Гари Штейнгарт

Супергрустная история настоящей любви

Не уходи безропотно[1]

Из дневников Ленни Абрамова

1 июня

Рим — Нью-Йорк

Дражайший дневничок!

Сегодня я принял эпохальное решение: я никогда не умру.

Все остальные умрут. Упразднятся. От их индивидуальностей ничего не останется. Щелкнет выключатель, погаснет свет. Их жизни во всей полноте будут помечены блестящими мраморными надгробиями с фальшивыми итогами («ее звезда ярко сияла», «никогда не забудем», «он любил джаз»), а затем исчезнут и надгробия — их смоет цунами или раскромсает на куски генетически модифицированная индюшка из будущего.

И пускай не говорят, что жизнь — путешествие. В конце путешествия где-то оказываешься. Я сажусь в поезд номер 6 и еду к своей соцработнице — это путешествие. Я молю пилота рахитичного самолета «ЮнайтедКонтиненталДельтамерикэн», что колтыхается сейчас над Атлантикой, развернуться и полететь прямиком в Рим, в неверные объятия Юнис Пак — это еще какое путешествие.

Стоп-стоп-стоп. Но это ведь не все, так? Остается наше наследие. Мы не умираем, ибо живет наше потомство! Ритуальная передача ДНК, мамины тугие кудряшки, нижняя губа деда по отцовской линии, я-ах щитах-ю, дет-ти — нах-ше бу-ду-щее. Это я цитирую «Величайшую любовь на свете» поп-дивы 1980-х Уитни Хьюстон, девятый трек с ее первого альбома, названного ее же именем[2].

Ерунда полнейшая. Дети — наше будущее только в самом узком, преходящем смысле. Они будущее — пока сами не умрут. Следующая строка — «Научите их, они пойдут вперед» — побуждает взрослого ради будущих поколений отказаться от своей самости. Фраза «я живу ради своих детей», к примеру, равнозначна признанию в том, что скоро помрешь, а жизнь твоя уже, по сути, закончилась. «Я постепенно умираю ради своих детей» — так выйдет точнее.

Но что такое, как ты щитах-ешь, наши дет-ти? Обворожительные, свежие, юные; смертности в упор не видят; катаются в высокой траве, а-ля Юнис Пак, дрыгают алебастровыми ногами; оленята, милые оленята, все как на подбор, такие светлые, такие мечтательно гибкие, слились с якобы несложной природой своего мира.

Следующий кадр, краткое примерно столетие спустя: пускают слюни на несчастную мексиканскую сиделку в аризонском хосписе.

Упразднены. Ты в курсе, что любая мирная смерть от естественных причин в восемьдесят один год — трагедия, которую и сравнить-то не с чем? Каждый день люди, личности — американцы, если так тебе станет яснее, — падают ничком на поле боя и уже не поднимаются. Больше не существуют. Сложные характеры, кора головного мозга мерцает дрейфующими словами, это ведь целые вселенные, рядом с ними наши аналоговые предки, овцепасы и инжироеды, — так, тьфу. Эти люди — мелкие божества, сосуды любви, дарители жизни, невоспетые гении, кузнечные боги, они просыпаются в шесть пятнадцать и раскочегаривают кофеварку, беззвучно молясь — дескать, пусть я доживу до завтра, потом до послезавтра, потом у Сары выпускной, а потом…

Упразднены.

Но это не про меня, дорогой дневничок. Повезло тебе. Хоть ты и недостоин. Отныне ты идешь по пути величайшего приключения, что выпадало на долю обыкновенного нервного мужчины 69 дюймов ростом, 160 фунтов весом и с небезопасным индексом массы тела, составляющим 23,9. Почему «отныне»? Потому что вчера я познакомился с Юнис Пак, и ее мне хватит до конца вечности. Посмотри на меня внимательно, дневничок. Что ты видишь? Неприметного человека — посеревшее впалое лицо похоже на затонувший линкор, любопытные влажные глаза, гигантский блестящий лоб, на котором десяток пещерных людей мог бы нарисовать что-нибудь симпатичное, серп вместо носа, под ним надутые губки, а на затылке растет плешь, формой как Огайо, и Коламбус, столица штата, на ней обозначена темно-коричневой родинкой. Неприметный. Вот оно, во всех смыслах мое проклятие. Так себе тело в мире, где кошерны только невероятные тела. Биологический возраст тела — тридцать девять лет, и оно уже обременено избытком холестерина липопротеинов низкой плотности, избытком адренокортикотропного гормона, избытком всего, что обрекает на смерть сердце, разъедает печень, убивает всякую надежду. Неделю назад, когда Юнис еще не подарила мне смысл жить, ты бы, дневничок, меня и не заметил. Неделю назад меня не существовало. Неделю назад в туринском ресторане я подошел к потенциальному клиенту, Преимущественному Индивиду классически привлекательного визажа. ПИИ оторвался от унылого bollito misto, посмотрел мимо меня, перевел взгляд на вареное совокупление семи сортов мяса с семью овощными соусами, поднял голову, снова посмотрел мимо меня — было ясно, что представитель высшего общества хотя бы смутно меня разглядит, только если я запущу горящую стрелу в танцующего лося или мне заедет по яйцам глава какого-нибудь государства.

И однако же твой смиренный автор, твой крошечный нолик Ленни Абрамов будет жить вечно. Технология уже на подходе. Я, координатор (класса Ж) по связям с Жизнелюбами Отдела постжизненных услуг корпорации «Штатлинг-Вапачун», первым пожну плоды технического прогресса. Надо только быть молодцом и верить в себя. Воздерживаться от трансжиров и бухла. Пить побольше зеленого чая и щелочной воды, предоставить свой геном нужным людям. Заново отрастить изнемогающую печень, всю систему кровообращения заменить на «умную кровь», найти безопасное и теплое убежище (не слишком, впрочем, теплое) и там переждать злые зимы и всесожжения. А когда у Земли истечет срок годности, что, само собой, неизбежно, я улечу на новую землю, где зелень зеленее, но меньше аллергенов; и в цвету своего разума, где-то через 10^32 лет, когда наша вселенная решит скукожиться, личность моя скакнет в черную дыру и поплывет в измерение немыслимых чудес, где все, что поддерживало во мне жизнь на Земле 1.0, — tortelli lucchese[3], фисташковое мороженое, ранние альбомы «Велвет Андерграунд»[4], гладкая загорелая кожа, обтягивающая мягкую барочную архитектуру ягодиц, которым чуть за двадцать, — покажется смехотворным инфантилизмом, как кубики, молочная смесь, игра «Саймон говорит делай так-то».

Вот именно: я никогда не умру, caro diario[5]. Никогда-никогда-никогда-никогда. Не веришь? Ну и пошел к черту.

Вчера был последний день в Риме. Встал около одиннадцати, выпил кофе макиато в баре, где подают лучшие медовые бриоши, антиамерикански настроенный десятилетний соседский пацан наорал на меня из окна: «Нет глобализму! Не пройдет!» — шею обнимает теплое вафельное полотенце угрызений совести: не поработал напоследок, эппэрэт лопается от контактов, данных, фоток, проекций, карт, доходов, шума, ярости. Новый день июньских скитаний, улицы заведуют моей судьбой, не выпускают из своих вечных печных объятий.

В итоге пришел, куда всегда прихожу. К прекраснейшему зданию в Европе. К Пантеону. Идеальные пропорции ротонды; вся тяжесть купола подвешена в воздухе ледяной точностью математики; окно в куполе впускает дождь и жгучее римское солнце; и тем не менее прохлада и тень торжествуют. Ничто не умалит Пантеона! Ни крикливый религиозный интерьер (официально это церковь). Ни самодовольные американцы, спустившие все до последнего евро и взыскующие густого укрытия под портиком. Ни современные итальянцы, что ссорятся и клянчат снаружи: парни пытаются всунуть девчонкам, под волосатыми ногами урчат мопеды, многоступенчатые семьи аж лопаются от прыщавой жизни. Нет уж, перед нами величественнейшее на свете надгробие человечества. Когда я переживу Землю и покину ее привычную утробу, воспоминание о нем я прихвачу с собой. Закодирую нулями и единицами и транслирую по всей Вселенной. Узрите, что создал примитивный человек! Свидетельствуйте его первые рывки к бессмертию, его дисциплину, его самоотверженность.

Последний день в Риме. Я уже выпил макиато. Купил дорогой дезодорант — видимо, предчувствуя любовь. В нелепом сиянии квартиры, задыхающейся от солнца, три часа не без мастурбации подремал. А потом на вечеринке у моей подруги Фабриции встретил Юнис…

Нет, стоп. Это я привираю. Не такая была хронология. Я тебе наврал, дневничок. Всего-то десятая страница, а я уже вру. До вечеринки Фабриции случилось нечто ужасное. Столь ужасное, что я и писать не хочу, — я хочу, чтоб ты был позитивным дневничком.

Я отправился в посольство США.

Это я не сам додумался. Приятель мой Сэнди сказал, если проведешь за границей больше 250 дней и не зарегистрируешься в «Добро пожаловать домой, паря» — официальной Программе повторного въезда в США, — тебя арестуют за крамолу прямо в аэропорту Кеннеди и пошлют в «охраняемую фильтрационную зону» на севере — уж не знаю, что это такое.

А надо понимать, Сэнди знает все — он в модном бизнесе, — так что я решил прислушаться к его живо изложенному и весьма накофеиненному совету и пошел на виа Венето, где за недавно выкопанным рвом с водой нежится кремовый палаццо, работающий посольством нашего государства. Недолго ему осталось, должен отметить. Сэнди говорит, обнищавший Госдепартамент только что продал палаццо норвежской государственной компании «ГоснефтьГидро», и на виа Венето я увидел, что деревьям и кустам громадного комплекса уже сделали высокие агностические прически — новым владельцам будет приятно. По периметру выстроились бронированные фургоны, а из недр посольства доносился шелест массового уничтожения документов.

В очереди за визами у консула почти никого не было. Эмигрировать в Штаты еще желали только пара-тройка самых печальных и обездоленных албанцев, и даже их отговаривал плакат, на котором решительный выдренок в сомбреро пытался запрыгнуть в набитый ялик под надписью «Мест нет, амиго».

Из-за плексигласа импровизированной кабинки охранника на меня невнятно заорал пожилой человек, а я помахал ему паспортом. В конце концов возникла вменяемая филиппинка, в этих краях незаменимая, и погнала меня по захламленному коридору в какое-то подобие обшарпанного класса публичной школы, украшенное в духе «Добро пожаловать домой, паря». Здесь мексиканский выдренок из «Мест нет» американизировался (сменил сомбреро на красно-бело-синюю бандану на косматой шейке), взгромоздился на дебильную лошадь, и они вдвоем скакали к солнцу — восходящему в гневе и, по всей видимости, азиатскому.

За пожеванными столами, тихонько бормоча в свои эппэрэты, сидели с полдюжины моих сограждан. На пустом стуле дохлым слизняком валялся наушник, а табличка гласила: «Вставьте наушник в ухо, положите эппэрэт на стол и отключите все настройки безопасности». Я сделал, как велели. В ухе забренчала электронная версия «Розовых домов» Джона Кугара Мелленкэмпа[6] («Да это ж Америка, детка, ты только глянь!»), а потом на экран эппэрэта выполз решительный пиксельный выдренок; он волочил на спине буквы «ДВА», которые расплылись мерцающим пояснением: «Департамент возрождения Америки».

Выдренок встал на задние лапы и старательно отряхнулся.

— Привет, паря. — Электронный голос сочился очаровательной карнавальностью. — Меня зовут Джеффри Выдр — спорим, мы подружимся?

Тоска одиночества и утраты объяла меня.

— Привет, — сказал я. — Привет, Джеффри.

— Сам привет, — ответил выдренок. — Я тебя поспрашиваю кой о чем, по-дружески, только ради статистики. Не захочешь отвечать — так и скажи: «Не хочу отвечать». И помни, я здесь для того, чтобы помочь тебе! Ну, поехали. Начнем с простого. Имя и номер социального страхования?

Я огляделся. Люди вокруг живо перешептывались со своими выдрами.

— Леонард, он же Ленни Абрамов, — прошептал я, затем продиктовал номер.

— Привет, Леонард, он же Ленни Абрамов, 205—32—8714. От имени Департамента возрождения Америки приветствую тебя в новых Соединенных Штатах Америки. Держись, мир! Нас теперь не остановишь! — В ухе прогремел фрагмент диско-хита «Нас теперь не остановишь» Макфэддена и Уайтхеда[7]. — Ну скажи мне теперь, Ленни. Зачем ты уехал из нашей страны? Работать или развлекаться?

— Работать, — сказал я.

— А чем ты занимаешься, Леонард, он же Ленни Абрамов?

— Э… Бессрочным Продлением Жизни.

— Ты сказал «обесточенным растлением жизни». Верно?

— Бессрочным Продлением Жизни, — повторил я.

— Твой Кредитный рейтинг, Леонард, он же Ленни, из возможных тысячи шестисот?

— Тысяча пятьсот двадцать.

— Неплохо. Умеешь экономить. У тебя средства в банке, ты занимаешься «обесточенным растлением жизни». Я просто обязан спросить, состоишь ли ты в Двухпартийной партии? И если да, желаешь ли подписаться на наш новый еженедельный информационный канал «Нас теперь не остановишь!»? Всевозможные советы тем, кто вновь приспосабливается к жизни в нынешних Соединенных Штатах и хочет с умом распорядиться деньжатами.

— В партии не состою, но на канал подпишусь, — сказал я. Надо же пойти ему навстречу.

— Вот и ладненько! Мы внесли тебя в список. Скажи мне, Леонард, он же Ленни, ты встречался за границей с симпатичными иностранцами?

— Да, — ответил я.

— Какими?

— Разными итальянцами.

— Ты сказал «албанцами».

— С разными итальянцами, — повторил я.

— Ты сказал «албанцами», — не отступался выдренок. — Знаешь, американцам за границей бывает одиноко. Сплошь и рядом! Вот поэтому я никогда не покидаю родной ручей. Зачем? Скажи мне, статистики ради, случались ли у тебя во время пребывания за границей интимные отношения с неамериканцами?

Я смотрел на выдренка, и руки у меня тряслись под столом. Это всем такой вопрос задают? Я не хотел очутиться в «охраняемой фильтрационной зоне» на севере лишь потому, что взгромоздился на Фабрицию, топя в ней свое одиночество и неполноценность.

— Да, — сказал я. — Всего с одной девушкой. Пару раз мы с ней того.

— Полное имя этой неамериканки? Сначала фамилию, пожалуйста.

Какой-то тип через несколько столов от меня, занавесив квадратное англосаксонское лицо густой гривой, вдувал в свой эппэрэт итальянские имена.

— Имя, Леонард, он же Ленни, я жду, — сказал выдренок.

— Десальва, Фабриция, — прошептал я.

— Ты сказал «Десальва…» — Но посреди имени выдренок застыл, а эппэрэт загудел, глубоко задумавшись, в твердом пластиковом корпусе отчаянно крутилось колесико — выдренок со своими кунштюками совершенно доконал старую микросхему. На экране появилась надпись «Код ошибки ВТ/УК-РГ/ФЛАГ». Я встал и пошел на пост охраны.

— Простите, — сказал я, припав к отверстию микрофона. — У меня завис эппэрэт. Выдра со мной больше не разговаривает. Позовите еще раз эту любезную филиппинку, пожалуйста.

В ответ древняя тварь на посту невнятно заскрежетала, тряся звездами и полосами на отворотах рубашки. Я разобрал «подождите» и «сотрудник сервиса».

Следующий час прошел под тиканье бюрократического метронома. Грузчики выволокли наружу золотую статую орла нашего Е pluribus ипит[8] в человеческий рост и обеденный стол без трех ножек. Наконец в коридоре застучали гигантские ортопедические ботинки — пришла пожилая белая женщина. У нее был величественный тройственный нос — более римский, нежели все хоботы, отраставшие по берегам Тибра, — и розоватые громадные очки, наводящие на мысль о доброте и прогрессирующем душевном здравии. Тонкие губы ее дрожали от ежедневных столкновений с жизнью, а в ушах болтались великоватые серебряные кольца.

Внешностью и манерами она напоминала Нетти Файн, которую я не видел со школьного выпускного. Сорок лет назад она первой встретила моих родителей в аэропорту, когда они в поисках долларов и Бога прилетели в США из Москвы. Она была их молодой американской мамочкой, их синагогальной доброволицей, латкес приносящей, она устраивала их на курсы английского, отдавала им лишнюю мебель. Вообще говоря, муж Нетти работал в Госдепартаменте, в округе Коламбия. Говоря еще вообщее, когда я уезжал в Рим, мама сказала, что Нетти откомандировали в некую европейскую столицу…

— Миссис Файн? — сказал я. — Вы Нетти Файн, мэм?

Мэм? Меня с детства учили преклоняться перед нею, но я боялся Нетти Файн. Она видела мою семью в голом виде, на пределе бедности и слабости (мои родители эмигрировали в США буквально с одной парой белья на двоих). Однако эта умеренная наседка неизменно дарила меня лишь безусловной любовью — любовью, что накатывала волнами, потом отступала, а я, ослабелый и истощенный, оставался на берегу сражаться с неизвестно откуда взявшимся подводным течением. Ее руки тотчас обхватили меня, и она заорала, почему я не заглянул к ней раньше и почему я вдруг такой старый («Так ведь мне уже под сорок, миссис Файн». — «Ой, куда же время-то летит, Леонард?») — и вообще всячески явила восторженную еврейскую истерию.

Выяснилось, что она подрядчик Госдепа, работает на программу «Добро пожаловать домой, паря».

— Пойми правильно, — сказала она. — На мне только обслуживание клиентов. Я отвечаю на вопросы, я ничего не спрашиваю. Это все Департамент возрождения Америки. — А потом, склонившись ко мне и понизив голос, нежно дыша мне в лицо артишоками: — Господи, что с нами случилось, Ленни? У меня такие отчеты на столе — я над ними рыдаю. Китайцы и европейцы от нас вот-вот обособятся. Я не понимаю, как это, но что тут хорошего? И мы скоро депортируем всех иммигрантов с низким Кредитом. А наших бедных мальчиков живьем режут в Венесуэле. Я боюсь, теперь уже мы не выкарабкаемся!

— Да нет, все будет нормально, миссис Файн, — сказал я. — Америка-то по-прежнему одна.

— И этот жук Рубенштейн. Он же из наших, ты представляешь?

— Из наших?

Еле слышным шепотом:

— Еврей.

— А моим родителям он нравится, — сказал я. Речь шла о нашем властолюбивом, но злополучном министре обороны. — Только и делают, что сидят дома и смотрят «ФоксЛиберти-Прайм» и «ФоксЛиберти-Ультра».

Миссис Файн брезгливо скривилась. Она помогала тащить моих родителей в американский континуум, учила их полоскать рот и отстирывать пятна пота, но не переваривала их врожденного советско-еврейского консерватизма.

Меня она знала с рождения, еще когда mishpocheh[9] Абрамовых жила в Куинсе, в тесной квартирке с садиком, которая сейчас пробуждает лишь ностальгию, но тогда наверняка была печальна и убога. Отец работал уборщиком в правительственной лаборатории на Лонг-Айленде, так что первые десять лет моей жизни мы могли себе позволить мясные консервы. Мое появление на свет мама отметила повышением по службе (была машинисткой, стала секретаршей) в кредитном союзе, где храбро трудилась, не зная английского, и нам вдруг засветило стать представителями бедно-среднего класса. В те дни родители катали меня в проржавевшем «шевроле-малибу-классик» по районам еще беднее нашего — мы смеялись над семенящими по улицам забавными смуглыми людьми в тряпье и сандалиях, а кроме того, я получал важный урок о том, что такое неудача в Америке. Когда родители поведали миссис Файн об этих вылазках в трущобы Короны и те кварталы Бед-Стая, где побезопаснее, между ними и пробежала кошка. Помнится, родители смотрели в англо-русском словаре, что такое «бездушный», и поражались, как наша американская мамочка может так думать о нас.

— Ну, рассказывай, — сказала Нетти Файн. — Что ты делаешь в Риме?

— Работаю в креативной экономике, — гордо ответил я. — Бессрочное Продление Жизни. Мы поможем людям жить вечно. Я ищу в Европе ПИИ — Преимущественных Индивидов, — которые станут нашими клиентами. Мы их называем Жизнелюбами.

— Ох, батюшки! — сказала миссис Файн. Совершенно очевидно, что она ни слова не поняла, но эта женщина, у которой три вежливых мальчика закончили Пенсильванский, умела только улыбаться и ободрять, улыбаться и ободрять. — Судя по всему, это… нечто!

— Еще какое, — сказал я. — Но у меня, кажется, проблемы. — И я рассказал, какая неприятность случилась у меня с программой «Добро пожаловать домой, паря». — По-моему, выдра думает, что я тусуюсь с албанцами. А я сказал — «с разными итальянцами».

— Покажи-ка мне свой эппэрэт. — Она подняла очки на лоб, и я увидел нежные шестидесятилетние морщинки, от которых лицо ее стало таким, каким его изначально и запланировала природа, — всеобщим утешением. — Код ошибки ИТ/УК-РГ/ФЛАГ, — вздохнула она. — Ох, батюшки, дитятко. Тебя пометили флажком.

— Но почему? — закричал я. — Что я сделал?

— Тш-ш. Давай-ка перезагрузим эппэрэт. Попробуем программу заново.

И она попробовала, но раз за разом на экране появлялись застывший выдренок и сообщение об ошибке.

— Когда это случилось? — спросила она. — О чем тебя спрашивала эта тварь?

Я замялся — пред лицом американской спасительницы моего семейства я был совсем голый.

— Как звали итальянку, с которой у меня был роман.

— Так, отмотаем назад, — сказала Нетти. Решать проблемы она умеет как никто. — Когда выдра попросила тебя подписаться на «Нас теперь не остановишь!», ты подписался?

— Да.

— Хорошо. А Кредитный рейтинг у тебя какой? — Я сказал. — Отлично. Я бы на твоем месте не беспокоилась. Если остановят в аэропорту, дай им мои координаты и скажи, чтобы связались со мной срочно. — Она загрузила координаты в мой эппэрэт. Обнимая меня, почувствовала, как стучат друг об друга мои дрожащие коленки. — Ой, миленький, — сказала она, и теплая племенная слеза скатилась с ее щеки на мою. — Не переживай. Все будет хорошо. Ты посмотри на себя. Креативная экономика. Надеюсь только, у твоих родителей высокий Кредитный рейтинг. Уехали аж в Америку — и ради чего? Ради чего?

Но я переживал. Как тут не переживать? Меня, блядь, пометила какая-то выдра! Господи Иисусе. Ладно, расслабимся, насладимся последними двадцатью часами годичной европейской идиллии и, пожалуй, напьемся до соплей каким-нибудь красным кислым монтепульчано.

Последний римский вечер, дневничок, начался как обычно. Очередная вялая оргия у Фабриции, с которой у меня был роман. Я лишь слегка подустал от этих оргий. Как все ньюйоркцы, я за недвижимость душу продам; меня восхищают эти выстроенные туринцами апартаменты конца девятнадцатого века на утыканной пальмами пьяцце Витторио, с солнечными видами на Альбанские горы, зеленеющие вдалеке. В последний вечер у Фабриции предсказуемо собралась толпа сорокалетних, богатенькие дети режиссеров с «Чинечитты», которые ныне временами пописывают сценарии для деградирующей РАИ (когда-то крупнейшего в Италии телевизионного концерна), но в основном транжирят тающие родительские наследства. Вот что восхищает меня в моложавых итальянцах — постепенная утрата амбиций, признание того, что лучшее уже позади. (Итальянская Уитни Хьюстон спела бы: «Я считаю, родители — наше будущее».) Этот изысканный упадок способен многому научить нас, американцев.

Я с Фабрицией всегда робею. Я знаю, что нравлюсь ей лишь потому, что «занятный» и «забавный» (читай: семит), а кроме того, местные мужчины уже давненько не грели ей постель. Но теперь, продав ее выдре из ДВА, я волновался: вдруг Фабриции грозят неприятности? Итальянское правительство единственное в Западной Европе до сих пор лижет нам жопу.

Так или иначе, весь вечер Фабриция вешалась мне на шею. Сначала она и какой-то жирный британский киношник по очереди целовали меня в веки. Потом она углубилась в яростный итальянский чат по эппэрэту и, сидя на кушетке, раздвинула ноги, мигнув мне неоновыми трусиками, из-под которых явственно торчала средиземноморская мохнатка. Прервав сексуальные вопли и яростный стук по клавиатуре, она заметила мне по-английски:

— За время нашего знакомства, Ленни, ты стал больше похож на декадента.

— Стараюсь, — промямлил я.

— Старайся лучше. — Она захлопнула ноги, отчего я едва не умер, и продолжила свою эппэрэтную наступательную операцию. Я хотел еще раз пощупать эти элегантные сорокалетние груди. Я повращал тазом и похлопал ресницами (то есть обильно заморгал), пытаясь с некой дозой иронии Восточного побережья изобразить какую-нибудь сладострастную приму «Чинечитты» 1960-х. Фабриция моргнула в ответ и сунула руку в трусики. Спустя пару минут мы открыли дверь в ее спальню, где в укрытии за подушкой обнаружили трехлетнего мальчика, окутанного дымом из гостиных.

— Блядь, — сказала Фабриция, глядя, как малолетний астматик ползет к ней по кровати.

— Mama, — прошептало дитя. — Aiuto me[10].

— Катя! — завопила она. — Puttana![11] Она должна была с ним сидеть. Погоди, Ленни. — И она отправилась на поиски украинской няньки, а малыш заковылял следом в облаке как из голливудской дымовой машины.

Я вышел в коридор, напоминавший зал прибытия аэропорта Фьюмичино: пары встречаются, приходят вместе, исчезают в комнатах, выходят из комнат, поправляют блузки, подтягивают ремни, расходятся. Я вынул свой устаревший эппэрэт с ретрокорпусом «грецкий орех» и пыльным экраном, размеренно мигавшим данными, — может, тут где-нибудь есть Преимущественные Индивиды, мой последний шанс найти новых клиентов для Джоши, моего босса, ибо за целый год я добыл ему целого одного, — но никаких лиц на экране не отразилось; недостаточно, выходит, знамениты. Как бы известный Медиасамец, болонский визуальный художник, вживую угрюмый и застенчивый, наблюдал, как его подруга нелепо кокетничает с человеком, который явно добился меньшего. «Я немножко работаю, немножко развлекаюсь», — сказал кто-то по-английски с акцентом, а потом раздался прелестный и фальшивый женский смех. Только что приехавшую молодую американку, инструкторшу по йоге у звезд, довела до слез местная старуха: острым накрашенным ногтем тыча инструкторшу прямо в сердце, она обвиняла ее лично во вторжении США в Венесуэлу. Появилась прислуга с большим блюдом маринованных анчоусов. Лысый человек по прозванью Раковый Мальчик уныло плелся за афганской принцессой, похитившей его сердце. Смутно знаменитый актер из РАИ заговорил было о том, как обрюхатил родовитую молодую чилийку и сбежал в Рим, пока не привлекли по чилийскому закону. Появился его земляк неаполитанец, и актер сказал:

— Извини, Ленни, нам придется говорить на диалекте.

Я ждал свою Фабрицию, жевал анчоус, не было в Риме тридцатидевятилетнего мужчины похотливее меня — и тут важна каждая подробность. Быть может, во время нашей краткой разлуки моя шальная любовница пала в чужие объятия. В Нью-Йорке меня не ждала подруга, я сомневался, что после европейских неудач меня в Нью-Йорке ждет хотя бы работа, поэтому трахнуть Фабрицию хотел очень сильно. Не бывало на свете женщины мягче — ее мускулы шевелились где-то очень глубоко под кожей, словно фантомные приводы, а дышала она, как и ее сын, поверхностно и жестко, и когда «делала любовь» (это она так говорила), создавалось впечатление, будто она рискует вот-вот скончаться.

Я заметил римскую достопримечательность — старого американского скульптора, субтильного и с гниющими зубами, который стригся под битлов и при каждом удобном случае поминал свою дружбу с культовым актером из Трайбеки «Бобби Д.». Несколько раз я вталкивал его перепившую шарообразность в такси, называл водителям престижный адрес на Яникуле и вручал двадцатку своих драгоценных евро.

А сейчас едва не проглядел девушку перед ним — маленькую кореянку (я когда-то встречался с двумя, обе восхитительно полоумны), волосы собраны в дерзкий пучок на макушке, отчего она слегка напоминала очень юную азиатскую Одри Хепбёрн. Крупные блестящие губы, пленительная, хоть и нелепая россыпь веснушек на носу, и весила эта девушка фунтов восемьдесят, не больше — при виде такой компактности я задрожал от грязных мыслей. Скажем, знает ли ее мать — вероятно, безупречная миниатюрная женщина, исходящая иммигрантскими тревогами и плохо переваренной религией, — что ее дочка уже не девственница.

— А, это Ленни, — сказал американский скульптор, когда я подошел и протянул руку. Он почти сошел бы за Преимущественного Индивида, и я несколько раз пытался его окучить. Молодая кореянка, крепко обхватив себя за локти, глянула на меня, как я понял, с серьезным отсутствием интереса (похоже, хмурилась она по умолчанию). Я решил, что напоролся на новоиспеченную парочку и хотел было извиниться и отойти, но скульптор уже нас знакомил: — Обворожительная Юнис Ким из Форт-Ли, Нью-Джерси, а затем из колледжа Элдербёрд, Массачусетс, — объявил он с наглым бруклинским выговором, который полагал чарующе аутентичным. — Юни изучает историю искусств.

— Юнис Пак, — поправила она. — Я уже не изучаю историю искусств. Я и в колледже больше не учусь.

От ее скромности я возликовал до состояния устойчивой пульсирующей эрекции.

— Это Ленни Абрахам. Помогает старым биржевым дельцам прожить подольше.

— Абрамов, — сказал я, раболепно поклонившись юной даме. У себя в руке я обнаружил бокал чернильного сицилийского красного и осушил его одним глотком. Я вдруг весь вспотел в своей свежевыстиранной рубашке и уродливых мокасинах. Вынул свой эппэрэт, открыл его жестом, который был аи courant[12] лет десять назад, подержал его перед собой, как дурак, снова убрал в карман рубашки, дотянулся до ближайшей бутылки и налил еще. Надлежало сообщить о себе что-нибудь выдающееся.

— Я занимаюсь нанотехнологиями и все в таком духе.

— Типа ученый? — спросила Юнис Пак.

— Скорее торгаш, — проворчал американский скульптор. Все знают, что за любую женщину он глотку перегрызет. На последней вечеринке перебил у молодого миланского мультипликатора минет от девятнадцатилетней кузины Фабриции. В Риме такие штуки сходили за новости «срочно в номер».

Скульптор полуобернулся к Юнис, отчасти загородив меня мощным плечом. Я сделал вывод, что надо уходить, но едва собирался, она вскидывала взгляд, нечаянно бросая мне спасательный трос. Может, она и сама побаивалась скульптора — опасалась, что в итоге окажется где-нибудь в сумрачной комнате на коленях.

Я пил бокал за бокалом, наблюдая грубые попытки скульптора пробить броню совершенно непробиваемой Юнис Пак.

— Ну я и говорю ей: «Контесса, оставайтесь у меня в Апулии, пока не встанете на ноги». Все равно некогда мне на пляже разлеживаться. У меня заказ в Шанхае. Шесть миллионов юаней за две скульптуры. Это у нас сколько — пятьдесят миллионов долларов? И я ей говорю: «Не ревите, контесса, лукавая вы курица. Я и сам бывал на мели. Ни сентаво на счету. Практически вырос на Бруклинских верфях. Первое, что помню, — удар в морду. Шандарах!»

Я жалел скульптора — и не только потому, что ему вряд ли светила Юнис Пак; нет, я просто сообразил, что скульптор вскоре умрет. Его бывшая любовница рассказывала, что из-за прогрессирующего диабета он чуть не лишился двух пальцев на ноге, а от переизбытка кокаина его ветшающая кровеносная система работает на износ. В нашем бизнесе это называется НКС, Непригодный к Сохранению: жизненные показатели упали до того, что вмешательством ничего не добьешься, а психологические выдают «крайнее стремление к/желание смерти». Его финансовый рейтинг убивал всякую надежду. Цитирую свой отчет Джоши: «Годовой доход около $ 2,24 миллиона в юанях; регулярные выплаты, в том числе алименты и содержание несовершеннолетних детей, — $ 3,12 миллиона; приемлемые для инвестиций активы (минус недвижимость) 22 миллиона северных евро; недвижимость — $ 5,4 миллиона в юанях; общая сумма задолженностей $ 12,9 миллиона». Бардак, иными словами.

Зачем он так с собой? Можно ведь обойтись без наркоты и требовательных девиц, провести лет десять на Корфу или в Чиангмае, омывать тело щелочами и высокими технологиями, прищучить свободные радикалы, сосредоточиться на работе, набить портфель акциями, убрать валик с живота, разрешить нам подправить эту морду стареющего бульдога? Что держит скульптора здесь, в городе, который хорош лишь как напоминание о прошлом, где он охотится на молодежь, ест жесткие волосатые манды и груды углеводов, со всепобеждающим потоком плывет к собственному упразднению? В этом уродливом теле с гниющими зубами и кислым дыханием таится визионер и творец, чьими работами я порой восхищался.

Пока я хоронил скульптора, шагал за гробом и утешал его красавицу бывшую жену и ангельских близнецов, глаза мои наблюдали за Юнис Пак, молодой, стоической и хмурой — она кивала, слушая самодовольное скульпторское выступление. Мне хотелось коснуться ее пустой грудки, нащупать маленькие твердые соски, что в моих мечтаниях возвещали о ее любви. Ее острый носик и тонкие руки покрылись испариной, и я заметил, что по части пития она от меня не отстает, то и дело хватает бокалы с проплывающих мимо подносов, и ее тугой рот уже полиловел. На ней были модные джинсы, серый кашемировый свитер и нитка жемчуга, старившая ее лет на десять. Юным в ней был только гладкий белый кулон, почти камешек — видимо, новая миниатюрная модель эппэрэта. В определенных богатых кругах трансатлантического общества разница между молодостью и старостью постепенно стиралась, кое-где молодежь в основном ходила нагишом, а с Юнис Пак что такое? Хочет быть старше, богаче, белее? Зачем красивым людям не быть собой?

Когда я снова поднял голову, скульптор тяжелой лапой стискивал махонькое плечико Юнис Пак.

— Китаянки такие хрупкие.

— Не такая уж я и хрупкая.

— Еще какая хрупкая!

— Я не китаянка.

— Короче, Бобби Д. и Дик Гир на балехе поцапались. Дик подходит ко мне, говорит: «За что меня Бобби так ненавидит?» Погоди. О чем это я? Хочешь еще выпить? О! Молодец, что приехала в Рим, котенок. Нью-Йорку нынче капец. Америка в прошлом. А пока у власти эти мудаки, я туда вообще больше не сунусь. Ебаный Рубенштейн. Ебаная Двухпартийная партия. Это, детка, просто какой-то «1984». Который ты, разумеется, не читала. Может, книжный червь Ленни нас просветит. Повезло тебе, что ты здесь со мной, Юни. Хочешь меня поцеловать?

— Нет, — сказала Юнис Пак. — Нет, спасибо.

Нет, спасибо. Воспитанная корейская девочка, выпускница Элдербёрда, Массачусетс. Как я сам жаждал поцеловать эти полные губы, обнять ее во всей ее миниатюрности.

— Это еще почему? — заорал скульптор. И затем, поскольку давно лишился способности просчитывать на шаг вперед, потряс ее за плечо — пьяное сотрясение, однако ее крошечное тело оказалось к такому не приспособлено. Юнис подняла взгляд, и в ее глазах я прочел знакомую ярость взрослого, которого неожиданно опять втянули в детство. Она прижала ладонь к животу, словно ее ударили, и опустила голову. Красное вино выплеснулось на дорогой свитер. Она повернулась ко мне, и я увидел ее неловкость, не за скульптора — за себя.

— Давайте-ка полегче, — сказал я, кладя руку на влажную резину скульпторской шеи. — Давайте, может, присядем на диван, водички попьем. — Юнис потирала плечо и пятилась от нас. Кажется, сдерживала слезы, и тут у нее, похоже, богатый опыт.

— Отъебись, Ленни, — молвил скульптор и слегка меня отпихнул. Руки у него сильные, ничего не скажешь. — Иди впаривай свой источник юности.

— Найдите диванчик и релаксните, — велел я. Приблизился к Юнис и поместил руку в общем ее направлении, но не прямо на нее. — Простите, — бормотнул я. — Он напивается.

— Вот именно, я напивается! — завопил скульптор. — И я, может, сейчас уже слегка подшофе. Но утром я буду творить искусство. А ты чем займешься, Леонард? Будешь толкать зеленый чай и клонированную печень двухпартийным старикашкам? Печатать дневник? Дайка угадаю. «Меня изнасиловал дядя. Я три секунды просидел на героине». Засунь себе в ухо свой источник юности, дружочек. Ты хоть тысячу лет проживешь — толку не будет. Такие посредственности заслуживают бессмертия. Не верь ему, Юнис. Он не такой, как мы. Он настоящий американец. Жулик как есть. Вот из-за него мы сейчас в Венесуэле. Вот из-за него люди в Штатах гавкнуть боятся. Он ничем не лучше Рубенштейна. Ты посмотри в эти лживые ашкеназские глаза. Киссинджер[13] Второй.

К нам уже подтягивалась толпа. Наблюдать, как знаменитый скульптор «выкобенивается» — отличное римское развлечение, а слова «Венесуэла» и «Рубенштейн», произнесенные медленно, с упреком, с оттяжечкой, способны пробудить европейца даже из комы. Из гостиной послышался голос Фабриции. Как можно нежнее я подтолкнул кореянку к кухне — оттуда можно попасть в крыло прислуги, где есть отдельный выход из квартиры.

В полутьме под голой лампочкой украинская нянька гладила по голове симпатичного темноволосого мальчика Фабриции и совала ему в рот ингалятор. Ребенок нашему появлению почти не удивился, нянька спросила было: «Che cosa?»[14] — но мы прошагали мимо; краем глаза я заметил аккуратную стопочку одежды и дешевых сувениров (кухонный фартук с Давидом Микеланджело, оседлавшим Колизей), составлявших ее личную собственность. Спускаясь по мраморной лестнице, мы услышали, как Фабриция и прочие бросились в погоню, вызвали на верхний этаж лифт, запертый в проволочной шахте, жаждут догнать, расспросить, что случилось, как это мы разожгли пожар скульпторова пьяного гнева.

— Ленни, вернись, — кричала Фабриция. — Dobbiamo scopare ancora ипа volta. Мы должны потрахнуться еще. Последний раз.

Фабриция. Не бывало на свете женщины мягче. Но, может, мягкость мне больше не нужна. Фабриция. Тело, оккупированное крошечными армиями волос, изгибы, вылепленные углеводами, сплошной Старый Свет и его умирающая аналоговая материальность. А вот Юнис Пак. Наноженщина — в жизни, надо думать, ни разу не чувствовала, как щекочутся ее лобковые волосы, ни груди, ни запаха, может существовать равно на дисплее эппэрэта и на тротуаре рядом со мной.

Южная луна, брюхатая и довольная, примостилась на раскидистых пальмовых листьях пьяццы Витторио. Иммигрантские толпы уже уснули после целого дня тяжелого труда или укладывали в постельки детей своих любовниц. Из пешеходов остались только стильные итальянцы, что нестойко расходились по домам после ужина; слышался лишь гул их раздраженных бесед и шипящий электрический грохот старого трамвая, что ползал по северо-восточному краю площади.

Мы с Юнис Пак шагали вперед. Ну, шагала она, а я скакал за ней вприпрыжку, не в силах скрыть радость: она ушла с вечеринки со мной. Пусть она поблагодарит меня за то, что спас ее от скульптора и дыхания его смерти. Пусть она узнает меня ближе, пусть опровергнет все гадости, которые скульптор наговорил о моей персоне, — мою якобы жадность, мое бескрайнее честолюбие, мою бесталанность, мое псевдочленство в Двухпартийной партии и мои планы на Каракас. Я хотел рассказать ей, что и сам в опасности, что выдра из Департамента возрождения Америки пометила меня за крамолу, а все потому, что я переспал с одной стареющей итальянкой.

Я оглядел убитый свитер Юнис — до неприличия свежее тело под ним жило, потело и, хотелось бы верить, желало.

— Я знаю хорошую химчистку, они умеют отчищать винные пятна, — сказал я. — Один нигериец, тут неподалеку. — Я подчеркнул «нигерийца» — вот, мол, как я лишен предрассудков. Ленни Абрамов, друг всех народов.

— Я волонтерствую в приюте для бездомных у вокзала, — сообщила Юнис — видимо, не просто так.

— Да? Фантастика!

— Ну ты и ботан. — И она бездушно рассмеялась.

— А? — спросил я. — Ой, ну извини. — Я тоже рассмеялся — мало ли, может, она пошутила, — но мне сразу стало обидно.

— ППУ, — сказала она. — ЯДМОСОВ. КППИСУКП. ПСЖО. Полный ПСЖО.

Ох уж эта молодежь с их аббревиатурами. Я сделал вид, что понял.

— Ну да, — сказал я. — МВФ. ООП. Иняз.

Она так на меня посмотрела, будто я псих.

— ПЕМ, — сказала она.

— А это кто? — Я представил себе высокого протестанта.

— Это значит, что я тебе «просто ебу мозги». Шучу, понимаешь?

— Ха, — сказал я. — Я так и понял. Правда. Что, с твоей точки зрения, делает меня ботаном?

— «С твоей точки зрения», — передразнила она. — Кто так вообще разговаривает? И кто носит такие туфли? Ты в них как бухгалтер.

— Я улавливаю гнев, — сказал я. Куда подевалась милая обиженная кореяночка, что была здесь три минуты назад? Я зачем-то выкатил грудь и встал на цыпочки, хотя и так был выше ее на добрых полфута.

Она потрогала манжету моей рубашки, пригляделась.

— Ты неправильно застегнул, — сказала она. И не успел я открыть рот, застегнула как надо и поправила рукав, чтоб он не топорщился на плече и над локтем. — Вот, — сказала она. — Так ты смотришься получше.

Я не знал, что сделать, что сказать. С ровесниками я точно знаю, кто я. Не красавец, но хоть прилично образован, неплохо зарабатываю, тружусь на переднем крае науки и техники (хотя с эппэрэтом обращаюсь не искуснее своих родителей-иммигрантов). На планете Юнис Пак все это явно не котировалось. Я какой-то доисторический пентюх.

— Спасибо, — сказал я. — Что бы я без тебя делал.

Она мне улыбнулась — у нее обнаружились ямочки, такие, что не просто оживляют лицо, но мигом освещают его теплом, выманивают душу наружу (а в случае Юнис отчасти сглаживают гнев).

— Я есть хочу, — сказала она.

Я, наверное, походил на оторопелого Рубенштейна на пресс-конференции, когда наши войска потерпели поражение под Сьюдад-Боливар.

— Чего? — спросил я. — Есть? Не поздновато?

— Да в общем, нет, дедуля, — сказала Юнис Пак.

Я и бровью не повел.

— Я знаю место на виа дель Говерно Веккьо. «У Тонино». Отличная cacio e pepe[15].

— Да, у меня в путеводителе «Таймаута» тоже так написано, — ответила эта нахалка. Поднесла ко рту кулон и на устрашающе прекрасном итальянском заказала нам такси. Я со школы так не пугался. Даже смерть, моя грациозная, неутомимая Немезида, как-то меркла рядом со всесильной Юнис Пак.

В такси, отодвинувшись от нее, я вел до крайности пустую беседу («Говорят, доллар опять обесценится…»). Вокруг нас возникал Рим, непринужденно роскошный, вечно самоуверенный, готовый с восторгом забрать у нас деньги и позировать перед нашими объективами, но по сути дела не нуждавшийся ни в чем и ни в ком. Через некоторое время я сообразил, что водитель решил меня обжулить, повозить кругами, но ни словом не возразил; к тому же мы обогнули залитый лиловым остов Колизея, и тогда я сказал себе: «Запомни, Ленни: тебе нужна ностальгия хоть по чему-нибудь, иначе ты так и не разберешься, что же по правде важно».

Впрочем, к исходу ночи я помнил крайне мало. Скажем так: я пил. Пил от страха (она была так бездушна). Пил от счастья (она была так прекрасна). Пил, пока моя пасть и зубы не стали темно-рубиновыми, а вонь дыхания и пота не начала выдавать уходящие годы. И она тоже пила. Mezzo litro местного пойла превратился в целый litro[16], потом в два, а потом в бутылку сардинского, вероятно, происхождения, но явно гуще бычьей крови.

А чтобы одолеть это изобилие, нам требовались гигантские тарелки с едой. Мы вдумчиво жевали свиной подгрудок из bucatini all’amatriciana, засосали блюдо спагетти с острым баклажаном и разодрали на части кролика, почти утопившегося в оливковом масле. Я знал, что в Нью-Йорке по всему этому буду скучать, даже по кошмарным флуоресцентным лампам, оттенявшим мой возраст — морщины вокруг глаз, одинокое шоссе и три грунтовки через весь лоб, свидетельства многочисленных бессонных ночей, потраченных на переживания из-за неискупленных удовольствий и старательных накоплений, однако главным образом — из-за смерти. В этот ресторан захаживали театральные актеры, и я, тыча вилкой в густые пустоты пасты и блестящие баклажаны, старался навсегда запомнить голоса, самим тембром своим умоляющие о внимании, и энергичную итальянскую жестикуляцию, которая вся как живой зверь, а значит — как сама жизнь.

Я сосредоточился на живом звере, что сидел передо мной, и постарался сделать так, чтобы она меня полюбила. Говорил я обильно и, надеюсь, искренне. Запомнил вот что.

Сказал ей, что теперь, познакомившись с нею, не хочу уезжать из Рима.

Она опять сказала, что я ботан, но смешной.

Сказал ей, что хочу не только ее смешить.

Она посоветовала мне довольствоваться тем, что имею.

Предложил ей переехать ко мне в Нью-Йорк.

Она сказала, что, кажется, лесбиянка.

Сказал ей, что работа — это моя жизнь, но в моей жизни есть место для любви.

Она сказала, что о любви не может быть и речи.

Сказал ей, что мои родители — эмигранты из России, живут в Нью-Йорке.

Она сказала, что ее родители — корейские эмигранты, живут в Форт-Ли, штат Нью-Джерси.

Сказал ей, что мой отец — уборщик на пенсии, любит рыбалку.

Она сказала, что ее отец — подиатр, любит лупить жену и двух дочерей по лицу.

— Ой, — сказал я. Юнис Пак пожала плечами, извинилась и отошла. В пустоте кроличьих ребер у меня на тарелке болталось мертвое сердчишко. Я обхватил голову руками. Может, кинуть сколько-нибудь евро на стол, выйти и исчезнуть?

Но вскоре я шел по увитой плющом виа Джулия, одной рукой обнимая благоухающую мальчишескую фигурку Юнис Пак. Она вроде бы развеселилась, она была нежна и дразнила меня: то обещала поцелуй, то ругала за плохой итальянский. Сама застенчивость, одни смешочки, веснушки под луною, пьяные подростковые вскрики — «Ну хватит, Ленни!» и «Ну ты и дурак!». Она выпустила волосы из капкана на макушке, и они оказались темны, бесконечны, толсты, как бечева. Ей было двадцать четыре года.

В мою квартирку помещались только дешевый двуспальный матрас и распахнутый чемодан, доверху набитый книгами («Мои друзья в Элдербёрде, которые специализировались по текстам, называли их „кирпичи“», — сказала она.) Мы поцеловались, лениво, будто ничего особенного, потом жестко, будто всерьез. Не обошлось без проблем. Юнис Пак не желала снимать лифчик («У меня вообще груди нет»), а я был так пьян и напуган, что у меня не встал. Но я и не хотел ее трахнуть. Уговорил снять трусики, обхватил ладонями крошечные полукружья ее зада и сунулся губами прямо в ее мягкую живую пизду.

— Ой, Ленни, — сказала она, чуточку грустно, потому что, наверное, почувствовала, сколько ее молодость, ее свежесть значат для меня, человека, что живет у смерти в прихожей и еле выносит свет и жар своего краткого визита на землю. Я все лизал и лизал, вдыхал слабый аромат чего-то настоящего, человеческого, и в конце концов, видимо, так и заснул лицом у нее между ног. Наутро она любезно помогла мне заново упаковать чемодан, который без нее не желал закрываться.

— Так не делают, — сказала она, увидев, как я чищу зубы. Заставила меня высунуть лиловый язык и жестко поскребла его щеткой. — Вот, — сказала она. — Лучше.

В такси по дороге в аэропорт меня тройственно грызли счастье, одиночество и нужда. Юнис Пак заставила меня тщательно вымыть губы и подбородок, смыть все ее следы, но ее щелочной запах остался на кончике носа. Я все время втягивал воздух, старался уловить ее аромат, уже воображал, как заманю ее в Нью-Йорк, как она станет моей женой, жизнью моей, моей жизнью вечной. Я пощупал мастерски вычищенные зубы и погладил седую поросль, что вылезала из-под ворота, — Юнис Пак внимательно осмотрела ее в утренних сумерках.

— Мило, — сказала она. А потом, с детским изумлением: — Лен, ты старый.

Ах, дорогой дневничок. Юность миновала, но впереди едва ли маячит мудрость преклонных лет. Отчего же в этом мире так трудно быть взрослым?

Иногда жизнь — постой

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

1 июня

Формат: стандартный длинный английский текст Суперидея «ГлобалТинов»: Переходите на Изображения сегодня! Меньше слов = больше развлекухи!!!

Юни-сон за границей — Зубоскалке:

Привет, Прекрасная Пони!

Как дела, манда? Соскучилась по своей сонной? Хочешь меня сахарком посыпать? ПЕМ. Я уже задолбалась тусоваться с девочками. Кстати, видела фотки на форуме выпускников Элдербёрда — ты там засунула язык Брайане в — э — ухо. Надеюсь, это не чтобы Суслик взревновал? У него большой опыт втроем. Уважай себя, шлуха-ха! Короче, угадай, что. Познакомилась с самым симпатичным парнем в Риме. Идеально мой тип, высокий, слегка немецкий на вид, такой богатенький студентик, но не мудак. Нас свела Джованна, он в Риме работает на «ЗемляОзерДжМФордКредит»[17]! Короче, иду я с ним встречаться на пьяццу Навона (помнишь уроки по Изображениям? Так вот Навона — это где тритоны), а он сидит, пьет капучино и качает «Хроники Нарнии»! Помнишь, мы их качали в католической? Прелесть. Немножко смахивает на Суслика, только гораздо худее (ха-ха-ха). Зовут Бен, имечко гейское, конечно, но он ТАКОЙ ПРИЯТНЫЙ и такой умный. Повел меня смотреть Караваджо и как бы слегка потрогал за попу, а потом мы пошли к Джованне тусоваться и там целовались. А эти итальянские девахи в джинсах «Лукожа» так на нас смотрели, как будто я их белых мальчиков краду. Ненавижу, блядь. Еще раз помянут мои «миндальные глаза» — зуб даю. Короче, МНЕ НУЖЕН СОВЕТ, потому что он вчера позвонил и позвал в Лукку на следующей неделе, а я сделала вид, будто вся такая неприступная, и сказала нет. Но я ему позвоню завтра и скажу «да»! ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? СПАСАЙ!!!

P. S. Познакомилась вчера на тусовке с одним дядькой — старый урод, мы с ним ужасно напились, и я ему как бы позволила меня полизать. Там был другой дядька, еще старше, скульптор, все пытался мне в трусы залезть, так что я решила — ну, меньшее из зол. Фу, я стала прямо как ты!!!!! Он был ничего, слегка охламон, хотя думает, что весь из себя такой медийный, потому что работает с биотехом. И у него мерзкие ступни, бурсит, такие шпоры, как будто к ноге лишний палец приклеили. Я прямо как мой папа, я знаю. В общем, он неправильно чистил зубы, и мне пришлось ПОКАЗЫВАТЬ ВЗРОСЛОМУ ЧЕЛОВЕКУ, КАК ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЗУБНОЙ ЩЕТКОЙ!!!!! Что с моей жизнью не так, Прекрасная Пони?

Зубоскалка — Юни-сон за границей:

Привет, Прекрасная Панда!

Так, давай я сразу скажу: долбанутая ты шлуха-ха, ты что, с дуба рухнула? Сколько ему лет? Зачем ты трогала его ноги? Ты что, ногти на ногах тайно грызешь? Посылаю тебе счет из химчистки, потому что я сейчас просто БЛЮЮ. Ладно, колясочника проехали. Этот твой Бен вроде вполне медийный и работает в «Кредите», так что у него, наверное, ДЕНЕГ ДОФИГА. Вот бы Суслик устроился в «ЗемляОзерДжМФорд». А теперь просвещенный совет от Зубоскалки: поезжай с ним в Лукку, это вообще где? Чмори его по-черному в первый день, пусть выебет тебя ЖЕСТКО в первую ночь, а потом до упора не понимает, что вообще творится. Быстренько втюрится, особенно когда ты его запустишь в свою ВОЛШЕБНУЮ ПИЗДУ!!! А на обратном пути в Рим будь лапочкой, чтобы последнее впечатление было хорошее, но он не сильно обольщался.

А у нас тут вот что. Один филиппинец устроил тусовку в Редондо. Пэт Альварес — помнишь, он в католической был? И пришла Уэнди Хап в «Лукоже» и в бюстгальтере «Сааами» без сосков, плюхнулась Суслику на колени и давай извиваться. Он такой пытается ее столкнуть, а эта белая деваха говорит — давай мы с твоей подругой друг друга выпорем, и сама прямо ТЫЧЕТ ему в глаз соском — жирный такой, розовый ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ сосок. Ну и Суслик смотрит на меня — типа, ага, можете друг друга пороть, если охота, можете не пороть, мне вообще по барабану, только не скандаль. А эти филки, только что из Ирвинского универа, в гостиной порют друг друга как ненормальные, чтоб одного белого парня порадовать (не Суслика), и я ей тинкнула, типа, ТЕБЕ НЕ СВЕТИТ, УЭНДИ ХАП. Только не ЗАГЛАВНЫМИ, а в смысле нет, спасибо, этот парень, на котором ты скачешь, — это вообще-то МОЙ ПАРЕНЬ. А она ко мне такая ФИЗИЧЕСКИ подваливает и давай ВЕРБАЛИЗОВАТЬ, типа: «Ой, а я думала, ты лесба, ты ж из Элдербёрда, я не знала, что ты еще и феминаци», а я такая: «Ага, но будь я хоть крутейшей лесбой в Америке, тебе со мной даже групешником бы не светило», и где, ты думаешь, она оказалась под конец? В ванной, Пэт Альварес ее в жопу трахал и в морду ей ссал, а три его друга все это засняли и назавтра выложили на «ГлобалТины». КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, какие у нее рейтинги? Характер 764, Ебильность — 800+. Что ТАКОЕ с людьми?

2 июня

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон за границей:

Ынхи,

Вчера приходить твои оценки. Сэлли хотеть спрятать от меня конберт. У тебя 158. Очень низко. Ты не попадать даже в рутгерс на юридический. Я разочаровать что у тебя не выше оценки. Значить ты не очень студент. Я наю что иногда жизнь — постой, но тебе двадцать четыре. Большая девочка. Я большой не могу тебя толкать. Надо учиться а когда учиться больше ничего! Встречаться с хорошим мальчиком. Но с ним надо всегда осторожно потому что ты женщина. Не выдавать тайну. В риме есть корейский мальчик? Пожалуйста простить у меня плохой английский.

Я тебя Любить,

Мама

P. S. Папа говорить не надо говорить я тебя Любить, потому что я тебя баловать и корейские родители не говорить детям я тебя Любить, но я правда тебя Любить из глубины души поэтому и говорить!

Юни-сон за границей — Чхун. Вон. Пак:

Мам, положи, пожалуйста, десять тысяч долларов в юанях на мой счет в «ОбъединенныхОтходахСиВиЭсСитигрупКредит». Сдам вступительные на юридический еще раз, когда вернусь. Этель Ким получила 154, а у нее было три подготовительных курса, так что без разницы. У меня все нормально. Тут сложно работать, нужно permesso soggiorno, это вроде грин-карты, а американцев здесь ненавидят. А то бы я в какой-нибудь семье поучила язык, например. Я уже волонтерствую три часа в неделю в приюте для бездомных. Ты говорила папе? Нет, корейских мальчиков в Риме нет. Рим в Италии. Посмотри на карту.

3 июня

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон за границей:

Ынхи,

Почему ты думать тебе мама? Когда беда писать мне и не только про деньги. Когда ты юрист мама тобой гордиться и ты не просить у нее денег. Ты тоже гордиться потому что помогать маме и семье. Семья очень важно, иначе зачем БОГ поселить нас на земле? Я очень беспокойна за тебя и Сэлли. Папе нехорошо. Может быть это я виновата. Я особо молиться за тебя в церкви. Преподобный Чхо говорить у всех молодых особый путь. Ты знать какой у тебя особый путь? Пожалуйста рассказать мне если знать или мы вместе поискать. И пускай у тебя в сердце быть Исус. Это важно! А еще корейские мальчики везде. Сходить в корейскую церковь и найтить мальчика. Может быть ты не понимать мой плохой английский.

Я тебя Любить,

Мама

Юни-сон за границей — Чхун. Вон. Пак:

Что значит — папе нехорошо? Если происходит что-то плохое, вам с Сэлли надо уехать к Юнхюну. Мам! Блин, забудь на минутку про Исуса. ЭТО ВАЖНО. Ты меня пугаешь. Он что-то сделал с тобой или с Сэлли? Я вчера звонила восемь раз и все время попадала на голосовую почту. Вербализуй мне на «ГлобалТинах», когда прочтешь это письмо!

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон за границей:

Ынхи,

Не беспокоить себя. Папа немножко много пить и злиться потому что я сделать сундубу с прокислым тофу. Я сказать Сэлли пойти погулять но она спать в костевой комнате а я в подвале. Все хорошо! Ты получить перевод в «ОбъединенныеОтходы»? Посмотреть и проверить. Это многие деньги так что не разочаровай меня. Хорошего рима, ты хорошая студент в Элдербёрде, ты заслужить. Но теперь твоя жизнь начинать. Не делать больше ошибок! Не ходить к мигук[18] мальчику! У него плохие цели, даже у христиан. Я каждый день молиться Исусу, чтобы ты найти доброе счастье, какого у меня не быть, потому что наверное я делать грех против БОГА. Мне такой стыд. Писать Сэлли чаще. Она скучать. У тебя большая ответственность, потому что ты большая сестра. Мне очень жалко, что ты не получить оценки какие хотела. Тебе грустно, маме грустно. Тебе больно, маме еще больше больно.

Юни-сон за границей: Сэлли! Что такое с мамой и папой?

СэллиБарнарда: Ничего. Он расстроился из-за сунду-бу. Тебе-то что?

Юни-сон за границей: А на МЕНЯ ты почему злишься?

СэллиБарнарда: Я не злюсь. Отвали. В Риме есть летние бюстгальтеры «Сааами»?

Юни-сон за границей: Да, но они 80 евро.

СэллиБарнарда: Это сколько?

Юни-сон за границей: Слишком дорого. В «Сааами» на Элизабет-стрит гораздо дешевле, или просто на «Моднючке» закажи. Нафига тебе бюстгальтер, в котором соски видны? Тебе же вроде плевать на моду?

СэллиБарнарда: Их все носят. Даже в Форт-Ли.

Юни-сон за границей: А в Форт-Ли кто?

СэллиБарнарда: Сестра Грейс Ли.

Юни-сон за границей: Бона? Она же дура.

Юни-сон за границей: Сэлли, папа тебя бил?

СэллиБарнарда: Он говорит, что скучает по Калифорнии. Приемная всю неделю пустая. У корейцев в Нью-Джерси уже есть подиатры. Мама вообще не врубается.

Юни-сон за границей: Ладно, не отвечай. Спасибо, что оценки спрятала.

СэллиБарнарда: Мама все равно нашла. Как у тебя?

Юни-сон за границей: Познакомилась с симпотным белым парнем. Работает на «ЗемляОзерДжМФорд».

СэллиБарнарда: С корейским парнем встречаться легче. Семья и все такое.

Юни-сон за границей: Спасибо, мамуля.

СэллиБарнарда: Да я молчу.

Юни-сон за границей: Ага, может, я буду встречаться с корейцем, найду такого, как вот папа. Это называется «паттерн».

СэллиБарнарда: Неважно. Ты тратишь его деньги. У меня митинг в час.

Юни-сон за границей: Какой митинг?

СэллиБарнарда: Коламбия-Цинхуа против ДВА. На той неделе едем в Коламбию.

Юни-сон за границей: Что такое ДВА?

СэллиБарнарда: Департамент возрождения Америки. Двухпартийны. Ты что, новости вообще не смотришь?

Юни-сон за границей: Ты ПРАВДА злишься.

Юни-сон за границей: Сэлли, необязательно ведь с родителями жить. Можешь переехать в общагу Барнарда. Устроиться на платную стажировку или в магазине работать. Не надо бы тебе в Политику. Давай попробуем жизни радоваться, и все.

Юни-сон за границей: Сэлли? Ау? Хочешь, я вернусь? Если хочешь, завтра же прилечу. Буду о маме заботиться.

Юни-сон за границей: Сэлли, пожалуйста, не злись. Прости, что меня нет, когда я вам с мамой нужна. Я бестолочь.

Юни-сон за границей: Сэлли? Ау? Ты, наверное, ушла. У вас уже час дня.

Юни-сон за границей: Сэлли? Я тебя люблю.

4 июня

Леонардо ДАбрамоВинчи — Юни-сон за границей:

Эй, привет. Это Ленни Абрамов. Может быть, ты меня помнишь — мы в Риме встречались. Спасибо, что почистила мне зубы! Хи-хи. В общем, короче, я только что вернулся в СШ этой самой А. Учу аббревиатуры. Ты в Риме сказала КППИСУКП. Это значит «Катаюсь По Полу и Смотрю Увлекательную Крысиную Порнографию»? Видишь, не такой уж я и старый! В общем, я тут о тебе думаю. Не собираешься в Нью-Йорк? Если что, есть где остановиться. У меня приличная квартирка, 740 квадратных футов, балкон, вид на центр. До Тонино мне, конечно, далеко, но я готовлю вполне забойные жареные баклажаны. Могу даже спать на диване, если хочешь. Позвони или напиши, в любой момент. Я очень, очень, ОЧЕНЬ рад с тобой познакомиться. Пишу вот и запечатлеваю в памяти созвездия твоих веснушек (надеюсь, тебе это ничего).

С любовью,

Леонард

Выдра наносит ответный удар

Из дневников Ленни Абрамова

4 июня Нью-Йорк

Дорогой дневничок!

Я увидел толстяка во Фьюмичино, в зале ожидания первого класса. Там особый терминал для тех, кто летит в Штаты и в Госбезопасный Израиль, самый обшарпанный в римском аэропорту, где человек если не пассажир, то тычет в тебя дулом автомата или сканером каким-нибудь. У выхода на посадку нет даже кресел для пассажиров экономкласса, потому что когда стоишь, проще сканировать, внедриться во все складки плоти и просветить тебя все равно что шестисотваттной лампочкой. В общем, в зале первого класса жизнь существенно легче, и туда-то я и отправился — хотел глянуть, может, в последний момент найду Преимущественного Индивида, Жизнелюба какого-нибудь, который заинтересуется нашим Продуктом. Прямо видел, как захожу в кабинет босса Джоши и говорю: «Ты глянь! Даже в дороге твой Ленни ищет клиентов. Я как будто врач. Всегда начеку!»

Обитатели первого класса уже не те, что раньше. Большинство азиатских ПИИ нынче летают частными самолетами, но мой эппэрэт вычислил сканируемые лица — стародавнюю порнозвезду и ловкача из Мумбая, замутившего свою первую всемирную Розничную сеть. У всех имелись деньги, хоть и не двадцать миллионов северных евро приемлемого для инвестиций дохода, которых я искал, но еще был один дядька, с которого не считалось вообще ничего. Ну то есть его как будто и нет. У него не было эппэрэта — или, может, в «социальный» режим не переведен, или он заплатил какому-нибудь русскому парнишке, чтоб тот заблокировал все исходящие потоки. И выглядел он как пустое место. Сейчас люди так не выглядят. Не просто неважно — чудовищно. Толстяк, глаза в щеках утопли, подбородок ввалился, сальные волосы обвисли, из-под футболки практически вылезает жирная грудь, а там, где, надо думать, у него гениталии, штаны надуты отвратительным пузырем. На такого никто и не взглянет, кроме меня (да и я всего минутку посмотрел), потому что он на отшибе общества, потому что у него нет рейтинга, потому что он НКС, Непригоден к Сохранению, и ему нечего делать среди настоящих ПИИ в зале ожидания первого класса. Сейчас мне хочется наделить его неким героизмом: сунуть ему в руки толстенную книгу, нацепить ему на нос бифокальные очки еще толще. Хочется, чтоб он походил на Бенджамина Франклина. Но я ведь обещал тебе правду, дорогой дневничок. А правда в том, что увидев его, я насмерть перепугался.

Сплетя руки в паху, толстяк НКС глядел в окно и удовлетворенно покачивал головой, точно аллигатор на мелководье в солнечный денек. Никого из нас не замечая, он с воодушевлением истинного ценителя наблюдал, как новые самолеты «Китайских южных авиалиний» с дельфиньими носами ездят мимо облупленных 737-х «ЮнайтедКонтиненталДельтамерикэн» и равно паршивых «Эль-Алей».

После трехчасовой технической задержки мы наконец сели в самолет, и молодой человек в повседневном деловом костюме прошел по салону, снимая нас всех на видео; он то и дело переводил камеру на толстяка, а тот краснел и отворачивался. Оператор похлопал меня по плечу и на неторопливом южном английском велел посмотреть прямо в его угловатую антикварную камеру.

— Зачем? — спросил я. Этой чуточной крамолы ему, видимо, оказалось достаточно, и он отошел.

Мы взлетели; я постарался выбросить из головы и человека с камерой, и выдру, и толстяка. Возвращаясь из туалета, вместо этого Жирдяя я увидел лишь пастельный сгусток в углу, осиянный солнцем небесных высот. Я вынул из сумки потрепанный томик рассказов Чехова (жаль, что не могу читать его по-русски, как мои родители) и раскрыл на повести «Три года» — истории некрасивого, однако порядочного Лаптева, сына богатого московского купца, влюбленного в красавицу Юлию Сергеевну, которая существенно его моложе. Я надеялся отыскать полезные рекомендации ввиду соблазнения Юнис Пак и преодоления конфликта обликов. В какой-то момент Лаптев предлагает Юлии Сергеевне руку и сердце, и она сначала отказывает ему, а затем передумывает. Особенно меня вдохновил нижеследующий пассаж:

[Красавица Юлия Сергеевна] замучилась, пала духом и уверяла себя теперь, что отказывать порядочному, доброму, любящему человеку только потому, что он не нравится [выделено мной], особенно когда с этим замужеством представляется возможность изменить свою жизнь, свою невеселую, монотонную, праздную жизнь, когда молодость уходит и не предвидится в будущем ничего более светлого [выделено мной], отказывать при таких обстоятельствах — это безумие, это каприз и прихоть, и за это может даже наказать бог.

Из одного этого абзаца я сделал троякий вывод.

Пункт первый. Я знаю, что Юнис не верит в Бога и жалеет о своем католическом образовании, а значит, чтобы она полюбила меня, бесполезно взывать к божеству и его бесконечным карам, однако, подобно Лаптеву, я воистину «порядочный, добрый, любящий человек».

Пункт второй. Жизнь Юнис в Риме, сколь ни чувствен и ни прекрасен этот город, мне видится «невеселой, монотонной» и откровенно «праздной» (ну да, она волонтерствует пару часов в неделю у каких-то алжирцев, что ужасно мило, но, скажем прямо, не работа). Далее: я, конечно, не из богатой семьи, как чеховский Лаптев, но уровень моих ежегодных расходов составляет двести тысяч юаней, что даст Юнис некоторую свободу в сфере Розницы и, возможно, «изменит ее жизнь».

Пункт третий. Невзирая на все вышеизложенное, чтобы Юнис полюбила меня, одних денег недостаточно. Ее «молодость уходит и не предвидится в будущем ничего более светлого», как выразился Чехов о своей Юлии Сергеевне. Как мне воспользоваться этим обстоятельством применительно к Юнис? Как вынудить ее подстроить свою молодость к моей немощи? Похоже, в России девятнадцатого века дела с этим обстояли попроще.

Кое-кто из пассажиров первого класса на меня косился — ну еще бы, я ведь книжку открыл.

— Кренделек, эта штуковина воняет мокрыми носками, — сообщил молодой качок, сидевший рядом, старший альфа-самец по кредитам в «ЗемляОзерДжМФорд». Я поспешно запрятал Чехова в сумку и затолкал ее в глубину багажной полки. Пассажиры вновь уставились в свои мигающие дисплеи, а я вытащил эппэрэт и принялся громко тыкать пальцем в кнопки — вот, мол, как я люблю цифровые штучки, — а сам нервно оглядывал мерцающую пещеру салона, где одуревшие от вина богатые путешественники погрузились в свои электронные жизни. Тут вернулся молодой человек в деловом костюме и с камерой, остановился в проходе и давай снимать толстяка, чуть язык не вывалив от тупого злобного удовольствия (жертва его между тем спала или прикидывалась, будто спит, зарывшись головой в подушку).

Я искал улики против Юнис Пак. В сравнении со своими ровесниками возлюбленная моя была девушкой скромной, и ее цифровой след оказался скуден. Пришлось заходить с фланга, через сестру Сэлли и отца, агрессивного подиатра доктора Сэма Пака. Я подрочил свой перегревшийся от похоти эппэрэт и нацелил индийский спутник на южную Калифорнию, где прежде жила Юнис. Увеличил масштаб и разглядел кармазинную черепицу гасиенд к югу от Лос-Анджелеса, сплошные ряды прямоугольников в три тысячи квадратных футов, на которых с воздуха видны лишь крошечные серебряные загогулины кондиционеров на крышах. Все эти строения обступали полукруг бирюзового бассейна под охраной серых нимбов двух пальм, знававших лучшие времена, — иной флоры в комплексе не было. В одном из этих домов Юнис Пак училась ходить и говорить, соблазнять и насмехаться; здесь ее руки стали сильными, а фива густой; здесь лощеный калифорнийский английский одержал победу над ее домашним корейским; здесь она планировала невероятный побег в колледж Элдербёрд на Восточное побережье, на площади Рима, на разгоряченные кутежи сорокалетних на пьяцце Витторио и, надеялся я, в мои объятия.

Затем я посмотрел на новый дом д-ра и миссис Пак, квадратную голландскую постройку эпохи колониализма с одинокой зияющей трубой, неловко воткнутой в сугроб среднеатлантического снега под углом сорок пять градусов. Их прежний дом в Калифорнии стоил 2,4 миллиона долларов, не в юанях, а нынешний домик в Нью-Джерси — 1,41 миллиона. Я почуял снижение доходов ее отца и пожелал узнать больше.

Мой ретро-эппэрэт неторопливо перемешивал данные, из которых я делал вывод, что бизнес ее отца болеет. Появилась таблица с доходами за последние полтора года; отъезд из Калифорнии в Нью-Джерси был ошибкой, после него сумма в юанях неуклонно уменьшалась — июльский доход за вычетом расходов составил восемь тысяч юаней, около половины моего, а я ведь не содержал семью из четверых.

Сведений о матери не нашлось — она занималась только домом, — а вот о Сэлли, самой молодой Пак, данных полно. Из ее профиля я узнал, что она покрупнее Юнис — вес прочитывался в круглых щеках и плавных изгибах рук и груди. Однако ее холестерин ЛПНП существенно ниже нормы, а альфа-холестерин очень высок — вообще неслыханное соотношение. Даже с таким весом она вполне доживет до 120, если продолжит питаться как сейчас и станет по утрам заниматься гимнастикой. Изучив состояние ее здоровья, я глянул на ее покупки, а заодно прощупал и Юнис. Сестры Пак предпочитали сугубо деловые блузки XS, строгие серые свитеры, у которых выдающиеся лишь марка и цена, жемчужные серьги, стодолларовые детские носки (вот такие у них крошечные ножки), трусики в форме бантиков, швейцарские шоколадки в случайных гастрономах, обувь, обувь, а также обувь. Я понаблюдал, как их счет в «ОбъединенныхОтходахСиВиЭсСитигруп» растет и опадает, словно грудь дышащего зверя. Отметил привязку к какой-то «ПОПЫшности» и нескольким лос-анджелесским и нью-йоркским дорогим модным магазинам, с одной стороны, и к родительскому счету в «ОбъединенныхОтходах» — с другой, и ясно различил, как их драгоценный иммигрантский НЗ неуклонно и угрожающе тает. Я узрел семейство Пак во всей его арифметической полноте и возмечтал спасти их от самих себя, от идиотской потребительской культуры, которая потихоньку сосет из них кровь. Я хотел их проконсультировать, доказать им, что мне, такому же иммигрантскому сыну, можно доверять.

Затем я перешел на социальные сети. Передо мной замелькали фотографии. В основном Сэлли с друзьями. Азиатские детки тайком наливаются мексиканским пивом, красивенькие мальчики и девочки в пристойненьких хлопковых фуфайках на фоне роялей, покрытых салфеточками, растопыривают два пальца в линзы эппэрэтов, а по стенам в позолоченных рамочках висят пасторальные изображения Иисуса в блаженном свободном падении. Мальчики устраивают свалку на широкой родительской кровати, джинсы на джинсах, сверху тоже джинсы. Девочки сбились в кучку, глаз не отрывают от раскаленного эппэрэта, изо всех сил стараются смеяться, быть непосредственными и слегка, по-женски, «дурачиться». Сестрица Сэлли, чье лицо сияет обиженной добротой, обнимает такую же полную девочку в форме католической школы, та завела Сэлли руку за спину, по-детски показывает рожки, а в конце шеренги этого кордебалета из десяти отчаянно улыбающихся выпускниц колледжа моя Юнис — глаза холодно созерцают асфальтированную заплату калифорнийского двора и хлипкие антисобачьи ворота, губы с трудом растянуты и предъявляют линзе эппэрэта обязательный глянец трех четвертей улыбки.

Я закрыл глаза — пусть этот образ скользнет в пухнущий мысленный архив, посвященный Юнис. Потом взглянул снова. Меня поразила не ее фальшивая улыбка, нет. Что-то другое. Она отвернулась от линзы, одна рука навеки застряла в воздухе, не успев нацепить на нос солнечные очки. Я увеличил масштаб до 800 процентов и присмотрелся к тому глазу, что дальше от камеры. Под ним, сбоку, я увидел что-то вроде кожистого черного следа лопнувших капилляров. Я менял масштаб, ища объяснения изъяну на лице, не терпящем изъянов, и наконец различил отпечаток двух пальцев — нет, трех, указательного, среднего и большого, — ударивших ее по щеке.

Так, все. Завязываем с детективной работой. Хватит уже этой одержимости. Хватит играть в спасителя избитой девочки. Посмотрим, удастся ли мне одолеть три страницы, ни разу не помянув Юнис Пак. Посмотрим, способен ли я писать хоть о чем-нибудь, кроме своего сердца.

Потому что когда самолет наконец чиркнул колесами по гудрону в Нью-Йорке, я едва не пропустил танки и бронетранспортеры, что притаились среди островков выгоревшей травы между посадочными полосами. Я едва не проглядел солдат в грязных сапогах, что бежали подле нашего самолета, тряско спешившего затормозить, а встревоженный голос пилота по громкой связи тонул в рваном электронном шипении.

Самолет окружило то, что в Соединенных Штатах заменяет армию. Вскоре раздался стук в дверь, и под настойчивые офицерские выкрики снаружи стюардессы наперегонки бросились открывать.

— Что за херня? — осведомился я у молодого качка, того, что сетовал на запах моей книги, но он лишь прижал палец к губам и отвернулся, будто и я вонял, как сборник рассказов.

Они вошли в салон первого класса. Человек девять, в засаленном камуфляже, в основном за тридцать (видимо, для Венесуэлы староваты), под мышками пятна пота, бутылки с водой приторочены к пуленепробиваемым жилетам где придется, «М-16» прижаты к груди, не улыбаются, ни слова не говорят. Три бесконечные минуты они сканировали нас своими громадными и бурыми портативными эппэрэтами; американский контингент обиженно помалкивал, пассажиры из Италии сердито и напористо заговорили. А потом началось.

Они схватили его под белы руки и попытались поднять, но туша пассивно сопротивлялась. Американцы тотчас отвернулись, а итальянцы заорали «Che barbarico!» и «А cosa serve?»[19].

Страх уродливого толстяка омывал салон волнами гнили. Мы это почуяли, еще не услышав его голос, который, как и его обладатель, не отвечал требованиям времени — он был слаб, беспомощен и жалок.

— Что я сделал? — промямлил он. — Посмотрите в бумажнике. Я двухпартиец. В бумажнике посмотрите. У меня билет первого класса. Я ответил бобру на все вопросы.

Я украдкой глянул на его мучителей — они зажали толстяка в кольцо и не снимали пальцев со спусковых крючков. На их форму вкривь и вкось пришили эмблемы — меч поверх короны статуи Свободы, — по-моему, знак Нью-йоркской сухопутной национальной гвардии. И все же я чувствовал, что эти пригородные белые парни не из какого не из Нью-Йорка. Медлительные, неуклюжие, вымотанные, как будто их ткнули в зрачок, а потом нарисовали черные круги вокруг глаз.

— Ваш эппэрэт, — сказал один толстяку.

— Дома забыл, — громким шепотом ответил он, и мы все поняли, что он врет. В конце концов солдаты вздернули его на ноги, и салон заполнился скулежом взрослого человека, у которого давно не бывало случая попрактиковаться. Я оглянулся и увидел его мешковатые штаны, совсем не по фигуре, слишком велики для неожиданно тощих ног. Вот и все, что я видел и слышал касательно крамольного пассажира рейса номер 023 «ЮнайтедКонтиненталДельтамерикэн» Рим — Нью-Йорк, потому что солдаты как-то умудрились прекратить его плач, и до нас доносились только шлепки его мокасин под аккомпанемент ровного стука солдатских сапог.

Но это был еще не конец. Итальянцы сердито заголосили о состоянии нашего больного государства, забормотали что-то об «il macellaio», «мяснике» Рубенштейне, чей замаранный кровью и вооруженный топором визаж светится в Риме на плакатах на каждом углу, и тут в салон вошла другая группа солдат.

— Граждане США, поднимите руки, — велели нам.

Моя плешь в форме Огайо похолодела и вжалась в подголовник. Что я такого сделал? Зря я сказал выдре, как зовут Фабрицию? Надо было ответить: «Не хочу отвечать»? Выдренок говорил, я имею право. Может, я слишком далеко прошел навстречу? Уже пора доставать и предъявлять гвардейцам эппэрэт с контактами Нетти Файн? Меня тоже выволокут из самолета? Мои родители появились на свет там, где раньше был Советский Союз, а моя бабушка пережила последние годы при Сталине — правда, едва-едва, — но у меня отсутствует генетический инстинкт противостояния разнузданным властям. При столкновении с чужой силой я рассыпаюсь. И в ту минуту, когда моя рука пустилась в дальнее странствие с колена в напитанный страхом воздух салона, я мечтал, чтобы рядом оказались мои родители. Я хотел, чтобы мама положила руку мне на затылок, — в детстве ее прохладное касание всегда успокаивало меня. Я хотел услышать, как родители вслух говорят по-русски, — мне всегда казалось, что это язык коварной уступчивости. Я хотел, чтобы мы смотрели в лицо этой угрозе вместе, — вдруг меня расстреляют за измену родине, а мама с отцом узнают об этом от соседа, из полицейского рапорта, от ведущего их драгоценного «ФоксЛиберти-Ультра» с лицом как картофелина? «Я вас люблю», — прошептал я в общем направлении Лонг-Айленда, где живут мои папа и мама. Призвав на подмогу спутниковые мощности воображения, я приблизил к глазам волнистую зеленую крышу их скромного новоанглийского коттеджа, и мелкие циферки, стоимость в юанях, закачались над таким же малюсеньким зеленым пятном их заднего двора, достояния рабочего класса.

