык разъезжать по Германии хозяином, благосклонно принимая знаки поклонения. Сейчас крался чуть ли не как вор, выбирая время и маршрут исходя из обычаев англо-американской авиации, а не по своему желанию. О езде в открытой машине, как до начала Второй мировой, не было и речи.

— Да, а как вас зовут? — он неожиданно проявил интерес к персоне посланца. Вюст подробно рассказывал об искусственной амнезии Никольского. Фюрер или забыл, или решил лично уточнить.

— Не могу вспомнить. Высшие оставили мне лишь те знания, что необходимы для исполнения миссии.

— Вот как. Вы даже не можете сказать, кто вы и откуда?

— Вюст считает, что я служил в армии или полиции Венгрии или Румынии. Я не понимаю их языков.

— Можно обмерить ваш череп. В рейхе много антропологов.

— Разве это имеет значение? Я — лишь передатчик информации.

— Вы уникальны?

— Не думаю. Но, полагаю, для прибытия к вам следующего посланника потребуется время, которого у вас нет.

Гитлер надолго замолчал опять.

— Как вы переживали откровение?

— Трудно объяснить. С него, собственно говоря, началась моя нынешняя жизнь. Сначала ощущение счастья, гармонии, понимания, что обретаю ответы на мучившие меня вопросы бытия. Потом обнаружил себя стоящим на автобане перед Берлином, четко осознавая, что нужно идти вперед и связаться с руководителями Аненербе.

— Но вы достаточно хорошо знаете события войны.

— Это трудно объяснить. Мыслей почти нет. Знания приходят в голову во время разговоров с Вюстом или с вами. Например, я почти уверен, что не слышал ни про «Бисмарк», ни про «Худ». Знание всплыло, будто внезапное просветление.

Фюрер опять умолк.

Поразительная техника марсиан заставила поверить в чудеса даже параноидально недоверчивого Гитлера. Шейдеман устраивал сеансы оккультных откровений с несколькими нацистскими бонзами. Поэтому описанные ощущения совпадают с воспоминаниям фюрера.

Машины проскочили через развалины Падеборна. Можно сколь угодно обвинять командование союзных ВВС. Но главный виновник продолжающихся разрушений и смертей угрюмо сопел на роскошном черном сиденье лимузина, ни капли не сожалея о растрате расходного материала и изо всех сил стараясь спасти свою задницу, наплевав на других.

Вевельсбург, наоборот, война обошла стороной. Реставрированный средневековый замок, обросший множеством легенд, до войны был превращен в святилище СС. Треугольная крепость и сейчас обвешана красными флагами со свастикой. Дай-то бог, через несколько месяцев ни на одном здании в Германии не останется ни одного паучьего символа.

Охрана извлекла вождя из салона. Рослый штурмбаннфюрер с одной и доктор с другой стороны под локотки повели его к северной башне.

Круглый зал группенфюреров аскетически красив. Заходящее весеннее солнце осветило его, играя бликами на полированном мраморном полу, на котором выложен оккультный символ в виде свастики с двенадцатью лучами. Мы радуемся яркому солнцу на небосводе, нацисты — черному солнцу под ногами.

— Боюсь, вы не сможете выстоять ритуал на ногах, — заботливо заявил Никольский. Если мерзавец потеряет сознание от напряжения и пропустит часть откровений, получится совсем нехорошо.

Эсэсовцы установили кресло в двух метрах от карикатуры на солнечный круг. Фюрер уселся, возложив дергающиеся руки на подлокотники. Рядом изваяниями застыли врач, Борман и Бюст. Остальных Гитлер не счел достойными главного откровения.

Никольский занял позицию на противоположной стороне, закрыл глаза и замер. «Начинаем, аппаратура готова», — раздался тихий шепот Шауфенбаха, словно нацисты могли услышать голос в голове посланца.

Подручные марсианина передали Аненербе столько оккультно-мистической чепухи, что ритуал надо провести, не входя в противоречия с ранними образцами. Гитлер и врач, скорее всего, проглотят, как есть, но мог подгадить профессор, поднаторевший именно в ритуальной специфике. Никольский заранее предупредил, что в присутствии посланника контакт устанавливается гораздо проще, потому процедурная сторона будет сокращена.

Он развел руки и поднял их вверх, произнеся первый звук «ом-м-м». Он отразился от пустых стен и зажил собственной жизнью, наполняя башню гулом и едва заметной вибрацией. Медленно и торжественно, как наставляли Курт и Юрченков, начал напевную декламацию на каком-то древнескандинавском языке. Слова сплетались с гулом, усиливались, кружились по залу, обвивая колонны и таяли на потолке.

Сквозь щелку в веках Никольский глянул на немцев. Гитлер смотрел с недоверчивым скепсисом, в глазах бульдожки мелькнула заинтересованность, Вюст впитывал все детали сокращенного ритуала, а врач, выказывая полное безразличие к происходящему, тихонько щупал пульс на августейшей лапке.

Вторая стадия. Голос усилился до фортиссимо, фразы стали резкими и отчетливыми. В центре черного солнца возникло едва заметное туманное веретено, верхним концом уходящее куда-то за пределы башни. Внутри тумана замелькали вспышки крохотных звездочек.

У Бормана и Вюста натурально отпали челюсти — они никогда в жизни не видели голографию.

Даже врач оживился. Лишь фюрер сидел безучастно. Из-за плохого зрения он просто не рассмотрел начало видеотрансляции.

— Высшие Неизвестные! К вам взывает фюрер арийского народа Адольф Гитлер!

Никольский умолк. Он пока что отыграл роль.

Вероятно, в нацистских традициях обряды лучше обставлять в темноте, при свечах или наподобие ночных факельных шествий. Но Гитлер панически боялся ночных бомбежек, поэтому акцию назначили на закате.

Резко, безо всякого перехода, на месте веретена возник огромный, выше человеческого роста меч, перекрещенный с боевым скандинавским молотом.

— Высшие Неизвестные видят тебя, фюрер!

Заранее зная сценарий, Владимир Павлович как мог отстранялся от эмоций, рассчитанных на германских противников. Но мощный гипнотический голос накрыл и поглотил его без остатка. Хотелось выть от восторга, принести себя в жертву высшим силам. Эйфория от близости чего-то невыразимо прекрасного была тысячекратно сильнее секса, выпивки, наркотического блаженства и прочих земных радостей.

На фоне этого зазвучали веские слова. Они были сказаны тоном, не терпящим возражений и сомнений. Но кто в здравом уме усомнится в истинности божественного предначертания?

Когда изображение древнего оружия растаяло в воздухе, умолк волшебный глас и люди вернулись в обыденную реальность, Гитлер без посторонней помощи вскочил с кресла, почти не качаясь, приподнял обе руки вверх и захрипел:

— Спасибо, боги, что не оставили меня!

Он даже до машины дошел без остановки. Жестом отослал от себя Никольского, мол, мне надо подумать.

Владимир Павлович сделал несколько шагов по направлению к «Мерседесу», на котором приехал Вюст. Слух на грани восприятия уловил щелчок, будто клацнул затвор пистолета-пулемета. «Опасность!» — рявкнул в голове Шауфенбах. Никольский инстинктивно, как на фронте, кинулся вперед и вниз, в пространство между автомобилем и бугаем из охраны фюрера. Очереди из двух машиненпистоле хлестнули по бронированному боку лимузина, сразу начали стрелять охранники. Пуля рикошетом пробила рукав, сверху навалился эсэсман.

Никольский неуклюже выбрался из-под тела. Кровь бодигарда затекла за шиворот. У башни автоматчики окружили две фигуры в эсэсовской форме, лежавшие на земле.

Подбежал давешний штурмбаннфюрер.

— Вы целы?

— Спасибо, да. Боги хранят меня. Как фюрер?

— Покушались на вас. Быстрее в машину.