А потом я захотел, чтобы в эти последние минуты рядом была Юнис. Захотел ощутить ее молодую беспомощность, моя ладонь гладила бы ее по костлявой коленке, прогоняя страх, говорила бы ей, что я один способен ее защитить.

Девять человек подняли руки. Американцы.

— Достаньте свои эппэрэты.

Мы подчинились. Без вопросов. Я протянул свой гаджет с подчеркнутой мольбой, точно пристыженный щенок, который показывает лужу в своей конуре. Данные с моего эппэрэта скопировал и просканировал эппэрэт военного образца, принадлежавший юноше, у которого под длинным зеленым козырьком, похоже, отсутствовало лицо. Я разглядел только его руки, жилистые руки газонокосильщика. Он глянул на меня, склонив голову, вздохнул, посмотрел на часы.

— Ладно, ребята, пошли! — крикнул он.

Салон первого класса опустел в мгновение ока. Мы помчались по трапу на растрескавшуюся ВПП Дж. Ф. Кеннеди, и она содрогалась под армадами бронетранспортеров и кочевыми стадами багажных тележек. Летняя жара огрела меня по влажной спине — ощущение было такое, будто на мне только что потушили пожар. Я вынул свой американский паспорт, стиснул его, пальцем ощупывая тисненого золотого орла, еще надеясь, что он не вовсе лишен смысла. Помнится, родители говорили, что им повезло — они уехали из СССР в Америку. Господи всемогущий, думал я, хоть бы в этом новом мире еще осталось такое везение.

— Пожалуйста, подождите на «базе безопасности», — прорыдала нам стюардесса. Мы пошли к загадочному строительному обнажению среди заброшенных ветшающих терминалов, нагроможденных друг на друга и напоминавших серые трущобы где-нибудь в Лагосе. Оглядели утомленные здания до срока состарившейся страны; вдалеке, за танками и бронетранспортерами, над недостроенным футуристическим комплексом грузового терминала «Китайских южных авиалиний» вздымались подъемные краны. К нам покатил танк, и девять первоклассных американцев инстинктивно задрали руки. Танк затормозил совсем близко; из люка выпрыгнул солдатик в майке и шортах и воткнул рядом с танком дорожный знак, черными буквами по оранжевому:

ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРИЗНАВАТЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ ДАННОГО ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА («ОБЪЕКТА») НА РАССТОЯНИИ МЕНЕЕ 0,5 МИЛЬ ОТ ПЕРИМЕТРА БЕЗОПАСНОСТИ МЕЖДУНАРОДНОГО АЭРОПОРТА ДЖОНА Ф. КЕННЕДИ. ПРОЧТЕНИЕ ДАННОГО СООБЩЕНИЯ ПОДРАЗУМЕВАЕТ ОТРИЦАНИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ ОБЪЕКТА И СОГЛАСИЕ С ВЫШЕИЗЛОЖЕННЫМИ УСЛОВИЯМИ.

— Департамент возрождения Америки, Директива о безопасности IX-2.11 «Вместе мы удивим мир!»

Итальянцы, уверившись, что худшее позади, обсуждали события последних десяти минут, словно пережили увлекательное геополитическое приключение; итальянки болтали о сумочных магазинах в Нолите, где можно изнасиловать недужный доллар с особым цинизмом. И тогда я осознал, что запах жирдяйского страха так и не выветрился у меня из ноздрей, запутался в толстых волосках, похожих на хоботки, — на моей постели в Риме Юнис опасливо дергала за них и шептала: «Фу-у, какая дрязь». Не успев сообразить, что творится, я уже сидел на полу на базе безопасности, раскидав отказавшие ноги, руками цепляясь за воздух новой Америки, словно лунатик или атлет на разминке. Паспорт я уронил. Итальянцы бубнили в мою сторону что-то сочувственное. Они чутко улавливают болезнь, эти тонкие древние люди. Из моего рта текли звуки, которые Юнис называла «вербализация», но даже если бы ты прижался ухом к моим губам, ты бы все равно не понял ни слова.

Мой единственный мужчина

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобая Тинах»

5 июня

Формат: стандартный длинный английский текст Суперидея «ГлобалТинов»: Исследования Гарвардской школы моды доказывают, что злоупотребление печатанием приводит к некрасивым утолщениям запястий. Переходите на Изображения сегодня — оставайтесь ГлобалТином навсегда!

Юни-сон за границей — Зубоскалке:

Милая Прекрасная Пони!

Как оно, шалава? Ужасно жалко, что тебя здесь нет. Мне так нужно кому-то вербализовать, а на «Тинах» не выходит нормально. Я совсем запуталась. Поехала в Лукку с Беном (это который Кредитор), и он был очень милый, везде за меня платил, и за роскошный номер в отеле тоже, повел гулять вдоль стен города и в дико прекрасную остерию, где все его знали, и мы там пили вино за 200 евро. И я все думала, какой из него получится идеальный парень, и от его горячего худого тельца меня прямо в жар бросало. Но я вдруг просто ни с того ни с сего говорила ему, что у него ноги вонючие, или что он косой, или что лысеет (хотя это полнейшее ВРАНЬЕ), и он сразу становился весь такой интро, включал общий доступ на эппэрэте, чтоб я не знала, о чем он думает, а потом сидел и таращился в никуда. И нельзя сказать, что мы не того. Мы того. И неплохо. Но сразу после у меня случился панический приступ с рыданиями, и Бен меня утешал, говорил, что я выгляжу как потаскуха, что у меня Ебильность 800+ (абсолютно НЕТ, потому что в этом Риме фиг найдешь парикмахера, который умеет с азиатскими волосами), но у него ничего не вышло. Мне было ужасно стыдно. Я совсем не заслужила такого, как Бен, и когда мы вместе ходили по улицам, я все представляла, как он идет с шикарной супермоделью или очень умной, но сексуальной Медиасамкой. Такой, которую он по правде заслуживает, а не с этой вот бестолковой девицей.

Мама прислала глобалтинку, говорит, по сути дела, что отец опять за свое. Сэлли пришлось ночевать в гостевой наверху, а маме в подвале, потому что он, когда напивается, не может по лестницам ходить, или, по крайней мере, заранее слышишь, что он идет.

Я пыталась выспросить у Сэлли, что творится, а она только вяло отговаривается, типа, мама испортила тофу, у папы нет пациентов, так что это мама виновата, или пациенты, или кто угодно, только не он. В общем, я ищу дешевые авиабилеты, потому что мне, конечно, нравится сорить тут деньгами этого ублюдка, но я отвечаю за то, что происходит с Сэлли и с мамой, понятно же.

По-моему, я как бы отчасти влюбляюсь в Бена, но знаю, что мне не светит, потому что другая часть меня, которая больная, думает, что мой единственный мужчина — это отец. Как только с Беном происходит что-нибудь чудесное, я вдруг думаю обо всем хорошем, что делает ОТЕЦ, и начинаю по нему СКУЧАТЬ. Ну, я рассказывала — когда у него была практика в Калифорнии, он помогал мексиканцам, и если у них не было страховки, а у них страховки никогда не бывает, он им лечил ноги забесплатно. Может, я плохая дочь, раз его бросила и сбежала аж в Европу? Господи, прости меня, пожалуйста, за этот словесный понос. Ой, а помнишь, как мы жили в Лонг-Биче и ты у нас ночевала? Помнишь, мама поднимала нас, типа, в семь утра — кричала «Иииирона! Иииирона![20] Кто рано встает, тому бог подает!» Я так по тебе скучаю, Прекрасная Пони.

Зубоскалка — Юни-сон за границей:

Милая Прекрасная Панда,

Как оно, сучара? Получила твое письмо, когда выходила из машины около «МолодаМанда» в Топанге, и потом все время грустила. Одна продавщица даже стала вербализовать, спрашивала, чего это со мной, и я ей такая: «Я думаю», — а она такая: «Зачем?»

Не знаю, что тебе сказать. Наверное, иногда родители ужасно разочаровывают, но других у нас нет. Надо, видимо, уважать их все равно, а если они делают гадости — просто убраться с дороги и любить их в десять раз сильнее. Жалко, что у тебя нет старшего брата, потому что вот у нас старший брат принимает удар на себя. Отстойно, наверное, быть старшей сестрой в семье, где нету мужуков.

В общем, про Бена — я думаю, ты апрельделенно все делаешь ровно как надо! Он же не знает, что это все потому, что у тебя внутри буря, он думает, ты просто крутая потаскуха и чтобы тебя заполучить, надо лезть из кожи вон. А член у него какой? Такой, типа, — загнутый вниз и чуть-чуть вбок? У Суслика такой (он у меня в АН — у него Агрегат Незаурядный), и я вот думаю — у всех белых так, с загибом? Видишь, какая я целка? Ха-ха.

Ты можешь мне вербализовать в любое время дня и ночи, ты же знаешь. Все равно я половину времени сама не понимаю, что делаю, но я так рада, что мы можем друг другу довериться, потому что иногда жизнь такая, что я, типа, даже описать не могу. Как будто я плыву, и едва кто-нибудь подплывает или я к кому-нибудь, возникает сплошная СТАТИКА. Иногда люди мне вербализуют, а я смотрю им в рот и такая: ЧЕГО? О чем ты говоришь? Как я буду тебе вербализовать и вообще какая разница, что наружу выходит? Ты вот хотя бы взяла и уехала из дома, в РИМ! Кто еще на такое способен? Кстати, там у вас в Италии продают такие прозрачные трусы, называются «ПолнаяКапитуляция»? Кажется, миланские, но не могу найти на «Моднючке» и на «ПОПЫшности». Если они бывают темно-синие, я тебе деньги отдам, честно. Ты знаешь мой размер, потаскуха. Я тоже ужасно по тебе скучаю, Прекрасная Панда. Возвращайся в солнечную Кали! У меня от таблеток, по-моему, лобковый зуд. Это вот КАК?

7 июня

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон за границей:

Ынхи,

Как сегодня ты. Надеяться ты не беспокоиться. Хорошо что писать Сэлли. Младшая сестра всегда брать пример со старшей. Мы с папой пойти в церковь и вместе поговорить с преподобным Чхо. Я дать папе извинения что все время не думать как он много работать и ему все надо идеальное, особенно сундубу, это же его любимо!:) Папа пообещать, что если ему нехорошо, мы СНАЧАЛА вместе помолиться БОГУ, чтобы он нас наставить, а ПОТОМ он ударить. Потом преподобный Чхо почитать нам Писание, там говорить, что женщина вторая после мужчины. Он говорить мужчина голова, а женщина рука или нога. И еще мы вместе молиться и я нарочно заключить тебя и Сэлли потому что у нас с папой никого нет кроме тебя и сестры. Иначе мы бы не уехать из Кореи, она теперь богаче Америки и политических проблем не столько, но откуда нам знать, когда мы ехать? Теперь мы даже в Форт-Ли видеть танк на Центр-авеню. Для меня очень страшно, как в Корее в 1980 очень давно, когда быть беспорядок в Кванджу[21] и погибнуть много людей. Надеяться с Сэлли на Манхэттене ничего не случиться.

В общем потому что мы все тебе оставить, на тебе большая ответственность перед папой и мамой и сестрой.:)

Я только что научиться делать счастливую улыбку. Тебе нравить? Ха-ха. Дать мне гордость за тебя и ожидать от тебя как раньше.

Я тебя всегда любить,

Мама

Юни-сон за границей — Чхун. Вон. Пак:

Мам, может, вам с Сэлли приехать в Рим? Она бы на будущий год поучилась в летней школе. Снимем квартиру побольше, я вас по городу повожу. Вы заслужили пожить без папы. Тут есть христианская (некатолическая) церковь, службы на корейском, будем вкусно есть и вообще веселиться. Я думаю, мне легче сосредоточиться, если я знаю, что с вами все в порядке, и тогда я лучше сдам экзамены.

Люблю тебя,

Юнис

Юни-сон за границей: Сэлли, хочешь трусы «ПолнаяКапитуляция»? Прозрачные, с клапаном, у польских порнозвезд в «ЖопоДокторе» такие.

СэллиБарнарда: С подкладными бедрами?

Юни-сон за границей: Вроде бы. Я почему-то не могу достучаться до «ЖопоДоктора». В Италии ничего не работает.

СэллиБарнарда: Прозрачные, их можно под «Лукожей» носить.

Юни-сон за границей: А также под нормальными джинсами. Не будешь «выдавать тайну», как мама выражается.

СэллиБарнарда: Ха-ха-ха. Кван говорит, новенькие корейские девки в ЛА даже презиками не пользуются, чтоб их парни думали, будто они целки. А им, типа, 28! Просрочены уже.

Юни-сон за границей: БЭ-Э. Но я не поняла. Ты хорошо звучишь. Все нормально?

СэллиБарнарда: Папе вроде получше. Приходил ко мне в душ петь хором.

Юни-сон за границей: В ДУШ?

СэллиБарнарда: Ну я занавеску задернула, ага?

Юни-сон за границей: Она же пластиковая.

СэллиБарнарда: А «ПолнаяКапитуляция» в Италии дешевле? Ты знаешь мой размер. Но я вообще-то на размер толще. Отврат.

Юни-сон за границей: Кончай жрать. И не пускай папу в душ.

СэллиБарнарда: Он не прямо В ДУШЕ. С ним прикольно петь. Мы спели «Сестру Христа»[22] и эту, из «Стоматолога Ли Дан Хи». Помнишь, как папа от этого сериала бесился? Как оно называлось — норэбан[23], мы еще туда ходили?

Юни-сон за границей: Что-то такое на Олимпе. Приезжай летом в Рим.

СэллиБарнарда: Не могу. Учусь. И мы на той неделе едем в Коламбию, и еще другие протесты летом.

Юни-сон за границей: Мама говорит, она видела танк в Форт-Ли. Ну правда, Сэлли. Не надо Политики. Приезжай в Рим! Тут в двадцати минутах гигантский торговый центр, и осенняя коллекция «Сааами», и летняя линия «МолодаМанда», и все со скидкой минимум 80 %.

СэллиБарнарда: Доллар же вроде совсем ничего не стоит?

Юни-сон за границей: И все равно экономишь. Ну 80 %, алло? Сама посчитай, ботанка!

СэллиБарнарда: Я не могу. Надо с мамой быть.

Юни-сон за границей: Так бери ее с собой!

СэллиБарнарда: Юнис, вот подумай сама: ты хочешь всех собрать, всех поменять — и все будут счастливы? Так не бывает.

Юни-сон за границей: А что мне делать? Молиться Исусу, чтоб он «вразумил папино сердце»?

СэллиБарнарда: Я преподобного Чхо не люблю, ты знаешь, но я выучила в церкви один урок: смирение. Так уж оно все устроено. Вот такие у меня родители. Надо принять свои недостатки и стараться сделать, что можно, с тем, что дал мне Бог. Если этого не понять, будешь несчастна.

Юни-сон за границей: Иными словами, откажись от всего, и пусть Исус освещает путь. И, кстати, я УЖЕ несчастна.

СэллиБарнарда: Я ни от чего не отказываюсь. Стану кардиологом, буду прилично зарабатывать, папа сможет бросить работать и перестать думать про вонючие белые ноги. И, может, нашей семье станет полегче.

Юни-сон за границей: Ну да, конечно, и все проблемы решатся.

СэллиБарнарда: Спасибо, что одобряешь мои мечты. Ты совсем как папа, и даже сама этого не понимаешь. Сиди в своем Риме. Мне здесь двух таких не надо.

Юни-сон за границей: Я не хотела.

СэллиБарнарда: Да неважно.

Юни-сон за границей: Я очень тобой горжусь.

Юни-сон за границей: Я бестолочь, ясно?

Юни-сон за границей: Ты вообще тут? Я тебе куплю «ПолнуюКапитуляцию», но бюстгальтер без сосков — это ты, пожалуйста, сама.

Юни-сон за границей: Сэлли! Ты ведь знаешь, как мне грустно, когда ты меня вот так выключаешь.

Юни-сон за границей: Ты ведь знаешь, я все на свете сделаю, чтобы вы с мамой были счастливы. Может, я и ПРАВДА пойду на юридический, буду работать в Рознице Высшего Класса, купим маме квартирку на Манхэттене, ей там будет безопаснее.

Юни-сон за границей: Сэлли, я возвращаюсь домой. Ау? Прилечу, как только найду дешевые билеты.

Заблуждения Чистого Бытия

Из дневников Ленни Абрамова

6 июня

Дорогой дневничок!

Вот какое письмо от Джоши появилось в моем эппэрэте сразу после пытки в «Дж. Ф. К»:

Дорогой Макака-Резус, ты тут? У нас масса позитивных перемен и сокращений; оставайся Риме считаешь нужным; будущая зарплата & занятость = давай обсудим.

Это еще что? Джоши Голдманн, работодатель и эрзац-папаша, решил меня уволить? Отослал меня в Европу, чтоб я под ногами не путался?

У меня еще с детства завалялся старый блокнот «Пять звезд» из «Мида» — до смерти хотелось его к чему-нибудь приспособить. Я выдрал оттуда настоящий лист бумаги, положил на кофейный столик и записал нижеследующее — по правде записал, от руки.

Краткосрочная стратегия выживания,

а затем бессмертия

по возвращении в Нью-Йорк после фиаско в Европе

Ленни Абрамов, бакалавр искусств, М. Б. А.

снизить расходы; откладывать деньги на процедуры первого этапа дехронификации; удвоить продолжительность жизни за двадцать лет, а затем увеличивать ее экспоненциально до развития импульса, необходимого для достижения Бессрочного Продления Жизни.

2) Заставить Джоши защитить тебя. Оживить отцовско-сыновние отношения как реакцию на политическую обстановку. Рассказать о том, что случилось в самолете; пробудить еврейские чувства ужаса и негодования пред лицом несправедливости.

3) Любить Юнис. Несмотря на то что она далеко, стараться видеть в ней возможного партнера; воображать ее веснушки, представлять, что она тебя любит, дабы снизить уровень стресса и рассеять одиночество. Ее потенциальная сладость подсластит твое счастье!!! Потом уговорить ее вернуться в Нью-Йорк, и пускай она станет — в стремительной прогрессии — брыкающейся любовницей, осмотрительным компаньоном, красивой молодой женой.

4) Заботиться о друзьях. Встретиться с ними сразу после Джоши и постараться воссоздать духовную общность с ЛДН Ноем и Вишну.

5) Быть добрым к родителям (в разумных пределах). Может, они с тобой и жестоки, но они — твое прошлое, они — это ты. 5 а) Выявлять сходство с родителями. Они выросли в условиях диктатуры, и однажды ты тоже можешь там очутиться!!!

6) Быть благодарным за то, что имеешь. По сравнению с другими ты не так уж плохо устроился. Вспомни о бедном толстяке в самолете (где он сейчас? что с ним сделали?) и будь счастлив тем, что ты не он.

Я сложил листок и сунул в бумажник — буду сверяться, если что. «А теперь, — сказал я себе, — действуй!»

Начал я с благодарности за то, что имею (пункт № 6). Во-первых, я имею 740 квадратных футов, составляющих мою долю острова Манхэттен. Я живу в последнем городском оплоте среднего класса, высоко-высоко в краснокирпичном зиккурате, который профсоюз еврейских швейников возвел на берегу Ист-Ривер в те дни, когда евреи еще зарабатывали шитьем. Ты как хочешь, но в этих уродливых кооперативах полно настоящих стариков, которые рассказывают подлинные истории (хотя сюжеты зачастую извилисты и следить за ними трудновато; напр., кто такой этот «Диллинджер»[24]?).

Затем я испытал благодарность за свою Книжную Стену. Посчитал книжки на двадцатифутовой модерновой книжной полке — проверил, не переставил ли их местами и не использовал ли на растопку мой субарендатор.

— Вы мои священные, — сказал я книгам. — Я один по-прежнему думаю о вас. Но я сохраню вас навечно. Настанет день — и я вновь приведу вас к власти.

Ужасная клевета молодого поколения: мол, книги воняют. И однако же, готовясь к неизбежному приезду Юнис Пак, я решил подстраховаться — возле своей библиотеки пофукал аэрозолем «Дикие цветы» и помахал руками, подгоняя распыленный аромат поближе к книжным корешкам. Затем сказал спасибо за прочее свое имущество: модульную мебель и округлую электронику, комод середины 1950-х а-ля Корбюзье, набитый сувенирами прошлых амурных историй, в том числе — довольно пикантными и пахнущими гениталиями, но также и омытыми печалью, которую, надо признаться, мне давно пора научиться забывать. Я поблагодарил за столик на балконе (собрать было очень трудно, одна ножка до сих пор короче остальных) и al fresco[25] выпил на редкость невкусный, совсем не римский кофе, глядя на муравейник небоскреба в центре, кварталах в двадцати от меня; поток военных и гражданских вертолетов полз мимо распухшего шпиля башни «Свобода», и вообще весь центр блестел и гудел. Я поблагодарил за домики, загромождавшие передний план, так называемые «Дома Владека», что красным кирпичом выказывали солидарность с моим кооперативом, не то чтобы гордясь собою, но смиренно ощущая себя нужными, а тысячи их обитателей готовились к летнему теплу и, если мне позволено строить гипотезы, летней любви. Даже с сотни футов я порой слышал болезненные любовные крики тех, кто жил в «Домах Владека», занавесившись драными пуэрториканскими флагами, а порой оттуда доносился озлобленный рев.

Имея в виду любовь, я решил сказать спасибо и за время года. Для меня переход из мая в июнь знаменуется радикальной сменой гольфов на носки. Я влез в белые льняные брюки, крапчатую рубашку «Пингвин» и удобные малайские кроссовки и таким образом успешно слился с населением нашего кооператива — теми его слоями, которым за девяносто. Кооператив входит в ЕСПС — Естественно Сложившееся Пенсионное Сообщество, эдакую Флориду местного розлива для тех, кто слишком слаб или беден, чтобы поближе к смерти переселиться в Бока-Ратон. У лифта, в окружении увядших ЕСПСников в электроколясках и их ямайских сиделок, я по Доске Смерти подсчитал ежедневную убыль. Только за последние два дня в мир иной отчалили пятеро местных обитателей. Умерла Наоми Марголис — она жила надо мной в Е-707, и было ей за восемьдесят, — и ее сын Дэвид Марголис приглашал эклектичный состав ее соседей — молодых Медийщиков и Кредиторов, престарелых овдовевших швей с социалистическими наклонностями и неуклонно размножающихся ортодоксальных евреев — «почтить ее память» у него в Тинеке, штат Нью-Джерси. Я восхищался миссис Марголис — она прожила очень долго, — но если примириться с мыслью о том, что память способна заменить человека, на Бессрочное Продление Жизни тоже логично забить. Пожалуй, можно сказать, что я восхищался миссис Марголис и ненавидел ее. Ненавидел за то, что отказалась от жизни, дождалась, пока прилив накатит и отхлынет, унося ее дряхлое тело. Возможно, я ненавидел вообще всех стариков в доме, хотел, чтоб они наконец исчезли и не мешали мне бороться с собственной смертностью.

В своем модном стариковском прикиде я изящно похромал по Грэнд-стрит к Ист-Ривер-парку, на каждый тротуар ступая с громогласным «ой» — таковы пароль и отзыв в нашем районе. Я сел на любимую скамейку рядом с приземистым и кривоногим реализмом якорной стоянки у Уильямсбергского моста и отметил, до чего эта конструкция отдельными своими частями напоминает груду ящиков из-под молока. Я выразил благодарность за матерей-подростков из «Домов Владека», зацеловывающих синяки своим чадам («Мамочка, меня пчела потрогала!»). Я наслаждался, слыша, как дети взаправду говорят на языке. Раздутые глаголы, взрывные существительные, восхитительно путаные предлоги. Язык, а не данные. Много ли пройдет времени, прежде чем эти ребята погрузятся в густой клацающий эппэрэтный мир их занятых матерей и отсутствующих отцов?

Потом я заметил цветущую старую китаянку, которая просто напрашивалась на благодарность, и со скоростью полфарлонгла в час зашагал за ней по Грэнд-стрит, а потом по Восточному Бродвею, наблюдая, как она щупает экзотические клубни и рукой шлепает какую-то серебристую рыбу. Она делала покупки с пригородным энтузиазмом, покупала все, что под руку подворачивалось, а после каждого приобретения отбегала к одному из деревянных телеграфных столбов, что выросли теперь по улицам.

Сэнди, мой модный римский приятель, рассказывал про Кредитные столбы, соловьем заливался про то, какой у них крутой ретродизайн, и дерево местами нарочно сучковатое, а вместо кабелей разноцветные электрогирлянды. Старомодность Кредитных столбов, очевидно, должна была напоминать о более стабильных периодах истории нашей страны, вот только на уровне глаз в столбах светились крошечные счетчики со светодиодами: идешь мимо, а они считывают твой Кредитный рейтинг. На верхушках развевались лозунги Департамента возрождения Америки на нескольких языках. В китайских кварталах Восточного Бродвея — «Америка славит своих транжир!» на английском и китайском, с мультяшным скаредным муравьем, радостно скачущим к кургану завернутых рождественских подарков. В латинских кварталах Мэдисон-стрит — на английском и испанском: «Копи на черный день, huevón[26]» с хмурым кузнечиком, предъявляющим зрителю пустые карманы трапециевидного пиджака-«зута». Эти лозунги перемежались другими, на трех языках:

Мест нет

Избегай депортации

Латиносы копят

Китайцы тратят

ВСЕГДА поддерживайте свой Кредитный рейтинг

в рамках лимита

Департамент возрождения Америки

«Вместе мы удивим мир!»

При виде того, как целые человеческие расы запросто подгоняются под стереотипы, меня сотрясла необременительная либеральная дрожь, однако мой внутренний вуайерист желал узнать, какой у кого Кредитный рейтинг. У старой китаянки — пристойные 1400, но у других — молодой латиноамериканской мамочки, даже у расточительного хасидского подростка, что пыхтел вниз по улице, — красные мигающие циферки показывали ниже 900, и я за них встревожился. Я прошел мимо одного Столба, он считал данные с моего эппэрэта, и я увидел собственный рейтинг, весьма впечатляющие 1520. Однако рядом с рейтингом мигала красная звездочка.

Это что же, выдра не сняла флажок?

Я отправил тинку Нетти Файн, но в ответ получил устрашающее «Адресат удален». Это как понимать? Никто никогда не удаляется с «ГлобалТинов». Я попробовал отследить ее по «ГлобалСледу», но получил ответ еще ужаснее: «Адресат не найден/неактивен». Как это может быть, что человека нельзя найти?

В Риме мы с Сэнди ходили обедать к Тонино и обсуждали, о чем ностальгируем, вспоминая Манхэттен. Я больше всего скучал по жареным пельменям со свининой и зеленым луком на Элдридж-стрит, он — по стареющим чернокожим командиршам в газовой компании или в бюро по трудоустройству, которые звали его «миленький», или «сладенький», а иногда «малыш». Вовсе не гейские штучки, говорил Сэнди, просто эти негритянки его успокаивали, он с ними расслаблялся, как будто на миг совершенно незнакомый человек дарил ему любовь и материнскую заботу.

Пожалуй, вот этого мне и не хватало сейчас, когда Нетти Файн «неактивна», Юнис за шесть часовых поясов от меня, Кредитный столб всех преобразует в трехзначные числа, невинного толстяка выволакивают из самолета, а Джоши говорит мне, что «будущая зарплата & занятость = давай обсудим», — мне не хватало капельки любви и материнской заботы.

Я бродил туда-сюда по восточным кварталам Грэнд-стрит, пытаясь взять себя в руки, вписаться в обстановку. Но Кредитные столбы — это еще не все. За год, миновавший с моего отъезда в Рим, район изменился. Чахлые заведения по-прежнему на месте — ветшающие забегаловки с линолеумом на полу, с названиями вроде «Хижина „Пицца Хоть Куда“», где безденежные клиенты тычут пальцами в клавиатуры старых компьютерных терминалов и размазывают по лицу оливковое масло, а в углу заплесневелый десятитомник «Новой энциклопедии популярной науки» 1988 года караулит посетителей, умеющих читать. Но в населении ощущалась незнакомая бесцельность, безработные ковыляли по улицам, усеянным куриными костями, точно вылакали пинту хлебного спирта, а не шеренгу бутылок лагера «Негра Моделос», и лица у них были залакированы депрессией, какую я обычно различаю в отце. Семилетняя ангелица с косичками выкрикивала в свой эппэрэт: «Еще раз эта черномазая жопу свою покажет — врежу ей в живот!» Престарелая еврейка из моего кооператива упала на запекшийся асфальт и лежа медленно крутилась, точно черепаха, а ее друзья нависли над ней защитным тентом. Алкаш в цветастой гуайавере присел под утыканным лезвиями забором развалившегося дорогого кондоминиума, стянул штаны и начал испражняться. Я и прежде видел, как этот господин публично срет, но сейчас он так болезненно кривился, так отчаянно растирал голые ляжки, будто их не грела даже июньская жара, так прерывисто порыкивал в исполосованное облаками портовое небо нашего города, что знакомая улица заскользила прочь от меня, утекая в Ист-Ривер, в новую складку времени, где все мы скинем штаны и примемся неистово срать на родную землю.

Над канализационным люком посреди людного перекрестка Эссекса и Деланси припарковался БТР с эмблемой Нью-йоркской сухопутной национальной гвардии, и над толпами, заполонившими пейзаж мирного Нижнего Ист-Сайда, на 180 градусов поворачивался пулемет Браунинга.50 калибра, туда-сюда, как заторможенный метроном. Машины по всей Деланси-стрит стояли. Безмолвная пробка — никто не решался гудеть на военный транспорт. Угол, где стоял я, опустел, и в итоге я остался торчать там один, пялясь в дуло пулемета, как идиот. Я в панике задрал руки и велел своим ногам сматываться.

Благодарность как-то не задалась. Я вытащил из бумажника лист с инструкциями и решил немедленно перейти к Пункту № 2 (Заставить Джоши защитить меня). Возле недавно прикрытого заведения с лепешками и спиртным на Бауэри под названием «Небогачай» я отыскал такси и поехал на Верхний Ист-Сайд в логово своего второго отца.

Отдел постжизненных услуг корпорации «Штатлинг-Вапачун» располагается в бывшей синагоге в мавританском стиле поблизости от Пятой авеню — потрепанное здание истекает арабесками, чокнутыми контрфорсами и прочей ерундой, от которой на ум приходит какой-то недо-Гауди. Джоши купил синагогу на аукционе за какие-то восемьдесят тысяч долларов, когда много лет назад конгрегация развалилась, пав жертвой некой еврейской финансовой пирамиды.

Первым делом я отметил знакомый запах. В Отделе постжизненных услуг рекомендуется использовать особый гипоаллергенный органический освежитель воздуха, потому что аромат бессмертия — он непростой. Биодобавки, диета, постоянная сдача крови и кожи на всевозможные анализы, страх перед металлическими компонентами, содержащимися в большинстве дезодорантов, создают любопытный микс посмертных запахов, из которых «сардинное дыхание» — самый невинный.

С тех пор как мне стукнуло тридцать, приятелей среди коллег в «Постжизненных услугах» у меня почти не заводилось, не считая, может, одного-двух. Нелегко дружить с двадцатидвухлетними, которые рыдают над своим уровнем глюкозы в крови натощак или рассылают на группу тинки со своим показателем адреналинового стресса и смайликом. Когда в туалете появляется надпись «У Ленни Абрамова стремный инсулин», невозможно отрицать некий элемент соперничества, а он, в свою очередь, поднимает уровень стрессового кортизола и способствует распаду клеток.

И однако же, входя, я рассчитывал узнать хоть кого-нибудь. В раззолоченной святая святых толпились молодые мужчины и женщины, одетые с агрессивной небрежностью выпускников колледжа, но из точки где-то между глаз проецирующие информацию о том, что они — живая иллюстрация к старой песне Уитни Хьюстон, про которую я уже писал, что они, дети, и есть de facto будущее. У нас в «Постжизненных услугах» сотрудников столько, что хватит возродить двенадцать колен Израилевых, как раз изображенных на витражах святая святых, — очень удобно. Под их взором цвета океанских глубин мы смотрелись скучно до отчаяния.

Ковчег, где обычно хранится Тора, давно вынесли, а вместо него повесили пять гигантских перекидных табло, которые Джоши привез с разных итальянских вокзалов. Вместо времени arrivi и partenze[27] поездов, отбывающих из Флоренции или подъезжающих к Милану, на доске значились имена сотрудников отдела, результаты их последних анализов, наши уровни гомоцистеина и метилирования белка, наш тестостерон и эстроген, наш инсулин натощак и, что важнее всего, наши «показатели настроения + стресса», которым полагается всегда быть «позитивный/игривый/готов к работе», но если соперничающие коллеги постараются, на табло может высветиться «сегодня унылое говно» или «в текущем месяце в команде не играет». Сегодня черно-белые таблички мелькали как сумасшедшие, буквы и цифры мутировали друг в друга с нескончаемым зудом «тик-тик-тик-тик» и складывались в новые слова и цифры: какой-то несчастный Эйден М. был понижен с «переживает потерю близкого» до «личная жизнь мешает работе», а затем до «плохо общается с людьми». Я встревожился: несколько моих бывших коллег, в том числе один из России, блистательно маниакально-депрессивный Василий Гринбаум, были помечены устрашающими словами «Поезд отменен».

А меня в списке просто не было.

Я разместился посреди святая святых, прямо под Табло, стараясь влиться в общую негромкую болтовню.

— Привет, — сказал я. И всплеснул руками: — Ленни Абрамов!

Но мою реплику поглотили новые звуконепроницаемые деревянные панели; разнообразные конфигурации молодежи, кое-кто под ручку, будто на случайном свидании, перемещались по святая святых, шли в Соевую Кухню или в Салон Вечности, а я стоял один, улавливая слова «Мягкий Подход», «Сокращение Ущерба», «КППИСУКП», «ПСЖО», «ЯДМОСОВ», «Рубенштейн в каждой бочке затычка» и сопровождаемое женским смехом «Резус». Мое прозвище! Кто-то признал мои особые отношения с Джоши, тот факт, что я был здесь важной фигурой.

Келли Нардл. Дорогая моя Келли Нардл. Гибкая невысокая девица моих лет, в которую я влюбился бы насмерть, если б научился нюхать ее недезодорированную животность хотя бы с трех метров. Расцеловала меня, словно сама только что из Европы, взяла за руку и повела к чистому и блестящему клину своего стола в бывшем кабинете кантора.

— Приготовлю тебе крестоцветных, малыш, — сказала она, и одна эта фраза уменьшила мои страхи вдвое. В «Постжизненных услугах» не увольняют, накормив цветущей капустой. Овощи — знак уважения. С другой стороны, среди этих кремней Келли исключение, сама Луизиана взрастила ее для доброты и нежности, она как молодая и менее истеричная Нетти Файн (желаю ей доброго здравия, где бы она ни была).

Я стоял у Келли за спиной, а она посыпала степи сибирской капусты кресс-салатом. Я положил руки на ее крепкие плечи, вдохнул ее кислую витальность. Келли горячей щекой прижалась к моему запястью — такое знакомое движение, будто мы еще в прошлой жизни были родными людьми. Ее бледные цветущие бедра текли из-под скромных шортов хаки, и я опять вспомнил, что надо быть благодарным — на сей раз за каждый дюйм несовершенства Келли.

— Эй, — сказал я. — Поезд Василия Гринбаума отменили? Он играл на гитаре и немножко знал арабский. И он был совершенно «готов работать», когда не совсем в депрессии.

— Ему стукнуло сорок месяц назад, — вздохнула Келли. — Не прошел по квоте.

— Мне тоже почти сорок, — сказал я. — А меня почему на Табло нет?

Келли не ответила. Она тупым безопасным ножом резала цветную капусту, и на белом ее лбу выступили капли пота. Однажды мы с ней вместе выпили целую бутылку вина — или, как выражаются у нас в «Постжизненных услугах», ресвератрола — в бруклинском испанском баре, и, проводив Келли до кипящей многоквартирки в Бушвике, я спросил себя, смогу ли однажды влюбиться в столь ненавязчиво, столь естественно порядочную женщину (ответ: нет).

— Ну а кто из первой банды остался? — дрожащим голосом спросил я. — Джейми Пилзнер я тоже на Табло не видел. И Айрин По. Нас что, всех уволят?

— У Говарда Шу все хорошо, — сообщила Келли. — Повысили.

— Великолепно, — сказал я. Из тех, кто еще остался в компании, все хорошо должно быть у 124-фунтового ловкача Шу, моего однокашника из Нью-йоркского универа, который последние лет десять обходит меня на каждом повороте нелегкой жизни. Если хочешь знать, есть что-то печальное в сотрудниках «Постжизненных услуг», и для меня высокоэффективный нахал Говард Шу — воплощение этой печали. Правда в том, что мы, может, и считаем себя будущим, но мы никакое не будущее. Мы слуги и подмастерья, а не бессмертные клиенты. Копим юани, принимаем микроэлементы, колемся иголками, пускаем себе кровь, измеряем эту темно-пурпурную жидкость тысячей разных способов, делаем все на свете, разве что не молимся, и однако в итоге обречены умереть. Я могу заучить наизусть свой геном и протеом, развязать питательную войну против альцгеймерова белка апоЕ4, пока сам не превращусь в крестоцветный овощ, но ничто не излечит моего базового генетического дефекта.

Мой отец — уборщик, эмигрант из бедной страны.

Папаша Говарда Шу вразнос торгует черепашками в Чайнатауне. Келли Нардл богата, но едва ли ей хватит средств. Масштабы состоятельности, из которой произросли мы, больше не применимы.

Эппэрэт Келли осиял ее нимбом, и она углубилась в нужды сотен клиентов. После ежедневного римского декаданса наша контора смотрелась строго. Все омыто нежными цветами и здоровым блеском натурального дерева, оборудование, когда им не пользуются, закрыто саркофагами, как четвертый блок в Чернобыле, источники альфа-излучения из-за японских ширм успокаивающе гладят наши пришпоренные мозги. Повсюду юмористические рекомендации. «Скажи нет крахмалу». «Веселей! Пессимизм убивает». «Клеткам с удлиненным теломером удается лучше». «ПРИРОДЕ ЕСТЬ ЧЕМУ У НАС ПОУЧИТЬСЯ». А над столом Келли Нардл трепетал на сквозняке плакат «Разыскивается», на котором мультяшного хиппи лупят по голове кочаном брокколи:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

За кражу электронов

убийство ДНК

умышленное повреждение клеток

Эбби Хоффман[28] по прозвищу Свободный Радикал

ВНИМАНИЕ: Объект может быть вооружен и очень опасен

Не пытайтесь задержать

Немедленно сообщите властям

и повысьте дозу кофермента Q10

— Я, пожалуй, за свой стол пойду, — сказал я.

— Миленький, — сказала она, и ее длинные пальцы сжали мою ладонь. В ее голубых глазах можно котенка утопить.

— Господи боже, — сказал я. — Лучше молчи.

— У тебя нет стола. То есть его кто-то занял. Этот новый мальчик из Браун-Йонсей. Дэррил, кажется.

— Где Джоши? — машинально спросил я.

— Летит из Коламбии. — Она глянула на свой эппэрэт. — У него самолет сломался, летит коммерческим. Вернется где-то к обеду.

— Что мне делать? — прошептал я.

— Было бы полезно, — сказала она, — выглядеть чуточку помоложе. Займись собой. Сходи в Салон Вечности. Помажь гилексином под глазами.

Салон Вечности был набит пахучей молодежью, которая смотрела в свои эппэрэты или раскинулась на диванах, задрав лица к потолку, снимая стресс, правильно дыша. Ровный ореховый аромат заваренного зеленого чая добавил щепотку ностальгии в мое пропитанное страхом настроение. Салон Вечности открыли при мне пять лет назад в бывшем синагогальном банкетном зале. Мы с Говардом Шу три года выветривали оттуда запах грудинки.

— Привет, — сказал я всем, кто пожелал слушать. Глянул на диваны, но туда не втиснуться. Вынул эппэрэт, но заметил, что у этой молодежи сплошь камешки на шеях — такие же модели, как у Юнис. Минимум три девушки в салоне были роскошны за пределами физического, а их гладкая, этнически неопознаваемая кожа и грустные карие глаза уводили мысль прямо в древнюю Месопотамию.

Я подошел к мини-бару, где раздают зеленый чай без сахара, щелочную воду и 231 питательный элемент. Я как раз нацелился на рыбий жир с куркумином, который предотвращает воспаления, и тут надо мной кто-то засмеялся — женский смех, вообще смерть. Мои коллеги, непринужденно разместившиеся на мягких диванах, напоминали персонажей комедийного сериала о манхэттенской молодежи — я, помнится, одержимо смотрел его в юности.

— Год в Риме, только что вернулся, — пояснил я, стараясь подпустить бравады в голос. — Там одни углеводы. Буду накачиваться основными, пока не лопну. Ребята, как же дома-то хорошо!

Молчание. Но едва я снова отвернулся к питательным добавкам, кто-то спросил:

— Чё новенького, Резус?

Мальчишка, только-только усы пробиваются, серое боди со словами «СОС Ху» на груди, на шее красная бандана. Может, Дэррил из Брауна, который занял мой стол. Лет двадцать пять, не больше. Я улыбнулся ему, глянул на свой эппэрэт, вздохнул, будто мне предстоит вагон работы, и бочком двинулся к выходу.

— Куда намылился, Резус? — спросил мальчишка, своим неопрятным тугожопым тельцем загораживая дорогу и суя мне свой эппэрэт в лицо; мои ноздри затопил его густой органический запах. — Кровушку сдать не желаешь, друган? Я смотрю, у тебя триглицериды под 135. И это, крыса, до того, как ты слинял в Европу. — За спиной у меня опять захохотали — женщинам явно нравились эти ядовитые шпильки.

Я попятился, бормоча:

— Сто тридцать пять — все равно в пределах нормы. — У Юнис аббревиатура была, как же там? — ПЕМ, — прибавил я. — Я вам просто ебу мозги. — Кто-то снова засмеялся, краем глаза я заметил, как кто-то еще вздернул оловянный подбородок, сверкнул безволосыми руками, в которых прятались гладкие технокулоны, набитые точными данными. В голове мелькнула фраза из Чехова — описание Лаптева, который «знал, что он некрасив, и теперь ему казалось, что он даже ощущает на теле эту свою некрасоту».

Однако загнанный зверь продолжает бороться.

— Кренделек, — сказал я, вспомнив, как обратился ко мне грубый качок в самолете, жалуясь на запах книги. — Кренделек, я чувствую, что ты злишься. Я-то кровь сдам без проблем, но тогда уж давай мы померим тебе кортизол и адреналин. Я твой уровень стресса выставлю на Табло. Ты плохо общаешься с людьми.

Моих праведных слов никто не услышал. У меня все было написано на лбу — на моем пещерном лбу, усеянном каплями пота. Приглашение добить. Молодые пожирают стариков. Парняга «СОС Ху» взаправду меня толкнул, и сквозь редкие волосы на затылке я ощутил холод стены. Он опять сунул мне под нос свой эппэрэт. Там мигал открытый код моих анализов крови годичной давности.

— Ты вообще как посмел прискакать сюда с таким индексом массы тела? — спросил он. — Думаешь, заберешь у нас стол? После того как год прохлаждался в Италии? Мы о тебе все знаем, Макака. Я тебе углеводное печенье в жопу запихаю, если не свалишь отсюда сию минуту.

У него за спиной раздались ободряющие ситкомовские вопли — оглушительное «вууууу» счастливого гнева и радостного ужаса: племя одолело слабейшего.

Спустя две с половиной секунды вопли внезапно стихли.

Я услышал, как кто-то прошептал Его Имя, потом застучали его шаги. Громогласная толпа распадалась надвое, воины «СОС Ху», все эти Дэррилы и Хиты, улепетывали кто куда.

И появился он. Еще моложе. На нем уже отпечатался первый этап дехронификации — мы это называем бета-лечение. Гладкое лицо застыло в гармонии, вот разве что крупный нос временами самопроизвольно подергивался — закоротило какую-то группу мышц. Уши на бритой голове стояли торчком, как часовые.

Джоши Голдманн никогда не говорил, сколько ему лет, но по моим прикидкам — где-то под семьдесят: старик, а усы черны, как вечность. В ресторанах его иногда принимали за моего брата, которому больше повезло с внешностью. У нас обоих недооцененные человечеством мясистые губы и густые брови, а грудная клетка раздута, как у терьеров, но этим сходство и ограничивается. Потому что когда Джоши смотрит на тебя — когда его взор до тебя снисходит, — у тебя вспыхивают щеки и ты чувствуешь, что удивительным образом бесповоротно существуешь.

— Ой, Леонард, — сказал он, вздохнув и покачав головой. — Они тебя совсем заели? Бедный Резус. Пошли поболтаем.

Он поднимался по лестнице (никаких лифтов, никогда) в свой кабинет, а я робко тащился следом. Точнее будет сказать — он ковылял. У Джоши проблемы с опорнодвигательным аппаратом, о которых он не говорит, — он нестойко перепрыгивает с ноги на ногу, ходит приступами, припадками и вздрогами, как будто за спиной ему повелительно аккомпанирует Филип Гласс[29].

В его кабинет набился десяток молодых сотрудников — я их впервые видел, — и все разговаривали одновременно.

— Корешки, — сказал он своим последователям, — дайте мне минутку? Мы к этому вернемся. Через пару секунд. — Все хором вздохнули. Гуськом протопали мимо меня, удивленные, раздраженные, озадаченные, и их эппэрэты уже считывали мои данные — вероятно, сообщали, сколь мало значу я, устаревший на тридцать девять лет.

Он взъерошил все волосы у меня на затылке, какие нашлись, и развернул к себе мою голову.

— Столько седины, — сказал он.

Я едва не отшатнулся. Что там сказала мне перед расставанием Юнис? Лен, ты старый. Но нет, я позволил ему тщательно меня осмотреть, а сам разглядывал резкий орлиный абрис его груди, мясистый нос калибра «Нетти Файн», равновесие, которое ему так нелегко сохранять. Его рука сжимала мне скальп, и пальцы были неожиданно холодны.

— Столько седины, — повторил он.

— Это все углеводы в п-пасте, — сказал я. — И факторы стресса итальянской жизни. Ты не поверишь, до чего трудно там жить на американскую зарплату. Доллар…

— Какой у тебя водородный показатель кислотности? — перебил меня Джоши.

— Ох, батюшки, — сказал я. Тени ветвей роскошного дуба подползли к оконному проему, и бритый кумпол Джоши обрел пару оленьих рогов. В этих комнатах окна изображали Скрижали Завета. Кабинет Джоши был на верхнем этаже, и на окне до сих пор виднелись английские и ивритские слова «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим»[30]. — Восемь и девять, — сказал я.

— Тебе нужна детоксикация, Лен.

За дверью стоял гомон. Настойчивые голоса распихивали друг друга, требовали его внимания, текущие дела ветвились и расползались, как бесконечные коридоры данных, заполонившие Манхэттен. На столе Джоши, гладком куске стекла — блестящая цифровая рамка, крутившая слайд-шоу его жизни: молодой Джоши в наряде магараджи на сцене — его недолговечный внебродвейский моноспектакль; счастливые буддисты в лаосском храме, отстроенном с нуля на его средства, на коленях заклинают камеру; Джоши в остроконечной соломенной шляпе неотразимо улыбается — его краткий период соевого фермерства.

— Буду пить по пятнадцать стаканов щелочной воды в день, — сказал я.

— Меня беспокоит твое мужское облысение.

Я засмеялся. Точнее говоря, произнес: «Ха-ха».

— Меня оно тоже беспокоит, Гризли.

— Я не про эстетический аспект. Твой ашкеназский тестостерон превращается в дигидротестостерон. Это смерть. Тебе светит рак простаты. Надо минимум восемьсот миллиграммов сереноа в день. Что с тобой, Резус? Ты, кажется, рыдать собрался.

Но я просто хотел, чтоб он еще немножко обо мне позаботился. Я хотел, чтоб он обращал внимание на мой дигидротестостерон и спасал меня от недружелюбных красавчиков из Салона Вечности. Джоши велел всем сотрудниках «Постжизненных услуг» вести дневники, дабы помнить, кем мы были, ибо каждую секунду наш мозг и синапсы перестраиваются и перестраивают связи между собой, возмутительно наплевав на наши личности, и каждый год, каждый месяц, каждый день мы превращаемся в других людей, совершенно неубедительные копии изначальных нас, обслюнявленных детишек в песочнице. Но я не таков. Я — факсимиле собственного раннего детства. По сей день ищу любящего отца, который подбросит меня в воздух, отряхнет песочек с моей задницы и произнесет спокойные и безобидные английские слова. Моих родителей вырастила Нетти Файн — отчего меня не может вырастить Джоши?

— Я, по-моему, влюбился, — пролепетал я.

— Рассказывай.

— Супермолодая. Суперздоровая. Азиатка. Ожидаемая продолжительность жизни — очень высокая.

— Ну, мое мнение о любви ты знаешь, — сказал Джоши. В гомоне за дверью упало нетерпение, но выросло мучительное подростковое страдание.

— Ты считаешь, не стоит мне крутить романы? — спросил я. — Потому что я могу прекратить.

— Да я шучу, Ленни, — сказал он, кулаком ткнув меня в плечо — больно, недооценил свою молодую силу. — Блин, расслабься уже чуток. Любовь полезна для водородного показателя, АКТГ, ЛПНП, вообще от любых болячек. Если это хорошая, позитивная любовь, без подозрений и конфликтов. И пускай эта здоровая азиатка нуждается в тебе так же, как ты нуждаешься во мне.

— Не бросай меня умирать, Джоши, — сказал я. — Мне нужна дехронификация. Почему моего имени нет на Табло?

— Грядут перемены, Макака, — сказал Джоши. — Если б ты в Риме каждый час проверял «КризисНет», как полагается, ты бы знал, о чем я говорю.

— Доллар? — нерешительно предположил я.

— Да забудь про доллар. Доллар — просто симптом. Эта страна ничего не зарабатывает. Наши активы выеденного яйца не стоят. Северная Европа вот-вот обособится от нашей экономики, и как только азиаты перекроют поток наличных, нам конец. И знаешь что? Для «Постжизненных услуг» это большое счастье! Страх Темных Времен абсолютно повышает наш рейтинг. Может, нас на корню выкупят китайцы или сингапурцы. Говард Шу немножко знает мандаринский. Может, и тебе стоит мандаринский поучить. Нихао[31] и прочая пурга.

— Прости, что я уехал в Рим так надолго и тебя подвел, — просипел я. — Я думал, может, лучше пойму родителей, если поживу в Европе. Подумаю о бессмертии в древнем городе. Книжек почитаю. Кой-чего запишу.

Джоши отвернулся. Так я видел его под другим углом — на яйцеобразном подбородке пробивалась сероватая щетина, тонкий намек на то, что не всё в нем можно реверсировать к бессмертию. Пока.

— Вот эти мысли, эти книги — как раз в них твоя проблема, Резус, — сказал он. — Хватит уже думать, пора продавать. Вот поэтому молодые вундеркинды из Салона Вечности хотят засунуть тебе в жопу углеводное печенье. Да, я услышал. У меня новая бета-перепонка в ухе. И как можно их упрекать, Ленни? Ты напоминаешь им о смерти. Ты напоминаешь им об иной, прежней версии нашего биологического вида. Ты только не злись. Не забывай, я начинал с того же самого. Сцена. Гуманитарщина. Все это — Заблуждения Чистого Бытия. ЗЧБ. Потом у нас будет куча времени — успеется и подумать, и записать, и поиграть. А сейчас надо продавать, чтобы выжить.

Воды вздымались. Пора платить по счетам. Я недостоин, я всегда недостоин.

— Я такой эгоист, Гризли. Я бы рад был найти побольше ПИИ в Европе. Господи боже. У меня хотя бы работа еще есть?

— Давай-ка для начала ты тут адаптируешься, — сказал Джоши и направился к двери, по пути слегка коснувшись моего плеча. — Сразу выделить тебе стол я не могу, но могу перевести в Набор, в Приемную. — Понижение, но ничего, жить можно, если зарплату не сократят. — Надо тебе завести новый эппэрэт, — прибавил он. — Подучиться навигации в потоках данных. Быстрее ранжировать людей.

Я вспомнил Пункт № 2: оживить отцовско-сыновние отношения как реакцию на политическую обстановку. Рассказать о том, что случилось в самолете; пробудить еврейские чувства ужаса и негодования пред лицом несправедливости.

— Джоши, — сказал я. — Никогда не выходи из дома без эппэрэта. Бедный толстяк в самолете…

Но Джоши уже делал мне знак бровями — пошли, мол. За дверью его мигом осадили орды выпускников Браун-Йонсей и Рид-Фудана, и все старались перещеголять друг друга в фамильярности («Джошчик! Приятник!» «Papi chulo!»[32]), и у всех на руках были решения всех проблем нашего мира. Он раздавал им себя по кусочку. Ерошил им волосы.

— Чё деется? — сказал он парню вроде бы с Ямайки, который, если приглядеться, ямайцем не был. Я сообразил, что мы идем вниз, к дикому оазису Отдела Кадров, прямиком к столу Говарда Шу.

Шу, этот проклятый неутомимый иммигрант, тот же типаж, что мой отец-уборщик, только с английским и хорошими показателями на табло, орудовал сразу тремя эппэрэтами, его мозолистые пальцы и огнеметная чайнатаунская речь фонтанировали данными и крепкой тупой надеждой на то, что у него все под контролем. Я вспомнил, как однажды поехал на конференцию по долгожительству в каком-то захолустном китайском городишке. Приземлился в только что отстроенном аэропорту, красивом, как коралловый риф, и не менее причудливом, глянул на мельтешащие толпы, на безумный блеск у них в глазах, на минимум троих человек, которые на стоянке такси попытались всучить мне сложносочиненный аппарат для стрижки волос в носу (наверное, и Нью-Йорк был таким на заре двадцатого столетия?) и подумал: «Джентльмены, этот мир ваш».

Хуже того, нельзя сказать, что Шу некрасив, и когда они с Джоши друг другу отсалютовали, меня окатило чистой завистью — даже ноги онемели и перехватило дыхание.

— Займись тут Леном, — сказал Джоши Говарду Шу, и уверенности в его голосе не хватило бы и на наперсток. — Он у нас все-таки один из ПБ. — Я понадеялся, что это означало «Первая Банда», а не «Престарелые Болваны». А потом, не успел я рассмеяться над его юношескими штучками, над его непосредственностью, Джоши ушел, вернулся в объятия, которые примут его всегда и везде, когда бы и где бы ему ни пришла охота в них оказаться.

Я сел перед Говардом Шу и попытался изобразить равнодушие. Из-под блестящей шапочки черных волос Шу транслировал мне то же самое.

— Леонард, — сказал он, блестя мне носом-пуговкой, — я открываю твое досье.

— Будь любезен.

— С тебя причитаются 239 000 долларов в юанях.

— Что?

— Твои расходы в Европе. Ты везде летал первым классом. Ресвератрол на тринадцать тысяч северных евро?

— Не больше двух бокалов в день. Только красное вино.

— Двадцать евро за бокал. И что такое «бидет»?

— Я старался делать свою работу, Говард. Ты же не можешь…

— Я тебя умоляю, — сказал он. — Ты ничего не делал. Ты хреном груши околачивал. Где клиенты? Куда делся скульптор, который был «уже у тебя в кармане»?

— Мне не нравится твой тон.

— А мне не нравится твоя неспособность работать.

— Я пытался продавать Продукт, но европейцев он не интересует. Они абсолютно не доверяют нашим технологиям. А некоторые даже хотят умереть.

На меня уставилась пара иммигрантских глаз.

— Ты так просто не отделаешься, Леонард. За расположение Джоши не спрячешься. Берешь себя в руки — или мы проводим увольнительное собеседование. Можешь сохранить зарплату, переведем тебя в Набор, и ты оплатишь все римские пельмени до последнего.

Я оглянулся.

— И нечего оглядываться, — сказал Шу. — Папочка ушел. А это что за херня? — В ровном потоке данных на хромированном эппэрэте мерцала красная звездочка. — Департамент возрождения Америки сообщает, что ты помечен флажком в римском посольстве. У тебя еще и ДВА на хвосте? Что ты натворил?

Мир обернулся вокруг своей оси и рухнул.

— Ничего! — закричал я. — Ничего! Я не пытался помочь Жирдяю. Я не знаю ни одного албанца. Я переспал с Фабрицией только пару раз. Выдра все не так поняла. Это сплошная липа. Какой-то человек снимал меня в самолете, и я спросил зачем. А теперь я не могу связаться с Нетти Файн. Ты не знаешь, что с ней сделали? У нее стерт адрес на «ГлобалТинах». И на «ГлобалСледе» ее тоже нет.

— Выдра? Нетти? Какая Нетти? Тут сказано: «Умышленное предоставление неполных данных». Твою ж мать, опять мне разгребать говно. Дай свой эппэрэт. Добрый нахуй боженька. Это что, «Айфон»? — Себе в манжету он сказал: — Келли, принеси Абрамову новый эппэрэт. Запиши на Набор.

— Я так и знал, — сказал я. — Это мой эппэрэт виноват. Только что говорил Джоши: никогда не выходи из дома без эппэрэта. Провались этот Департамент возрождения.

— Джоши не нужен эппэрэт, — сказал Шу. — Джоши вообще ни хрена не нужно. — И он уставился на меня то ли с невообразимой жалостью, то ли с невообразимой ненавистью — так или иначе, эмоция требовала от него совершеннейшей звериной неподвижности. Вверх по лестнице пропыхтела Келли Нардл с новым эппэрэтом в коробке, источавшей переливчатую радугу данных и человеческую речь — гнусавый среднеатлантический голос, встроенный в картонку, сулил мне «Сабые последбие достижебия техбологий „Оцеби бебя“». — Спасибо, — сказал Шу и отмахнулся от Келли. Семь лет назад, до того как могущественная корпорация «Штатлинг-Вапачун» за умом не постижимую сумму купила Джоши, Келли, Говард и я были на одной ступеньке организации, которая тогда называлась «горизонтальной», то есть без должностей и иерархий. Я попытался поймать взгляд Келли, привлечь ее на свою сторону против этого чудовища, не умеющего хотя бы верно произнести слово «биде», но она бежала от Говардова стола, не одарив меня на прощание даже дружелюбным колыханием зада.

— Обучись пользоваться срочно, — велел мне Шу. — Особенно приложениями «ОцениМеня». Научись оценивать всех вокруг. Приведи данные в порядок. Включи «КризисНет» и читай постоянно. Сейчас неинформированный продавец — сразу труп. Прочисть себе мозги. И тогда посмотрим, возвращать ли тебя на Табло. Это все, Леонард.

По моим подсчетам, еще не закончился обеденный перерыв. Я пошел к Ист-Ривер, и у меня под мышкой беспрестанно голосила коробка с эппэрэтом. Я посмотрел на немаркированные суда, что, ощетинившись пулеметами, выстроились в серую цепь от Трайборо до самого Уильямсбергского моста. По данным Медиа, недели через две прибудет Китайский центральный банкир — промерить наши погрязшие в долгах земли, — и по всему Манхэттену ужесточат меры безопасности. Я сел на жесткий металлический стул и поглядел на эффектный стеклянный бета-силуэт Куинса, выстроенный задолго до последней девальвации доллара. Открыл коробку и вынул гладкий камешек нового эппэрэта — в руке он уже был теплым. На уровне глаз возникла проекция азиатки габаритов Юнис.

— Привет, — сказала она. — Добро пожаловать. Это эппэрэт 7.5, оснащенный программным пакетом «ОцениМеня Плюс». Хотите начать? Хотите начать? Хотите начать? Скажите «да» для того, чтобы начать.

Я должен Говарду 239 000 долларов в юанях. Мой первый взнос за дехронификацию — все, испарился. Мои волосы и дальше будут седеть, а однажды вовсе выпадут, а потом, в день, до абсурда близкий к сегодняшнему, до абсурда такой же, как сегодняшний, я исчезну с лица земли. И все эти чувства, все эти желания, все данные, если так тебе легче будет постичь масштабы этого события, перестанут существовать. Вот что значит для меня бессмертие, Джоши. Эгоизм. Вера моего поколения в то, что каждый из нас важнее, чем считаешь ты или кто угодно.

На воде поднялось волнение — вот и славно, мне надо было отвлечься. С треском взрыхлив за собой теплую белую пену, на север стартанул гидросамолет — и казался он до того грациозным, до того свободным от механики и отчаяния, что на секунду мне показалось, будто наша жизнь продлится вечно.

Ближайшим рейсом домой

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

9 июня

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон за границей:

Ынхи,

Я сегодня проснуться грустно. Но не проблема! Все быть хорошо! Просто твой отец на тебя очень сердиться. Он говорить, ты богемия. Это что такое? Он говорить ты уехать в рим и выдавать тайну. Он называть тебя плохими корейскими словами. Он говорить ты наверное с черным мужчиной. Ужас! Он говорить только богемия ездить в Европу, а богемия плохие люди. Он говорить, может быть, он бросить подиатрию и стать художник потому что всегда мечтать но быть старшим сыном семьи и на нем ответственность перед родителями и братьями. Ты старшая сестра. Поэтому на тебе ответственность. Я это уже говорить. Мы не как американцы, не забывать! И поэтому теперь Корея очень богатая страна, а Америка должать китайскому народу. Папа говорить тебе надо возвращаться и снова сдавать экзамены но на этот раз учиться, но, может быть, папа немножко ошибаться, потому что теперь на улицах солдаты и опасно. Преподобный Чхо говорить папе, что папа грешник и должен выбросить себя и стать внутри пустой, чтобы его сердце наполнять только Исус. И еще он говорить папе надо пойти к Специальному Врачу поговорить и может быть принимать лекарства чтобы не бить. Но папа говорить пить таблетки стыд. Юни! Готовиться к экзаменам чтобы папа быть счастливый и мы снова стать хорошая семья. Пожалуйста простить меня за то что я плохая мать и плохая жена.

Любить,

Мама

Юни-сон за границей: Сэлли, я ближайшим рейсом лечу домой.

СэллиБарнарда: Да не все так плохо. Не слушай маму. Она хочет, чтоб ты мучилась совестью. Я всю неделю у Юнхюна. Столько готовлюсь к химии, что некогда об этом думать.

Юни-сон за границей: Если тебе некогда об этом думать, кто тогда о маме заботится? Если нас обеих не будет дома, он станет обвинять ее В КАЖДОЙ МЕЛОЧИ. Скажет, что это мы из-за нее ушли и что она настроила нас против него. Она же совсем беззащитна. Если он ее бьет, она ведь ни за что не вызовет полицию или хотя бы кузена Гарольда.

СэллиБарнарда: Не надо так говорить, пожалуйста.

Юни-сон за границей: Как не надо говорить? Он же ее БЬЕТ.

СэллиБарнарда: Хватит. И вообще, я там ужинаю каждый день, я знаю, что происходит. Ничего совсем ужасного он не сделал.

Юни-сон за границей: С ней не сделал. А с тобой?

СэллиБарнарда: Я нормально. Погибаю от этой химии.

Юни-сон за границей: Сэлли, я знаю, что ты врешь. Прилечу ближайшим самолетом и все сама увижу.

СэллиБарнарда: Юнис, сиди в Риме! Ты заслужила отдых после колледжа. Хоть кто-то из нас должен быть счастлив. И вообще, на той неделе я еду в Коламбию, у меня там это, я с папой и видеться не буду. Не волнуйся за маму. Когда меня нет, там кузина Анджела. Она тут по собеседованиям ходит.

Юни-сон за границей: Что «это» в Коламбии? Марш против ДВА?

СэллиБарнарда: Ага. Только не произноси словами. У нас преподы говорят, нельзя это произносить на «ГлобалТинах», потому что все мониторится.

Юни-сон за границей: Папа правда назвал меня «джизавель»?

СэллиБарнарда: У него была тяжелая ночь — он думал, у тебя роман с негром. Сказал, что ему это приснилось. Он как будто уже не различает, где сон, а где по правде.

Юни-сон за границей: Ты говорила папе, что я в Риме волонтерствую в приюте? Не говори ему, что это для нелегальных албанок. Скажи просто, что для иммигрантов, ладно?

СэллиБарнарда: Зачем?

Юни-сон за границей: Я делаю что-то хорошее и хочу, чтоб он знал.

СэллиБарнарда: Я думала, тебе неважно, что он думает. Короче, я убегаю сканировать тексты для Европейской Классики. Не переживай, Юнис. Жизнь бывает только раз. Радуйся, пока можешь! Я позабочусь о маме. Молюсь за всех нас.

СэллиБарнарда: Кстати, тот купальник оловянного цвета, «Кулло»[33], сейчас на распродаже в «Падме». Ты его хотела — такой, с укрепленной грудью.

Юни-сон за границей: Я уже делаю ставки на «ПОПЫшности». Если поднимется выше 100 в юанях, я тебе скажу — купишь в «Падме», если он еще будет на распродаже.

11 июня

Юни-сон за границей — Зубоскалке:

Привет, Прекрасная Пони,

Я знаю, что ты в Тахо, не хочу тебя дергать, но с моим папой дела совсем плохи, и я, кажется, возвращаюсь домой. Как будто чем дальше я от него, тем больше он себе позволяет. Поездка в Рим была БОЛЬШОЙ ошибкой. Вряд ли я сейчас переживу Форт-Ли, но я думаю тусоваться в Нью-Йорке и ездить домой на выходные. Помнишь, ты дружила с девкой, у нее еще был такой совсем олдскульный перманент, Джой Ли, кажется? Она меня не впишет? Я в НЙ толком никого не знаю, все в ЛА или за границей. Может, придется вписываться у этого старого Ленни. Он все шлет мне длиннющие тинки про то, как любит мои веснушки и как он пожарит мне баклажан.

Я рассталась с Беном. Это было чересчур. Он такой красивый, такой умный и такая восходящая кредитная звезда, что я перед ним просто цепенела. Не могла ему показать, кто я есть на самом деле, потому что его бы вырвало. Я знаю, что от моего жирнющего тела его несколько воротило. А иногда он просто смотрел в никуда, когда я плохо с ним обращалась, типа: «Эта чокнутая сука мне уже осточертела». Очень грустно. Рыдаю который день. Рыдаю по своей семье и по Бену. Боже мой, прости меня, Прекрасная Пони. Я такой нытик.

Странно вот что: я думаю про этого Ленни, который старый. Я знаю, что он урод, но в нем есть милые черты, и, если честно, мне бы не помешало, чтобы и обо мне тоже кто-нибудь позаботился. Мне с ним не страшно, потому что он ну вот абсолютно не мой идеал, и я могу быть собой, потому что его не люблю. Может, и Бену со мной вот так было. Я тут фантазировала, как занимаюсь сексом с Ленни, и пыталась отфильтровать его уродство и просто наслаждаться, потому что он так серьезно меня любит. Ты когда-нибудь так делала, Пони? Я себя задешево продаю? Мы с Ленни в Риме шли по красивой улице, а я заметила, что у него неправильно застегнута рубашка, и протянула руку, застегнула ему правильно. Хотела помочь, чтоб он был не такой охламон. Это ведь тоже разновидность любви? А потом он за ужином со мной разговаривал, и я обычно слушаю все, что парень говорит, сочиняю ответ или хотя бы как-то по-особому себя веду, а с ним я через некоторое время вообще перестала слушать, сидела и смотрела, как у него губы движутся, и на губах пена, и на охламонской щетине тоже, потому что он был такой СЕРЬЕЗНЫЙ — в смысле, ему так нужно было что-то мне сказать. И я подумала, ничего себе, а ведь ты вроде красивый, Ленни. Ты вот как проф. Марго по Настойчивости говорила — «настоящий человек». Я не знаю. Он то и дело на ум приходит. Иногда думаю, нет, ни за какие деньги, ничего не выйдет, он же мне совсем не нравится. А потом вспоминаю, как он меня ел, пока совсем не задохнулся, бедняжка, и как можно было закрыть глаза и притвориться, будто мы оба не мы, а вообще другие люди. Господи, что я несу. В общем, я ужасно по тебе скучаю, Пони. Честно. Приезжай, пожалуйста, в Нью-Йорк. Мне сейчас любовь нужна до зарезу.

«ОцениМеня Плюс»

Из дневников Ленни Абрамова

12 июня

Дорогой дневничок!

Господи, как я по ней скучаю. От моей Юни пока ни слова, она не ответила на мои мольбы переехать сюда, позволить мне кормить ее чесночными тушками баклажанов и осыпать нежностями опытного взрослого человека, а также содержимым моего банковского счета за вычетом тех 239 000 долларов в юанях, что изымет у меня Говард Шу. Но я терплю. Каждый день вынимаю свой рукописный листочек и вспоминаю, что Пункт № 3 велит мне любить Юнис, пока на «ГлобалТинах» не возникнет ужасное письмо «Дорогой Ленни» и она не сбежит с каким-нибудь сексуальным Медийщиком или Кредитором, безмозглым болваном, которого так поразит ее внешность, что он даже не заметит, до чего эта миниатюрная женщина нуждается в утешении и починке. А тем временем в другом столбце моего гроссбуха Абрамовы по-прежнему оставляют безутешные тинки с безграмотными заголовками — например, «мене и мамке грусно», «мене тревожно», «без сына жисть одинока», — напоминая тем самым, что пора вплотную заняться Пунктом № 5, быть добрым к родителям. Но прежде чем отправиться на Лонг-Айленд в ареал их ультраправого пылкого обитания, нужно поднакопить уверенности в себе, своей жизни и особенно своих финансах — для бережливых Абрамовых это больная тема.

К слову о деньгах, я сходил в свое отделение «Банковской корпорации Гонконг-Шанхай» на Восточном Бродвее, где симпатичная доминиканка с целой пастью гниющих зубов рассказала мне, как дела у моих финансовых инструментов. Хреновы дела, если вкратце.

Мой портфель «АмериканскоеУтро», хоть он и в юанях, потерял 10 % стоимости, поскольку безголовый менеджер по активам, не поставив меня в известность, сунул туда издыхающего альбатроса «КолгейтПалмоливНям! Бренды Виаком Кредит», а мой стабильный фонд высокоэффективных государств «ЛЕТУЧИЙ БРИК» (Бразилия, Россия, Индия, Китай) отмечает всего лишь 3 %-ный рост в связи с апрельскими беспорядками под Путинградом в России и воздействием американского вторжения в Венесуэлу на экономику Бразилии.

— Да лети этот БРИК под откос, — сказал я сотруднице по связям с клиентами Марии Абриэлье.

Мисс Абриэлья предъявила мне старый компьютерный дисплей. На неверное мигание долларовых сумм я решил не обращать внимания и сосредоточился на числах в юанях и евро. Что-то вроде 1 865 000 юаней — до отъезда в Европу у меня было около 2,5 миллионов.

— У ва’ высокая кредито’посо’ность, ми’тер Ленни, — сказала она хриплым голосом сигаретной пачки в день. — Е’ли вы па’риот, во’мите ссуду и вложите де’ги в поку’ку еще о’ной ква’тиры.

Еще одной квартиры? Я и так уже истекаю деньгами. Я отвернулся от прекрасных — подобных летящей чайке — губ мисс Абриэльи, словно меня ударили по лицу; меня окатило смертью, вареный солонинный запах потной шеи уступил место престарелой вони бедер и подмышек, а затем прогорклому амбре финальных лет в аризонском хосписе, где санитары обтирают меня моющими средствами, точно недужного слона.

Деньги суть жизнь. По моей оценке, даже предварительные процедуры бета-дехронификации — к примеру, «умная кровь», которая отрегулирует мою нелепую кровеносную систему, — потребуют трех миллионов юаней в год. Каждую секунду, проведенную в Риме за сладострастным созерцанием архитектуры, восторженными перепихонами с Фабрицией, возлияниями и обжираловкой, содержащей столько дневных доз глюкозы, что подохнет даже кубинский специалист по сахарному тростнику, я мостил дорогу к собственной кончине.

И теперь лишь один человек на свете может меня спасти.

Что приводит меня к Пункту № 1: Много работать на Джоши. По-моему, на этом фронте дела обстоят прилично. Закончилась первая неделя в «Постжизненных услугах», и катастроф пока не случалось. Говард Шу еще не поручал мне Набора, но всю неделю я провел в Салоне Вечности, игрался камешком нового эппэрэта 7.5 с «ОцениМеня Плюс», который теперь гордо таскаю на шее, получал бесконечные новости «КризисНет» о борьбе нашей страны за кредитоспособность и закачивал все свои страхи и надежды на потребу моим молодым немезидам: рассказывал о том, как родительская любовь ко мне была чересчур горяча и чересчур холодна, о том, как я хочу Юнис Пак и как она нужна мне, хотя я совсем не заслуживаю такой красавицы, — по сути дела, пытаюсь доказать этим молодцам с открытым кодом, какой кучей данных готов делиться старый пердун, к тому же «интро». До сих пор я слышал в ответ крики «фу-у», «больной» и «ЯДМОСОВ», что, как выяснилось, означает «Я Думаю, Меня Очень Скоро Откровенно Вырвет», но еще я обнаружил, что Дэррил, парень в боди «СОС Ху» и красной бандане, говорит про меня приятные вещи на своем канале на «ГлобалТинах» под названием «101 человек, которых стоит пожалеть». А между тем я слышу «тик-тик-тик» на Табло: показатели Дэррилова настроения упали с «позитивный/игривый/готов к работе» до «всю неделю достает Джоши». Уровень кортизола у него тоже не фонтан. Еще чуть-чуть повысится стресс — и я получу назад свой стол. Короче, все это сойдет за прогресс, а вскоре я займусь Набором, докажу, что полезен, постараюсь вновь отвоевать привязанность Джоши и как раз к Дню труда и ежегодному пикнику с темпе во фритюре восстановлю свой статус местной шишки. И еще я целую неделю не читал книг и слишком громко о них не говорил. Учусь поклоняться новому эппэрэту, разноцветной пульсирующей мозаике его дисплея, восторгаться тем, что он знает любую мелочь об этом мире во всей его паршивости, в то время как книжкам ведомы только мозги их авторов.

Тем временем наступили выходные — аллилуйя! Субботу я решил посвятить Пункту № 4: Заботиться о друзьях. Джоши в одном прав: хорошие отношения оздоровляют. И важно не только стать объектом заботы, но и научиться платить взаимностью. В моем случае — преодолевать нежелание единственного ребенка своих родителей целиком погружаться в чужой мир. Друзей своих я после возвращения не видел, они, как и все ньюйоркцы, у кого есть работа, трудятся от зари до заката, но мы наконец договорились встретиться в «Цервиксе», новомодном баре на новомодном Стэтен-Айленде.

Перед уходом со своих 740 квадратных футов я ввел имя моего старейшего приятеля, Медийщика Ноя Уайнберга в эппэрэт и узнал, что он планирует транслировать наше воссоединение у себя на канале «Шоу Ноя Уайнберга!», — поначалу я занервничал, но, если вдуматься, это ведь ровно то, к чему надо привыкать, если я хочу выжить в этом мире. Поэтому я с трудом натянул туговатые джинсы и надел огненно-алую рубашку с вышитым на груди букетом белых роз. Жаль, что нет Юнис, — она бы сказала, по возрасту ли мне такой наряд. Она, похоже, чутка к жизненным ограничениям.

Из вестибюля я увидел беззвучное мигание «Скорой помощи» на Грэнд-стрит — значит, еще одна смерть в доме, еще одно приглашение отсидеть шиву у горюющего сына в Тинеке или Нью-Рошели, еще одно объявление о продаже квартиры на доске. В антисептических — сливочный на сливочном — декорациях вестибюля одиноко стояло инвалидное кресло. У нас в почете неподвижность, и я приготовился к столкновению поколений — может, придется выкатить старика на зрелое солнышко и произнести пару слов на унаследованном от бабушки идише.

Я попятился. В кресле сидело тело, небрежно завернутое в мутный полиэтилен, и голову его венчал остроконечный воздушный карман. Трупный мешок страстно льнул к худым мужским бедрам, и покойник слегка ссутулился, будто погрузившись в бесплодную христианскую молитву.

Возмутительно! Куда смотрят сиделки? Куда подевались санитары? Хотелось пасть на колени и, вопреки доводам рассудка, утешить это бывшее человеческое существо, остывающее в тошнотворном полиэтиленовом саване. Я вгляделся в воздушный карман над головой мертвеца, будто уловивший его последний вздох, и из брюха к горлу подкатила тошнота.

Я ошеломленно выполз в удушающую июньскую жару к медикам со «Скорой» — они курили возле мигающей машины с надписью «Американская медицинская помочь [sic]» на боку.

— У нас в вестибюле мертвый человек, — сообщил я. — В кресле, блядь. Вы его там оставили. Ну имейте уважение, ребята?

Лица у них были непримечательные, не вызывающие доверия, смутно латиноамериканские.

— Вы родственник? — спросил один, кивнув, когда я приблизился.

— Какая разница?

— Он никуда не денется, сэр.

— Это отвратительно, — сказал я.

— Это просто смерть, — сказал один.

— Со всеми бывает, папаша, — прибавил другой.

Я состроил было гневную гримасу, но говорят, что в таком виде я смахиваю на полоумную старушку.

— Я о том, что вы курите, — сказал я, и мой упрек поспешно растворился во влажном воздухе.

Ничто на Грэнд не утешало меня. Ничто не побуждало к благодарности за то, что имею (Пункт № 6). Ни бурливая жизнь полуголых мексиканских детей, ни запах свежеприготовленного arroz con pollo[34], что сочился из почтенного ресторана «Castillo De Jagua[35] II». Я снова включил «Шоу Ноя Уайнберга!», послушал, как мой друг глумится над недавним поражением нашей армии в Венесуэле, но в детали вникнуть не смог. Сьюдад-Боливар, река Ориноко, пробитая броня, подбитый «черный ястреб» — какое дело до этого мне, кто сейчас узрел свой вероятный финал: один, в мешке, в вестибюле собственного дома, ссутулился в кресле-каталке и молюсь какому-то богу, в которого никогда не верил. Проходя мимо охряной громады Святой Марии, я увидел, как симпатичная женщина, коренастая и полноватая в бедрах, крестится перед церковью и целует кулак; на ближайшем Кредитном столбе ее рейтинг сверкнул ужасающими 670. Мне хотелось заговорить с ней, доказать, сколь глупа ее религия, поменять ей рацион, внушить, что нужно меньше тратить на макияж и прочие второстепенные вещи, научить восторгаться каждым биологическим мгновением, что ей подарено, а не утыканным гвоздями божеством. Еще мне почему-то хотелось ее поцеловать, ощутить, как пульсирует жизнь в этих пухлых католических губах, напомнить себе, что живой зверь — прежде всего, вернуться в тот год, что я провел среди римлян.

Когда я собрался ехать к друзьям, мне уже требовалось снижать уровень стресса. По дороге к парому я, как попугай, твердил Пункт № 4 — Заботиться о друзьях. — потому что хотел, чтоб они были рядом, когда скорая «Американской медицинской помочи» подкатит к Грэнд-стрит, 575. Да, я убежден, что всякая жизнь, завершающаяся смертью, по сути лишена смысла, и однако мне нужно было, чтобы друзья открыли пластиковый мешок и в последний раз на меня поглядели. Пусть кто-нибудь меня помнит — хотя бы несколько лишних минут в гигантской и безмолвной приемной времени.

Эппэрэт бимкнул.

«КризисНет»: На торгах в Лондоне в преддверии визита китайского центрального банкира в США доллар потерял более 3 % и достиг исторического минимума 1 евро = $ 8,64; ставка ЛИБОР упала на 57 пунктов; доллар понизился относительно юаня на 2,3 %, и курс составил ¥ 1 = $ 4,90.

Позарез требовалось разобраться, что это за ЛИБОР и почему его ставка упала на 57 пунктов. Но если честно, до чего же безразличны мне эти экономические хитросплетения! Как отчаянно я хотел выбросить из головы эти факты, открыть пахучую старую книгу или полизать красивую девушку. Отчего я не родился в лучшем мире?

На паромной станции толпились национальные гвардейцы. Толпа бедных конторских теток в белых кроссовках и прозрачных колготках, обтянувших ноющие лодыжки, терпеливо ждали у ворот перед КПП, подпертым мешками с песком. Департамент возрождения Америки предупреждал нас, что «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРИЗНАВАТЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ ДАННОГО КПП („ОБЪЕКТА“). ПРОЧТЕНИЕ ДАННОГО СООБЩЕНИЯ ПОДРАЗУМЕВАЕТ ОТРИЦАНИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ ОБЪЕКТА И СОГЛАСИЕ С ВЫШЕИЗЛОЖЕННЫМИ УСЛОВИЯМИ».

То и дело кого-нибудь из нас отводили в сторонку, и я занервничал — меня пометила римская выдра, какой-то мудак снимал на видео в самолете, возле моего могучего рейтинга на Кредитных столбах по сей день мигает звездочка, Нетти Файн так и не появилась (до сих пор не ответила на мои ежедневные послания, а если они замели мою американскую мамочку, что же они сделают с моими настоящими родителями?). Люди в гражданском нацеливали на наши тела и эппэрэты устройство, напоминавшее трубку от олдскульного пылесоса «Электролюкс», и велели нам подразумевать отрицание и согласие на то, что с нами делают. Пассажиры, видимо, были на все согласны, мажоры со Стэтен-Айленда, до крайности молчаливые и трепетные, тихонько дрожали в своих винтажных кенгурушках. Я подслушал, как несколько молодых цветных перешептываются: «Ат-рица-ание и са-гла-асие», — но какая-то пожилая женщина быстренько их угомонила, обронив: «Департамент возрождения!» и «В зубы получишь, малец».

Может, надо сказать спасибо Говарду Шу, но на КПП меня не остановили.

Сойдя на берег на той стороне, я морально подготовился к пешей ходьбе. Самое серьезное испытание — бульвар Виктории, что лезет вверх по холму с сан-францисским рвением. Когда-то эти районы Стэтен-Айленда, Сент-Джордж и Томпкинсвилль, вообще не значились на карте. Здесь оседали иммигранты из Польши, Таиланда, Шри-Ланки и особенно Мексики. Работали зазывалами в близких им по духу этнических ресторанах, торговали в пыльных бакалейных лавках, сидели в кассах обналичивания и обслуживали телефонные будки по двадцать сентаво за минуту. Перед лавками, сонно спотыкаясь о молочные ящики, разгуливали негры в дутых куртках. Я неплохо помню этот район — только закончив колледж, мы с друзьями приезжали сюда на пароме в одну шриланкийскую забегаловку, где за девять баксов кормили невероятными блинами с креветками и какой-то неземной красной рыбой, а местные таракашки карабкались по штанине и норовили отпить у тебя пива. Теперь, понятно, шриланкийское заведение, таракашки и сонные нацменьшинства исчезли — их сменила беспроводная богемная публика, что катает детские коляски вверх и вниз по горбу Виктории, а ребятки из соседнего Нью-Джерси в своих навороченных «хён-дэ» ездят мимо возмутительно дорогих викторианских домов и мечтают работать в Медиа или Кредите.

В «Цервиксе» обнаружилось все то, чего ожидаешь от очередного стэтен-айлендского стариковского бара, который помыли и переоборудовали в тусовочное место для Медийщиков и Кредиторов: псевдокартины маслом, извлеченные из былых гостиных, шикарные красотки чуть за двадцать, желающие разнообразить свою электронную жизнь, так себе мужчины в отчаянно крутых шмотках, уже упершиеся в потолок «за тридцать» и углубившиеся в следующее десятилетие. Мои ребята соответствуют в точности. А вот и они, в тесноте вокруг стола, достали эппэрэты, бубнят в воротнички, набивают Контент в свои перламутровые устройства, две черные кучерявые головы, совершенно потерянные для мира: Ной Уайнберг и Вишну Коэн-Кларк, мои однокашники, выпускники бывшего Нью-Йоркского университета — учреждения, на рынке местного образования незаменимого, ибо оно поставляет довольно умных женщин и мужчин, единомышленников, романтических страдальцев, любителей острого словца и безбрежной тайны, странников, погружающихся в глубины ануса жизни, которому сильно недостает вазелина.

— Негрито-осы! — вскричал я. Они не услышали. — Негри-то-о-осы!

Ной вскочил — не как в универе, целеустремленным спринтерским прыжком, однако довольно быстро — чуть стол не опрокинул. Неизбежная глупая улыбка, блестящие зубы, болтливый лживый рот, горящие глаза энтузиаста; он наставил на меня эппэрэтную линзу, дабы записать мой неуклюжий выход.

— Товьсь, manitos[36], вот и он! — заорал Ной. — Вынимай бананы из ушей, уж теперь-то мы повеселимся. С вами эксклюзивное «Шоу Ноя Уайнберга!». Прибытие нашего дорогого негри-тоса номер один после года непутевых самокопаний в Риме, который в Италии. У нас прямая трансляция, ребята. В эту минуту он подходит прямо к нашему столу! С этой своей тупой улыбочкой — мол, я такой же, как все! Сто шестьдесят фунтов ашкеназа во втором поколении, типа, «мои родители — бедные иммигранты, так что вы уж меня любите»: встречайте — Ленни Абрамов, псих и ходячий стих!

Я помахал Ною, затем, помявшись, — его эппэрэту. Вишну кинулся ко мне, раскрыв объятья, лицо сияет радостью — рост ниже среднего (пять футов девять) и моральные ценности у нас с ним похожи, а его вкус к женщинам — сдержанная и умная молодая кореянка по имени Грейс, по совместительству моя близкая подруга, — я полностью одобряю.

— Ленни, — сказал он, растягивая два слога моего имени, будто они означают нечто важное. — Мы по тебе скучали, братан. — От этих простых слов у меня на глаза навернулись слезы, и я пробубнил ему на ухо что-то слегка нелепое. На Вишну было боди «СОС Ху», как у моего молодого коллеги в «Постжизненных», однако ряшка посеревшая и небритая, а глаза усталые и НКС — короче, он выглядел на свои годы. Мы втроем обнялись, эдак нарочито, толкаясь задами и подмахивая гениталиями. Все мы выросли с довольно напряжным представлением о мужской дружбе, компенсировали его теперь, в нынешние расслабленные времена, и я нередко мечтал о том, чтобы нашей грубостью и бесконечными позами шифровались привязанность и понимание. В некоторых мужских сообществах вся культура строится на жаргоне и ритуальных объятиях, а также редких призывах подхватить упавшее знамя.

Обнимая их по очереди и хлопая по плечам, я заметил, что мы исподтишка обнюхиваем друг друга, ища признаки распада, и что они оба намазались каким-то едким дезодорантом — видимо, пытаются замаскировать меняющийся запах тел. Нам всем уже под сорок — возраст, когда блекнут бравада молодости и перспектива славных подвигов, когда-то нас объединившие, а тела сбрасывают лишнее, обвисают и съеживаются. Мы по-прежнему дружили и любили друг друга не хуже любой другой мужской компании, но, по-видимому, даже ковыляние к смерти для нас может обернуться соперничеством: одни доковыляют быстрее других.

— Пора Сократить Ущерб, — сказал Вишну. Я так и не понял, что это за Сокращение Ущерба такое, хотя молодняк в Салоне Вечности только о нем и говорил. — Чего желает Вечный Негри-тосский Жид? «Темный Леф» или «Светлый Леф»?

— Мне блондиночку, — сказал я и кинул на стол двадцатку с серебряной защитной полосой и голографической надписью «Гарантия Чжунго Жэньминь Иньхан / Народного банка Китая». Будем надеяться, выпивка тут не за юани и я получу крупную сдачу. Деньги тотчас полетели мне в лицо, и я был награжден доброй улыбкой Вишну.

— Негри-тос, перестань, — сказал он.

Ной глубоко и со знанием дела вдохнул — оратор приступает к работе.

— Ну ладно, putas[37] и huevóns, я по-прежнему с вами. Ровно восемь ноль-ноль. В Америке наступил час Рубенштейна. В Народной республике Стэтен-Айленда двухпартийный вечер, блядь, и Ленни Абрамов только что заказал бельгийское пиво за семь долларов в юанях.

Ной направил на меня камеру эппэрэта — я буду предметом обсуждения в его вечернем выпуске новостей.

— Негри-тос должен рассказать нам все, — возвестил он. — Негри-тос вернулся и обязан ам-бра-зу-ровать наших зрителей. Начни с женщин, которых поимел в Италии. — Он включил фальцет: — «Вых-еби мех-ня, Леох-нардо! Вых-еби мех-ня скох-рее, большой джид!» Потом просвети насчет пасты. Вербализуй мне, Ленни. Запули в меня Изображением — одинокий Абрамов хлюпает макаронами в местной траттории. Затем переходи к возвращению блудного негри-тоса. Каково быть нежным и наивным Ленни Абрамовым, только что вернувшимся в однопартийную Америку Рубенштейна?

Прежде Ной не был таким злым и колким, но теперь в его драйве ощущался перекос, будто он уже не сознавал, как его личный упадок откликается на распад нашей культуры и государства. До того как развалилась издательская индустрия, он опубликовал роман — один из последних, что еще можно было взаправду купить в Медиашопе. Потом создал «Шоу Ноя Уайнберга!», у него целых шесть спонсоров, и он крутится ужом, пытаясь ненавязчиво упоминать их в своих телегах, — средних размеров эскортная служба в Куинсе, несколько франшиз «ТайКус» в старом Бруклине, бывший двухпартийный политик, ныне консультант по безопасности в «Вапачун-ЧС», хорошо вооруженной охране моего нанимателя, а остальных я не помню. У шоу около пятнадцати тысяч хитов в день — то есть Ной где-то в самом низу среднего эшелона Медийщиков. Его подруга Эми Гринберг — довольно известная Медиасамка, часов по семь в день сливает свои проблемы с весом. А друг мой Вишну — ссудобомбист, работает на «КолгейтПалмоливНям! БрендыВиакомКредит», тусуется на перекрестках и рассылает на эппэрэты прохожих их собственные Изображения, на которых они набирают новые кредиты.

На стол хлопнулись три пшеничных пива с высоким содержанием триглицеридов — спасибо ссудобомбисту. Я приступил к своему отчету, постарался развлечь парней историей моего забавного и грязного межкультурно-го романа с Фабрицией, пальцами нарисовал контуры ее лобкового куста. Я лирично пел о привкусе свежего чеснока в рагу Старого Света и насаждал любовь к римской арке. Но вообще-то им было все равно. Они уже обитали в своем мире, что мигал, бибикал и сосал из них все соки, все внимание до последней капли. Бывший писатель Ной, пожалуй, мог бы вообразить Рим отстраненно, вспомнить Сенеку и Вергилия, «Мраморного фавна» и «Дейзи Миллер»[38]. Однако и ему было неинтересно — он нетерпеливо поглядывал на эппэрэт, жужжавший информацией минимум семи уровней; числа, буквы и Изображения заполняли экран, текли, вихрились и перемешивались, как воды Тибра в древности.

— Мы теряем хиты, — прошептал он мне. — Ша-кей про Рим-кей, о’кей? — И совсем тихо: — Юмор и политика. Понял?

Я свернул описание пустот Пантеона, пропитанных рассветным солнцем, а Ной наставил на меня клин редеющих волос надо лбом и спросил:

— Ну ладно, вот тебе расклад, негри-тос. Надо выебать либо мать Терезу, либо Маргарет Тэтчер…

Мы с Вишну посмеялись — ровно столько, сколько требовалось, — и улыбнулись нашему вождю. Я поднял руки — мол, сдаюсь. Мужчины теперь только так и разговаривают. Так мы сообщаем друг другу, что по-прежнему друзья, что нашей жизни пока еще не конец.

— Мэгги Тэтчер — если в миссионерской, — сказал я. — Если раком — само собой, мать Терезу.

— Как-кой ты медийный, — сказал Ной, и мы друг другу отсалютовали.

Затем речь зашла о «Нитях», культовом бибисишном кино о ядерной катастрофе[39], о музыке раннего Боба Дилана, о методах борьбы с генитальными кондиломами посредством умной пены, о недавних конфузах Рубенштейна в Венесуэле («не бывает большего оксюморона, чем твердая еврейская рука, верно я говорю, pendejos[40]?» — сказал Ной), о практически рухнувших «ОбъединенныхОтходахСиВиЭсСитигрупКредит», о неудачной попытке Федеральной резервной системы их спасти, о наших неустойчивых портфелях, о «ва-ву», которое говорят двери поезда номер 6, против пессимистичного «ши-иш» поездов надземки, о жизни и нелепой гибели комика-извращенца Малютки Германа[41], а затем мы обратились к неистощимой теме — как и большинство американцев, мы скоро наверняка потеряем работу, и нас выкинут на улицу умирать.

— Я бы сейчас, пожалуй, сожрал десяток эти исанских куриных салатов из «ТайКуса», — отметил Ной с поклоном одному из спонсоров.

Музыкальная ретросистема завела старую песенку «Пожара в пассаже»[42], а я поуютнее устроился со своим стаканом пенного пива и принялся наблюдать парней на метауровне. Ной постарел хуже всех. Лишний вес как будто стек с его мозговитого лба в подбородок, где теперь неприлично трясся, отчего Ной излучал гнев и недовольство. Из нас троих он когда-то был самым красивым и успешным, познакомил нас с половиной наших подруг (которых, впрочем, было не так уж много), обучил этому резкому расистскому лексикону, посылал нам с Вишну по десять сообщений в час — советовал, что делать и что думать. Но с каждым годом ему все труднее дергать нас за поводки. В юности казалось, что почти сорок лет — точка отсчета взрослости, но теперь началась пора экспериментов, и мы трое терпим поражения в одиночестве.

Вишну примерял на себя жизнь умного и модного недотепы — боди «СОС Ху», винтажные кроссовки «Мытая обезьяна» юаней за пятьсот, чрезмерная готовность слишком громко смеяться над чужими шутками, эдак по-новому гоготать, научился в мое отсутствие — ха-ху, ха-ху, смех, порожденный жизнью, в которой тает прибыль; впрочем, эта жизнь, говорят, чудесным образом приведет его к женитьбе на любящей и терпеливой Грейс.

Что до меня, я здесь третий лишний. Мои ребята не сразу привыкнут к тому, что я вернулся. Они косились на меня, будто я забыл английский или отрекся от нашего общего образа жизни. Я и без того несколько чудик, поскольку живу черт знает где на Манхэттене. А теперь еще профукал целый год и немалую долю сбережений в Европе. Мне, другу, уважаемому члену технологической элиты, «негри-тосу», наконец, нужно вновь завоевывать первое место среди парней, стать новым Ноем. Заново пустить корни на родной земле.

У меня было три преимущества: врожденная русская готовность напиваться и фамильярничать, врожденная еврейская готовность стратегически смеяться над собой и — самое главное — новый эппэрэт.

— Бля, cabrón[43], — сказал Ной, разглядывая мой камешек. — Это чего, 7.5 с «ОцениМеня Плюс»? Я это дерьмо сливаю крутым планом.

Он снял мой эппэрэт своим эппэрэтом, а я между тем проглотил еще кружку триглицеридов. Появились какие-то стэтен-айлендские девчонки в модных ретро-шмотках из неопознанного периода моей юности, очень медийные в своих овечьих уггах и банданах со стразами, кое-кто мешал олдскульные тряпки с джинсами «Лукожа», которые прозрачно обнимали худые ноги и пухлые розовые зады, открывая нам всем множество бритых тайн. Девчонки — в том числе симпатичная брюнетка с прекрасными дремотными глазами — тоже поглядывали на нас, листали что-то в своих эппэрэтах.

— Нам светит секс, — сказал Вишну, тыча пальцем.

— Блин, остынь, негри-тос, — сказал я, ворочая языком уже не без труда. — Тебя дома и так лапочка ждет. — Я посмотрел прямо в линзу Ноева эппэрэта: — Как оно, Грейс? Давненько не виделись, малышенька. Смотришь нас?

Парни засмеялись.

— Вот идиот! — возопил Ной. — Вы слыхали, дорогие мои хуесосы? Ленни Абрамов решил, будто Вишну Коэн-Кларк сказал, что нам светит секс.

— Эс, Э, Ка, Эс, — объяснил Вишну. — Я сказал: «нам светит СЭКС».

— А это что такое?

— Он прямо как моя бабуля в Авентуре, — верещал Ной. — «СЭКС? Что это? Кто я? Где мой подгузник?»

— Это значит «Создание Экспресс-Казуального Сообщества», — сказал Вишну. — Типа, такой способ оценивать людей. И чтобы они тебя оценивали. — Он забрал у меня эппэрэт и гонял настройки по дисплею, пока не выплыла иконка «СЭКС». — Когда видишь СЭКС, прижимаешь ЭмоПад к сердцу, ну или где у тебя пульс. — И Вишну показал мне липкую штуку у эппэрэта на боку — я думал, это чтобы лепить эппэрэт на холодильник или приборную доску. Опять не угадал. — Потом смотришь на девушку. ЭмоПад считывает перепады твоего кровяного давления. И девушка понимает, насколько ты ее хочешь.

— Ну ладно, Медиасамцы и Медиасамки, — сказал Ной. — Слив в реальном времени: Ленни Абрамов впервые в жизни занимается СЭКСом. В будущем вам это пригодится, ребятки, так что распахните каналы пошире. Это как братья Райт учатся летать, вот только они не были слегка тормознутые, как наш Ленни. ПЕМ, негри-тос. Если переборщу — скажи. Или нет, погоди-ка. В Америке Рубенштейна невозможно переборщить. Переборщить — это когда тебе стреляют в затылок где-нибудь на севере, а Нацгвардия подвергает твое тело Хорошей Прожарке до хрустящей корочки и холодной зимой спускает твой прах в мобильный сортир где-нибудь в охраняемой фильтрационной зоне в Трое. У Ленни сейчас такое лицо, типа: «Ты это о чем?» Вот какие новости ты пропустил за свои римские каникулы, милый мальчик: двухпартийны рулят Департаментом возмещения Америки, или как там называется эта мутотень, ДВА рулит инфраструктурой и Нацгвардией, а Нацгвардия рулит тобой. Ой. Об этом на «ГлобалТинах» говорить не полагается. Я и впрямь переборщил!

Я заметил, как при упоминании ДВА и двухпартийцев Вишну убрал голову из кадра.

— Короче, негри-тос, — сказал он мне. — Задаешь параметры своего Сообщества. Выставляешь «окружающее пространство 360» — так покрывается весь бар. Потом смотришь на девушку и прижимаешь ЭмоПад к сердцу.

Я посмотрел на красивую брюнетку, на безволосый лобок, сияющий под прозрачной «Лукожей», на гибкий величественный торс над парой гладких ног, на тревожную улыбку. И прижал к сердцу эппэрэт, стараясь наполнить его своим теплом, своей природной жаждой любви.

Даже не обернувшись, девушка тотчас засмеялась. У меня на экране появились цифры: «Ебильность 780/800, Характер 800/800, Анальные/Оральные/Вагинальные предпочтения: 1/3/2».

— Ебильность 780! — сказал Ной. — Характер 800! Наш ма-а-асенький Ленни Абрамов завел себе ба-аль-шую любовь.

— Но я же вообще не в курсе про ее характер, — сказал я. — И откуда он знает мои анальные предпочтения?

— Оценка характера зависит от того, насколько она экстро, — объяснил Вишну. — Вот, смотри. У этой девчонки три тысячи с лишним Изображений, восемьсот каналов и длиннющая мультимедийная презентация про то, как ее изнасиловал отец. Твой эппэрэт сравнивает все это с данными о тебе, и считает. Типа, ты встречался с кучей изнасилованных, и эппэрэт знает, что тебе это по кайфу. Дай-ка твой профиль глянуть. — Вишну опять подвигал настройки, и на теплом галечном дисплее замерцал мой профиль.

ЛЕННИ АБРАМОВ: 10002, Нью-Йорк, Нью-Йорк. Средний доход за пять лет $ 289 420 в юанях, в пределах верхних 19 % распределения доходов в США. Текущее кровяное давление 120/70. Группа крови I. 39 лет, Ожидаемая продолжительность жизни — 83 (израсходовано 47 %, остаток 53 %). Заболевания: высокий уровень холестерина, депрессия. Родился: 11367, Флашинг, Нью-Йорк. Отец: Борис Абрамов, родился в Москве, СвятоНефтеРоссия; мать: Галя Абрамова, родилась в Минске, Вассальное государство Беларусь. Заболевания родителей: высокий уровень холестерина, депрессия. Общая оценка имущества: $ 9 353 000 в долларах; недвижимость: Грэнд-стрит, 575, кв. Е-607, $ 1 150 000 в юанях. Задолженности: ипотека, $ 560 330. Покупательная способность: $ 1 200 000 в год, в долларах. Портрет потребителя: гетеросексуальный, неспортивный, без автомобиля, нерелигиозный, не состоит в Двухпартийной партии. Сексуальные предпочтения: низкоэффективные азиатки/кореянки и белые/американские ирландки из Неимущих семей; насилие в детстве: да; низкая самооценка: да. Последние покупки: печатный непоточный медийный артефакт в переплете, 35 северных евро; печатный непоточный медийный артефакт в переплете, $ 126 в юанях; печатный непоточный медийный артефакт в переплете, 37 северных евро.

— Хватит уже книжки покупать, негри-тос, — сказал Вишну. — Эти кирпичи губят тебе Характер. Где ты их вообще умудряешься раскопать?

— Ленни Абрамов, последний читатель на земле! — вскричал Ной. А затем, глядя прямо в объектив своего эппэрэта: — Народ, мы тут СЭКСим так, что земля дрожит. Включаем Ленни «ОцениМеня».

Вокруг нас боролись за время и пространство потоки данных. Красивая девушка, которую я только что от-СЭКСил, оценила мою Мужскую Привлекательность на 120 из 800, Характер — на 450, а что-то непонятное под названием НаДенежность — на 630. Другие девчонки посылали мне похожие цифры.

— Вот черт, — сказал Ной. — Блудного негри-тоса Абрамова в порошок стерли. Похоже, chicas[44] не полюбляют этот еврейский шнобель, с которым родился наш мальчик. И эти дряблые ручки, как у девочек из «Хадассы»[45]. Ладно, Виш, покажи ему рейтинги.

Вишну еще повозился с моим эппэрэтом — высветились какие-то цифры.

— Из семи мужчин в Сообществе, — сказал он, обводя рукой бар, — Ной — третий по Привлекательности, я четвертый, а Ленни седьмой.

— То есть я главный урод? — Я пятерней пригладил остатки волос.

— Но у тебя ничего Характер, — утешил Вишну, — и по НаДенежности ты второй в баре.

— По крайней мере Ленни у нас добытчик, — сказал Ной. Я вспомнил про 239 000 долларов в юанях, которые должен Говарду Шу, и еще больше расстроился от перспективы с ними расстаться. Деньги и Кредит — вот и все, что у меня сейчас за душой. А также яркий Характер.

Вишну тыкал в девчонок пальцем, комментируя потоки данных — общий итог наших знаков внимания:

— Та, что слева, со шрамом на лодыжке и посадочной полоской на мохнатке, Лана Битс, училась на юридическом в Чикаго, сейчас стажируется в Рознице, в «Бюстиках Сааами», зарабатывает восемьдесят тысяч в юанях. Та, что с гвоздиком в половой губе, Анни Шульц-Хайк, работает в Рознице, покупала умную пену от генитальной кондиломы, пьет контрацептивы, а в прошлом году перечислила три тысячи юаней в Двухпартийный Фонд Будущих Молодых Вождей Америки «Вместе мы удивим мир».

Анни — это та, которую я отСЭКСил первой. Якобы изнасилованная отцом и оценившая мою Мужскую Привлекательность жалкими 120 из 800.

— Вот и умница, Анни, — сказал Ной в эппэрэт. — Голосуй за двухпартийцев, и твои кондиломы рассосутся быстрее, чем суверенный долг нашей страны. Исчезнут напрочь, как наши солдаты в Сьюдад-Боливар. В Америке эпоха Рубенштейна, ребятки. Эпоха Рубенштейна.

Я прошел мимо девчонок, пробираясь к стойке за пивом, но они были слишком заняты рейтингами. В бар подтягивались Старшие Кредиторы в суженных слаксах и «оксфордах». Я считал себя выше их, но моя Мужская Привлекательность стремительно падала: последняя позиция из тридцати семи, тридцати восьми, тридцати девяти, сорока мужчин. Проходя мимо Анни, я кликнул на ее «Мультимедийную презентацию „Изнасилование в детстве“», и от девичьих воплей задрожали барабанные перепонки: пиксельная рука зависла над Изображением ее голого тела, и крик перешел в речитатив, будто сотня монахов распевали мантру: «Он меня там трогал, он меня там трогал, он меня там трогал, он меня там трогал».

Я повернулся к Анни, грустно перекосив губы влево и наморщив лоб сочувствием, но на моем эппэрэте появились слова: «Сию секунду отвернись, придурок». «ВВП пора волосы пересадить?» — написала другая девчонка. («Весьма Ветхому Пенсионеру», — сообщил мой камешек.) «Я отсюда чую 34». («Запах члена», — услужливо пояснил эппэрэт.) И слегка утешительное: «¥¥¥ впечатляют, папаша».

Бар уже дымился от данных, извергаемых пятьюдесятью девятью эппэрэтами, из которых 68 % принадлежали особям мужского пола. По дисплею ползли данные о мужчинах. Наш средний доход завис в районе приличных, однако не внушающих особого оптимизма 190 000 долларов в юанях. Мы искали девушек, которые будут ценить нас за то, кто мы есть. Наши отцы нами не занимались, а порой занимались чрезмерно. Вошел человек, которого сочли еще уродливее меня, прикинул свои шансы и тут же сдал назад. Мне хотелось пойти за его лысой морщинистой головой, выбраться из бара на всепрощающий летний воздух, но вместо этого в комплекте с двумя «Темными Лефами» я заказал себе двойной виски.

— Будучи смешан с грязью на «ОцениМеня Плюс», Ленни Абрамов топит горе в спиртном, — пропел Ной. Однако, прочтя мой хомячий страх, прибавил: — Все будет нормально, Ленни. Мы тебе подгоним телок. В этом жестоком потоке данных обретешь ты милосердие.

Вишну положил руку мне на плечо.

— Мы правда тебя любим, друг. Много ли этих мудаков, Старших Кредиторов, могут сказать то же самое? Мы поднимем тебе рейтинг, даже если придется оттяпать от твоего носа целый дюйм.

Ной:

— И пришить его к твоему кранику.

— Ха-ху, — грустно засмеялся Вишну.

Я был благодарен, но от их доброты мне поплохело. Суть ведь была в том, чтобы я заботился о них. Это бы понизило мой уровень стресса и сотворило чудеса с АКТГ. Между тем двойной виски и медленная тригли-церидовая смерть, что в нем таилась, пропитала самые дальние закоулки моего желудка, и мир уставился на меня недобро.

— Юнис Пак! — провыл я в Ноев эппэрэт. — Юнис, милая. Ты меня слышишь? Я так по тебе скучаю.

— Мы транслируем эти эмоции в реальном времени, друзья, — сказал Ной. — Мы в реальном времени транслируем любовь Ленни к какой-то Юнис Пак. Мы «чувствуем» его боль на многих уровнях, в точности как он сам.

И я заболботал о том, сколько она для меня значит.

— Мы сидели в ресторане, кажется, на виа Джулия…

— Теряем хиты, теряем хиты, — прошептал Ной. — Никаких иностранных слов. Давай к делу.

— …И она. Она по правде меня слушала. Она обращала на меня внимание. Пока я говорил, она ни разу не взглянула на свой эппэрэт. Ну, мы в основном ели. Букатини аль…

— Теряем хиты, теряем хиты.

— Пасту. А в перерывах рассказывали о себе вообще всё — кто мы, откуда. Она рассерженная девочка. На ее месте вы бы тоже сердились. Ей так сильно достается. Но она хочет узнать меня получше, она хочет мне помочь, а я хочу заботиться о ней. По-моему, она весит фунтов семьдесят. Ей нужно лучше питаться. Я приготовлю ей баклажан. Она меня учила чистить зубы.

— Мы транслируем эти эмоции в реальном времени, — повторил Ной. — Вы слышите их первыми, patos[46]. Прямо из уст Абрамова. Он вербализует. Он эмоционирует. Но мне пришло сообщение от одного оболтуса из Виндзора, Онтарио. Он желает знать — ты ее выеб, Ленни? Ты сунул агрегат в ее тугую норку? Пятнадцать тысяч душ хотят узнать сию минуту, иначе они отправятся за новостями куда-нибудь еще.

— Мы такая неравная пара, полный мезальянс, — плакал я. — Она красавица, а я сороковой по Привлекательности в этом баре. Ну и что! И что! Может, однажды она позволит мне расцеловать свои веснушки, все до одной. У нее веснушек миллион. И каждая для меня драгоценна. Вот так люди раньше и влюблялись, правда? Я знаю, ты говоришь, что мы живем в Америке Рубенштейна. Но ведь это значит, что мы тем более отвечаем друг за друга? Например, мы с Юнис скажем всему этому «нет». Этому бару. Этому СЭКСу. Вдвоем. Например, вместе пойдем домой и будем читать друг другу книги?

— Ох ты ж господи, — простонал Ной. — Ты только что уполовинил мою аудиторию. Ты меня убиваешь, Абрамов… Ладно, ребятки, у нас тут живая трансляция из Америки Рубенштейна, час икс для нашей экономики, час икс для нашей военной мощи, час икс для всего, чем мы когда-то гордились, а Ленни Абрамов не желает сообщить нам, выеб ли он эту свою азиаточку.

В туалете под граффити с призывом к писающему «Будь двуполым, а не двухпартийцем» и загадочным «Сокращение Ущерба хер мне сократило» я вылил из себя несколько унций бельгийского пива и пять стаканов щелочной воды, выпитых перед уходом из дома.

Ко мне бочком подобрался Вишну.

— Выключи эппэрэт, — сказал он.

— А?

Он протянул руку и перевел мой кулон в положение «выкл.». Его глаза уставились в мои, и даже сквозь дымку опьянения я различил, что мой друг почти трезв.

— По-моему, Ной из ДВА, — прошептал он.

— Что?

— По-моему, он работает на двухпартийцев.

— Ты в своем уме? — сказал я. — А как же «в Америке эпоха Рубенштейна»? И час икс?

— Я просто говорю, поменьше при нем болтай. Особенно когда у него шоу.

Мочеиспускание у меня прекратилось само собой, и простата отчаянно заныла. «Заботься о друзьях, заботься о друзьях», — вот моя мантра.

— Я не понимаю, — пробормотал я. — Он же все равно нам друг, да?

— Людей сейчас много чего заставляют делать, — еще тише сказал Вишну. — Мало ли, на чем его зацепили. С тех пор как он дрючит Эми Гринберг, у него Кредитный рейтинг протух. Половина Стэтен-Айленда сотрудничает. Все хотят поддержки, защиты. Сам увидишь — если придут китайцы, Ной станет им жопу лизать. Зря ты не остался в Риме, Ленни. Да катись оно, это бессмертие. Тебе все равно не светит. Посмотри на нас. Мы же не ПИИ.

— Но мы и не Неимущие! — возразил я.

— Это не важно. Мы образцовые жертвы Сокращения Ущерба. Городу мы не нужны. С месяц назад приватизировали Городское транспортное управление. Муниципальное жилье будут сносить. Даже ваши крутые еврейские кооперативы. К концу десятилетия окажемся в Эри, штат Пенсильвания.

Видимо, он заметил, как убийственная печаль исказила мою физиономию. Он застегнулся и похлопал меня по спине.

— Ты хорошо эмоционировал про Юнис, — сказал он. — Рейтинг Характера повысится. И насчет Ноя — черт его знает. Может, я ошибаюсь. Не впервые. Отнюдь не впервые, друг мой.

Не успела меня добить меланхолия, Грейс Ким, подруга Вишну, явилась отконвоировать его домой, в их славное кондиционированное жилище неподалеку, и я смертельно загрустил о Юнис. Я смотрел на Грейс с тоской на грани горя. Вот она какая: интеллигентно, изобретательно, скромно одета (ее изящные причиндалы не выставляет напоказ никакая «Лукожа»), полна запрограммированных намерений и надежных интересных планов, смонтирована для брака с ее везучим кавалером, готова рожать красивых евразийских детей — видимо, последних детей этого города.

Нас с Ноем позвали к Вишну и Грейс на стаканчик перед сном, но я сослался на джетлаг и распрощался. Они любезно проводили меня к парому, но им не хватило любезности дойти со мной до КПП Национальной гвардии. Меня, как полагается, обыскали и потыкали сканерами усталые скучающие солдаты. Я все отрицал и на все согласился. На какой-то метафизический вопрос откликнулся:

— Я просто хочу домой. — Это был неверный ответ, но негр с золотым крестиком, запутавшимся в мелкой волосяной поросли на груди, сжалился надо мной и пустил на борт.

Над палубой порхали рейтинги пассажиров — уродливых искалеченных людей, которые эмоционировали свои желания и отчаяние черным неумолимым волнам за бортом. Розовая дымка зависла над районом, прежде известным как Финансовый квартал, а ныне в основном жилым, и окрасила его в прошедшее время. Какой-то папаша все целовал маленького сына в макушку, снова и снова, с грустной решимостью, и тех из нас, у кого не было любящих родителей или вовсе никаких, еще острее терзали заброшенность и одиночество.

Мы наблюдали за силуэтами нефтяных танкеров, гадая, тепло ли у них в трюмах. Надвигался город. Постепенно длинным ожерельем света проступили три моста, соединяющие Бруклин и Манхэттен. Эмпайр-стейт выключил свою корону и схоронился за зданием пониже. В Бруклине Уильямсбергский сберегательный банк с золотой крышей, загнанный в угол окрестными недостроенными и заброшенными стеклянными гигантами, тихо казал нам средний палец. И только профиль обанкротившейся башни «Свобода», пустой и суровой, точно рассерженный человек, который восстал и готов драться, гордо высился в ночи.

Всякий горожанин, возвращаясь в Нью-Йорк, спрашивает себя: это еще мой город?

У меня готов был ответ, сдобренный упрямым отчаянием: да.

А если нет, я лишь буду сильнее его любить. Я буду любить его так сильно, что однажды он вновь станет моим.

Поджигай свой баклажан

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

13 июня

Леонардо ДАбрамоВинчи — Юни-сон за границей:

Эй, приветик. Это Ленни Абрамов. Опять. Прости, что беспокою. Я тебе недавно послал тинку и не получил ответа. Ты, наверное, занята, тебя все время осаждает толпа разных парней, и я не хочу быть очередным пентюхом, который ежеминутно шлет тебе добрые вести. В общем, я просто хотел тебя предупредить, что я тут мелькал на канале одного моего друга, называется «Шоу Ноя Уайнберга!», и я был совсем, совсем НИКАКОЙ и говорил всякое про твои веснушки и как мы ели букатини а-ля Аматриче у Тонино, и как я воображаю, что мы однажды будем читать друг другу книги.

Юнис, мне ужасно стыдно, что я вот так смешал твое имя с грязью. Меня понесло, я грустил и скучал по тебе, потому что я бы хотел общаться с тобой почаще. Я все вспоминаю ту нашу ночь в Риме, каждую минуту этой ночи, и, видимо, это для меня стало как бы таким мифом основания. Я пытаюсь перестать, подумать о другом, о работе/финансовом положении, которое сейчас очень непростое, о родителях, с которыми не так трудно, как с твоими, но, правду сказать, мы тоже не вполне счастливая семья. Господи, я не понимаю, почему все время порываюсь тебе открыться. Еще раз прости за то, что поставил тебя в неловкое положение с этим каналом и всякой ерундой про то, как ты читаешь книги.

(По-прежнему) Твой Друг (надеюсь),

Ленни

Юни-сон за границей — Леонардо ДАбрамоВинчи:

Ну ладно, Леонард. Поджигай свой баклажан, я, кажется, еду в Нью-Йорк. Мне теперь осталось только «арриведерчи, Рома». Прости, что так долго молчала. Я как бы тоже о тебе думала и буду рада немножко у тебя пожить. Ты очень милый и забавный, Лен. Но я хочу предупредить: моя жизнь сейчас совсем слетела с катушек. Я только что рассталась с парнем, а он был абсолютно мой тип, и еще родители, и трали-вали. Поэтому из меня, наверное, не всегда будет получаться удачное общество и я не всегда буду обращаться с тобой хорошо. Короче, если я тебя достану, выкинешь меня на улицу. Все так делают. Ха-ха-ха!

Сообщу номер рейса, как только смогу. Встречать необязательно. Просто скажи, куда ехать.

Мои веснушки очень по тебе скучают, Ленни Абрамов, — надеюсь, тебе это ничего.

Юнис.

P. S. Ты чистишь зубы, как я тебе показала? Это полезно, и изо рта не пахнет.

P. P. S. По-моему, на канале твоего друга Ноя ты был вполне симпатичный, но постарайся как-нибудь убраться с канала «101 человек, которых стоит пожалеть». Этот парень в «СОС Ху», он просто над тобой издевается. Ленни, ты никакой не «сальный старый баклан», что бы это ни значило. Надо уметь защищать себя.

Полная капитуляция

Из дневников Ленни Абрамова

18 июня

Дорогой дневничок!

О Боже, о Боже, О Боже! Она здесь, Юнис Пак в Нью-Йорке. Юнис Пак у меня дома! Я пишу, а Юнис Пак сидит РЯДОМ СО МНОЙ на диване. Юнис Пак: человеческий осколочек в лиловых леггинсах, надувает губки — видимо, я сделал что-то ужасное, — гневно морщит лоб, а в остальном поглощена своим эппэрэтом, разглядывает дорогие шмотки на «ПОПЫшности». Я сижу совсем близко. Я украдкой принюхиваюсь к ее чесночному дыханию, дневничок. Я чую малайские анчоусы, которая она ела на обед, и, кажется, сейчас умру от разрыва сердца. Господи, да что со мной такое? Все на свете, дорогой дневничок. Со мной все на свете, и нет человека счастливее меня!

Когда она тинкнула мне, что приезжает в НЙ, я помчался в лавку на углу и попросил баклажан. Они сказали, что надо заказывать по эппэрэту, и я двенадцать часов проторчал у них под дверью, а когда баклажан доставили, у меня так тряслись руки, что я не мог готовить. Сунул его в морозилку (нечаянно), вышел на балкон и зарыдал. От радости, а ты что думал?

Утром первого дня моей настоящей жизни я выкинул замороженный баклажан и надел самую чистую, самую консервативную хлопковую рубашку, которая превратилась в потный сезон дождей, не успел я выйти за дверь. Чтобы чуть-чуть остыть и взглянуть на жизнь объективно, я сел и стал размышлять над Пунктом № 3: Любить Юнис, как мои родители садились на дорожку, чтобы по своему примитивному русскому обычаю помолиться об удаче в пути. Ленни! вслух сказал я. На сей раз ты не облажаешься. Тебе выпал шанс помочь самой красивой женщине в мире. Веди себя хорошо, Ленни. Вообще не думай о себе. Только об этой крохе. Тогда и тебе придут на помощь. Если ты не справишься, если ты причинишь этой бедной девочке хоть капельку боли, это будет значить, что ты недостоин бессмертия. Но если ты прилепишься к этому теплому тельцу и она улыбнется, если ты докажешь ей, что взрослая любовь побеждает детскую боль, тогда оба вы войдете в царство. Джоши может захлопнуть дверь у тебя перед носом, сидеть у твоей больничной койки и следить, как твой пульс сбивается и замирает, но как можно отвергнуть Юнис Пак? Да любое божество одарит ее вечной юностью, не меньше.

Я хотел встретить Юнис в «Дж. Ф. К.», но, как выяснилось, без билета к аэропорту и близко не подобраться. Таксист высадил меня на Ван-Вике у третьего КПП ДВА — там Национальная гвардия развернула помещение для встречающих под двадцатифутовым камуфляжным брезентом, где сгрудились, поджидая родню, представители бедно-среднего класса. Я едва не пропустил ее рейс, потому что рухнул пролет Уильямсбергского моста и мы целый час пытались развернуться на Деланси-стрит возле торопливо намалеванной новой таблички ДВА «Вместе мы починем [sic] этот мост».

На подъезде к КПП эппэрэт поведал мне еще одну чудесную новость. Нетти Файн жива и здорова! Прислала тинку с нового защищенного адреса. «Ленни, прости, пожалуйста, если в Риме я тебя расстроила. Дети иногда зовут меня „Нервная Нетти“. Я просто хотела сказать, что все не так уж плохо! У меня на столе то и дело появляются хорошие новости. Дома немало перемен. Бедняки, которых выгоняют на улицу, объединяются, как в Великую депрессию. Мальчики, демобилизованные из Национальной гвардии, строят шалаши в парках и протестуют, потому что не получили бонусы за Венесуэлу. Я прямо чувствую, как снизу прет энергия! В Медиа об этом не сообщают, но сходи посмотри, что творится в Центральном парке — расскажешь мне потом. Может, царствование выдры Джеффри наконец позади! XXX, Нетти Файн». Я тут же ей ответил, что погляжу на Неимущих Индивидов в парке и что я влюблен в девушку по имени Юнис Пак, которая (я предвидел первый вопрос Нетти) не еврейка, но в остальном само совершенство.

В восторге от добрых вестей про мою американскую мамочку, я ждал автобуса «ЮнайтедКонтиненталДельтамерикэн», нервно расхаживая туда-сюда, пока люди с автоматами не начали коситься, а затем укрылся во временной Розничной зоне у помойки, где купил увядшие розы и бутылку шампанского за триста долларов. Бедная моя Юнис с кучей сумок вылезла из автобуса, так пыхтя, такая усталая — я готов был задушить ее, даря силы своими объятиями, но постарался не устраивать сцен, помахал вооруженным людям розами и шампанским — глядите, мол, мне хватает Кредита на Розницу, — а потом страстно поцеловал ее в щеку (от нее пахло самолетом и увлажняющим кремом), потом в узенький и прямой, совсем не азиатский носик, потом в другую щеку, потом опять в нос, и снова в щеку, туда-сюда бродя по дуге веснушек и переходя нос дважды, словно мост. Бутылку шампанского я уронил, но она не разбилась — уж не знаю, из какого футуристического мусора их делают.

От этой безумной любви Юнис не отшатнулась, однако на страсть мою не ответила. Смущенно улыбнулась мне пухлыми пурпурными губами и усталыми юными глазами и взмахнула рукой — дескать, сумки тяжелые. И они были тяжелы, дневничок. Я в жизни своей не таскал таких тяжелых сумок. Острые каблуки женских туфель то и дело пыряли меня в живот, а от круглой и жесткой металлической жестянки неизвестного происхождения на боку остался синяк.

В такси мы почти не разговаривали — обоим было неловко, оба, вероятно, чего-то стеснялись (моей относительной власти; ее молодости) и вспоминали, что провели вместе в общей сложности меньше суток и нам еще предстоит понять, есть ли у нас что-то общее.

— Этот ДВА совсем с дуба рухнул, — шепнул я, когда на очередном КПП такси сбросило скорость почти до остановки.

— Я толком ничего не знаю о политике, — ответила она.

Моя квартира ее разочаровала — слишком далеко от метро, слишком уродливое здание.

— Ну что, будет повод для пробежек, — сказала она. — Ха-ха. — Все ее поколение прибавляет это к каждой фразе — смахивает на нервный тик. «Ха-ха».

— Я так рад, что ты приехала, Юнис, — сказал я, стараясь, чтобы каждое мое слово выходило ясным и честным. — Я очень по тебе скучал. Я понимаю, что это как бы странно…

— Я тоже по тебе скучала, ботан, — сказала она.

Эта реплика повисла в воздухе, замешивая близость на оскорблении. Юнис, кажется, и сама удивилась, не знала, как поступить дальше, прибавить «ха!» или «ха-ха» или просто пожать плечами. Я взял инициативу на себя и сел рядом с ней на диван — хром и кожа, из тех, что своим присутствием благословляли роскошные круизные лайнеры в 1920-х и 30-х; на этом диване я всегда мечтал быть кем-нибудь другим. Юнис равнодушно уставилась на Книжную Стену; впрочем, теперь все мои тома лишились естественного типографского запаха и дышали главным образом «Дикими цветами».

— Мне жаль, что ты рассталась с этим парнем в Италии, — сказал я. — Ты писала, он был твой тип.

— Я сейчас не хочу о нем говорить, — сказала Юнис.

Вот и славно, я тоже не хотел. Я хотел просто ее обнять. На ней была овсяная фуфайка, а под фуфайкой я различил тонкие бретельки — вообще-то Юнис совершенно не нужен лифчик. Грубая мини-юбка из какого-то тканого наждака, под юбкой ярко-фиолетовые колготки — несколько чересчур для июньской жары. Защищается от моих блудливых рук? Или просто внутри ей очень холодно?

— Ты, наверное, устала — полет-то долгий, — сказал я, кладя руку на ее фиолетовую коленку.

— Ты мокрый как мышь, — засмеялась она.

Я вытер лоб, и на ладони влажно заблестел мой возраст.

— Извини, — сказал я.

— Я правда тебя так возбуждаю, ботан? — спросила она.

Я не ответил. Только улыбнулся.

— Спасибо, что разрешил мне тут пожить.

— Да хоть навсегда! — вскричал я.

— Поглядим, — ответила она. Я сжал ее коленку и двинулся было выше, но она перехватила мое волосатое запястье. — Давай не торопиться. У меня сердце разбито, не забыл? — Поразмыслила и прибавила: — Ха-ха.

— Ой, я знаю, что мы будем делать, — сказал я. — Это, типа, мое любимое занятие, когда лето наступает.

Я повел ее на Кедровый холм в Центральном парке. Кажется, ее напугали оборванцы из окрестного муниципального жилья, что ходили и ездили в креслах по моему кварталу Грэнд-стрит. Старые доминиканцы ухмылялись ей и кричали «Chinita!»[47] и «Ты уж потрать деньжат, китаяночка!» — я понадеялся, что ей это не показалось чересчур угрожающим. Квартал, где делал свои дела наш местный сраль, я предусмотрительно обогнул.

— Зачем ты тут живешь? — спросила Юнис Пак, видимо, не понимая, что недвижимость в других районах Манхэттена по-прежнему решительно недостижима, невзирая на последнюю девальвацию доллара (а может, из-за девальвации; я ничего не смыслю в валютах). Чтобы загладить впечатление от нашего бедного района, я заплатил за нас обоих по десятке на станции линии Ф, и мы направились в вагон бизнес-класса. Как спьяну рассказал мне на днях Вишну, умирающее Городское транспортное управление теперь коммерциализировалось и под лозунгом «Вместе мы куда-нибудь поедем» им заведует группа дружественных ДВА корпораций. В бизнес-классе обнаружились уютные, уже слегка побуревшие диванчики и громоздкие эппэрэты, цепочкой прикованные к кофейным столам и заляпанные отпечатками пальцев и разлитыми напитками. До зубов вооруженные национальные гвардейцы не пускали в вагон вездесущих нищих певцов, брейк-дансеров и разоренные семьи, выпрашивающие ваучер на Медобслуживание, — разношерстную толпу нью-йоркских Неимущих Индивидов, которые превратили обычные вагоны в сцену для своих талантов и горестей. В бизнес-классе мы обрели тысячу дискретных секунд подземного покоя. Юнис просматривала «Нью-Йорк Таймс — Стиль жизни», и я был счастлив — «Таймс» больше не прославленная газета былых времен, однако текста в ней больше, чем на других сайтах: в заметках на пол-экрана о каких-нибудь продуктах иногда тонко подается анализ ситуации в целом, и материал о новой кисточке для век на целый абзац уступает место краткому обзору интеллектуальной экономики индийского штата Керала. Женщина, в которую я влюблен, вдумчива и умна, в этом нет сомнений. Я не сводил глаз с Юнис Пак, с ее загорелых ручек, плывущих над проекцией данных и готовых атаковать, едва на экране развернется желанный предмет; под ее деловитым указательным пальцем маячило зеленое «Купи меня». За окном мелькали ярко освещенные станции, а я так пристально за ней наблюдал, что мы пропустили свою остановку, и пришлось возвращаться.

Кедровый холм. Здесь начинаются мои прогулки по Центральному парку. Много лет назад, после кровавого разрыва с подругой (печальной русской, с которой я встречался из каких-то извращенных понятий об этнической солидарности), я ходил к молодой, только получившей аккредитацию соцработнице — она принимала в квартале отсюда на Мэдисон. В этом районе обо мне кто-то пекся меньше, чем за сотню долларов в неделю, хотя в итоге Дженис Файнголд, магистр социального обеспечения, так и не излечила меня от страха небытия. Ее любимый вопрос был такой: «Почему ты думаешь, что станешь счастливее, если сможешь жить вечно?»

После сеансов я медленно отходил над книгой или настоящей печатной газетой посреди ослепительной зелени Кедрового холма. Я пытался перенять терапевтическую точку зрения мисс Файнголд на меня, человека, заслужившего разноцветья и милостей жизни, и этот район Центрального парка ясно доказывал, что ее прекрасная работа не лишена смысла. В зависимости от ракурса Холм казался то новоанглийским университетским газоном, то густым хвойным лесом, где серые камни ледниками выступают из земли, а кедры опасливо мешаются с соснами. Холм спускался на восток к зеленой долинке, кишел прохожими, длинношерстными таксами в банданах в горошек, проворными англосаксонскими детьми, что играли и бесились, темнокожими няньками и туристами, которые, сидя на этнических одеялах, наслаждались погодой.

Что это был за день! Середина июня, деревья наливаются соками, ветви отращивают пышную зелень. Куда ни глянь — молодость, бери не хочу. Как тут сдержать природный рефлекс встать на задние лапы и втянуть носом ароматное солнечное тепло? Как остановить свои губы, которые хотят найти губы Юнис и в них утонуть?

Я показал на табличку, которая сообщала: «Для пассивных игр».

— Забавно, а? — сказал я.

— Это ты забавный, — сказала она. Впервые с приземления она посмотрела мне в глаза. Левый уголок нижней губы привычно кривился усмешкой, но, согласно указаниям таблички, усмешка была совершенно пассивна. Юнис протянула мне ладони, и солнце погладило их, а потом они встретились с моей тенью. Мы чуть-чуть подержались за руки, а потом она отвернулась. В гомеопатических дозах, подумал я. Этого пока достаточно. Но тут мой рот открылся и заговорил.

— Блин, — сказал он, — я могу научиться любить…

— Я не хочу причинять тебе боль, Ленни, — перебила она.

Потихоньку, полегоньку.

— Я знаю, — сказал я. — Ты, наверное, еще любишь этого парня из Италии.

Она вздохнула.

— К чему ни прикоснусь, все превращается в дерьмо, — сказала она, качая головой, и лицо ее внезапно посуровело и постарело. — Я катастрофа на ножках. А это что?

Больно отрывать глаза от ее лица. Но я взглянул, куда она указала. На вершине холма кто-то выстроил дощатую хижину — неплохо дополняет этот буколический пейзаж. Мы лениво направились посмотреть. Мне выпал шанс понаблюдать ее попку, что скромно, как бы необязательно завершала две крепкие ноги. Как Юнис выживает в этом мире без попы? Подушка нужна всем. Может, я стану ей подушкой.

Хижина была не дощатой — гофрированное железо, утратившее текстуру и цвет почти до первобытности. На стене намалеван подсолнух и слова «меня зовут азиз джейми томпкинс я работал водитель автобуса выгнали издому два дня назад тут моя територия нестреляйте». На кирпиче перед хибарой сидел негр — седые бачки, как у меня, заломленная кепка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся остатками униформы Городского транспортного управления, а в остальном ничем не примечательный — белая футболка, на шее золотая цепь с огромным символом юаня, — если не считать лица. Огорошенного. Он сидел, глядя вбок, открыв рот, тихонько вдыхая прекрасный воздух, словно измученная рыба, совершенно отдельный от группки местных жителей, почтительно собравшихся неподалеку, дабы посмотреть на его бедность, и от туристов с эппэрэтами, которые толкались в нескольких ярдах позади них, пытаясь что-нибудь разглядеть. Время от времени из хибары слышалось, как падает кастрюля, или пиликает, пытаясь загрузиться, устаревший компьютер, или тихо и раздраженно говорит женщина, однако человек не обращал внимания — глаза пусты, рука застыла в воздухе, словно он занимается какими-то мирными боевыми искусствами, другая печально скребет пятно мертвой кожи, расползающееся по икре.

— Он бедный? — спросила Юнис.

— Наверное, — ответил я. — Средний класс.

— Он автобус водит, — сказала какая-то женщина.

— Водил, — сказала другая.

— Его выгнали перед визитом этого центрального банкира, — сказала третья.

— Китайского центрального банкира. — Первая, постарше, в вонючей футболке, явно из маргиналов (что она забыла в этом районе Манхэттена?). Ее товарки весьма недобро косились на Юнис. Может, стоит сообщить толпе, что моя новая подруга не китаянка? Но Юнис погрузилась в свой эппэрэт — или, может, притворилась.

— Не бойся, милая, — шепнул я ей.

— Он жил возле Ван-Вик, — сказала маргинальная всезнайка. — Они не хотят, чтоб китайский банкир увидел бедноту по дороге из аэропорта. Портит нам имидж.

— Сокращение Ущерба, — сказал молодой негр.

— А что он делает в парке?

— Департаменту возрождения не понравится. М-да.

— Эй, Азиз, — заорал негр. Ответа не последовало. — Эй, браток. Сматывайся, пока Нацгвардия не нагрянула. — Человек в кепке ГТУ продолжал сидеть, где сидел, — чесал ногу и медитировал. — Ты же не хочешь в Трою, — прибавил неф. — Они и супругу твою заберут. Ты же их знаешь.

Наверное, этот Азиз — из движения «снизу» а-ля Великая депрессия, про которое говорила Нетти Файн. Мы с Юнис всего несколько часов вместе, а уже свидетельствуем историю! Я вынул эппэрэт и принялся снимать Азиза, но молодой неф заорал:

— Ты чего это надумал, сынок?

— Меня подруга попросила прислать Изображение, — сказал я. — Она на Госдеп работает.

— На Госдеп? Ты, блядь, издеваешься? Убери эту штуку, мистер. Уебок двухпартийный, Кредитный рейтинг 1520, раздобыл себе девку на двадцать лет моложе, ты глянь на него.

— Я не двухпартийный, — сказал я, однако сделал, как велели. Я совсем растерялся. И испугался чуть-чуть. Кто все эти люди? Американцы, надо думать. Но что это теперь значит?

Разговор у меня за спиной перешел на болезненную тему Всемирного Китая.

— Чертов банкир китайский, — кричал кто-то. — Когда приедет, порежу на куски все свои кредитки и в рожу ему кину, вместо конфетти. Стрельнуть бы ему прям в лапшичную задницу.

Китайские туристы на внешних подступах к хижине уже расходились; я решил, что разумнее увести и Юнис. Рукой обхватил ее за плечи и мягко повел вниз по холму, прочь от всех, кто мог ей навредить, к Судомодельному пруду.

— Да нормально я, нормально, — сказала она, выкручиваясь из моих объятий.

— Там кое-кто чуток слишком уличный был, — сказал я.

— А ты что, хотел показать им свои ботанические приемчики? — весело рассмеялась она.

В моем нутре закопошилось некое рудиментарное подростковое воспоминание, и живот свело. В средней школе я был, пожалуй, самым непопулярным ребенком. Так и не научился драться и вести себя по-мужски.

— Пожалуйста, не надо меня так называть, — прошептал я, потирая живот.

— Ха! Мой ботан изображает сопротивление. Мне нравится.

Я заворчал, однако отметил, что она употребила притяжательное. Мой ботан. Может, она и правда меня присвоит?

Мы шли медленно и задумчиво, ни слова не говоря, оба слегка расстроены, отчасти довольны. На город опускались июньские сумерки. Небо окрасилось призрачным цветом. Тепло, но дул ветер, пахло пыльцовой сладостью и свежим хлебом. У Судомодельного пруда толпились молодые европейские пары, игривые, как дети, влюбленные, как подростки, совали обесцененные доллары в руки продавцам футболок и сувениров, восторгались этим сумеречным краем. Азиатские отпрыски учились крикливости и импульсивности, и по неподвижным серым водам друг за другом гонялись их радиоуправляемые шлюпы.

Над нами в потасканном небе строем урчали три военных вертолета. Четвертый, еле поспевая, как будто волок в пасти гигантское копье; острие копья светилось желтым. Головы задрали только туристы. Я подумал про Нетти Файн. Надо верить в ее оптимизм. Она никогда раньше не ошибалась, а мои родители ошибались всегда. Жизнь наладится. Когда-нибудь. Полюбить Юнис Пак сейчас, когда мир распадается на куски, — трагедия почище греческой.

Держась за руки, мы гуляли по огромному травянистому Овечьему лугу, уютному и знакомому, как обшарпанная игровая комната или плохо застеленная кровать. За лугом с трех сторон располагались созвездия высоток прежних времен, старых и стоических, с мансардами, а новые дома сплошь мигали информацией. Мы миновали пару — белый и азиатка устроили пикник, ели прошутто с дыней, и я стиснул руку Юнис. Она обернулась и повлажневшими ладонями погладила меня по седине. Я приготовился к замечанию насчет моего возраста и внешности. Приготовился вновь стать чеховским уродом Лаптевым. Я так хорошо знал эту боль, что почувствовал ее предвкусие во рту — оно было как соленый миндаль.

Но Юнис сказала другое:

— Мой милый императорский пингвин. Ты такой раскрасавец. Такой умный. И щедрый. Ты так непохож на всех, кого я знаю. Ты такой ты. Я бы наверняка была с тобой счастлива, если бы позволила себе стать счастливой.

Она быстро поцеловала меня в губы, словно мы целовались уже сто тысяч раз, а потом ринулась на зеленую полянку и грациозно сделала три сальто — одно, потом еще одно и еще. Я стоял. Обезумев. Вбирая мир по капельке. Ее простое тело разрезало воздух. Позвоночник изгибался параболой. Открытый рот шумно вдохнул, тихонько выдохнув. Она смотрела на меня. Веснушки, жар. В груди все окаменело — я сопротивлялся тому, что накатывало. Я не заплачу.

К нам подобрались серые тучи, отягощенные какими-то промышленными выхлопами; желтизна отпечаталась на горизонте, превратилась в горизонт, обернулась ночью. Небо темнело, и мы увидели, что с трех сторон от нас невоздержно толпится цивилизация, однако земля под ногами зелена и мягка, а за спиною высится холм с деревцами не выше пони. Мы шли молча, и я обонял едкие фруктовые кремы, которыми Юнис мазалась, чтобы отогнать старость, и в них проскальзывал тонкий намек на что-то живое и телесное. Многочисленные вселенные соблазняли меня своим существованием. Я знал, что все они окажутся миражами, как непреложность Бога или выживание души, и все равно цеплялся за веру. Потому что я верил в Юнис.

Пора было уходить. Мы зашагали на юг, и когда деревья закончились, парк вручил нас городу. Мы сдались многоэтажке с зеленой мансардной крышей и двумя строгими трубами. Вокруг нас взорвался Нью-Йорк — люди продавали, покупали, требовали, сливали. Плотность города застала меня врасплох, голова закружилась под его натиском, в его алкогольных парах, его мусоре и оглушительном умирающем богатстве. Юнис разглядывала витрины на Пятой авеню, по дисплею ее эппэрэта ползли новые данные.

— Юни, — сказал я, пробуя на вкус уменьшительное. — Ты как себя чувствуешь? Джетлаг?

Она рассматривала крокодиловую кожу, растянутую в многозначительно крупный объект, и не ответила.

— Хочешь к нам домой?

К нам домой?

Она деловито сканировала эппэрэтом дохлое пресмыкающееся, точно в нем-то и крылся ответ. На лице у нее была улыбка — не улыбка, одно название. Но когда она отвернулась от витрины, оценивающе взглянула на меня, улыбки больше не было. Она глядела в гладкую белую пустоту моей шеи.

— Не три глаз, — сказала она в эту пустоту, выдувая слова губами, разрывая их на слоги. — Если так тереть, убиваешь клетки век. Поэтому кожа темнеет. И выглядишь старше. — Я надеялся, она добавит «ботан», я бы тогда знал, что все хорошо, но она не добавила. Я не понял. А как же сальто? А «мой милый императорский пингвин»? А это чудесное, неожиданное слово «раскрасавец»?

Мы дошли до метро, не проронив ни слова, и ее взгляд скользил по земле под ногами, словно луч света наоборот. Тишина не отступала. Я тяжело дышал — думал, в обморок грохнусь. Я не понимал, как возвратиться туда, где мы были. Как вернуть нас в Центральный парк, на Кедровый холм, на Овечий луг, к поцелую.

У меня в квартире, где за плотными шторами особенно ярко сияет башня «Свобода», а пустой автобус М22 едет на цыпочках, чтоб не мешать какому-нибудь бессонному старику, мы с Юнис впервые поссорились. Она пригрозила, что вернется к родителям.

Я стоял на коленях. Я плакал.

— Прошу тебя, — говорил я. — Не надо в Форт-Ли. Побудь со мной еще немного.

— Ты так жалок, — сказала Юнис. Она сидела на диване, руки на коленях. — Ты так слаб.

— Я только сказал, что был бы рад когда-нибудь познакомиться с твоими родителями. Если хочешь, на следующей неделе я познакомлю тебя со своими. Собственно, я хочу, чтоб ты с ними познакомилась.

— Ты вообще понимаешь, что это для меня такое? Встречаться с родителями? Ты совсем меня не знаешь.

— Я стараюсь узнать. Я уже встречался с кореянками. Я понимаю, что семья консервативна. И что они не без ума от белых.

— Ты ничего не понимаешь про мою семью, — сказала Юнис. — Как ты вообще мог подумать…

Я лежу в постели, слушаю, как Юнис неистово рассылает тинки в гостиной — вероятно, друзьям в южной Калифорнии или родителям в Форт-Ли. Наконец, спустя три часа, когда птицы снаружи завели свои утренние песни, она пришла в спальню. Я притворился, будто сплю. Она сняла почти всю одежду, легла рядом, теплой спиной и задиком втиснулась в мою грудь и гениталии, и я всем телом обнял ее тепло. Она плакала. Я по-прежнему притворялся, будто сплю. Поцеловал ее так, будто все еще якобы сплю. Я не хотел, чтобы в эту ночь она опять сделала мне больно. На ней были такие трусики, которые спадают, если нажать кнопку в промежности. Называются, по-моему, «ПолнаяКапитуляция». Я крепче обнимал Юнис, а она сильнее вжималась в меня. Я хотел сказать ей, что ничего страшного. Я на каждом шагу стану дарить ей радость. Мне не надо сию минуту встречаться с ее родителями.

Но это была неправда. Это я тоже знал про кореянок. Родители — ключ к Юнис Пак.

У меня внутри зарождается что-то хорошее

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

18 июня

Юни-сон — Зубоскалке:

Дорогая Прекрасная Пони,

Как оно, моя малютка-проститутка? Я ту-тууууууут. Америка прекрасная. И надо же, до сих пор не верится, что вокруг все говорят по-английски, а не на итальяно. Правда, в этом гетто у Ленни, кажется, в основном испанский и идиш. Ну, неважно. Я дома. В Форт-Ли тихо, во всяком случае — пока. Скоро поеду к родителям, но, видимо, папа слегка подуспокаивается, когда знает, что я прямо за рекой. Я уже подозреваю, что мне никогда не удастся уехать от семейства дальше чем на пару миль, а это печально. И еще я думаю, что у папы такой радар, и каждый раз, когда со мной случается что-нибудь хорошее, как вот Бен в Италии, папа начинает выкобениваться, и я должна все бросить и мчаться домой. Меня уже тошнит от маминого «ты старшая сестра, на тебе ответственность». Иногда я воображаю, будто осталась без них, сама по себе, делаю что душе угодно, как вот в Риме пыталась. Но что-то мне не верится.

А теперь Сэлли ударилась в Политику, и выходит, что моя ответственность выросла вдвое — я отвечаю за то, чтоб она не наделала глупостей. Честно говоря, мне кажется, это какая-то чушь. Раньше ей на Политику было плевать с высокой башни. Когда я уезжала в Элдербёрд, она только и твердила, что преподобный Чхо сказал то, преподобный Чхо сказал сё, преподобный Чхо сказал, что это ничего, если папа выволакивает маму из постели за волосы, потому что Исус абсолютно ♥ грешников. И это дерьмо с Политикой — просто очередной способ выкобениваться. И она, и мама, и папа — они все хотят внимания, как дети малые.

Я очень скучаю по Бену. Мы с ним были как-то очень совместимы. Типа, необязательно было особо разговаривать, просто лежать в постели часами, выключив свет, и что-нибудь там делать в эппэрэтах. С Ленни не так. С ним вообще столько всего не так — видимо, придется мне все это исправлять. Проблема в том, что он немолод, поэтому думает, что не надо ко мне прислушиваться. Я его научила правильно чистить зубы, и они теперь гораздо лучше, а дыхание свежо, как маргаритка. Если б только он занялся своими ужасными ногами! Поведу его к подиатру. Может, к отцу. ПЕМ! Папа с катушек слетит, если я скажу, что у меня очень старый белый — э-э — «друг». Ха-ха. И еще Ленни кошмарно одевается. У него есть корейская подруга, Грейс (я ее не видела, но уже ненавижу эту суку), она иногда ходит с ним по магазинам и выбирает ему такие олдскульные хипстерские тряпки с широкими воротниками и страшные рубашки 70-х из акрила. Надеюсь, у него в квартире есть дымовые датчики, потому что в один прекрасный день он рискует загореться. Короче, я ему сразу сказала: слушай, тебе ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ лет, я с тобой живу, поэтому давай-ка ты будешь одеваться как взрослый. Мой маленький ботан встал на дыбы, но на следующей неделе мы идем за вещами из НАТУРАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ, типа хлопок, шер$ть, кашемир и всякое другое хорошее.

В первый день мы с ним пошли в парк (Ленни заплатил за бизнес-класс в метро! он иногда такой заботливый), и в Центральном парке стояли хижины бездомных. Очень грустно. Этих людей выгнали из домов вдоль шоссе, потому что приезжает китайский центральный банкир, и Ленни говорит, двухпартийны не хотят, чтоб наши азиатские кредиторы увидели, какие мы бедные. И перед одной хижиной сидел негр, просто сидел, и у него было такое лицо, будто ему ужас как стыдно за то, чем он стал, как вот мой отец думал, что вот-вот потеряет практику, потому что бесплатной медпомощи больше нет. Когда человек не может заботиться о семье, это лишает его всяких остатков человеческого достоинства. Я тебе клянусь, я там чуть не разрыдалась, но не хотела, чтоб Ленни решил, будто меня что-то волнует. И у них в хижине был старый компьютер, даже не настоящий эппэрэт, я снаружи слышала, как громко он загружается. Не хочу парить тебе мозг Политикой, Пони, но, по-моему, это неправильно — то, что государство не думает об этих людях. В этом плюс наших семей — даже если дела совсем плохи, они всегда о нас позаботятся, потому что в Корее бывало гораздо хуже. И знаешь, забавно. Ленни ведет дневник, записывает все, за что должен быть благодарен, и я понимаю, это, конечно, какое-то охламонство, но я вот думала о том, за что сама должна быть благодарна, — наверное, за то, что не живу в консервной банке посреди Центрального парка, и за то, что ты меня любишь и, может быть, моя сестра и мама тоже меня любят, и, может быть, у меня есть настоящий парень, который хочет со мной НОРМАЛЬНЫХ, ЗДОРОВЫХ, ЛЮБЯЩИХ отношений.

В общем, а потом мы с Ленни поцеловались в парке. Пока больше ничего, но это было приятно, как будто у меня внутри зарождается что-то хорошее. Я стараюсь не торопить события, узнать его получше. Пока мне все еще кажется, что мы неравная пара. Если честно, я до сих пор боюсь смотреть, когда мы вместе проходим мимо зеркала, но, наверное, со временем привыкну. Он уже сказал, что любит меня, что я его единственная, что он ждал меня всю жизнь. И он не торопится. Слушает мои рассказы о том, что папа делал со мной, и с Сэлли, и с мамой, и это все вбирает в себя, а порой даже плачет (он вообще часто плачет), и спустя некоторое время я начинаю доверять ему и раскрываюсь, как перед подругой. И целуется он тоже как девочка, тихонько, и глаза закрывает. ХА-ХА. Пока мне больше всего нравится ходить с ним по улицам. Он рассказывает всякие вещи, про которые нам не говорили в Элдербёрде, например, что Нью-Йорк раньше принадлежал голландцам (что они в Америке забыли?), и когда мы видим смешное, например хорошенькую крошечную собачку, мы оба начинаем хохотать как ненормальные, и он держит меня за руку, и потеет, потеет и потеет, потому что еще нервничает и так счастлив быть со мной.

Мы часто ссоримся. Наверное, это в основном моя вина, потому что я не ценю его замечательный характер и все время обращаю внимание на то, как он выглядит. И к тому же он ужасно хочет познакомиться с моими родителями, а этого не случится ни за какие коврижки. А, и он сказал, что отвезет меня на Лонг-Айленд познакомиться С ЕГО РОДИТЕЛЯМИ. Типа, на следующей неделе. Что с ним такое? И насчет моих родителей он все давит и давит. Я сказала, что ухожу от него и возвращаюсь в Форт-Ли, и мой бедный милый ботан встал на колени, заплакал и сказал, что я для него столько значу. Он был такой жалкий и такой симпатичный. Мне его до того стало жалко, что я сняла с себя все, кроме «Полной Капитуляции», и легла с ним в постель. Он меня чуть-чуть полапал, но мы довольно быстро уснули. Черт, Прекрасная Пони. Я стала ужасная болтушка. Я сейчас отключусь, но вот тебе Изображение — это мы с Ленни в зоопарке Центрального парка. Он слева от медведя. Только не сблюй!!!

Зубоскалка — Юни-сон:

Дорогая Прекрасная Панда,

С возвращением, липкая плюшка! Короче, мне сейчас опять бежать на распродажу «Манды», но я по-быстрому: я — э — посмотрела на Изображение, и я, честно, не знаю насчет этого Ленни. Не то чтобы он самый уродливый урод на свете, но я как-то не представляла тебя с таким парнем. Я понимаю, у него много разных хороших качеств, но, типа, ты вот понимаешь, что скажут твои родители, если ты приведешь этого Ленни в гости или в церковь? Твой отец уставится на него и весь вечер будет покашливать, «кхм-кхм», а когда Ленни уйдет, обзовет тебя шлюхой, а то и похуже. Я ничего не говорю, просто ты красавица, и худенькая, не решай пока навсегда. Не торопись!

Ой господи, я тут пошла на свадьбу своего двоюродного Нам Чуна, и пришлось толкать такую абсолютно рвотную речь для него и его жирной хальмони[48], которая невеста. Она, типа, лет на пять его старше, и у нее ноги как сосны. Если добавить зеленый козырек и перманент, этой аджумме[49] больше ничего не надо! И главное, они по правде любят друг друга, только и делают, что рыдают и обнимаются, и она без остановки кормит его ттоками. Блевать тянет, я понимаю, но вот я думаю — научусь ли я кого-нибудь так любить. Иногда я хожу как во сне, будто я снаружи и заглядываю внутрь, а Суслик, и мои родители, и братья — все, как призраки, мимо проплывают. А, и еще на свадьбе были такие чудесные маленькие девочки, все раскрашенные под кошек, в платьицах, и они гонялись за маленьким мальчиком, пытались с ним бороться, и я вспомнила твою маленькую племяшку Мён-хэ. Ей сколько сейчас — уже три? Я так по ней скучаю — прямо вот приехала бы к ней домой и заобнимала до смерти! Короче, с возвращением, сладкая моя пунтанг[50]. Тебе летит влажный калифорнийский поцелуй.

19 июня

Юни-сон: Сэлли, ты делаешь ставки на серые ботильоны на «Падме»?

СэллиБарнарда: А ты откуда знаешь?

Юни-сон: Ха, ты же моя сестра. И они 30 размера. Короче, сойди с дистанции, мы друг с другом курируем.

Юни-сон: Ой, КОНКУРИРУЕМ.

СэллиБарнарда: Мама хотела оливковые, но у них нет ее размера.

Юни-сон: Я гляну в Розничном Коридоре на Юнион-сквер. Не покупай оливковые. У тебя тело в форме яблока, тебе ниже талии нужно только темное носить, и НИ ЗА ЧТО, НИКОГДА не носи туники, они тебя сверху абсолютно утяжеляют.

СэллиБарнарда: Ты в Штатах?

Юни-сон: Не надо таких восторгов. Ты в Коламбии?

СэллиБарнарда: Ага, только что с автобуса. Тут дурдом. Войска Нацгвардии, вернулись из Венесуэлы, а им не выплатили бонус, хотя обещали, и они теперь идут маршем по Эспланаде, с оружием.

Юни-сон: С ОРУЖИЕМ??? Сэлли, может, тебе, типа, УЕХАТЬ?

СэллиБарнарда: Не, все нормально. Они вообще-то милые. Это несправедливо, что с ними двухпартийцы сделали. Ты знаешь, сколько их погибло в Сьюдад-Боливар? А знаешь, сколько осталось физическими и психическими инвалидами на всю жизнь? Подумаешь, правительство обанкротилось — какая разница? Что они будут с солдатами делать? Они же за солдат отвечают. Вот что бывает, когда партия всего одна и государство полицейское. Да, я в курсе, что на «Тинах» так говорить не полагается.

Юни-сон: Сэлли, ну что за глупости. Почему нельзя устроить марш в Нью-Йорке? Я сама с тобой пойду, если хочешь, но не надо, пожалуйста, дурить в одиночестве.

СэллиБарнарда: Ты дома уже была? Мама ничего не говорила.

Юни-сон: Нет. Скоро. Не хочу пока с папой встречаться. Он говорил про меня?

СэллиБарнарда: Нет, но он дуется — мы не поняли почему.

Юни-сон: Кого волнует?

СэллиБарнарда: По-моему, приезжает дядя Чун.

Юни-сон: Отлично, папе придется дать ему денег, а он поедет в Атлантик-сити и все спустит. Можно подумать, у папы практика до того цветет, что мы можем себе позволить.

СэллиБарнарда: Ты где живешь?

Юни-сон: Помнишь Джой Ли?

СэллиБарнарда: С Лонг-Бич? У которой был броненосец?

Юни-сон: Она теперь в центре.

СэллиБарнарда: Клево.

Юни-сон: Да не особо. Рядом с муниципальным жильем. Но ты не волнуйся, тут не опасно.

СэллиБарнарда: Через месяц крестовый поход преподобного Сука. Приходи.

Юни-сон: Ты шутишь, правда?

СэллиБарнарда: Если не хочешь домой, хоть с родными повидайся. И, может, познакомишься с кем-нибудь. На Крестовом походе полно корейских парней.

Юни-сон: А с чего ты взяла, что я уже не с Беном?

СэллиБарнарда: Белым из Рима?

Юни-сон: Ага, БЕЛЫМ. Я вижу, Барнард успешно расширил тебе взгляды.

СэллиБарнарда: Вот не надо сарказма. Ненавижу.

Юни-сон: А мне нельзя повидаться с тобой и поболтать, без Киджушевых[51] походов? Ты когда домой?

СэллиБарнарда: Завтра. Хочешь, поужинаем завтра в «Мадансый»?

Юни-сон: Без отца.

СэллиБарнарда: Хор.

Юни-сон: Люблю тебя, Сэлли! Позвони, как только выберешься из Коламбии, скажи, что все в порядке.

СэллиБарнарда: И я тебя люблю.

Юни-сон — ЛАбрамову:

Ленни,

Я пошла по магазинам, если вернешься домой и придет курьер, проверь, пожалуйста, чтоб молоко без антибиотиков, а не только обезжиренное, как в прошлый раз, и чтобы они не забыли «Лавацца куалита оро эспрессо». Сунь телятину и судака в холодильник и выложи белые персики на стол. Я с ними потом разберусь. Не забудь положить рыбу и телятину в холодильник, Ленни! И если будешь мыть посуду, пожалуйста, вытри стол. После тебя там всегда мокро. Ты боишься тараканов и клопов — как ты думаешь, почему они приходят? Хорошего тебе дня, ботан.

Юнис.

Крайняя мера

Из дневников Ленни Абрамова

25 июня

Дорогой дневничок!

На этой неделе я узнал, как будет «слон» по-корейски.

Мы ходили в Бронксский зоопарк, потому что Ной Уайнберг у себя на канале сказал, что ДВА скоро его закроет, а всех животных отошлет в Саудовскую Аравию «подыхать от солнечного удара». Я не понимаю, когда стоит верить Ноеву каналу, но жизнь сейчас такова, что не угадаешь. Мы развлекались, глядя на мартышек, Бобра Хосе и прочую мелюзгу, но главным номером был Сэмми, красавец слон из саванны. Когда мы подбрели к его скромному жилищу, Юнис схватила меня за нос и сказала:

— Кокири. Ко, — пояснила она, — значит «нос». Кокири. Длинный нос. «Слон» по-корейски.

— У бедя длидый дос, ботобу что я ебрей, — сказал я, пытаясь разжать ей пальцы. — Дичего де богу боделадь.

— Ты такой чувствительный, Ленни, — засмеялась она. — Я так сердечко твой нос. Хорошо бы у меня был хоть какой нос. — И она принялась целовать эту запятую, которая заменяет мне нос, прямо перед толстокожим, водя твердыми губами вверх-вниз по бесконечной переносице. Я между тем смотрел в глаза слону и наблюдал, как меня целуют, через призму слоновьего глаза — гигантского орехового прибора с крапинками жесткой серой брови. Ему, этому слону, двадцать пять лет, земная жизнь пройдена до половины, как и моя. Одинокий слон, единственный в зоопарке, лишенный общества своих сограждан, лишенный возможности любить. Слон неторопливо мотнул массивным ухом, точно галицийский лавочник столетней давности, который разводит руками и говорит: «Да, больше ничего нету». И тут до меня — везунчика, отраженного в зверином глазу, везучего Ленни, чей хобот целует Юнис Пак, — дошло: слон знает. Знает, что после этой жизни ничего нет, а в ней нет почти ничего. Слон понимает, что однажды исчезнет, и ему обидно, это его умаляет, он постигает одинокую свою природу; однажды он проломится сквозь кусты и подлесок, а потом ляжет и умрет там, где когда-то его мать содрогалась, стоя на коленях, дабы подарить ему жизнь. Мать, одиночество, ловушка, вымирание. Слон — ашкеназская животина по сути своей, но совершенно рациональная — она тоже хочет жить вечно.

— Пошли, — сказал я. — Не хочу, чтоб кокири видел, как ты мне нос целуешь. Ему от этого только грустнее.

— Ой, — сказала она. — Ты такой добрый к животным, Лен. По-моему, это хороший знак. У моего отца раньше была собака, так он с ней был очень ласковый.

Да, дневничок, хороших знаков пруд пруди! Очень позитивная выдалась неделя. Прогресс по всем фронтам. Успехи почти во всех важных разделах. Люб [ить/лю] Юнис (Пункт № 3), [Быть] Добр [ым] к Родителям (в разумных пределах) (Пункт № 5) и Много работа [ть/ю] на Джоши (№ 1). Я сейчас перейду к нашему (да, нашему!) визиту к Абрамовым, но позволь сначала обрисовать ситуацию на работе.

В общем, в «Постжизненных услугах» я первым делом заявился в Салон Вечности и поговорил с парнем в красной бандане и боди «СОС Ху», говорившим про меня на канале «101 человек, которых стоит пожалеть», Дэррилом из Брауна, который спер мой стол, пока я был в Риме.

— Слышь, друг, — сказал я. — Смотри, я благодарен за внимание, но у меня теперь новая подруга с Ебильностью 780, — я заранее поставил Изображение Юнис в зоопарке прямо на дисплей эппэрэта, — и поэтому я, типа, стараюсь для нее быть круче крутого. Может, уберешь меня с канала?

— Иди нахуй, Резус, — отвечал мне молодой человек. — Что хочу, то и делаю. Ты мне, типа, не предок. И даже если б ты мне был полным предком, все равно катись.

Как и в прошлый раз, симпатичная молодежь смеялась над нашим разговором, и этот смех был нетороплив, густ и полон просвещенной злобы. Честно сказать, меня так это огорошило, что я ничего не сказал (у меня-то сложилось впечатление, что мы с «СОС Ху» вот-вот подружимся), и еще больше я остолбенел, когда из-за анализатора на быструю глюкозу, скрестив белы руки на красной груди под красной шеей и блестя подбородком, омытым щелочной водой, выступила моя коллега Келли Нардл.

— Не смей так разговаривать с Ленни, Дэррил, — сказала она. — Ты вообще кто такой? Это только потому, что он старше? Я на тебя посмотрю, когда тебе стукнет тридцать. Я видела твои показатели. У тебя серьезные структурные нарушения, скажи спасибо героину и углеводам, и вся твоя глупая бостонская семья предрасположена к алкоголизму и отнюдь не только. Думаешь навеки остаться худым с таким метаболизмом? Без упражнений? Ты когда последний раз тренировался на «НульМассе» или «БезТела»? Ты, друг мой, постареешь быстро. — Она взяла меня за локоть. — Пойдем, Ленни.