Все произошло настолько быстро, что Никольский не успел испугаться. В машине попросил у водителя чистую тряпицу и как мог стер кровь.

— Вы ранены? — спросил Вюст, едва шевеля побелевшими губами.

— Высшие уберегли. Кровь охранника.

— Гиммлер. Выбрали момент, когда вы отошли от фюрера.

— Что, теперь и спать с ним в обнимку? — увидев дикие глаза профессора, Никольский понял, что сказал лишнее. — Простите, я пока не пришел в себя после обстрела.

— Уверен, вас теперь будут охранять наравне с вождем и Евой Браун. А мне? Хоть беги из страны.

Это твои проблемы, подумал посланец и попробовал успокоиться.

В ту ночь не бомбили Берлин. Данное обстоятельство, как и провал покушения (мертвый охранник не в счет) фюрер счел добрым знаком. Впервые за год он проникся некоторым оптимизмом. Колонна машин беспрепятственно прибыла на Вильгельмштрассе во двор рейхсканцелярии, откуда начинался спуск в бункер.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Из фюрербункера в фюрерлодку

Две недели до отъезда из Берлина Никольский постоянно находился в бункере, ежедневно общаясь с вождем. В радужной перспективе слинять и избежать возмездия Гитлер развил кипучую деятельность. Естественно, не сам, а руками все еще многочисленных и верных помощников. По любому вопросу, связанному с операцией «Феникс», он засыпал посланника Высших бесчисленными вопросами, забывая на них ответы и потому многократно повторяясь.

— В Новой Швабии есть наша база. Почему Высшие Неизвестные не открыли оттуда вход в Шамбалу нашим полярникам?

— Потому что без вождя арийской нации это не имеет смысла.

— Да-да…

Через час.

— С Новой Швабией есть радиосвязь. Давайте снова устроим ритуал в Вевельсбурге и попросим Высших показать вход в Шангри-Ла.

— Высшие однозначно выразили свою волю: сбор архивов Третьего рейха и НСДАП, их уничтожение, доставка важнейших финансовых материалов на Землю Королевы Мод.

— Конечно, я помню… Кальтенбруннер?

— Да, мой фюрер!

— Как продвигается с архивами?

— По утвержденному вами графику, мой фюрер.

— Постоянно держите меня в курсе.

По старой привычке он продолжал следить за положением на фронтах, упрямо вколачивая в головы фельдмаршалам и генералам необходимость драться за каждый кусок земли и немедленно наказывая дерзнувших отступить. Никольский по стекающим к нему обрывкам информации понимал, что фюрер выбрал гибельную стратегию. Чем дробить войска, давно не имеющие резервов, надо было давно оставить Восточную Пруссию, Бреслау, Венгрию и Чехию, стянув остатки армии ближе к Берлину. Красная Армия уже изготавливалась к решительному штурму столицы. После ее взятия добивание отдельных разрозненных соединений — вопрос недели-двух. Фюрер по-прежнему полагал себя умнее всех и считал своим долгом до конца контролировать ситуацию. Генералы, прекрасно понимавшие ошибочность как общей стратегии, так и отдельных решений, ярились в бессилии что-либо изменить и пытались делать возможное и невозможное, выстилая путь к Берлину трупами германских и советских солдат.

Никольского угнетал каждый лишний день. Достаточно поднять Гитлера на борт американского или британского корабля, зажать в тиски вялую серую мошонку, как фюрер на весь мир прокаркает в микрофон о прекращении сопротивления вермахта. Очередной бесцельно потраченный день уносил тысячи, десятки тысяч человеческих жизней.

Как это можно стерпеть?

Нужно! Терпеть! Еще раз терпеть! Сохраняя бесстрастное лицо и отвечая на повторяющиеся без конца вопросы.

— Посланник, почему Высшие столько внимания уделяют документам?

— Не хотят, чтобы оставались следы их вмешательства в становление Третьего рейха. Возрождение арийского движения произойдет не под знаменем нацизма.

— Нацизм — наиболее передовое учение современности! — как и Ленин, фюрер достаточно часто в приватных разговорах начинал говорить лозунгами, словно перед микрофоном на радио или на митинге. Грань между реальностью и вымышленным миром нацистской идеологии у него стерлась.

— Многие великие дела нужно делать без лишней рекламы. Если бы уничтожение евреев, а потом и ликвидация концлагерей состоялись тихо, никто не вспомнил бы о миллионах недочеловеков. Вы оставили концлагеря русским и американцам вместе с недобитыми иудеями. Теперь нацистов будут вспоминать не за выдающиеся культурные и технические достижения, а за убийство якобы невинных граждан. Поэтому Высшие, учитывая перспективу, желают дистанцироваться от нацизма.

Вместо того чтобы посыпать голову пеплом, фюрер принял очередную инъекцию от доброго доктора Теодора и важно заявил:

— Я горжусь расовой политикой Третьего рейха.

Никольский сдержал рвотный позыв.

— Именно поэтому Высшие Неизвестные не оставляют вас вниманием.

Под действием препарата лицо Гитлера если не порозовело, то стало чуть менее мертвенным.

— Посланник, во время откровения в Вевельсбурге я чувствовал себя лучше. Нельзя ли повторить сеанс?

— Наберитесь терпения. В Шамбале ваше здоровье значительно улучшится. Высшим нужен ваш наследник.

— Гм… Я не… Теодор, как лучше объяснить?

Лейб-медик замялся, не желая обсуждать столь интимный недуг высокого пациента, но Никольский пришел на выручку.

— Не волнуйтесь. Мужские силы к вам тоже вернутся.

Фюрер обрадовался так, будто резервная армия Гиммлера разгромила Жукова, а янки вернулись в Нормандию.

— Обязательно возьму Еву.

Представив, какая участь ждет экипажи и пассажиров субмарин после встречи в Атлантике, Никольский вздрогнул и выдал несколько весомых фраз из расовой теории, слушая которую на подмосковной даче он был готов удавить Курта.

— Арийско-нордические свойства передаются преимущественно через мужчин. К сожалению, нынешние германцы, не только фольксдойче, но и рейхсдойче — результат смешения потомков северных ариев со славянами и прочими зверолюдьми, включая мишлинге. Тем не менее победы над многочисленными врагами, а также ваша несгибаемая воля перед лицом неудач говорят о бессмертии арийского духа. Поэтому сейчас необходимо эвакуировать наибольшее число мужчин, которым грозит истребление от рук еврейских большевистских и американских выкормышей. Против женщин они вряд ли будут бороться. Когда эхо войны стихнет, мы доставим в Шамбалу тысячи немецких красавиц для возрождения арийской породы.

Гитлер представил, как он, полный сексуальной энергии, будет лично оплодотворять табун арийских кобылок, и принял решение.

— Согласен. Тело Евы рядом с трупом моего двойника будет выглядеть убедительно.

Никольский чуть не упал со стула. Нет, спасение женщин — не его сильная сторона.

В такие минуты очень трудно сдерживаться. Курт и Юрченков предупреждали — как бы глубоко ни вписался в образ, наступают моменты, когда начинает выворачивать на физиологическом уровне. Тут Гитлер подлил масла в огонь.

— Вы не любите и не уважаете меня. Вы никогда не говорите «мой фюрер». Я вам не верю.

— Я не могу обращаться к вам «мой фюрер», потому что не являюсь арийцем. Я вообще не являюсь личностью, не имею мнения и привязанностей, а только рупор Высших Неизвестных. Меня можно убить и призвать иного посланца.

— Не верю. Вы слишком складно рассуждаете. Впрочем, боги в Вевельсбурге не лгали, я чувствовал. Но вам все равно не верю. Как вас зовут?

Никольский терпеливо, как малому ребенку в …надцатый раз начал рассказывать сказку о стертой памяти на автобане Франкфурт — Берлин. Лучше повторить эзотерический бред, чем петь дифирамбы негодяям по поводу массового уничтожения евреев и прочих «потомков зверолюдей».

Скоро засланец высших сил убедился, что не верить тоже можно по-разному. Если ему Гитлер просто не очень доверял, то тех, к кому он совсем утратил доверие, оставалось разве что пожалеть. С постов слетали настолько заслуженные нацистские палачи, что оставалось диву даваться. Всех регалий и должностей лишился даже бывший рейхсфюрер Генрих Гиммлер.

16 апреля 1945 года, когда в бункер докатилась весть о начале массированного наступления советских войск в направлении Берлина, гроссадмирал Карл Дениц по телефону доложил, что три субмарины «конвоя фюрера» готовы к операции «Валькирия-3». В том числе одна специальная, рассчитанная на создание комфортабельных условий в длительном походе.

— Час настал, — объявил Гитлер ближайшему кругу пока не отстраненных и не сбежавших соратников. — Я отправляюсь в Антарктиду на секретную базу «Новая Швабия» под вечными льдами. Там волею Высших Неизвестных мы укроемся до лучших времен. В первом конвое меня сопровождают Мартин Борман, несколько офицеров и посланник Высших. Через неделю — Геринг, Геббельс и остальные, список в рейхсканцелярии. Главное — обеспечить в наше отсутствие войну до победного конца. Кальтенбруннер, вам я оставил инструкции по моему двойнику и Еве Браун. Рассчитываю на вас, мой старый друг. До встречи в Антарктике!

— Хайль Гитлер! — не слишком уверенно гавкнули партайгеноссе.

Охранники подхватили фюрера под руки и потащили вверх к выходу. Никольский, распихав по карманам чрезвычайно небогатый скарб, нажитый щедротами Вюста и вождя, тронулся следом.

Прошло чуть больше месяца с первой поездки Никольского через город в последний год войны. За это время Берлин претерпел ужасающие изменения. Сравнительно целых домов гораздо меньше, чем разрушенных. На улицах мало машин — бензина не достать. Редкие горожане тоскливо тащились по тротуарам, как ленинградцы в сорок втором и сорок третьем.

Но у люфтваффе не было «летающих крепостей», и город на Неве пострадал сравнительно мало. По крайней мере дома, а не жители. В Берлине тысячи людей разгребали завалы. Искали тела близких, вещи — кто знает?

Если сравнивать с более ранним периодом, концом тридцатых, столица деградировала так же, как и немецкий предводитель. Большинство уцелевших магазинов закрыто. Окна квартир растресканы и заклеены бумагой. Не работают светофоры. Практически нет рекламы. На тротуарах и проезжей части выбоины — то ли следы бомб, то ли просто от времени и отсутствия ремонта.

Разве что пешеходы одеты получше, чем советские граждане прифронтовых городов. Не видно столь изможденных лиц, как у выживших ленинградцев на исходе блокады. Все равно, черная аура неизбежного краха накрыла останки Берлина плотным крылом безнадежности.

Дениц встретил их в Гамбурге.

— Лодки ждут в Норвегии, мой фюрер.

Никольский увидел, как серая физиономия Гитлера скривилась. Вдобавок к своим многочисленным фобиям он последнее время не любил летать. Дениц также почувствовал неудовольствие вождя.

— Союзники постоянно бомбят Гамбург и другие базы Кригсмарине. Вильгельмсхафен разрушен полностью. Лодки подготовлены на секретной базе с огромными трудностями. Ночной перелет вполне безопасен, мой фюрер. По крайней мере от берегов Норвегии вы сразу отправитесь в Атлантику и минуете скопления противолодочных сил. Северное море кишит британскими и американскими кораблями.

— Я верю тебе, Карл. Скоро рейхсканцелярия объявит меня мертвым и огласит политическое завещание, — тут Гитлер закашлялся на свежем морском воздухе после искусственной атмосферы бункера и бронированного автомобиля.

— Назначаю тебя президентом Третьего рейха. Ты — единственный, кто может управлять страной в критическое для нее время.

— Это большая честь. Спасибо, мой фюрер!

Худое преданное лицо адмирала не выразило радости, что в кои-то веки он становится главой государства. Никольский читал, что после биржевого краха 1929 года руководители крупнейших обанкротившихся банков и предприятий пихали в чемодан оставшиеся деньги, назначали директором мелкого клерка, а сами сбегали в неизвестном направлении. Кредиторы и полиция рвали таких клерков на куски. Аналогичную роль Гитлер уготовил верному Карлу. О каких чести и доверии может идти речь? Дениц прекрасно понимал ситуацию, принимая ее как должное. Нет сомнения, что он продолжит сопротивление до конца.

При чудовищных просчетах в управлении страной нельзя не уважать фюрера за умение вырастить и поставить на службу целую когорту людей, подобных Деницу и Кальтенбруннеру, готовых прикрыть обанкротившегося вождя и продолжать безнадежное дело, чего бы оно ни стоило. Дениц как командующий флотом вряд ли может быть обвинен в военных преступлениях — на войне как на войне, и он просто выполнял приказы. Зато начальник Главного управления имперской безопасности и обергруппенфюрер СС обречен на верную гибель.

Поздно вечером трехмоторный «Юнкерс-352» принял беглецов на борт. Только сейчас Никольский рассмотрел, кто удостоился эвакуации в Антарктиду. При всем богатстве выбора из полководцев, ученых, палачей, педагогов, спортсменов, деятелей культуры и бизнеса рейха Гитлер с Борманом взяли только свою личную свиту: врачей, поваров, адъютантов, секретарей, охранников и, естественно, посланника высших сил общей численностью двадцать душ. В хвостовой части «Юнкерса» эсэсовцы разместили восемнадцать контейнеров с самой важной частью архивов, в уничтожении которых марсиане пожелали убедиться лично. Из разговора с Деницем выяснилось, что три оставшиеся подлодки — последние, которым по силам трансконтинентальный переход в Антарктику. Нет ни матчасти, ни боеприпасов, ни топлива, ни экипажей. Вероятно, пара-тройка кое-как подлатанных «семерок» выйдет в Северное море ради войны до победного конца, да несколько лодок болтаются в Атлантике. Поэтому ни через неделю, ни через месяц никакой группы субмарин для вояжа в Новую Швабию не предвидится, и Гитлер явно знал об этом, прощаясь в бункере с соратниками по борьбе. Верно, по доброте душевной не хотел их расстраивать заранее.

«Юнкерс» крался на малой высоте, поэтому его нещадно мотало. Сверху барражировала четверка истребителей. Фюрер предпочел бы для охраны перелета в Норвегию привлечь до полусотни уцелевших машин ПВО. Его с огромным трудом убедили, что в Гамбурге их сложно собрать, да и перелет такой группы привлечет ненужное внимание.

Над Норвегией погода испортилась. Обходя грозовой фронт, пилоты транспортника потеряли визуальный контакт с сопровождением. Удачная посадка в полумраке и в дожде показалась чудом. Хоть оно и не принято в военное время, на земле врубили полную иллюминацию вдоль полосы, рискуя схлопотать авианалет. Но союзники в ненастье предпочитали не летать.

Истрепанный болтанкой и рвотой, фюрер с удовольствием ощутил под ногами надежный бетон. Сфокусировав мутный взгляд на Никольском, заявил:

— Высшие Неизвестные продолжают благоволить мне.

Секретная база оказалась совершенно замаскированной и невидимой с воздуха. Под влажными бетонными сводами эллинга темнели три длинных силуэта с высокими горбами рубок. Гитлера, обессилевшего от переездов и перелета, охранники буквально принесли на руках, поэтому на передний план выдвинулся Бульдожка. Его опознал и двинулся с докладом щуплый круглолицый моряк, который отрекомендовался как командир конвоя и лодки U-4917 капитан цур зее Гюнтер Прин. Он представил командиров двух других субмарин — фрегаттен-капитана Гюнтера Зейбике и корветтен-капитана Асмуса Клаузена.