— Ну конечно, он же был приятелем Джоши, — заорал нам вслед Дэррил. — Ты считаешь, это дает тебе право его защищать? Я про вас обоих Говарду Шу расскажу.

— Он не был приятелем Джоши, — прорычала в ответ Келли, и ах, как восхитительна была она в гневе — эти яростные американские глаза, эта прямота мощной челюсти. — Они по-прежнему друзья. Если б не «Первая Банда», не было бы никаких «Постжизненных услуг» и не было бы у тебя гигантской зарплаты с бонусами — ты бы, говнецо малолетнее, вот примерно сейчас получал магистра изящных искусств по так называемому «искусству и дизайну» на Закупках в Университете штата Нью-Йорк. Так что поблагодари старших, или будешь выебан.

Мы оба вышли из Салона Вечности гордые и растерянные, словно дали отпор свихнувшемуся агрессивному ребенку, и потом я благодарил Келли полчаса, пока она со всей любезностью не велела мне заткнуться. Я беспокоился, что Дэррил стукнет Говарду Шу, тот расскажет Джоши, а Джоши расстроится, что Келли напрягает Дэррила, потому что напрягать таких, как Дэррил, — это у нас в «Постжизненных» ни-ни.

— Да наплевать, — сказала она. — Я все равно подумываю уходить. Может, в СФ вернусь.

Идея уйти из «Постжизненных услуг», отказаться от Бессрочного Продления Жизни, пробавляться краткими опасными годами в районе Залива — по-моему, это все равно что нырнуть с Эмпайр-стейт-билдинг, располагая такой массой и скоростью, что под тобой лопнут мириады страховочных сетей, прежде чем твой череп познает асфальт. Я помассировал ей плечи.

— Не надо, — сказал я. — Даже не думай, Кел. Мы останемся с Джоши навсегда.

Но Келли не отругали. Вместо этого одним подмокшим утром, когда я вступил в святая святых нашей синагоги, ко мне подошел Мелкий Бобби Коэн, самый молодой сотрудник «Постжизненных услуг» (ему, по-моему, не больше девятнадцати), в шафранной монашеской тоге.

— Пойдем со мной, Леонард, — сказал он, и голос его дрожал от огромности предстоящего, словно у мальчика на бар-мицве.

— Ой, ну что такое? — спросил я, и сердце у меня заколотилось, болезненно отдаваясь в ступнях.

Ведя меня в крошечный кабинетик в глубине, где, судя по сладко-рассольному амбре, прежде хранились синагогальные запасы гефилте-фиш, Мелкий Бобби запел:

— Вечной тебе жизни, смерти не познать, будешь ты, как Джоши, юношей летать.

Господи всемогущий! Стольная Церемония.

И вот он, в окружении десятка сотрудников, в том числе нашего лидера (который обнял меня и поцеловал) — мой новый стол! Келли скормила мне ритуальную головку чеснока, а затем мятные пастилки с никотиновой кислотой и без сахара, а я разглядывал этих красивых молодых людей, которые в меня не верили, всех этих Дэррилов и их друзей, и постигал головокружительную, переменчивую справедливость бытия. Я вернулся! Мои римские просчеты почти забыты. Можно начать жизнь сначала. Я выбежал в святая святых, где мое существование шумно регистрировалось утешительным жужжанием букв «Ленни А.», которые как раз появлялись в самом низу Табло вместе с последними результатами анализа крови — так себе, — и многообещающим показателем настроения «кроткий, но отзывчивый».

Мой стол. Все три квадратных фута, блестящие и гладкие, полные текста, каналов, Изображений, что вздымаются над его цифровой поверхностью, — вероятно, он стоит тех 239 000 долларов в юанях, что я все еще должен Говарду Шу. Позабыв про Салон Вечности, точно отныне он меня не достоин, я добрую часть рабочей недели провел за столом, открывая по несколько каналов одновременно — дескать, я слишком занят, у меня на светскую болтовню времени нет.

Приняв позу божества — зацелованный Юнис хобот устремлен в потолок, руки ласкают информацию на столе, будто примериваются лепить голема, — я сканировал файлы наших будущих Жизнелюбов. Передо мной мелькали их белые, блаженные, главным образом мужские лица (по данным наших исследований, женщины больше заботятся о потомстве, нежели о вечной жизни); эти люди рассказывали мне о своей благотворительной работе, планах для человечества, тревоге о нашей хронически больной планете, мечтах о вечной трансценденции в обществе единомышленников из числа юань-миллиардеров. Надо думать, последний раз они так отчаянно врали лет сорок назад, заполняя анкеты на поступление в Суортморский колледж.

Я отбирал заявки на свой вкус — одни по стандартным показателям финансового, интеллектуального или «долговечного» (здоровье) свойства, другие же потому, что их податели не смогли изгнать страх из глаз, опасение, что, невзирая на богатство, на синекуры, которых они себе понабирали, невзирая на канючащих детей и внуков, конец неотвратим, неизбежно падение в пустоту — трагедия, пред которой все прочие трагедии возмутительно банальны, потомство смешно, а все достижения — капля пресной воды в соленом океане. Я сканировал низкие и высокие уровни холестерина, рост эстрогена и финансовые падения, но главным образом искал аналог нелепой хромоты Джоши: признание собственной слабости и ничтожности, аллюзию на всеобщую несправедливость и космические ошибки вселенной, которую мы населяем. А также истошное могучее желание их исправить.

Один из моего Набора, назовем его Бэрри, управлял небольшой Розничной империей в южных штатах. Видимо, прежде чем послать ко мне, Говард Шу уместным манером его устрашил. Мы принимаем в среднем 18 % Преимущественных Индивидов, подавших заявление, и наше грозное письмо с отказом по сей день рассылается обычной бумажной почтой. Процедура Набора затянулась. Бэрри, безуспешно камуфлируя последние остатки тягучего алабамского говорка, изображал осведомленность. Спрашивал про обследование, восстановление и реконструкцию клеток. Я в красках нарисовал ему трехмерную модель: миллионы автономных нанороботов в его прекрасно сохранившемся организме, регулярно играющем в сквош, извлекают питательные вещества, добавляют, доставляют, жонглируют кирпичиками, копируют, манипулируют, перепрограммируют, заменяют кровь, уничтожают вредные бактерии и вирусы, отслеживают и идентифицируют патогены, реверсируют разрушение мягких тканей, предотвращают инфекции, восстанавливают ДНК. Я пытался вспомнить, как меня все это воодушевляло, когда на последнем курсе Нью-йоркского универа я только пришел в компанию. Я много махал руками, подражая блекнущим римским актерам у Тонино, в ресторане, где кормил Юнис острым баклажаном.

— Когда? — спросил Бэрри, явно заразившись моим волнением. — Когда это станет возможно?

— Мы почти у цели, — в отчаянии сказал я. 239 000 долларов в юанях, которые я должен Говарду Шу, будут вычтены первого числа следующего месяца. Эти деньги должны были стать задатком за первую из многих процедуру дехронификации. Да, мое имя снова на Табло — и что же? Поезд уходит со станции, а я бегу следом, чемодан раззявлен, и по платформе комически рассыпаются белые трусы.

Я повез Бэрри на пустынную Йорк-авеню, в наш исследовательский центр, десятиэтажную бетонную глыбу, когда-то бывшую пристройкой крупной больницы. Пора ему повстречаться с нашими Индейцами. В «Постжизненных услугах» тема с Ковбоями и Индейцами. Мы в отделе по связям с Жизнелюбами называемся Ковбоями; Индейцы — это те, кто взаправду проводит исследования; в основном они приглашены из Индии и Восточной Азии и занимают восемьдесят тысяч футов на Йорк, а также три комплекса-спутника в Остине, Техас; Конкорде, Массачусетс; и Портленде, Орегон.

У Индейцев все по-простому. Там, куда пускают посетителей, смотреть особо не на что — обыкновенная контора: молодежь с эппэрэтами, нечувствительная к внешнему миру, и, может, кое-где стеклянный резервуар с мышами или какая-нибудь вертушка неизвестного назначения. Из онкологической и вирусной лабораторий навстречу Бэрри вышли два самых общительных парня — обоих зовут Прабалями — и вывалили на него новую порцию терминологии, подпуская между тем отрепетированные рекламные лозунги:

— Мы уже прошли стадию альфа-тестирования, мистер Бэрри. Могу со всей уверенностью заявить, что мы уже на бета-стадии.

Когда мы вернулись в синагогу, я проанализировал Бэрри на желание жить. Провел сканирование, определяющее биологический возраст объекта. Тест на переносимость трудных условий. Проверку на Устойчивость к Бесконечной Печали. Проконтролировал его реакцию на потерю ребенка. Бэрри, видимо, чувствовал, сколько поставлено на карту, и подергивал англосаксонским носом, пока в зрачки ему проецировались Изображения, а я между тем считывал результаты своим эппэрэтом. Он вынесет что угодно. Жизнь, это беспрестанное движение от одного источника боли к другому, печалила его, но не более, чем многих других. У него трое детей, и он станет цепляться за них вечно, хотя его текущий счет в банке позволяет сохранить для вечности только двоих. На своем эппэрэте я запустил «Выбор Софи»[52] — Джоши считает, основной затык в нем.

Бэрри совсем вымотался. Последний барометр, тест на Когнитивные Языковые Способности Паттерсона-Клея-Шварца, может подождать следующего раза. Я уже понимал, что этот совершенно разумный, сверхъестественно добрый пятидесятидвухлетний человек в квоту не попадет. Он обречен, как и я. И поэтому я улыбнулся ему, поблагодарил за искренность и терпение, похвалил его интеллект и зрелость, а затем тычком пальца в цифровой стол бросил его в пылающий погребальный костер истории.

Из-за Бэрри меня колбасило, но еще больше колбасило из-за себя. В кабинете Джоши весь день толпились люди, но я зашел, улучив тихую минутку, и увидел, что он стоит у окна, недоуменно разглядывая безупречно синее небо, в котором, нацелив вниз армированный нос, как раз плелся к Ист-Ривер одинокий жирный военный вертолет, словно хищник на охоте. Я тихонько приблизился. Джоши кивнул — не то чтобы недружелюбно, но сдержанно и устало. Я рассказал про Бэрри, подчеркнул красоту его души и его проблему — слишком много любимых детей, нет денег спасти их всех, — и в ответ Джоши пожал плечами.

— Если хочешь жить вечно, средства найдешь, — сказал он: таков краеугольный камень постжизненной философии.

— Слышь, Гризли, — сказал я, — может, запишешь меня на дехронификацию со скидкой? Только поддержка мягких тканей и, может, пару-тройку биологических лет стереть?

Джоши поглядел на девятифутового стекловолоконного Будду, который украшал его пустой кабинет, — обалдевшие глаза Будды испускали альфа-лучи.

— Это только для клиентов, — сказал Джоши. — Сам ведь знаешь, Резус. Зачем ты меня заставляешь это говорить? Диета и тренировки. Замени сахар на посконник. В тебе еще полно жизни.

Печаль моя затопила кабинет, смазала его прямые простые контуры, вытеснила даже аромат розовых лепестков, который спонтанно выделял Джоши.

— Я не это хотел сказать, — пояснил он. — Не просто полно жизни. Может быть, вечность. Но не обманывай себя — гарантий тут нет.

— Однажды ты меня похоронишь, — сказал я и тотчас пожалел. Как в детстве, попытался вообразить небытие. Окатил холодом свою естественную влажность голодного иммигранта во втором поколении. Подумал о родителях. В смерти мы с ними встретимся. Ничего не останется от нашего усталого разбитого племени. Мама купила три смежных участка на лонг-айлендском еврейском кладбище. «Мы всегда будем вместе», — сказала она мне, и я чуть не разрыдался над этим нелепым оптимизмом, над ее верой в то, что свое представление о вечности — а какое у нее может быть представление о вечности? — она хочет провести со своим непутевым сыном. — Увидишь, как я погасну, — сказал я.

— И это разобьет мне сердце, — ответил он, и голос его дрогнул от изнеможения, а может, от скуки.

— Через триста лет ты обо мне и не вспомнишь. Подумаешь, был какой-то лизоблюд.

— Нет никаких гарантий, — сказал Джоши. — Даже я не могу быть уверен, что моя личность будет жить вечно.

— Она будет. — Отец не должен пережить сына, хотел прибавить я, однако знал, что Джоши из принципа возразит.

Он положил руку мне на плечо и слегка сжал. Я чуть-чуть прильнул к нему, надеясь на развитие касания. Он слегка меня помассировал. В этом нет ничего такого: мы в «Постжизненных услугах» то и дело друг друга массируем. И все равно я впитывал его тепло и верил, что оно даруется мне одному. Подумал о Юнис Пак и ее здоровом сильном теле со сбалансированным водородным показателем кислотности. Вспомнил о теплом июньском дне, что сгущается за окном на залив, о Нью-Йорке прошлых июней, о городе, что прежде таил столько обещаний, выписал миллион долговых расписок. О том, как губы Юнис скользят по моему носу, о том, как любовь мешается с болью, о предвкусии соленого миндаля. О том, как прекрасна жизнь и как невозможно с нею расстаться.

— Ленни, мы только начали, — сказал Джоши, и его сильная рука впилась в мою усталую плоть. — Пока — диета и тренировки. Сосредоточься на работе, чтобы мозги не застаивались, не грузись, не поддавайся тревоге. Впереди куча tsuris. Неприятностей, — пояснил он, поскольку идишского слова я не распознал. — И куча возможностей для правильных людей. И кстати, слышь, хоть порадуйся, что стол назад получил.

— Согласно «КризисНет», ставка ЛИБОР упала на пятьдесят семь пунктов, — просвещенно отметил я.

Но он глядел в мой эппэрэт на Изображение Юнис, что ярко мигало поверх других потоков данных. Ее сфотографировали на свадьбе невообразимо юной калифорнийской подруги по Элдербёрду, и черное платье в горошек облепляло ее фигурку, упорно выманивая на свет тени взрослеющей женственности. Ее кожа сияла под теплым поздним солнцем, а лицо светилось кокетливой радостью.

— Это Юнис, — сказал я. — Моя девушка. Я думаю, она должна тебе понравиться. Нравится?

— На вид здоровая.

— Спасибо, — просиял я. — Могу прислать ее Изображение, если хочешь. Она прямо-таки просится в рекламу вечности.

— Да не надо, — сказал он. Снова посмотрел на Изображение. — Молодчина, Ленни, — сказал он. — Умница.

Назавтра мы с Юнис сели в поезд Лонг-айлендской железной дороги до Уэстбери и поехали встречаться с Абрамовыми. В этом поезде моя любовь к ней обзавелась столицей и провинциями, деревенскими приходами и Ватиканом, оранжевой планетой и множеством сердитых лун — любовь моя стала системна, любовь моя стала полна. Я знал, что Юнис не готова встречаться с моими родителями, но поехала все равно — поехала, чтобы порадовать меня. То был первый ее акт доброты ко мне, и меня захлестывала благодарность.

Сладкая моя девочка нервничала почти до дрожи (сколько раз можно мазать губы блеском и пудрить носик?), и это доказывало, что она неравнодушна ко мне. Оделась она соответственно поводу, сдобрив наряд лишней щепоткой консерватизма, — небесно-голубая блузка с круглым воротничком и белыми пуговицами, плиссированная шерстяная юбка ниже колен, черная лента на шее; с некоторых ракурсов она походила на ортодоксальную еврейку из тех, что наводняли наш кооператив. Ее типично корейское преклонение и страх перед старшими пробудили во мне странную иммигрантскую гордость. Юнис прелестно потела на оранжевом кожзаме сиденья, а я строил проекцию естественной долговечности наших отношений и хотя бы в эту краткую минуту сознавал, что мы играем наши природные роли — отпрысков непростых родителей, приехавших из-за границы.

Но мало того. На этой самой Лонг-айлендской железной дороге лет двадцать пять назад расцвела моя первая любовь к кореянке. Я был первокурсником престижной матнаучной старшей школы в Трайбеке. Учились там в основном азиаты, и хотя, говоря технически, для поступления требовалось жить в границах Нью-Йорка, многие из нас записались под липовыми адресами и приезжали из разных закоулков Лонг-Айленда. Поездка в Уэстбери с десятками таких же ботанов была особенно трудна, поскольку всем в школе было известно, что мой средневзвешенный показатель — ужасающие 86,894, а Корнелл или Пенсильванский, слабейшие универы Лиги плюща, не принимали с показателями ниже 91,550 (мы, иммигрантские дети, представители высокоэффективных наций, знали, что получим от родителей в зубы, если не дотянем хотя бы до Пенсильванского). Несколько корейских и китайских мальчиков, ездивших вместе со мной, — в самых буквальных сновидениях мне по сей день являются их волосы дыбом — скакали вокруг и распевали:

— Восемьдесят шесть и восемьсот девяносто четыре, восемьдесят шесть и восемьсот девяносто четыре!

— Да тебя даже в Оберлин не возьмут.

— Удачи тебе в Нью-йоркском универе, Абрамов.

— Увидимся в Чикагском! Там учат преподов!

Но была одна девочка, тоже Юнис — Юнис Цой, если точнее, — высокая тихая красавица, она отгоняла от меня мальчишек, крича:

— Ленни не виноват, если ему не дается учеба! Вы же слышали, что говорил преподобный Сун. Мы все разные. У всех разные способности. Падение человека, помните? Так вот мы все падшие.

А потом она садилась рядом и помогала мне сделать невозможную домашку по химии, хотя я не просил, двигала по блокноту загадочные буквы и цифры, пока уравнения чудесным образом не становились «уравновешенными», а я, совершенно лишенный равновесия близостью чудесной девушки, чья шелковистая кожа сияла под летними спортивными шортами и оранжевой принстонской курткой, тщился уловить дуновение запаха ее волос или касание костлявого локтя. Тогда впервые женщина встала на мою защиту, и я смутно заподозрил, что меня и в самом деле надлежит защищать, что я не плохой человек, просто хуже других умею жить.

В Уэстбери мы с Юни сошли у бронетранспортера перед приземистым вокзалом — когда поезд отъезжал, ствол «браунинга».50 калибра прыгал вверх-вниз, словно рьяно и любовно махал на прощание. Национальные гвардейцы сканировали эппэрэты разношерстной толпы — сальвадорцев, ирландцев, южноазиатов, евреев и всех прочих, кто превратил этот уголок центрального Лонг-Айленда в нынешний пахучий гобелен редкого разнообразия. Солдаты были злее и загорелее обычного; вероятно, лишь недавно вернулись из Венесуэлы. Двоих пассажиров — одного темнокожего, другого наоборот — отвели в сторонку и затолкали в БТР. Слышалось только урчание и кликанье наших эппэрэтов, с которых скачивали данные, и чириканье цикад, пробужденных от семилетнего сна. Я видел лица моих сограждан — безучастно склоненные головы, руки в брюки, каждый виновен в том, что недостаточно старался, неспособен заработать на хлеб, — даже после стольких лет упадка я никак не ожидал от американцев такой покорности. Вот она, усталость проигрыша, навязанного стране, верившей исключительно в его противоположность. Вот он, конечный продукт нашего глубинного морального истощения. Я чуть не послал тинку Нетти Файн — вымолить каплю этой ее блистающей врожденной надежды. Она правда думает, что все наладится?

Обрюзгший мужик с бородкой и в камуфляжной каске просканировал мой эппэрэт, явив мне безрадостное зрелище своих зубов и дохнув порывом утреннего дыхания, сохранившегося в неприкосновенности далеко за полдень.

— Умышленное прокажение данных, — рявкнул он мне с акцентом, который я отнес к району между Аппалачией и Югом; в его исполнении слово «данных» чудесным образом приобрело третий слог. (Почему этот псевдокентуккиец стал нью-йоркским национальным гвардейцем?) — Как же так, сынок?

Я мигом съежился. На секунду мир усох, выпирая опустевшими контурами. Больше всего на свете я боялся бояться на глазах у Юнис. Я — ее защитник в этом мире.

— Нет, — сказал я. — Нет, сэр. Все разъяснилось. Это ошибка. Я летел из Рима в одном самолете с крамольным толстяком. Я сказал «Разными итальянцами», а выдра, видимо, решила, будто я сказал «албанцами».

Солдат воздел руку.

— Работаете в «Стаатлин-Вапачунь»? — спросил он, минимум четырежды изуродовав сложное название моего нанимателя.

— Да, сэр. Отдел постжизненных услуг, сэр. — Слово «сэр» было как сломанный меч, упавший к моим ногам. Я снова захотел, чтобы родители оказались поближе, хотя до них оставалось каких-то две мили. Отчего-то я вспомнил про Ноя. Может, Вишну прав, Ной и впрямь сотрудничает с ДВА? А если так, способен ли он мне сейчас помочь?

— Отрицание и согласие?

— Что?

Он вздохнул.

— Подразумеваете а-ат-рицание существования этого разговора и са-агласие с условиями?

— Да. Разумеется!

— Вот здесь отпечаток пальца. — Большим пальцем я мазнул панель его толстого бурого эппэрэта.

Взмах рукой.

— Проходите. — Проходя, я заметил надпись на боку бронетранспортера: «„Вапачун-ЧС“, аренда и покупка оборудования». «Вапачун-ЧС» — пугающе прибыльный отдел нашей материнской компании, занимается вопросами безопасности. Что за дела?

Мы поехали до родительского дома на такси мимо многообразия скромных двухэтажных коттеджей, обшитых алюминием, и из каждой второй двери струились флаги «Нью-йоркских янки» — у нас один из тех напористых районов, где все деньги вкладываются в газоны сорок на сто футов, даже в перезрелую жару восточного побережья ощетиненные заботливо выращенной зеленью. Я немножко стеснялся — знал, что родители Юнис гораздо состоятельнее моих, — однако радовался, как удачно все сложилось с гнусавым нацгвардейцем, едва своим могуществом и славой меня осенила могущественная корпорация «Штатлинг-Вапачун», ныне, видимо, обеспечивающая вооружением Национальную гвардию.

— Испугалась, Юни? — спросил я.

— Я знаю, что мой кокири — не какой-нибудь там ненормальный преступник, — сказала она и погладила меня по носу, а затем наклонилась, чтобы я поцеловал ее лоб в знак благодарности за то, что в эти трудные времена она еще способна шутить.

Через несколько минут мы прибыли на угол Вашингтон-авеню и Майрон, к самому важному перекрестку моей жизни. Я уже различал бурый кирпично-штукатурный коттедж родителей — перед домом золотистый почтовый ящик, рядом фонарь якобы девятнадцатого века, штабель дешевых складных стульев на бетонном островке, заменяющем веранду, на железной дверной сетке — черные лошади и экипажи (я не имею в виду насмехаться над родительским вкусом; вся эта дребедень прилагалась к дому), а на двух флагштоках под неверным ветерком развеваются гигантские флаги Соединенных Штатов Америки и Госбезопасного Израиля. Изящная фигурка — мистер Вида, родительский сосед и лучший друг отца — помахала с крыльца через дорогу и прокричала что-то ободряющее мне и, вероятно, распутное — Юнис. Мой отец и мистер Вида у себя на родинах были инженерами, а теперь погрузились в бездну рабочего класса: крупные мозолистые руки, компактные похотливые тела, умные карие глаза, консерватизм толстым слоем и честолюбивые дети на заработках — трое у мистера Виды, у моего отца один. Мы с сыном Виды Ануджем вместе учились в Нью-йоркском универе, а теперь этот мелкий ублюдок — старший аналитик в «ОбъединенныхОтходахСиВиЭсСитигруп».

Я взял Юнис под руку и провел по девственной родительской лужайке. В дверях появилась мама в своем обычном наряде — белые трусы и удобный лифчик; выйдя на пенсию, эта женщина посвятила себя интенсивному домохозяйству, и в нормальном платье я не видел ее годами.

Она уже примеривалась по обыкновению пылко повиснуть у меня на шее, но тут заметила Юнис, в изумлении что-то булькнула по-русски и скрылась в доме, оставив мне, как всегда, фантомное зрелище побежденных земным притяжением грудей и белого мячика живота. Вскоре возник отец — без рубашки, в грязных бежевых шортах; он тоже уставился на Юнис, огладил голую мускулистую грудь — вероятно, от смущения, — сказал: «Ой!» — и все равно меня обнял. Его шерсть заскребла по моей новой рубашке — серые заросли, которые отец выставлял напоказ с неким шиком, точно королевская особа в тропиках. Он расцеловал меня, и я сделал то же самое, ощущая наплыв близости, внезапной общности с человеком, чья орбита обычно пролегала вдали от моей. В голове замелькали заповеди, конфуцианский кодекс отношений сына и отца: он отец, а посему я обязан любить его, слушаться его, не имею права оскорблять его, обижать, попрекать давними проступками; он теперь старик, он беззащитен и заслуживает всего, что я могу ему подарить.

Вновь появилась мама в шортах и майке-алкоголичке.

— Сыночек! — вскричала она по-русски и расцеловала меня, тоже эдак многозначительно. — Ты смотри, кто к нам приехал! Наш любимец!

Они с Юнис пожали друг другу руки; мои родители оглядели ее и мигом сделали выводы: уверились в том, что моя подруга, как и ее предшественницы, не еврейка, однако отметили, что она худа, привлекательна, что у нее здоровая черная грива, и молча все это одобрили. Мама развязала зеленый платочек, прикрывавший от американского солнца ее собственные белокурые локоны, и мило улыбнулась — кожа нежная, бледная, постаревшая только вокруг бешено артикулирующего рта. На своем пенсионном английском она доблестно заговорила о том, как рада познакомиться с потенциальной невесткой (неувядающая мечта — две женщины против двоих мужчин, за обеденным столом шансы выше), заполняя контуры своего одиночества пулеметной очередью вопросов о таинственной сыновней жизни в далеком Нью-Йорке:

— Ленни делает дома уборку? Пылесосит? Я однажды зашла к нему в общежитие — ох-х, ужас! Такой запах! Мертвый фикус! Старый сыр на столе. За окном носки висят.

Юнис улыбнулась и заступилась за меня:

— Он молодец, мисс Абрамов. Очень чистоплотный.

Я поглядел на нее с нежностью. Где-то под яркими небесами пригорода «браунинг».50 калибра разворачивался к прибывающему поезду, но сейчас вокруг люди, которые любят меня.

— Я купил тебе тагамет со скидкой, — сказал я отцу и вытащил из сумки пять коробок.

— Спасибо, маленький, — ответил он, забирая у меня свое излюбленное лекарство. — Пептическая язва, — серьезно пояснил он для Юнис, тыча пальцем в свой истерзанный живот.

Мама уже вцепилась в мой затылок и гладила меня по волосам, как безумная.

— Совсем седой, — сказала она, преувеличенно тряся головой, словно американская комическая актриса. — Такой стал старый. Почти сорок. Леня, что с тобой? Много нервничаешь? И лысеешь. Ох ты ж батюшки!

Я вывернулся. Моих близких хлебом не корми — дай поговорить о моем распаде, почему так?

— Вас зовут Юнис, — сказал отец. — А вы знаете, откуда оно взялось, это имя?

— Мои родители… — храбро начала Юнис.

— Это из греческого, «евника». Означает «победоносная». — И он засмеялся, довольный: до того как пришлось стать уборщиком в Америке, он был квази-интеллектуалом и второсортным арбатским денди. — Поэтому я надеюсь, — прибавил он, — что в жизни вы тоже будете одерживать победы!

— Да кому какое дело до греков, Борис, — сказала мама. — Посмотри, какая она красавица!

Мои родители оценили внешность Юнис, ее победоносность, и это немало меня порадовало. Столько лет прошло — а я все мечтаю об их одобрении, все жажду их воспитания кнутом и пряником, как в девятнадцатом веке. Я велел себе охладить жар эмоций, выключить стук родовой крови в висках. Но все без толку. Миновав мезу-зу на двери, я снова стал двенадцатилетним.

Юнис от комплиментов покраснела и глянула на меня со смесью страха и удивления; отец повел меня в гостиную на диван, дабы, как обычно, побеседовать по душам. Мама ринулась к дивану и расстелила целлофановый пакет там, куда я помещу свои попорченные Манхэттеном брюки, а затем увела Юнис в кухню, весело болтая с будущей невесткой и союзницей о том, как «мальчики временами, знаешь ли, такие грязные» и как она только что сконструировала новое хранилище для своих многочисленных швабр.

На диване отец обхватил меня рукой за плечи — вот она, эта близость, — и молвил по-русски:

— Ну, расскажи.

Мы дышали одним воздухом, как будто соединились физически. Я впитывал его старость, словно он был впередсмотрящим моей смертности, хотя кожа его оставалась на удивление гладкой и пахла не только запоздалым разложением — еще она пахла витальностью. Говорил я по-английски, с дразнящими намеками на русский, который бессистемно учил в университете, и иностранные вкрапления были как изюм в булке. Про себя я отмечал трудные слова, чтобы дома свериться с нецифровым Оксфордским русско-английским словарем. Я говорил о работе, об активах, о 239 000 долларах в юанях, которые задолжал Говарду Шу («Сволочь китайчонок», — по-русски высказался отец), о последней, довольно пристойной оценке моей 740-футовой квартиры в Нижнем Ист-Сайде, о деньгах, что держали нас в страхе и согласии. Я предъявил отцу фотокопию себя, ничего не сказав о том, что несчастен, унижен и нередко тоже одинок.

Он пощупал мой новый эппэрэт.

— Сколько? — спросил он, повертев его в руке, и на волосатые пальцы выплеснулись разноцветные данные. Я ответил, что эппэрэт мне достался задаром, отец весело хмыкнул и на чистом английском произнес: — Учить новую технологию бесплатно хорошо.

— Как твой Кредит? — спросил я.

— А, — отмахнулся он. — Какая разница? Я к этим Столбам и близко не подхожу.

Пол у меня под ногами был чист — по-иммигрантски чист, сразу видно: кто-то постарался. Над маминой фанатически навощенной каминной полкой отец повесил два старомодных телевизора. Один, настроенный на канал «ФоксЛиберти-Прайм», показывал растущий палаточный городок в Центральном парке, уже тянувшийся от задов музея «Метрополитен» по холмам и долинам до самого Овечьего луга. («Обезьяны», — так мой отец охарактеризовал выселенных и бездомных протестующих.) На другом экране «ФоксЛиберти-Ультра» злобно транслировал прибытие китайского центрального банкира на авиабазу Эндрюс: наша страна простерлась ниц, а президент и его красавица жена старались не дрожать под унылым мэрилендским ливнем, что молотил по растрескавшемуся от жары асфальту.

Я спросил отца, как он себя чувствует, — он указал туда, где жила его изжога, и вздохнул. Потом заговорил о новостях «по „Фоксу“». Иногда мне чудилось, что по крайней мере в сердце своем он уже перестал существовать и считает себя пустым местом, которое дрейфует по нелепому миру. По-русски строя сложные фразы, в которых отказывал ему английский язык, отец хвалил министра обороны Рубенштейна, говорил о том, сколько Рубенштейн и Двухпартийная партия сделали для нашей страны, и о том, как, с благословения Рубенштейна, Госбезопасный Израиль использует теперь ядерную угрозу против арабов и персов, «а особенно против Дамаска, откуда, если ветер подует куда надо, ядовитые облака и осадки, с божьей помощью, полетят в Тегеран и Багдад», а не в Иерусалим и Тель-Авив.

— Знаешь, я в Риме видел Нетти Файн, — сказал я. — В посольстве.

— И как там наша американская мамочка? По-прежнему считает, что мы «бездушные»? — И он засмеялся, не то чтобы душевно.

— Считает, что люди в парках поднимут восстание. Бывшие национальные гвардейцы. Будет революция, и двухпартийцев скинут.

— Чушь какая! — по-русски заорал отец. Но затем поразмыслил и развел руками: — Ну что ты будешь делать? Либералка.

Двадцать минут отцовское дыхание обдувало мне щеку — он говорил о своей сложной политической жизни. Потом я извинился, выпутался из его влажных объятий и удалился в ванную наверху, а моя мать крикнула мне из кухни:

— Ленни, в верхней ванной обувь не снимай. У папы грибок.

В зараженной ванной я узрел странный сгусток пластика с деревянными перекладинами, где наготове хранилась мамина обширная коллекция швабр. За всю жизнь мои родители доброго слова не сказали о Свято-НефтеРоссии, и тем не менее коридоры были увешаны сепиями в рамочках — Красная площадь и Кремль, напудренная снегом статуя основателя Москвы князя Юрия Долгорукого (от отца я нахватался русской истории) и готическая сталинская высотка престижного Московского государственного университета, где мои родители не учились, поскольку, если верить их словам, евреев туда не брали. Что до меня, я в России не бывал. Мне не выпало шанса научиться любить ее и ненавидеть, как любят и ненавидят ее мои родители. Я воюю с собственной умирающей империей, и чужих мне не надо.

Моя спальня была почти пуста: все следы моего обитания, плакаты, осколки моих путешествий мама упаковала в коробки, аккуратно их надписала и убрала в чулан. Я наслаждался крошечностью, уютом этой верхней спальни в традиционном новоанглийском коттедже, скошенными потолками, под которыми пригибаешься, вновь становясь маленьким, наивным и готовым ко всему, умирая от любви, и тело твое — словно труба, полная чудн́ого черного дыма. Эти антикварные квадратные квазикомнаты — словно пятидесяти футовая хвалебная песнь отрочеству, спелости, первому и последнему глотку юности. Описать не могу, сколько для меня и моих родных значила покупка этого дома, каждой его спаленки. До сих пор я помню, как мы подписывали договор в агентстве недвижимости, — все трое сияли, улыбались, мысленно прощали друг другу полтора десятилетия грехов — порки, которые мне по молодости закатывал отец, мамины тревоги и мании, мою подростковую замкнутость, — ибо уборщик и его жена в кои-то веки что-то сделали правильно! И теперь все будет хорошо. Обратной дороги нет — никуда не деться от славного будущего, дарованного нам посреди Лонг-Айленда, от тщательно подстриженных кустов вокруг почтового ящика (наших кустов, кустов АБРАМОВЫХ) до нередко поминаемой калифорнийской перспективы открытого бассейна на задах — перспектива эта не осуществилась, потому что денег всегда не хватало, но мы так и не нашли в себе сил решительно от нее отказаться. И вот эта комната, моя комната, чьих замќов родители никогда не уважали, но все равно здесь я обретал жаркое летнее убежище на кровати немногим шире армейской раскладушки, где мои подростковые руки делали то единственное, на что были способны, помимо мастурбации, — держали на весу большой красный том Конрада, и мягкие губы мои шевелились, произнося трудные слова, а покоробленные деревянные панели на стенах поглощали цоканье моего языка.

В коридоре я заметил еще один сувенир в рамочке. Статью, которую отец написал по-английски для бюллетеня своего работодателя, лонг-айлендской научной лаборатории (статья попала на первую полосу, чем наша семья очень гордилась), — будучи студентом Нью-йоркского университета, я помогал с редактурой и корректурой.

Борис Абрамов Радости игры в баскетбол

Порой жизнь трудная и хочется сбросить бремя и жизненные невзгоды. Одни люди ходят к психотерапевту, другие ныряют в холодное озеро или путешествуют по миру. Но я не знаю ничего веселее игры в баскетбол. У нас в Лаборатории много мужчин (и женщин!), которые любят баскетбол. Они приехали со всего света — из Европы, Латинской Америки и не только. Не могу сказать, что я лучший баскетболист, я уже немолод, у меня болят колени, и к тому же я невысокий, а это недостаток. Но я очень серьезно отношусь к игре, и когда в жизни случается большая проблема и мне кажется, что я больше не хочу жить, я иногда представляю себя на поле, как я пытаюсь издали забросить мяч в корзину или обхожу гибкого соперника. Я стараюсь играть умно. Поэтому я нередко побеждаю даже более высокого и быстрого игрока, скажем, из Африки или Бразилии. Но выигрываешь ты или проигрываешь, важнее всего дух этой прекрасной игры. Так что если у вас есть время по вторникам или четвергам в обеденный перерыв (12.30), пожалуйста, присоединяйтесь ко мне и нашим коллегам — мы прекрасно проведем время за здоровым развлечением в центре физического воспитания. Вам станет лучше, и жизненные невзгоды «растают»!

Борис Абрамов — смотритель Лабораторного комплекса и прилегающей Территории.

Помнится, я уговаривал отца выбросить кусок про то, что он невысокий, и про больные колени, но он сказал, что хочет быть честным. Я внушал ему, что в Америке люди закрывают глаза на свои слабости и подчеркивают свои невероятные достоинства. Теперь, если вдуматься, мне стыдно, что я родился в Куинсе и съедал горы питательной еды, отчего дорос до полунормальных пяти футов и девяти дюймов, в то время как отец еле-еле добрался до отметки в пять с половиной футов. Это ему, спортсмену, а не мне, малоподвижному тюфяку, нужны лишние дюймы, чтобы на баскетбольном поле взлетать выше бразильских обладателей развитых гипофизов.

Внизу раздался знакомый крик — мама возвещала по-русски:

— Леня, ужин готов!

В столовой, обставленной глянцевитой румынской мебелью, которую Абрамовы импортировали из своей московской квартиры (всю эту мебель можно впихнуть в одну маленькую американскую комнатку), стол был накрыт по-русски гостеприимно: четыре сорта пикантной салями, тарелка с резиновым языком и вся мелкая рыбешка Балтийского моря, не говоря уж о священной кляксе черной икры. Юнис в своем ортодоксальном наряде села во главе стола на пасхальную подушку, точно царица Эстер, хмурясь от избытка внимания к своей персоне, не понимая, что делать с этими потоками любви и ее противоположности, что вихрились в пропахшем рыбой воздухе. Родители тоже сели, и отец по-английски произнес сезонный тост:

— За Всевышнего, создавшего Америку, страну свободы, и давшего нам Рубенштейна, который убивает арабов, и за любовь, в такие времена расцветшую между моим сыном и Ев-ни-кой, которая, — откровенно подмигнув Юнис, — одержит победу, как Спарта над Афинами, и за лето, самое время для любви, хотя кое-кто, вероятно, скажет, что лучше весна…

Пока его голос грохотал, а водочная рюмка, добытая на какой-то диковатой гаражной распродаже, подрагивала в нездоровой руке, мама, скучая, наклонилась ко мне и по-русски заметила:

— Кстати, у твоей Юнис очень красивые зубы. Может быть, ты женишься?

Я видел, как Юнис пытается уловить ключевые мысли отцовой речи (арабы — плохо, евреи — хорошо, китайский центральный банкир — может, и ничего, Америка — всегда на первом месте в его сердце) и истолковать напряженность мамы, когда та заговорила со мной по-русски. Юнис летела в потоке чувств и идей, но в лице ее читался страх — жизнь мчалась стремительно, и Юнис не успевала понять.

Тост перешел в удовлетворенный бубнеж о политике, и мы принялись беззастенчиво набивать рты — все мы родом из стран, подыхающих от голода, и все не чужды соли и рассолу.

— Юнис, — сказала мама, — может, ты мне объяснишь. Кто Ленни по профессии? Я никак не пойму. Он ходил на факультет бизнеса в Нью-йоркском университете. То есть он кто — бизнесмен?

— Мама, — сказал я, выдохнув. — Прошу тебя.

— Я к Юнис обращаюсь, — ответила мама. — Это женские разговоры.

Я впервые видел у Юнис такое серьезное лицо, хотя как раз в этот миг меж блестящих ее губ исчезал хвостик балтийской сардины. Интересно, что она скажет.

— Ленни делает очень важное дело, — сказала она моей маме. — По-моему, это вроде медицины. Он помогает людям жить вечно.

Отец грохнул кулаком по столу — сломать румынскую конструкцию силы не хватило, но все равно я внутренне съежился, испугавшись, что он сделает больно мне.

— Невозможно! — закричал отец. — Во-первых, это нарушать все законы физики и биологии. Во-вторых, это аморально, против Бога. Тьфу! Кому оно надо?

— Работа есть работа, — сказала мама. — Если глупые богатые американцы хотят жить вечно, а Ленни зарабатывает, тебе-то что? — И она замахала на него рукой. — Дурак.

— Да, но что Ленни знает про медицину? — Отец уже разошелся и дирижировал вилкой с маринованным грибом. — Он ничему не учится в старшей школе. Какой у него средневзвешенный показатель? Восемьдесят шесть и восемьсот девяносто четыре.

— Факультет бизнеса имени Штерна был одиннадцатым в списке лучших по маркетингу, а Ленни по нему и специализировался, — напомнила отцу мама, и у меня на душе потеплело — она встала на мою защиту. Они нападали и защищали по очереди, словно каждый хотел высосать из меня некую дозу любви, пока другой тычет в затянувшиеся раны. Мама повернулась к Юнис: — Ленни говорить, вы в совершенстве владеете итальянским.

Юнис опять покраснела.

— Нет, — сказала она, опустив глаза и ладонями обхватив коленки. — Я все время слова забываю. Неправильные глаголы.

— Ленни жил в Италии год, — сказал отец. — Мы к нему приезжаем в гости. Ничего! Бу-бу-бу, бе-бе-бе. — И он заерзал, изображая, как я хожу по римским улицам и пытаюсь заговаривать с местными.

— Неправда, Борис, — обронила мама. — Он нам купил прекрасный томат на рынке пьяццы Витторио. Торговался. Сбросил до трех евро.

— Томаты — это просто! — ответил отец. — По-русски «помидор», по-итальянски «помодоро». Даже я знаю! Вот если б он сторговать нам огурец или тыкву…

— Заткнись уже, Боря, — по-русски сказала мама. Она поправила летнюю блузку и впилась в меня взглядом. — Ленни, сосед мистер Вида показать нам тебя на канале «101 человек, которых стоит пожалеть». Зачем ты так? Этот сосохуйный мальчик, он же над тобой смеется. Говорит, ты толстый, глупый и старый. Что ты плохо питаешься, и у тебя нет профессии, и очень низкий рейтинг Ебильности. А еще он сказал, что в компании тебя понизили. Нам с папой очень грустно.

Отец стыдливо отвернулся, а я между тем сжимал и разжимал пальцы на ногах. Так вот почему они сердятся. Я им столько раз говорил: не надо смотреть сливы и данные про меня. Я сам по себе, у меня свой мирок. Я живу в Естественно Сложившемся Пенсионном Сообществе. Только что научился СЭКСить. Неужели не на что больше потратить годы на отдыхе от трудов — только болезненно разглядывать в лупу единственного ребенка? Дались им эти помидоры, средневзвешенный и «кто ты по профессии».

Тут заговорила Юнис, и ее прямолинейный американский английский зазвенел в тесноте нашего дома:

— Я ему тоже сказала, что не надо там появляться. И он больше не будет. Ты же не будешь больше, Ленни, правда? Ты такой хороший и умный, зачем тебе?

— Вот именно, — сказала мама. — Вот именно, Юнис.

Я не сказал им, что получил назад свой стол. Я вообще ничего не сказал. Я устроился поудобнее и стал смотреть, как две главные женщины моей жизни глядят друг на друга поверх блестящего румынского стола, стонущего под пластиковой скатертью и двадцатью галлонами майонеза и консервированной рыбы. Они смотрели друг на друга, и в их глазах читалось безмятежное взаимопонимание. У некоторых матери враждуют с подругами, но со мной такого не бывало. Двум умным женщинам, вне зависимости от возраста и опыта, несложно прийти к согласию касательно меня. Этого ребенка, словно бы говорили они…

Этого ребенка еще нужно воспитывать.

Умеренность, милосердие, вера, надежда

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

25 июня

Юни-сон — Зубоскалке:

Привет, Прекрасная Пони,

Как оно, дырка? О господи. Или «ой вей», как сказал бы мой еврейский парень. У меня все очень странно. Жаль, что ты не можешь прилететь, — сходили бы в «Падму» к парикмахеру. Я ужасно обросла и дико выгляжу. Может, пора делать аджуммский перманент, как у наших мам, сушишь волосы утром, и получается шапочка. И бедра у меня теперь тоже аджуммские! Круто, да? Я выгляжу как помесь тети Сувон с уткой. И жопа ТАКАЯ ОГРОМНАЯ, больше, чем у Ленни, а у него такая сплюснутая средневозрастная жопа — прости, не хотела, чтоб тебя опять стошнило. Видишь — мы идеально друг другу подходим! Зови меня теперь Жирна Макжирна, ладно?

Ах, моя Пони. Почему я с Ленни? Он, типа, такой мозгоумный — это пугает. Бен в Риме пугал меня, потому что красивый, я в постели все время нервничала. С Ленни проще. Я могу быть собой, потому что он всегда такой милый и честный. Я ему сделала минет, чуть не блеванула, а он от благодарности заплакал. Ну вот кто так делает? Наверное, иногда я хочу хотеть его так же, как он хочет меня. Он уже заговаривает о свадьбе, мой милый охламончик! А я хочу, чтоб он просто расслабился и, может, не был вечно таким славным и заботливым и не старался меня ублажать, чтобы я сама немножко за ним побегала. Глупо, да?

В общем, я съездила на Лонг-Айленд, познакомилась с его родителями. Он меня практически шантажировал. Отец у него странный, и его не поймешь, а мама мне понравилась. Ни муж, ни Ленни ею не помыкают — она сама кем хочешь помыкнет. Мы даже поговорили о том, как Ленни лучше одеваться и как ему быть настойчивее на работе, и она меня взаправду поцеловала, когда я сказала, что веду Ленни покупать дышащую одежду. Она такая эмоциональная — он, наверное, в нее. Ну, и что еще? Дом бедноватый. У мексиканских пациентов отца в ЛА такие были. Помнишь мистера Эрнандеса, хромого дьякона? Они нас приглашали после службы в свой домишко в Южном Центральном. Его дочь Флора, кажется, умерла от лейкемии.

Но я реально перепугалась, когда увидела, как Лен читает книгу. (Нет, она не ПАХЛА. Он их аэрозолем опрыскивает.) И он не сканировал текст, как мы эту «Парную обитель» на Европейской Классике, — нет, всерьез ЧИТАЛ. У него такая линейка, и он ею медленно-медленно двигал по странице, и каждое слово про себя шептал, как будто хотел все-все понять. Я собиралась тинкнуть сестре, но мне стало так неловко, что я стояла и смотрела, как он читает, и это, типа, длилось ПОЛЧАСА, а потом он наконец отложил книгу, а я сделала вид, что ничего такого не заметила. Я потом посмотрела, и книжка оказалась этого русского Тольсоя (что, видимо, логично — у Ленни родители из России). Я думала, Бен мозгоумный, потому что смотрел канал «Хроники Нарнии» в римском кафе, но в этом Тольсое тысяча страниц, настоящая КНИГА, а не канал, и Ленни на странице 930, почти дочитал уже.

И он такой милый и скромный, он столько всего знает, но совсем не подавляет меня, не тычет мне этим в лицо, но иногда он говорит о Политике, о Кредитах или еще о чем, а я такая: чего? Я просто В УЖАСЕ жду того дня, когда придется встречаться с его друзьями Медийщиками, и они все будут такие же, даже девушки. Наверное, если б я пошла на юридический, как мама хочет, я бы тоже научилась, но кому охота на юридический? Может, надо опять заняться Изображениями, как в Элдербёрде. Проф. Марго по Настойчивости говорила, что у меня «суперталант», и даже в католической монашки крыльями хлопали — ах, какое у меня «пространственное мышление».

Странно, с Ленни все так хорошо, но я то и дело чувствую, что я одна. Как будто мне нечего ему сказать, а он про себя думает, что я идиотка. Он говорит, что я умная, потому что выучила итальянский, но это же раз плюнуть. Запоминаешь, а потом ведешь себя так же, как итальянцы, — если ты из иммигрантской семьи, это просто, потому что когда первый раз идешь в детский сад и вообще не говоришь по-английски, только и делаешь, что копируешь других. Спасибо ему, конечно, за то, что пытается повысить мне самооценку, говорит, что я умная, но иногда хочется просто сбежать из его жизни, переехать обратно в Форт-Ли, где мне самое место, помочь семье, чтоб не только Сэлли и мама разбирались с этой черной дырой посреди гостиной, также известной как мой отец. А, и если Ленни ЕЩЕ РАЗ заговорит о знакомстве с моими родителями, клянусь, я ему в жопу нунчаки засуну. Иногда он просто не понимает. И НЕ ХОЧЕТ понять, а это бесит. Он думает, мы оба из «непростых семей», как он выражается, но это полная фигня. Я видела его родителей — ни в какое сравнение не идут.

Еще я пообедала с Сэлли, и мы сходили по магазинам в реальном времени, и теперь я за нее беспокоюсь. У нее стал пустой взгляд, что ей ни скажи, она такая: «Угу». У нее, типа, вообще никакого представления о том, кто она есть. С одной стороны, хочет эти бюстгальтеры «Са-аами» без сосков, с другой — чтоб я пошла в какую-то дурацкую молитвенную группу в Барнарде. Очень растолстела, не просто на пятнадцать фунтов, как все первокурсники, и выглядит печально и уныло, и я ей сказала, что лучше бы ей последить за питанием, а она на меня посмотрела так, будто меня и нет. Единственное, от чего ее прет, — Политика. Она и другие толстые девочки только и делают, что протестуют и говорят о Рубенштейне и о том, как мы больше не свободная страна. А когда я ей напомнила, что она вроде религиозная, а не политическая, она ответила, что христианство — «кредо активиста». Я, пожалуй, хочу повидаться с тем, кто научил ее так говорить, и дать ему в морду. Я так ее люблю, Прекрасная Пони, после мамы она, пожалуй, второй самый важный человек в моей жизни, и я не знаю, как ей помочь, потому что из меня не то чтобы роскошная ролевая модель, правильно?

Короче, мы с Сэлли пошли в этот ужасно красивый парк в Ист-Виллидж, называется Томпкинс-сквер, а там полно Неимущих Индивидов, и они разбили лагерь, везде валяются грязные шмотки, еды нет, чистой воды нет, страшно древние компьютеры, которые загружаются через раз, но в них ни Изображений, ни каналов. Поэтому когда Сэлли ушла, я побежала домой, достала все свои старые эппэрэты и отдала людям в парке — может, так они смогут работу поискать или связаться с родными. Они радовались моему старью, и это так печально — до чего они дошли, а всего год назад некоторые работали в Кредите или инженерами. Там был один человек, довольно красивый, высокий, немецкий такой, только у него не хватало зубов. Служил в Национальной гвардии, его послали в Венесуэлу, а когда вернулся, ему не выплатили бонус. Зовут Дэвид. Он был очень милый, обнял меня и сказал, что это наше общее дело. И я подумала: я хочу, чтоб у тебя все наладилось, но дело у нас не общее. А когда я уходила, увидела старый фонтанчик в такой квадратной беседке, и по бокам слова: «Умеренность, милосердие, вера, надежда». Не знаю почему, но из-за этих слов я подумала про папу, как в детстве он этими своими толстыми пальцами заклеивал мне коленки пластырем и говорил, как детям, которые к нему на прием ходили: «Вот таперь лучше, вот таперь лучше», — и я расплакалась, как идиотка. А потом я подумала про Ленни и про слона в зоопарке, и как я поцеловала Ленни в большой нос, и какое у него было лицо. Какое у него было лицо, Пони! Не знаю насчет умеренности и веры, но вот милосердие и надежда? Это же всем нам нужно?

Фу, почему я все время тебе ною? Прости, что я такая прибитая. Когда увидимся, я тебя крепко-крепко поцелую прямо между сисечек, моя первая и единственная шлюшечка, принцесса всего, что есть в мире хорошего и правильного!

Зубоскалка — Юни-сон:

Дорогая Прекрасная Панда,

Ку-ку, сука на суку! Че делается? Прости, я тут слегка похмельная и сама в депре. Сходила к Ханг — помнишь, симпотная такая из католической, она еще живот себе проколола. Мы нахлестались май-таем, и одна филская девка из универа Гуандун-Риверсайд себя облевала. КОШМАР! А депра у меня потому, что, по-моему, Суслик мне изменяет. И не с Уэнди Хап, а с одной мексиканской девахой, я видела, как она у него отсасывает в машине рядом с забегаловкой в Эхо-парке, помнишь, где рыбу и тако продают. Ага, я за ним проследила, а потом угадала его пароль на «Тинах» («СВИНадобо», если хочешь слить все его дерьмо, ха-ха!), и они уже три недели шлют друг другу бесграмотные любовные записки. Он ее называет chuleta[53], а она по-английски умеет только «привет, дет». Ну и я пошла на этот новый тинский сайт, «U-низ», где обрабатывают фотки, чтоб ты была вся в говне или тебя сразу четверо ебут, и послала Суслику кучу Изображений, где меня ебут сразу четверо. Это вот как ты говорила: я должна осознать свои чувства к Суслику, и только так он будет уважать меня и не ебстись с какой-то грязной нелегальной пиздой, у которой рейтинг на Кредитном столбе наверняка примерно 300. Надеюсь, скоро ее отсюда вышлют нахер. Короче, он приехал к моим родителям и выеб меня в жопу, что, пожалуй, хороший знак, мы уже давно так не делали, и это было через три часа после того, как он отправил тинку этой суке, и теперь я только и делаю, что смотрю на эппэрэт и жду, какие еще улики выскочат.

Что с нами такое, Прекрасная Панда? Почему нам не встречаются подходящие парни? Твой Ленни хотя бы так любит тебя, что не станет изменять. Не понимаю, чего ты боишься. Ну, мозгоумный. И что теперь??? Он же не суперзвездный Медийщик и не вице-през в «Земле-Озер». Ну да, он ПО ПРАВДЕ ЧИТАЕТ, а не сканирует. Большой гип-гип. Можете друг другу в постели читать, например. А потом ты научишься сама шить себе одежду. ХА-ХА-ХА. Короче, в наше время умный — это красивый, и вряд ли тебе стоит от него рожать, потому что дети выйдут уродами.

Мне жаль, что ты видела бедных людей в парке, милая моя, чувствительная панда, но ты права, дело у нас не общее. Хотя я все равно думаю, что твоя сестра крута. Кто-то же должен выйти и сказать этим отморозкам, которые за все отвечают. Молодец, Сэлли! Ох, блин. Мне надо посикать. Почему от алкоголя все время бегаешь? Это что, научный факт?

26 июня

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон:

Ынхи,

Почему ты не отвечать маме? Я три раза звонить и песать. Мы ужинать с дядей Чуном и я готовить пибим-пап[54], как ты любишь, с хрустящим рисом на дне тольсота. Когда я быть маленькая, мы не есть рис со дна, потому что из хорошей семьи и отдавать нурунчи[55] нищим, но сейчас я знать, что ты это любить, и всегда готовить пибимпап долго, даже когда тебя нет, потому что я по тебе скучать:) Ха, я учусь делать несчастное лицо, а оно получать счастливое, наверное, это Исус мне что-то говорить! Будь благодарная и отказать от себя, потому что ты благословенная во Христе. Наша семья стать гораздо счастливее, потому что ты рядом и приглядывать за Сэлли. Папа очень тебя любить, но у меня в сердце беда. Я видеть маму Джой Ли в «Х-марте». Ты говорить что остановиться у Джой на Манхэттене, но миссис Ли сказать это неправда. Зачем ты обманывать маму? Я все равно узнать. Может быть ты сейчас жить с мигук мальчиком в грязной квартире? Я потрясать. Потрясать. Возвращаться домой и жить с нами. Папе сейчас гораздо лучше. Сэлли нужно ты быть главная роликовая модель так что держаться подальше от мигук мальчиков. Я знать что мой английский плохой но ты понимать что я писать я думать.

Я тебя любить,

Мама.

Еще, что это за 3200 доллар в юань «разных расходов» на счету «ОбъединеныОтходыСиВиЭс»? Добавка к обычным тратам? Я пытаться поладить связь с новыми подготов. курсами в Форт-Ли где миссис Ли говорить у Джой лучше всего результат. 174 а раньше было 154. Я спрашивать у других мамочек в Церкви как у них, и это очень хорошее улучшение.

Юни-сон: Ленни, я ведь, кажется, просила тебя помыть ванну. Эта квартира ЧУДОВИЩНО ГРЯЗНА. Я уже оттерла пол в кухне и в ванной и пропылесосила ковер в прихожей. Помой ванну сегодня! Я не могу жить в хлеву.

ЛАбрамов: Юни, прости, но я сегодня задержусь на работе. У нас обязательное совещание про Долговой кризис и протесты НИИ в Центральном парке и Коламбии. Говорят, Федрезерв в этом году объявит дефолт (!), а не у всех клиентов деньги в юанях. Мне к шести вечера надо собрать, типа, тысячу досье. По-моему, Джоши будет встречаться с китайским центральным банкиром! В общем, это очень полезно для моей карьеры, что мне такое доверили.

Юни-сон: И? А ванна тут при чем?

ЛАбрамов: Может, закатим уборку на выходных.

Юни-сон: Знаешь, там ванна забита в основном твоими волосьями. Это же ты линяешь 24/7.

Лабрамов: Я понимаю. Я раньше ванну почти не мыл, может, в следующий раз поменяемся работами.

Юни-сон: Я тебе три раза показывала, как это делается. Как дефолт, так ты мозгоумный, а как ванну помыть — так ума не хватает?

ЛАбрамов: Давай я помою на выходных, а ты проследишь.

Юни-сон: Ладно, забудь. Я сама. В итоге проще все сделать самой.

ЛАбрамов: Не надо! Подожди, пока я освобожусь. Прости, что я так занят на работе.

ЛАбрамов: Ау? Ты тут?

ЛАбрамов: Ты сердишься?

ЛАбрамов: Юнис!

Юни-сон: Фу.

ЛАбрамов: Что?

Юни-сон: Ненавижу.

ЛАбрамов: Что мне сделать, чтоб тебе стало лучше? Я буду все выходные прибираться, вымою все сверху донизу.

Юни-сон: Ничего. Ты ничего не можешь сделать. Я не могу тебя изменить. Значит, видимо, придется за все отвечать самой.

ЛАбрамов: Юнис, это неправда.

ЛАбрамов: Я МЕНЯЮСЬ. Просто медленно.

ЛАбрамов: Давай пообедаем в этом бразильском ресторане в Деревне. Я угощаю.

Юни-сон: Не забудь на обратном пути купить ДВУХСЛОЙНУЮ туалетную бумагу.

ЛАбрамов: Я не забуду.

Юни-сон: Ты всегда забываешь. И поэтому ты рыбоголовль.

ЛАбрамов: Ха-ха. Рад, что ты не сердишься.

Юни-сон: Не считай, что выкрутился.

ЛАбрамов: Я вообще не умею считать.

Юни-сон: Ленни, я просто хочу, чтобы в квартире было красиво и чисто. Ты что, не хочешь возвращаться в красивую чистую квартиру? Не хочешь гордиться тем, где ты живешь? Это ведь и значит быть взрослым? Это ведь не только чтение Тольсоя и умные речи. Большой гип-гип.

ЛАбрамов: Кого чтение? Кто большой?

Юни-сон: Забудь. Мне пора в прачечную. Кто еще твои трусы заберет? Кстати, носил бы ты короткие боксеры, а не просто трусы. У них поддержка лучше. Ты вечно жалуешься, что яйца болят, когда много ходишь, так вот как ты думаешь, почему?

ЛАбрамов: Потому что я ношу плохое белье.

Юни-сон: Кто тебя любит, кокири?

«Животный час» Эми Гринберг

Из дневников Ленни Абрамова

30 июня

Дорогой дневничок!

В общем, после оглушительного успеха у родителей я позвал Юнис на Стэтен-Айленд встречаться с моими друзьями. Пожалуй, из соображений самовозвеличивающего и поверхностного свойства. Я хотел познакомить ребят с Юнис, поразить их ее красотой и юностью. А ее хотел поразить медийностью Ноя и его подруги Эми.

В первой части сработало — нельзя узнать Юнис и не восхититься ее молодостью, ее прохладным мерцающим равнодушием. Во второй части вышло так себе.

Тот вечер был из разряда Семейных, когда все парни приглашали в «Цервикс» своих подруг, — я в таких случаях обычно минус подруга и чувствую себя пятым колесом. Но в тот раз должны были прийти Ной и его эмоциональная любовница Эми Гринберг, Вишну с Грейс и мы с Юнис, пара в развитии.

Даже по пути к метро, шагая с Юнис под ручку, я хвастался своей девушкой перед обитателями Грэнд-стрит, однако выборка ценителей в тот день оказалась небогата. Белый псих, который чистил зубы средь бела дня. Еврей на пенсии, который поливал выброшенный матрас колой из пластикового стаканчика. Враждующая ацтекская парочка, лупившая друг друга по головам пластмассовыми желтыми ромашками за неприступным кирпичным фасадом муниципального дома.

Я без происшествий добрался почти до метро. Но у пустыря за забором с колючей проволокой и лезвиями, возле «РитуалАссист», где днем обычно восседал наш местный сраль, я заметил любопытную штуку. Появился новый рекламный щит от моего работодателя, корпорации «Штатлинг-Вапачун». На щите были изображены знакомые кружева из помпезного стекла, несколько трехэтажных квартир, присобаченных друг к другу под странными углами, точно кубики льда в перемешанном коктейле. «ХАБИТАТЫ-ВОСТОК» — возвещал плакат, а рядом развевались флаги Объединенных Арабских Эмиратов, Всемирного Китая и Европейского Союза.

Эксклюзивное Триплексное сообщество

для неамериканцев

«Штатлинг-Недвижимость»

Семь ТРИПЛЕКСНЫХ апартаментов

по цене от 20 000 000 северных евро/33 000 000 юаней

— Двадцать миллионов евро! — сказал я. Мне за эти деньги пахать полвека. Даже у иностранцев столько уже не бывает!

— Это ведь здесь какой-то тип все время срет? — невозмутимо ответствовала Юни, явно попривыкшая к превратностям жизни в моем quartier[56]. Я читал дальше:

Вниманию иностранных резидентов!

Купите ТРИПЛЕКСНЫЕ апартаменты сегодня и получите:

*Освобождение ДВА от досмотра тела, данных и собственности

*Отмеченную многочисленными наградами охрану «Вапачун-ЧС»

*ЭКСКЛЮЗИВНУЮ поддержку бессмертия от нашего Отдела постжизненных услуг

*Бесплатную парковку на полгода

Только Кредитный рейтинг 1500+

Эта территория ПОЛНОСТЬЮ зонирована

под Сокращение Ущерба

«ЭКСКЛЮЗИВНАЯ поддержка бессмертия»? Что-что, простите? В «Постжизненных услугах» нужно доказать, что ты достоин обвести смерть вокруг пальца. Я же говорю, для нашего Продукта подходят только 18 % заявителей. Так задумал Джоши. Отсюда и проводимый мною Набор. Отсюда тесты на Когнитивные Языковые Способности и сочинения о том, как пережить своих детей. Отсюда вся философия. А теперь бессмертие даруют стайке жирных глянцевых дубайских миллиардеров, которые купят «ТРИПЛЕКСНЫЕ апартаменты» «Штатлинг-Недвижимости»?

Я уже изготовился к здоровой диатрибе Обо Всем (по-моему, Юнис нравится, когда я учу ее новому), но тут в углу щита разглядел знакомую завитушку.

По трафарету, с подтекающими контурами — стиль, популярный на рубеже веков, — там был нарисован — нет, быть этого не может! — художественный двойник Выдренка Джеффри, моего инквизитора из посольства США в Риме, в этой дурацкой красно-бело-синей бандане, и на верхней губе у него было пятно — возможно, герпес.

— Ой, — сказал я и аж попятился.

— Кокири? — спросила Юнис. — Что такое, ботан?

Я зашипел.

— Панический приступ? — спросила она. Я поднял руку — мол, нужна «передышка». Мои глаза бегали вверх-вниз по граффити, словно пытались стереть его, переместить в иное измерение. На меня смотрела выдра: изогнутая, странным образом сексуальная, беременная жизнью, уголь округло выгладил мех, явно теплый и мягкий на ощупь. Выдренок напоминал Фабрицию. Мое предательство. Что я с ней сделал? Что они с ней сделали? Кто это нарисовал? Что они пытаются мне сказать? Я посмотрел на Юнис. Пока я держал сорокасекундную паузу, она углубилась в свой эппэрэт. Как я очутился рядом с этим гибким цифровым существом? Впервые с ее прибытия в мою жизнь я заподозрил, что серьезно ошибся.

Но день еще не закончился.

В «Цервиксе» с возражениями выступила моя подруга Грейс.

— Она для тебя слишком молода, — прошептала она, когда Юнис отвернулась и занялась покупками на «ПОПЫшности». Что вовсе не асоциально — парни смотрели в своих эппэрэтах приезд китайского центрального банкира Ваншена Ли в Вашингтон, а Ноева подруга Эми расставляла лосьоны для рук и другие продукты спонсоров, готовясь к живой трансляции на канале «„Животный час“ с Эми Гринберг».

На секунду я заподозрил, что Грейс ревнует к Юнис, и меня это полностью устраивало, потому что, честно говоря, я на Грейс всегда западал. Не то чтобы она красавица — слишком широко расставленные глаза, нижние зубы — как автокатастрофа на шоссе, и к тому же слишком худа выше талии, если такое вообще возможно, и потому всегда смахивает на птичку, даже когда поднимается по лестнице или протягивает тебе тарелку с бри. Но она добрая — такая добрая и прямодушная, такая образованная и так серьезно относится к жизни, что в Риме, когда мне чудилось, будто я влюблен в Фабрицию, я вспоминал, как Грейс рассказывает о своем непростом холодном детстве на окраинах Висконсина или о немецком художнике Йозефе Бойсе[57], к которому питает страсть, — и тотчас понимал, что мои отношения с бедной обреченной Фабрицией — лишь мимолетность и ложь.

— Почему тебе не нравится Юнис? — спросил я, надеясь, что Грейс замнется и, заикаясь, признается мне в любви.

— Не то чтобы не нравится, — сказала она. — Просто, по-моему, ей со многим еще надо разбираться.

— Мне тоже со многим надо разбираться, — сказал я. — Может, мы с Юнис разберемся вместе.

— Ленни. — Грейс погладила меня по плечу и сверкнула пожелтевшими нижними клыками (как я наслаждался ее недостатками!). — Если она привлекает тебя физически — это нормально. Тут нет ничего такого. Она хороша. Я желаю тебе радости. Пусть у вас будет роман. Но не говори «я в нее влюблен».

— Я боюсь умереть, — сказал я.

— А рядом с ней ты как будто моложе?

— Рядом с ней я как будто плешивее. — И я огладил остатки волос.

— Мне нравятся твои волосы, — сказала Грейс, нежно дернув за кустик, что вооруженным часовым восстал у меня на лысеющем лбу. — Они честные.

— Я понимаю, это нелепо, но мне, видимо, кажется, что Юнис подарит мне вечную жизнь. Пожалуйста, Грейс, только без христианства. Я этого не перенесу, ну правда.

— Мы все умрем, Ленни, — сказала она. — Ты, я, Вишну, Юнис, твой босс, твои клиенты — все.

Ребята уже гоготали над своими эппэрэтами, и мы с Грейс тоже подошли. Они смотрели канал Ноева приятеля Хартфорда Брауна, чье шоу сочетало политический комментарий с жестким гейским сексом. Сначала показали, как досточтимый Ли — официально Управляющий Народного банка Всемирного Китая, неофициально самый могущественный человек на земле — болтает с нашими безмозглыми двухпартийными вождями на газоне перед Белым домом. Там был идол моего отца, министр обороны Рубенштейн — кланяется в пояс, бурление невнятной ярости обернулось смиренным послушанием, и его характерный белый платок в нагрудном кармане мелькает, точно знак дешевой капитуляции. Рубенштейн преподнес Ли какую-то золотую рыбку, она забилась в воздухе и чудесным образом развернулась приблизительно луковичной кляксой территории Китая — вот, мол, Америка еще умеет производить и изобретать.

Затем совершенно никакущий мускулистый Хартфорд взошел на борт яхты — сказал, что возле Нидерландских Антильских островов: свежая водяная пыль расцвечивает темные очки радугой, две волосатые темные руки массируют его мраморные плечи и грудь, толчки любовника впихивают его в кадр.

— Выеби меня, шоколадка, — проворковал он своему приятелю-матросу; губы его были непристойны, однако мужественны и так полны жизни и жара, что я искренне порадовался его счастью.

Следующая сцена: Белый дом, Ли и наш молодящийся марионеточный вождь Джимми Кортес — американский президент застыл, как покойник, китайский банкир расслаблен и как будто не замечает сгрудившихся вокруг микрофонных кранов.

Хартфорд за кадром:

— Я обожаю, как этот китаец одевается. — Съемки из Белого дома перемежались его стонами — Хартфорда дрючил антилец. Зрителям напомнили, что, по результатам неофициального международного опроса, Ли был признан первым денди на планете; особенно респонденты восторгались «простотой его костюмов» и «большими гламурными очками».

— Мы хотим, чтобы Китай стал государством потребления, а не выдр, — взмолился президент Кортес.

Погоди. Чего? Государством выдр? Я перемотал слив на своем эппэрэте.

— Мы хотим, чтобы Китай стал государством потребления, а не накопления, — на самом деле сказал президент. Господи, у меня едет крыша. — Американский народ хотел бы, чтобы Всемирный Китай спас остатки крупного и мелкого американского производства. Китай уже не беден. Китайскому народу пора тратить. — Мистер Ли рассеянно кивал, сложив лицо в тот ноль, что заменял ему улыбку. Президент Кортес произнес что-то по-китайски — перевели как: «Теперь тратить хорошо! Приятного времени!»

— Ой блядь, — сказал Вишну, неистово тыча в эппэрэт. — Негри-тосы, что-то творится! — В баре стоял такой шум, что мы еле его расслышали. Молодежь напивалась, женщины нервно раздевались, а Юнис Пак плотнее куталась в легкий свитер и терла нос — очень дуло из кондиционера. — В Центральном парке восстание, — сказал Вишну. — Гвардейцы пнули под зад какого-то черного кренделя и теперь мочат Неимущих.

Новости о Центральном парке разлетались по бару. Вживую пока еще никто не сливал, но на эппэрэтах и на экранах бара появлялись Изображения. Подросток (ну, он казался подростком — неловкие тощие ноги), лица не видно, в пояснице красная дыра — он валялся, точно сбитый машиной, на мягком зеленом пригорке. Тела трех мужчин и женщины (семья?) лежат навзничь, голые черные руки раскинуты, будто они друг друга нечаянно обняли. И один человек, которого я, кажется, узнал, — безработный водитель автобуса, мы с Юнис видели его на Кедровом холме. Азиз как-то там. Я запомнил в основном его одежду — белая футболка, золотая цепь с крупным символом юаня. И странный наплыв — вот я вижу его живым, пусть краткий миг, а вот на высоком коричневом лбу кружок с монетку в пять цзяо, и краснота пропитывает ржавые звенья тяжелой цепи, зубы болезненно стиснуты, глаза уже закатились. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы подобрать описание тому, что я вижу, — мертвец, — и тут экраны переключились на небо над парком: хвост вертолета задран, нос, очевидно, опущен, примеривается покарать, а на заднем плане красный трассирующий огонь освещает теплое завершение летнего дня.

В «Цервиксе» воцарилась тишина. Я ничего не слышал, кроме шороха крышечки, которую тремя онемевшими пальцами машинально откручивал с пузырька ксанакса, а затем скрежета белой таблетки в пересохшем горле. Мы впитывали Изображения и вместе — группой людей с похожим доходом — переживали краткие вспышки экзистенциального страха. На минуту этот страх смыло волной сочувствия к убитым, формально — таким же ньюйоркцам. Каково это — быть мертвым или вскорости умереть? Попасть под обстрел с воздуха в центре города? Мгновенно понять, что вокруг тебя умирают близкие? Но потом страх и сочувствие сменились знанием иного сорта. С нами такого не случится. То, что мы увидели, — не терроризм. Мы из доброго племени. Эти пули умеют выбирать.

Я послал тинку Нетти Файн: «Видела, что творится в парке???»

Невзирая на разницу во времени (в Риме, наверное, был пятый час утра), она тотчас ответила: «Только что видела. Не волнуйся, Ленни. Это ужасно, но Рубенштейну и его клике ОТОЛЬЕТСЯ. В Центральном парке стреляют, потому что там мало бывших нацгвардейцев. Они никогда не выступят против бывших солдат. Вся движуха — на Томпкинс-сквер, Медиа этого не показывают. Сходи туда, познакомься с моим другом Дэвидом Лоррингом. Я занималась посттравматическим консультированием в Коламбии, он пришел ко мне после двух часов в Сьюдад-Боливар. Он на Томпкинс организует настоящее сопротивление. Отличный парень. Ладно, милый, мне бы сейчас соснуть чуток. Будь сильным! XXX Нетти Файн. P. S. Я преданно слежу за каналом твоего друга Ноя Уайнберга. Когда вернусь в Штаты, я бы с ним пообедала».

Над этим посланием я улыбнулся. Женщине за шестьдесят, а она по-прежнему бодра, все пытается наставить нашу страну на путь истинный. Какая-то надежда у нас, значит, есть. И словно в подтверждение моих мыслей «КризисНет» бибикнул новым сообщением: «Ставка ЛИБОР повысилась на 32 пункта; доллар повысился относительно юаня на 0,8 %, и курс составил ¥ 1 = $ 4,92». Может, правда за экономикой? Может, резня в Центральном парке и есть поворотный пункт? И она отольется Рубенштейну и его дружкам?

Я перечитал письмо Нетти Файн. Вдохновляет, конечно, но со словоупотреблением что-то не то. Я представил, как аккуратные, интеллигентные губы Нетти Файн произносят слово «движуха». Что с ней приключилось? Выдра. Я тинкнул Фабриции. «Адресат удален». Хватит, надо перестать нервничать. У меня на глазах случилась настоящая резня. Черт с ним, со Старым Светом. Я не отвечаю за то, что происходит с Нетти или с Фабрицией. Я отвечаю только за Юнис Пак.

Между тем ошалелое безмолвие уже сменилось общей развязностью пополам с умелым негодованием; люди кидали на стойку почти обесцененные доллары и утешались бельгийским пивом. Помню только, что было горячо в висках и хотелось встать поближе к Юни. Между нами наступило похолодание, когда я сорвался и взял в руки книгу, а она застала меня за чтением, не просто за сканированием текста ради информации. В нескольких милях к северу от нас убивали людей, и я хотел, чтобы нас с любимой ничто не разделяло — уж явно не двухтомник «Войны и мира».

Ной начал сливать сразу, но его подруга Эми Гринберг уже была в эфире. Она задрала блузку и продемонстрировала крохотную полоску жира над идеальными ногами в идеальных джинсах — свой так называемый живот, — хлопнула по нему и произнесла заглавную фразу: «Эй, подруга, завелся животик?»

— В Центральном парке эпоха Рубенштейна, — вещал Ной. — В Америке эпоха Сокращения Ущерба, все даром, тотальная распродажа, «безумные цены», а Р-штейн не успокоится, пока из города не выдворят всех черномазых и латиносов. Он сыплет на наших матушек бомбы, cabróns, как Хрисси Колумб — микробов на краснокожих. Сначала стрельба, потом задержание. До конца недели половина нью-йоркских мамочек и папочек окажутся в охраняемой фильтрационной зоне в Ютике. Будьте осторожны, не подносите эппэрэты к Кредитным столбам… — Он сделал паузу — глянуть на входящий поток сырых данных. Обратил к нам усталое, профессионально подвижное лицо, не понимая еще, какую эмоцию изобразить, но не в силах сдержать нутряное возбуждение. — Восемнадцать погибших, — сказал он, будто сам удивился. — Убиты восемнадцать человек.

И я задумался: а вдруг Ной втайне доволен, что все так обернулось? А вдруг мы все довольны? Вдруг кровопролитие спрессовало наш общий страх в некую мгновенную ясность, ясность бытия последних времен, в радость исторической значимости по ассоциации? Я уже воображал, как взволнованно рассказываю кому-нибудь — мол, видел этого мертвого Азиза в Центральном парке, мол, мы даже обменялись улыбками или уличным «как дела?». Пойми правильно, меня тоже терзал ужас, но я размышлял, к примеру, о том, что это за «охраняемые фильтрационные зоны», про которые долдонит Ной. Там взаправду людям стреляют в затылок без суда и следствия? Я однажды напомнил Ною, что когда-то у «Нью-Йорк Таймс — Стиля жизни» были настоящие корреспонденты, они бы съездили и проверили, но он только глянул на меня — мол, старичок, даже не начинай, — и дальше сыплет в линзу испанским сленгом. Но с другой стороны, Нетти Файн преданно смотрит его канал, так что, может, я чего-то не понимаю. Может, в наше время и не бывает ничего лучше Ноя.

— Восемнадцать убитых! — закричала Эми Гринберг. Она положила руку на свой псевдоживот, над узенькой талией и под довольно серьезной мускулатурой, словно упрекая Рубенштейна и его администрацию, но кроме того, в результате ее маневра левая грудь — которая, согласно опросам по случайной выборке, была объявлена лучшей, — вывалилась из декольте и заполнила кадр по центру. — Большое восстание в Центральном парке, Национальная гвардия стреляет в кого попало, сносит хижины, и я так рада, что мой мужчина Ной Уайнберг сейчас рядом, потому что все это стало невыносимо. Ну, типа, алло, пните меня, если я снова побегу перекусывать. Ной, я так счастлива, что ты есть в моей жизни в этот ужасный момент, и я знаю, что я не идеал, но — ладно, сейчас будет клише, готовьтесь, — но ты для меня важнее всего этого мира, потому что ты такой добрый, и чувствительный, и сексуальный, и ты такой медийный, и… — голос ее уже подрагивал, и она изо все сил моргала, стараясь поторопить слезы, — … я не понимаю, как ты можешь встречаться с такой жирной уродиной.

Грейс и Вишну припали друг к другу, точно два обломка древней руины, а в воздухе мерцали новые данные о жертвах, и число их росло. Я вспомнил Пункт № 4, Заботиться о друзьях: опять выходило так, что это мои друзья заботятся обо мне. Заметив, как я стою в одиночестве подле Юнис, которая увлеклась «ПОПЫшностью» (может, смертоубийство так ее потрясло, что она не может прекратить покупки?), друзья обняли меня, притянули поближе, и я почувствовал тепло их рук и утешительно пивное дыхание.

Ной и Эми во всю глотку сливали в нескольких футах друг от друга, перекрикивая рев в баре.

— Рубенштейн дает Ли кое-что понять, — говорил Ной. — Пусть мы больше не сверхдержава, пусть мы задолжали вам шестьдесят пять триллионов в юанях, но если взбрыкнут чернокожие, мы не побоимся ввести войска, так что смотрите у нас, только попробуйте обналичить фишки — мы под ваши желтые жопы ядерную бомбу, блядь, подсунем. Не тормозим с кредитами, chinos[58]. Эми Гринберг:

— Помните Джереми Блока, с которым я порвала на прошлый Песах? — Слив переключился на дрочащего голого парня, похожего на Ноя, — она нахмурилась, глядя на Изображение его немалого пениса, и в ее симпатичном постбулимическом личике уже читалась будущая морда. — Помните, как я не могла рассчитывать на этого уебка, когда в мире, типа, были проблемы? Помните, как он ничего мне не объяснял, хотя работал в «ЗемлеОзер»? Помните, как он заставлял меня каждое утро взвешиваться? Помните, как он… — долгая пауза, а затем сияние улыбки, — … не уважал мой живот?

«КризисНет»: Рубенштейн назвал ответственным за восстание лидера мятежников, бывшего водителя автобуса Азиза Джейми Томпкинса. Цитата: «По данным ДВА, „Азиз“ проходил подготовку в отрядах „Хезболлы“ в Южном Ливане». Цитата: «Мы оказались на переднем крае войны с исламофашистским терроризмом». Цитата: «Настала пора тратить, копить и объединяться. Бог, народ и партия едины».

Вишну пошел за пивом, а Юнис и Грейс вместе занялись шопингом на «ПОПЫшности». Грейс что-то сказала, Юнис улыбнулась, а потом они принялись болтать, и Грейс не отводила глаз от Юнис, а та смотрела в основном на эппэрэт, но временами робко вскидывала взгляд на Грейс. Кажется, я разобрал корейские слова: «сунь дубу» (или как оно пишется) — это суп с тофу, Грейс часто заказывала его на 32-й улице. Я хотел вклиниться в разговор, но Грейс мягко меня оттолкнула. Юнис немножко СЭКСила вместе с тремя другими азиатками, и ее Ебильность была 795, что я отметил с гордостью и легкой тревогой, однако ее Характер — всего 500 (видимо, недостаточно экстро). Впрочем, одна очень юная филиппинская Медиасамка в пригородном кардигане, больших и тяжеловесных ортопедических ботинках и «Лукоже», тихонько сливавшая возле музыкального автомата, получила Ебильность на несколько пунктов выше.