— Доложите о мерах секретности, — буркнул Борман.

— Абсолютные, рейхсляйтер. Лодкам присвоены номера, не числящиеся в Кригсмарине. Экипажи составлены из подводников, считающихся погибшими. Никто, кроме командиров, не знает о цели похода, хотя оба экипажа семерок были в Новой Швабии в ходе операции «Валькирия-2».

В это время охранник и врач подтянули фюрера к пирсу. С трудом узнав в серой развалине вождя нации, Прин щелкнул каблуками и вторично отрапортовал:

— Мой фюрер! Конвой готов к выходу в море.

Штурмбаннфюрер, фамилии которого Никольский не запомнил, оставил висеть тело на Теодоре и подошел к командирам.

— Капитан, мне необходимо осмотреть место размещения фюрера на борту.

— Прошу вас, — капитан цур зее повернулся и приказал офицеру проводить эсэсовца на борт.

Никольский тут же попросился с ними.

— Успеете насмотреться на нашу берлогу, — усмехнулся старпом и, отстранив часового на рубочном мостике, нырнул в люк, откуда спустился в дышащее теплом, солярой и смазкой чрево корабля. Никольский и штурмбаннфюрер проследовали за ним.

Под рубкой обнаружился центральный пост. Понятно, что в субмаринах тесно, но увиденное превзошло все ожидания.

— Ничего не трогать. Ни к чему не прикасаться. Подробные инструкции получите позже, а пока следуйте за мной.

Подводник через проем круглого выпукло-вогнутого люка пробрался в передний отсек, в котором Никольский и охранник увидели копошащихся матросов и несколько двухъярусных коек. В следующем отсеке было заметно просторнее. Капитан-лейтенант начал экскурсию.

— Отсеки нумеруются с носа, поэтому мы находимся в первом. Подводная лодка серии VII-F рассчитана на перевозку торпед, топлива и прочих полезных грузов для снабжения наших товарищей в Атлантике. Мы доставляли до 39 торпед за один поход. Иными словами, плавучая дойная корова. Для походов в Антарктику корабль переоборудован. В носовом торпедном отсеке осталось лишь два торпедных аппарата и по запасной торпеде, их вы видите закрепленными на стеллажах вдоль бортов. Здесь восемь коек и достаточно комфортно для высокопоставленных персон.

— Исключено, — безапелляционно заявил штурмбаннфюрер. — Вы полагаете, что рейхсляйтер и фюрер будут путешествовать верхом на снарядах, набитых взрывчаткой?

— Детонация торпеды приводит к гибели лодки и всего экипажа, независимо от мест расположения экипажа, — усмехнулся подводник и хлопнул рукой по переборке. — Здесь нет безопасных мест. Главное — не лезть в тот металлический ящик, где взрыватели запасных торпед, не трогать рычаги носовых рулей и вентили.

— Фюреру нужна отдельная каюта, — упорствовал эсэсман. — Покажите капитанскую.

— Да, господин штурмбаннфюрер. Вернемся во второй отсек.

Каюта командира лодки оказалась условно выделенным объемом с узкой койкой и микроскопическим шкафчиком, отгороженным занавеской. Напротив разместились боевые посты акустика и радиста, которые проверяли аппаратуру и громко выговаривали непонятные морские термины.

— Тут же гальюн, им пользуется половина лодки. Остальные посещают кормовой гальюн. Кстати, — палец экскурсовода указал вниз. — Здесь боекомплект зенитных орудий. Тоже взрывоопасно.

Офицер терпеливо ждал. Неужели штурмбаннфюрер распорядится разместить вождя напротив общего туалета? Эсэсовец не сдавался.

— А на других кораблях?

— Хуже. Семерка Зейбике обычной конфигурации, у нее в носу четыре аппарата и шестнадцать торпед. Она возьмет двух пассажиров, и то впритык. Девятка Клаузена чуть объемнее, но она не обкатана — переход сюда был первым, мы не уверены, что устранены заводские недостатки. В ней разместится восемь человек в самых спартанских условиях.

— А еще двое? — уточнил Никольский.

— Простите?

— Нас двадцать. Вы назвали восемнадцать мест.

— Двоих можно втиснуть в этот отсек, — старпом кивком указал на двухъярусные койки. — У нас некомплект команды. Но спать будут посменно с членами экипажа.

Никольский выбрал для себя именно этот вариант. Лучше коротать время в компании простых моряков, нежели в обществе развенчанного диктатора, слушая бесконечные хриплые речи и вдыхая ароматы, которые выделяет его больное дряхлое тело.

— Господа, поднимаемся наверх. Нужно срочно грузиться и выйти в море затемно.

Некоторое неудовольствие условиями пребывания высказал лишь Борман. Уставший от путешествия фюрер, напичканный некими успокоительными препаратами вместо тонизирующих, мгновенно захрапел и застонал на узкой койке, слегка испортив воздух.

Носовой отсек превратился в перегруженный склад. Кроме архива, сюда занесли массивные кофры с вещами высокопоставленных пассажиров, баул с лекарствами вождя, контейнеры с продуктами для спецпитания фюрера. Вокруг грузового великолепия на стеллажах лежали мрачные семиметровые цилиндры торпед.

В открытом море конвой попал в шторм. Сразу после выхода из эллинга лодку начало швырять на волнах, словно ялик. Никольский в открытый люк третьего отсека увидел, как в центральный пост скатились командир и два офицера. С их черных плащей стекала вода. Прин скомандовал погружение на перископную глубину.

Через несколько минут качка утихла.

— Осмотреться в отсеках! Лейтенант Шторх, провести инструктаж с пассажирами!

Молоденький лейтенант, явно свежеиспеченный выпускник морского заведения, смущаясь перед высокими гостями, заговорил о порядке на лодке. Орднунг унд дисциплинен показались воистину драконовскими. Время полуторамесячного похода фюреру и его окружению предстояло провести преимущественно в носовом отсеке. Без специального разрешения капитана даже Гитлер мог выйти во второй отсек лишь в гальюн. А лучше — опорожняться в ведро, выносимое кем-то из свиты. Доступ в камбуз позади центрального поста получил только личный повар вождя. Прием пищи пассажирам также предстоял на месте.

Зато во время тревоги гостям предстоит покинуть торпедный отсек и как-то скукожиться на койках второй секции. В нос по боевому расписанию бегут унтер и матросы, которым перезаряжать торпеды, управлять рулями глубины и выполнять другие какие-то важные задачи, непостижимые сухопутному интеллекту.

— Полагаю, во время всплытий мы поднимемся на палубу, — уверенно заявил Бульдожка.

— С разрешения командира, — замялся лейтенант и посмотрел на тревожно ворчащего фюрера. — Вы не натренированы быстро спускаться вниз при команде срочного погружения.

Да, вождь точно не сможет. Его спускали как ящик с тушенкой, на подвесе, пропустив трос под мышками, а штурмбаннфюрер страховал снизу.

Дни подводного плавания слились в один бесконечный день. Никольский сидел без движения на койке, погруженный в свои мысли, от нечего делать прислушиваясь к докладам радиста и акустика, а также тихой болтовне свободных от смены подводников. Через переборку шел бесконечный митинг, переходящий в производственное совещание, на тему нацизма, большевизма, еврейской опасности и грядущего возрождения по программе «Феникс».

До путешествия в Россию вместе с «Дервишем» Владимир Павлович частенько видел в британских газетах сравнение Гитлера с другими руководителями — Чемберленом, Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным. После плотного знакомства с нацистским лидером в марте и апреле сорок пятого Никольский сделал для себя вывод, что применительно к России арийского вождя правильнее сравнивать с Ульяновым. У них обнаружилась масса сходных черт. Оба — популисты, экстраверты, любители массовых мероприятий и долгой говорильни. Оба, придя к власти, утратили чувство реальности. Задолго до достижения шестидесятилетнего возраста превратились в жалких развалин. Ни у одного из них нет потомства, а наследственность подпорчена близко-родственным соитием предков. При опасности Ленин в июле 1917 года и Гитлер в апреле 1945 года решительно удрали, бросив руль на товарищей по партии.

Сталин старше фюрера лет на десять и до сих пор в бодром состоянии тела и духа, трое детей, старается выступать лишь на съездах ВКП(б) и подобных мероприятиях, где вещать необходимо по протоколу. Не покинул Москву, когда вермахт прорвался до ее пригородов. Он вообще мало говорит, а его действия отличаются рациональностью и целеустремленностью. Ужасная, мрачная фигура, чудовищная в решимости уничтожать своих и чужих для достижения поставленных задач. Прав Шауфенбах, классифицируя европейских гениев зла. Сталин — великий человек, Ульянов и Гитлер на его фоне много мельче.

Лодка тем временем жила своей жизнью, вместе с экипажем напоминая единый сбалансированный организм. По звукам можно определить режим движения. Ночью работали дизеля, наполняя корпус дрожью. Если ощущалось волнение, значит, лодка на поверхности. Если спокойно — идет на перископной глубине.

За относительный комфорт движения на этой глубине приходилось расплачиваться неприятными минутами, когда при сильном волнении подклинивал клапан воздухозаборника, венчавшего здоровенную воздушную трубу — шноркель, торчащую над водой рядом с перископами и антенной. Дизеля начинали высасывать воздух из отсеков. В ушах треск, немудрено потерять сознание.

Днем при малейших признаках опасности дизеля стихали, уступая место электромоторам. Корабль двигался практически бесшумно, экипаж переговаривался шепотом, а за уроненный металлический предмет грозились убить.

Ход под электромоторами медленный, поэтому следующей ночью опять наверстывали на дизельной тяге. В остальном день и ночь в идущей на глубине подлодке — понятие условное. Неярко горят лампочки и светляки в печах дожига водорода, моряки отсчитывают четырехчасовые циклы вахт, отдыха и работ по корабельному хозяйству. Тем более при некомплекте экипажа нагрузка на каждого чуть больше, и нет разницы, стоишь ты вахту среди ночи или днем.

Отсеки наполнились тяжелым амбре потных мужских тел, носков и выхлопов из гальюна. Влажность чрезвычайная, по словам моряков — хуже, чем в тропическом лесу. Особенно било по носу, когда во время ночных всплытий командир дважды разрешил Никольскому выход на верхнюю палубу, и возвращение в душный сырой подводный мир ощущалось настоящим испытанием.

Самыми радостными выдавались моменты рапортов радиста о перехваченных новостных передачах. Красная Армия неумолимо прорывалась к Берлину. Немцы мрачнели, а Никольский с трудом сдерживал улыбку.

Иной раз хотелось влиться в команду, чтобы вахты сокращали ожидание. Увы, даже простой матрос в Кригсмарине — обученный человек. Ошибка под водой грозит гибелью всему экипажу.

Тройка подводных кораблей обогнула Британские острова и двинулась на юг к западу от Бискайского залива. Никольский недоумевал, в чем проблема встретить конвой в течение первых суток после старта из Норвегии. Но задавать вслух вопрос, какого черта не берете фюрера в плен, в окружении полусотни нацистов не стоило.

Координаты точки встречи были переданы Прину через фюрера на вторые сутки плавания. Командор недоверчиво хмыкнул. В районе Канарских островов дежурило судно под нейтральным флагом, которое могло выйти навстречу конвою для пополнения запасов топлива, воды и продовольствия. Второе судно периодически совершало рейсы между Южной Африкой и Аргентиной. Вдали от враждебных глаз к его борту поочередно швартовались субмарины, отвозившие топливо и припасы гарнизону в Новой Швабии. U-4917 шла на юг экономичным ходом, но при желании могла дозаправиться. Стыковка с неизвестными кораблями сулила неприятные сюрпризы. Никольский пообещал фюреру, что, при желании, он сможет продолжить путешествие в просторной каюте надводного корабля, поэтому тот был согласен на встречу в океане с новыми посланцами Великих Неизвестных.

Шауфенбах, подслушивая разговоры в лодке, не слишком переживал, если конвой уклонится от точки рандеву. Надводные корабли без проблем его перехватят, ориентируясь на маячок в плече Никольского. Ему ради собственного спасения было важно уболтать нацистов всплыть. Погубить архивы и уничтожить Гитлера проще глубинными бомбами. У Шейдемана не заржавеет, даже если на борту свой человек.

Сидя часами в одном и том же положении, проще всего отвлечься мыслями на глупости. Посланец высших сил разжился карандашом, блокнотом и целыми днями рисовал пистолетики, восстанавливая на бумаге коллекцию, брошенную в освобожденном от блокады Ленинграде.

Бодрствование в сидячем положении с закрытыми глазами приводило в состояние медитации. Мысли о насущном уходили вдаль. Всплывали в памяти давно забытые картины детства, молодости, службы. Из какого-то странного далека на Владимира Павловича смотрели родители, жена, покойная старшая дочь.

Странные и страшные события семнадцатого года прошли как немая кинолента. Автогонка с Ульяновым, корниловский мятеж, Спиридонова на броневике и в постели, трагикомедия Октябрьского переворота. Семнадцатый был каким-то водоразделом и для России, и для него лично. Потом годы понеслись как страницы быстро листаемой книги: красноармейский приклад, опустившийся на голову раненой женщины, убийство английского разведчика, мерзлые окопы под Ленинградом, мертвые от голода дети, у которых каннибалы срезали части плоти, гаубичный дивизион в Восточной Пруссии…

Затем пришло понимание, что нынешняя миссия — последнее приключение в его жизни. Здесь не только игра двух противоборствующих групп марсиан, вовлечены разведки нескольких стран. Гитлеру с архивами не позволят уйти, даже если придется затопить конвой. В таком случае тесные отсеки, выкрашенные матовой краской, мешанина трубопроводов и электрических кабелей, вентили, манометры и прочие украшения интерьера подлодки — последнее, что он видит в своей жизни.

С пониманием неизбежности ушел страх. Ему седьмой десяток. Положенное уже получено, оставшееся, как говорил один английский знакомый — незаслуженный бонус. Гораздо лучше покинуть мир, выполняя миссию, хотя бы косвенно идущую на пользу Родине, нежели заживо разлагаться в постели, годами отравляя существование близким.

30 апреля, за сутки до намеченной встречи в океане, радист поймал сообщение Би-би-си, что из Германии пришло заявление Деница о принятии им всей полноты власти в качестве рейхспрезидента в связи со смертью фюрера. Время упущено. Даже сдача в плен теперь не ускорит прекращение боевых действий: генералы вермахта и люфтваффе просто не поверят внезапно воскресшему в Атлантике боссу.

В точку контакта вышли на закате 1 мая. За считаные мили до пункта назначения в голове Никольского раздался шепот Шауфенбаха, перевернувший абсолютно все.

«Владимир Павлович, ситуация изменилась. Совершенно необходимо доставить фюрера на борт крейсера „Вирджиния“ живым и полностью сохранить финансовые документы. Молчите? Понимаю, не можете ответить, рядом подводники и охрана Гитлера».

— Зачем? — откликнулся Никольский будто бы своим мыслям, выводя очередную закорюку в блокноте.

«Для поддержания мирового баланса и прогресса я должен оказать поддержку другим силам. Мы договорились. Потом объясню подробно и покажу расчеты. Россия не пострадает. У нее самая сильная сухопутная армия в мире, способная устранить любые угрозы».