— У этой девки идеальное тело, — сказала Юнис моей подруге. — Господи, ненавижу тех, кому двадцать один.

Я грустно посмотрел на собственные рейтинги. По большей части мужчины пришли в бар в стильных пуловерах а-ля мистер Роджерс[59] и оценивали меня в лучшем случае холодно. Кто-то написал про мою щетину: «У чувака, который рядом с симпотным азиатским спермо-хранилищем, на бороде лобковые волосы», — и я оказался сороковым из сорока трех мужчин в баре. Юнис это волнует? Стоило мне ее обнять, как моя Мужская Привлекательность скакнула на сотню пунктов, и я занял почетное тридцатое место из сорока трех. Но о чем это говорит? О том, что мир не полюбит меня, если рядом нет Юнис? Для начала я решил завтра же сбрить щетину. Она красит только очень привлекательных парней определенного сорта.

Эми Гринберг, тыча пальцем в кожную перепонку между подмышкой и грудью:

— У меня крылышки! Тридцать четыре, и у меня крылышки. Я ангел. Какой парень захочет меня щупать с такими липучками для лифчика? Посмотрите! Посмотрите на меня!

Ной Уайнберг:

— По данным на девять ноль четыре, в ходе восстания Неимущих погибли тридцать три человека. Гвардейцы в Центральном парке до сих пор ведут стрельбу. Но мы в одном только Сьюдад-Боливар за последние два месяца потеряли четыреста нацгвардейцев. Вот она, стратегия Рубенштейна: чем больше американцев погибнет, тем больше всем плевать. Нормативы снижаются. Пора копать могилы.

Эми Гринберг:

— Давайте я расскажу, что сегодня надела. Туфли из «Падмы», блузка — оригинальная «Марла Хэммонд», бюстгальтер без сосков — «Сааами — Секретные Крылышки», мне купила мама на распродаже в Розничном Коридоре ООН.

Ной Уайнберг:

— И я сейчас даже не о ставке ЛИБОР говорю. Я говорю… — Он умолк и огляделся. Три стэтен-айлендские девчонки сладострастно мурлыкали песенку; из всех слов я разобрал только «Ммммммм…» Ной открыл было рот, но произнес только: — Знаете что, patos? Я… мне больше нечего вам сказать.

Эми Гринберг:

— Я только хочу сказать, что мама у меня замечательная. Когда я расходилась с Джереми Блоком, она научила меня видеть его насквозь во всем его убожестве. Мы вместе смотрели его рейтинги, и мы такие: да кому нужен большой хуй и что у него стоит всю ночь. Он меня на свой тридцатый день рождения заставил анус себе лизать, а потом не пожелал со мной целоваться. Это много чего говорит о парне, если он не хочет поцеловать девушку, которая только что вылизывала его дерьмо. И мама, она такая хорошая, она такая: «Эмеле, ты заслуживаешь лучшего. Будь сама себе сутенершей, девонька!»

Грейс отвела меня в сторонку.

— Эй, — сказала она. — По-моему, у Юнис серьезные проблемы.

— Ха, — сказал я. — У нее отец скотина.

— Я знаю таких девиц, — сказала Грейс. — Хуже не бывает, смесь травм и претензий, росла, типа, в наивном южнокалифорнийском азиатском гетто для богато-среднего класса, там все ужасно поверхностные и поголовно одержимы деньгами. Еще поверхностнее, чем Ноевы подруги. Эми Гринберг хотя бы ясно понимает, что творит.

— Но я ее люблю, — тихонько сказал я. — И, по-моему, она занимается шопингом просто потому, что наше общество азиатам так велело. Как на Кредитных столбах. Я даже слышал, как один парень ей орал: «Эй, муравей, купи что-нибудь, или вали в свой Китай!»

— Муравей?

— Ну да, муравей, который слишком много копит, и кузнечик, который слишком много тратит, знаешь? На плакатах ДВА? Китайцы и латиносы? Адский расизм.

— Леонард, я бы на твоем месте бросила встречаться с проблемными азиатками и всякой белой швалью, — сказала Грейс. — Им, знаешь ли, от этого тоже мало радости.

— Мне сейчас очень больно, Грейс, — прошептал я. — Как ты можешь так сразу о ней судить? Как ты можешь судить о нас?

И она тотчас смягчилась. Включились христианство и общая доброжелательность. На глазах выступили слезы.

— Прости, — сказала она. — Господи, в какие времена мы живем. Я становлюсь жестокой. Хочешь, я с ней подружусь? Буду ей старшей сестрой?

Я подумал было изобразить негодование, но потом вспомнил, кто такая Грейс — старшая из выводка прекрасно адаптированных детей, дочь двух врачей из Сеула, чьи иммигрантские тревоги и чужеродность посреди Висконсина, конечно, значили немало, и однако же эти люди не хуже добрейших, прогрессивнейших урожденных американцев умели дарить отпрысков любовью и поддержкой. Как ей хотя бы приблизительно понять Юнис? Как ей постичь то, что происходит между нами?

Я кратко обнял Грейс и чмокнул в теплую щеку. Когда оглянулся, Юнис смотрела на нас — и на лице ее играла эта земноводная улыбка, ухмылка без свойств, ухмылка, что впилась мне прямо в мягкие ткани вокруг сердца.

— Ну, за республику все, — объявил между тем Хартфорд на своем антильском канале. Молодой друг полотенцем вытирал у него со спины гейзер спермы. — Тру-ля-ля и трам-пам-пам, пока-пока, дружочки.

На Манхэттен мы плыли в молчании. На КПП Нацгвардии не было почти ни души — вероятно, солдат погнали в Центральный парк подавлять беспорядки. Дома я опять стоял на коленях и плакал. Она снова угрожала вернуться в Форт-Ли.

— У тебя не друзья, а чудовища, — говорила она. — Индюки надутые, только о себе и думают.

— Что они тебе сделали? Ты с ними за весь вечер и двух слов не сказала!

— Я там моложе всех. Они на десять лет старше. Что я им скажу? Они все Медийщики. Все забавные, все успешные.

— Во-первых, вовсе нет. А во-вторых, ты еще молода, Юнис. Ты тоже будешь работать в Медиа. Или в Рознице. Я думал, тебе понравилась Грейс. Вы же прекрасно поладили. Вместе шопили на «ПОПЫшности», говорили про сунь дубу.

— Ее я вообще ненавижу, — прошипела Юнис. — Она ровно такая, какую хотели мама с папой, и, блядь, еще этим гордится. А, и про знакомство с моими родителями забудь. Ты с ними никогда не познакомишься, Ленни. Как я могу тебе доверять? Ты облажался.

Я лежу в постели один; Юнис опять сидит в гостиной со своим эппэрэтом, тинкает, шопит; и когда вокруг нас чернотой сгустилась ночь, с ноющей болью в сердце я понял, что если отнять у меня 239 000 долларов в юанях, непростую любовь моих родителей, мимолетную поддержку друзей и пахучие книги, у меня не останется ничего, кроме женщины, что сидит в соседней комнате.

Голова пухла от тошнотворных еврейских тревог — внутри и снаружи бушевал погром. Я решил, что не стану думать о Фабриции, Нетти и выдре. Буду жить мгновением. Попытался выяснить, что случилось с НИИ в Центральном парке. Богатая медийная молодежь с Западной Центрального парка и с Пятой авеню сливали, стоя на балконах и крышах, а несколько человек прорвались сквозь кордоны Нацгвардии и эмоционировали прямо из парка. Я смотрел мимо них, злых и возбужденных, визжащих что-то про родителей, любовников и лишний вес, и пытался у них за спинами разглядеть вертолеты, которые расстреливали зеленое сердце города. Я вспомнил Кедровый холм — новый эпицентр моей жизни с Юнис Пак, — вспомнил, что теперь он весь залит кровью. Потом устыдился, что с такой медийной одержимостью думаю о своей жизни, с такой готовностью забываю новых мертвецов. Грейс права. В какие времена мы живем.

Но я знал одно: я ни за что не последую совету Нетти. Ни за что не пойду к Неимущим в парк на Томпкинс-сквер. Кто знает, что их ждет? Если Национальная гвардия расстреливает людей в Центральном парке, отчего не пострелять в центре? «Первым делом безопасность», как говорят в «Постжизненных услугах». Наши жизни дороже чужих.

Армада вертолетов направилась на север. От их остервенелой ярости дрожал весь дом, у соседей за стенкой звенел фарфор в буфете, плакали младенцы. Все это, видимо, испугало Юнис — вскоре она притулилась к моему большому телу, вжалась в меня так, что стало больно. Мне было страшно — не из-за военной операции в городе (все равно человека с моими активами и пальцем не тронут), а потому что я понимал: я никогда не смогу с ней расстаться. Как бы она со мной ни обращалась. Как бы плохо мне ни было. Ибо в злости ее и тревоге было что-то родное, в них крылось облегчение. Ибо эти наивные южнокалифорнийские иммигрантские семьи я понимал лучше, чем праведную среднезападную родню Грейс, — я понимал эту жажду денег и уважения, эту смесь претензий и ненависти к себе, это стремление быть красивым, заметным, пользоваться восхищением. Ибо когда Вишну сказал мне, что Грейс беременна («ха-ху», — неловко рассмеялся он, сообщая эту новость), я понял, что передо мной захлопнулась последняя дверь. Ибо, в отличие от скользкой и ловкой Эми Гринберг, Юнис понятия не имела, что творит. И я тоже.

Прости, дневничок, я сегодня эмоциональная развалина. Плохо спал. Даже лучшие беруши не помогают от вертолетных винтов за окном, а Юнис во сне громко ругается по-корейски, все ведет бесконечный разговор с anna, своим отцом, негодяем, по большей части виновным в ее боли; и все же если бы не вспышки его злости, я бы, может, никогда не влюбился в нее, а она в меня.

Однако я тут сообразил: кое о чем я умалчиваю, дневничок. Позволь описать прекрасные моменты — во всяком случае, до начала протестов НИИ и появления КПП на станции Ф.

Мы ходим по корейским ресторанам в центре и пируем: рисовые пирожки в чили, кальмар, утопающий в чесноке, страшные рыбьи животы лопаются от соленой икры, непременные блюдечки с капустой и консервированной репой, с водорослями и кусками восхитительной сушеной говядины. Мы едим по-азиатски, уставив глаза в тарелки, от души чавкая супом с тофу и слегка порыгивая, что означает нашу вовлеченность в трапезу, моя рука тянется к стакану соджу, ее — к изящной чашечке ячменного чая. Мирное семейство. Слова не нужны. Мы любим друг друга, кормим друг друга. Она зовет меня кокири и целует в нос. Я зову ее по-русски «малышка» — опасное слово, ибо однажды оно сорвалось с губ моих родителей: я тогда был меньше трех футов ростом, и их любовь ко мне была незамысловата и правдива.

Тепло корейского ресторана, нескончаемая череда тарелок, словно трапеза не может закончиться, пока не будет съеден весь мир, крики и смех после еды, несдержанное подпитие стариков, хиханьки и болтовня женщин помоложе, и куда ни глянь — семейные узы. Неудивительно, что евреи и корейцы с такой легкостью завязывают романы. Нас, конечно, варили в разных горшках, но оба горшка булькали семейным теплом и непринужденностью, любопытством и неврозами, порожденными тесным соседством.

Однажды мы обедали в шумном заведении на 32-й улице и Юнис увидела человека, который ел один и тянул кока-колу.

— Грустно, — сказала она, — видеть корейца без жены или подруги — она бы ему сказала, что нечего пить это пойло. — И она подняла повыше чашку ячменного чая, словно хотела показать этому человеку, что существует здоровая альтернатива.

— По-моему, он не кореец, — сказал я. — Мой эппэрэт говорит, он из Шанхая.

— А, — сказала она. — Родовые связи с одиноким азиатским любителем кока-колы были обрублены, и она потеряла интерес.

По дороге домой — животы набиты чесноком и чили, солнце жарит снаружи, перец — изнутри, и тела покрыты приятной испариной, — я задумался о том, что она сказала. Грустно, сказала она, что у корейца нет жены или подруги, которая сказала бы ему, что не стоит пить кока-колу. Взрослому человеку надо сказать, как ему себя вести. Чтобы сдерживать низменные инстинкты, ему нужна подруга или жена. Какое чудовищное пренебрежение к индивидуальности! Можно подумать, все мы временами не жаждем ощутить, как на язык падает капля искусственно подслащенной жидкости.

Но затем я подумал об этом с точки зрения Юнис. Семья вечна. Родственные связи невозможно порвать. Ты приглядываешь за себе подобными, они приглядывают за тобой. Может, это я невнимателен, недостаточно забочусь о ней, не делаю замечаний, когда она заказывает чесночный батат-фри или пьет молочный коктейль без витаминных добавок. Вот только вчера я обмолвился о нашей разнице в возрасте, и она совершенно серьезно ответила:

— Ты не можешь умереть прежде меня, Ленни. — И потом, на миг задумавшись: — Пожалуйста, дай слово, что будешь за собой следить, даже если меня рядом нет и я не говорю тебе, что делать.

И вот так, шагая по улице, дыша кимчхи и шипучим пивом «ОБ», я начал пересматривать наши отношения. Я взглянул на них глазами Юнис. У нас теперь есть взаимные обязательства. Наши семьи нас обманули — теперь мы должны создать собственную прочную и длительную связь. Успех — это когда мы перестанем понимать, где кончается один и начинается другой.

Из этих соображений дома я заполз на нее и с великим нетерпением вжался ей в лобок.

— Ленни, — сказала она. Она дышала очень быстро. Мы знакомы уже месяц, но логического развития наши отношения еще не получили. Вначале я считал это признаком большой выдержки и традиционной морали со своей стороны, но теперь заподозрил, что просто до сих пор до нее не достучался.

— Юнис, — сказал я. — Любовь моя. — Нет, слишком мелко. — Жизнь моя, — сказал я. Ноги Юнис раздвинулись, она пыталась умоститься поудобнее. — Ты моя жизнь.

— Что?

— Ты…

— Тш-ш, — сказала она, гладя меня по бледным плечам. — Тихо, Ленни. Помолчи, милый мой, милый рыбоголовль.

Я вжимался в нее все глубже, стремясь туда, откуда уже не придется уходить. Когда я туда прибыл, когда ее мускулы напряглись, стиснули меня, когда под кожей резко проступила ключица, когда роскошные июньские сумерки взорвались в моей простенькой спальне и Юнис застонала — я надеялся, что от наслаждения, — я понял, что в моей жизни есть по меньшей мере две правды. Правда моего бытия и правда моей кончины. Мысленным взором вспорхнув над собственной плешью и над толстыми щупальцами ее гривы, разметавшейся по трем ортопедическим подушкам, я увидел ее сильные, живые ноги с икрами-полумесяцам и, а между ними — свою белесую тушу, пришвартованную, защищенную, пожизненно поставленную на прикол. Я увидел ее загорелое мальчишеское тело и новые летние веснушки, я нащупал тугие бурые капсюли ее настороженных сосков, уловил мелодию ее чесночного, сладкого, чуть прокисшего дыхания — и с настойчивостью, которая способна довести до инфаркта мужчин лет на шесть старше меня, принялся нырять в тесноту ее тела, и из легких моих рвался отчаянный звериный рык. Глаза Юнис, влажные и сочувственные, наблюдали, как я делаю то, что должен. В отличие от сверстников она не совершенно пропиталась порнографией, и потому инстинкт соития зарождался из иного тайного ее нутра; он говорил о жажде тепла, а не унижения. Она подняла голову, объяв меня своим жаром, и прикусила мне выпяченную мягкую нижнюю губу.

— Не бросай меня, Ленни, — прошептала она мне на ухо. — Никогда, пожалуйста, меня не бросай.

Тихий американец

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

2 июля

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон:

Ынхи,

Мы ужас волноваться потому что плохая политическая положения на Манхэттене. Тебе надо вернуться в Форт-Ли и быть семьей. Это важнее чем учиться даже к экзаменам. Не забывать мы старые люди и мы видеть историю. Мы с папой пережить плохие времена в Корее когда много людей умирать на улицах, студенты молодые как ты и Сэлли. Пожалуйста без политики. Пожалуйста пусть Сэлли без политики. Иногда она говорить. Мы хотеть приехать к тебе в тот вторник. Преподобный Сук он учить нашего преподобного Чхо вести особенный поход грешников в мэдисон сквер гарден из Кореи и мы думать вся семья пойти и молиться а потом ужинать и познакомиться с этим мигук мальчиком который ты говоришь просто Сосед. Я расстроить что ты лгать мне что ты жить с Джой Ли но я благодарить Исуса ты и Сэлли жива и здорова. Даже папа такой тихий сейчас потому что Благодарен и на коленях пред Богом. Это тяжелые времена. Мы приезжать в Америку и что происходить с Америкой? Мы беспокоиться. Зачем это все быть? Когда мы приехать, когда ты еще не родиться, быть не так уж легко. Ты не знать как папа бороться за пациента, даже за бедного мексиканца нет страховки и он платить пятьдесят долларов сто долларов. Даже теперь он бороться. Может быть мы сильно ошибать.

Пожалуйста выделить нам время во вторник. Одеться хорошо, ничего дешевого или как «бля», но я всегда тебе доверять как ты носить. Папа говорить блокпост на мосту ДжВ и в тоннеле холланд. И как приезжать людям из Нью-Джерси?

Любить тебя,

Мама

Юни-сон: Сэлли, ты нормально?

СэллиБарнарда: Ага. Ты? Тут безумие. Нам «рекомендовано» не покидать кампус. Первогодки со Среднего Запада психуют. Я организую политинформацию, буду рассказывать, что творится.

Юни-сон: Тебе нельзя НИКАКОЙ Политики! Слышишь меня? Я первый раз в жизни считаю, что мама, типа, на 100 % права. Пожалуйста, Сэлли, дай мне слово.

СэллиБарнарда: Ладно.

Юни-сон: Это СЕРЬЕЗНО. Я твоя старшая сестра, Сэлли.

СэллиБарнарда: Я же говорю: ЛАДНО.

СэллиБарнарда: Юнис, почему ты не сказала, что у тебя есть парень?

Юни-сон: Потому что я, как говорит мама, должна быть «роликовой моделью».

СэллиБарнарда: Не смешно. Если не можешь мне такие вещи рассказывать, ты мне как будто и не сестра.

Юни-сон: Ну, мы же не нормальная семья, правильно? Мы особенная семья. Ха-ха. Короче, он не вполне мой парень. Жениться пока не собираемся. Маме я сказала, что он сосед.

СэллиБарнарда: Какой он? Мушисух?[60]

Юни-сон: Какая разница? С ним не во внешности дело. И он не кореец, чтоб ты знала и сразу меня осудила.

СэллиБарнарда: Ну, наверное, если он хорошо к тебе относится…

Юни-сон: Фу, не хочу вообще этих разговоров.

СэллиБарнарда: Он пойдет на крестовый поход во вторник?

Юни-сон: Да. Так что, пожалуйста, притворись мозгоумной. Ты знаешь что-нибудь про Классику? Типа, про тексты?

СэллиБарнарда: Только что сканировала Европейскую, но там столько текста — я ничего не помню уже. Какой-то Грэм Грин, что-то про вьетнамку Фуонг, типа девчонки в Гардене, которая бань ми[61] продавала в «Сэндвичах Ли». А зачем нам его поражать?

Юни-сон: Низачем. Я просто хочу, чтоб он увидел, какая у нас умная семья.

СэллиБарнарда: Мама наверняка будет милая, а потом он уйдет, и она наговорит про него гадостей.

Юни-сон: Оба сядут, надуются, и папа станет пить и откашливаться.

СэллиБарнарда: Мухуухухухухм.

Юни-сон: Ха! Обожаю, когда ты папу изображаешь. Я соскучилась по тебе.

СэллиБарнарда: Приезжай на ужин с дядей Чуном в пятницу? Может, sans[62] парень.

Юни-сон: Мне нравится это «sans». Это мозгоумно. Я вообще-то не хочу видеть дядю Чуна. Он блядский тунеядец.

СэллиБарнарда: Жестоко.

Юни-сон: Он на прошлое Благодарение, когда приезжал из Кореи, наорал на меня, потому что у нас с мамой индейка слишком крупная. А его жена пошла в магазин в Топанге и купила папе плоскогубцы за, типа, шестнадцать баксов, даже не в юанях, и все повторяла: «Только ты уж скажи папе, что это подарок от меня». Ты знаешь, сколько денег папа вбухал в этого идиота, мужа ее? А она ему в ответ плоскогубцы?

СэллиБарнарда: Мы семья. И их служба такси не цветет. Важна забота.

Юни-сон: Они одни сейчас в Корее не цветут. Дебилы.

СэллиБарнарда: Чего ты такая злая все время? Как твоего парня зовут?

Юни-сон: Я от природы злая. И ненавижу, когда людьми пользуются. Ленни его зовут. Я же говорю, он мне на самом деле не парень.

СэллиБарнарда: Вместе колледж заканчивали?

Юни-сон: Э-э…он на 15 лет старше.

СэллиБарнарда: Ой, Юнис.

Юни-сон: Да неважно. Он умный. И обо мне заботится. А если вы с мамой его возненавидите, он мне только больше будет нравиться.

СэллиБарнарда: Да не собираюсь я его ненавидеть. Он христианин или католик?

Юни-сон: Ни то ни другое! Он обрезан. Ха-ха.

СэллиБарнарда: Не поняла.

Юни-сон: Он еврей. Я его зову кокири. Сама увидишь, почему!

СэллиБарнарда: Ну, любопытно, да.

Юни-сон: Что ты ешь?

СэллиБарнарда: Какие-то манго и свежий греческий йогурт, тут в кафетерии.

Юни-сон: На обед? Ты перекусываешь?

СэллиБарнарда: Я авокадо ела.

Юни-сон: Авокадо полезное, но от него толстеешь.

СэллиБарнарда: Ясно. Спасибо.

Юни-сон: Ленни говорит мне всякие ужасно милые вещи, но от них не тянет блевать. Не как всякие Медийщики и Кредиторы, которые просто хотят трахнуть тебя и двигаться дальше. Ему не все равно. И он всегда рядом.

СэллиБарнарда: Юнис, я хоть слово тебе сказала? Не надо его защищать. Только предупреди, чтоб ботинки снял, когда в дом войдет.

Юни-сон: Ха-ха. Я в курсе. У белых на этом месте в башке черная дыра. А вдруг они в говно наступили или на бездомного?

СэллиБарнарда: ФУУУУ!

Юни-сон: Ленни говорит, я не контролирую свои эмоции, потому что отец такой. Он говорит, мне нужно негативное внимание.

СэллиБарнарда: Ты чужому рассказала про папу???

Юни-сон: Он не чужой. Вылезай уже из этой скорлупы. Это называется «отношения». Когда разговариваешь с другим человеком.

СэллиБарнарда: Вот поэтому у меня не будет никаких отношений. Я просто замуж выйду.

Юни-сон: Ты скучаешь по Калифорнии? Я скучаю по «Вход-и-Выход». Я бы убила за бургер «Зверский стиль». Ммм. Лук на гриле. Хотя красное мясо — это, конечно, лишнее. Но иногда хочется, чтобы все вернулось и мы опять были маленькие. Знаешь, вот это хуже всего, когда ты счастлив, тебе грустно, все это одновременно и не разберешь, где что.

СэллиБарнарда: Наверное. Мне пора к химии готовиться. Не болтай особо про нашу семью другим, ладно? Они не поймут, и к тому же всем наплевать.

Юни-сон: Пожалуйста, будь осторожна. Учись и ешь здоровую пищу. Я очень тебя люблю.

Юни-сон — Зубоскалке:

Дорогая Прекрасная Пони,

Ну и неделя. Я в ПОЛНОЙ жопе. Мать прознала, что я не живу с Джой Ли, и пришлось ей сказать, что у меня «сосед», который к тому же МАЛЬЧИК. Теперь она хочет, чтоб я пошла на это идиотское церковное что-то и его тоже привела. Бр-р — мой кошмар наяву. Ленни все канючил, что хочет познакомиться с моими родителями, и теперь решит, что я сдалась, а он победил и может делать что душе угодно, типа не прибираться в квартире или вынуждать меня оставлять чаевые в ресторанах, хотя он в курсе, что у меня Кредит ЗАКОНЧИЛСЯ. Ага, мой рейтинг только что пересек волшебную отметку. Ниже 900! Рассказывайте мне после этого, как «китайцы» не тратят деньги. Ха-ха.

Да еще мама узнает, что я встречаюсь со старым волосатым белым парнем. В общем, я сказала Ленни не говорить моей маме, что мы встречаемся, и он жутко расстроился, решил, будто я его стесняюсь, что ли. Говорит, я пытаюсь его оттолкнуть, потому что замещаю им своего отца, но он мне не позволит, а это довольно смело для ботана.

У нас с ним все неровно, хотя он наконец пережил Волшебный Час Проникновения в Пизду, и получилось неплохо. Внешность у него, конечно, подкачала, но он отлично компенсирует страстью. Я думала, он лопнет! Что еще? Беспорядки были довольно ужасные, и теперь, чтоб куда-нибудь доехать, надо сто часов. Ленни изображает благородство, типа, он меня защитит от национальных гвардейцев, но никто же не будет стрелять в азиатов, правильно?

А, и я познакомилась с его друзьями. Один парень, Ной, симпотный, такой высокий и стандартно красивый. Его подруга — ужасно сексуальная женщина, Эми Гринберг, у нее свой канал, и там, типа, миллион просмотров. Отличная, псевдоумная, лицо довольно красивое. Сливает про то, что она не petite[63], и это жалко, но у нее просто другая конституция. Короче, я заметила, что Ной меня взглядом прямо ЩУПАЕТ, а когда я свитер сняла, он давай ПЯЛИТЬСЯ мне в рубашку, и мне, конечно, польстило, но вообще-то у меня там ничего нет. Потом он сказал, что у меня «терпкое остроумие», и я такая «ха-ха», но про себя, конечно, слегка Ленни изменила. А потом эта кореянка Грейс забалтывала меня часами. Ужасно милая, вся из себя доброжелательная и понимающая, но, по-моему, это все комедия. Под предлогом подружиться выудила из меня информацию о том, как мой отец побил маму, потому что она испортила тофу. Не знаю, зачем я ей рассказала, и весь вечер я была как раздетая. Неважно. Ненавижу их всех.

В общем, на следующий день я пошла в Томпкинс-парк, отволокла им сколько-то ящиков бутилированной воды — я слышала, у них нету, а ДВА выключил все фонтанчики в парке и убрал все туалеты. И там бегали разные хипстеры, сливали про беспорядки, но НИИ никто, по сути, не помогал. Я потусовалась с Дэвидом, это тот приятный парень, который был в Национальной гвардии. У него, типа, четыре зуба, в Венесуэле подорвался, а к зубному не ходил. Но все равно очень вдохновляет ему вербализовать, он всегда говорит, что думает (в отличие от Ленни и его друзей). Типа: «Заткнись!», или: «Ты не права, Юнис», или: «Ты сама не понимаешь, что несешь», или: «Это только ПИИ так думают». Мне нравится, когда люди тычут тебя носом в твою же дурь.

Короче, я никогда не думала, что мне будет интересно про Политику, но Дэвида я могу слушать часами. Он говорит, куча таких же гвардейцев, которые после Венесуэлы не получили бонусы, думают собраться и дать отпор Национальной гвардии, если нападет. Говорит, Гвардия теперь — просто беднота с юга, их нанял этот «Вапачун-ЧС», на который Ленни работает, и им плевать, кого они убивают. Дэвид и его друзья называются «Армия Азиза», из-за того водителя автобуса, которого застрелили в Центральном парке, мы с Ленни его видели. Я сказала Дэвиду, что в Политику лезть не хочу, но он мне написал список того, что им нужно, типа, консервированный тунец, бобы, влажные салфетки и все такое, и я вот думаю, надо, наверное, им отнести, хотя мой счет в «ОбъединенныхОтходах» уже весь высосан. Может бы попросить Ленни помочь, но что-то неохота рассказывать ему про Дэвида, хотя мы просто друзья.

И они отлично все устроили. Парк совсем маленький, но, типа, каждый клочок использован по уму. Там, где раньше была собачья дорожка, ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ и УДИВИТЕЛЬНО ЧИСТЕНЬКИЕ дети играют в футбол старым баскетбольным мячом. Куплю им, пожалуй, нормальный мяч в «Парагоне». Перерабатывают еду из мусорок, что несколько мерзость, но по сути люди вроде Ленни выкидывают столько всего, что Дэвид говорит, из обычного ужина, выброшенного на помойку каким-нибудь Кредитором из Ист-Виллидж, получится, типа, десять ужинов. Они там такие организованные, немножко напоминает, как меня воспитывали в детстве. У всех своя роль, у маленьких и у стариков, и каждый что-то делает, даже эти снобы из Кредита и Медиа, которые потеряли работу и теперь тоже в парке живут. А если не делаешь, что велят, — ну, не повезло, тогда выйди вон.

Я даже как-то заскучала по работе в том приюте, через который ввозили албанок в Рим. Ленни говорит, он гордится мной, что я там работала, но все время обзывает их АЛЖИРЦАМИ или АФРИКАНЦАМИ, а не албанцами — можно подумать, это круче. А Дэвид меня сразу понял. Интересно, что у людей, которые много пережили, такие как бы детские лица.

Короче, Дэвид сказал, не надо мне больше никаких курсов Настойчивости, как я хотела в Коламбии, а надо заняться делом и помочь в парке. Я согласилась, но я как-то не рада буду столкнуться там со своей сестрой, не знаю почему. Как будто быть святой — это ЕЕ территория, а меня она пусть считает просто защитницей семьи.

Столько дел, что голова кругом. Крыс они почти вывели, но с медициной большие проблемы, поэтому в парке кое-где стоят палатки с вывесками, например «ДИФТЕРИЯ» (ОЧЕНЬ заразно), «ТИФ» (красные пятна на груди, бр-р), «ПЕЛЛАГРА» (не забыть: взять у Ленни витамин ВЗ), «АСТМА» (собрать старые ингаляторы Ленни, в некоторых еще что-то осталось), «ОБЕЗВОЖИВАНИЕ» (еще воды в бутылках, срочно), «СТИРКА ОДЕЖДЫ И САНИТАРИЯ» (я там буду помогать на следующей неделе), «НЕДОЕДАНИЕ». Недоедание — это в основном горох и рис, потому что они дешевые и там полно народу из Карибского бассейна, но принимаются любые пожертвования. Они даже завели почтовый ящик на «ГлобалТинах», «Армия Азиза», если захочешь пожертвовать ¥¥¥.

Может, попросить отца, чтоб он приехал и им немножко помог, он же врач? В старших классах я пыталась работать у него в приемной, но он говорил, от меня никакой пользы, хотя я очень старалась, все его карты внесла в компьютер, потому что никто не мог разобрать его почерк, и даже туалет в кабинете вымыла сверху донизу, потому что мама отвлекается и пропускает углы.

Знаешь, Ленни ко мне так добр, что иногда я забываю выставлять защиту и разговариваю с ним, как с другом, но ты мой самый наилучшейший настоящейший друг, Пони. И все равно я так его люблю. Фу. Я это сказала. Иногда по утрам я полчаса просто смотрю, как он спит, и обнимаю его, и прижимаю к себе, и он такой тихий, такой милый, волосатая грудка дышит, как у щеночка. Ой вей. Надеюсь, ты не думаешь, будто я тебя принимаю как должное, Прекрасная П. Я думаю о тебе все время, и ты по-прежнему ОГРОМНАЯ часть моей жизни. Ой, и я видела фотки этой мексиканской бля, которую ебет Суслик, и у нее не лицо, а жопа перекошенная! Пони, ты по сравнению с ней просто суперкрасавица! Не позволяй этому хуелизу сводить себя на нет. Он играет на нервах, потому что знает, что ему до тебя как до неба. Ладно, мне пора мыть ванную, потому что мой суперумный парень не умеет. Поговорим потом, сладкая плюшка.

Зубоскалка — Юни-сон:

Панда, я сейчас бегу в «Молода» на ваг. омолож., но что это за херня — «терпкое остроумие»? Проверила на «Тинах», а они выдают только «тертое строение». Это одно и то же? Не забывай, что нам говорила проф. Марго: опасайся парней, которые корчат из себя умных.

P. S. Я глянула на эту твою Эми Гринберг, и ей МОЖНО БЫ сбросить еще фунтов двадцать, хотя она старая, так что ей лишние очки.

P. P. S. Будешь сегодня смотреть «Американского транжиру»? Помнишь эту девку с биологии, у нее еще был герпесный ячмень на глазу, Келли Носарес? Так вот она там будет, у нее, говорят, заоблачный Кредит, потому что ВСЕ ТРОЕ ее братьев — ссудобомбисты. Если она выиграет, я кого-нибудь придушу, честное слово.

P. P. P. S. Если у вас опасно, может, тебе НУЖНО переехать в Калифорнию. Я вижу бедных в палатках на разделительных полосах, но все-таки здесь не такой ужас. Правда, у отца плохо идут дела, хотя, казалось бы, экономический спад не отражается на туалетных вантузах, но я застала маму в ванной, она сидела на полу и плакала, а вокруг валялись «Дайджесты гольфа» двадцатилетней давности. Господи боже. Может, мне из дома уехать, а? Но ведь я им, наверное, как раз сейчас и нужна, а братец мой вряд ли что сделает. Поддерживать семью — это всегда на девочках. Мы какие-то жатвенные ангсты.

Выпорю тебя попозже, Пандагатор.

АрмияАзиза-Инфо — Юни-сон:

Привет, Юнис. Это Дэвид. Слушай, через два дня Четвертое июля, и Кэмерон из «Боевого духа, соцобеспечения и отдыха» говорит, что нам надо 120 единиц хотдогов «Еврейский Национальный» и еще 120 булочек для хотдогов, 90 банок рутбира (любой бренд), 50 единиц «ПослеКуса Оригинального» от комаров и 20 единиц клинических продуктов по уходу за кожей для мужчин «М-Протект», степень защиты 21. Можешь принести срочно?

Думал про наш разговор отн-но родителей и братьев-сестер. Вот что я понял, когда был еще зеленым и учился в Юте и потом, в Гвардии, в венесуэльских болотах, пока с однополчанами жрал жареную капибару и торчал под огнем из Боливара 24/7: в любой системе отношений мы всегда армия. Ты армия, и твой отец армия, и вы любите друг друга, но чтобы стать отцом и дочерью, вам надо идти на войну.

НАГЛЯДНЫЙ УРОК: Мой отец умер примерно в 80 км от Карачи. Он был пулеметчик, а это вообще крутейшие ублюдки. Но в последнем сообщении, которое я получил перед тем, как он угодил в засаду, он говорил, по сути: Дэвид, ты мечтатель, ты меня позоришь, ты никогда не возьмешь себя в руки, я до конца дней своих буду бороться со всем, во что ты веришь, но при этом я никогда никого не буду любить больше, чем тебя, поэтому если со мной что случится, продолжай движение.

По-моему, вот тут наша страна и дала маху. Мы боялись друг с другом воевать, ну и отсюда эта двухпартийная фигня и этот ДВА. Перестав отчетливо сознавать, до чего на самом деле друг друга ненавидим, мы отказались от ответственности за наше общее будущее. Я думаю, когда пыль осядет, а двухпартийны канут в историю, мы вот так и будем жить: несогласными друг с другом мелкими группами. Не знаю, как это будет называться — политические партии, военсоветы, города-государства, — но будет так, и на сей раз мы не лопухнемся. Повторится 1776 год. Америка, акт второй. Ладно, Юнис, уже ночь, я отключаюсь. Не забудь продукты на Четвертое.

Твой,

Дэвид

Крестовый поход грешников

Из дневников Ленни Абрамова

7 июля

Дорогой дневничок!

Не выношу Четвертое июля. Ранний средний возраст лета. Все еще живое и брыкается, но уже заворочался неизбежный упадок и приближается осень. Мелкие кустики и жалкая поросль, обожженные жарой, напоминают неудачно осветленные прически. Жара достигает ослепительного пика, однако лето обманывает себя, сжигает себя, точно гений-алкоголик. И задумываешься — на что я потратил июнь? Самые бедные — обитатели «Домов Владека» возле моего кооператива — явно принимают лето на его условиях: стонут, потеют, пьют паршивый лагер, занимаются любовью, а поблизости бегом или на горных великах выписывают круги их коренастые дети. Однако более честолюбивые нью-йоркцы, даже я, потихоньку всасывают лето через трубочку. Мы знаем, что лето — апогей бытия. Мы по большей части не верим в Бога или перспективу загробного возрождения, сознаем, что в жизни нам выпадает что-то около восьмидесяти летних сезонов, и каждый должен быть лучше предыдущего, и в каждом должна быть поездка в арт-галерею Бард-колледжа, якобы ненапряжная игра в бадминтон в вермонтском коттедже какого-нибудь невежи и прохладное, мокрое, чуточку опасное сплавление на каяках вниз по неумолимой реке. Иначе как понять, что ты прожил свое лето наилучшим образом? А вдруг ты пропустил затаившийся в тенечке ошметок нирваны?

Честно сказать, сейчас, зная, что бессмертие стало еще недостижимее (239 000 списаны со счета, осталось только 1 615 000 юаней, по последним данным), я бы предпочел зиму, когда все вокруг мертво, ничто не набухает почками, а бессчастным приверженцам реальности открывается холодная и черная правда вечности. Но больше всего я ненавижу нынешнее лето, от которого в парке уже осталась сотня трупов.

«Нестабильная, практически неуправляемая страна, которая представляет опасность для международной системы корпоративного управления и биржевых механизмов» — вот как охарактеризовал нас центральный банкир Ли, благополучно приземлившись в Пекине. Нас унизили перед всем миром. Фейерверки Четвертого июля отменены. Парад и коронование победителя «Американского транжиры» отложены, потому что на жаре просел участок Бродвея у Ратуши. Остальные улицы пусты, граждане благоразумно сидят по домам, на линии Ф ходит один поезд в час (что, должен заметить, не слишком отличается от регулярного расписания). Единственные заметные новшества — плакаты ДВА, что свисают с Кредитных столбов; на плакатах тигр трогает лапой маленький глобус, а внизу написано: «Америка вернулась! Р-р-р… Не списывайте нас со щитов [sic]. Нас теперь не остановишь! Вместе мы удивим мир!»

Во вторник утром, после долгих выходных, «Постжизненные услуги» прислали за мной лимузин «Хёндэ». До Верхнего Ист-Сайда добирались целую вечность. На Пятой авеню чуть ли не в каждом квартале — КПП за колючей проволокой. Измордованные гвардейцы с затуманенным взором и густым алабамиссисипским акцентом тормозили нас, обыскивали машину от капота до багажника, игрались с моими данными, унижали водителя-доминиканца, заставляя его петь «Усеянный звездами стяг» (я и сам-то слов не помню; кто их помнит?), а потом отправляли его маршировать мимо Кредитного столба.

— Скоро-скоро, кузнечик, — рявкнул на водителя один солдат, — мы тебя нахуй домой отошлем, chulo.

В конторе Келли Нардл рыдала над беспорядками, а молодняк в Салоне Вечности сидел со своими аппаратами, скрипел зубами, скрестив ноги в кроссовках, не понимая, как интерпретировать новую информацию, что изливалась на них теплой летней газировкой, и все ждали, когда Джоши подаст сигнал. Гвардия отчасти зачистила парк и запустила внутрь Медийщиков. Я смотрел Ноев канал — Ной бродил вверх-вниз по Кедровому холму, мимо обрывков брезента и темных луж живой крови, амебами растекшейся по усталой траве, — и Келли, увидев, облила слезами темпе у себя на столе. Она у нас воплощение честной эмоции, наша Келли. Я в свой черед принялся гладить ее по голове и нюхать ее волосы. Однажды, если наш биологический вид выживет, надо будет изобрести способ скачивать ее доброту и инсталлировать в наших детей. А между тем мои показатели настроения на Табло поднялись с «кроткий, но отзывчивый» до «игривый/приятный/любознательный».

Джоши созвал Ковбоев и Индейцев на общее оргсовещание. Мы зашли в индейский зал на Йорк-авеню, существенно просторнее, чем святая святых нашей синагоги, — Джоши провел нас через КПП, воздев руку, точно школьный учитель на экскурсии.

— Бессмысленные потери жизни, — сказал он, утвердившись на кафедре и красноречиво попивая несладкий зеленый чай из термоса, а мы в своей мультикультурности созерцали его из плюшевых кресел. — Потеря государственного престижа. Потеря туристских юаней. Потеря лица для нашего руководства — можно подумать, у него было лицо. А смысл? В Центральном парке никто ничего не добился. Когда двухпартийны поймут, что убийства НИИ не отменят внешнеторговый дефицит и не излечат проблемы баланса?

— Слушайте нас, власти предержащие, — раболепно вякнул Говард Шу у него из-за спины, однако остальные промолчали — вероятно, до того огорошенные последним поворотом истории, что даже в словах Джоши не смогли отыскать ложку меда. Я, однако, робко улыбнулся и помахал, надеясь, что он меня заметит.

— Долларом управляют отвратительно, фантастически неэффективно, — продолжал Джоши, и его ошеломленное раскрепощенное лицо сотрясала ярость, в «Постжизненных услугах» недопустимая, определенно смертная, а подбородки тряслись каждый сам по себе, и под одним углом Джоши выглядел на тридцать лет, под другим — на все шестьдесят. — За двенадцать месяцев ДВА испробовала столько же разных экономических политик. Приватизация, деприватизация, стимулирование накоплений, стимулирование расходов, регулирование, дерегулирование, твердый курс, свободная валюта, контролируемая валюта, неконтролируемая валюта, рост пошлин, снижение пошлин. А в итоге — bupkis[64]. «Экономика еще не встала на рельсы», как выражается наш возлюбленный председатель Федрезерва. В эту минуту в БКГШ-Лондоне завершаются переговоры китайцев и Европейского Союза. Мы наконец-то перестали быть ключевым элементом мировой экономики. У остальной планеты достанет сил от нас обособиться. Мы, наша страна, наш город, наша инфраструктура, оказались в свободном падении. Но, — сказал Джоши. Тут глубоко вдохнул, искренне улыбнулся, и его лицо заиграло всеми процедурами дехронификации — сияющие глаза, сияющий кумпол, сияющая кожа, — и мы все сдвинулись на краешки сидений, сластолюбиво щупая подставки для стаканов. — Следует помнить, что у нас есть обязательства перед клиентами. Следует помнить, что погибшие в Центральном парке были НКС, Непригодны к Сохранению в долгосрочной перспективе. В отличие от наших клиентов их время на Земле было конечно. Следует напоминать себе о Заблуждениях Чистого Бытия, что сужает наши возможности помочь целому людскому сегменту. Мы, технологическая элита, снимаем с себя ответственность, однако можем стать хорошим примером. И я говорю скептикам: лучшее — впереди. Потому что мы — последняя, светлейшая надежда на будущее этой страны. Мы — креативная экономика. И мы победим!

В рядах Ковбоев согласно зашептались, а Индейцы замычали, что пора бы и поработать. Джоши сказал важные вещи, я гордился тем, что причастен к креативной экономике (и гордость моя граничит с патриотизмом), я угрызался из-за гибели Неимущих, однако надо признаться, что я тоже думал о другом. В тот вечер мне предстояло встретиться с родителями Юнис.

Мне раньше не приходилось наряжаться в церковь, а мои синагогальные дни миновали, благословен Всевышний, четверть века назад. Никто из моих друзей не повстречал свою половину (не считая Грейс и Вишну), поэтому одеваться на свадьбу мне тоже не случалось. Я произвел обыск в глубинах единственного шкафа, не оккупированного туфлями Юнис, и обнаружил пиджак из какого-то полиуретана, серебристый такой, я надевал его в старших классах на конкурсы риторики и дебаты — он всегда зарабатывал мне сочувственные очки, потому что выглядел я, как начинающий сутенер из загнивающих кварталов Бруклина.

Юнис оглядела меня недоверчиво. Я наклонился ее поцеловать, но она отпихнула меня.

— Ты сосед — вот и веди себя, как сосед, — сказала она.

Протокол встречи и этот соседский спектакль угнетали, но я решил не переживать. Паки — иммигрантское семейство. Я покажу им, что состоятелен как финансово, так и социально. Я стану жать на их эмоциональные кнопки «паника» с быстротой, которую приберегаю для набора банковского ПИН-кода. Они у меня поймут, что в эти неспокойные времена на белого парня можно рассчитывать — он позаботится об их дочери.

— Ну хотя бы твоей сестре можно сказать, что мы не просто соседи? — спросил я.

— Она знает.

— Правда? — Маленькая победа! Я потянулся к Юнис, застегнул на ней белую шелковую рубашку, и пока вставлял пуговицы в хитроумные петли, она целовала мне руки.

Служба проходила в зале Мэдисон-сквер-гарден — ярко освещенном, однако по сути своей сумрачном амфитеатре на три тысячи зрителей, сегодня заполненном лишь наполовину. Ослепительные лампы высвечивали мусор, толком не выметенный после предыдущего мероприятия — кажется, лакричной конференции. В основном пришли корейцы, а также несколько евреев и белесых молодых людей, которых привели подруги. Молодежь с ярко-зелеными лентами через плечо, на которых значилось «Крестовый поход грешников преп. Сука», встречала нас и кланялась старшим. С иголочки одетая ребятня, у которой родители конфисковали эппэрэты, тихонько возилась у нас под ногами, играя в простые игры, способствующие совместному образованию и предполагавшие использование кнопок и клейкой ленты, а присматривать за ними откомандировали чью-то одинокую бабушку.

Я плечами чувствовал, как фосфоресцирует мой чудовищный пиджак, однако мне полегчало среди сорокалетних женщин со сложной завивкой и подкладными плечами — их называют «аджуммы», временами презрительным словом, обозначающим замужних женщин, я почерпнул его у Грейс. Все вместе мы выглядели так, будто переместились в это унылое и неловкое будущее из далеких 1980-х — толпа бедно одетых грешников, сдающихся на милость Христа, неизменно модного и ухоженного, изящного в страданиях, доброго на небесах. Я всю жизнь подозревал, что Сын Божий, невзирая на свое благостное учение, тайком ненавидит всех уродов поголовно. Его текучие голубые глаза всегда пронзали меня насквозь.

Мы с Юнис пробрались к своим сиденьям, сохраняя видимость «соседства» — неизменно разделенные минимум тремя футами пыльного воздуха. Стареющие мужчины, отработавшие свои девяносто часов в неделю и совсем изнемогшие, скукожились, сбросили туфли и, пока не открылся шлюз и не хлынули молитвы, пользовались шансом ухватить полчасика драгоценного сна. Похоже, это не продвинутые корейцы — те по большей части вернулись на родину, едва Сеул перевесил на экономических весах. Здесь собрались, видимо, жители бедных областей, не поступившие в престижные корейские университеты или некрасиво порвавшие с семьями. Эра корейских бакалейщиков из моего детства уже подошла к концу, но люди, окружавшие меня сейчас, не слишком ассимилировались, и в ушах у них по-прежнему отчетливо стучал неверный пульс иммигрантского опыта. У них были мелкие предприятия вне золотых районов Манхэттена и старого Бруклина, они трудились, они подсчитывали, они выталкивали детей за грань недосыпа — тут не увидишь постыдных средневзвешенных показателей 86,894 и не услышишь разговоров о Металлургическом колледже Бостон-Нанкин или Тулейнском университете.

Я с детства так не психовал. В последний раз, когда я был в заведении культа, престарелая аудитория синагоги Бейт-Кахане злобно отругала меня за то, что я прочел кадиш по родителям, хотя они явно не умерли, более того — невозмутимо стояли рядом, произнося ивритские слова, для всех нас решительно непостижимые. «Осуществление желаний, — пояснила моя соцработница спустя десять лет, когда я разрыдался в ее кабинете в Верхнем Ист-Сайде. — Вина за то, что желал родителям смерти».

Мой серебристый пиджак плыл по рядам усталых корейцев. Надо было как-то умерить потливость: сочетание соли и поли-уж-не-знаю-чего, из которого сшит пиджак, вполне способно до срока отправить нас в объятья Иисуса. А потом я их увидел. Они сидели на хороших местах, склонив головы — то ли стыдились, то ли совершили молитвенный фальстарт. Семейство Пак. Мучитель, помощница, сестра.

Миссис Пак выглядела на двадцать лет старше тех «чуть за пятьдесят», про которые говорила Юнис. Я едва не обратился к ней словом «хальмони», тоже почерпнутым у Грейс, но вовремя сообразил, что она явно не бабушка, — бабушка Юнис вообще-то уже покоится в сырой земле где-то на окраинах Сеула.

— Мама, это мой сосед Ленни, — сказала Юнис, и такого голоса я у нее прежде не слыхал — крикливый шепот на грани мольбы.

Миссис Пак выщипывала брови а-ля Юнис, оставляя им жизни на дюйм, а на ее округлых губах виднелись следы помады, однако тем ее проект самоукрашения и ограничивался. По лицу расползлась паутина разгрома, будто ниже шеи прятался паразит, постепенно, но неуклонно стиравший с ее лица все признаки довольства и радости. Она была красива — минималистичные черты, не слишком широко расставленные глаза, прямой крупный нос, — однако напоминала греческую или римскую вазу, склеенную из осколков. Пытаешься разглядеть красоту и изящество узора, однако взгляд неизбежно возвращается к швам и трещинам, забитым темным клеем, к отколотым ручкам и случайным оспинам. Только силой воображения удавалось увидеть миссис Пак, какой она была до встречи с доктором Паком.

Я поклонился в пояс — не слишком низко, чтобы не пародировать обычай, но довольно-таки, чтобы показать свое знание традиции. С доктором Паком мы обменялись рукопожатиями — перед ним я тотчас устыдился и почувствовал себя мелкой тварью. Его руки были сильны — он вообще был силен. На редкость красивый человек — очевидно, от него Юнис и унаследовала свою красоту. Он приоделся — во всяком случае, по сравнению с другими прихожанами: поло «Арнольд Палмер», на локте висит пиджак. Толстая шея, как у боксерского тренера, кожа еще отсвечивает калифорнийским солнцем. Я никогда не видал столь твердых и решительных, столь безусловно мужественных подбородков и ног с таким потенциалом к движению. Очки его были отчасти затемнены — тоже неожиданность, а может, намек на святотатство, — и, оглядывая меня, он лишь слегка их опустил. Невзирая на монголоидность, глаза его были светлы, почти как у Иисуса, и озирали меня равнодушно. Я сел рядом с Сэлли Пак, и она застенчиво пожала мне руку.

Сэлли была красива, но больше унаследовала от матери; в некотором смысле она приоткрывала окошко, в которое я видел, какой мать когда-то была. Лицо площе, плечи тяжелее — она совсем не походила на непринужденно грациозную сестру, во всяком случае, на мой весьма пристрастный взгляд, однако сходство с матерью наделяло ее простой добротой. Тени под глазами говорили о старательной учебе, нескончаемых тревогах и тяжкой работе. У нее ниже шеи не прятался тот паразит, что пожирал счастье ее матери и сестры. Юнис говорила, Сэлли в их семье самая нежная, самая ласковая, и я мигом поверил, что так оно и есть.

И однако Сэлли меня смущала. Всю службу они с Юнис танцевали глазами, точно разведенные супруги, которые годами не виделись и теперь исподтишка друг друга разглядывают. Изредка рассказывая о Сэлли, Юнис понижала голос до побежденного бормотания — а когда шла в атаку на родителей, голос насмешливо взлетал. Едва речь заходила о сестре, Юнис как будто терялась, распадалась. Сэлли выходила то бунтовщицей, то религиозной, то политической и увлеченной, то отстраненной, то расцветшей сексуально, но всегда толстой, что для Юнис — позор хуже всякого позора, нагляднейшая потеря лица. Пожалуй, на первый взгляд Сэлли все это подтверждала (разве что жирной не была) — но мало того. Танец их взглядов — Сэлли нападает, Юнис парирует — все прояснил. Сэлли одинока, ей больно. Она влюблена в сестру, но не в силах проломить стены, превратившие Юнис в красивый и суровый замок посреди выжженной пустыни.

Мы сидели молча. Семейство стушевалось; без алкоголя корейцы временами робки. Я гордился собой. Мы с Юнис знакомы чуть больше месяца, а я уже сижу подле ее родных. Я умиротворял ее, она приручала меня. Времени прошло всего ничего — а как изменилась моя жизнь! Лишь несколькими утренними поцелуями в веки — нежданными, непрошенными поцелуями — Юнис на остаток дня превращала меня в полную противоположность чеховского урода Лаптева. Я встречал доставщика продуктов в одних боксерах, забывая про застенчивость и нежелание демонстрировать волосатые ноги, наслаждаясь мыслью о том, что у меня за спиной на диване эта маленькая девочка занята шопингом и тинками, наблюдает, как ненавистная бывшая одноклассница всеми правдами и неправдами добивается новых кредитов в «Американском транжире», с головой утопает в своей цифровой реальности, но при этом сидит в моей квартире. Я вручал доставщику его десятку в юанях, выкатив грудь, улыбаясь не хуже Джоши — как беспечный укротитель жизни. Я мужчина, вот мои деньги, вот моя будущая жена, вот моя зачарованная жизнь.

Началась служба. На сцену вышли виолончелист, два гобоиста, несколько скрипачей, пианист и небольшой обольстительный хор, в основном девушки в весьма облегающих платьях; попурри, которое все они изобразили, металось между святостью и эксцентрикой. Мы услышали скрипичный концерт Малера, а затем волнующий поп-гимн «Альфавилля» «Вечно молодой»[65] на корейском, в исполнении каких-то изнуренных подростков, неудачно постриженных и в тугих джинсах; после они же изобразили пауэр-роковую версию «Послания к эфесянам», отчего зрители постарше явно опешили. Напоследок исполнили «Тихо и нежно Иисус призывает»[66]. Эта песня пробудила всех прихожан, и они тоже вступили, громко и со смаком, а на большом экране тем временем началась презентация в «ПауэрПойнте» на корейском и английском, на фоне плывущих по реке орхидей и очень разборчивого знака копирайта, который, вероятно, призван был унять наши законопослушные души. Все пели чисто, даже старики, которые произносили английские слова четче, нежели мои родители, голосившие «Шма, Исраэль» у себя в синагоге.

Строчка «Что же мы мешкаем, ведь Иисус/Молит тебя и меня?» застала меня врасплох. Английский язык вокруг нас умирает, христианство — по-прежнему неубедительный самообман, однако от действенности этой фразы — ловкой смеси китча, стыда и разрывающей сердце образности, от Иисуса, который молит этих измученных азиатов о внимании и любви, — я содрогнулся. Прекрасные слова, вот в чем ужас-то. Впервые в жизни я пожалел Иисуса. Жалко, что его якобы чудеса так ничего и не изменили. Жалко, что мы одни во вселенной, где наши отцы прибьют нас к дереву, если им в голову взбредет, или перережут нам глотки, если им велят, — см. Исаака, другого несчастного еврейского дурошлепа.

Я обернулся к Юнис — она разглядывала свои строгие туфли, затем к Сэлли — та серьезно подпевала, губами кривя слова, глядя на экран, где появились новые буколические картинки — американский олень скакал мимо двух американских березок. Я улавливал только ее звучный вздох, скорбный и полный надежды:

— Он обещал нам чудесную жизнь/Он обещал нам с тобой.

Кое-кто из стариков уже рыдал — кровавое, нутряное рыдание, способное облегчить душу лишь самому страдальцу. О чем они плачут — о себе, о детях, о будущем? Или просто полагается рыдать? Вскоре, ко всеобщему ужасу, хор и музыканты покинули сцену, и на кафедру взошел преподобный Сук.

Щеголеватый человек с обманчиво добрым лицом, широкоплечий, в темно-синем среднеклассовом костюме, с невинной улыбкой, предъявляемой после речей, точно в награду — как будто отец пытается вновь завоевать любовь дочери, только что отняв у нее игрушку. Идеальный проповедник для неуверенной, быстро развивающейся нации, какой были корейцы.

Преподобный Сук и священники помоложе по очереди орали на нас по-английски и по-корейски. Я глянул на доктора Пака — тот сидел молча, сложив руки на коленях, сняв темные очки, под которыми обнаружились глубокие морщины и скрытый гнев. Я бы не удивился, если б выяснилось, что доктор Пак ненавидит преподобного Сука или считает, что сам гораздо умнее. Юнис говорила, ее отец вставал в четыре утра и читал Писание, а кроме того, зубрил Коран и индуистские тексты. Он умный, гордо сказала она, но затем появилась мертвая улыбка: видишь, мол, как мало значит для меня «ум»?

— Почему в зале столько пустых кресел? — возмущенно заорал преподобный Сук, ибо мы не выполнили свой долг, мы неудачники в его глазах и в глазах Господа. — Столько людей на улицах — и столько пустых кресел! Когда-то этот народ жил Евангелием! А теперь куда все делись?

Дома, прячутся под столом, хотел ответить я.

— Откажитесь от своих мыслей! — закричал преподобный, и медные его глаза вспыхнули безболезненным огнем. — Примите мир Христа, а не свои мысли! Откажитесь от себя. Почему? Потому что мы грязны и грешны! — Прихожане сидели и слушали — прибитые, повязанные, покорные. Я не буквалист, но эти безупречно причесанные и вымытые женщины с нимбами куафюр и подкладными плечами, торчавшими, словно эполеты, — воплощенный антоним грязи.

И однако даже дети-муравьишки, даже те, кто еще не умел говорить, осознали, что грешны и сейчас имеет место крестовый поход; что они совершили нечто неизмеримо ужасное, обгадились в неподходящий момент и скоро во всевозможных смыслах подведут своих бедных трудолюбивых родителей. Одна девочка заплакала — она икала, захлебываясь соплями, и мне хотелось погладить ее по голове и утешить.

Преподобный Сук примеривался добивать. В колчане его хранились три слова, три стрелы: «сердце», «бремя» и «стыд».

А именно:

— На сердце моем лежит тяжкое бремя. Такое уж у меня сердце. Киджуш, помоги мне освободиться! Если ты найдешь меня в стыдной позиции, — это был, видимо, подстрочный перевод с корейского, и последнее слово он выговорил с трудом, «по-джи-чхию», — наполни мое обремененное сердце Твоей милостью! Ибо вас спасет только милость Киджуша. Только милость Киджуша спасет этот падший народ и защитит его от Армии Азиза. Потому что вы нерадивы. Потому что вы не цените. Потому что вы полны гордыни. Потому что вы недостойны Христа.

Взгляд мой вновь обратился к знаку копирайта под скачущим оленем и плывущими орхидеями, поверх которых появлялись ключевые тезисы преподобного Сука по-английски и по-корейски («Откажитесь от гордыни», «Вас спасет милость Иисуса», «Большой стыд»). Ах, как утешителен копирайт на фоне религии. Как поддерживает мысль о том, что мы, говоря формально, законопослушный народ.

Интересно, а молодежь, которая сейчас листает презентацию в «ПауэрПойнте», — она истинно верит? Я давно хотел разобраться в корейско-христианских связях. Мой друг из постжизненного лагеря Индейцев, один из лучших наших нанотехнологов, переживший не один, а целых два библейских корейских летних лагеря, однажды сказал: «Пойми, в сравнении с корейской версией конфуцианства христианство — детский лепет. Да, блин, в сравнении со всем, что было раньше, протестантизм — можно сказать, теология освобождения».

Я подумал о Грейс — она несомненно умна, однако ее набожность меня беспокоила. «Это пройдет, — сказал мне как-то Вишну. — Это их способ ассимиляции на Западе. Эдакий клуб по интересам. Еще одно поколение — и все закончится». Неприятно думать, что глубоко личные переживания Грейс, ее сплошь исписанное пометками издание Нового Завета, которое она мне однажды показала, ее еженедельные поездки в епископальную церковь, где полно ямайцев, — всего лишь разновидность ассимиляции, но в глубине души я знал: дитя, что зреет у Грейс во чреве, Господа славить не станет.

— Забудьте свои добрые дела! — кричал меж тем преподобный Сук. — Если будете гордиться своей добротой, если не выбросите всю свою доброту, вы никогда не предстанете пред лицом Господа. Не ставьте доброту поперед Бога. Откажитесь от своих мыслей!

Я посмотрел на Юнис. Она щупала лямки бежевой сумки из «МолодаМанда» размерами немногим меньше ее самой, скользила пальцами по ремню туда-сюда, и на меловой коже кратко отпечатывался красный и белый, пока мать не перехватила ее руку и что-то ей не фыркнула, коротко и с нажимом.

Мне хотелось встать и обратиться к аудитории.

«Вам нечего стыдиться, — сказал бы я. — Вы хорошие люди. Вы стараетесь. Жизнь очень непроста. Если на сердце давит бремя, здесь вы не освободитесь. Не забывайте свою доброту. Гордитесь добротой. Вы лучше, чем этот сердитый человек. Вы лучше Иисуса Христа».

А потом я бы прибавил:

«Все это изобрели мы, евреи, — мы сочинили Большую Ложь, из которой выросли христианство и западная цивилизация, а все потому, что нам было стыдно. Ах, как стыдно. Стыдно, что нас порабощали могущественные государства. Вечное мученичество. Вой на могилах предков. Мы им недодали! Мы их подвели! Сгорел Второй храм. Сгорела Корея. Сгорели наши деды. Какой стыд! Встаньте с колен. Не отказывайтесь от своего сердца. Сохраните его. Ваше сердце — это самое главное. Откажитесь от стыда! И от скромности! И от предков своих откажитесь! Откажитесь от своих отцов и псевдоотцов, объявивших себя распорядителями Господа Бога. Откажитесь от застенчивости, откажитесь от гнева, что таится под нею. Не верьте в это иудео-христианское вранье! Примите свои мысли! Примите свои желания! Примите правду! А если правд несколько, научитесь трудной работе — выбирать. Вы добрые, вы человечные — у вас есть право выбора!»

Меня до того увлекло мое негодование — негодование, которое проще всего было выразить краткой мольбой: «Доктор Пак, пожалуйста, больше не бейте жену и дочерей», — что я не заметил, как прихожане вскочили и затянули «Розу Шарона»[67]. Как выяснилось, это был заключительный акт Крестового похода грешников. Я подметил других евреев, которым не терпелось слинять куда подальше, прочь от подругиной родни, в объятия любимой. Сердито и нежно Иисус молился за самые души наши, но мы так устали, так проголодались, что не дослушали, — до того проголодались, что даже не заполнили короткий опросник по материалам проповеди («Просто так, оценки не ставятся!»), который молодые люди в лентах через плечо передавали по рядам.

Склонив головы, мы выбрались из Мэдисон-сквер-гарден и переместились в новый ресторанчик поблизости, на 35-й улице, — там подавали нагджи погум, блюдо из осьминога, полыхавшее перечной пастой и чили, а также прочими жароповышающими и неполезными для здоровья веществами.

— Может быть, для вас слишком остро? — спросила миссис Пак — белых всегда об этом спрашивают.

— Я его много раз ел, — ответил я. — Вкуснотища. — Она поглядела на меня с великим подозрением.

Нас отвели в пустую комнатушку, где полагалось снять обувь и в тесноте усесться вокруг стола, скрестив ноги. С ужасом, от которого отчаянно захотелось в туалет, я увидел, что на носке у меня гигантская дыра, из которой вылезает бледная молочная кожа. Я повернулся к Юнис — мол, почему ты не сказала? — но столкновение двух миров совсем перепугало ее, и моего буравящего взгляда она не заметила. Она скинула остроносые церковные туфли и в неудобстве села. Взрослые собрались за одним концом стола, Сэлли и Юнис робко взирали на нас с другого. Миссис Пак приступила было к заказу, но муж перебил ее и выпалил чередой взрыков в прыщавого молодого официанта с волосами, зачесанными гладкой параболой. Доктору Паку тотчас вручили бутылку со-джу. Я попытался ему налить, ибо в этой культуре молодые прислуживают старшим (можно подумать, старики лучше нас, а не просто ближе подошли к умиранию), но он оттолкнул мою руку и налил себе сам. Потом взял мой стакан, поставил перед собой и заправил точно откалиброванным движением. Наконец, одним пальцем подвинул стакан мне.

— Ой, спасибо, — сказал я. Затем помахал бутылкой Юнис и Сэлли: — Кто-нибудь хочет вкусной водицы? — Обе отвели глаза. Доктор Пак молча проглотил свою дозу. — Ну и ладно. Должен сказать, в эту последнюю неделю соседство с Юнис было очень успешно, столько всего произошло…

— Хиюн! — рявкнул доктор Пак младшей дочери. — Как твоя учеба?

Сэлли вспыхнула. Кубик холодной белой редиски выскользнул из палочек.

— Я, — сказала она. — Я…

— Я, я, — передразнил доктор Пак. Он глянул на меня, как будто мы с ним в сговоре. Я улыбнулся, не в силах противиться любому жесту этого человека, даже если он требует принять его сторону против невинных женщин. Так, видимо, действуют все тираны. Заставляют тебя жаждать их внимания; путать внимание с милосердием. — Столько денег на Элдербёрд, на Барнард — и ради чего? — спросил доктор. — Им нечего сказать. Одна протестует, другая тратит мои деньги. — Он говорил со смутным британским акцентом — в свое время подцепил в Манчестере. Речь его пугала меня все больше. Этот абсолютный маленький человек возвышался над всеми нами.

— Вообще-то, — сказал я, — сейчас не время для бесед и письма. Теперь молодежь самовыражается иначе.

— Да-да, — кивнула мне миссис Пак. Крохотной ладошкой она закрывала крохотное лицо, краснея вместе с дочерьми, другая рука нервно застыла над плошкой с рисом. — Уж в такие времена мы жить, — сказала она. — Последние времена. — А потом обратилась к дочерям: — Папа хотеть как лучше. Слушаться его.

Страшную библейскую аллюзию я пропустил мимо ушей и продолжил хвалить любимую:

— Вероятно, вы удивитесь, узнав, что вообще-то Юнис замечательно строит фразы. Недавно мы обсуждали…

Доктор Пак тихо заговорил с девушками по-корейски. Говорил он двадцать минут, не снимая темных очков, прерываясь лишь на секунду, чтобы вновь наполнить и вылить в глотку стакан. Дочери же сидели и краснели, иногда переглядывались, проверяя, как другая переносит наказание. Никто не притрагивался к еде — ел я один. Я, по-моему, в жизни не бывал так голоден, — я слабел, будто со мной случился приступ гипогликемии. Появились официанты, приносящие бесконечные дары дымящейся обжигающей кухни. Ко мне подплыл горшок с осьминожкой, горячей и сладкой, в кольце ттока, круглого рисового пирожка, впитывающего приправы, как губка. От обилия специй во рту я нервничал, а из доктора Пака все сыпались слова. Я потянулся к тарелке с яичным кремом и пикулями, чтобы остыть; вкусы осьминога, чили, зеленого лука, репчатого лука в кунжутном масле становились все острее. Я никак не мог перестать есть. Потянулся было к бутылке соджу, но доктор Пак хлопнул меня по руке и сам мне налил, не ослабляя артобстрела миниатюрных дочерей через широкий залив деревянного стола.

Кажется, я расслышал слово «хананим» — это «Бог» по-корейски, — и глубоко оскорбительное «ми-чхин-нюн»[68], от которого Юнис выдохнула так печально, так обиженно, долго и окончательно, что я забеспокоился, сможет ли она когда-нибудь восполнить этот выдох. Рука миссис Пак все парила над металлической плошкой с рисом, временами касаясь кромки. По моему опыту, для корейцев весьма необычно сидеть за столом и не есть. Я прикрыл глаза, и контуры губ вспыхнули чистым жаром. Я проплыл над столом и нырнул в густой воздух центра города. Я жалел, что недостаточно силен и не могу помочь Юнис или хотя бы загородить ее собой, впитать часть ее боли. Я хотел зарыться лицом в тепло ее волос, в их мускус и масло, ибо там мой дом. Ибо я знал, что она слишком маленькая, слишком слаба духом, слишком поклоняется семье и своему представлению о семье, а потому неспособна терпеть такую боль в одиночестве. Может, потому она и сбежала в Рим, выучила итальянский, своим спутником назначила мужчину уступчивого и доброго, хоть и некрасивого, попыталась стать другим человеком? Но в этом мире не убежишь от докторов Паков. Джоши просил нас вести дневник, потому что структура нашего мозга постоянно меняется и со временем мы превращаемся в совершенно других людей. Этого я и желал Юнис — чтобы синапсы, ответственные за ее реакцию на отца, увяли и переродились, обратились к тому, кто любит ее безоглядно.

Что-то тянуло меня назад, прохладное дуновение освежило лоб. Я открыл глаза и поймал взгляд Юнис — умоляющий, застенчивый, как в первый раз, когда мы познакомились в Риме и она разговаривала с этим нелепым скульптором. Как я любил ее тогда и как люблю сейчас. Редко случается привязанность столь мгновенная и глубокая. Мы встретились глазами на миллисекунду, но ее хватило, чтобы скачать миллионы битов сочувствия, чтобы я успел сказать: скоро ты будешь дома, в моих объятиях, и мир вокруг тебя выстроится заново, и сочувствие мое будет обильно — ты даже испугаешься, увидев, как я тебя люблю. Монолог ее отца тем временем заходил на посадку. Доктор Пак расслабился, уже отходя от битвы. Изрыгнул еще несколько слов и затих — так затих, как будто сдулся на моих глазах, оставив лишь отравленные сгустки тех, в чьей жизни осталась только боль и причинение боли. Кто и что с ним сделал, спрашивал я себя, — или просто нейромедиаторы с цепи сорвались? Доктор Пак влил в себя еще стакан соджу и налег на осьминога, заталкивая в рот большие куски. Девушки и миссис Пак тоже приступили к еде, и спустя пять напряженных минут тарелки были чисты.

— Итак, Ленни, — сказала миссис Пак, будто ничего и не произошло, — Юнис говорить, у вас хорошая работа науки.

Доктор Пак фыркнул.

Я хотел укрепить свой статус, но не хотел подчеркивать свою должность в «Постжизненных услугах»: я знал, что убежденные христиане не в восторге от идеи вечной жизни прямо на земле — она до нелепости обессмысливала их райские мечты.

— Я работаю в одном из подразделений «Штатлинг-Вапачун», — сказал я. — Вы, вероятно, видели, что по всему Нью-Йорку идет строительство. Это «Штатлинг-Недвижимость». Еще есть «Вапачун-ЧС», крупная фирма, занимается безопасностью. У нас три основных направления — недвижимость, безопасность и продление жизни. В период кризиса все три очень важны.

Я вещал в таком духе еще некоторое время, стараясь не влезать в политику, черпая вдохновение в родительском консерватизме, воспитанном на «ФоксЛиберти-Прайм». Иногда при упоминаниях «Вапачун-ЧС» Сэлли косилась на меня с плохо скрываемым раздражением, точно она не в восторге от моего работодателя, однако даже в неудовольствии она была изящна и мила, и мне хотелось избавиться от ее родителей и поговорить с ней прямо, поспорить легко и по-приятельски.

— Разумеется, — сказал я ее отцу, — я не врач, не научный работник, как вы, сэр. Я лишь пытаюсь совместить коммерцию и…

Доктор Пак указал пальцем на мою ступню, где постыдной карикатурой из дырки выглядывала белая кожа.

— Я вижу, — сказал он, — что у вас на плюснефаланговом суставе нарастает ткань или кость. Возможно, бурсит на ранней стадии. Вам следует купить другую обувь, ботинки, в которых не будет тесно пальцам. Это настоящая патология, и вам нужно ею заняться, потому что со временем вам останется только операция.

Он повернулся к Юнис, и она кивнула.

— Новая обувь, — сказала она.

— Заботиться друг о друге в трудное время, — сказала миссис Пак. — Хорошие соседи, ладно?

— Спасибо, — сказал я. Я хотел вернуться к своей карьере, поведать, как помогу Юнис вынести неизвестность будущего, но окошко билетной кассы уже захлопнулось. — Э.

Миссис Пак достала старый эппэрэт и положила на стол между только что прибывшими тарелками с молодым папоротником и солониной.

— Глядить, — сказала она Юнис и Сэлли. — Видео Мён-Хэ ее мать только что прислать. — А мне пояснила: — Племянница из Топанги.

Азиатская девчушка лет трех, не больше, бежала к камере, а за ее спиной блестел аквамарином бассейн и сгрудились дешевые калифорнийские одноквартирные дома. На девчушке был купальник с резиновыми ромашками, широкое личико очень искренне улыбалось.

— Привет, имо[69] Юнис. Привет, имо Сэлли, — прокричала она в кадр. — Я по тебе скучаю, имо Юнис, — завопила она, предъявив нам весь набор маленьких зубиков.

— Глядить, — сказала миссис Пак. — У нее над глазом рис.

Над бровью у девчушки и впрямь было какое-то зернышко. Все засмеялись, в том числе и доктор Пак — он сказал несколько слов по-корейски, первые слова одобрения за весь вечер, первый раз, когда он не стискивал зубы, песнь войны замолкла, батальоны авангарда вернулись в казармы. Юнис вытерла глаза, и я сообразил, что она не смеялась. Она выпрямила ноги, одним движением вскочила и босиком выбежала из комнаты. Я двинулся было за ней, но миссис Пак только и сказала:

— Она скучать по племяннице в Калифорнии. Не волнуться.

Но я понимал, что дело не только в симпатичной девчушке на экране. Дело в том, что ее отец смеялся и был добр, семья на миг стала цельной и любящей — то была жестокая экскурсия в невозможное, в альтернативную историю. Ужин завершился. Официанты покорно и безмолвно убирали со стола. Я знал, что, согласно традиции, должен позволить доктору Паку заплатить за трапезу, но достал эппэрэт и перевел ему триста юаней, всю стоимость ужина, с безымянного счета. Не надо мне его денег. Даже если мечты мои осуществятся и однажды я женюсь на Юнис, доктор Пак навсегда останется для меня чужаком. Прожив на земле тридцать девять лет, я простил своих родителей за то, что не умели любить ребенка, но тем глубины моего прощения и исчерпывались.

Я еще сильней его люблю

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

10 июля

Юни-сон — Чхун. Вон. Пак:

Мам, ты мне который день не пишешь. Ты что, до сих пор сердишься из-за Ленни? Хватит уже беспокоиться о Тайне, ладно? Беспокойся лучше о Сэлли. Нужно следить за ее весом. Не позволяй ей заказывать пиццу. Готовь как можно больше овощей. Я куплю ей красивые летние туфли в «МногоНожках», чтоб она могла их и на собеседования надевать.

Я слишком занята поиском работы в Рознице, так что на подготовку к экзаменам сейчас времени нет, но следующим летом — обязательно. Разные расходы в «ОбъединенныхЭсВиСи» — это, наверное, «минимальная совокупная годовая процентная ставка», которую теперь берут. Это значит, что мы должны отдавать чуть меньше ежемесячно, но разово заплатить вот эту новую ставку, иначе ее прибавят к основной, основная станет максимальной, и в итоге в следующих двух биллинговых циклах выйдет, наверное, тысяч шесть, а то и больше. Я думаю, все равно пора отказываться от «ОбъединенныхОтходов», а у «ЗемлиОзер» в этом месяце льготные ставки, хотя для «перехода» нужно взять кредит на лишние десять тысяч. Надо, наверное, хотя бы «посчитать» и проверить.

Юни-сон — Зубоскалке:

Милая Прекрасная Пони,

Привет тебе из земли ТВ![70] Ой. Кажется, я с Ленни слишком часто качаю старое кино. Странно. В общем, теперь на меня еще и мама сердится. Ужин с la famiglia[71], как ты верно предсказывала, вышел катастрофический. С какой радости Ленни решил, будто может очаровать моих родителей? Знаешь, он иногда такой САМОДОВОЛЬНЫЙ. Эти штучки белых американцев — жизнь справедлива, хороших ребят уважают за то, какие они хорошие, и все просто за-ши-БИСЬ (понимаешь, да?). Он все болтал и болтал про то, как я умею строить фразы и как я все время говорю, что надо заботиться о Сэлли, а отец тем временем кулак под столом сжимал и разжимал. Поверь мне, пока старина Лен произносил свою маленькую диетрибу, мы с Сэлли только про этот кулак и думали.

Я знаю, что у Ленни сердце доброе. Оно всегда доброе. Но проходит время, и кому какое дело, правильно? Как он может меня не понимать? Как будто не удосуживается сложить два и два. Обещал, что будет меньше читать и больше времени уделять уборке в квартире, но у него вся голова забита этими текстами. Я проверила, эта «Война и мир» — про какого-то Пьера, который воюет во Франции, и с ним случаются всякие ужасы, но он такой очаровательный, что в конце женится на девушке, которую очень любит и которая очень любит его, хотя ему и изменяла. Вот, собственно, краткая версия взглядов Ленни на мир — хорошесть и умность в итоге всё победят.

Но хуже всего моя мать. Прямо НАБРОСИЛАСЬ на меня. Типа, ага, нух му хех та[72]. Могла бы и кого получше найти. Он старый, он некрасивый, у него нездоровая кожа, у него больные ноги, ты говорила, он выше ростом, он зарабатывает 25 000 юаней в месяц. Если хочешь встречаться с человеком постарше, в «Палисадах» живет геммолог, зарабатывает под миллион в год, а папа говорит, что эти «Постжизненные», где Ленни работает, — пустышка и жульничество, скоро они развалятся. И мама твердит: «Не решать сейчас, не решать сейчас».

Я старалась не обижаться, но это невозможно. Ленни не видит меня, а они не видят ЕГО. Для них он просто некрасивый и небогатый человек с дыркой в носке (я думала, я его за это убью, честное слово).

Но потом мы пошли домой, я получила гадостное письмо от мамы, и мне показалось, что я еще сильнее люблю Ленни. Типа, чем больше она его ненавидит, тем сильней я его люблю. Он так устал от этого ужина и дурацкой службы, что просто завалился на диван и отключился, даже храпел, чего обычно не бывает. Он так выложился, мой милый, заботливый рыбоголовль, он так старался любезничать с моими родителями, защитить меня от этой подтирки, которая мне вместо отца, что совсем вымотался. И я подумала: если вы не видите, какой Ленни хороший, нафига вы мне вообще сдались? Видимо, я хочу сказать, что меня теперь особо не обламывают его слабости, и спасибо моей чхо-кнутой мамочке за это откровение. С Ленни всегда так — если узнать его поближе, видишь, что он очень ямджанэ[73]. По-моему, это очень корейское свойство — чувствовать, как человек добр и нежен, и ценить его за то, какой он.

Прости, что я столько тра-ля-ля. В целом все неплохо. Мы тусуемся, болтаем, развлекаемся как можем. Видели Изображения в галерее, ели приличные бургеры в Бушвике (почему в Нью-Йорке не откроют «Вход-и-Выход»?). Один раз не стали предохраняться, и он мне сказал, что воображает, как у нас родится ребенок. Я такая: ЧЕГО??? Но вообще-то в этом есть смысл. Я ХОЧУ родить от него ребенка, даже если вокруг совсем плохо. По-моему, я буду счастливейшей феечкой в лесу, если мы однажды станем настоящей семьей. А потом мы пошли ужинать в шриланкийский ресторан, и неподалеку сидела Лейси Вюльв. Помнишь, когда мы были маленькие, она делала всякое порно, хуи сосала, анусы лизала, в таком духе? На ней был пиджак «Поппугай» второго размера, жемчуг и прозрачная «Лукожа», которая даже в таком возрасте ей в самый раз. Очень стильная, утонченная жопутана. И с ней был такой немецкий господин, очень красивый.

И кстати, я опять ходила на Томпкинс-сквер, носила припасы, немножко помогала в «Стирке одежды и санитарии» и просто тусовалась с Дэвидом. Он такой смешной. Один раз схватил меня, перекинул через плечо и так таскал по всему парку, а я всем махала. Приятно, когда сильный парень за тебя отвечает, а Дэвид ОЧЕНЬ сильный, и не только потому, что служил в Венесуэле. И у него так ЧИСТО в хижине (в отличие от сама знаешь кого, ха-ха), он говорит — в армии научился. Он готовится к тому дню, когда Гвардия придет их выгонять, а я нервничаю. Если у тебя есть старые эппэрэты или даже ноутбуки, пожалуйста, вышли мне, потому что у этих людей вообще ничего нет. Я пыталась заманить его со мной пообедать, но он не выходит из парка. Предан своим людям, как мой отец пациентам, и я, пожалуй, этим восхищаюсь. Я смотрела ему в рот, и есть что-то харизматичное в том, что он беззубый. Побитый жизнью человек, который знает, когда в рожу давать, а когда умничать. Короче, если б у него была медстраховка, он наверняка был бы еще красивее. Иногда он говорит о том, какой будет жизнь, когда сбросят двухпартийцев, и я такая: хм-м, а вроде неплохо. Он против Кредиторов, но считает, что Розница в нашей жизни будет всегда, а девушки в Рознице бывают Креативными. Идеи у него, конечно, завиральные, но он хотя бы во что-то верит, правильно?