Вот так. Живехонький фюрер в обойме с Борманом на службе у «иных сил» в качестве непонятной угрозы для СССР. Помнится, лет десять назад нацисты тоже подкармливались для баланса и стабильности. А не послать ли вас подальше с таким прогрессом и равновесием? Вы треть века на Земле, герр Александер фон Шауфенбах, а так и не научились понимать землян. Главное, не научились их уважать и считаться с ними.

Максимально отчетливо огромными буквами на чистой странице Никольский быстро написал: «Эскадра ВМФ США перехватила наш корабль и выходит в место встречи. Высшие Неизвестные предупреждают — там крейсер „Вирджиния“ и другие корабли».

Он толканул люк и вошел в первый отсек, прервав очередной оживленный разговор на глобальные темы, показал стоявшему у входа штурмбаннфюреру записку и кивнул на фюрера, затем поспешно ретировался на свое место, прикрыв уши руками. Не дай бог записку прочтут вслух.

Штурмбаннфюрер как лось промчался с запиской к старшему по второму отсеку, далее она перекочевала к Приму. Через пару минут сквозь ладони пробился громкий голос акустика:

— Слышу шум винтов группы кораблей по пеленгу 190.

Лодку пронзил сигнал боевой тревоги.

Гитлера с окружением бесцеремонно выгнали из носового отсека во второй. Никольский оказался сидящим на капитанской койке с эсэсовским охранником и поваром. Так сказать, место в партере. Через открытый люк доносились приглушенные рапорты и команды из центрального поста.

Акустик сообщил об изменении шумов вражеских винтов — эскадра меняла курс. Затем прозвучал рапорт о появлении самолетов. Приближался момент командирского решения — пытаться уйти от американцев или атаковать. Поразительно, но даже всеведущий гениальный фюрер не пытался отдать Прину распоряжения. Капитан цур зее просто послал бы его на хрен.

— Владимир Павлович, я слышу, что на лодке тревога. Если происходит обычная процедура встречи с неопознанным кораблем, кашляните. В случае намерения у капитана атаковать нас, прокашляйтесь дважды.

Марсиане услышали одиночный кхек.

— На крейсере мы с Шейдеманом. Убедите фюрера подняться на мостик. Вы предупредили, что мы — тоже посланцы Высших Неизвестных?

— Командир прочитал мою записку? Хорошо, — пробормотал Никольский в сторону центрального поста. Штурмбаннфюрер удивленно воззрился на соседа.

«Записка — это правильно. У нас готова команда захвата. Постарайтесь не попасть под огонь, если экипаж субмарины окажет сопротивление».

Непременно.

Ухо, прижатое к переборке, заполнилось гулом от мерно ноющих электромоторов. Второе ухо придавлено ладонью. Вполголоса Никольский начал напевать что-то из германской классики, уловив на себе насмешливый взгляд секретаря из гитлеровской свиты — со стороны казалось, что посланец оккультных сил безумно боится. Время тянулось бесконечно. Благодаря импровизированной акустической завесе он пропустил команду Прина атаковать американскую эскадру тремя лодками.

Корпус дважды вздрогнул от пуска торпед, затем наклонился вперед. Потрескивание конструкции возвестило о резком увеличении давления забортной воды.

«Никольский, на крейсер идут торпеды! Что происходит?!»

Он выпрямился и открыл уши. На борту воцарилось молчание, лишь кто-то в центральном посту вслух отсчитывал показания секундомера. Загремели близкие взрывы, болезненно встряхнувшие U-4917.

Мелькнула догадка — три подводных хищника вспомнили опыт прошлых лет и пошли в атаку по методу «волчьей стаи», веером. Американцы открыли артиллерийский огонь. Но обсудить не с кем — экипаж весьма занят.

«Вы предали нас! — взорвался в голове голос Шейдемана. — Получите!»

Мозг раскололо изнутри. Оглушающая сирена выдавила барабанные перепонки наружу, сорвала крышку черепной коробки и обрушила на мозг потоки серной кислоты.

Практически теряя сознание, Никольский повалился на сидящего напротив доктора Теодора. Не в состоянии ничего объяснить и обуздать хриплый рык из горла, рванул врачебный саквояж. В мешанине лекарств и прочей медицинской мелочи обнаружил ручку скальпеля. Откинулся на спину, разорвал сорочку на плече. Кто-то ринулся и попытался схватить за руки, но безумное желание прекратить боль оказалось сильнее. Вывернувшись, Никольский ногами отбросил нападавшего на медика и другого пассажира лодки, с размаху всадил скальпель в плечо, криво развалив мышцу надвое. Грязными пальцами вырвал четырехмиллиметровый шарик и провалился в небытиё.

Теплые лапы бессознательного состояния напоминают глубокий сон. Он избавляет от страхов и тревог, мучительных размышлений и обид. Его не хочется покидать. Но окружающие могут иметь другое мнение.

Части тела сообщили о продолжении своего бренного существования. В нос шибанула отвратительная резь нашатырного спирта. Никольский дернулся, открыл глаза и обнаружил, что привязан к койке в первом отсеке. Что изменилось? Да самое главное — больше не болит голова. Глаза плохо видят, будто чем-то заляпаны.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Теодор.

— Норм… — голос подвел и пришлось прокашляться, ощутив во рту кровь. — Нормально. Что произошло?

— Это мы у вас хотели спросить. Вы захрипели, выгнулись дугой, из ушей, ноздрей, губ и глаз хлынула кровь. Бросились на меня, выхватили скальпель. Шарфюрер попытался вас скрутить, подозревая приступ безумия и опасность для фюрера, вы его отшвырнули как ребенка и располосовали себе плечо, достав странный мелкий предмет вроде дробины, потом потеряли сознание.

— Я услышал голос Неизвестных с приказом срочно достать из плеча имплантат. Потом накатила сильная боль. Простите, что напугал вас. Мне казалось, что умираю.

— А про предстоящую атаку американской эскадры вам тоже голос сказал? — по жестким интонациям Никольский узнал Прина.

— Да. Можно меня развязать?

— Мой фюрер! Не знаю, что он за человек, но благодаря его предупреждению мы избежали гибели.

— А может, американцы не собирались атаковать нас? — встрял Борман.

— При этом открыли огонь главным калибром сразу по обнаружении, а в воздухе держали не менее четверки самолетов, которые тут же засыпали нас бомбами. Господа, я не первый год в море. Эскадра приготовилась к бою с подводным противником. С нами, мой фюрер.

— Развяжите посланника, — прокряхтел вождь.

Сев на койке, Никольский обнаружил, что рука выше локтя забинтована и примотана к телу. Увидев гримасу боли, Теодор прокомментировал:

— Я продезинфицировал и зашил рану, но порез глубокий. Необходимо не менее трех недель покоя, — потом добавил с улыбкой: — В Шамбалу прибудете как новенький.

Пока врач помогал промыть глаза от крови, придворные фюрера обсуждали подробности боя, который, как оказалось, для «семерки» закончился четыре часа назад. Прин отдал команду атаковать крейсер «Вирджиния» одновременным залпом десяти торпедных аппаратов с трех лодок. Он счел, что пассивная тактика в попытке уклониться от боя может привести к гибели U-4917 и обожаемого вождя, так как американцы с высокой степенью вероятности с воздуха засекли дизельные дымы у воды, перестраиваясь для преследования и уничтожения субмарин. Выпустив торпеды, капитан цур зее ушел в глубину, приказав Зейбике и Клаузену связать эсминцы боем, а потом самостоятельно выбираться к точке встречи с транспортом у Канарских островов. Затем Зейбике на пределе дальности связи доложил, что его «семерка» получила повреждения, и он пытается оторваться от американца. «Девятка» перестала отзываться на вызовы подводного телефона еще раньше. Теперь лодка Прина на большой глубине уползает от места схватки на четырех узлах.