Эх. Ладно, Принцесса П., я пошла мыть балкон, он 24/7 покрыт птичьим гэ. Я в Нью-Йорке, а тут на тебя вечно срет кто попало. Ха-ха.

12 июля

Зубоскалка — Юни-сон:

Панда, прости, что сразу не ответила. Тут УЖАС. НИИ заняли отцовскую фабрику, когда она была закрыта, и теперь там сидят, полицию Лос-Анджелеса месяц назад распустили, Национальная гвардия вмешиваться не хочет, и вот как теперь, мы потеряем бизнес, что ли? Я слышала, как мать с отцом ОЧЕНЬ ТИХО ВЕРБАЛИЗУЮТ в спальне, и я испугалась, не понимаю, что происходит, и не знаю, чем помочь. Обычно они мне всё рассказывают, но у отца было такое лицо, типа, э-э-э-э, и они даже заговаривают о том, чтобы на время вернуться в Корею. Я пошла в «Падму», а на 405-м блокпост, люди стоят руки за голову, и я свернула на станцию техобслуживания, мотор не выключила, сижу, а потом как давай КОЛОТИТЬ по рулю, все КОЛОТИЛА И КОЛОТИЛА. ЧЕ ЗА ХУЙНЯ??????????? Как это так — не защитить наш бизнес? Почему эта Армия Азиза творит, что заблагорассудится? Как будто они больше не хотят, чтоб нам было безопасно. По-моему, тебе не надо тусоваться с этим Дэвидом, Юнис. Он, похоже, из тех гондонов, которые уничтожают мою семью. И быть с Сусликом я тоже не хочу, он не наш, он НИЧЕГО не понимает, у его родителей олдскульные деньги, для него это все просто ШУТКА. Я ему рассказала про фабрику, а он такой: «И хорошо, пусть управляют бедные». Я думаю, нам пора забыть, кто мы такие, и поддерживать родных, а все остальное — это такой шум, как будто просто люди на улице друг другу вербализуют. Это правда, вокруг меня одни призраки — ты одна настоящая, когда я с тобой на эппэрэте. Что за придурочная страна. Только избалованные белые могут допустить, чтобы такое хорошее так испортилось. Жалко, что у тебя вышел гадостный ужин с семьей, и я рада, что ты так сильно любишь Ленни, но надо прислушаться к тому, что говорят родители, потому что они давно живут на свете. Я не говорю: не встречайся с Ленни, просто уравновесь в голове свои чувства к нему и то, что тебе в итоге придется сделать. Я тебя люблю, сладкая моя картошечка.

Юни-сон: Сэлли, привет. НИИ забрали у Канов ван-тузный бизнес, слышала?

СэллиБарнарда: Не слышала. Кошмар.

Юни-сон: И больше ты ничего не скажешь?

СэллиБарнарда: А что тут сказать?

Юни-сон: Хочешь бургеров? Поешь красного мяса, если пообещаешь неделю есть овощи и йогурт.

Юни-сон: Алло? Земля вызывает Сэлли Пак, прием.

Юни-сон: Ты, наверное, занята. Ты так и не сказала, как тебе Ленни.

СэллиБарнарда: Все за тебя тревожатся.

Юни-сон: ТРЕВОЖАТСЯ? Как это мило.

СэллиБарнарда: Мама и папа не хотят, чтоб ты теряла голову.

Юни-сон: А ты у нас теперь медиасекретарь?

СэллиБарнарда: Мы не идеальная семья, но мы же семья все-таки?

Юни-сон: Не знаю. Ты мне скажи.

СэллиБарнарда: Нам нужен новый ковролин в гостиную и дорожка на лестницу. Хочешь, приезжай в Н-Дж, поможешь выбрать?

Юни-сон: А можно приехать с Ленни?

СэллиБарнарда: Делай что хочешь, Юнис.

Юни-сон: Шучу.

СэллиБарнарда: Так ты приедешь?

Юни-сон: Приеду. Но я не сяду рядом с папой и ни слова ему не скажу. Ленни употребляет такое слово — изувер. Папа — как малолетний изувер, лучше не обращать на него внимания.

СэллиБарнарда: Делай скидку. Он старается. У него на сердце нехорошо, мы должны его простить.

Юни-сон: Неважно.

СэллиБарнарда: Я серьезно. Юнис, тебе самой полегчает, если ты его простишь. Пора уже сосредоточиться на том, что в остальном мире происходит. Например, поможешь мне организовать комитет по снабжению палаточных городков, мы работаем в Коламбии и Нью-йоркском универе. На Томпкинс-сквер дела совсем плохи.

Юни-сон: А с чего ты взяла, что я им не помогаю?

СэллиБарнарда: А?

Юни-сон: Да ничего. Я прощу папу, когда ему будет 70 лет, дядя Чун проиграет все его деньги, он станет бездомным психом и обратится к нам с Ленни за помощью. И я тогда такая: ты меня, маму и Сэлли с говном мешал, но вот тебе денег, чтоб ты с голоду не помер.

СэллиБарнарда: Это чудовищно. Не может быть, чтоб ты даже думала такое.

Юни-сон: Эй, я шучу. Чувство юмора?

Юни-сон: Сэлли, ты тут? Я не знаю, что со мной сегодня. Я ужасно скучаю по Мён-хэ. В последний раз в ЛА я пыталась ей косу заплести, а она визжала: «Нет, имо Юнис!», типа, оставь меня в покое, ты моим волосам не командир!!! Она такая хорошенькая хрюшка. Наверное, когда опять увидимся, она будет дюйма на четыре выше. Не хочу, чтоб она вырастала.

Юни-сон: Сэлли? Ну Сэлли! Это из-за того, что я сказала про папу?

Юни-сон: Ну и пожалуйста. Скоро придет мой ПАРЕНЬ, будем вместе судака готовить.

Юни-сон: Сэлли, ты меня любишь?

СэллиБарнарда: Что?

Юни-сон: Я серьезно. Ты правда меня любишь? Ну, как человека. Не просто как старшую сестру, с которой положено брать пример.

СэллиБарнарда: Не хочу об этом. Конечно люблю.

Юни-сон: Наверное, я мало стараюсь.

СэллиБарнарда: Что ты несешь? Давай ты НАКОНЕЦ ЗАТКНЕШЬСЯ. Тошнит уже от тебя. ПРОШЛОЕ, ПРОШЛОЕ, ПРОШЛОЕ!!!

СэллиБарнарда: Ау? Юнис.

СэллиБарнарда: Юнис?

СэллиБарнарда: Ау.

Антивозгорание

Из дневников Ленни Абрамова

20 июля

Дорогой дневничок!

Ной сказал, летом случается день, когда солнце палит по широким проспектам под особым углом, и тогда весь город словно затоплен меланхоличным светом двадцатого века, даже самые прозаичные и нелюбимые здания ядерно вспыхивают на краю зрения, и в эту минуту хочется одновременно оплакивать некую потерю и бежать на улицу, приветствуя закат дня. Выходило, что это такой городской экстаз, и его стареющее лицо Ноя осторожно сияло, будто заимствуя этот самый свет. Я подумал, Ной эмоционирует, но его эппэрэт стоял в режиме ожидания, он не сливал — значит, довольно искренен. Мы сидели в кафе на Сент-Джордже, странным образом растроганные тем, что в мире, а тем более на Стэтен-Айленде еще остались кафе.

— Хорошо бы увидеть, — сказал я. — А когда это бывает?

— Мы пропустили, — сказал Ной. — В конце июня было.

— Ну, значит, через год.

Тут в нем заговорил подлинный медийный актер, и он сообщил мне, что через год, вероятнее всего, будет мертв. Что-то про Департамент возрождения, двухпартийцев, цены на биотопливо, падение уровня приливов — как тут за всем уследить? Это несколько подпортило эффект от рассказа об уличном свете. Хотелось сказать Ною, что не стоит напрягаться ради меня: мне он нравится как есть — в самый раз выше среднего, злой, но порядочный, в меру умный. Я вспомнил слона Сэмми из Бронксского зоопарка, его невозмутимо унылую морду, его приближение к смерти, хладнокровное и ненавязчиво душераздирающее. Может, об этом и болтал Ной, следуя за светом по городу. Гаснущий свет — это мы, и на краткий миг, что не успеет запечатлеться даже на экранах наших эппэрэтов, мы — прекрасны.

Кстати о свете: на этой неделе у меня был один светлый момент с Юнис. Я заметил, как она не без любопытства разглядывает мою Книжную Стену, точнее, выцветший мягкий переплет старого издания Милана Кундеры — там еще над Прагой летит шляпа, — и указательный пальчик замер над книжкой, словно готовясь нажать «Купи меня» на эппэрэте, а другие пальцы гладят обложку, может, даже наслаждаясь ее толщиной и необычным весом, ее относительным покоем и смирением. Увидев меня, она сунула книжку на полку и отошла к дивану, нюхая пальцы — не остался ли книжный запах, — и щеки ее алели. Но я знал, что ей, моей нерадивой торговке фразами, стало интересно, и я записал себе в актив еще одну победу — вторую после весьма удачного, по моему мнению, ужина с ее родителями.

Жизнь с Юни вполне ничего. Волнует, местами расстраивает. Спорим каждый день. Она никогда не сдается. Боец до последнего. Так куется человек, переживший несчастное детство. Такова независимость взросления, умение защитить себя, даже от фантомного недруга.

В основном мы спорили про светскую жизнь. Ее бы устроило тусоваться с подругами из Элдербёрда, только что вернувшимися в Нью-Йорк. Вроде бы славные девчонки, искрометные, но неуверенные в себе, мечтают о дорогих вещах и хоть какой индивидуальности, путают одно с другим, но по сути взрослеть не торопятся. Одна девушка, которая по правде ест, получила 500 с мелочью за Ебильность, и остальные обучают ее худеть. Все время щиплют ее, мажут кремами, пока она не начинает грустно блестеть на диване у меня в гостиной, и взвешивают ее, словно призового тунца на токийской пристани. Другая девочка предпочитает стиль «голая библиотекарша», и тело ее покрыто крайне мало чем, не считая очков, толстых, как мои противоштормовые окна; по-моему, смешно, если учесть, что даже престижный Элдербёрд недавно закрыл свою физическую библиотеку, — черт возьми, что же тогда эта девочка изображает? Потом они глушат розовое вино у нас (у нас!) на балконе — лица у всех симпатичные, опухшие, пьяные, все рассказывают длиннющие цикличные истории, которые задуманы как смешные, а в итоге пугают, — саги о дешевом эфемерном мире, где что ни день все друг друга запросто предают, а на женщин порой ссут у всех на глазах. Я завидовал их молодости и боялся за их будущее. Короче говоря, девицы возбуждали меня и будили отцовские чувства, а это неудачный коктейль.

Я сказал Юнис — небрежно и с обаятельнейшей утконосьей ухмылкой, — что следующие две недели на светском фронте будет напряженно. Джоши умоляет познакомиться с ней и ждет нас в субботу у себя дома. Затем в понедельник у Грейс и Вишну вечеринка на Стэтен-Айленде, где будет официально объявлено о беременности.

— Я понимаю, что ты, типа, не светская львица, — сказал я.

Но она уже отвернулась, и сердитые острия ее лопаток преградили путь моей ласковой руке.

— Твой босс, — сказала она, — хочет познакомиться со мной?

— Он любит молодежь. Сам в подростка превращается.

— Эта сука Грейс зовет нас к себе? Зачем? Снова надо мной посмеяться?

— Да ты что? Грейс тебя любит!

— Наверняка хочет, чтоб я была ей младшей сестренкой. Нет уж, Лен, спасибо.

— Она правда тебя любит, Юнис. Хочет подыскать тебе работу в Рознице. Говорила, что ее соседка по принстонской общаге, может, знает про стажировки в «Падме». — Трижды, когда мы кратко, по касательной затрагивали будущую работу Юнис и ее участие в оплате растущего счета за кондиционер ($ 8230 в долларах, только за июнь), она упоминала работу в Рознице. Как и все ее элдербёрдские подруги. Ну еще бы. Кредит для мальчиков, Розница для девочек.

— Ты не понимаешь, Леонард.

Больше всего на свете ненавижу эту фразу. Я понимаю. Не все, но многое. А о том, чего не понимаю, хочу узнать больше. Если б Юнис попросила, я бы на работе взял целую неделю отпуска, сослался бы на семейные обстоятельства (и, собственно, не соврал бы) и слушал ее рассказы. Поставил бы между нами коробку бумажных салфеток и тарелку благостного мисо, вынул бы эппэрэт, все бы записал, вычислил, где болит, внес разумные предложения, исходя из собственного опыта, стал бы великим специалистом по Пакам.

— Я банкрот, — сказала она.

— Что?

— Мне нечего надеть. И у меня толстая попа.

— Ты весишь восемьдесят три фунта. На Грэнд-стрит все оборачиваются в восхищении, дабы узреть твою попу. У тебя три шкафа туфель и платьев.

— Восемьдесят шесть. И у меня ничего нет на лето, Ленни. Ты меня вообще слушаешь?

Мы еще немножко поругались. Она ушла в гостиную и принялась тинкать — сидит по-турецки, мертвая улыбка, нарочитые вздохи, мои мольбы все пронзительнее. В конце концов мы достигли некоего компромисса. Пойдем в Розничный коридор ООН, купим обновки нам обоим. Я покрою стоимость ее нарядов на 60 %, а остальное она возьмет из родительского Кредита. Компромисс, говорю же.

В РКООН я прежде не бывал. Розничные коридоры всегда меня пугали, а это ведь, кажется, крупнейший. В Коридоре, который два года назад вырыли на Юнион-сквер, все выглядели лучше и существенно моложе меня. Я люблю ходить с Грейс в оригинальные лавочки на Стэтен-Айленде, хотя клиентура там постарше и седины у них в волосах побольше — эти люди выросли в благородных бруклинских районах Гринпойнт и Бушвик, а потом были вытеснены на Стэтен-Айленд.

Я запаниковал, едва мы добрались до ООН: человеческие скопления изливались из подземной парковки на семи уровнях; демонстрационные товары извергали информацию, затоплявшую мой эппэрэт соблазнительными данными; ссудобомбисты бросались на меня, увидев мой превосходный Кредитный рейтинг; над головой гигантские растяжки ДВА «Америка славет [sic] своих транжир», изображающие девушку, которую Юнис знала по старшим классам, — девчонка выжулила себе кучу Кредитных линий и умудрилась купить шесть весенних коллекций, а также дом.

Остаточный свет заходящего солнца тек сквозь стеклянную крышу РКООН, и стальные балки в сотнях футов над нами блестели, точно ребра страшного зверя. По-моему, здесь раньше проходили совещания Совета безопасности, хотя могу ошибаться. За год моих римских каникул Америка, похоже, затвердила свой урок по накладным расходам и закрыла традиционные торговые центры. Процветающие Розничные коридоры должны имитировать североафриканские базары стародавних времен: их единственная задача — быстрый обмен товарами и услугами, только без заунывных торгашеских криков и запаха мандаринового пота.

Карта местности Юнис не требовалась. Она вела, а я шел следом мимо товаров, сплошь покрывавших бескрайний этаж, — один магазин превращался в другой, стойка за стойкой, дальше снова стойки, подходишь, оглядываешь, обдумываешь, уходишь. Знаменитые бюстгальтеры «Сааами» без сосков, которые Юнис показывала мне на «ПОПЫшности», прославленные корсеты «Падма», как у польской порнозвезды в «ЖопоДокторе». Мы остановились посмотреть на консервативные летние вечерние платья «МолодаМанда».

— Мне понадобятся два, — сказала Юнис. — Одно на вечеринку твоего босса и одно к этой суке Грейс.

— У босса будет не вечеринка, — сказал я. — Выпьем пару бокалов вина и закусим морковкой и черникой.

На это Юнис не обратила внимания — она занялась делом. Сначала поискала в эппэрэте, как эти вещи продаются по всему миру. Затем принялась перебирать черные, на вид одинаковые платья на круговой стойке. Щелк, щелк, щелк — каждая вешалка стукалась о предыдущую, точно бухгалтерские счеты стучат. На каждое платье она тратила меньше секунды, но каждая секунда была полнее, чем долгие часы, проведенные на «ПОПЫшности» за разглядыванием тех же самых вещей: каждая секунда была столкновением с реальностью. Лицо у Юнис было суровое, сосредоточенное, рот слегка приоткрыт. Вот она, неуверенность выбора, боль жизни без истории, боль стремления к высотам. Этот мир превращал меня в букашку, вгонял в трепет своей религиозностью, своими попытками извлечь смысл из предмета, содержащего главным образом нитки. Ах, если бы красота объясняла этот мир. Если бы лифчик без сосков решал все проблемы.

— У них либо нет нулевого размера, — сказала Юнис, дойдя до последнего платья, — либо эта глупая вышивка по подолу. Делают вид, будто они стильнее «ПолнойКапитуляции», у которой разрез вдоль промежности. Пошли в «Лукожу».

— Там же эти прозрачные джинсы? — сказал я. И вообразил, как Юнис являет случайному прохожему вульву и зад, переходя запруженную Деланси-стрит, и водители с нью-джерсийскими номерами в изумлении опускают затемненные стекла. Мне хотелось защитить ее минималистскую комплектацию, но и без привкуса эротизма не обошлось, не говоря уж о вопросах социального статуса. Люди увидят ее крошечную посадочную полосу и выше оценят меня.

— Да нет, обормотина, — сказала Юнис. — Эти джинсы — только через мой труп. У них нормальные платья тоже есть.

— А, — сказал я. Фантазия закончилась, и удивительно, до чего я был счастлив тем, что рядом со мной эта консервативная девочка. Мы одолели полкилометра витрин и добрались до магазина «Лукожи». В самом деле, там обнаружилось несколько стоек с вечерними платьями, довольно откровенными в районе декольте, но явно непросвечивающими. Посреди магазина усталые и расстроенные женщины перебирали застывшие пустые шкурки фирменных прозрачных джинсов.

Юнис защелкала вешалками, и к ней подошла сотрудница Розницы. Мой эппэрэт мигом проскочил потоки данных, что накатывали из покупателей, точно грязный прибой на некогда первобытные берега, и сфокусировался на Маккей Уотсон. Она была прекрасна, эта сотрудница Розницы. Высокая, с прямой шеей, ясные и подлинные глаза говорили о врожденной честности — мол, зачем мне себя выдумывать, когда у меня такая биография? Я гладил данные Маккей, разглядывая «Лукожу», облегавшую ее стройное, тяжеловатое в бедрах тело — на ней были полупрозрачные джинсы, отчасти скрывавшие гениталии, отчего те походили на картину импрессионистов, которую надо разглядывать, отойдя подальше. Окончила университет Тафтса, специализировалась на международном праве, вторая специализация — теория Розницы. Родители — преподаватели на пенсии, живут в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, где она и выросла (детские Изображения рассеянной, но ласковой Маккей, обнимающей банку апельсинового сока). Сейчас парня нет, но с последним другом, честолюбивым Медиасамцом из Грейт-Нека, предпочитала позу «женщина сверху».

Юнис и Маккей вербализовали. Обсуждали они одежду, и следить за разговором мне удавалось с трудом. Обсуждались детали некоего платья из ненатурального материала. Объем талии, стрейч, не стрейч. Состав — 7 % эластана, 2 % полиэстера, третий размер, 50 % вискозы.

— Не обработано гидроксидом натрия.

— Я покупала то, что с разрезом слева, и оно было стрейч.

— Можно изнутри смазать подол вазелином.

Юнис положила ладонь на ярко-белый локоть Розничной девушки — интимный жест, я видел его лишь однажды, с одной ее элдербёрдской подругой, пухлой серьезной девушкой с низкой Ебильностью. Я услышал забавные ретро-выражения, типа «ДЯШ» (это означает «да я шучу») и «без дураков» (а это — что не шучу). Услышал знакомые «ПЕМ» и «ЯДМОСОВ!», но также «ПРП!», «КФГ!», «ПМБ!» (приступ морской болезни?), «ГД!» и более универсальное «Симпотно!». Так уж люди теперь разговаривают, подумал я. Ощути чудо мгновения. Посмотри, как твоя любимая тянется к миру.

Она купила два вечерних платья за 5240 долларов в юанях, из которых я уплатил три тысячи. Я прямо чувствовал, как скрежещет моя долговая нагрузка, как она сбрасывает пару пунктов, как бессмертие еще на несколько отметок отодвигается в невероятие, но все это не сравнится с ударом по яйцам на 239 000 долларов в юанях, который я получил от Говарда Шу.

— Может, стоило узнать, не устроит ли она тебя работать в «Лукожу»? — спросил я, когда мы вышли из магазина.

— Да ты что? — сказала Юнис. — Ты знаешь, какие в РКООН нужны оценки? И у нее идеальное тело. Красивая круглая попа, а сверху как мальчик. Сейчас самый писк.

Я об этом как-то не подумал.

— У тебя оценки и внешность ничуть не хуже, — сказал я. — Хоть бы адрес на «Тинах» взяла. Она могла бы стать хорошей подругой.

— Спасибо, папочка, — сказала Юнис.

— Я просто…

— Ладно, тш-ш… Теперь твоя очередь. Дышащие ткани сотворят с моими кокири чудеса.

И мы погрузились в блестящее оскорбление красного дерева под названием «МолодаМанда для мужчин».

— У тебя слабый подбородок, — сказала Юнис, — а эти твои рубашки с большими высокими воротниками только подчеркивают, какой он слабый. Мы тебе купим что-нибудь с вырезом и однотонные футболки. Полосатые хлопковые рубашки, такие, посвободнее — они скроют дряблую грудь, и сделай себе одолжение, ладно? Кашемир. Ты этого заслуживаешь, Лен.

Она заставила меня закрыть глаза и щупать разные ткани. Она одела меня в свободные джинсы «МолодаМанда» и сунула руку мне в промежность — проверить, дышат ли гениталии.

— Все дело в комфорте, — пояснила она. — И в том, чтобы чувствовать себя и вести себя как тридцатидевятилетний человек. Которым ты, насколько я знаю, и являешься. — Я различал в ней все ее семейство — грубое, насмешливое, не умеет поддержать, однако делает свое дело, ведет себя соответственно, проверяет, хватит ли места моим гениталиям, сохраняет лицо. За горами, гласит старая корейская пословица, которую однажды процитировала мне Грейс, другие горы. Мы только начали.

Когда я пошел в примерочную, малолетний продавец сказал мне:

— Я передам вашей дочери, что вы там, сэр. — И я не обиделся, что меня приняли, видимо, за приемного отца Юнис, но затрепетал перед своей девочкой, затрепетал, ибо каждый день, что мы проводим вместе, она закрывает глаза на ужасную эстетическую пропасть, разделяющую нас. Этот шопинг — не только ради меня или ради нее. Это ради нас как пары. Ради нашего совместного будущего.

Я ушел из «МолодаМанда» с покупками на десять тысяч юаней. Моя долговая нагрузка неистово мигала словами «Производится перерасчет», что отпугнуло рой ссудобомбистов, надеявшихся всучить мне еще денег. На Кредитном столбе на 42-й улице отобразился мой рейтинг: 1510, упал на десять пунктов. Пускай я стал беднее, однако меня уже не принять за престарелого псевдохип-стера, каким я вошел в РКООН три часа назад. Теперь я вполне мог сойти за мужчину.

И более того. Я стал выглядеть здоровее. Дышащая ткань сбросила мне года четыре биологического возраста. На работе Приемные спрашивали, не прохожу ли я дехронификацию. Я сдал анализы, и на Табло захлопала крылами моя статистика: уровни АКТГ и кортизола рухнули, а комментарий превратился в «беззаботный и вдохновляющий немолодой джентльмен». Даже Говард Шу подошел к моему столу и позвал обедать. К тому времени Джоши еженедельно посылал Шу в Вашингтон на своем частном самолете. Ходили слухи, что Шу летает в Белый дом, а то и к кому повыше.

— Рубенштейн, — икали сотрудники, прикрывая рты. Мы ведем переговоры аж с двухпартийцами! Правда, о чем мы с ними переговариваемся, я понятия не имел.

Но я уже не боялся Шу. За обедом я выиграл у него в гляделки, щупая пуговицы на манжетах полосатой хлопковой рубашки, которая действительно скрывала мою отвисшую мужскую грудь. Мы сидели в людном кафетерии, пили минеральную воду, которую сами подщелочили за столом, и ели какие-то рыбные катышки.

— Сожалею, что мы плохо начали, когда ты вернулся из Рима, — выдавил Шу. Его внимательные глаза плавали в дымке данных с его эппэрэта.

— Ничё, — сказал я.

— Я сейчас сообщу тебе нечто конфиденциальное.

— Как хошь, — сказал я. — Вербализуй мне, друг.

Шу вытер рот, как будто я туда плюнул, затем вновь нацепил товарищескую маску.

— Велик шанс, что будут беспорядки. Перестройка. Серьезнее, чем недавние мятежи. Не знаю точно, когда. Это поданным «Вапачун-Разведки». У них там военные игры.

— Первым делом безопасность, — сказал я, изображая скуку. — Чё творится, Шустер?

Шу вновь погрузился в грезы над своим эппэрэтом. Я сделал то же самое, прикинувшись, будто это серьезно и по работе, хотя на самом деле ГлобалСледил за местоположением Юнис. Она была, как всегда, в кв. Е-607, д. 575 по Грэнд-стрит, у меня дома, над своим эппэрэтом, а между тем ее подсознание пропитывали мои книги и мебель середины двадцатого века. Всегда можно рассчитывать, что она там, и это мне нравилось — узколобо, я понимаю. Моя маленькая домохозяйка! Она тоже следила за мной, секунда за секундой, подозревала неладное, если я сбивался с пути каждодневной рутины, делал крюк ради незапланированной встречи в баре с Ноем или Вишну или прогулки в бескровной части Центрального парка с Грейс. Юнис подозревала меня, ей было не все равно — и это мне тоже нравилось.

— Не будем о том, что может случиться, — сказал Шу. — Я просто хочу, чтобы ты знал: «Постжизненные услуги» тебя ценят. — Он слишком рьяно глотнул воды и закашлял в ладонь. У нас одинаковое образование, одинаковый опыт работы, но на кончиках пальцев у него мозоли, словно по выходным он волонтерствует на вязальной мануфактуре. — И мы заботимся о твоей безопасности.

— Тронут, — сказал я, ни капли не притворяясь. Всплыло воспоминание о старших классах — о том дне, когда выяснилось, что любительнице поэзии, тоненькой, обаятельной хромоножке помладше меня, к которой я питал расположение, я тоже нравлюсь.

Говард кивнул.

— Мы на твой эппэрэт закачали обновления. Увидишь подразделения Национальной гвардии, наставь на них эппэрэт. Появится красная точка — значит, они сотрудники «Вапачун-ЧС». Ну, знаешь, — он попытался улыбнуться, — хорошие парни.

— Не понял, — сказал я. — А с настоящей Национальной гвардией что случилось?

Но на это Говард Шу не ответил.

— Девчонка у тебя в эппэрэте, — сказал он, кивая на Изображение Юнис, что плавало у меня по экрану.

— Юнис Пак. Моя подруга.

— Джоши сказал, если что случится, непременно будь с ней.

— Ну а то, — сказал я. Джоши помнит, что я влюблен, — это приятно.

Шу эдак шутливо отсалютовал мне стаканом. Потом откинулся на спинку стула и принялся так мощно заглатывать воду, что наш мраморный в прожилках стол заходил ходуном, а деловые люди поблизости заозирались на этого человечка, похожего на маленький бурый орех, натужно хихикая над такой демонстрацией силы. Но они тоже его боялись.

После обеда с Шу я шел от станции «Эссекс-стрит» до своего кооператива, что раскинулся у реки, и чувствовал себя гигантом. С тех пор как Юнис выбрала мне новые шмотки, я одержимо СЭКСил всех девчонок, что мне попадались: красивых, средненьких, худых, худых как щепки, белых, бурых, черных. Видимо, все дело в моей самоуверенности, ибо Характер у меня дорос до 700, а Мужская Привлекательность перевалила за 600, так что в замкнутом пространстве — скажем, в автобусе М14, где стайка модноидов пасется среди умирающего старичья, — я порой оказывался в центре списка по Мужской Привлекательности, скажем, пятым из девяти или десяти. Я хотел бы описать тебе это совершенно незнакомое чувство, дневничок, но боюсь скатиться к проповеди. Это все равно что заново родиться. Как будто Юнис воскресила меня на ложе, покрытом шерстью и хлопком.

Но уговорить Юнис встретиться с Джоши оказалось нелегко. В ночь накануне поездки к нему она не могла уснуть.

— Я не знаю, Лен, — шептала она. — Я не знаю, не знаю, не знаю.

Она надела длинную атласную ночную рубашку двадцатого века, подарок матери, предоставлявший воображению справляться как пожелает, а не «ПолнуюКапитуляцию», как обычно.

— Мне кажется, ты меня заставляешь, — говорила она. — Мне кажется, ты на меня давишь. Мне кажется, мы торопим события. Может, лучше мне вернуться в Форт-Ли. Может, тебе нужна настоящая взрослая женщина. Мы оба с самого начала понимали, что я тебе сделаю больно.

В темноте я нежно погладил ее по спине. Изобразил свой фирменный спектакль — поскреб по матрасу, точно загнанная в угол крыса, и двусмысленно зарычал.

— Перестань, — сказала она. — Зоопарк закрывается.

Я прошептал все, что от меня требовалось. Всякие жемчужины поп-психологии. Ободрения. Взял на себя долги и ответственность. Она не виновата. Может, это я виноват. Может, я лишь продолжение ее отца. Вся ночь ушла на ее вздохи и мой шепот. Когда солнце выползло на крыши «Домов Владека», а потрепанный американский флаг захлопал на летнем ветру, мы наконец уснули. Проснулись в пять вечера, едва не пропустили машину, которая должна была доставить нас в Верхний Вест-Сайд. Молча оделись, и когда я было взял ее за руку в сверкающем лимузине «хёндэ» — вероятно, то был его первый выезд в свет, — она вздрогнула и отвернулась.

— Ты красавица, — сказал я. — Какое платье.

Молчание.

— Прошу тебя, — сказал я. — Джоши очень важно с тобой познакомиться. И мне важно. Просто будь собой.

— То есть кем? Тупицей. Занудой.

Мы срезали через Центральный парк. Наверху, как всегда по выходным, кружили вооруженные вертолеты, внизу движение было редким и свободным, и влажный ветер колыхал верхушки бессмертных деревьев. Я вспомнил, как мы поцеловались на Овечьем лугу в тот день, когда она ко мне приехала, как я целую сотню медленных мгновений прижимал к себе этого человечка и все это время думал, что смерть вообще ни при чем.

Дом, где живет Джоши, стоит в переулке между Амстердам и Коламбус — двенадцатиэтажный верхневестсайдский кооператив, ничем не примечательный, если не считать двух национальных гвардейцев, которые обрамляют вход и взмахами винтовок сгоняют прохожих с тротуара. Щит ДВА на повороте призывал нас отрицать оного щита существование и подразумевать согласие. Джоши говорил, эти люди за ним следят, но даже я понимал, что они телохранители. На эппэрэте появилась красная точка и слова «Вапачун-ЧС». Хорошие парни.

Крошечный вестибюль заполнял собою обаятельно грузный доминиканец в поблекшей серой форме.

— Добрый вечер, мистер Ленни, — не без труда просипел он. Мы часто с ним сталкивались в те времена, когда я теснее дружил с Джоши, когда работа не пожирала нас целиком и мы вполне могли зайти в парк и съесть бублик или забежать в Линкольн-центр на какую-нибудь тягостную иранскую киношку.

— Раньше здесь жила еврейская интеллигенция — очень-очень давно, — сказал я Юнис в лифте. — Наверное, потому Джоши здесь и поселился. Из ностальгии.

— Это кто? — спросила она.

— Кто?

— Еврейская интеллигенция.

— Ну, евреи, которые много думали про жизнь, а потом писали книжки. Лайонел Триллинг[74], например.

— Они основали этот бессмертный бизнес твоего босса?

Я готов был расцеловать ее в холодные напомаженные губы.

— В некотором смысле, — сказал я. — Они родились в бедных семьях, много всего перенесли и насчет смерти иллюзий не питали.

— Видишь, вот поэтому я и не хотела ехать, — сказала Юнис. — Я ничего такого не знаю.

Двери старомодного лифта симфонически открылись. Мускулистый юноша в футболке и джинсах выволакивал из квартиры Джоши тяжелый мешок с мусором — лица юноши не видно, в бритой голове отражается тусклый свет типичных местных интерьеров. Двоюродный брат, если правильно помню. Джерри, кажется, или Лэрри из Нью-Джерси. Он уже оборачивался, и я протянул руку.

— Ленни Абрамов, — сказал я. — Мы, по-моему, встречались на Хануку у вашего отца в Мемаронеке.

— Резус? — спросил он. Знакомая щеточка усов приветственно дернулась. Это не двоюродный из Мэтэвэна. Это дехронификация в действии. Передо мной стоял сам Джоши Голдманн, чье тело, спасибо обратной инженерии, реверсировалось в клубок сухожилий и движения только вперед.

— Господи боже, — сказал я. — Кто-то зачастил к Индейцам. То-то я тебя всю неделю в конторе не видел.

Но обновленный Джоши больше не замечал меня. Он дышал тяжело и размеренно. Его рот приоткрылся.

— Приветик, — сказали его губы.

— Здравствуйте, — сказала Юнис. — Ленни, — начала она.

— Ленни, — рассеянно повторил Джоши. — Простите. Я…

— Юнис.

— Джоши. Входите. Прошу. — Когда она входила, он оглядел ее, впился взглядом в слегка загорелые плечи под бретельками вечернего платья, затем посмотрел на меня с онемелым пониманием. Юность. Якобы свободный поток энергии. Красота без нанотехнологий. Если б он только знал, как она несчастна.

Мы вошли в гостиную — скромную, как и вся квартира. Синие бархатные диваны «ар деко». Плакаты молодости — фантастические фильмы, гривастые актрисы, актеры с лепными подбородками — в консервативных дубовых рамках: мол, прошли проверку временем и оказались если не шедеврами, то по крайней мере важными артефактами. Одни названия чего стоят. «Зеленый сойлент». «Побег Логана»[75]. Вот они, истоки Джоши. Антиутопическое богатое среднеклассовое детство в нескольких элитных американских пригородах. Полное погружение в «Научно-фантастический журнал Айзека Азимова»[76]. Двенадцатилетний пацан впервые постигает бессмертие, ибо подлинный предмет научной фантастики — смерть, а не жизнь. Конец всего. Абсолютность конца. Любовь к себе. Нежелание умирать. Желание жить, хоть и неясно зачем. В изумлении смотришь в ночное небо, в черную вечность космоса. Ненавидишь родителей. Жаждешь их любви. И уже в тревоге ощущаешь, как проходит время, потрясенно воешь в ванной от горя по покойному шпицу (он был первым последователем Джоши, единственным лучшим другом и умер от рака на газоне в Чеви-Чейзе).

Юнис густо краснела посреди гостиной, и кровь волнами приливала к ее щекам. Я сделал нечто такое, чего сам от себя не ожидал. Я нарушил этикет, подошел к ней и поцеловал в ухо. Отчего-то мне хотелось, чтобы Джоши понял, как сильно я ее люблю, понял, что корень этой любви — не только в молодости (вероятно, единственном, что интересовало в Юнис его самого). Два человека, составляющие мою вселенную, смущенно от меня отвернулись.

— Я так рад, — пробормотал Джоши. — Я так рад наконец-то с тобой познакомиться. Блин. Ленни столько о тебе говорит.

— Ленни вообще говорит много, — удачно пошутила Юнис.

Я обхватил ее за плечи и почувствовал, как она дышит. Джоши выпрямился, и я увидел его мышечный тонус, глубоко прошитую сосудами реальность его будущего тела — микроскопические машины зарывались в него, исправляли ошибки, перенаправляли, перенастраивали, переустанавливали одометры в каждой клетке, и он излучал скороспелый детский свет. Из нас троих один я активно умирал.

— Ну ладненько, давайте-ка займемся винной вкусняшкой, — сказал Джоши. Засмеялся — на редкость фальшиво — и убежал на свой изобильный камбуз.

— Я его никогда таким не видел, — сказал я Юнис.

— Он на тебя похож, — ответила она. — Большой ботан. — Я улыбнулся, радуясь, что она понимает нашу с ним общность. Из нас троих получилась бы семья, мелькнуло у меня в голове, хотя моя роль в ней неясна. Юнис смахнула волосы с моего лба, разгоревшись лицом от сосредоточенности, мазнула блеском по моим потрескавшимся губам. Одернула мне летнюю рубашку, чтобы лучше сидела под легким кашемировым пуловером. — Сделай вот так, — сказала она и потрясла руками. — А теперь одерни рукава.

Джоши вернулся и вручил ей бокал вина; мне пурпурный аромат достался в кружке.

— Прости за кружку, Ленни, — сказал Джоши. — Мою уборщицу задержали на КПП ДВА на УМ.

— Где-где? — переспросил я.

— На Уильямсбергском мосту, — пояснила Юнис. Они с Джоши закатили глаза и засмеялись — да, аббревиатуры мне по-прежнему не даются. — У вас очень красивая квартира, — сказала Юнис. — Эти плакаты, наверное, миллиарды стоят. Такое старое все.

— Включая хозяина, — сказал Джоши.

— Нет, — ответила она. — Вы отлично выглядите.

— Да и ты тоже.

Я лишний раз одернул рукава.

— Давайте я вам тут все покажу, — сказал Джоши. — Моя специальность — двухминутные экскурсии.

Мы зашли в его захламленный «творческий кабинет». Юнис уже почти допила вино и теперь изобретала способ стереть пурпур с губ посредством пальца и прозрачного зеленого желе из тюбика.

— Это кадр из моего моноспектакля, — сказал Джоши. На Изображении в рамке он был в арестантской робе, а на шее у него висело огромное чучело альбатроса. Сейчас он выглядел на тридцать лет моложе, а Изображению лет десять, не меньше. Сбросил четыре десятка. Полжизни исчезло.

— Пьеса называлась «Материнские грехи»[77], — подсказал я. — Очень смешная, очень глубокая.

— На Бродвее ставилась? — спросила Юнис.

Джоши засмеялся.

— Ага, как же, — сказал он. — Дальше этого мерзотного клуба в Деревне не прошла. Но мне плевать было на успех. Креативность, работа с сознанием — вот мой рецепт долголетия. Перестанешь думать, перестанешь задавать вопросы — подохнешь. Легче легкого. — Он потупился, видимо, сообразив, что это выступление продавца, а не вождя. При Юнис он нервничал — сразу видно. У нас в «Постжизненных услугах» нет недостатка в привлекательных женщинах, но от их повальной самоуверенности они все на одно лицо. Кроме того, Джоши всегда говорил, что пока бессмертие не «обеспечено железно», у него нет времени на романы.

— Это вы сами нарисовали? — спросила Юнис, показывая на акварель: на рисунке безымянная сила разрывала натрое обнаженную старуху, обвислые груди летели в разные стороны, и удерживал фигуру только темный холмик лобка.

— Очень красиво, — сказал я. — Просто Эгон Шиле[78].

— Это называется «Клеточный распад», — сказал Джоши. — Я нарисовал штук двадцать вариантов, и все совершенно одинаковые.

— Она немножко напоминает вас, — сказала Юнис. — Мне нравятся тени под глазами.

— Ну в общем… — сказал Джоши и застенчиво скрипнул горлом. Мне всегда было неловко смотреть на портреты его матери, как будто я зашел в ванную и застал собственную мать, когда она поднимала свою усталую корму со стульчака. — А ты рисуешь?

Юнис закашлялась. Появилась Улыбка Великого Смущения, и стыд высветил ее веснушки четким рельефом.

— Я училась, — еле выдохнула она. — В Элдербёрде. Курс рисования. Ничего особенного. Я не умею.

— Я не знал, — сказал я. — Что ты училась рисовать.

— Это потому что ты никогда меня не слушаешь, обормотина, — прошептала она.

— Я бы посмотрел на твои рисунки, — сказал Джоши. — Я скучаю по живописи. Она меня очень успокаивала. Можем собраться как-нибудь и вместе поучиться.

— Или можешь пойти на курсы в Парсонс, — предложил я Юнис. Я представил, как они вдвоем, живая и бессмертный, вместе создают что-то, Изображение, «произведение искусства», как раньше выражались, — и мне тотчас стало жалко себя. Ах, если б у меня была склонность к карандашу и краскам. Почему я обречен страдать от этой древнееврейской словесной болезни?

— Пожалуй, мы оба можем пойти на курсы в Парсонс, — сказал ей Джоши. — Ну, типа, вместе.

— Но у кого есть время? — рискнул я.

Мы вернулись в гостиную, где Джоши и Юнис опустились на уютный изогнутый диван, а я примостился напротив на кожаной оттоманке.

— Будем здоровы, — сказал Джоши, кружкой чокаясь с длинноногим бокалом Юнис. Они улыбнулись друг другу, и она повернулась ко мне. Пришлось встать, подойти к ним и завершить ритуал. А затем снова садиться. В одиночестве.

— Будем здоровы, — сказал я, едва не разбив Джоши кружку. — За моих самых любимых людей.

— За свежесть и юность, — сказал Джоши.

Они заговорили. Джоши расспрашивал ее о жизни, а она отвечала по своему обыкновению невнятно: «Ага», «Наверное», «Ну как бы», «Может быть», «Я пыталась», «У меня не получается», «Я ничего не умею». Но она радовалась беседе, была внимательна — я редко видел ее такой, — и придерживала прядь, упавшую на плечо. Она толком не умела вести разговор с мужчиной, без злости, без флирта, но старалась, фильтровала, выдавала как можно меньше, и однако же хотела угодить. Она тревожно поглядывала на меня, щурилась — ей мучительно было думать, мучительно отвечать, — но тревога спадала по мере того, как Джоши подливал вина — мы все уже превысили максимальную дозу в два бокала ресвератрола, — и скармливал ей тарелку черники и моркови. Он предложил сварить шмали в чайнике зеленого чая — годами этого не делал, — но Юнис вежливо ответила, что марихуану не курит, что это, конечно, извращение, но от марихуаны ей грустно.

— Я бы не отказался, — встрял я, но предложение явно испарилось.

— Почему вы зовете Ленни Макакой-Резусом? — спросила Юнис.

— Похож, — ответил Джоши.

Юнис крутанула эппэрэт и, когда на экране появилось искомое животное, закинула голову и расхохоталась, как на моей памяти хохотала только с элдербёрдскими подружками, честно и весело.

— Абсолютно, — сказала она. — Руки длинные, а в середине, типа, скукоженный. На него так трудно покупать одежду. Вечно приходится учить его, как… — Описать она не смогла, только раскинула руки.

— Одеваться, — договорил я.

— Он быстро учится, — сказал Джоши, глядя на нее, рассеянно нащупывая вторую бутылку вина, послушно стоявшую у ног. Я протянул кружку за добавкой. Мы продолжали напиваться. Я поплотнее уселся на влажную кожаную оттоманку — поразительно, сколь равнодушен Джоши к обстановке. За все годы знакомства не купил ни единого предмета мебели. Столько лет один, без детей, без американского изобилия, посвятил себя единственной идее, чье воплощение сидело сейчас в футе от него, подогнув под себя ногу — знак того, что ей полегчало. Джоши умеет дать понять, что не сделает больно. Даже когда делает.

Они вели молодежный разговор: «ЖопоДоктор», девичьи порки, новая вьетнамская порнозвезда Фуонг «Хайди» Бля. Употребляли слово «жопутана» и подростковые аббревиатуры, типа «ТЖВ» и «ВСМ», от которых на ум приходили высокоскоростные европейские поезда. Гладколицый Джоши, чье тело играло новыми мускулами и послушными нервными окончаниями, раскраснелся от вина, склонился вперед, точно ракета в воздухе, и душа его, надо думать, переполнялась инстинктами юности, жаждой коннекта во что бы то ни стало. Будет ли он скучать по старости, еретически подумал я. Не затоскует ли его тело о своей истории?

— Я ужасно хочу рисовать, но я ничего не умею, — говорила Юнис.

— Наверняка умеешь, — ответил Джоши. — У тебя такое чувство… стиля. И экономность. Достаточно на тебя посмотреть!

— Одна училка в колледже говорила, что у меня получается, но она просто была лесба.

— ОБМ, давай ты прямо сейчас что-нибудь набросаешь?

— Да ни за что.

— Абсолютно. Давай. Сейчас бумагу принесу. — Он кулаками оттолкнулся от дивана, вскочил и помчался в кабинет.

— Стойте, — крикнула ему вслед Юнис. — Ужас какой. — Она обернулась ко мне. — Я боюсь рисовать, Лен. — Но она улыбалась. Они разыгрались. Напились. Она ринулась за Джоши, и я услышал резкий молодой вскрик — толком не разобрал, чей. Я перешел на диван и сел на место Джоши, впитывая тепло моего господина. Темнело. За окном маячили водонапорные башни и голые стены когда-то высоких зданий, что тянулись до стеклобетонного задника строительства по берегам Хадсона. Мой эппэрэт терпеливо отчитывался о ценах на недвижимость и сравнивал их с БКГШ-Лондоном и Шанхаем. Я прижал к губам бутылку вина, затопил организм ресвератролом и понадеялся, взмолился: пусть к обратному отсчету моей жизни прибавится еще несколько лет. В гостиную вернулся Джоши.

— Она не разрешила смотреть, — сказал он.

— Она правда рисует? — спросил я. — Руками? Не на эппэрэте?

— Еще как, корешок! Ты что, собственную подругу не знаешь?

— Она со мной ужасно застенчивая, — сказал я. — И КТС, Гризли, уже никто не говорит «корешок».

Джоши пожал плечами:

— Молодость есть молодость. Молодая речь, молодая жизнь. Кстати, как твой водородный показатель?

Она вышла, красная, но счастливая, прижимая альбом к груди.

— Не могу, — сказала она. — Это глупость. Я все порву!

Мы, как полагается, запротестовали, заглушая друг друга громом баритонов, а Джоши застучал кружкой по кофейному столику, точно охрипший студент на собрании братства. Застенчиво, однако не без кокетства, позаимствованного, надо полагать, из старых телесериалов про женщин на Манхэттене, Юнис Пак протянула Джоши альбом.

Она нарисовала обезьяну. Резуса, если я не ошибся. Выкаченная седая грудь, длинные уши как сердечки, совершенно черные лапки изо всех сил цепляются за ветку, на макушке седой завиток, на лице гримаса, выдающая игривый ум и удовольствие.

— Как точно, — сказал я. — Как подробно. Ты посмотри на эту листву. Юнис, ты замечательная. Я поражен.

— Да уж, Лен, она тебя один в один сняла, — сказал Джоши.

— Меня? — Я снова вгляделся в обезьянье лицо. Красные потрескавшиеся губы и буйная щетина. Утрированный нос, кончик и переносица блестят, к голым вискам тянутся ранние морщины; кустистые брови, которые сойдут за отдельных существ. Если посмотреть под другим углом, если передвинуть альбом в полутень, вместо удовольствия в полноватом обезьяньем лице читалось желание. Это был мой портрет. В виде макаки-резуса. Влюбленной макаки-резуса.

— Ух ты, — сказал Джоши. — Как это медийно.

— Это ужасно, — сказала Юнис, — двенадцатилетняя девочка нарисовала бы лучше, — но в голосе ее не хватало убежденности. Мы оба на прощание обняли Джоши. Некоторое время он целовал Юнис в щеки, затем наскоро похлопал меня по плечам. Предложил нам на дорожку по стаканчику и клубнику с севера штата. Вызвался проводить до первого этажа и переговорить с вооруженными людьми. Он стоял в дверях, цепляясь за косяк, и глядел, как мы уходим. В это последнее мгновение, в эту минуту расставания я увидел его в профиль, различил скопление лиловых вен, и он вновь будто внезапно постарел — будто страшный рентген высветил все то, что бурлило под этой роскошной новой кожей и в глубине сияющих молодых глаз. Мне мало было этого глупого мужского прощания. Хотелось обнять Джоши, утешить. Если он все-таки провалит дело своей жизни, кто из нас будет несчастнее — отец или сын?

— Вот видишь, все обошлось, — сказал я в лимузине, когда на плечо мне легла сладкая, пахнущая алкоголем голова Юнис. — Весело же было? Он хороший человек.

Я слышал, как она ровно дышит мне в шею.

— Я тебя люблю, Ленни, — сказала она. — Я так тебя люблю. Жалко, что я не могу описать точнее. Но я люблю тебя, как только могу. Давай поженимся. — Минуя семь КПП ДВА и весь ФДР-драйв, мы целовали друг друга в губы, рты, уши. Военный вертолет как будто провожал нас до дома, и его одинокий желтый луч гладил по спинам барашки на Ист-Ривер. Мы говорили о том, как пойдем в Ратушу. Гражданская церемония. Может, на следующей неделе. Почему не расписаться? Зачем нам разлука? — Я хочу только тебя, кокири, — сказала она. — Одного тебя.

Стариковские выкрутасы

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

20 июля

Голдманн-Навсегда: Привет, Юнис. Это Джоши Голдманн. Как делаааа?

Юни-сон: Джоши?

Голдманн-Навсегда: Ну, босс Ленни.

Юни-сон: Ой. Здравствуйте, мистер Голдманн. Откуда у вас мои контакты?

Голдманн-Навсегда: Тинкнул и нашел. Какой еще мистер Голдманн? Это папа мой — мистер Голдманн. Зови меня Джоши. Или Медведь Гризли. Так меня зовет Ленни.

Юни-сон: Ха-ха.

Голдманн-Навсегда: В общем, хочу напомнить, что у нас с тобой свидание.

Юни-сон: У нас свидание?

Голдманн-Навсегда: Мы же хотели учиться рисовать.

Ну?

Юни-сон: Да? Простите. Я была ужасно занята всю неделю. Надо работу в Рознице искать и все такое.

Голдманн-Навсегда: У нас полно клиентов из Розницы. Что за работа? Вот сейчас приходил дядька из какой-то «ПОПЫ». Вообще-то это секрет.

Юни-сон: Нет, ну я не могу вас так обеспокоить. Голдманн-Навсегда: Перестань! Кто обеспокоил? Ха! Мы тебя мигом устроим в какую-нибудь чокнутую ПОПУ.

Юни-сон: Ладно. Спасибо вам.

Голдманн-Навсегда: Короче, я записал нас обоих на летний курс в Парсонс-Ихва.

Юни-сон: Это чудесно, но летний семестр уже начался.

Голдманн-Навсегда: Они сделали исключение. Нас будет только двое. Хотя, может, не стоит говорить Ленни. Ха-ха.

Юни-сон: Спасибо вам огромное, но я не могу себе это позволить.

Голдманн-Навсегда: ЧЗХ? Я уже все устроил.

Юни-сон: Вы очень добры, мистер Голдманн. Но мне, наверное, сейчас лучше работу поискать.

Голдманн-Навсегда: Как ты меня назвала?

Юни-сон: Прости!!! То есть Джоши.

Голдманн-Навсегда: То-то же. Короче, ты так прекрасно нарисовала резуса, я не хочу, чтоб ты прохлопала свой талант, Юнис. Ты суперодаренная. Может, это странно прозвучит, но ты как бы напоминаешь мне меня, когда я был моложе. Только ты симпотнее. Я был ужасно злой вьюнош, пока не понял, что необязательно умирать. Некоторые из нас особенные, Юнис, им не нужно поддаваться Заблуждениям Чистого Бытия. Может, ты тоже особенная, а? Короче, я могу тебе помочь найти работу, так что не беспокойся. И вместе поучимся. Будет круто!!! Нарисуешь Ленни в виде разных животных и подаришь ему осенью на день рождения.

Юни-сон: Я как раз думала, что бы ему подарить.

Голдманн-Навсегда: Идиольно! Ладно, улетаю, напиши мне поскорее про курсы. Для нас двоих учителя из Парижа заказали.

Юни-сон — Зубоскалке:

Милая Прекрасная Пони,

ЕБАНЫЙ НАХУЙ В РОТ!!! Ладно, спокойно, спасай меня, спермартышка. Ладно, ты там сидишь? Короче, мы с Ленни пошли в гости к его боссу, чудесная олдскульная квартира, прямо парижская. Так изысканно обставленная, и не слишком типично Медиасамцовая, как будто он по правде вникал, когда обставлял. Для него даже целую улицу закрыли. И его босс — он ТАКОЙ чудесный. Глава огромной компании, которая помогает людям выглядеть гораздо моложе. Ему за семьдесят, но он выглядит как младший брат Ленни, только красивее. Помнишь, мы в детском саду порно смотрели? Где старик пристает к подросткам на пляже. Как оно называлось? «Стариковские выкрутасы», да? Вот примерно такой, голова бритая, только симпатичнее и моложе.

Короче, босс Ленни говорит, в нем такие микророботы, они восстанавливают мертвые клетки, но это чушь какая-то. Наверняка он просто делал много пластических операций, и собой занимается, и качается трижды в день (В ОТЛИЧИЕ ОТ ЛЕННИ!). И, в общем, мы у него тусовались, я столько вина не пила с самого Рима, и меня слегка повело, а этот парень, мистер Голдманн, он на меня все время смотрел, и у него лицо было симпотное и похотливое, типа, он хочет меня отшлюшить, но нежно, как будто я одновременно его дочь и секс-игрушка. Он такой безбашенный охламон (у него раньше был живой моноспектакль на сцене, и он рисует чудаческие картинки со старухой, у которой на лобке волос целый лес — БР-Р!), и мне прямо хотелось на колени ему, что ли, прыгнуть. Я от этого как бы слегка повлажнела, до того он был обезоруживающий и умный и легкий и попросту веселый, Ленни таким больше не бывает. Я стала немножко потеть и УЖАСНО стесняться. У меня бедра жирные, они когда соприкасаются, как будто, блин, целуются. ЧМОК! ЧМОК! ЯДМОСОВ!!! Надо худеть НЕМЕДЛЕННО, в пожарном порядке. Больше никаких белков с углеводами, хотя вот мистер Голдманн много всего говорил про концентрированные белки. Короче, на этой неделе буду есть только это низкокалорийное корейское мороженое с фасолью, а вместо ужина выпивать пять стаканов воды.

А потом мы с Ленни поехали домой и всю дорогу обнимались, потом еще был Волшебный Час Пизды и все такое, но я постоянно думала про Джоши Голдманна. БЛИН! Что со мной такое? Можно подумать, Ленни недостаточно стар. У меня прямо комплекс харабоджи[79]! Ха-ха! Надо спросить Сэлли, нельзя ли стажироваться в гериатрическом отделении этой больницы, где она волонтерствует. И мне, видимо, было так стыдно, что я все твердила Ленни, как хочу за него замуж! Короче, на следующий день написал Джоши (он хочет, чтоб я его так звала), и он говорит, МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ ЗАНИМАТЬСЯ ЖИВОПИСЬЮ в Парсонсе, только я, он и какой-то французский преподаватель. И, типа, не надо рассказывать Ленни, что нас там только двое. Это вот он заигрывает, как думаешь? Что мне делать? Он босс моего парня, Пони!

А, и он сказал, что может найти мне работу в Рознице, типа, в «ПОПЫшности» или что-нибудь такое. Он очень могущественный. Суть в том, что он, типа, лет на 40 старше Ленни, но в нем все равно живет ребенок, только очень развитый. Любит веселиться и всеми командовать и наверняка может оплатить все мои счета в «ОбъединенныхОтходах» — ХА-ХА-ХА! Шучу, шучу. Но с другой стороны, мне проще с ним коннектиться, чем с Ленни, хотя он почему-то не таскает с собой эппэрэт и я не могу найти его профиль. Господи боже, пизда-пиньята. Пожалуйста, скажи мне, что я плохо себя веду, и вправь мне мозги, пока я опять со старикашкой не спуталась.

В общем, еще одно важное: я виделась с отцом, и это было странно, но как-то слегка подлечило мне сердце. У него и правда больше нет пациентов, и он спросил Сэлли, не надо ли помочь в каком-нибудь лагере НИИ, и она послала его на Томпкинс-сквер, а потом как бы «подстроила», чтоб мы там встретились. Вечно играет хорошую дочь, которая мирит семью.

Такой вдруг случился дождь, что смыло всю еду со столов, а кто-то пожертвовал три окорока, поэтому люди плакали. На той неделе одна старушка умерла от инфаркта, а «скорые» туда больше не ездят плюс ни у кого нет ваучеров на Медобслуживание. И папа такой прилетел всех спасать. Полдня бесплатно проводил осмотр. И сначала Дэвид на него рявкал, пытался командовать, это важнее или то важнее, а папа на него смотрел, как вот на меня смотрит, только не говорил ничего. И Дэвид такой: ну лаааадно. Папа привез эти свои медицинские прибамбасы, и так странно было: он идет по лагерю, старый харабоджи с огромным коричневым портфелем, который мама ему на 60-летие подарила, весь из себя невинный и безобидный, а я думаю: и вот ЭТОТ человек разрушил мою жизнь?

Он сказал, что у всех серьезное недоедание, и мы поехали в новый «Х-март» на Второй авеню, купили гору продуктов, которые не портятся, типа, 1000 ттоков, морскую капусту (не очень вкусную) и эти крекеры нори, типа, вагон, мы все это привезли в парк на такси. Очень странно, я в детском саду ужасно стеснялась, что у меня в коробке для завтрака лежит вот такое, а теперь мы этим кормим бедных американцев. С папой вышел отличный шопинг, он на меня ни разу не накричал. И сама знаешь, какой он добрый с бедными пациентами. Он даже играл с детьми в палатке «Занятия», как он играет с Мён-хэ в Калифорнии, будто он самолет, который летит в Сеул, и она забирается на борт, а потом пристегивается, а потом подают еду (опять ттоки!), а потом при посадке он говорит: «Спасибо за то, что выбрали „Дядины авиалинии“. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не оставляйте свои вещи в салоне, договорились?» Они с Дэвидом болтали о Писании, типа, часов десять, и я видела, что Дэвид под впечатлением, потому что папа хлещет всякими цитатами из Римлян, типа, помогать НИИ — это как «иду в Иерусалим, чтобы послужить святым»[80], и мне понравилось, потому что Дэвид и другие бедные получаются как святые, гораздо лучше, чем эти надутые медийные уроды, с которыми тусуется Ленни. Им пришлось от дождя накрывать брезентом остатки бобов с Четвертого июля, и Дэвид хотел позвать других, чтоб помогли, но папа — он же как упертый бульдог, от помощи отказался, и они с Дэвидом все сделали вдвоем, такие двое надежных сильных мужчин, хоть я и переживала, что папа простудится.

И это странно, но я почти подумала, что, может, вот здесь и есть моя семья, без мамы и без Сэлли. Может, надо было мне родиться мальчиком, а? Я знаю, тебе не нравится Дэвид и вообще Армия Азиза, но потом, когда они закончили, папа мне сказал, что Дэвид очень умный, и какой стыд, ЧТО эта страна делает с такими людьми, посылает их в Венесуэлу, а потом ни бонусов, ни Медобслуживания.

Должна сказать, по-моему, у папы больше общего с Дэвидом, чем с Ленни. Это вот как наши отцы — выросли в Корее после войны и знают, каково это, когда ничего нет и надо выживать своим умом. Короче, я боялась, что папа заговорит про Ленни, и в какой-то момент он чуть было не заговорил, потому что мы остались одни, а он очень меняется, когда мы одни, маска спадает, и он давай твердить, как я подвела его и маму, но он только и спросил: «Ну, как у тебя дела, Юнис?»

И я, блин, чуть не разрыдалась, потому что он в жизни у меня об этом не спрашивал. Я такая типа: «Угу, нормально, угу», — и не могу дышать, и не понимаю, отчего — оттого что счастлива или мне страшно, потому что он так окончательно спросил, как будто больше никогда меня не увидит. И я такая про себя: интересно, что он сделает, если я ему сейчас на шею брошусь? Я каждый раз боюсь, когда уезжаю от родителей, потому что отец напоследок вечно меня ругает, всегда говорит какую-нибудь гадость в машине по дороге в аэропорт, но я вот думаю: может, втайне он просто хочет законнектиться со мной, пока я не улетела и не бросила его ради какого-нибудь Ленни. Такое вот было ощущение, когда мы шли из парка, и я ляпнула: «Пока, папа, я тебя люблю», — и убежала домой, и слава богу, что Ленни не было, потому что я рыдала три часа, пока он не вернулся к ужину, и я совсем не хотела быть с ним в ту ночь.

Короче, не хочу особо про это думать, в депру вгоняет. Что у тебя нового, моя лепешечка? Твой отец вернул себе свои вантузы? Как прошло ваг. омолож.? А козлина Суслик? С каждым днем я скучаю по тебе все больше. А, и моя мама ПО-ПРЕЖНЕМУ не отвечает на письма. Типа, наказывает за то, что я встречаюсь с Ленни. Может, стоит привести в церковь моего нового семидесятилетнего друга Джоши ГОЛДМАННА! Ха-ха.

22 июля

Зубоскалка — Юни-сон:

Милая Прекрасная Панда,

Я сейчас не могу говорить. Пропал отец. Уехал на фабрику, и это последний его ГлобалСлед на моем эппэрэте. Мы думаем, он пробрался туда тайком, хотя фабрику окружили Национальные гвардейцы, а внутри НИИ творят что хотят. Мы с мамой пытались прорваться через кордон, но нас не пустили, а когда мама накричала на одного солдата, он ее ударил. Мы дома, я меняю ей компрессы, потому что у нее распух глаз, а в больницу она не хочет. Мы уже не понимаем, что происходит. Один Медийщик, какой-то Первес Силверблатт, сливает на «Репортаже Леви», что на фабрике был пожар, но я об этом Силверблатте впервые слышу. Прости, что я плохая подруга и сейчас не могу тебе помочь с твоими проблемами. Будь сильной и делай все, что нужно для семьи.

Юни-сон: Сэлли, слыхала, что творится в Калифорнии? С Канами?

СэллиБарнарда: Своего парня спроси.

Юни-сон: Что?

СэллиБарнарда: Спроси его про «Вапачун-ЧС».

Юни-сон: Не поняла.

СэллиБарнарда: Ну и не морочься.

Юни-сон: Иди ты нахуй. Зачем ты так? Что Ленни вам с мамой сделал? И, КТС, он не работает на этот «Вапачун», он работает на «Постжизненные услуги». Я встречалась с его боссом, он ужасно милый. Это просто компания, которая помогает людям моложе выглядеть и жить дольше.

СэллиБарнарда: Не без самомнения ребятки.

Юни-сон: Ну конечно, только вы с папой можете послужить святым в Иерусалиме.

СэллиБарнарда: А?

Юни-сон: Сверь цитату, это из твоей Библии. У тебя наверняка она изрисована двадцатью цветами. И знаешь что? Я тоже помогаю. Я уже несколько недель хожу в парк. Я подружилась с Дэвидом, и он думает, что ты просто избалованная барнардская студентка.

СэллиБарнарда: Долго ты еще будешь кипеть? Однажды твоя внешность поблекнет, все эти дурацкие белые старики перестанут за тобой бегать, и тогда что?

Юни-сон: Как это мило. Ну, по крайней мере, впервые в жизни ты честна.

СэллиБарнарда: Прости, Юнис.

СэллиБарнарда: Юнис? Прости.

Юни-сон: Мне пора к Дэвиду в парк. Я им несу Мужские Поливитамины, им понадобятся силы, если на них нападут.

СэллиБарнарда: Ладно. Я тебя люблю.

Юни-сон: Ну еще бы.

СэллиБарнарда: Юнис!

Юни-сон: Я знаю, знаю.

АрмияАзиза-Инфо — Юни-сон:

Привет, Юнис. Приятно было познакомиться и поговорить с твоим отцом. Вы с ним похожи — в том смысле, что оба круты. Я был рад, когда ты сказала, что здесь, на Томпкинс-сквер, к чему-то приблизилась. Я увидел твоего отца и вспомнил своего. Когда мы росли, они обходились с нами жестче, чем надо, и поэтому их дети выросли сильнее, чем надо. НАБЛЮДЕНИЕ: Ты много злишься и ноешь, Юнис, это твой МО, но ты все равно очень сильная женщина, иногда пугающе сильная. Используй эту силу во благо. Двигайся дальше.

Тут ХОЛОДРЫГА, да еще дождь. Все спят, только Анна, дочка Марисоль, поет какой-то старый Р-энд-Б у фонтана. Меня беспокоит оборона. Патрульные говорят, ДВА не отсвечивает по периметру парка — странно, сегодня же пятница. Пошлю взвод по малому радиусу, до прачечной на Сент-Марке. Может, двухпартийны увидят написанное на извести стены[81]. Может, на сей раз мы и впрямь получим наши венесуэльские бонусы.

НАБЛЮДЕНИЕ: Тебе в целом повезло, Юнис, ты это понимаешь? Жаль, что ты сейчас не здесь — мы бы поговорили в тишине палатки (я пытался тебе вербализовать, но ты, наверное, уже спишь), и это как будто я опять в колледже, только в Остине таких красавиц не было. КТС, Чонси в «Недоедании» говорит, нам нужно 20 банок средства от комаров, а если у нас будет еще по 100 авокадо и единиц крабового мяса из «Х-марта», это сильно улучшит нам фон питания.

Надеюсь, тебе тепло и сухо, а тело и душа у тебя на месте. На этой неделе постарайся не думать, как ПИИ. Занимайся полезными делами, которыми гордился бы твой отец. Но еще: расслабься хоть чуть-чуть. Что бы ни случилось, я за тебя.

Дэвид

Перелом

Из дневников Ленни Абрамова

29 июля

Дорогой дневничок!

Грейс и Вишну закатили на Стэтен-Айленде свою беременную вечеринку. По пути к паромной станции мы с Юни видели демонстрацию — олдскульный марш протеста по Деланси-стрит до обрушенного пролета Уильям-сбергского моста. Марш был одобрен Департаментом возрождения — во всяком случае, мне так показалось: участники вовсю скандировали и размахивали плакатами с ошибками, требуя улучшения жилищных условий: «Власть на рода!», «Шилище — право человека», «Не бросайте нас заборт», «Сжеч все Кредитные Столбы!», «Я те не кузнечик, huevón!», «Ни обзывайте меня муравьем!». Они скандировали на испанском и китайском, и их акценты драли нам уши — толпа сильных языков, расталкивая друг друга, продиралась в наш, родной и вялый. Маленькие фуцзяньцы, мощные латиноамериканские мамаши, а по краям — долговязые Медийщики, которые, стараясь держаться подальше, сливали про свои проблемы с первым взносом за кондоминиум и диктатом кооперативных досок объявлений.

— Мы рабы недвижимости! — кричали эрудиты в толпе. — Нет угрозам депортации. Вон! Территория ЛГБТ-молодежи не продается! В единстве наша сила! Верните наш город! Никакой справедливости! Никакого мира!

Эта какофония успокоила меня. Если до сих пор случаются такие марши, если люди беспокоятся об улучшении жилищных условий для молодых транссексуалов, тогда, может, наша страна еще жива. Я подумал было тинкнуть эти хорошие вести Нетти Файн, но путь на Стэтен-Айленд был полон невзгод. Национальные гвардейцы на паромном КПП оказались, как сообщил мой эппэрэт, не из «Вапачун», так что нас вместе со всеми прочими полчаса унижали подразумеванием отрицания и согласия.

Грейс и Вишну занимали этаж новоколониального дома в хипстерском квартале на Сент-Джордж — дорические колонны кричат об императиве истории, башенка на крыше обеспечивает комическую составляющую, витражи в окнах — симпатичный китч, а остальное потрепано морскими ветрами и уверено в себе: олицетворение девятнадцатого века, построенное на острове чуть поодаль от будущего наиважнейшего города наиважнейшей в мире страны.

Они небогаты, мои Вишну и Грейс, — дом купили почти за гроши два года назад, когда последний кризис достиг пика, и в жилище царил бардак, хотя ребенок еще не родился: груды сломанной шейкерской мебели, которую Вишну все некогда починить, горы весьма пахучих книг из иной жизни, которые он никогда не прочтет. Вишну стоял на задней веранде — жарил тофу на гриле и мешал овощи. Веранда приподнимала их обиталище над приземленной рутиной, в июльской жаре проступал далекий центральный Манхэттен, и силуэт небоскребов на горизонте смотрелся поношенным, усталым и явно нуждался в помывке. Мы с Вишну изобразили негри-тосское объятие и охлопали друг друга по спинам. Я крутился рядом с другом, болтая крайне осторожно, будто с женщиной в баре во времена одинокой молодости, а Юнис робко стояла в стороне, сжимая в кулаке бокал с каким-то пино.

«КризисНет»: Задолженность кредитного рынка превысила отметку в 100 триллионов северных евро.

Вот и думай, что это значит. Вишну отсутствующе глядел в никуда; на гриле корнеплод провалился сквозь решетку и тихонько фыркнул.

Веранда заполнялась. Пришел Ной, румяный и утомленный летом, однако готовый конферировать объявление о скором приходе в наш странный мир дочки Вишну и Грейс, с рождения в долгах с ног до головы; явилась Эми Гринберг, наш штатный комик, — она как безумная сливала свой «Животный час», периодически заходясь хохотом и плохо скрывая досаду, ибо Ной не планировал ее обрюхатить и ей оставалась только бешеная карьера.

Мои друзья. Дорогие мои. Мы болтали обо всем, что дарило нам молодость, грустно-весело, как все люди под сорок, а Эми передавала по кругу настоящий косяк, влажный, из палок — такие бывают только у Медийщиков. Я попытался завлечь к нам Юнис, но она в основном держалась в углу со своим эппэрэтом, и ее потрясающее вечернее платье было точно из старого кино — надменная принцесса, которую понимает лишь один человек на свете.

К ней подошел Ной, принялся очаровывать в стиле ретро («Как делишки, дамочка?»), и я видел, как ее губы лепят короткие слоги понимания, одобрения, смертельный румянец сыпью покрывает блестящую шею, но говорила Юнис так тихо, что я ни слова не разобрал — все заглушалось плевками овощей, чернеющих на огне, и хоровым смехом старых друзей.

Приходили другие люди: еврейские и индийские коллеги Грейс, адвокатессы из Розницы, с легкостью переключавшиеся между режимами «дружелюбие» и «суровость», «молчание» и «взрыв»; по-летнему красивые бывшие девушки Вишну, которые до сих пор поддерживают с ним отношения, потому что он такой прекрасный парень; и толпа наших однокашников из Нью-йоркского универа, в основном ловкие Кредитные кренделя — один, с модным ирокезом и жемчужной серьгой, пытался перещеголять Ноя в оглушительности и авторитетности.

Я стремительно пил с Ноем водку, рюмку за рюмкой, и он, выключив эппэрэт, по секрету поведал, что от беременности Грейс «[ему] абсолютно не по себе», он не знает, куда теперь податься, а его алкоголизм, который многим видится обаятельным, уже беспокоит Эми Гринберг.

— Поступай, как тебе кажется правильно, — бойко посоветовал я — рекомендация из эпохи, когда первый «Боинг Дримлайнер», еще летавший под американским флагом, поднялся с земли и прорезал свинцовое небо Сиэтла[82].

— Но уже никак не кажется правильно, — одернул он меня, лениво скользнув взглядом по компактной фигурке Юнис. Я налил ему побольше, водка выплеснулась через край на почерневшие от гриля пальцы. Я радовался, что Ной сегодня хотя бы не говорит о политике, — радовался и слегка удивлялся. Мы выпили, а проплывающий мимо косяк увлажнил наше настроение приятной зеленью; под роговицей у меня пульсировала опасность, однако в смысле привязанностей поле зрения оставалось ярким и ясным. Если Юнис и друзья останутся рядом на веки вечные, со мной ничего не случится.

Вилка звякнула по бокалу для шампанского — единственному непластмассовому у наших хозяев. Ной готовился толкать тщательно отрепетированную «экспромтную» речь. Вишну и Грейс стояли среди нас, и из меня хлестал безудержный поток симпатии и любви. Как прекрасна она была в своей заурядной белой крестьянской блузке и непрозрачных джинсах, эта добрая, неловкая гусыня, — а подле нее Вишну, чьи смуглые черты еще более осемитились под грузом подступающей ответственности (воистину наши две нации уникальным образом адаптированы к размножению) и чей гардероб стал скромнее, сдержаннее, молодежную ерунду «СОС Ху» сменили слаксы без роду и племени и фабричная футболка «Рубенштейну — медленная смерть». Грейс и Вишну, двое моих взрослых.

Ной заговорил; я думал, меня затошнит от его телеги, от ее поверхностности, от вечного слива, который Медийщики не умеют выключать, — но нет.

— Я люблю этого негри-тоса, — сказал Ной, указывая на Вишну, — и эту невесту негри-тоса, и я думаю, что они единственные люди, которые должны рожать, единственные птички, которые готовы откладывать яйца.

— Дело говоришь! — воззвали мы.

— Они одни до того уверены в себе, что ребенок, как бы ни сложилась жизнь, будет любим, защищен и окружен заботой. Потому что они добрые люди. Я знаю, так часто говорят — «Добрые они ребята, ё», — но это пластмассовая доброта, простая и легкодоступная «доброта», на какую способны мы все. Однако есть и другая, глубинная, какой уже нигде не сыскать. Последовательность. Изо дня в день. Двигаться дальше. Ценить, что имеешь. Ни за что не взорваться. И все это канализировать, всю эту злобу, эту невероятную злость на то, что случилось с нами как людьми, канализировать это хуй знает во что. Не подвергать этому детей, вот и все, что я скажу.

Юнис разглядывала Ноя потеплевшими глазами, машинально стиснув эппэрэт с пульсирующей «ПОПЫшностью». Я думал, Ной договорил, но теперь ему надлежало пошутить, дабы сбалансировать тот факт, что мы все любили Грейс и Вишну, однако бесконечно боялись за них и их созревающее двухмесячное предприятие, и Эми пришлось смеяться над Ноевыми шутками, а нам всем — последовать ее примеру и тоже засмеяться, и это нормально.

Ко мне вернулся косяк, протянутый изящной, незнакомой женской рукой, и я дернул. Накатило воспоминание о том, как лет, наверное, в четырнадцать я проходил мимо одной общаги Нью-йоркского универа на Первой или Второй авеню, многоцветного сгустка новостройки, у которой с крыш свисало что-то модерновое, похожее на куриные крылья, там у входа юно резвились нарядные девушки, и когда я проходил, они разом улыбнулись — не насмешливо, а просто потому, что я был нормальный с виду парень, и стоял сверкающий летний день, и все мы были живы. Помню, как я был счастлив (в тот же миг я решил поступать в Нью-йоркский), но, пройдя полквартала, сообразил, что однажды они умрут, и я умру, и этот конечный результат — небытие, исчезновение, незначительность всего в «долгосрочнейшей» перспективе — уже не даст мне покоя, уже не позволит бездумно радоваться счастью друзей, которые, подозревал я, в один прекрасный день у меня появятся, друзей, как вот эти люди, что празднуют будущее рождение, смеются и пьют, переходя в следующее поколение, и хранят в неприкосновенности свою общительность и порядочность, хотя с каждым годом немыслимое все ближе, все ближе бессонные часы, что начинаются в девять пополудни и заканчиваются в три часа ночи, эти пульсирующие и зудящие комарами часы ужаса. Сколь далеко я ушел от своих родителей, появившихся на свет в стране, выстроенной на трупах, сколь далеко ушел я от их бесконечной тревоги — ах, слепая удача! И однако же сколь малое расстояние я преодолел, удаляясь от них, сколь сильна моя неспособность поймать мгновение, обхватить Грейс за плечи и сказать: «Твое счастье — мое счастье».

«КризисНет»: Китайская инвестиционная корпорация выводит средства из казначейств США.

Я видел, как Вишну заморгал, вглядываясь в последние новости на наших эппэрэтах, а Кредиторы зашептались. Вишну обнял невесту и ладонью обхватил ее пока маленький живот. Мы вернулись к беседе — мы как раз смеялись над рассказом Ноя о первом годе Вишну в универе: его, деревенщину с севера штата, немножко переехал легкий грузовик, и Вишну госпитализировали с отпечатками покрышек на груди.

Две колонны вертолетов поломанным гусиным клином вытянулись где-то, по всей видимости, между Артур-Киллом и мостом Верразано. Мы отвлеклись от панегирика заплаканной Грейс — она говорила о том, сколько мы для нее значим и как она вообще ни о чем не беспокоится, пока у нее есть мы…

— Ебаный в рот, — сказали друг другу два Кредитора, и стаканы с «Короной» у них в руках ходили ходуном.

«КризисНет»: Китайский центральный банкир Ваншен Ли предостерегает: «Мы долго терпели».

— Давайте… — сказал Вишну. — Плюньте на это. Давайте просто радоваться. Народ! Нам тут подогнали новый косяк!

Наши Кредитные рейтинги и активы замигали. «Производится перерасчет». Господин с ирокезом уже пробирался к выходу.

«КризисНет»: СРОЧНО: Департамент возрождения Америки повышает степень угрозы для Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, округа Коламбия до «красный++ — непосредственная опасность».

Мы все уже кричали друг на друга. Кричали, друг за друга цеплялись, и восторг осуществления наших давних подозрений был подернут реальностью того, что мы взаправду наконец-то оказались посреди кино — нам не выйти из этого синеплекса, не укрыться в личных авто. Мы заглядывали друг другу в глаза, в настоящие глаза, порой голубые и ореховые, но чаще карие и черные, словно прикидывая альянсы: сможем выжить вместе? или лучше по отдельности? Ной тянул шею вверх, выше и выше, словно желал понять, что происходит, и к тому же подчеркнуть, что он тут самый высокий.

— Надо держаться вместе, — сказал я Эми Гринберг, но она уже была не здесь, она уже была там, где производятся подсчеты, а данные и Изображения текут рекой, как vino verde[83] в июле. Я искал Юнис, а между тем просматривал данные.

«КризисНет»: Происходят серьезные стычки с применением стрелкового оружия, Нью-Йорк, Национальная Гвардия объявила карантин на территориях: Центральный парк, Риверсайд-парк, Томпкинс-сквер-парк.

СРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ ОТ СРЕДНЕАТЛАНТИЧЕСКОГО КОМАНДОВАНИЯ ДЕПАРТАМЕНТА ВОЗРОЖДЕНИЯ АМЕРИКИ (18:04). Текст: Нападение повстанцев на Финансово-Жилой Комплекс Заемщиков-Транжир в Нижнем Манхэттене. Жители ОБЯЗАНЫ явиться по основному месту проживания для дальнейшего инструктажа/переселения. Прочтение данного сообщения подразумевает отрицание его существования и согласие с вышеизложенными условиями.

Начались сливы. Медийщики в многоквартирниках вокруг Томпкинс-парка опасливо высовывали эппэрэты из окон. Прямоугольник зелени задыхался в дыму; даже самые крепкие деревья оголились под артиллерийским огнем, и нагие ветви беззвучно содрогались на вертолетном сквозняке. НИИ окружены. Их лидер, в Медиа теперь значащийся под именем Дэвид Лорринг, два «р», одно «н», тяжело ранен. Гвардейцы тащили его из парка к бронетранспортеру. Я не разглядел лица — только красный кусок мяса под торопливо наложенной повязкой, — но он по-прежнему был в лесной солдатской форме венесуэльского образца, а одна рука его свешивалась с носилок под нечеловеческим углом, как будто какие-то психи оторвали ее, а потом приделали назад. В дыму промелькнули изуродованные до неузнаваемости куски тел, силуэты людей с винтовками на боку прорывались в этот хаос, и повсюду взрывались пластиковые бутылки для воды. Прямо в объективе чьего-то эппэрэта забилась табличка с неожиданным словом «ДИФТЕРИЯ».

Ко мне подскочила Юнис.

— Я хочу на Манхэттен! — сказала она.

— Мы все хотим домой, — ответил я, — но ты погляди, что творится.

— Мне нужно в Томпкинс-парк. У меня там знакомые.

— Ты с ума сошла? Там людей убивают.

— У меня друг в беде.

— Толпа народу в беде.

— Может, там моя сестра! Она помогает в парке. Помоги мне добраться до парома.

— Юнис! Мы сейчас никуда не поедем.

Мертвая улыбка засияла так мощно, что я испугался, как бы у Юнис не треснула скула.

— Ну ничего, — сказала она.

Грейс и Вишну нагружали сумки едой для тех, кто дома не готовит, с прародительской дальновидностью предчувствуя грядущую осаду. У меня запел эппэрэт. Прилетел здоровенный пакет данных.

Кому: Акционеры и руководство Отдела постжизненных услуг

От: Джоши Голдманн Заголовок: Политическая обстановка Текст письма: В настоящее время происходят кардинальные перемены, однако мы призываем всех членов Постжизненной семьи сохранять спокойствие и бдительность. Давно ожидавшийся коллапс режима Рубенштейна/ДВА/Двухпартийной партии открывает для нас широчайшие возможности. «Штатлинг-Вапачун» обращается к иностранным суверенным фондам в надежде заключить выгодные союзы и получить инвестиции. Мы предвидим перемены в обществе, от которых выиграют все акционеры и сотрудники высшего звена. На начальных этапах преобразований наша главная задача — обеспечить безопасность акционеров и наших коллег. Если в настоящее время вы находитесь за пределами Нью-Йорка, пожалуйста, вернитесь в город как можно скорее. Несмотря на видимость беззакония и развала в некоторых центральных кварталах и их окрестностях, ваша безопасность может быть наилучшим образом обеспечена, если вы находитесь в наших Триплексах, а также в домах или квартирах на Манхэттене и в старом Бруклине. Сотрудники «Вапачун-ЧС» проинструктированы защищать вас от мятежников из числа Неимущих Индивидов и переметнувшихся на их сторону элементов из Национальной гвардии. Если у вас есть вопросы или вы срочно нуждаетесь в помощи, пожалуйста, свяжитесь с Говардом Шу из отдела по связям с Жизнелюбами. Если по каким-либо причинам в эппэрэтах будет отключен обычный режим передачи данных, дождитесь экстренного сообщения «Вапачун-ЧС» касательно поведения в чрезвычайных ситуациях и следуйте инструкциям. Начинается волнующая эпоха для нас и для креативной экономики. Все мы удачливы и, в абстрактном смысле, благословенны. Вперед!

Юнис плакала, отвернувшись от меня, и ее редкие, однако внушительные слезы текли вдоль носа, нанизывались друг на друга, набирали силу и объем.

— Юнис, — сказал я. — Милая. Все будет хорошо.

Я обнял ее одной рукой, но она задергала плечами. Поблизости эхом ахнула земля, и за неухоженными изгородями скромного палаццо Грейс и Вишну я различил сюрреалистическое соло — тошнотворное контральто, истошный крик представителей среднего класса.

«КризисНет»: Неназванные источники: Поступают сообщения о венесуэльских сторожевых судах «Марискаль-Сукре» и «Рауль Рейс», а также кораблях поддержки в 300 милях от побережья Северной Каролины. Сент-Люк и другие больницы Нью-Йорка приведены в состояние повышенной готовности.

Те немногие из нас, кто приехал с Манхэттена и из старого Бруклина, выстроились в очередь перед Вишну и Грейс, надеясь переночевать у них; другие обитатели Стэтен-Айленда предлагали раскладушки и прожаренные солнцем уголки у себя на чердаках. С эппэрэта на эппэрэт перелетали названия и номера такси-сервисов; люди пытались понять, можно ли еще перебраться по мосту Верразано.

Мой эппэрэт опять заверещал, и внезапно в голове напряженно зазвенел голос Джоши:

— Лен, ты где? «ГлобалСлед» показывает Стэтен-Айленд.

— Сент-Джордж.

— Юнис с тобой?

— Ага.

— Проверь, все ли с ней хорошо.

— С ней все хорошо. Мы переночуем на Стэтен-Айленде, подождем, пока схлынет.

— Переночуем? Ты письмо не получил? Возвращайся на Манхэттен.

— Я получил, но это же ерунда какая-то. Тут ведь безопаснее?

— Ленни. — Голос сделал паузу, чтобы мое имя утонуло в глубинах сознания, точно меня призывает Господь. — Эти письма не просто так родятся. Это прямо из «Вапачун-ЧС». Уезжай со Стэтен-Айленда немедленно. Сию секунду домой. Возьми с собой Юнис. Позаботься о ее безопасности.

Я еще был обкурен. Окна души моей туманились краснотой. В этом прыжке из относительного счастья в полный кошмар не было никакого смысла. Потом я вспомнил об источнике своего относительного счастья.

— Мои друзья, — сказал я. — С ними все будет нормально, если они останутся на Стэтен-Айленде?

— Зависит, — сказал Джоши.

— От чего?

— От их активов.

Что тут ответишь? Мне захотелось плакать.

— Твоим друзьям Вишну и Грейс там, где они сейчас, ничего не грозит, — сказал Джоши. Откуда он знает их имена? Я ему говорил? — Твоя главная задача — увезти Юнис на Манхэттен.

— А мои друзья Ной и Эми?

Пауза.

— Впервые слышу, — сказал Джоши.

Пора было уезжать. Я расцеловал Вишну в щеки, негри-тосски похлопал по спинам остальных и принял коробочку с кимчхи и морской капустой от Грейс, которая умоляла нас остаться.

— Ленни! — закричала она. А потом зашептала мне на ухо, чтоб Юнис не услышала: — Я тебя люблю, милый. Позаботься о Юнис. Будьте осторожнее оба.

— Не надо так говорить, — прошептал я. — Мы еще увидимся. Мы увидимся завтра.

Я отыскал Ноя и Эми — они сливали подле друг друга, он кричал, она плакала, воздух загустел от паники и Медиа. Я протянул руку и выключил Ноев эппэрэт.

— Вы с Эми едете с нами на Манхэттен.

— Ты спятил? — спросил он. — Там бои. Венесуэльцы вот-вот подойдут.

— Мой босс сказал, нам надо добраться до Манхэттена. Он говорит, там безопаснее. Ему сказали в «Вапачун-ЧС».

— В «Вапачун-ЧС»?! — заорал Ной. — Ты что, в двухпартийцы заделался? — И впервые в жизни мне захотелось вышибить из него это праведное негодование.

— Мудило, не лезь на рожон, — сказал я. — В городе крупное восстание. Я пытаюсь жизнь тебе спасти.

— А Вишну и Грейс? Если здесь небезопасно, почему они с нами не едут?

— Мой босс сказал, с ними все будет хорошо.

— Почему? Потому что Вишну сотрудничает?

Я схватил его за локоть, как никогда не хватал, сила моей хватки стиснула его жирную руку; помимо прочего, этот жест сообщал, что в кои-то веки из нас двоих за все отвечаю я.

— Слушай, — сказал я. — Я тебя люблю. Ты мой друг. Мы должны это сделать ради Юнис и Эми. Мы должны их уберечь.

Он ответил мне взглядом, полным безрассудной ненависти праведника. Я всегда сомневался в его привязанности к Эми Гринберг, а теперь сомнения исчезли. Он не любил ее. Они были вместе по очевидной и вечной причине: вдвоем не так больно, как в одиночестве.

«КризисНет»: Неназванные источники: Повстанцы из числа Неимущих Индивидов подожгли 18 Кредитных столбов в Кредитном районе Манхэттена. Национальная гвардия ответит «оперативными мерами».

Мы вышли на прекрасную, зеленую, викторианскую Сент-Марк-плейс двумя красивыми парами — Ной обнимает Эми, я обнимаю Юнис. Но красивая парность, чудесные плакучие ивы на улице складывались в ложь. Тошнотворный европеоидный страх, скошенная трава и умеренный секс мешались с внезапной дозой пота третьего мира, затопляли самую элегантную улицу района, хипстерская белая молодая толпа мчалась к Стэтен-Айлендскому парому, к Манхэттену, а потом Бруклину, а другая толпа продиралась назад на Стэтен-Айленд, и обе не знали, насколько удачно придумали; Медиа болботали в наших эппэрэтах, и во всем городе кипело кровопролитие, подлинное либо выдуманное. Все куда-то спешили, Медийщики сливали на ходу, Эми конспективно описывала свой гардероб и назревшие претензии к Ною, Юнис одним глазом опасливо наблюдала за окрестностями, а на ветру трепетали ее грозные рейтинги Ебильности. Над нами пролетела новая армада вертолетов, и загромыхала настоящая гроза.

Я получил срочную тинку от Нетти Файн: «Ленни, ты в безопасности? Я так переживаю! Где ты?» Я ответил, что Ной, я и Юнис на Стэтен-Айленде и пытаемся вернуться на Манхэттен. «Сообщай, что происходит, на каждом шагу», — написала она, и мои страхи поулеглись. Мир катится в тартарары, но хотя бы моя американская мамочка до сих пор за мной присматривает.

Я свернул налево, на Хэмилтон-авеню, откуда до парома лишь короткий спуск к заливу. Нас чуть не сшиб бегущий Медиасамец — сплошь зубы, загар и расстегнутая гуайавера.

— В Медийщиков стреляют! — проецировал он в свой эппэрэт и во всех, кто готов был слушать.

— Где? — закричали мы.

— Здесь. На Манхэттене. В Бруклине. НИИ жгут Кредитные столбы! Гвардия отстреливается! Венесуэльцы поднимаются по Потомаку!

Ной потянул нас назад, обхватил руками Юнис и меня, немалая сила и плотность его туши стиснула нас, и я его возненавидел.

— Придется крюка дать! — закричал он. — По Хэмилтон не пройдем. Там Кредитные столбы на каждом шагу. Гвардейцы будут стрелять. — Я увидел, как Юнис смотрит на него, улыбается, одобряя эту дешевую решимость. Эми сливала про свою возлюбленную матушку — выгоревший на солнце прототип современной Медиасамки, — которая уехала отдыхать в Мэн, а Эми по ней скучает, хотела поехать к ней в эти выходные, однако Ной — Ной настоял, чтоб они пошли к Грейс и Вишну, и теперь жизнь вообще ни к черту, правда?

— Довезешь меня до Томпкинс-парка? — спросила Юнис Ноя.

Он улыбнулся. Посреди этой истерики он улыбнулся.

— Может, и довезу.

— Вы все что, свихнулись? — закричал я. Однако Ной уже волок Юнис и Эми в сторону бульвара Виктории. Там тоже носились люди, меньше, чем на Хэмилтон, но все же минимум несколько сотен, перепуганные и потерянные. Я схватил Юнис за руку и вырвал из Ноевой хватки. Мое тело, дряблое, однако материальное и почти вдвое тяжелее Юнис, обернулось вокруг нее и толкало нас обоих против потока, мои руки принимали на себя удары надвигающегося стада, парад молодых испуганных людей, фронтальные массы их цветочных гелей для душа, густоту их неумения выживать. Впереди в серой предгрозовой жаре дымились два Кредитных столба — электронные счетчики разбиты, из нутра летят искры.

Я пер вперед, и в висках билась врожденная русскость, неказистость, еврейскость — беда, беда, беда, — я укрывал свой драгоценный груз от всякой пагубы, косметичка из «Падмы» впивалась в ребра, острая боль застила глаза.

Я шептал Юнис:

— Милая, милая, все будет хорошо.

Но не было нужды. С Юнис все было хорошо. Мы взялись за руки. Ной вел Эми, Эми вела Юнис, а Юнис вела меня сквозь кричащую толпу, что сворачивала то туда, то сюда, и слухи вспыхивали с эппэрэтной скоростью. Небо менялось, словно дразнило нас, и сильный ветер налетал то с востока, то с запада.

Район за зданием суда превратился в плацдарм Национальной гвардии: взлетали вертолеты, урчали бронетранспортеры, танки, пулеметы «браунинг» в полузамахе, а один угол огородили и превратили в обезьянник, куда загнали каких-то чернокожих стариков.

Мы побежали. Все бессмыслица. Все это бессмыслица. Таблички. Названия улиц. Знакомые дома. Даже здесь, в царстве моего страха, я думал лишь о том, что Юнис не любит меня, теряет уважение ко мне, в минуту, когда она должна нуждаться во мне, решительный вождь для нее — Ной. «Банк и Трастовый фонд Стэтен-Айленда». Парикмахерская «Против шерсти». «Детское евангелическое братство». «Стэтен-Айлендское общество душевного здравия». Мост Верразано. «Парфюмерия А-и-М». «Планета Удовольствие». Детский сад «Выше и выше». Ноги, ноги. Повсюду осколки данных, бесполезные рейтинги, бесполезные каналы, бесполезные сообщения из мира, которого больше нет, миру, которого никогда не будет. Я чуял чесночное дыхание Юнис, ее чесночный пот. Принял его за саму жизнь. Нащупал комочек мысли, спроецировал ей в спину. Я твердил эту мысль как мантру: «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя».

— Томпкинс-парк, — сказала она, и ее упрямство впилось в меня когтями. — Моя сестра.

Подкатил прилив черных обитателей небогатого района прямо за Сент-Джорджем, и я чувствовал, как хип-стеры пытаются отодвинуться от негров — американский инстинкт выживания, что зародился в тот день, когда прибыл первый корабль работорговцев. Подальше от обреченных. Черные, белые, черные, белые. Но и это теперь не важно. Мы наконец стали едины. Мы все приговорены. Дождевой шквал облил нам лица, за дождем накатила жара, Ноево побитое лицо смотрит на меня, проклинает мою медлительность и нерешительность, Эми сливает всего одно слово, «мамуля», снова и снова окликает спутники в небесах, открытую всем ветрам реальность мамулиного Мэна, Юнис обнимает меня, вся целиком помещается в моих объятьях, и лицо у нее спокойное и честное.

Ной и Эми вбежали на станцию сквозь стеклянное крошево. Юнис схватила меня за локоть и потащила к цели. Два парома только что выплюнули последних кричащих пассажиров, прибывших с Манхэттена. Кто управляет паромами? Почему они до сих пор ходят? Так безопаснее, если все время двигаться? Остались ли еще надежные пристани?

— Ленни, — сказала она. — Я тебе сразу говорю: не хочешь отвезти меня на Томпкинс — я поеду с Ноем. Мне надо разыскать сестру. Мне надо попытаться помочь другу. Я знаю, что могу ему помочь. Если хочешь, иди домой, там безопасно. Я вернусь, честное слово.

Паром «Джон Ф. Кеннеди» зафыркал в воде, готовясь отплыть, и мы ринулись к аппарели. Ной и Эми уже взобрались на борт и съежились под плакатом «Транспорт ДВА — Да это ж Америка, детка, ты только глянь».

Если хочешь, иди домой, там безопасно. Надо что-то сказать. Надо ее остановить, или ее пристрелят вместе с Неимущими повстанцами. У нее довольно низкий Кредит.

— Юнис! — закричал я. — Перестань! Хватит от меня убегать! Мы сейчас должны быть вместе. Нам нужно домой.

Но она стряхнула мою руку, помчалась к «Кеннеди» — и тут аппарель начала подниматься. Я схватил Юнис за плечико и, страшась вывихнуть, страшась услышать хруст, который будет означать, что я сделал ей больно, потащил ко второму парому, у которого на мостике значилось «Гай В. Молинари»[84].

Черный вертолет покружил над головами, тыча вооруженным золотым клювом сначала в нас, потом в остров, что невдалеке ощетинился небоскребами.

— Нет! — закричала Юнис, когда «Кеннеди» отчалил, увозя моих друзей, ее нового героя Ноя.

— Все нормально, — сказал я. — На том берегу встретимся. Давай! Пошли! — Мы взобрались на «Молинари», расталкивая локтями толпу молодежи и семейных — столько семей, столько новых слез, высохших слез, непрочных объятий.

«Ленни, — написала мне Нетти Файн, — где ты сейчас?» Невзирая на сумятицу я быстро ответил, что мы на пароме до Манхэттена и пока в безопасности. «Твой друг Ной с тобой? В безопасности?» — пожелала узнать она, милая, внимательная Нетти Файн, которая беспокоится даже о людях, которых в глаза не видела. Наверное, ГлобалСледит за нами в реальном времени. Я ответил, что Ной на другом пароме, но с ним тоже все хорошо. «На каком пароме?»

Я написал, что мы на «Гае В. Молинари», а Ной на «Джоне Ф. Кеннеди», и тут позади нас открыли беспорядочную стрельбу, по всей Хэмилтон-авеню загрохотало, крики вползли мне в уши и тотчас вырубили слух. Глухота. Полная тишина. Губы Юнис скривились жестокими словами, которых я не разобрал. Прямоугольная морда «Гая В. Молинари» взрезала теплую летнюю воду, мы яростно рвались на Манхэттен, и теперь я как никогда ненавидел липовый шпиль башни «Свобода», ненавидел за все на свете, но главным образом за обещание независимости и грубой силы, я хотел обрубить все связи с моей страной, с моей хмурой сердитой подругой и вообще со всем, что привязывало меня к этому миру. Я мечтал о 740 квадратных футах, принадлежавших мне по закону, и с наслаждением вслушивался в рокот моторов; мы плыли к моему представлению о доме.

Над паромом Ноя и Эми возник одинокий ворон. Он склонил золотой клюв, и золотой клюв его расцвел оранжевым. Две ракеты, одна, потом вторая. Один взрыв, потом второй; вертолет легко развернулся и улетел назад на Манхэттен.

Крики выключились, эппэрэты начисто заткнулись, мгновенье полной тишины объяло палубу «Гая В. Молинари» — старики крепче обнимали детей, молодежь тонула в боли внезапного постижения собственной гибели, слезы обжигали холодом на морском ветру. А потом, когда над верхними палубами «Джона Ф. Кеннеди» вспыхнуло пламя, когда он вздыбился, раскололся надвое, распался на куски в теплых водах, когда подошел к концу первый акт наших жизней, фальшивый ее акт, чей-то хриплый голос из-за левых кулис прокричал вопрос, который мы столько лет забывали себе задавать:

— Но почему?

Имеет место угроза безопасности

Из дневников Ленни Абрамова

7 августа

Дорогой дневничок!

Мне приснилась выдра. Не мультяшный выдренок, что допрашивал меня в Риме, не граффити с Грэнд-стрит, а настоящее млекопитающее в высоком разрешении, усатое, мохнатое, и от него влажно разило рекой. Мокрым плюшевым черным носом он вжимался мне в щеку, в ухо, целовал, обдавая мое алчное лицо своим фамильным и фамильярным жарким запахом лосося, и его грязные лапки пачкали мне чистую белую рубашку, которую я надел ради Юнис, потому что во сне я хотел, чтоб она снова меня любила, чтоб она вернулась ко мне. А потом он заговорил со мной голосом Ноя, напряженным, неприличным, но по сути человечным голосом, голосом побежденного ученого.

— Знаешь, американцам за границей бывает одиноко. Сплошь и рядом! Вот поэтому я никогда не покидаю родной ручей. — Смерил меня взглядом — хотел понять, интересно ли мне слушать. — Ты встречался за границей с симпатичными иностранцами. — Не вопрос — заявление. Ною некогда вопросы задавать. — Имя, Леонард, он же Ленни, я жду. — Губы мои шевельнулись, намереваясь вновь предать Фабрицию, но на сей раз я не смог открыть рот. Выдренок Ной улыбнулся, словно видел меня насквозь, и человеческой рукой вытер усы. — Ты сказал «Десальва».

Ной. Три дня после Перелома. Ни скорби, ни горя, только пустые воспоминания о том, как мы курим косяк на гравийных холмах Вашингтон-сквера, и зарождение нашей дружбы напряженно и бестолково, как подростковая любовь. На языке политика, на уме девчонки, два парня из пригородов, первокурсники в Нью-йоркском, Ной уже работает над одним из последних романов, что дойдут до типографии, я работаю над тем, чтобы стать другом такому человеку, как Ной. Это вообще подлинные воспоминания? Вот она, моя нынешняя жизнь. Сны, сплошные сны.

Сплю на диване. Мы с Юнис почти не разговаривали с тех пор, как я приволок ее домой, подальше от проклятого Томпкинс-парка, от того или тех, кого она собиралась там спасать. Таинственного друга? Сестру? Какого черта Сэлли забыла на поле боя?

— По-моему, у нас ничего не получится, — прокомментировал я наши отношения, после того как Юнис почти весь тот кровавый день просидела в спальне, дуясь. — Если мы не можем заботиться друг о друге сейчас, когда весь мир летит в пропасть, как нам быть дальше? Юнис! Ты вообще меня слушаешь? Я потерял одного из лучших своих друзей. Тебе не хочется меня, типа, утешить?

В ответ ни слова, мертвая улыбка, ретирада в спальню. E basta[85].

Бабахи, крупные и мелкие, далекие и близкие, пульсация в голове, трассирующие пули на фоне пасмурной луны, трассирующие пули освещают тайные, скрытые городские районы, целое здание плачущих младенцев, но еще страшнее, когда их крики замолкают. Неуклонно. Непрестанно. Безжалостно. Даже задернув шторы, видишь пурпурные вспышки за окном, слышишь их кожей. По ночам на реке скрежещет металл, словно две баржи сталкиваются в замедленной съемке. Когда открываю окно, в нос бьют странное цветенье и горящая листва — сладкое, густое гниение, точно за городом после грозы. Как ни странно, автомобильные сигнализации молчат. Я прислушиваюсь, надеясь на утешительную дозу сирен «скорых», предположительно мчащихся спасать людей от смерти, — назавтра после Перелома каждые несколько минут, потом каждые несколько часов, потом ничего.

Мой эппэрэт не коннектится. Не могу законнектиться. Эппэрэты вообще ни у кого не работают. «НЯ-ЭМИ», — обреченно говорят медийные профи за тридцать, что тусуются у нас в вестибюле. Неядерный электромагнитный импульс. Видимо, венесуэльцы что-то взорвали высоко над городом. Или китайцы. Можно подумать, кто-нибудь в курсе. Можно подумать, «новости» разнятся качеством после того, как вырубились все Медиа.

Венесуэльцы что-то взорвали, но точно не кукурузную лепешку.

Да неважно, как сказала бы Юнис, если бы по-прежнему со мной разговаривала.

Я наставляю эппэрэт на полуоткрытое окно, пытаюсь поймать сигнал. Не могу законнектиться с родителями. И вообще с Уэстбери. И с Вишну. И с Грейс. И от Нетти Файн ни слова. С тех пор как взорвался паром с Ноем — полное радиомолчание. Только экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»: «ИМЕЕТ МЕСТО УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ. ОСТАВАЙТЕСЬ ПО МЕСТУ ПРОЖИВАНИЯ. ВОДА: ЕСТЬ. ЭЛЕКТРИЧЕСТВО: МЕСТАМИ. ПО ВОЗМОЖНОСТИ ДЕРЖИТЕ ЭППЭРЭТЫ ПОЛНОСТЬЮ ЗАРЯЖЕННЫМИ. ОЖИДАЙТЕ ИНСТРУКЦИЙ».

Она плачет за стенкой.

Как мне страшно.

У меня никого нет.

Юнис, Юнис, Юнис. Зачем ты снова и снова разбиваешь мне сердце?

Через пять дней после Перелома — инструкции.

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ «ВАПАЧУН-ЧС»: УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ НИЖНИЙ/СРЕДНИЙ МАНХЭТТЕН ПОНИЖЕНА. ПРОСИМ ВАС ЯВИТЬСЯ В РАСПОЛОЖЕНИЕ ВАШЕГО ОТДЕЛА.

Страшась и торжествуя, я облачился в рубашку и штаны. Кондиционер вырубился, и я ходил в одном белье, отчего штаны теперь были как доспехи, а рубашка — как саван. Юнис сидела в кухне за столом, пусто разглядывая неработающий эппэрэт. Я прежде никогда не чуял ее немытых волос, и однако же вот он, запах, сильный, как от полумертвого холодильника. И почему-то это смягчило меня, захотелось ее простить, найти ее вновь, ибо что бы между нами ни случилось, я тут ни при чем.

— Мне надо на работу, — сказал я, целуя ее в лоб, бесстрашно вдыхая то, во что она превратилась.

Впервые за сотни часов она посмотрела на меня; ресницы ее обросли коростой.

— К Джоши? — спросила она.

— Да, — сказал я. Она кивнула. В жарких штанах и удушающей рубашке я стоял, точно японский продавец, и ждал продолжения. Его не последовало. — Я по-прежнему тебя люблю, — сказал я. Никакого ответа, но и мертвой улыбки нет. — Мне кажется, мы оба старались, чтоб у нас все получилось. Просто мы слишком разные. Ты так не думаешь? — И ушел, не дожидаясь, пока она породит какую-нибудь эмоцию и тотчас возразит.

Улицы почти пустовали. Все такси убежали туда, откуда берутся такси, и без этих юрких желтых пятен Манхэттен онемел и застыл, точно Кабул во время пятничной молитвы. По всей Грэнд-стрит доисторическими деревами, пережившими отступление ледника, торчали сожженные Кредитные столбы: разноцветные электрогирлянды обвисли перевернутыми параболами, расистские Кредитные плакаты содраны, порваны, грязными тряпками валяются на лобовых стеклах машин. Почему-то сожгли и старый фургон «Эконолинии» с наклейкой на бампере «Моя дочь — морпех США в Венесуэле» — он опрокинулся посреди улицы, изображая дохлого клопа. «Хижина „Пицца Хоть Куда“» работает, но окна закрыты картоном, как и в местной арабской лавке, и на каждой картонке печатные буквы: «Принимаем только юани простите нам тоже нада кушать». В остальном же район замечательно нетронут, а следы мародерства минимальны. Глубокая тишина утра назавтра после провального восстания третьего мира текла по улицам и окутывала безмолвные башни. Сейчас как никогда я гордился Нью-Йорком, ибо он пережил то, что переживет не всякий город, — собственное остервенение.

Выход к поездам на линии Ф забит мусором, метро явно не работает. Я пошел по Грэнд — одинокий человек, объятый густотой августа и странной жаждой жизни, не знающий, что будет дальше. Для начала мне нужны настоящие деньги, не доллары.

У дверей моего отделения «БКГШ» в Чайнатауне драконий хвост из китайцев бедно-среднего класса ждал приговора своим сбережениям. Найдут ли эти раздавленные старики в кроссовках за три юаня и с пятнистыми лысинами, практикующие тайцзицюань в Сью-ард-парке, способ репатриироваться на родину, которая теперь гораздо богаче? Обрадуются ли им там? А родителям Юнис, если они решат вернуться в Корею?

Я час простоял в очереди, слушая, как некий выходец с Карибских островов, весь в джинсе и с потрескавшейся кожей, блестевшей маслом пачули, мелодично излагает нам свою трактовку мироустройства:

— Эти «Вапачуны» и «Стаатлины» забирають наше бабло и драпають. Портять экономику, лезуть к нам в карман. Вымогають. Мафиози. Зачем подстрелили паром? Кто кем командуеть? Вот чего интересно. И вы же понимаете, нам никада ответ не скажуть, потому как мы люди маленькие.

Я хотел дать ему ответ, с которым он сможет жить, но в горле у меня ничего не шевельнулось, хотя мысль мчалась во весь опор. Не сейчас, не сейчас. Вопросы я задам Джоши.

Мой банковский счет по-прежнему был довольно жирен, так что мне выделили особого кассира, старую гречанку, переведенную из разграбленного отделения в Астории, и она разъяснила мне положение. Все мои активы в юанях относительно невредимы, однако портфель «АмериканскоеУтро» — «ЗемляОзер», «ОбъединенныеОтходыСиВиЭс» и бывший стале-бетоно-сервисный конгломерат, краеугольные камни развитой экономики — отдал концы. Четыреста тысяч юаней, два года отказа себе во всем и скупых чаевых в ресторанах — все исчезло. Если учесть июльские расходы на Юнис, у меня осталось 1 190 000 юаней. С точки зрения бессмертия я уже лежу в покойницкой. С точки зрения выживания, нового золотого стандарта американцев, я в шоколаде. Я снял две тысячи юаней — с сотенных купюр на меня посмотрели плотное лицо и прекрасная шевелюра Председателя Мао — и сунул их в носок.

— Вы самый богатый человек в Чайнатауне, — фыркнув, сказала кассирша. — Идите домой к родным.

Мои родные. Как они справляются? Что было на Лонг-Айленде? Услышу ли я вновь трели их тревожного щебета? На углу какой-то человек поймал машину и договорился с водителем о цене. Отец рассказывал, что в молодости ездил так по Москве, как-то раз даже застопил милицейскую машину — капитан хотел заработать лишний рубль. Я вытянул руку, и ко мне подкатил «Хёндэ-Хурма», весь увешанный колумбийскими сувенирами. Я договорился о двадцати юанях до Верхнего Ист-Сайда, и следующие несколько минут под возмутительно развеселую сальсу мимо меня скользил посерьезневший опустелый город. Водитель оказался предприимчивым малым и по пути продал мне гипотетический мешок риса, который будет доставлен ко мне домой его двоюродным братом Гектором.

— Я раньше много боялся, — сказал он, сняв темные очки и уставив на меня бессонные глаза, чьи карие радужки плавали в цветах крайних полос колумбийского флага, — а теперь допер, чт́о у нас за правительство. Пустышка! Как дерево. Разломаешь — а там ничего. Так что теперь я буду жить. И зашибать деньгу. Настоящую. Китайскую.

Я пытался на время поездки стать ему другом и экономическим поверенным, бормотал «м-мм, м-мм» тем уклончивым тоном, к которому прибегаю с людьми, если у нас нет ничего общего, но едва мы доехали, он дал по тормозам.

— Salte, hijueputa![86] — заорал он. — Вали! Вали! Вали! — Я выбрался из машины, она мигом отбыла, а я так и не заплатил.

Улицу запрудили национальные гвардейцы.

С той минуты, когда я вышел из квартиры, я не видел ни одного военного, однако синагогу «Постжизненных услуг» окружали бронетранспортеры и пешие гвардейцы, в которых мой эппэрэт бодро опознал сотрудников «Вапачун-ЧС». (Собственно говоря, приглядевшись, я обнаружил, что флаги и эмблемы Национальной гвардии почти вовсе исчезли с их транспорта и униформ; теперь эти люди представляли только «Вапачун».) Они охраняли двери от орд взбунтовавшейся молодежи — видимо, только что уволенных сотрудников, наших красавцев Долтонов, Логанов и Хитов, наших Ав, Эйденов и Джейденов, которые издевались надо мной в Салоне Вечности, а теперь штурмовали синагогу Джоши, самый исток их индивидуальности, их эго, их грез. Мое проклятие, Дэррил в боди «СОС Ху», скакал, точно саранча в костре, пытаясь привлечь мое внимание.

— Ленни! — закричал он, когда я подошел к гвардейцам у двери, предъявил на сканирование свой эппэрэт и коротким кивком был допущен внутрь. — Скажи Джоши, что это нечестно! Скажи Джоши, я буду работать на пол ставки. Прости, что я тебя обижал! Я хотел тебя поддержать на Мисо-обжираловке в ноябре. Ну Ленни!

Я глянул на них с верхней ступеньки. Как они великолепны. Как восхитительны, как модны, как молоды. Даже посреди катастрофы их нейроусовершенствованные мозги проворно щелкали, пытались разгадать загадку, проникнуть внутрь. Эволюция подготовила их к достойной жизни, а теперь цивилизация вокруг распадалась. Вот ведь невезуха!

А потом я оказался внутри — в святая святых тоже толпились гвардейцы при полном параде. Пять табло разом щелкали как безумные — у большинства сотрудников «Поезд отменен». Звучало так, будто стаи голубей слетелись к нам в контору на крылатые бои. Я задержался у оконного витража с племенем Иудиным, представленным здесь львом и короной, и впервые за все эти годы вспомнил, что для нескольких тысяч человек синагога была когда-то местом поклонения.

Остатки сотрудников еще населяли кабинеты, однако разговоры их были погребальны и напряженны. Никаких водородных показателей кислотности, «умной крови» или «бета-лечения». Слово «триглицериды» не звенело в туалете, где мы, мужчины из «Постжизненных услуг», подолгу органически срали, освобождаясь от всей растительности, что нас обременяла. По пути наверх я остановился у стола Келли Нардл. Пуст. Исчезла. Я машинально потянулся за эппэрэтом, хотел послать ей сообщение, но потом сообразил, что исходящая передача данных не работает. И ни с того ни с сего вновь испугался за родителей.

У дверей кабинета Джоши стояли два гвардейца. Сигнал с моего эппэрэта, видимо, сообщил им, что я важное лицо, потому что они отступили и открыли мне дверь. Вот и он. Джоши. Приятник. Papi chulo. Держит осаду у себя в минималистском кабинете, а снаружи молодые голоса требуют его Умной Крови. Я разобрал неинтересное и ребяческое «Эй, эй/Хи-хи/Джоши Голдхер/Уходи» и другое, гораздо болезненнее: «С работы уволен/Издохли мечты,/Но скоро, мудак,/Постареешь и ты». Джоши надел на шею золотой символ юаня, пытаясь молодиться, но выглядел сломленным, кожа на ушах нелепо обвисла, а слева вдоль носа разлилась нильская дельта лиловых сосудов. Когда мы обнялись, его дрожащие руки слегка постучали мне по спине.

— Как Юнис? — тут же спросил он.

— Расстроена, — сказал я. — Думает почему-то, что ее сестра была в Томпкинс-парке. Не может связаться с родными в Джерси. На Джордж Вашингтон КПП. Никого не пропускают. И злится на меня. Мы друг с другом даже не разговариваем.

— Отлично, отлично, — пробубнил Джоши, глядя в окно.

— А ты как? Как ты все это выносишь?

— Небольшая осечка.

— Небольшая осечка? Там снаружи падение Римской империи.

— Не драматизируй, бурундук. Заплачу этим кабанятам привилегированными акциями, а когда снова встанем на ноги, всех опять найму.

Он говорил, и к нему возвращались силы, даже ушные раковины натянулись и встали на место.

— Эй, слышь, Резус! Я так думаю, в долгосрочной перспективе для нас это плюс. Контролируемый развал страны, запланированное банкротство. Ликвидация рабсилы, ликвидация акций, ликвидация всего, кроме недвижимости. Рубенштейн на данном этапе — просто пешка. Конгресс — только для видимости: вот, мол, глядите, у нас по-прежнему есть Конгресс! Теперь на сцену выйдут более ответственные игроки. Вся эта ерунда про Венесуэлу и китайские суда — чушь собачья. Никто не будет сюда вторгаться. А будет вот что — и это из надежных источников: Международный валютный фонд слиняет из Коламбии, вероятно, в Сингапур или в Пекин и там разработает план восстановления Америки, страну разделят на концессии и раздадут суверенным фондам. Норвегии, Китаю, Саудовской Аравии, все такое.

— Америки больше не будет? — спросил я, не то чтобы ожидая ответа. Просто на всякий случай.

— Херня. Америка станет лучше. Норвежцы, китайцы — они рассчитывают на доход с инвестиций. Они захотят очистить наши статусные города от отбросов без никакого Кредита и создать настоящие очаги стильной жизни. А кто выиграет? «Штатлинг-Вапачун», вот кто. Недвижимость, безопасность, а потом мы. Бессмертие. Перелом создал новый спрос на неумирание. Прямо вижу, как норвежцы из «ГоснефтьГидро» подружатся со «Штатлинг». Может, слияние! Да, так даже лучше. У норвежцев полно евро и женьминьби[87], они вообще транжиры.

— Что значит «очистить от отбросов без никакого Кредита»?

— Переселить. — Он в возбуждении глотнул зеленого чая. — Этот город не для всех. Мы должны быть конкурентоспособны. А это значит — делать больше меньшими силами. Подбить баланс.

— Один неф в моем банке сказал, что во всем виновата «Штатлинг-Вапачун», — сказал я, этим «один неф сказал» обращаясь к либеральной иерархии.

— В чем виновата?

— Не знаю. Мы разбомбили паром. Триста погибших. Мой друг Ной. Помнишь, что ты мне говорил прямо перед Переломом? Что с Вишну и Грейс все будет нормально. И что ни о каком Ное ты не слышал.

— Что ты хочешь сказать? — Джоши облокотился на стол, подался вперед. — Это обвинение?

Я промолчал, сыграл обиженного сына.

— Слушай, мне жаль, что твой друг погиб, — продолжал Джоши. — Все эти смерти — трагедия. Паром, парки. Самсоб. Но в то же время кто были все эти Медийщики, какая от них польза была?

Я закашлялся, прикрыв ладонью рот; меня пробрал холод, как будто в анус воткнули айсберг.

Я никогда не говорил Джоши, что Ной Медийщик.

— Распространяли бесполезные слухи. Охраняемая фильтрационная зона на севере штата. Ага, как же. Правительство Рубенштейна неспособно было устрицу организовать на устричной банке. Ленни, ты знаешь, каковы ставки. Мы не тупицы. Мы тут важным делом заняты. Мы столько в него вложили. Мы с тобой. И посмотри, что у нас вышло. Это же настоящий игрок. Кто бы завтра ни встал у руля, норвежцы, китайцы — все захотят того, что есть у нас. Это тебе не дурацкое приложение для эппэрэта. Это вечность. Это сердце креативной экономики.

— Да нахуй креативную экономику, — ляпнул я. — В центре города продуктов нет.

Один миг. Его ладонь. Моя щека. Параметры окружающей среды сдвинулись на шестьдесят градусов влево и, звеня, застыли. Я почувствовал, как моя рука прижимается к лицу, хотя не заметил, как ее поднял.

Он закатил мне оплеуху.

Наверное, где-то в недрах моей души всплыло воспоминание о первой отцовской пощечине — рука папы Абрамова разрезает воздух, расставленные ноги по-боксерски пританцовывают, будто он лупит двухсотфунтового здоровяка, а не девятилетнего мальчишку, — но отчего-то думал я лишь о том, что в ноябре мне стукнет сорок. Через три месяца я стану сорокалетним мужчиной, и мне только что закатил оплеуху мой друг, мой босс, мой запасной отец.

И я ринулся на него. Через стол, чьи острые края врезались в живот, в кулаках у меня ворот шелковой черной футболки, лицо, его потное перепуганное лицо толкнулось в мое, нежно-карие глаза, какая выразительность, смешная еврейская физиономия, что умела грустнеть во мгновение ока, все, что мы делали вместе, все наши планы боев, вылупившиеся над подносами с веганскими самсами, пожаренными на сафлоровом масле.

Одна рука отпустила его футболку, занесся кулак. Либо да, либо нет. Либо я выбираю этот последний путь, либо опускаю руку. Но что у меня есть, кроме Джоши? Выберется ли он после всего, что случилось? Разве за падением Рима в итоге не последовал Ренессанс?

Я правда могу ударить этого человека?

Я слишком долго ждал. Джоши уже мягко отрывал мои пальцы от своей футболки.

— Прости, — сказал он. — Мне так стыдно. Боже мой. Сам себе не верю. Это все стресс. У меня стресс. Уровень кортизола. Господи. Все храброго из себя корчу. Но мне, конечно, тоже страшно.

Я попятился. Отошел к стене, будто наказанный ребенок, почувствовал, как альфа-лучи стекловолоконного Будды ласкают мое существо.

— Ну ладно, ладно, — говорил Джоши. — Иди домой. Передай мой пламенный привет Юнис. Скажи Джо Шехтеру снаружи, что его я могу взять обратно на полставки, но с Дэррилом все. Приходи завтра. У нас впереди полно работы. Ты мне тоже нужен, знаешь ли. Не смотри на меня так. Конечно, ты мне нужен.

Я зашел в «Хижину „Пицца Хоть Куда“» и скупил то немногое, что осталось, — три драгоценные пиццы и кальцоне, еще теплые, все за шестьдесят юаней. Когда вышел, меня окатило светом, Ноевым светом, что затопляет город, и ничего не остается, кроме света, — городским экстазом. Я закрыл глаза и подумал: когда открою, прошедшая неделя испарится. Однако увидел я другое — гнусное создание. Прямо на асфальте посреди Грэнд-стрит что-то жевала эта блядская выдра. Я примерился оглоушить мохнатого врага увесистым кальцоне. Пригляделся — нет, не выдра. Это чей-то ручной кролик — вырвался на свободу и теперь наслаждался одиночеством, пировал на мостовой и временами судорожно оглаживал уши лапой; так Ной ощупывал все роскошество своей шевелюры. Набежали облака, и Ноев городской свет обратился в тень, плотную, как сланец. Моего друга больше нет.

У двери меня ждали два набитых туфлями чемодана, однако Юнис не было ни в гостиной, ни в спальне. Что, наконец-то уезжает? Я обыскал 700 из 740 квадратных футов, составлявших мое гнездышко, — никого. Наконец мне подсказала путь включенная вода в ванной, а затем под рокот одинокого вертолета я расслышал тихий вой сломленной женщины.

Я открыл дверь. Она дрожала и икала, у ног стояли две пустые бутылки пива «Президенте» и полбутылки водки. Не поддавайся жалости, сказал я себе. Вспомни злость предыдущей недели, сгусти ее в груди. Ты выше ритуальных унижений. Ты самый богатый человек в Чайнатауне. Она для тебя ничего не сделала. Ты заслуживаешь лучшего. Пусть мир распадается, сейчас выигрышнее одиночество. Отвяжись уже от этого восьмидесятишестифунтового альбатроса. Вспомни, она ведь не утешила тебя, когда погиб Ной.

— Нам вроде не положено пить зерновое, — сказал я, кивнув на пустые бутылки. Она никогда при мне столько не пила.

«Иди нахуй», которого я ожидал, не последовало. Она дрожала ровно, как умирающее животное, колотясь о дешевую плитку на полу. Она шептала по-английски и по-корейски.

— Anna, за что? — молила она отца. А может, свой неработающий эппэрэт. Я раньше не замечал, что названия гаджета, правящего нашим миром, и корейское слово «отец» похожи. Ее футболка — смешно, футболка «Багдадское туристическое агентство», — была вообще-то моей, и от этой странной связки — Юнис в моей одежде — мне захотелось обнять ее самому, почувствовать ее под собой. Я поднял ее — даже от этого крошечного веса вздрогнула простата, но в остальном мой организм замечательно справился, — и отнес на постель, уловив алкогольный дух и клубничный аромат только что вымытых волос. Она вымылась для меня.

— Я принес пиццу, — сказал я. — И кальцоне со шпинатом. Сейчас больше ничего нет. Никакой органики.

Ее так трясло, что я забеспокоился о медицинских последствиях. Ее тело, вся его мизерность, дрожало, словно бегало по кругу на топливных пар́ах. Я коснулся ее обжигающего лба.

— Все в порядке, — сказал я. — Выпей ибупрофена. Съешь пиццу. Глотни воды. От алкоголя обезвоживание.

— Это я знаю, — прошептала она между содроганиями, и я понадеялся, что к ней возвращается раздражение. Но она все трепетала, и ее лицо, бледная веснушчатая маска, перекосилось влево, словно в припадке. Дитя, просто дитя. — Лен, — сказала она. В ямочке на подбородке собралась вода. — Ленни. Мне… — Ей было стыдно. Как и Джоши. Ко мне подступало решение. Окончательное решение. Губы выпятились, готовясь произнести первые слова роковой фразы. Я их придержал. Наверное, я мог бы заговорить, растолковать все перемены, которые необходимы ей, чтобы мы были счастливы вместе, но что толку? Мне оставалось либо принять как есть эту девушку, что лежит у меня на руках, либо до конца жизни искать что-нибудь другое.

Она задрожала сильнее, повернулась, и ее позвоночник тяжело застучал мне в грудь. Я видел ее косточки, обтянутые моей футболкой, а в ее конвульсиях различал динамику скелета. Она всхлипнула из глубин, которые прослеживались до далеких заморских краев, до времен, когда наши народы едва сформировались. Впервые с нашего знакомства я увидел, что Юнис Пак, в отличие от ее сверстников, не вовсе лишена истории. Я обнимал ее мягкий зад, ее единственную уступку женственности. Касание моих ладоней слегка ее утихомирило. Я сполз вниз и расстегнул «ПолнуюКапитуляцию». Вкус был как всегда — не медовый, вопреки заявлениям уличных музыкантов, но густой и мускусный, смутно отдававший мочой. Я обхватил ее губами и замер, стал ждать, когда стихнет дрожь, когда к нам обоим придет сон, забыл мечту о пицце, что грызла под ложечкой. Я думал о слове «правда». О Юнис Пак многое можно сказать, но она была совершенно правдива.

Советы для тех, кто идет на свидание

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

4 августа

Юни-сон — АрмияАзиза-Инфо:

Дэвид, ты тут? Господи боже! Я видела последние медийные сливы. У тебя кровь шла. Лицо. И рука. Бедный мой Дэвид. Я чуть в обморок не упала. Я пыталась добраться до Томпкинс-сквер, я тебе клянусь, я пыталась, но ничего не вышло. Меня не пускали. Ты как? МОЯ СЕСТРА ТОЖЕ БЫЛА В ПАРКЕ? Я знаю, что она по выходным иногда забегает. Пожалуйста, ответь мне как можно скорее. Я по-прежнему в тебя верю. Я по-прежнему думаю о том, чему ты меня учил, про мою жизнь и про отца, твои Наглядные Уроки и Наблюдения. Ты совершенно прав. Я не стану думать, как ПИИ. Ты сможешь мною гордиться. Я боец, и я никогда не отступлю. Дэвид, поговори со мной!

С любовью, Юнис

Автоматическое сообщение «ГлобалТинов»: ошибка 01121111

Мы УЖАСТНО извиняемся. Нам не удалось связаться со следующим местоположением: Нью-Йорк, Нью-Йорк, США. Пожалуйста, подождите, и проблема должна разрешиться сама собой, типа, когда-нибудь.

Бесплатные советы «ГлобалТинов» для тех, кто идет на свидание: Парни обожают, когда ты смеешься над их шутками. Но нет ничего менее сексуального, чем девушка, которая сама пытается быть «ржачной»! Когда он пошутил, улыбнись так, чтоб он увидел твои зубы и как ты его «хочешь», потом скажи: «Ты такой забавный!» Оглянуться, сука, не успеешь, как будешь его сосать.

Юни-сон — Зубоскалке:

Пони, ты где? Что происходит? Я неделю пытаюсь тебе вербализовать, мой эппэрэт не коннектится, ни ЧАТА, ни КАНАЛОВ, приходят только сообщения об ошибке, и я уже психую. Напиши мне. Я по тебе скучаю. Я волнуюсь за тебя. Я ТАК по тебе соскучилась. Что у вас? В Эрмосе тоже стреляли? Что с фабрикой твоего отца? СРОЧНО напиши! Я волнуюсь, Дженни Кан. Поговори со мной, милая Прекрасная Пони. Я только и делаю, что целыми днями рыдаю. Я не знаю, что с родителями и Сэлли. Не знаю, что с моим другом Дэвидом. По-моему, Ленни меня больше не хочет. Мы, по-моему, вообще расстались, только он не может меня выгнать, потому что обстановка не располагает. Прошу тебя, напиши или выйди в ЧАТ. Я не хочу быть одна, мне страшно. Ты моя лучшая подруга.

Автоматическое сообщение «ГлобалТинов»: ошибка 01121111

Мы УЖАСТНО извиняемся. Нам не удалось связаться со следующим местоположением: Эрмоса-Бич, Калифорния, США. Пожалуйста, подождите, и проблема должна разрешиться сама собой, типа, когда-нибудь.

Бесплатные советы «ГлобалТинов» для тех, кто идет на свидание: Никогда не скрещивай руки на груди перед парнем. Это говорит о том, что ты не совсем с ним согласна или не врубаешься в его данные. Выставляй руки перед собой, раскрыв ладони, как будто хочешь обхватить его яйца! Защити докторскую по Языку Тела, подруга, и будешь первой телкой в классе.

Юни-сон — Чхун. Вон. Пак:

Мама! Ау. Мам, я волнуюсь. Я пыталась вербализовать тебе и Сэлли, но не могу законнектиться. Я просто хотела сказать, что у меня все хорошо. По нашему дому вообще не стреляли, он еврейский. Мам, ты мне сейчас очень нужна. Я понимаю, что ты еще сердишься из-за Ленни, но мне нужно знать, что у тебя все нормально. Просто скажи, что у вас с папой и у Сэлли все хорошо.

Автоматическое сообщение «ГлобалТинов»: ошибка 01121111

Мы УЖАСТНО извиняемся. Нам не удалось связаться со следующим местоположением: Форт-Ли, Нью-Джерси, США. Пожалуйста, подождите, и проблема должна разрешиться сама собой, типа, скоро.

8 августа

Юни-сон — Зубоскалке:

Дженни, привет. Я, наверное, в ответ опять получу только сообщение об ошибке, но я все равно хочу тебе написать — я надеюсь, ты это получишь, пускай не сейчас, хоть когда-нибудь. Я не верю, что ты исчезла, как Ной, друг Ленни. Не могу и не хочу в это верить, ты столько для меня значишь. Поэтому давай я расскажу тебе про себя.

Тут было очень трудно, но я, кажется, простила Ленни. Просто надо смириться с тем, что Дэвид и все, кто жил в парке, исчезли, хотя я знаю, вот ЗНАЮ и все, что Сэлли там не было. Надо смириться, понять, что я никак не могла спасти Дэвида и его людей, а Ленни тут не виноват, он просто пытался нас уберечь. Ой, милая Прекрасная Пони. По-моему, я любила Дэвида так, что я даже описать не могу. Конечно, мы были совсем не пара, но мы с Ленни тоже не пара. Отец ко мне подобрел, когда в парке увидел нас с Дэвидом, потому что мы втроем что-то делали вместе, что-то хорошее, и отец, типа, УВИДЕЛ, что хоть я и бестолочь, по сути я тоже хорошая и незачем меня ненавидеть. Это какое-то полное христианство, но, наверное, то, что есть в Сэлли, во мне тоже есть. Инстинктивное желание помогать, видимо.

Я не знаю, не знаю, но вчера, когда мы с Ленни занимались сексом, я не могла смотреть ему в глаза. Он пихал меня толстым животом, а я все думала, сколько потеряла и еще потеряю, и мне было СТЫДНО перед Дэвидом, как будто я ему изменила. И, кажется, от этого мне захотелось изменить Ленни.

Не то чтобы Ленни делал что-то плохое. У него юани в банке, так что у нас пицца и кальцоне, и у меня даже растолстела жопа. Мы выживаем, и это все благодаря Ленни. Я надеюсь, милая Пони, кто-нибудь заботится о тебе, как он обо мне. И еще в нашем доме много стариков, в основном евреев, и за ними никто не ухаживает, а на этой неделе жара, типа, 100 градусов, электричества мало, на кондиционер не хватает, приходится им воду носить. Я подбиваю Ленни помогать мне закупать бутылки в местной лавке, потому что вода нормирована. Он старается помочь, но он слишком робкий, ничего не выходит. Белым вообще-то плевать на стариков, только вот Дэвиду было не плевать, он старался помочь всем. А потом его пристрелили как собаку.

Автоматическое сообщение «ГлобалТинов»: ошибка

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Кому: Юнис Пак

Юнис, я буду посылать тебе письма на экстренной частоте, мы тебя законнектили через эппэрэт Ленни. Это между нами, ладно? Ленни даже не говори, у него и так забот полон рот. Сейчас просто подтверди, что получила это сообщение и что у тебя все хорошо. Если я могу ХОТЬ ЧЕМ-НИБУДЬ помочь, скажи. ХО, Джоши

20 августа

Юни-сон — Зубоскалке:

Прости, что давно не писала. Кажется, у меня легкая депра. У нас с Ленни все гораздо лучше, но все равно такое впечатление, будто мы поменялись ролями. Ленни меня чуть не послал, и я теперь чувствую, что от меня ничего не зависит. Как будто я голая, без брони. Я боюсь, он станет наказывать меня за все разы, когда я недостаточно его любила. Может, надо его наказать первой? Его босс Джоши шлет мне письма на этой экстренной частоте «Вапачун», проверяет, как я, а я не знаю, что делать. Понимаешь, Джоши, типа, привлекателен как мужчина и как человек, который старше меня. Наверное, меня физически привлекают такие вот сильные личности. Он как Дэвид, всегда готов взять на себя ответственность, если те, кого он любит, в опасности. В общем, я по полдня жду от него письма. Это ужасно, да? Ленни так не повезло с девушкой.

Но еще я тут подумала. Может, Дэвид все-таки ошибался? Может, не будет в Америке никакого Второго Акта. Может, ты была права. Может, он просто мечтатель и никогда не смог бы позаботиться обо мне и моей семье. Но если не он, то кто? Ленни?

Иногда мне стыдно, что я так мало умею, — иначе я бы смогла помогать сестре и маме. Наверное, спрошу Джоши, что мне делать и не может ли он узнать про моих родных. Бр-р, ну вот что у меня в голове? Пожалуйста, скажи мне. Напиши или вербализуй. В любое время, днем, ночью, как только получишь это письмо, как только будет безопасно написать или закричать. Мне так нужно услышать твой голос, о Пони души моей. Скажи мне, что я не одна.

Автоматическое сообщение «ГлобалТинов»: ошибка

22 августа

Юни-сон — Чхун. Вон. Пак:

Мам, привет. Я наверняка опять получу сообщение об ошибке, но мне просто хочется это написать. Если ты когда-нибудь получишь это письмо, я хочу тебе сказать: прости меня. Ты так близко, а я не могу помочь ни тебе, ни Сэлли, ни папе. Я знаю, что ты меня растила другой. Я знаю, что в Корее всегда находишь способ помочь родителям, несмотря на любые жатвы. Я просто не очень хороший человек. У меня мало сил, я ничего не добилась, и мне так ужасно жалко, что я плохо сдала экзамены. Я бы хотела понять, каков мой путь, как говорит преподобный Чхо. Если Сэлли с тобой, пожалуйста, передай ей, что я прошу прощения за то, что я плохая сестра.

Твоя бесполезная дочь,

Юнис

Автоматическое сообщение «ГлобалТинов»: ошибка

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Кому: Юнис Пак

Юнис, привет. Как дела? Слушай, я знаю, что в центре перебои с продуктами, так что посылаю большой пакет гуманитарной помощи. Завтра часа в четыре дня возле 575 на Грэнд будет стоять черный джип «Штатлинг-Вапачун — Сервис». Особые пожелания есть? Я знаю, что девчонки абсолютно ♥ органическое арахисовое масло, море соевого молока и хлопья, так?

Слушай, скоро все наладится, честное слово. Ситуация уже проясняется. Намек: подучи норвежский и мандаринский. ПЕМ. И угадай, что случилось? Из Парижа приезжает учитель живописи, и мы можем начать заниматься у меня! Парсонс закрыт. Ужасно хочу тебя видеть. Нам будет весело, Юнис. И как обычно, пожалуйста, давай это будет наш маленький секрет. У нас на руках очень чувствительная Макака-Резус, он может неправильно истолковать, если ты меня понимаешь. Ха-ха.

23 августа

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Юнис Пак

Кому: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Джоши, привет. Я получила твое милое письмо. Гуманитарная помощь — это круто. Мы уже неделю питаемся только жирами и углеводами. С водой тоже как повезет, а в нашей лавке на той неделе закончилась бутилированная. И к тому же в доме старики, им нужна вода и продукты, а в жару им очень тяжко, хотя я волнуюсь, что будет, когда настанет зима и не включат ОТОПЛЕНИЕ. Спасибо огромное! Да, я абсолютно ♥ хлопья («Умно-Утро» — любимые) и органическое AM. Прости, что я тебя напрягаю, но не мог бы ты выяснить, что с моими родителями? Они не выходили на связь с тех пор, как отключились «ГлобалТины», и я суперволнуюсь. Доктор Сэм Пак и миссис Чхун Вон Пак, Нью-Джерси, 07024, Форт-Ли, Гарольд-авеню, 124. И я не могу связаться с моей лучшей подругой Дженнифер Кан — Калифорния, Эрмоса-Бич, Мирт-авеню, 210, а индекса я не знаю. И еще мой друг Дэвид Лорринг был на Томпкинс-сквер, когда там все это случилось, — ты не можешь проверить, как он? Еще раз прости, что я тебя напрягаю, но мне страшно до безумия.

Порисовать с тобой вместе будет прекрасно, но я вот думаю — надо, пожалуй, сказать Ленни. Он очень чувствительная Макака-Резус, это правда, но он наверняка ужасно рассердится на меня, если узнает. Он же все-таки мой парень. Спасибо за понимание.

Твоя Юнис.

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Кому: Юнис Пак

«УмноУтро»! Ух ты, это и мои любимые! Рад, что у нас столько общего. Ты прекрасно за собой следишь, и это видно, ты такая красивая и юная. Наши подходы к жизни и к тому, чтобы оставаться молодым и заниматься собой, во многом совпадают — мне кажется, мы оба пытаемся внушить все это Ленни, но, подозреваю, у него иммунитет. Я пытался научить его думать о здоровье, но он слишком зациклен на родителях и тревожится об ИХ смерти, даже не понимая, как это — хотеть жить на всю катушку, на всю свежесть, на всю молодость. С некоторых точек зрения мы с тобой из одного поколения, а Ленни из другого мира, из мира прошлого, одержимого смертью, а не жизнью, и поглощенного страхом, а не позитивом. Короче, я абсолютно нагружу пару джипов продуктами, чтоб у тебя было чем питаться самой, а также питать и поить несчастных стариков в доме.

Не знаю, объяснял ли тебе Ленни, но «Постжизненные услуги», которыми я рулю, — подразделение той же компании, что «Вапачун-ЧС». Так что я поговорил с тамошними ребятами, и они пошлют запрос о твоих родителях. Я знаю, что в Форт-Ли положение весьма нестабильно. Если вкратце, неделю после Перелома было полное безвластие, и однако там получше, чем в других регионах, потому что от нас близко — прямо за рекой. Иными словами, я уверен, что с твоими родителями все хорошо. Никакой инфо по Эрмоса-Бич я не нашел, но поступали сообщения об очень плотном стрелковом огне во время и после Перелома. Мне очень жаль, Юнис. Я не знаю, была ли твоя подруга там во время боев. Я просто говорю, что имеет смысл готовиться к худшему.

Как-то глупо это писать, но я хочу быть с тобой абсолютно честным. У меня очень сильные чувства к тебе, Юнис. С той минуты, когда я впервые тебя увидел, я разволновался так, что чуть ума не лишился. Бутылку ресвератрола открывал минут десять, потому что руки тряслись! Увидев тебя, я вспомнил худшие моменты своей жизни, такие веши, о которых на экстренной частоте лучше не говорить. Скажем так: бывали трудные минуты, минуты, которые мне нужно преодолевать еще не одну жизнь (и поэтому я просто не могу умереть), но когда я увидел тебя, ПОСЛЕ того, как снова задышал (ха-ха), я почувствовал, что часть этого бремени исчезла. Мне показалось, я знаю, чего хочу, — не только от вечности, но и от настоящего. А в последнее время, когда дела были плохи, меня поддерживала только мысль о тебе. Что ты делаешь с людьми, Юнис? Откуда это берется? Как это может быть, чтоб твоя улыбка превращала одного из самых могущественных людей этого полушария в очумелого подростка? Типа, мне кажется, вместе мы способны искупить любое горе на планете, сколь ужасно ни было наше детство.

Короче, мне, типа, очень странно вот так раскрывать тебе душу, мои чувства к ТЕБЕ и ТВОЕЙ СЕМЬЕ В ФОРТ-ЛИ, мои переживания за ТВОЕ И ИХ БЛАГОПОЛУЧИЕ так сильны и безоговорочны, что я боюсь, ты от меня сбежишь. Жалко, если так. Но если нет, пожалуйста, свяжись со мной, и мы просто вместе порисуем, без никаких обязательств. Все лучше, чем торчать в этой дыре на Грэнд-стрит 575, а? Ха-ха-ха.

С любовью,

Твой Джоши

Пятачки

Из дневников Ленни Абрамова

5 сентября

Дорогой дневничок!

Мой эппэрэт не коннектится. Не могу законнектиться.

С предыдущей записи миновал почти месяц. Прости меня, пожалуйста. Но я не могу осмысленно законнектиться ни с кем, даже с тобой, дневничок. В нашем жилом комплексе четверо молодых людей покончили с собой, двое оставили записки о том, что не видят будущего без своих эппэрэтов. Один написал весьма красноречиво, что «протянул руку жизни», но увидел лишь «стены, лица и мысли», а этого недостаточно. Ему нужны рейтинги, нужно знать свое место в этом мире. Нелепо, конечно, однако я его понимаю. У всех от скуки едет крыша. Руки зудят — хочется законнектиться с родителями, с Вишну и Грейс, вместе с ними оплакать Ноя. Но мне остались только Юнис и Книжная Стена. Поэтому я стараюсь Быть благодарным за то, что имею, — когда-то это была одна из главных моих задач.

На работе хорошо. Невнятно, однако даже невнятица лучше медленной болтанки реальности. В основном я работаю один за своим столом, с плошкой полупрокисшего мисо под рукой. Со дня Оплеухи с Джоши я почти не разговаривал. Он куда-то ездит, ведет переговоры с МВФ, норвежцами, китайцами или у кого там еще чешется. Говард Шу, известный пентюх, принял командование теми немногими из нас, кто остался в «Постжизненных». Ходит со старомодным планшетом для бумаг и распоряжается, что нам делать. До Перелома мы бы не потерпели такой иерархичности, а теперь рады получать инструкции, хоть нам их и пролаяли. Пока моя задача — на экстренной частоте «Вапачун» рассылать сообщения нашим клиентам, спрашивать, все ли у них хорошо, но заодно по-тихому проверять, как там их компании, их браки, их дети, их финансы. Удостоверяться, что у нас все хорошо и ежемесячные платежи не прекратятся.

Легко не будет. Никто не работает. Говорят, учителям не платят. Школы закрыты. Детей выпустили на свободу в непростом новом городе. У арабской лавки я обнаружил пацана из «Домов Владека», лет десяти-двенадцати, он сидел и вылизывал нутро пустого пакета из-под какого-то «Клодаха» — надпись на пакете предостерегала о том, что продукт «вдохновлен конкретным вкусом курицы!». Когда я сел рядом, пацан едва на меня глянул. Я инстинктивно вынул эппэрэт и наставил на него, словно это все исправит. Потом извлек бурую двадцатку юаней и положил ему под ноги. Его рука мгновенно метнулась за купюрой. Купюра зашуршала и исчезла в кулаке. Кулак спрятался за спину. Его лицо медленно повернулось ко мне. Благодарности в карих глазах не было вовсе. Взгляд говорил: Оставь меня с моим новообретенным богатством, или я брошусь на тебя изо всех оставшихся сил. Я ушел, а он все сжимал кулак за спиной и следил, как шагают прочь мои ноги.

Что происходит, неясно. То ли городу совсем конец, то ли он уже на пути к спасению. Появляются новые плакаты. «Нью-йоркский туризм: а ТЫ готов к Перелому?» и «Нью-Йорк на глани: а ТЫ сможешь выжить 1?».

Насколько я понимаю, самый крупный работодатель на Манхэттене — строительные площадки «Штатлинг-Вапачун — Общественные работы», где обещают «Один час честного труда = 5 цзяо. Питательный обед». Колонны людей взламывают асфальт, копают канавы, заливают их бетоном. Эти люди за пятачок бродят по городу — руки в брюки, в ушах бесполезные рудиментарные наушники от эппэрэтов, — смахивая на стаю безголосых львов. От сорока и моложе, редкие волосы выжжены солнцем, на лицах и шеях деспотический загар, футболки, купленные в более счастливые времена, новые Антарктиды пота растекаются до самого живота. Лопаты, кирки, громкие выдохи — даже не рык, силы берегут. Я видел старого Ноева друга Хартфорда Брауна, которому лишь пару месяцев назад расширяли скважину на яхте у Антильских островов, — он работал в шеренге пятачков на Принс-стрит. Какой-то надтреснутый, наполовину бронзовый, наполовину облупленный, слегка одутловатое лицо лишено плотности, словно толстый кусок прошутто. Если они способны запрячь легендарного гея, подумал я, что же они сделают с нами?

Я подошел ближе, когда он замахнулся киркой, и его прогорклая вонь полезла мне в ноздри.

— Хартфорд, — сказал я. — Я Ленни Абрамов. Друг Ноя. — Из кошмарных глубин его нутра исторгся кошмарный вздох. — Хартфорд!

Он отвернулся. Кто-то заорал в мегафон:

— Ну-ка давай поработаем, Брауни!

Я дал ему сотню юаней, которую он взял, тоже не поблагодарив; затем снова замахнулся киркой.

— Хартфорд, — сказал я, — эй! Тебе необязательно прямо сейчас работать. Сотня юаней — это двести часов работы. Давай полегче. Отдохни. Посиди в теньке. — Но он продолжал механически махать, отодвигаясь от меня, уже вернувшись в свой мир, который начинался с кирки за плечом и заканчивался киркой в земле.

Дома Юнис организовала службу помощи старикам. Не знаю почему. Отголоски христианского воспитания? Печаль о том, что не может помочь родителям? Ну, организовала и организовала.

Она ходила по этажам четырех зданий нашего комплекса — восемьдесят этажей в общей сложности, — стучалась в двери, и если в квартире жили старики, записывала, что им нужно, и заказывала, а на следующей неделе конвой «Штатлинг-Вапачун — Сервис» доставлял от Джоши припасы. Почему он нам помогает? Наверное, раскаивается из-за Ноя и парома, а может, из-за Оплеухи. Так или иначе, его помощь не пропадает даром.

Юнис сама разносила воду по квартирам — я изредка помогал, — проверяла, открыты ли двери и окна, чтобы лучше циркулировал воздух, а затем сидела и слушала, как старики плачут о детях и внуках, которые рассеяны по всей стране и за которых они ужасно боятся, просила меня перевести отдельные идишские слова («этот farkakteh[88] Рубенштейн», «этот shlemiel[89] Рубенштейн», «этот pisher[90] Рубенштейн»), но в основном просто обнимала их, а их слезы орошали пыльные половички и побитые ковры прошлого столетия. Когда старухи (большинство наших престарелых жителей вдовы) пахли совсем плохо, Юнис отчищала их грязные ванны, помогала дрожащим дамам залезть, а потом их мыла. От этой задачи меня воротило особенно — о, как страшился я того дня, когда придется вдумчиво и тактильно заботиться о родителях, как того требует русская традиция, — но Юнис, которую тошнило от любого чужеродного запаха из холодильника или от вони моих ног после нескольких пропущенных педикюров, не морщилась, не отворачивалась от увядшей пятнистой плоти под руками.

Мы видели, как одна женщина умерла. Ну, Юнис видела. Кажется, инсульт. Это увядшее существо не могло произнести ни слова — она все сидела за кофейным столиком, заваленным бесполезными пультами, а у нее за спиной Любавический ребе в рамочке хвастался своей роскошной бородой.

— Нем, — повторяла она, посылая слюнные стрелы через плечо Юнис. И снова, еще отчаяннее: — Нем, нем, нем!

Что она хотела сказать — «не могу»? Я ушел, потому что невыносимы были воспоминания о моей собственной бабушке после финального инсульта — сидя в кресле-каталке, она, не желая выглядеть беспомощной, укрывала шалью отмершие члены.

Я боялся стариков, боялся их смертности, но чем сильнее боялся, тем сильнее влюблялся в Юнис Пак. Я влюблялся в нее безнадежно и бесконечно, как в Риме, когда принял ее за другого, сильного человека. Беда была в том, что мне не удавалось помочь ей разыскать родителей и сестру. Даже со своими связями в «Штатлинг» я так и не выяснил, что случилось с ее близкими в Форт-Ли. Она чувствует, однажды сказала Юнис, что они живы и с ними все хорошо, ее почти религиозная наивность меня чуть не убила, и однако хотел бы я так верить в благополучие Абрамовых.

Нем, нем, нем.

Столько всего произошло с тех пор, как я в последний раз в тебя писал, дневничок, — случалось и ужасное, но по большей части — рутина. Пожалуй, главное, что приходит в голову, — у нас с Юнис все налаживается: мы сблизились, пройдя сквозь обоюдную депрессию из-за того, что стало с нашим городом, с нашими друзьями и нашей жизнью. Мы не можем законнектиться к эппэрэтам, а потому учимся обращаться друг к другу.

Как-то раз после долгих выходных, когда она мыла и поила наше старичье, Юнис даже попросила меня почитать.

Я подошел к Книжной Стене и выбрал «Невыносимую легкость бытия» Кундеры, чью обложку Юнис однажды разглядывала, гладя пальцем котелок, летящий над Прагой. На первой странице были похвалы автору и роману из «Нью-Йоркера», «Вашингтон Пост», «Нью-Йорк Таймс» (настоящих «Таймс», не «Стиля жизни»), даже из какого-то «Общего блага»[91]. Что с ними со всеми приключилось? Я вспомнил, как читал «Таймс» в метро, неловко сложив, прислонясь к двери, в голове вихрились слова — я беспокоился, как бы не упасть или не толкнуть какую-нибудь легко одетую красотку (каковых всегда была минимум одна), но еще больше страшился потерять нить рассуждений в статье; я колотился позвоночником об дверь, вокруг грохотала и гудела гигантская машина, и я был замечательно одинок наедине со словами.

Я читал Кундеру, слова с ломких пожелтевших страниц вылетали изо рта, и во мне росла тревога. Я задыхался. Эту книгу я много раз читал в отрочестве, загибал уголки страниц там, где философия Кундеры пересекалась с моей. Но теперь даже я с трудом постигал все его идеи, а чт́о понимала Юнис, и подумать страшно. «Невыносимая легкость бытия» — роман идей, действие происходит в стране, ничего для Юнис не значащей, во времена — советское вторжение в Чехословакию 1968 года, — которые, с ее точки зрения, могли бы и вовсе не существовать. Она научилась любить Италию, но Италия гораздо вкуснее, стильнее, страна Изображений.

На первых страницах Кундера упоминает несколько абстрактных исторических фигур — Робеспьера, Ницше, Гитлера. Ради Юнис я хотел, чтоб автор побыстрее перешел к сюжету, к настоящим «живым» персонажам — насколько я помню, это история любви, — и оставил наконец мир идей. Вот они мы, два человека лежат в постели, смятенная головка Юнис давит мне на ключицу — я хотел, чтобы мы что-то почувствовали вместе. Я хотел, чтобы этот сложный язык, этот взрыв интеллекта, превратились в любовь. Разве не так происходило сто лет назад, когда люди читали друг другу стихи?

На восьмой странице я прочел пассаж, который подчеркнул угрюмым подростком, не знавшим секса. «Жизнь, которая исчезает однажды и навсегда, жизнь, которая не повторяется, подобна тени, она без веса, она мертва наперед и как бы ни была она страшна, прекрасна или возвышенна, этот ужас, возвышенность или красота ровно ничего не значат»[92]. Рядом на полях я написал заштрихованными печатными буквами: «ЕВРОПЕЙСКИЙ ЦИНИЗМ или ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ ПРАВДА???» Я перечитал фразу — медленно, с нажимом, прямо в свежее чистенькое ушко Юнис, и, читая, спросил себя: быть может, с этой книги и начался мой поиск бессмертия? Сам Джоши однажды сказал очень важному клиенту: «Вечная жизнь — единственная жизнь, в которой есть смысл. Все остальное — просто мотыльки вокруг лампы». Он не заметил, что я стою в дверях кабинета. Я вернулся в свою клетушку в слезах, словно меня отдали на потребу пустоте, как мотылька, и однако поразился непривычному лиризму Джоши. Ну, в той части, где про мотыльков. Со мной он никогда так не разговаривал. Неизменно подчеркивал позитив моего краткого существования, — к примеру, что у меня есть друзья, я могу себе позволить хорошие рестораны и никогда не бываю подолгу один.

Я читал дальше, а Юнис серьезно дышала мне в грудь. Главный герой, Томаш, спит с многочисленными чешскими красавицами. Несколько раз я перечитал фрагмент, где любовница Томаша стоит перед ним в одних трусиках, бюстгальтере и черном котелке. Ткнул пальцем в черный котелок на обложке. Юнис кивнула, но мне показалось, что Кундера навертел вокруг фетиша слишком много слов, и ей осталось недоступно то, чего требует ее поколение от любого контента: мгновенный всплеск радости, на время позаимствованное удовлетворение.

К шестьдесят четвертой странице подруга Томаша Тереза и его любовница Сабина фотографируют друг друга голыми, в одних этих черных котелках. «Теперь она была отдана во власть любовницы Томаша, — прочел я две страницы спустя, подмигнув Юнис. — Эта прекрасная покорность опьяняла ее». Я еще раз повторил слова «прекрасная покорность». Юнис заворочалась. Щелчком пальца сбросила «ПолнуюКапитуляцию» и села верхом мне на лицо. Одной рукой еще держа незакрытую книгу, второй я обхватил задик Юнис, а мой язык в который раз принялся лизать ее отверстие. Она отстранилась, и я увидел ее гримасу. Мне показалось, она улыбается. Но нет — слегка приоткрытый рот, нижняя губа перекошена вправо. То было изумление — изумление от того, что ее так бесконечно любят. Чудо: ее не бьют. Она снова села на меня и зарычала высоко и пронзительно — я впервые такое слышал. Она как будто говорила на иностранном языке, который не поспевал за историей и застрял на первобытном звуке «га». Я приподнял ее, не понимая, нравится ли ей.

— Перестать? — спросил я. — Больно? — Она вновь оседлала мне лицо и закачалась быстрее.

После она снова примостилась на моей ключице, словно птичка, критично принюхиваясь к собственному следу у меня на подбородке. Я продолжал читать. Я громко читал о похождениях выдуманного Томаша и его многочисленных любовниц. Я пролистывал, ища для Юнис сцены посочнее. История переезжала из Праги в Цюрих, потом обратно в Прагу. Крошечную Чехословакию раздирал на куски империалистический Советский Союз (который спустя каких-то двадцать три года и сам будет разодран на куски, о чем автор знать не мог). Персонажи принимали политические решения, которые в итоге ни черта не меняли. Праведно, хотя довольно безжалостно атаковалась концепция китча. Кундера понуждал меня вновь задуматься о собственной смертности.

Взгляд Юнис остекленел, свет пропал из глаз, этих черных шариков, обычно горящих необузданным гневом или желанием.

— Ты следишь? — спросил я. — Можем бросить.

— Я слушаю, — полушепотом ответила она.

— Но ты понимаешь?

— Я так толком и не научилась читать тексты, — сказала она. — Только сканировать, искать инфо.

Я глупо хихикнул.

Она заплакала.

— Ой, малышка, — сказал я. — Прости меня. Я не хотел смеяться. Ой, малышка.

— Ленни, — сказала она.

— Даже мне трудно уследить. Не в тебе дело. Читать трудно. Люди больше не предназначены для чтения. Мы живем в эпоху постграмотности. Ну, знаешь, в визуальную эпоху. Сколько лет прошло после падения Рима, прежде чем появился Данте? Очень, очень много лет.

Я бубнил еще несколько минут. Она ушла в гостиную. Оставшись в одиночестве, я швырнул «Невыносимую легкость бытия» в угол. Хотелось разорвать ее на клочки. Я коснулся подбородка, еще влажного после Юнис. Хотелось выбежать из квартиры в убогую манхэттенскую ночь. Я тосковал по родителям. Когда случается беда, слабые нуждаются в сильных.

Юнис в гостиной открыла свой эппэрэт и сосредоточенно разглядывала последнюю страницу с покупками, сохраненную в кэше до развала коммуникаций. Я увидел, как она машинально открыла канал кредитных платежей «ЗемлиОзер», все пыталась ввести номер счета, но всякий раз откидывала голову, словно ее ужалили.

— Я ничего не могу купить, — сказала она.

— Юнис, — сказал я. — Тебе и не нужно ничего покупать. Пошли в постель. Мы можем больше не читать. Можем вообще никогда не читать. Честно. Как можно читать, когда людям нужна наша помощь? Это роскошь. Глупая роскошь.

Когда уже разгорелся утренний свет, Юнис наконец свернулась калачиком подле меня, вся в поту, побежденная. Мы наплевали на утро и наплевали на день. На следующий день мы тоже плюнули. Но на третий день, когда я проснулся, а в окна уже просочилась жара, Юнис исчезла. Я выбежал в гостиную — нет Юнис. Выбежал в вестибюль. Опросил гуляющих стариков. Сердце замирало, кровь отливала от рук и ног.

Когда Юнис наконец появилась двадцать часов спустя («Ходила гулять. Мне нужно было выйти. Там не настолько опасно, Ленни. Прости, что тебя напугала»), я очутился в традиционной своей позе — на коленях умолял ее простить мне какой-то маловразумительный грех, молил о настоящей улыбке, о том, чтоб Юнис была рядом, просил ее никогда больше меня не покидать.

Нем, нем, нем.

О господи, ему так не повезло с девушкой

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

10 сентября

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Кому: Юнис Пак

Привет, моя дорогая мисс Юнис. Как твое ничего? Ладно, должен признаться, я только и думаю о нашей краткой встрече на той неделе. Я так на тебя ЗАПАЛ. Эти двадцать четыре часа — рисование с мсье Коганом (хо-хо-хо, держись, теория цвета!), раскопки в развалинах «Барниз», устрицы в столовой «Штатлинг», чуток, э, постельных забав, а потом совместная разминка — ешкин кот, это же, типа, идеальное свидание. Ты была такая очаровательная, когда вошла ко мне в квартиру. Невероятно, как тряслись у тебя руки. Я до сих пор подбираю с пола осколки стекла (как тебе удалось разбить ДВА бокала?), но это ничего, это лишь доказывает, какая ты настоящая. Спасибо тебе, Юнис, за то, что мне было ХОРОШО, за мою гибкость, за мою готовность сорваться с места и ринуться вперед. И спасибо за то, что выбрала мне одежду. Ты права, я раньше одевался хипповато, а усы НАДО сбрить. Решено и сделано. Единственная моя проблемка в том, что я уже таааак по тебе скучаю. Может, мы в ближайшее время повторим? Может, мы в ближайшее время повторим насовсем? Я как-то всерьез и вообразить не могу свою жизнь без топота твоих ножек подле моей постели. А мне еще жить и жить, ха-ха.

Это и впрямь большая радость, что твои родители и сеструха живы и благополучны, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах. Я передал в штаб-квартиру запрос на переселение, но даже если твоя семья выедет из Форт-Ли, куда мы их поселим, вот в чем вопрос. Мы с МВФ разрабатываем план, и, по-моему, идея такова: отстроить Нью-Йорк как, типа, «Очаг Стильной Жизни», где богатые будут заниматься делами, тратить деньги, жить вечно, и тэ дэ и тэ ПЭ. Поэтому каждый квадратный дюйм на счету, цены будут просто ЗАОБЛАЧНЫЕ. Страну порежут на куски и раздадут иностранным суверенным фондам, «Вапачун-ЧС» заберет себе остатки Национальной гвардии и армию и займется обеспечением безопасности (мы ма-лад-цы!). Я не знаю, кто будет «отвечать» за Нью-Джерси — китайцы или норвежцы, или Валютное агентство Саудовской Аравии, но в любом случае я уверен, что жизнь станет гораздо лучше и безопаснее. Хотя, может, твоей сеструхе стоит научиться носить паранджу. Шучу, шучу. До этого не дойдет. Их только доходы с инвестиций волнуют.

Ах. Скучаю. Скучаю по твоему ЗАПАХУ. Скучаю по твоей милой улыбке и крепким объятиям. Господи, ну надо же. Короче, я, может, пошлю Ленни на выходные в гости к родителям на Лонг-Айленд (ему пока не говори, но, по данным «Вап-ЧС», они выжили), а значит, у нас опять будет время отлично потусоваться!!! Чмок! — как ты говоришь. Чмок, моя милая, дорогая Юнис, моя храбрая юная любовь. Разве не прекрасно сейчас быть ЖИВЫМ?

12 сентября

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Юнис Пак

Кому: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Джошуа,

Я получила твое письмо. Спасибо. Да, мсье Коган очень интересный. Он гей или просто француз? Прости, что тормозила нас обоих на занятиях, я такая перфекционистка, и, по-моему, у меня не очень хорошо получается. А если получается хорошо, как говорите вы с мсье Коганом, значит, просто повезло, но скоро я опять рухну с небес на землю, можешь последний юань поставить. К тому же мой отец всегда говорил, что у меня слишком слабые руки, поэтому художницы из меня не выйдет.

Я понимаю, что мы хорошо провели время, и я буду помнить эти часы, но еще я переживаю, потому что ужасно поступаю с Ленни. Понятно ведь, кто я, — я девушка Ленни, и я его люблю, и с тобой я совсем неспособна сейчас ни на что, кроме дружбы.