Сражение вместо встречи с хлебом-солью обескуражило гитлеровскую верхушку. Но фюрер был настроен оптимистически. Факт, что он уцелел благодаря сверхъестественному предупреждению об опасности, вселял в него уверенность, что он продолжает находиться под покровительством Высших Неизвестных.

Никольский вертел в руках злополучный имплантат и раздумывал, что с ним делать. Вне тела носителя марсианский артефакт не поддерживает взаимодействие, не то пытка возобновилась бы. Но вполне может продолжать указывать место нахождения лодки. Даже если два главных нелюдя ушли на дно вместе с американским кораблем, в мире остались их помощники с аппаратурой. Им ничего не стоит выследить, а затем передать в ВМФ США или Роял Нави, где болтается нацистская субмарина с крайне интересным пассажиром и вагоном компромата. Стало быть, задача номер раз — выбросить маячок за борт. Помнится, в Париже Шауфенбах легко раздавил подслушивающее устройство. Сейчас плоскогубцы и клещи не оставили на шарике и царапины.

Вернувшись во второй отсек, Никольский попросил встречи с командиром. Прин скептически повертел в пальцах горошину и заявил, что металлический корпус не пропускает радиоволн, потому хитрое устройство вряд ли демаскирует корабль. Мистические откровения пассажира о составе вражеской эскадры капитан не мог соотнести с крохотным шариком. Подводник судил обо всем с позиций понятного ему уровня техники. Радиостанция субмарины весит свыше сотни килограммов, а гидролокатор, появившийся на некоторых поздних сериях, на «семерку» не втиснуть. Только после магической фразы «Не хочу беспокоить фюрера по пустякам», означавшей противоположное — сейчас пройду в торпедный отсек и нажалуюсь, Прин счел возможным согласиться.

— Только не сразу. Мы уходим с места боя на четырех узлах в течение пяти часов. Значит, нас отделяет от американцев примерно двадцать миль. Чтобы чувствовать себя уверенно, нужно отойти хотя бы на восемьдесят миль, пока в отсеках есть чем дышать. То есть всплывем через пятнадцать часов под перископ на вентиляцию отсеков.

— А сейчас нельзя ее выбросить?

Подводники заржали. Прин улыбнулся, погладил отросшую за плавание короткую щетину и соизволил объяснить.

— Давление на прочный корпус на глубине составляет 150 килограммов на квадратный сантиметр. Представьте двух мужчин, как вы, опирающихся только на такой квадратик. Думаете, в лодке есть форточка, в которую можно выпихнуть ваш шарик?

Никольский почувствовал себя как… В общем, как в старой артиллерийской байке, когда командир расчета гаубицы рассказал новобранцам про параболическую траекторию полета гаубичной гранаты и услышал вопрос: если положить гаубицу на бок, то по параболе можно из-за угла стрелять? Стыдно на старости лет говорить глупости.

С жалостью глядя на сухопутного, капитан продолжил:

— На перископной глубине осмотримся и отдышимся. Если разрешу всплыть — выкинете сами свой мусор за борт.

— Спасибо. Но, по моим прикидкам, 20 часов с торпедной атаки истекут в светлое время суток.

— Правильно. В крайнем случае выбросим ваше богатство через торпедный аппарат.

— Командир, ради какой-то херни будем доставать торпеду? — скривился старпом.

— Отставить разговоры. Господин пассажир, займите предписанное место. О всплытии или готовности торпедного аппарата вас предупредят.

К исходу следующего дня спертый воздух можно было пилить двуручной пилой. В относительном комфорте путешествовал лишь фюрер. Для него заготовили маску и кислородные баллоны. Остальное его окружение тоже чувствовало себя лучше — их всего восемь в самом просторном отсеке, люк в который большей частью времени закрыт и не заполняется углекислотой из других объемов.

Сражаясь с удушьем и дурнотой, Никольский лихорадочно соображал, что предпринять впоследствии. Допустим, от артефакта удастся избавиться раньше, чем лодку по нему обнаружат. Независимо от того, удалось ли спастись Шауфенбаху и его оппоненту, на планете остались работающие на них люди, а может — и другие инопланетные существа. Шейдеман успел сказать главное. Провокацию, в результате которой Прин начал торпедную атаку на крейсер, иначе как предательством не назвать. Не считая того, что перед ней было нарушено главное соглашение, незыблемое с семнадцатого года — не работать во вред России. Теперь он не агент, а мишень.

Показная откровенность Шауфенбаха — вранье. Открывая лишь часть правды, он, по большому счету, с семнадцатого года оставлял Никольского в дураках. Положа руку на сердце Владимир Павлович подозревал это всегда и сам себя убеждал, пользуясь аргументами чужака, что избранный путь ведет к наименьшему злу для Родины. На финишной прямой нужно сложить два плюс два и признаться себе — тобой просто воспользовались.

Людям не дано понять, с какого такого Марса прибыли пришельцы. Разве что с их слов, которым веры нет. Никольский решил сделать минимально возможное — разрушить их планы. Впервые за столько десятилетий он начал играть собственную партию. Чтобы выиграть хотя бы один кон, необходимо не допустить пленения Гитлера.

Пока шарик оставался в плече, умные машины в аналитическом центре фиксировали разговоры внутри корабля. Одни обрывки, из них ясно, что U-4917 попытается пополнить запасы воды, топлива и продуктов у Канарских островов или на юге Атлантики. Не так надежно, как маячок на борту, но вполне достаточно, чтобы вычислить лодку. Скорее всего ее закидают глубинными бомбами в надежде, что, получив повреждение, она всплывет и экипаж сдастся. У Никольского остается призрачный шанс ускользнуть после высадки на берег, но… Слишком много «если». Он совершенно точно не супермен, чтобы незаметно оглушить и обезоружить часового, а затем без документов и денег бесследно раствориться в незнакомой стране.

Второй вариант. Лодка вышла из Норвегии с балластными цистернами, частично заполненными дизтопливом. Посадив экипаж с пассажирами на строжайшую экономию или просто ограбив первое попавшееся судно, Прин в состоянии дотянуть до Новой Швабии без встречи с нацистскими дойными коровами. Что тогда? Фюрер вряд ли придет в восторг, узнав, что дверь в Шамбалу, Шангри-Ла и прочие сказочные миры не откроется, а волшебная таблетка, возвращающая здоровье и потенцию, ему не достанется.

Подледный оазис с огромной пещерой, отапливаемой геотермально от вулканической активности, с ручьями пресной воды, стекающей в океан, и германской базой обнаружить трудно. Но раз его нашли нацисты, то американцы, британцы или русские, прочесав сотню миль побережья, наверняка тоже найдут. Больше всего шансов у янки. Тогда Гитлер и его активы попадут дяде Сэму. Стоило городить огород с торпедной атакой и неизбежными жертвами среди немецких и американских моряков?

Памятуя об интересах России, лучше связаться с Москвой. Как бы ни было трудно, ради такого дела к Антарктике непременно отправят эскадру. Но как? Разве что подойти к радисту и вежливо попросить его после всплытия отправить радиограмму на русском языке «Генерал-майору ГБ Абакумову. Лично. Секретно».

Отчаявшись найти приемлемый выход, Никольский с грустью пришел к выводу, что лодку придется уничтожить до прибытия в Антарктиду или до встречи с союзными кораблями. Напрягая отключающиеся от кислородного дефицита мозги, он начал припоминать инструкции по технике безопасности, анализируя, что произойдет, если их выполнить по-русски — с точностью до наоборот. Можно устроить пожар. Но скорее всего его быстро потушат. Из-за замыканий электропроводки пожары бывают часто, с ними научились бороться. Залить аккумуляторы забортной водой. Не хватает забортной воды в нужном количестве и доступа к батареям. Отвернуть вентиль заполнения цистерны быстрого погружения, Он на видном месте, вентиль закроют, а диверсанта снова свяжут.

Что остается? Буквально под ногами — артиллерийский боезапас, не считая снарядов, которые хранятся наверху в кранцах первого выстрела. Нужно открыть люк, вытащить унитарный выстрел из укладки и подорвать его, чтобы сдетонировали остальные. Взрыв 33-миллиметровой зенитной боеголовки в отсеке — что слону дробина, повредит какие-нибудь трубопроводы и посечет осколками пару-тройку человек. 88-миллиметровой пушки и боеприпасов к ней на этой «семерке» нет. Не говоря о том, что подводники вряд ли будут флегматично наблюдать, как пассажир лезет к снарядам и колупается в боеукладке. Отпадает. Расковырять отверткой два сантиметра стали прочного корпуса — и то реалистичнее.

Находясь в полуобморочном состоянии и обливаясь крупными каплями пота, Никольский понял, что даже ценой собственной гибели у него нет способа надежно утопить субмарину. Когда он окончательно обессилел и отказался от поисков пути самоубийства, на мостике прозвучали какие-то команды, корабль получил дифферент на корму и начал подъем к поверхности.

В голове прояснилось. Опять стучали дизеля. Вонючим воздухом снова можно дышать, хотя к этому смраду, пожалуй, невозможно привыкнуть, даже живя под водой всю жизнь. Плевать, что у моряков другое мнение.

Никольского вызвали к Прину.

— Наверху был виден самолет. Всплыть не имею права.

— Когда сможете, господин капитан цур зее?

— Через сутки с лишним, на следующую ночь. Не ранее.

— А через торпедный аппарат?

— Только при случае крайней необходимости.

— Поверьте, капитан, такая необходимость была еще шестнадцать часов назад.

— Не понимаю и не хочу разбираться в ваших играх. Ладно, ничего не теряем. Боцман, отправь торпедную команду в носовой. Шульц, найдите пустую коробку побольше. Мелкая фитюлька может застрять в аппарате.

Светловолосый веснушчатый офицер нырнул в люк, ведущий на корму, и через минуту приволок пустой деревянный ящик с камбуза. Никольский запихнул в него злосчастный инопланетный сувенир, примотав крышку обрезком провода, который подал тот же Шульц.

— Командир, позвольте мне присутствовать при выбросе.

— Хорошо. Только ничего не трогать.

В очередной раз попав в носовой торпедный отсек, Владимир Павлович обнаружил там существенное изменение, на которое не обратил внимания, приведенный в чувство после обморока. На бортовых стеллажах не было запасных торпед.

Пока Никольский рассматривал последнее пристанище фюрера, матросы расстопорили крышку торпедного аппарата и, прихватив торпеду талевочным устройством, быстро выволокли и закрепили на стеллаже. По сноровистости движений заметно, что извлечение смертоносных семиметровых сигар — привычное дело. Лодка загружалась торпедным боекомплектом через пусковые аппараты.

Гитлер и Борман с недоумением наблюдали за операцией. Но, раз их не удалили во второй отсек, не происходит ничего важного или опасного.

Матрос принял у Никольского посылку Нептуну, сунул в полуметровый зев торпедной трубы и задраил толстую крышку, затем доложил о готовности к выбросу. И тут взгляд Никольского упал на головную часть матово отсвечивающей торпеды. В ее носу ввернут цилиндрик с шестигранной насечкой для закручивания рожковым ключом. Взрыватель магнитного и контактного действия. Торпеда на стеллаже всегда покоится без него. Но сейчас после выброса ящика с артефактом предстоит вновь зарядить аппарат, поэтому взрыватель не вывернули, и она осталась на боевом взводе.

Боже, неужели это единственный шанс? В фиксаторе на правом борту массивный ключ на тридцать два. Один удар — и взрыв. Через несколько минут сжатый воздух продует торпедный аппарат, выплюнув коробку с горошинкой в воду, и торпеда снова скроется в нем.

Главное — долго не раздумывать. Иначе закрадутся сомнения, из непознанных глубин души как вечерний туман заклубится страх смерти. Все взвешено и решено. Вперед!

Удар здоровенного гаечного ключа пришелся аккурат в центр взрывателя. Никольский не услышал ни звука взрыва, ни удара. Он мгновенно провалился в объятия темноты, из которой нет возврата. Но в последнюю долю секунды, услышав истеричное «На-айн!!!» гитлеровского сброда, он был по-настоящему счастлив от уверенности, что наконец поступает абсолютно правильно.

В пятнадцати метрах от поверхности океана нос подлодки раскрылся, как бутон, выпустив огромный оранжевый цветок. Над волнами поднялся султан подводного взрыва, изрядно перепугавший нейтрального торговца. Расплылось пятно масла, дизтоплива и мелкого мусора, вскоре исчезнувшее без следа.

ЭПИЛОГ

Не дождавшись самого главного вождя германской нации, антарктические полярники подорвали подледную базу и уплыли в Аргентину, где сдались ее героической армии. Героической — потому что за пару дней до подписания капитуляции вермахта Аргентина объявила войну Третьему рейху и успела попасть в число победителей, разгромивших нацизм.

Не поверив полярникам на слово об уничтожении антарктического центра, ВМС США отправили к Новой Швабии целую эскадру генерала Берда. По несчастливой случайности с той же целью там рыскали корабли СССР. В результате огневого контакта обе стороны понесли потери. Но руководители государств не желали новой войны, тем более по такому идиотскому поводу. Правду скрыли, вследствие чего во множестве появились нелепые конспирологические версии, включая инопланетную атаку кораблей Берда на дискообразных аппаратах.

Крейсер «Вирджиния» и подводные лодки «конвоя фюрера» затонули, с их борта не спасся никто. Один из эсминцев получил повреждения, эскадра вернулась на базу.

Гитлер и Борман объявлены погибшими в Берлине в конце апреля 1945 года. Рядом с тушкой обгоревшего двойника фюрера упокоилась реальная Ева Браун. Сомнительная смерть двух главных нацистов долго будоражила умы. Пришлось опубликовать доказательства, включая генетическую экспертизу, что в Берлине все-таки обнаружены фрагменты тел нацистских главарей.

Гиммлер сбежал и по иронии судьбы попал в руки будущего израильского премьер-министра. Разжалованный рейхсфюрер не вынес такого невезения и раскусил ампулу с цианидом прямо в еврейских объятиях. Бюст благополучно пережил своего шефа и даже что-то потом преподавал, остерегаясь с кафедры заявлять о превосходстве арийского народа над богоизбранным.

Абакумов, узнав о провале операции, рассвирепел, приказав арестовать Юрченкова и Курта. Немца расстреляли без церемоний. Второго — британского подданного — отпустили, не желая конфликта с Великобританией накануне Потсдамской конференции. Через несколько лет расстреляли и Абакумова.

Неизвестно, остались ли на Земле инопланетные существа, подобные Шауфенбаху. Однако фактов их вмешательства после войны не замечено ни разу. Невозможно методами компьютерного анализа прогнозировать развитие событий на планете, где огромную роль играют непредсказуемые индивидуумы, готовые на подвиг, предательство и самопожертвование ради блага своей страны, как они его понимают. Одним словом — русские.

Content

Анатолий Матвиенко
НА СЛУЖБЕ ЗЛА
ВЫЗЫВАЮ ОГОНЬ НА СЕБЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Когда за предательство не предлагают даже тридцать сребреников

ГЛАВА ВТОРАЯ Первые телохранители вождя пролетариата

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Горячее лето семнадцатого года

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Государственные перевороты

ГЛАВА ПЯТАЯ Болезнь Ульянова

ГЛАВА ШЕСТАЯ Конец мирного периода

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Тайная дипломатия

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Война странная и настоящая

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ История навсегда останется неизвестной

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Последние дни Третьего рейха

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Из фюрербункера в фюрерлодку

ЭПИЛОГ