Спасибо, что выяснил про моих родителей и сестру. Я очень по ним скучаю, хорошо бы найти способ перевезти их на Манхэттен или даже назад в Корею. Вот этим я сейчас и займусь. Я перечитывала старые письма моей подруги Дженни Кан, той, которая исчезла и которую ты, я так понимаю, не можешь найти в Эрмоса-Бич, и вот как заканчивалось ее последнее письмо: «Прости, что я плохая подруга и сейчас не могу тебе помочь с твоими проблемами. Будь сильной и делай все, что нужно для семьи». Понимаешь, у тебя семьи нет. И, судя по всему, ты ее никогда особо не хотел. Но за все время этого Перелома я, кажется, кое-что про себя поняла: моя семья — самое важное для меня, и так будет всегда.

Твоя

Юнис

Экстренное сообщение «Вапачун-ЧС»:

От: Джоши Голдманн, Отдел постжизненных услуг, Администрация

Кому: Юнис Пак

Должен сказать, твое письмо слегка меня обидело. Если ты не хотела отношений, зачем же ты пришла ко мне домой? По-моему, ты не вполне понимаешь, что я к тебе чувствую, Юнис. Я сам пытаюсь понять, и, кажется, пришел к некоторым выводам. Ты очень красивая, но в долгосрочной перспективе мне это не очень важно. Ты совершенна во всем, ты такая ладная (от манеры одеваться до того минимума слов, которыми выражаешь мысли), но и это не важно. Важно мне то, что я ЗНАЮ: ты способна любить, ты не можешь вечно отворачиваться от правды, а правда в том, что ты эмоционально полноценный человек, который хочет коннектиться, хочет быть с тем, кто понимает тебя, понимает, откуда ты такая взялась, с тем, кто уважает тебя и о тебе заботится. Вот этого я и хочу, Юнис, — заботиться о тебе, всегда и навсегда. Хочу помочь тебе развить твой художественный талант, даже если для этого тебе придется на время уехать от меня учиться на факультете Искусства и Финансов в лондонском БКГШ-Голдсмитс. Я хочу, чтобы как только Нью-Йорк превратится в полноценный Очаг Стильной Жизни и мы встанем на ноги, ты нашла работу в Рознице, если такова твоя мечта. И да, я хочу помочь твоей семье перебраться в город, но, пожалуйста, дай мне время прикинуть. Ситуация пока очень нестабильная.

Ты говоришь, Ленни твой парень. Я знаю Ленни с тех пор, как он был твоим сверстником. Он неплохой человек, но еще он очень беспомощный, депрессивный, и внутри у него всегда война. Тебе не нужны эти качества в партнере, тем более сейчас, когда мир в таком состоянии. Подумай об этом, Юнис, и знай, что какое бы решение ты ни приняла, я всегда буду тебя любить.

Джоши (никакой не Джошуа) Г.

P. S. Хочу предупредить: в вашем районе где-то через месяц будут приниматься кое-какие меры — ДВА это называл «Сокращение Ущерба». В «Домах Владека». Поверь мне, я тут бессилен; возможно, не обойдется без крови. Я хочу, чтобы вы с Ленни были в безопасности. Пожалуй, тогда я и отошлю его на Лонг-Айленд к предкам, а мы с тобой устроим пижамную вечеринку.

Здесь живет глухой ребенок

Из дневников Ленни Абрамова

12 октября

Дорогой дневничок!

Пожалуйста, прости мне еще одно месячное молчание, но сегодня у меня прекрасные новости. Родители живы. Это выяснилось пять дней назад, в 17:54, в ту минуту, когда «Теленор», норвежский телекоммуникационный гигант, восстановил нам связь и эппэрэты зажужжали данными, ценами, Изображениями и всевозможной клеветой; 17:54 по восточному времени, минута, которую не забудет мое поколение. В ушах у меня тотчас зазвенели голоса родителей, баритональное безумие отцовских счастливых рыков, мамины хиханьки и хохот; они кричали по-русски: «Маленький, маленький! Жив, здоров? Жив-здоров!» Я так заорал («Ура!»), что Юнис перепугалась. Ушла в ванную, и я слышал, как она монотонно вербализует в свой эппэрэт на английском, перемежаемым бесконечной чередой страстных воплей на корейском, адресованных матери: «Не, не, умма, не»[93]. Мы праздновали победу, каждый со своими родными, мы воссоединились с ними так прочно, что когда Юнис пришла ко мне в спальню, мы не нашли слов на общем языке. Вместе расхохотались над нашим потрясенным счастливым молчанием, я утирал слезы, а она прижимала ладони к плоской груди.

Абрамовы. Мир вокруг распадался, а они выживали, рылись в мусоре, вместе с мистером Видой и другими соседями устроили собственный блокпост — жестоковыйный иммигрантский рабочий класс, созданный гневным Богом для катастрофы ровно таких масштабов. Ну конечно, они упрямо цеплялись за жизнь — как мог я усомниться? Судя по тревожным тинкам, которые они прислали сразу после нашей вербализации, ситуация в Уэстбери относительно в норме, однако аптеку разгромили, а в хорошо охраняемом супермаркете Вальдбаума закончился тагамет, отцовское лекарство от изжоги и хронической пептической язвы. И тут Джоши преподнес мне замечательный сюрприз — пришла записка, рукописная:

Резус! Будь хорошим сыном, съезди к родителям. Я резервирую для тебя на понедельник отличных ребят из «Вапачун». Проводят тебя на Лонг-Айленд. Даже думать не смей про это вареное русское мясо! И особо не волнуйся, лады? Я высоко сижу, далеко гляжу и вижу твой уровень адреналина.

Перед синагогой «Постжизненных услуг» меня встретили два бронированных джипа «Хёндэ-Хурма» с огромными пулеметами на капотах — вероятно, осколки нашего бессчастного приключения в Венесуэле. Руководитель экспедиции тоже был, видимо, венесуэльского розлива, некто майор Дж. М. Палатино из «Вапачун-ЧС», кряжистый человечек, пахнувший среднеклассовым одеколоном и лошадьми. Он окинул меня профессиональным взглядом, мигом заключил, что я тюфяк и нуждаюсь в защите, молодцевато хлопнул себя по бокам и представил свою команду — двух молодых вооруженных парней, оба — охвостья Национальной гвардии Небраски, у одного не хватает почти всех пальцев на руке.

— Значит, план такой, — сказал Палатино. — Следуем центральными магистралями и надеемся, что по дороге нигде не бабахнет. Вот тут, по И-495, Лонг-Айлендская скоростная. Осложнений не предвидится. Затем сворачиваем на Северную и Уанта. Там хитрее — зависит от того, чьи они сейчас.

— Я думал, наши, — сказал я.

— После Литтл-Нека еще случаются спорадические стычки. Милитаристы из Нассо против милитаристов из Саффолка. Этнические конфликты. Сальвадорцы. Гватемальцы. Нигерийцы. Тут надо на цыпочках. Но мы вооружены до зубов, так что не психуйте. Тяжелый «браунинг М2».50 калибра на головном транспорте, на обоих противотанковые «АТ4». Близко никто не подойдет. В Уэстбери должны прибыть в 14:00.

— Тридцать миль за три часа?

— Этот мир сочинил не я, сэр, — сказал Палатино. — Я с ним просто за компанию. Сзади для вас есть сэндвичи «Восторг Осло». Брусничный джем вам как? Ну вот и славно.

У съезда на автостраду солдаты «Вапачун» досматривали машины на предмет оружия и контрабанды, толкали наземь невезучих рабочих-пятачков и тыкали в них дулами автоматов; сцена была странно безмолвной, методичной и напоминала о недавнем прошлом.

— Как будто Департамент возрождения Америки никуда и не делся, — сказал я майору. — Ничего не изменилось, кроме формы.

— Вооруженные силы по щелчку пальцев не распустишь, — ответил он. — А то будет как в Миссури.

— А что в Миссури?

Он отмахнулся — мол, вам лучше не знать. Мы выехали с Манхэттена и покатили мимо уродливого гигантизма «Города Лефрака» — скопище домов с балконами в торцах напоминало закопченные аккордеоны. Это муниципальное жилье изобиловало русскими иммигрантами, и родители говорили, что один шаг вниз по экономической лестнице приведет нас прямиком в «Лефрак», где, по маминым словам, нас всех перебьют. Она баловалась ясновидением, наша Галя Абрамова.

Вокруг «Лефрака» («Живите чуть получше» — таков был его прочувствованный лозунг в середине двадцатого века) выросли самопальные палатки. Люди лежали на матрасах в пешеходном переходе над дорогой, внизу тянуло едкой вонью протухшего мяса на гриле. Лонг-Айлендская скоростная с той стороны, что вела к Манхэттену, была запружена машинами — они медленно лавировали в многонациональной толпе мужчин, женщин и детей, которые покорно везли пожитки в чемоданах и магазинных тележках.

— Масса народу переселяется западнее, — сказал Палатино, когда мы проползали стадо машин бедно-среднего класса, «самсунгов-санта-моник» и тому подобных крохотных колымаг, в которых сзади друг на друге сидели дети и матери. — Чем ближе к городу, тем лучше. Даже если вкалывать за пятачок. Работа есть работа.

— А вы где живете? — спросил я.

— Шестьдесят восьмая и Лекс.

— Хороший район. Парк близко.

— Мои дети обожают зоосад. «Вапачун» обещал нам панду.

Наслышан.

Спустя три часа мы ехали по Старой Пригородной, местным Елисейским Полям, мимо призраков ушедшей Розницы, по большей части заколоченных, «Истоков дешевой обуви», «Зооко», «Старбакса». Вокруг 99-центовой лавки «Парадиз» по-прежнему кучковались недоделанные потребители. В окна машины просачивался запах канализации и бурая дымка злости, но еще я слышал громкий скрежет человеческого смеха, дружелюбные оклики людей на улице. Неким диким образом, казалось мне, этот пригород с его рабочим и средним классом, с его сальвадорцами и южными азиатами подобен Нью-Йорку тех времен, когда Нью-Йорк еще был настоящим. В Старой Пригородной был некий шарм — люди бродят, обмениваются товарами, жуют кукурузные лепешки, молодые парни и девчонки в чем мать родила любовно вербализуют друг другу.

— Обеспечение безопасности вполне на уровне, — согласился Палатино. — Все оружие у хороших парней, и они стратегически распределяют активы. — Я вообще не понял, о чем он.

Мы свернули с торговой улицы и нырнули в кварталы жилого умиротворения на Вашингтон-авеню. Родительская улица была безмятежна, однако я встревожился, увидев табличку: «Здесь живет глухой ребенок». Попытался припомнить, что за глухой ребенок в детстве жил по соседству, но на ум ничего не пришло. Кто этот глухой ребенок и что ее теперь ждет?

Мы подъехали к дому, где по-прежнему упрямо трепыхались флаги Соединенных Штатов Америки и Госбезопасного Израиля. За сетчатой дверью, прильнув друг к другу, притаились Абрамовы. На миг мне почудилось, будто Абрамов за дверью один: мама изящна и красива, отец ровно наоборот, но они стали как близнецы, словно отразились друг в друге. Неясно, что тут творилось в последние месяцы. Родители постарели, поседели, из них как будто хирургически удалили некий неопределимый фрагмент, оставив только прозрачную муть. Я приближался, раскрыв объятья, сумка с тагаметом и прочими подарками колотила меня в бок — и я увидел, как эта муть отчасти проясняется, как их морщинистые лица светятся радостью, ибо я выжил, я здесь, я неизгладимо с ними связан, и они удивляются, ибо я стою перед ними, и втайне обижаются, стыдятся, ибо способны мне помочь меньше, нежели я способен помочь им.

Нас троих объяли наши столь разные стихии — мамина опрятность, бескомпромиссный отцовский мускус, моя отступающая молодость и поверхностное щегольство. Не помню, что мы сообщили друг другу в прихожей — ничего, а может быть, все, — но когда мама церемонно постелила целлофановый пакет на диван в гостиной, чтобы я не запятнал его манхэттенской грязью, отец, как обычно, с чувством попросил по-русски:

— Ну, расскажи.

Я рассказал, сколько мог, о последних двух месяцах, обошел стороной смерть Ноя (мама очень радовалась знакомству с «таким красивым еврейским мальчиком» на университетском выпускном), но подчеркнул, что мы с Юнис живем хорошо, а в банке у меня по-прежнему 1 190 000 юаней. Мама внимательно послушала, вздохнула и ушла готовить свекольный салат. Когда я спросил отца, что было с ними, он включил «ФоксЛиберти-Прайм», где транслировали дебаты в кнессете: Рубенштейн, номинально все еще министр обороны той структуры, в которую мы превращались, наставлял сплошь ортодоксальный израильский парламент касательно методов борьбы с исламофашизмом, и люди в черном сочувственно кивали, а кое-кто вперился взором в сакральные глубины пустоты и рассеянно поглаживал свои бутылки с минералкой. На другом экране, «ФоксЛиберти-Ультра» — черт возьми, да откуда же они теперь все это транслируют? — трое белых уродов вопили, окружив красивого негра, а внизу мигал заголовок «В Нью-Йорке поженятся геи».

Отец указал на экран:

— Это что, правда? В Нью-Йорке гомикам разрешают жениться?

Мама выскочила из кухни с миской свекольного салата:

— Что? Что ты сказал? Гомикам разрешают жениться?

— Иди на кухню, Галя, — рявкнул отец, отмерив ей чуток своей подавленной энергии. — Я с сыном разговариваю! — Я понятия не имею, сознался я, какова матримониальная обстановка в родном городе, вообще-то у нас других бед полно, однако отец пожелал развить тему. — Мистер Вида, — сказал он, махнув в сторону индийского соседа, — считает, что гомики — самые отвратительные создания на свете, их надо кастрировать и стрелять. Но я вот не знаю. Говорят, например, что Чайковский был гомик. Что он соблазнял маленьких мальчиков, даже царского сына! И умер, потому что сам царь вынудил его покончить с собой. Может, правда, а может, нет. — Отец вздохнул и потер лицо. В усталых карих глазах плескалась грусть, какую я видел лишь однажды, на бабушкиных похоронах, когда отец вдруг завыл с непостижимой животной силой — мы решили, это зверь в лесу за еврейским кладбищем. — А вот мне, — сказал он, тяжело вздохнув, — все равно. Понимаешь, такому гению, как Чайковский, я готов простить все, вообще все!

Отцовская рука обнимала меня, удерживала, присваивала. Я уже не понимал, что он несет. Совсем растерявшись, я хотел было сказать: «Папа, 99-центовку на Старой Пригородной охраняет БТР, а тебя беспокоят гомики?» Но я смолчал. Что пользы? В доме витала печаль, печаль о нем, о них, о нас троих — маме, папе, Ленни.

— Чайковский, — сказал отец, и слог за слогом этого тяжкого слова его баритон извергал неизмеримую боль. Он воздел руку и беззвучно взмахнул, словно дирижируя, — вероятно, депрессивной Шестой симфонией. — Петр Ильич Чайковский, — сказал он, забывшись в своем благоговении перед композитором-гомосексуалом. — Он подарил мне столько счастья.

По маминому зову придя обедать — я успел передохнуть наверху и заметил, что отцовское сочинение «Радости игры в баскетбол» сменилось глянцевым плакатом с израильской крепостью Масада, — я чуть не разрыдался. Стол, обычно сплошь заставленный мясом и рыбой, сейчас был почти пуст — только свекольный салат, помидоры и перцы с огорода, тарелка маринованных грибов и несколько ломтей подозрительно белого хлеба.

Мама заметила мое уныние.

— В «Вальдбауме» дефицит, и к тому же мы боимся подходить к Кредитным столбам, — сказала она. — А вдруг они работают? Вдруг нас депортируют? Иногда мистер Вида возит нас на грузовике, но вообще очень сложно доставать еду.

И тогда мне открылась иная правда, и я постиг, сколь занят собой, сколь до сего дня еще зол на Абрамовых и их беспокойное хозяйство. Эта их прозрачность, это слияние в одно целое — достаточно лишь вглядеться в их тела, в их вялые движения.

Мои родители голодали.

Я вышел в кухню и заглянул в почти пустую кладовую — картошка с огорода, консервированный перец, маринованные грибы, четыре куска плесневелого белого хлеба, две ржавые банки с какой-то болгарской треской.

— Это чудовищно, — сказал я. — У нас джипы. Давайте хоть в «Вальдбаум» съездим.

— Нет-нет, — хором закричали они.

— Сядь, — сказал отец. — Вот салат. Вот хлеб и грибы. Ты привез тагамет. Что нам еще надо? Мы старые люди. Скоро мы умрем, и нас все забудут.

Они умеют подобрать слова. Меня пнули в живот — такое, во всяком случае, возникло впечатление: я обхватил свое относительно набитое пузо, и мой пищеварительный тракт забурлил всеми тревогами на свете.

— Мы едем в «Вальдбаум». — Я поднял руку, предвидя их вялые возражения. Слово решительного сына. — Даже не обсуждается. Вам нужны продукты.

Мы набились в один джип, а второй отправился вперед, и люди Палатино со значением показывали свое оружие злодейской банде, собравшейся у бывшего ресторана Френдли — ныне, по всей видимости, штаб-квартиры какой-то местной милиции. Вот и Россия так же выглядела, когда развалился Советский Союз? Я безуспешно пытался увидеть страну, в которой живу, не просто глазами отца, но через призму его истории. Я хотел вместе с ним влиться в осмысленный исторический цикл, цикл за пределами рождения и смерти.

Пока мама тщательно составляла список продуктов, отец пересказывал свой недавний сон. Какие-то «китайские свиньи», инженеры из лаборатории, где он работал, обвиняют его в том, что во время утреннего обхода территории он подстроил утечку радиации, его вот-вот должны арестовать, но в итоге оправдывают, потому что две русские уборщицы, приехавшие из Владивостока, обнаруживают, что утечку подстроили какие-то индийцы.

— Просыпаюсь, а у меня губа кровоточит — вот как страшно, — сказал отец, и от воспоминания его седая голова снова затряслась.

— Говорят, у снов часто бывает тайный смысл, — заметил я.

— Знаю, знаю, — пренебрежительно отмахнулся он. — Психология.

Я похлопал его по коленке, имея в виду утешить. Он надел джинсы, старые кроссовки «Рибок», доставшиеся от меня, футболку «Тихий океан» с поблекшей термоаппликацией, на которой молодые южнокалифорнийские серферы бахвалятся своими досками (тоже из подростковой коллекции Ленни Абрамова), и пластмассовые темные очки, словно покрытые бензиновой пленкой. Он был в своем роде неотразим. Последний американец, который еще не сдался.

Мы заехали в стрип-молл, где супермаркет Вальдбаума ютился рядом с закрытым маникюрным салоном и бывшей японской забегаловкой, теперь торговавшей «Водой из чистого места, 1 галлон = 4 юаня, приносите свою тару». Когда джип подкатил к самым дверям, родители посмотрели на меня с великой гордостью — вот он я, забочусь о них, почитаю их, наконец-то я хороший сын. Я сдержался и в припадке благодарности не бросился им на шею. Вы только поглядите на нашу счастливую семейку!

В буро-кремовом супермаркете не горел свет, отчего торговые площади стали еще печальнее, чем во дни расцвета; впрочем, по громкой связи по-прежнему пищала Эния, славившая теченье Ориноко и жестоко фразированный шанс уплыть[94]. Еще меня поразил ряд древних фотографий, с которых таращились полысевшие менеджеры овощных и кулинарных отделов прошлых лет, уэстберийское сочетание из последних сил вкалывающих южноазиатов и латиноамериканцев под фашистским лозунгом «Хорошо для вас — хорошо для „Вальдбаума“».

Отец подвел меня к пустой полке, где раньше стояли упаковки тагамета.

— Позорно, — сказал он по-русски. — Больные и старики больше никого не волнуют.

В отделе выпечки мама толкала какой-то старой итальянке гневную речь об ассорти из кексов и бисквитов «Мешай-и-Сочетай», стоившем непомерные восемнадцать юаней.

— Давай купим, мам, — сказал я, помня, что она неравнодушна к сладкому. — Я за все заплачу.

— Нет, Ленечка, — сказала она. — Тебе нужно откладывать на будущее. Для Юнис, не забывай. Давай хоть поищем ценники с красными кружочками.

— Давай посмотрим, нет ли свежих овощей, — сказал я. — Вам нужна здоровая пища. Без искусственных и острых добавок. Иначе папе не поможет никакой тагамет.

Но свежих овощей не оказалось; большую часть продуктов давно поставляли в Нью-Йорк. Мы загрузили тележки коробками сырных шариков по двадцать восемь унций (красный кружок плюс 20-процентная скидка) и пожизненным запасом сельтерской — в итоге она оказалась дешевле «воды из чистого места», которую за четыре юаня продавали вместо суси. Я катал тележку по проходам. Витрина для омаров («Еще свежёе — и живые!») не только не содержала омаров, но лишилась стеклянной стенки. В хозтоварах мама купила новые швабры и веники, а я раздобыл в пекарне пристойный на вид цельнозерновой хлеб и купил отцу десять фунтов поджарых грудок индейки.

— Берите свежие помидоры с огорода, грудку и цельнозерновой хлеб, делайте сэндвичи, — проинструктировал я. — Горчица, а не майонез, в ней меньше холестерина.

— Спасибо, сыночек, — сказал отец.

— Заботишься ты о нас, — по-русски сказала мама, слегка прослезившись и гладя новую швабру по макушке.

Я вспыхнул и отвернулся, желая их любви, но не приближаясь, боясь, как бы они снова не сделали мне больно. Там, откуда приехали мои родители, открытость означает слабость, приглашение дать в морду. Окажешься в их объятиях — не факт, что спасешься.

Я уплатил триста с лишним юаней на единственной работающей кассе и помог отцу загрузить сумки в джип. Мы уже собрались домой, и тут на севере грохнул взрыв. Люди Палатино наставили стволы в абсолютно голубое небо. Отец схватил маму — так обнимает женщину настоящий мужчина.

— Нигерийцы, — сказал он, махнув рукой в сторону Саффолка. — Не волнуйся, Галя. На баскетбольном поле их побил и сейчас побью. Задушу голыми руками. — И он показал нам сильные маленькие руки, которые по вторникам и четвергам забрасывали мячи в корзину.

— Дались вам эти нигерийцы, — брякнул я. — Сколько вообще нигерийцев по эту сторону океана?

Отец рассмеялся и взъерошил мне остатки волос.

— Ты послушай нашего либералыша, — сказал он с этим знакомым задором, почерпнутым у «Фокс-Ультра». — Может, он у нас еще и светский прогрессист? — Мама тоже засмеялась, качая головой — вот ведь какой глупенький сынок. Отец подошел, руками обхватил мою голову и мокро чмокнул в лоб. — А? — с насмешливой серьезностью переспросил он. — Ты у нас светский прогрессист, Ленька?

— Спросите лучше Нетти Файн, — громко сказал я по-английски. — Я давно от нее писем не получал. Даже когда эппэрэты заработали. Спросите своего Рубенштейна. Он с вами так прекрасно обошелся — сбережения тю-тю, пенсии тю-тю, Кредитных столбов боитесь. Когда он говорит «мест нет» — это он, знаете ли, про вас.

Отец посмотрел на меня озадаченно и хмыкнул. Мама промолчала. Я постарался успокоиться. Без толку. В глубине души родителям страшно. А мне страшно за них. После скудного семейного ужина — грудка индейки, свекольный салат и сырные шарики — я провел бессонную и бесполую ночь, съежившись в безукоризненной спальне на первом этаже, пахнущей яблоками, чистым бельем и другими симптомами пристальной маминой заботы. Мне было одиноко, хотелось написать Юнис, вербализовать, но она не отвечала, что странно. Я посмотрел в «ГлобалСледе», где она была днем, — едва я ушел, она направилась в Розничный коридор на Юнион-сквер, потом дальше до Верхнего Вест-Сайда, а потом сигнал взял и исчез. Что она забыла в Верхнем Вест-Сайде? Совсем с дуба рухнула — попробовала перейти мост Джорджа Вашингтона, попасть в Нью-Джерси к семье? Я остро заволновался, думал даже разыскать Палантино и вернуться в город.

Но я не мог отказать родителям в визите по полной программе. Утром они ждали меня у лестницы, с тревожными и покорными улыбками, на которых протянули полжизни в Америке, и глядели на меня так, будто в мире больше никого и ничего нет. Абрамовы. Усталые и старые, отнюдь не романтическая пара, до краев полны заимствованной и врожденной ненависти, патриоты исчезнувшей страны, чистюли и крохоборы, безучастные производители единственного ребенка, обладатели непростых и неверных тел (руки обожжены промышленными моющими средствами и скрючены кистевым туннельным синдромом), монархи тревоги, принцы невыразимо бездушного царства, мама и папа, папа и мама, навсегда, навсегда, навсегда. Нет, я не лишился способности любить — неотступно, убийственно, инстинктивно, контрпродуктивно — людей, которые сделали из меня катастрофу, известную под именем Ленни Абрамова.

Кто я такой? Светский прогрессист? Возможно. Либерал — что бы это нынче ни значило, — может быть. Но в конечном счете — там, где распадается радуга, завершается день, умирает империя, — немногим больше, чем сын своих родителей.

Как мы скажем Ленни?

Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

13 октября

Голдманн-Навсегда — Юни-сон:

Доброе утро, дорогая моя, милая девочка, нежная моя любовь, жизнь моя. Вчера мне было так хорошо — не верится, что уже приближаются выходные и придется уступить тебя нашему дружку. Я отсчитываю 52,3 часа до следующей встречи и не знаю, куда себя деть! Без тебя я примерно как леопард без когтей. И я работаю над тем, о чем ты говорила. Главным образом надо совершенствовать руки, их в некотором роде сложнее всего привести в порядок — истощение мышечной ткани и все такое. И прости, если в этот раз хорошего было маловато. Я вынужден сдерживаться — сердце, генетически мне в этом смысле сдали очень неудачные карты. Индейцы говорят, в ближайшие два года сердце придется удалять. Бесполезная мышца. Идиотски спроектированная. Крупнейший проект «Постжизненных услуг» на этот год — научим кровь течь именно туда, куда надо, с нужной скоростью, и пускай циркулирует сама по себе. Считай меня бессердечным. Ха-ха-ха.

В общем, Говард Шу (он, кстати, передает привет) навел справки, и, похоже, мы кое-что раскопали. Нужно раздобыть твоим родителям удостоверения получше, чтоб они были не просто среднестатистические американские иммигранты с низким Кредитом. Норвежские бумаги получить сложно, но есть китайские загранпаспорта «лаовай»[95], дают почти такие же права, можно даже каждый год на полгода выезжать из Нью-Йорка. Говард пытается внести твоего отца в список значимых сотрудников, подиатрическая квота в Нью-Йорке пока еще не заполнена. В новом плане МВФ с профессиями все очень четко. Но есть проблема: чтобы попасть в список, твоему отцу понадобится нью-йоркский адрес, на Манхэттене или в старом Бруклине, а самые дешевые нетриплексные апартаменты в Кэрролл-гарденз продаются за 750 000 юаней. Короче, я предлагаю вот что: я покупаю твоей семье квартиру, а если твой отец когда-нибудь заработает, он мне вернет. Сэлли можем оформить студенческую визу, а тебя я запишу внучкой. Так сказать. Ха-ха. В общем, это хорошее вложение средств, и я буду рад, потому что я люблю тебя. Я знаю, ты ненавидишь, когда Ленни тебе читает, и я тоже книжки ненавижу, но у старого поэта Уолта Уитмена была отличная строка: «Вы ли тот Новый человек, которого тянет ко мне?»[96] Я раньше все время ее вспоминал, гуляя по улицам Манхэттена, но больше не вспоминаю, потому что теперь у меня есть ты.

Я хотел кое-что спросить, но подозреваю, что это не моего ума дело. Я знаю, ты хочешь, чтобы твоя семья была в безопасности, но, если вдуматься, ты считаешь, это разумно, что твой отец будет здесь, так близко к тебе и Сэлли? Может, я олдскульный, но ты вот рассказывала, как он заходит в ванную, когда там твоя сестра, или как он за волосы выволакивает мать из постели, — ну, в общем, есть мнение, что это называется физическое и психологическое насилие. Я все понимаю про факторы культуры, но хочу, чтобы вы с сестрой были защищены от человека, который совершенно очевидно неспособен контролировать свое поведение и нуждается в медицинском наблюдении и лекарствах. Отсутствие границ — это одно дело, но насилие противоречит даже базовому китайскому законодательству, не говоря уж об этом скандинавском прекраснодушии норвежцев. Я надеюсь, ты вскоре переедешь ко мне (или мы найдем квартиру побольше, если в этой у тебя клаустрофобия), и я позабочусь о том, чтобы никто больше никогда тебя и пальцем не тронул.

Ладно, мой маленький императорский пингвин, мне, похоже, предстоят трудовые выходные, внутренние дела «Штатлинг», но каждую седьмую минуту я смотрю в потолок или в пол, представляя твое открытое честное лицо, и в эти минуты я совершенно безмятежен и совершенно влюблен.

Юни-сон — Юни-сон:

Это я пишу для себя. Однажды я захочу вспомнить этот день и примириться с тем, что собираюсь сделать.

Вся моя жизнь была полна сомнений. Но теперь им места нет. Я сознаю, что для таких решений слишком молода, но деваться некуда.

Иногда я скучаю по Италии. Хочется быть чужаком без никаких связей. Может, Америки скоро не станет, но ведь я никогда и не была американкой. Это все показуха. Я всегда была кореянкой из корейской семьи, поступала, как все корейцы, и горжусь тем, что это означает. Это означает, что, в отличие от многих людей вокруг, я знаю, кто я.

Проф. Марго по Настойчивости говорила: «Тебе ДОЗВОЛЕНО быть счастливой, Юнис». Какая идиотская американская идея. Каждый раз, подумывая наложить на себя руки в общаге, я вспоминала слова проф. Марго и давай хохотать. Тебе ДОЗВОЛЕНО быть счастливой. Ха! Ленни вечно цитирует одного парня, зовут Фройд, он был психиатр и говорил, что максимум, на что мы можем рассчитывать, — превратить все наше чокнутое горе и все дерьмо наших родителей в обычное несчастье[97]. Я подписываюсь.

Я это чувствую, просыпаясь рядом с Джоши. И еще немножко волнуюсь. Мы с мсье Коганом отрабатывали мазки, и у Джоши было такое сосредоточенное лицо — просто невероятно. Нижняя губа отвисла, как у мальчика маленького, и он так осторожно дышал, как будто в мире ничего нет важнее этих мазков. Есть в этом какая-то сила — в умении все от себя отпустить и сконцентрироваться на том, что снаружи. Наверное, у Джоши в жизни было много счастья, и он знает, что с ним делать.

А потом он заметил, что я смотрю, и улыбнулся, как мальчишка, и втянул губу, чтобы выглядеть на свои годы, чего он, по-моему, больше не умеет. И я подумала: ну ладно, я уйду от Ленни и всю жизнь буду просыпаться рядом с Джоши, буду стареть, а он молодеть. Как-то это правильно. Типа, это мое наказание. Утро, день, ночь, секс, ужин, шопинг, чем бы мы ни занимались, Джоши меня не обламывает, но и не наоборот. Я просто хочу вместе с ним отрабатывать мазки и слушать это ровное-ровное дыхание. У него есть старые шлепанцы, которые аккуратно стоят у кровати, чтоб он с утра первым делом в них влез, только они ему велики. Он в них шаркает, как старик. И вот это я могу исправить. Я могу его исправить. Я так рада, что он прислушивается к критике. Первым делом надо ОБЯЗАТЕЛЬНО раздобыть ему новые шлепанцы. Наверное, я с Джоши — как моя мать, только мне больше повезло. Ну, как у Фройда: обычное несчастье.

Ленни. Простит ли он меня?

Временами мне кажется, будто я какой-то мусороперерабатывающий комбинат — разные люди через меня передают друг другу любовь, ненависть, соблазнение, влечение, отвращение, все-все. Я бы хотела быть сильнее, увереннее в себе, чтобы всю жизнь провести рядом с таким, как Ленни. Потому что у него тоже есть сила — не такая, как у Джоши. У него сила милых рыбьих рук. У него сила — сунуться носом мне в волосы и сказать, что вот теперь он дома. У него сила плакать, когда я у него отсасываю. Ленни вообще КТО? КТО так делает? Кто еще мне так откроется? Да никто. Потому что это риск. Ленни — рисковый человек. Джоши сильнее, но Ленни гораздо рисковее.

Я хотела одного: чтобы мои родители целиком отвечали за то, какая я бестолочь. Хотела, чтоб они признали свои ошибки. Но теперь мне это не важно.

Обычное несчастье, то, что доктор прописал, но к тому же обычная общая ответственность.

Я больше не могу оставаться побитой маленькой девочкой. Я должна быть сильнее отца, сильнее Сэлли, сильнее мамы.

Прости меня, Ленни.

Я тебя люблю.

Юни-сон — Голдманн-Навсегда:

Ты, милый, я смотрю, деловая колбаса. Меня очень возбуждает, что ты много работаешь, Джоши. Нет ничего сексуальнее трудолюбивого человека, — меня так воспитали, и этого родительского наследия я НЕ стыжусь. Меня сейчас переполняет столько эмоций. Это не просто благодарность за то, что ты сделал для моих родных, — это глубокая, сильная любовь. Я ли тот Новый человек, которого тянет к тебе? Да, Джоши, это я. Иногда я вижу на улицах мужчин и женщин, они красивы, но у них красота очевидная, медийная такая красота. А ты настоящий. Не переживай из-за секса, милый. Я отнюдь не секс-машина. Обнимать тебя, принимать с тобой душ, СИЛЬНО тереть тебя мочалкой, выбирать, что надеть, обниматься на диване, готовить эти обезжиренные черничные оладьи — я никогда ни с кем не делала ничего восхитительнее. Просто быть с тобой в одной комнате уже возбуждает. Я так по тебе соскучилась. У тебя НЕ стариковские руки. Ты гораздо сильнее Ленни, и у тебя мягкие красивые губы. Только шею тренируй, пожалуйста, потому что лизать тебе придется часто! Ха-ха-ха.

О родителях: мне иногда кажется, что я слишком много тебе рассказываю. Я знаю, сама виновата — мне кажется, будто я должна трещать про них со всеми, кого люблю. Вываливать на кого-нибудь свою жизнь — типа, единственное, что мешает мне весь день сидеть в холодильнике и откармливать мою и без того ЖИРНУЮ задницу. Я просто не знаю, честно ли поступила с ними и с тобой, рассказав о себе, Сэлли и маме. Хорошие моменты тоже, знаешь ли, случались. В Томпкинс-парке незадолго до Перелома отец спросил, как у меня дела. Я знаю, что в глубине души он хороший человек, просто у него жизнь трудная, и от этого мне грустно. Иногда, когда я скучаю по тебе, мне вот так же грустно — будто к тебе мчится вся моя жизнь, и мне не терпится быть с тобой.

Фу, я только что смотрела канал одного ямайца, его депортировали из Нью-Йорка, и он плакал, вся семья в слезах, он говорил дочери, что вернется, а им лучше оставаться в городе, потому что безопасно. Я сама чуть не разрыдалась. Я говорила, что волонтерствовала в приюте для албанок, которых в Рим переправляли? Лучше бы обойтись без депортаций. И это ведь ужас, что наш комплекс зачистят. Ленни столько денег вложил в эту квартиру, и у него куча книг. А со стариками что? Куда их поселят? Они же умрут. Ты не можешь чем-нибудь помочь, милый? Ладно, Ленни уже возвращается, я слышу, как он сопит и кряхтит. Побегу. Прекрасных тебе выходных, Джоши. Я думаю только о тебе, мечтаю только о тебе. Я верю тебе и ты мне очень, очень нужен. Со мной никогда не случалось такого чуда, как ты.

21 октября

Чхун. Вон. Пак — Юни-сон:

Ынхи,

Сегодня получить заявление на паспорт лаовай спасибо тебе! Мистер Шу даже позвонить и сказать что это формально и мы уже гарантия переехать Нью-Йорк. Мы с папой так тобой гордить. Умная дочка! Мы так и знать. Даже в католической когда ты получать хорошие отметки и пойтить в Элдербёрд. Помнишь учительница живописи в школе хвалить твое пространственное мышление, а мы думать она говорить СТРАНСТВЕННОЕ и все удивляться что это:) Мы видеть твоего нового друга Джоши Голдмана, он очень красивый для старого человек, гораздо моложе твоего Соседа Ленни. Мы тоже гордить, что у тебя такой важный друг. Ленни он не уметь тебе помочь. Он русский. Может быть он коммунист? Все русские перед нефтью быть коммунисты. Но если тебе нравить старшие мужчины мы знать в Торонто сына миссис Цой ему 31, высокий и очень мушисух и хорошо работать в промышленности медицинского инструмента. Спасибо Юни что думать о семье. Пожалуйста прощать что ты не понимать мой английский. Господь благословить тебя всегда.

Любить,

Мама

22 октября

СэллиБарнарда: Я получила студенческую визу. Не знаю, что сказать, Юнис, но я тебя люблю. Я знаю, что ты всегда за меня, и не только потому, что ты моя старшая сестра. Я понимаю, ты этого слышать не хочешь, но я молюсь за тебя каждый день. Молюсь, чтобы ты была счастлива и обрела душевный покой. Помнишь, как мы в детстве радовались, когда после церкви ходили в «X— Март», покупали ттоки и манты? Ты их ела, а потом плакала, потому что боялась поправиться.

Юни-сон: Не надо меня благодарить. Я рада, что с тобой все в порядке. Неделю прятаться в подвале — это ж надо. И то, что случилось с дочерью Кимов, как там ее звали.

Сэлли Барнарда: Я, пожалуй, не хочу сейчас об этом.

Юни-сон: Мне стыдно, что меня с вами не было.

Сэлли Барнарда: От таких вещей все проясняется. Я теперь знаю, зачем живу. Для тебя, для мамы и для папы. Я буду смирная, никакой Политики, я сделаю так, чтобы ни с кем из нас не случилось того, что с Сарой Ким. Ты и правда для меня, как мама говорит, «роликовая» модель.

Юни-сон: Возвращаешься в Барнард?

СэллиБарнарда: Барнард до конца года закрыт, но это ничего. Все равно мне весь год налегать на мандаринский и норвежский.

Юни-сон: У тебя все получится. Ты все можешь, если захочешь.

СэллиБарнарда: А ты?

Юни-сон: А?

СэллиБарнарда: Что будешь дальше делать?

Юни-сон: Не знаю. Может, Джоши устроит меня в Розницу, а может, поеду в Лондон, искусство и финансы учить.

СэллиБарнарда: С ним все серьезно? Ты уже сказала Ленни?

Юни-сон: Нет.

СэллиБарнарда: Не лги ему, Юнис. Я тебе не говорила, но, по-моему, Ленни очень славный человек — ну, судя по нашей единственной встрече. Он так старался понравиться маме с папой.

Юни-сон: Я знаю. Можешь не говорить. Но он не ангел. Он меня любит, только когда я на него злюсь. И вообще, он наверняка найдет другую кореянку, он уже с сотней встречался. Настоящую, номо чха кэ[98], не как я. А, и я видела Изображения его бывших — у них жопы вместо рож. Знаешь, есть такие белые, которые не отличают красивую азиатку от уродины. Вот для Ленни мы все на одно лицо.

СэллиБарнарда: Это не мое дело, но, по-моему, тебе стоит быть с Ленни подобрее, даже если ты от него уходишь. Обойдись с ним порядочно.

Юни-сон: Сэлли, я знаю. Я буду честной. Я не знаю, МОГУ ли я от него уйти. Я его еще люблю. Просто он совсем бестолковый. Бедный мой Леонардо Дабрамовинчи. Сидит вот рядом и стрижет ногти на ногах, улыбается не пойми с чего. Не знаю, почему так, но, по-моему, это очень грустно, когда он мне так улыбается. И еще я, типа, злюсь, что он по-прежнему так на меня действует.

24 октября

Голдманн-Навсегда — Юни-сон:

Юнис, нам надо поговорить. Я знаю, что ты меня любишь, но иногда ты неважнецки со мной поступаешь. То ты говоришь, что я «пренаилучнейший парень на свете», то заявляешь, что не уверена, что надо сделать паузу, слегка притормозить. И тогда я получаюсь каким-то назойливым мудаком, который заставляет тебя рассказать о нас Ленни, переехать ко мне, воспринимать наши отношения так же серьезно, как я. Ты, кажется, путаешь меня с высокопоставленным и всеми обожаемым Джоши Голдманном, который пытается изменить мир. С тобой я другой. Просто влюбленный человек, больше ничего.

Мне не нравится, что ты грузишь меня виной из-за стариков, которых вышвырнут из дома Ленни. Это не по моей части, Юнис. Я готов помочь тебе с родителями и сестрой, но я как бы не могу оставить в Нью-Йорке сотню людей, в которых нет необходимости. Теперь музыку заказывает МВФ. В последние месяцы я присылал этим старикам продукты и воду — по-моему, я сделал для них все, что мог.

Слушай, я понимаю, что прошу тебя сделать огромный шаг, и знаю, почему ты не уходишь от Ленни — он твоя «эмоциональная» страховочная сетка. Но не забывай, что, по сути дела, я один могу обеспечить тебе безопасность. Ленни ухаживал за тобой нелепо и навязчиво, я об этом помню и не хочу повторить его ошибку. Может, по мне не всегда скажешь, но не будем забывать, что мне семьдесят. И вот что говорит мой опыт, Юнис: молодость бывает только раз. И лучше провести ее с тем, кто расширит ее до предела, с кем тебе хорошо, кто заботится о тебе, любит тебя, а в долгосрочной перспективе не умрет задолго до тебя, как Ленни. (Статистика говорит нам, что, поскольку он русский мужчина, а ты азиатская женщина, он умрет лет на двадцать раньше.)

Страшно ли мне от того, как стремительно это с нами происходит? Вот уж не сомневайся! Иногда я вижу нас в зеркале и поверить не могу — кто я? С каждой неделей мы ближе, и каждую неделю ты что-то такое делаешь, и мне начинает казаться, будто я тебя не заслуживаю. Ты отталкиваешь меня. Почему? Жестокость к мужчинам — это в твоей природе? Тогда, может, разумнее изменить свою природу, пока не поздно?

Я все время о тебе думаю, Юнис. Иногда такое ощущение, будто все остальное не имеет смысла. А теперь ТЫ начни думать обо МНЕ. Я сижу тут, в старом добром Верхнем Вест-Сайде, молочу кулаками в грудь, печально верещу по-обезьяньи и мечтаю о том дне, когда ты станешь поступать со мной так, как я того заслуживаю. У нас впереди много драгоценных лет, сладкая моя пчелка. Давай не будем тратить попусту ни единой минутки. Sogni d’oro[99], как ты говоришь. Золотых тебе снов.

Вечно молодой

Из дневников Ленни Абрамова

10 ноября

Дорогой дневничок!

Сегодня я принял эпохальное решение: я умру.

От меня не останется ничего. Щелкнет выключатель, погаснет свет. Моя жизнь во всей полноте исчезнет навеки. Я буду упразднен. А что сохранится? Что поплывет в эфире, щекоча пустое брюхо космосу, освещая фермы под Кейптауном и ныряя в полярное сияние над норвежским городом Хаммерфест, самым северным городом этой убитой планеты? Мои данные, сентиментальная основа моего бытия, загруженная в почтовый ящик на «ГлобалТинах». Слова, слова, слова.

Ты, дорогой дневничок.

Это моя последняя запись.

Месяц назад, в середине октября, порыв осеннего ветра пинками пробивал себе дорогу по Грэнд-стрит. Женщина из нашего кооператива, старая усталая еврейка с каплями искусственного нефрита на обвисших мешочками грудях, посмотрела, как налетает ветер, и произнесла одно слово:

— Ветрено.

Всего одно слово, слово, которое означает не более чем «положение, характеризующееся постоянными сильными ветрами в ограниченный период времени», но оно застало меня врасплох, напомнило о том, как применялся когда-то язык, как он точен, как прост, как велик его талант воскрешать воспоминания. Не холодно, не промозгло — ветрено. Предо мною возникла сотня других ветреных дней — молодая мама в шубе из искусственного меха стоит перед нашим «Шевроле» и руками заботливо прикрывает мне уши, потому что дурацкая лыжная шапочка на них не налезает, а отец чертыхается и возится с ключами от машины. Ее встревоженное дыхание у меня на лице, счастье очутиться одновременно на холоде и в укрытии, отдаться на милость стихий и купаться в любви.

— Да уж, мэм, ветрено, — ответил я старой соседке. — До костей пробирает. — И она улыбнулась мне, приведя в движение оставшиеся в резерве лицевые мускулы. Мы коммуницировали посредством слов.

Вернувшись из Уэстбери, я обнаружил, что Юнис в целости и сохранности, а вот «Дома Владека» в руинах, и их оранжевые панцири обожжены до черноты. Я стоял перед ними с группкой еще не безработных Медийщиков в дорогих кроссовках — мы разглядывали драные контуры бывших окон, поэтизировали одинокий кондиционер «Самсунг», что раскачивался на своем кабеле под слабеньким ветерком с реки. Где же теперь жители? Латиноамериканцы, благодаря которым мы удовлетворенно заявляли, что живем в «последнем многонациональном районе центра», — куда они делись?

Подкатил грузовик «Штатлинг», набитый рабочими-пятачками. Они повыпрыгивали и тут же получили пояса для инструментов, которыми торопливо, почти бодро обернули втянувшиеся животы. За грузовиком припарковался лесовоз. Но штабелями по пять на платформе лежали не бревна — лесовоз привез Кредитные столбы, грубые и округлые, лишенные даже украшений своих предшественников. Их вкопали за день, и на них затрепетал новый лозунг — силуэт штаб-квартиры МВФ в Сингапуре, похожий на Парфенон, и слова:

«Жизнь богаче, жизнь ярче! Спасибо, Международный валютный фонд!»

Мы с Грейс устроили пикник в парке. Она уютно сидела на камнях посреди Овечьего луга — в шезлонге эпохи ледников. И полугода не прошло с тех пор, как эту травку заливала кровь сотен людей. Белое хлопковое платье, свободно обнявшее плечи, безупречная дуга прически занавешивает сосредоточенное лицо — глубоко беременная и однако же элегантная в своей неподвижности, издали Грейс казалась видением непостижимого идеала. Я приближался медленно, собираясь с мыслями. Надо понять, как приспособить нашу дружбу к появлению нового человека, еще миниатюрнее и невиннее, чем его мать.

Я так и видел их ребенка. Чем бы природа ни наделила этого мальчика (мне сказали, что родится мальчик), наверняка он хотя бы отчасти унаследует мохнатость, бурливость, доброту и наивность Вишну. Как странно, что дитя — продукт двух людей. Мои родители, хоть и не сошлись темпераментами, так похожи, что порой я считал их униродителем, зачавшим ребенка от еврейского Святого Духа. А если у нас с Юнис родится ребенок? Станет ли она счастливее? В последнее время она от меня отдалилась. Порой, даже когда она разглядывала свои любимые анорексичные модели на «ПОПЫшности», казалось, будто взгляд ее проходит сквозь них в некое новое измерение, где вовсе не бывает бедер и вообще костей.

Мы с Грейс пили арбузный сок и ели кимбап с 32-й улицы, на зубах звонко хрустел дайкон, рис и морская капуста наполняли рты морем и энергией. Нормальность — вот чего нам хотелось. После шутливых вступлений Грейс посерьезнела.

— Ленни, — сказала она, — я хочу тебе рассказать что-то фустное.

— Ой, не надо бы, — сказал я.

— Мы с Вишну получили ПМЖ в Стабильности. Через три недели переезжаем в Ванкувер.

Рис разбух у меня в горле, и я закашлялся. Обдумал свое положение. Грейс. Женщина, которая любила меня больше всех. Пятнадцать лет выслушивала меня — мою меланхолию, мои печали. Ванкувер. Северный город, далеко-далеко.

Грейс обняла меня, и я вдохнул ее шампунь и ее грядущее материнство. Она бросает меня. Она еще меня любит? Даже у некрасивого чеховского Лаптева была поклонница, Полина Николаевна, «очень худая и некрасивая, с длинным носом». Когда Лаптев женится на молодой красавице Юлии Сергеевне, Полина говорит ему:

«Итак, вы женаты… Но не беспокойтесь, я киснуть не буду, я сумею вырвать вас из своего сердца. Досадно только и горько, что вы такая же дрянь, как все, что вам в женщине нужны не ум, не интеллект, а тело, красота, молодость… Молодость!»

Я хотел, чтобы Грейс прошептала мне что-то в этом духе, снова упрекнула в том, что я люблю молодую и неопытную, предложила быть с нею, а не с Юнис. Но ничего подобного она, конечно, не сказала.

И я разозлился.

— Ну и как вы получили канадское ПМЖ? — спросил я, даже не пытаясь скрыть яд в голосе. — Это ведь невозможно. Там очередь в двадцать три миллиона.

— Повезло, — сказала она. — И у меня диплом по эконометрике. Пригодилось.

— Грейси, — не отступал я. — Ной мне однажды сказал, что Вишну сотрудничал с ДВА, с двухпартийцами.

Она не ответила, пожевала свой кимбап. Мужчина и женщина, беседуя на переливчатом иностранном наречии, шли следом за грязной горой, оказавшейся сенбернаром, — на жаре бабьего лета он волочил язык по земле. За деревьями люди копали канаву. Один явно ослушался приказа — теперь к нему подходил начальник, держа в руке что-то длинное и блестящее. Парень-пятачок стоял на коленях, прикрывая руками длинные свалявшиеся светлые волосы. Я попытался стаканчиком с соком загородить эту картину от Грейс и понадеялся, что крови не будет.

— Я думаю, это неправда, — продолжал я, снимая травинки с джинсов, словно мы просто болтаем. — Я знаю, что Вишну хороший парень.

— Я не хочу об этом, — сказала Грейс. — Знаешь, у вас была очень странная дружба. Ребята. Как в книжках. Бравада, товарищество. Но она была обречена. По отдельности вы были настоящие, а вместе — как мультик.

Я вздохнул и подпер голову руками.

— Прости, — сказала Грейс. — Я знаю, что ты любил Ноя. Нельзя так о мертвых. И я не знаю, что там было с ДВА и кто что сделал. Я только знаю, что здесь у нас будущего нет. Как и у тебя, если подумать. Может, уедешь с нами в Канаду?

— У меня нет ваших связей, — сказал я. Получилось грубее, чем я хотел.

— У тебя есть диплом по бизнесу, — сказала она. — Можешь оказаться в начале списка. Попробуй добраться до границы Квебека. Там ходит бронированный автобус «Фун-ва». Для тех, кто легально пересекает границу, у канадцев особая категория. Что-то вроде «Высаженные Иммигранты». А на той стороне мы тебе адвоката наймем.

— Юнис ни за что не впустят, — сказал я. — У нее хреновое образование. Специализация по Изображениям, дополнительная — по Настойчивости.

— Ленни, — сказала Грейс. Ее лицо приблизилось, ее звучное дыхание попадало в такт выдохам ветра и деревьев. Ее рука прижалась к моей щеке, и все мои невзгоды уместились в ее ладони. За деревьями раздался глухой стук — металл ударил по черепу, — но вскрика не последовало, лишь далеким миражом на земле растянулось тело. — Иногда, — сказала она, — мне кажется, что ты не выплывешь.

Конец октября. Через несколько дней после нашей встречи с Грейс Юнис вербализовала мне на работу и велела сейчас же возвращаться домой.

— Нас выгоняют, — сказала она. — Стариков, всех. Вот мудак. — Я не успел уточнить, кто мудак. Забрал корпоративный лимузин и помчался в центр, где обнаружил, что моя бесславная громада красного кирпича окружена плоскозадыми молодыми людьми в хаки и «оксфордах», а также тремя бронетранспортерами «Вапачун-ЧС» — экипажи мирно отдыхали под вязом, поставив автоматы у ног. Мои престарелые соседи со своими пожитками заполонили обширный псевдопарк вокруг комплекса, и повсюду царила мешанина ветхих буфетов, продавленных диванов из черной кожи и фотографий круглощеких сыновей и внуков, развязавших войну против речной форели.

Я разыскал молодого парня в форменных штанах и со значком «Штатлинг-Недвижимость — Переезды».

— Эй, — сказал я. — Я работаю в «Постжизненных услугах». Что за херня? Я тут живу. Мой начальник — Джоши Голдманн.

— Сокращение Ущерба, — сказал он и аж надул жирные красные губы.

— Что-что?

— Вы слишком близко к реке. «Штатлинг» завтра сносит эти дома. На случай наводнения. Глобальное потепление. И вообще, у «Постжизненных» в северных районах есть жилье для сотрудников.

— Это чушь собачья, — сказал я. — Вы тут понастроите Триплексов. Лапши на уши не надо, а?

Он отошел, а я зашагал за ним следом сквозь толпу старух, выдвигавшихся из вестибюля на ходунках, — те бабушки, что покрепче, выкатывали колясочников, — и хор причитаний, скорее унылых, чем гневных, покрывал это изгнание звуковым шатром. Жители помоложе и позлее сейчас на работе. Потому нас и вышвыривают в полдень.

Хотелось схватить молодца из «Штатлинга» и побить головой о бетон моего возлюбленного здания, моего невзрачного приюта, безыскусного моего дома. Отцовский гнев вскипел во мне, обнаружив достойную мишень. Было что-то абрамовское в этом гуле в голове, в этих непрерывных скачках от агрессии до жертвенности и обратно. «Радости игры в баскетбол». Масада. Я схватил юнца за тощее плечо:

— Погоди-ка, друг. Вам эти дома не принадлежат. Это частная собственность.

— Издеваешься, дедуля? — сказал он, легко вывернувшись из моей почти сорокалетней хватки. — Еще раз тронешь — жопу тебе надеру.

— Ладно, — сказал я. — Поговорим как люди.

— Я и говорю, как люди. Это ты сволочишься. У тебя сутки на то, чтоб вывезти свой хлам, или он уйдет вместе с домом.

— У меня там книги.

— Кто?

— Печатные медийные артефакты в переплете. Некоторые очень ценные.

— По-моему, я только что заново проглотил обед.

— Ладно, а с ними как? — Я кивнул на престарелых соседей, шаркавших из дома на солнце — вдов в канотье и летних платьях, которым оставалась лишь пара-тройка лет.

— Их перевезут в брошенный дом в Нью-Рошели.

— В Нью-Рошели? Брошенный дом? Может, лучше сразу на скотобойню? Сам же понимаешь, вне Нью-Йорка эти старики не выживут.

Молодец закатил глаза:

— Я вообще не понимаю, зачем с тобой говорю.

Я вбежал в родной вестибюль, где на тщательно навощенном полу блестела мозаика — две сосны, символ кооперативного движения. Старики сидели на тюках, ждали распоряжений, ждали депортации. Два сотрудника «Вапачун» выносили из лифта старуху — она так и сидела на стуле, точно у нее бат-мицва, — и невыносимо было смотреть в ее опухшее заплаканное лицо.

— Мистер, мистер, — заголосили ее подруги, протягивая ко мне усохшие руки. Мы познакомились в самые ужасные дни Перелома, когда Юнис приходила, мыла их, гладила их пальцы, внушала надежду. — Вы не можете помочь, мистер? Вы не знаете кого-нибудь?

Я не мог им помочь. Я не мог помочь своим родителям. Не мог помочь Юнис. Не мог помочь себе. Я не стал ждать лифта, пробежал шесть лестничных пролетов и, спотыкаясь, едва живой, ворвался в полуденный свет, затопивший мои 740 квадратных футов.

— Юнис, Юнис! — закричал я.

Она была в трениках и футболке Элдербёрда, и тело ее дышало жаром. Она набрала картонных коробок, что теперь стояли повсюду, некоторые уже наполовину заполнены книгами. Мы обнялись, я попытался продлить поцелуй, но она оттолкнула меня и указала на Книжную Стену в гостиной. Объяснила мне, что добудет еще коробок, а я должен складывать книги. Я вышел в гостиную к дивану, на котором мы с Юнис занимались любовью во второй и третий раз (первый раунд выиграла спальня). Подошел к книжному шкафу и загреб тома, что-то фицджералдовое, что-то хемингуэйское — я проглатывал все это еще в универе под воображаемый стакан перно; заплесневелые, ломкие советские книжки (средней стоимостью один рубль сорок девять копеек), которые отец дарил мне, дабы сузить бездонную пропасть, разделявшую две наши жизни; какой-то феминизм, какой-то Лакан, которые должны были добавлять мне очки в глазах потенциальных подруг, приходивших в гости (можно подумать, к тому времени, когда я поступил в колледж, кому-то еще было дело до текстов).

Я сваливал книги в коробки, а Юнис тут же их перекладывала, потому что я складывал неверно, потому что я не умею манипулировать предметами и выжимать многое из малого. Мы молча трудились почти три часа, Юнис командовала и ругалась, когда я ошибался, Книжная Стена пустела, а коробки поскрипывали под тридцатилетним грузом чтения, бременем всей моей мыслительной жизни.

Юнис. Сильные тонкие руки, трудовое бордо на щеках. Я был так благодарен, что хотелось причинить ей капельку вреда, а потом взмолиться о прощении. Я хотел допустить промашку у нее на глазах, ибо она тоже достойна высокого чувства моральной правоты. Вся злость на нее, что копилась во мне месяцами, сейчас испарялась. Хороня в картоне книги, стопку за стопкой, я устремился к новой цели. Я постигал слабость этих книг, их бесплотность, знал, что им так и не удалось изменить мир, и больше не хотел мараться их слабостью. Хотел вложить силы в нечто плодотворное, важное, жизненное.

Я не вернулся к Книжной Стене за следующей порцией, а вошел в один из гардеробов Юнис. Я перебирал ее белье, смотрел на ярлыки, шевелил губами, читая, словно стихи: «32 А», «XS», «МолодаМанда», «ПолнаяКапитуляция», «бархатистая паутинка». Из гардероба с обувью выудил две пары блестящих туфель и комплектик туфельно-кроссовочного гибрида, который Юнис любила надевать в парк, отнес их на кухню. Сунул Юнис в руки, улыбнулся.

— У нас мало коробок осталось, — сказал я.

Она покачала головой:

— Только книги. Больше ни на что места нет. Нас перевезут на север города, потому что ты работаешь на Джоши. — Она отложила клейкую ленту, налила мне кофе из френч-пресса, добавила соевого молока из холодильника, который вскоре перестанет быть моим.

— Хотя бы расчески «Мейсон Пирсон» захвати, — сказал я, отхлебнул и протянул ей чашку. Она рукой откинула густую гриву — мол, захвачу. Мы поцеловались — рот в рот, кофейный дух. Она закрыла глаза, а я открыл; «Нечестно!» — раньше кричала она, когда я так делал. Я вжался носом в галактику ее веснушек, оранжевых и коричневых, размером с планету и с летучую космическую пылинку. — Как я буду жить без тебя? — сказал я.

Она отстранилась.

— О чем ты?

— Да так. — В самом деле — о чем я? В висках жар, ноги заледенели. В лифты набилось старичье, но нам удалось спустить коробки в вестибюль; Юнис помогала старикам с их пакетами лекарств, с их чулочными узлами и кучей позолоченных по краям семейных фото, где толпой стоят большие и маленькие евреи. Мы выпнули мою упакованную библиотеку на газон перед дверями, а потом к лимузину «Хёндэ».

Первое ноября. Или около того. Нас перевезли в двухкомнатную квартиру в Верхнем Ист-Сайде — медсестринское общежитие 1950-х на Йорк-авеню, похожее на раскисший под дождем пазл. На этаже обитала и другая переселенная молодежь из «Штатлинг-Вапачун», но заглянув и увидев, что обе наши комнаты до последнего квадратного дюйма заставлены книгами, они перешли в режим повышенного игнора, сторонясь даже Юнис, во всех смыслах своей современницы.

В тот день, когда Медиа показали, как здания кооператива на Грэнд-стрит, мои обожженные солнцем красавцы, рушатся в облаке красного кирпича и серого пепла, я заплакал, а Юнис не утешила меня — разозлилась. Сказала, что когда я вот так распускаюсь, она вспоминает, как что-то плохое происходило с отцом, он тогда терял контроль над собой, хотя слезам предпочитал насилие. Я устремил на нее опухшие глаза:

— Ты что, не видишь разницы? Между насилием и слезами?

Она сверкнула мне мертвой улыбкой.

— Порой мне кажется, что я тебя совсем не знаю, — сказала она шепотом, хотя шепота не вышло.

— Юнис, — сказал я. — Моя квартира. Мой дом. Мои инвестиции. Мне через две недели сорок, а у меня ничего нет.

Я хотел, чтоб она ответила: «У тебя есть я», — но она воздержалась. Внутри себя я съежился и подождал час, зная, что ненависть ее в конце концов подернется жалостью. Так и случилось.

— Пошли, рыбоголовль, — сказала она. — Сходим в парк. У меня еще час до работы.

Мы рука об руку вышли в теплый приятный день. Я за ней наблюдал. Я наслаждался тем, как по-утиному она выбрасывает ноги при ходьбе, какой из нее, калифорнийской уроженки, неловкий пешеход. Я увидел себя в шарах ее темных очков. Заметил отражение своей улыбки. Сколько на земле людей, не знавших того, что я познал за эти полгода? Не просто любовь прекрасной женщины, но ее обитание.

Центральный парк наполняли представители минимум двух каст — туристы и местные радовались теплому дню. Деревья еще держали оборону, но городской пейзаж сносило потоком. Небоскребы, обрамлявшие парк на юге, словно утомились от своей истории — вся коммерция ушла из них, начальственные верхние этажи таращились на пустые вестибюли и бетонные площади, где когда-то самая многоэтажная беловоротничковая рабочая сила мира питалась кебабами и хумусом. Вскоре здесь появятся лаконичные, изящные жилые строения с арабскими, азиатскими и норвежскими вывесками.

— Помнишь, — сказал я, — как ты приехала из Рима? Семнадцатого июня. Самолет приземлился в час двадцать. И первым делом мы пошли гулять в парк. По-моему, около шести. Уже темнело, и мы увидели первый лагерь НИИ. Водителя автобуса, его потом убили. Армия Азиза. Куда все исчезло? Господи. Все так быстро меняется. В общем, мы ехали на метро. Я заплатил за бизнес-класс. Я так перед тобой рисовался. Помнишь?

— Я помню, Ленни, — живо ответила она. — Как ты мог подумать, что я забуду, рыба?

Мы купили мороженое у человека, одетого карнавальным зазывалой девятнадцатого века, но оно растаяло у нас в руках, не успели мы его открыть. Не хотелось выбрасывать на ветер пять юаней, и мы выпили мороженое прямо из оберток, а потом стерли друг у друга с лиц ванильные и шоколадные пятна.

— Помнишь, — снова попробовал я, — куда мы сначала пошли? — Я взял ее за руку и повел мимо окруженного толпами фонтана «Вифезда» и мимо статуи «Ангел Вод», что с лилией в руке благословляла озерца внизу. Едва показался знакомый Кедровый холм, Юнис развернулась так резко, что у меня хрустнуло плечо. — Что такое? — спросил я. Но она уже тащила меня прочь от моей ностальгии, к эмоционально безопасным пейзажам. — Что случилось, милая? — снова спросил я.

— Не надо, Ленни, — сказала она. — Не надо так стараться.

— Мы можем уехать! — Я почти кричал. — Поехать в Ванкувер. Получить ПМЖ в Стабильности-Канаде.

— Зачем? Чтоб ты там был со своей Грейс?

— Нет! Потому что здесь… — Судорожной рукой я обвел градусов двести пространства, дабы обозначить все то, во что превратился мой город. — Мы здесь не выживем вместе, Юнис. Здесь никто не выживет. Только те, у кого руки в крови.

— Ах как драматично, — сказала она. И так она это сказала, не только без сочувствия, но уверенно, что я устрашился худшего. У нее было нечто такое, о чем я не знал — а может, знал слишком хорошо.

Мы пошли к югу по бетонке, оставляя в стороне Овечий луг, где впервые в Нью-Йорке долго поцеловались, и прочие уютные, зеленые уголки, чьи сердца были нежны и таили нашу любовь. На Южной Центрального парка, против шеренги перестроенных Триплексов, прежде бывших отелем «Плаза» с мансардами, среди куч лошадиного навоза, размежевавших траву с деревьями и непростой город, мы оба оглянулись на парк.

— Мне пора, — сказала она.

— Давай я тебя отвезу. — Не хотелось упускать ни минуты, я чувствовал, что конец близок. — Смотри, такси вернулись! Аллилуйя! Пошли поймаем. Я плач́у.

Я высадил ее на Элизабет-стрит, возле Розничной лавки, где Юнис, спасибо связям Джоши, торговала теперь экологичными кожаными напульсниками с авангардными портретами обезглавленных Будд и надписью «ПЕРЕЛОМ НЬЮ-ЙОРК», две тысячи юаней за штуку. Я спрятался за обессиленным деревом и стал наблюдать. Она работала вместе с другой девушкой, темноволосой и пышной, из бостонской ирландской диаспоры, и менеджером, теткой в возрасте, которая появлялась то и дело, тыкала своих подопечных пальцем в грудь и рычала на них с аргентинским акцентом. Я смотрел, как Юнис работает — послушно метет пол прелестным тайским веником, предугадывает вопросы китайских и французских туристов, забредших в поисках приключений, защищается от них зубастой улыбкой, в конце дня подсчитывает выручку на старом эппэрэте, а затем, когда учтены последние юани и евро, ждет, пока закроются роликовые шторы магазина, чтобы перестать улыбаться и надеть обычное свое лицо, гримасу мрачного и безусловного недовольства.

К обочине подкатил лимузин, решительно ткнулся носом между двух припаркованных авто. С заднего сиденья выскочил человек, сильные ноги понесли его в магазин. Он? Затылок бритый, круглый, розовый. Кашемировый пиджак, немножко чересчур официальный и дорогой. Походка? Эта неуверенная поступь, которая меня когда-то и подкупила? Не поймешь. Да ну и что? Ну и что, если он к ней приехал? Он же нашел ей эту работу. Проверяет, как там его инвестиции. Я увидел, как она разговаривает с ним в магазине, как она смотрит на него. Эти глаза. Вбирая важную информацию, они сузились и перестали мигать. А потом она склонила голову. Благоговейно.

Я отправился в бар по соседству, по-дурацки оформленный в галльском стиле, и принялся пить с какими-то дегенератами — у одного родители тоже оказались из Советского Союза, и звали его тоже Леня по-русски и Ленни по-английски. Он был геммолог с двойным гражданством, Бельгии и СвятоНефтеРоссии, крупный дядька, на удивление маленькие руки, простоватое чувство юмора и природная коммуникабельность, в которых мне судьбой отказано. Вечер закончился тем, что мой доппельгангер дважды ударил меня кулаком в живот, точно старший брат, которого у меня никогда не было, — так вышло, что мы как раз спорили о роли семьи в нашей жизни, — а потом любезно посадил меня в такси; затем я выгрузился в Верхнем Ист-Сайде прямо на безвинную изгородь перед бывшим медсестринским общежитием и там, в ноябрьских сумерках, пережил краткую кому — свой первый нормальный сон за много недель.

Пришла осень, бабье лето наконец завершилось, покореженный город старался вновь обрести былую славу. В таком вот духе мои наниматели закатывали тусовку в честь прибытия членов Совета Политбюро Китайской народной капиталистической партии. Мероприятие проводилось в Триплексе кого-то из совета директоров «Штатлинг» и, как это сейчас модно, в программе было также открытие художественной выставки.

В тот день мы с Юнис проснулись поздно, и она заползла на меня, вжалась грудью мне в лицо и примерилась замкнуть последний разрыв между нами. Давненько этого не бывало. Всю неделю я так грустил, что и думать не мог о физической любви, и к тому же наше новое серое обиталище наводило тоску.

— Юни, — сказал я. — Малышка.

Я попытался развернуть ее, поцеловать внизу, потому что это я делаю лучше всего, а кроме того, я сомневался, что в силах видеть так близко ее утреннее лицо, легкие сонные морщинки у глаз, неотредактированную версию, мою Юнис Пак. Но она обхватила ногами мой разбухший торс, и спустя мгновение мы были вместе, два любовника на узкой кроватке, вокруг сплошь коробки с книгами, и слабый свет из квадратного иллюминатора, заменявшего нам окошко, ничего не освещал, кроме того, что мы слились в одно.

— Я не могу, — помнится, сказал я себе через несколько минут, глядя в зеркало, пока Юнис возилась с паршивым душем. Она схватила меня за руку, затащила в ванну и намылила поросль у меня на лобке, что поднимается по животу и на груди распадается на два рукава. Я тоже попытался ее помыть, но она мылась как-то по-своему, легонько и мочалкой. Потом я что-то не то сделал с мылом и гелем для душа «Цетафил», и она все переделала. Налила огромную лужу кондиционера в остатки моей гривы, погладила ее, оживила. Как беззащитно было ее тело под водой; как прозрачно. — Не могу, — повторил я.

— Все хорошо, Ленни, — сказала она, отвернувшись. Выбралась из душа. — Дыши, — сказала она. — Я прошу тебя, дыши.

Китайская тусовка/открытие выставки оказались официальнее, чем я думал. Надо было, наверное, внимательнее читать приглашение и надеть что-нибудь помоднее сорочки и слаксов, которые я выгуливаю с тех еще пор, когда был задроченным белым воротничком лет двадцати. Не помню, чья была выставка (Джон Мамукян? Астро Писпис?), но его работы меня тронули. Он выставлял экстремальные спутниковые снимки из смертоносной жизни в центральных и южных районах страны, в максимальном приближении. Их напечатали на шуршащем шелке и развесили на крюках под стофутовыми потолками Триплекса, словно туши на бойне, и когда ты проходил мимо, они слегка трепетали — как будто друзья дышали тайнами тебе в ухо.

Мертвый есть мертвый, мы знаем, куда подверстать чужое исчезновение, но художник нарочно сосредоточился на живых или, говоря точнее, на тех, кто вынужден жить, и на тех, кто вот-вот умрет. Зернистые крупные планы людей, которые поступают с людьми так, как я и думать не решался, и не потому, что в крови моей не бродит смертоубийство, но потому, что я вырос в эпоху, когда фантасмагории уже сидят на цепи. Безглазый старик из Уичиты, по-честному без глаз, а смеющийся юноша разжимает ему глазницу. Женщина на мосту, голая, кудрявая, у ног остатками нашей бывшей цивилизации валяется старая холщовая сумка «Национальное общественное радио», нос разбит, рот окровавлен, женщину заставили поднять руки, из подмышки что-то течет, а вокруг оглушительно ликует толпа мужчин, все в самопальной форме (на которой видна эмблема бывшей службы доставки пиццы), в женскую наготу тычутся стволы винтовок, на небритых лицах — почти богемный восторг. Названия работ обезоруживали — «Сент-Клауд, Миссури, 7:00», например, — и от них становилось еще хуже, еще страшнее. Одна называлась «День рождения, Финикс», и там пять девочек-подростков, в общем, я больше не хочу об этом, но работы были изумительны — подлинное документальное искусство.

Триплекс — по сути, маленький небоскреб — состоял из трех Триплексов друг над другом, каждый повернут к предыдущему на сорок пять градусов, словно три аккуратно уложенных кирпича, и все это подвешено над Ист-Ривер, так что эсминцы наших гостей, Военно-морского флота Народной армии освобождения, проплывали совсем близко, кажется, руку протяни — и коснешься ракетных батарей земля — воздух, блестевших на полубаке, точно жестянки с леденцами. Примерно половину Триплекса занимало жилое пространство в центре, напоминавшее оживленный восточный базар под исполинским стеклянным потолком. Мне сказали, оно размером примерно с главный зал Грэнд-Сентрал. Оттуда вынесли всю мебель (а может, ее там и не было) — остались только эти устрашающие снимки, колыхавшиеся над плечом, и прозрачные кубики, которые, если на них сесть, светились красным или желтым, по мотивам китайского флага, в честь делегации. Естественный свет в Триплексе стирал разницу между домом и улицей, и временами мне казалось, будто я стою посреди стеклянного собора, которому снесло крышу.

Работы художника до того меня проняли, что я хотел было его поблагодарить, посоветовать ему съездить в Уэстбери, посмотреть на другую, более обнадеживающую картину постпереломной Америки. Но там включили такой прибамбас, от которого, если к художнику приближался кто-нибудь незнакомый или просто несимпатичный, вокруг него из пола выстреливали шипы — не подойдешь. Он был вообще-то приятный на вид, челюсть квадратная, но в глазах что-то робкое, почти среднезападное, одет в кугуаровую рубашку, олдскульный полосатый пиджак от «Армани» и весь обмотан гирляндами случайных чисел из изоленты. Он болтал с ужасно эмоциональной постамериканской деятельницей в ципао, покрытом драконами и фениксами. Едва я приблизился, из пола выстрелили шипы, а официантки в «Лукоже», стоявшие подле художника, смерили меня характерным взглядом, отрицавшим мою принадлежность к роду человеческому. Ну что ж, подумал я. Зато работы хороши.

Молодые Медийщики предусмотрительно кучковались, мальчики, а иногда девочки в приличных костюмах и платьях пытались произвести впечатление на сильных мира сего, но явно терялись в безмерности окружающего пространства. Да и ладно, они просто радовались, что очутились здесь, — их кормят, поят ромом и пивом «Циндао», принимают в общество, избавляют от пятачковых очередей. Интересно, слыхали ли они про Ноя, знают ли, как он погиб. Как и все Медийщики, что остались в городе, они нацепили синие значки «Штатлинг-Вапачун»: «Мы не стоим в стороне».

Шишки из «Штатлинг-Вапачун» оделись как дети малые — сплошь винтажные кенгурушки «Зоо-Йорк» 2000-х и потоки дехронификации, отчего я сначала решил, что они — это их дети, однако мой эппэрэт сообщал, что большинству этих людей за пятьдесят, за шестьдесят или за семьдесят. Иногда мне казалось, что я вижу своих Приемных, я здоровался, однако в этом шикарном контексте они меня не узнавали.

Ни наши клиенты, ни директора эппэрэтов не носили — только обслуга и Медийщики. Говард Шу не раз мне говорил: поистине могущественные люди в рейтингах не нуждаются. Я застеснялся своего блестящего поющего камешка на шее. Проходя мимо сливавших друг другу Медийщиков за двадцать, я подслушал обрывки вербализаций, которые всегда вгоняли меня в тоску. «А ты знал, что в ноябре велосипедный забег?» «Ну да, она нормальная, только у нее сдвиг по фазе». «Когда говорят „в двенадцать“ — это в полдень или в полночь?»

Рядом с группкой начальства из «ГоснефтиГидро», румяных долговязых норвежцев и индийцев высших каст, таких же долговязых, я заметил Юнис и Сэлли — они разговаривали с Джоши. Я направился к ним и по пути миновал фотографию, на которой мертвец сидел на диване у себя в Омахе — мужчина моих лет, индеец-метис, судя по лицу, и лицо это слегка сползало с черепа, а глаза зловеще безмолвствовали, точно их стерли начисто («Интересная нарративная стратегия», — произнес кто-то). Снимок был не более душераздирающ, чем все окружающее, человек был мертв, что в его положении благо, но отчего-то, глядя на него, я запсиховал, язык у меня пересох и болезненно прилип к небу. Я поступил как все: отвернулся.

Я хочу описать их одежду. По-моему, это важно. Джоши — в кашемировом пиджаке, шерстяном галстуке и хлопковой сорочке, все из «МолодаМанда для Мужчин», примерно те же тряпки, что Юнис выбирала мне, только слегка формальнее. Она — в костюме от «Шанели», букле цвета «парижская лазурь», искусственный жемчуг на груди, кожаные сапоги до колен; одежда прятала ее всю, только острые коленки отсвечивали. Она выглядела не женщиной — подарком в упаковке. Сэлли тоже разоделась — костюм в полоску и булавочный укол золотого крестика на мягкой подушке шеи. Я увидел наметившиеся смешливые морщинки у глаз, заработанные с таким трудом, подбородок с одинокой подкупающей ямочкой. Когда я подошел, сестры свернули беседу с Джоши, ладонями прикрыли рты. И ни с того ни с сего я сообразил, что мучило меня в портрете мертвеца на диване в Омахе. В углу фотографии, за грудой молодежного барахла, в основном струнных инструментов и устаревших ноутбуков, лежала мертвая сука, немецкая овчарка, расстрелянная в упор, и на покоробленный пол гостиной молнией выплеснулась кровь. На голом животе мертвой собаки, верхом на ее налитых сосцах, упираясь в них лапами, примостился щенок, совсем крошечный, нескольких дней от роду. Его морды не видно, но уши навострились, а хвостик спрятался между лапами, то ли от горя, то ли от страха. Почему же это меня так будоражит?

На миг я отключился, улавливая речь Джоши обрывками: «Я с ним познакомился на катке…» «Я родом из другой бюджетной культуры…» «Если поразмыслить, капиталистическая система пустила корни в Америке, как нигде больше…»

А потом его рука обняла меня, и мы зашагали прочь от девушек. Не помню, где именно мы были, когда он толкал свою речугу. Мы потерялись в негативном пространстве, мне оставалось цепляться только за его близость. Он говорил о том, что все свои семьдесят лет не знал любви. О том, как это несправедливо. Сколько в нем любви; в некотором роде я был ее реципиентом. Но теперь ему требуется нечто иное: близость, общность, юность. Когда Юнис перешагнула порог его квартиры, он понял. Он взял мой эппэрэт и предъявил мне исследование о том, как романы, длящиеся с мая по декабрь, поднимают потолок ожидаемой продолжительности жизни обоих партнеров. Он говорил о практических вещах, о моих родителях в Уэстбери. Он может перевезти их поближе, на периферию, в Асторию, в Куинс. Некоторое время нам не нужно встречаться, но в конце концов мы трое вновь подружимся.

— Однажды мы можем стать как семья, — сказал он, но при слове «семья» я подумал об отце, о моем настоящем отце, лонг-айлендском уборщике с непостижимым акцентом и подлинным запахом. Разум мой отвернулся от слов Джоши, и я задумался об отцовском унижении. Унижении мужчины, который вырос евреем в Советском Союзе, отмывал мочу с писсуаров в Штатах и боготворил страну, распавшуюся так же просто и неизящно, как и та, что он оставил.

Я вообще не понимал, где я, пока Джоши не отвел меня назад к Юнис и Сэлли — сестры держались за руки и глядели в синее отверстие стеклянного потолка, словно ждали спасения.

— Вероятно, вам с Ленни нужно сейчас побыть вдвоем, — сказал Джоши. Но Юнис не выпускала руку Сэлли и не глядела мне в глаза. Они стояли вместе, молча, их грудки выпирали, их глаза были спокойны и пусты, и якобы безбрежный континуум их жизней разворачивался перед ними, заполняя три измерения Триплекса.

Из меня вырвались слова. Глупые слова. Худшие финальные слова, какие можно подобрать, но все-таки слова.

— Бестолковая ты гусыня, — сказал я Юнис. — Зачем ты надела такой теплый костюм? Еще осень. Тебе не жарко? Тебе не жарко, Юнис?

В вестибюле неподалеку раздался пронзительный вопль, и туда, что-то крича куче разных людей, роскошной борзой пронесся Говард Шу.

Прибыла китайская делегация. Незримая сила взметнула в воздух два огромных транспаранта, и зазвучали вступительные такты «Вечно молодого» («Потанцуем слегка, потанцуем пока»).

Добро пожаловать в Америку 2.0:

ГЛОБАЛЬНОЕ партнерство

Вот ЭТО — Нью-Йорк:

Очаг Стильной Жизни, Статусный город

Что-то громко защелкало в воздухе, и я вспомнил трассирующий огонь Перелома. Из центра восточного базара сквозь гигантский стеклянный потолок в вышине запускали фейерверки. Когда грянул первый залп, Сэлли поморщилась и заслонилась ладонью. Потом все затолкались, желая пробраться поближе и увидеть китайцев. Я остался на месте, и толпа тел омывала меня — молодежь за восемьдесят, в ироничных футболках с оленем Джона Дира[100] и бейсболках, еле налезших на новехонькие шелковистые копны волос. Меня разлучило с теми, кого я любил, вытолкнуло из стеклянного дома, и я очутился на зимнем холоде, у колонны лимузинов с эмблемами Народной капиталистической партии, напротив Триплексов, рядком подвешенных над ФДР-драйвом и Ист-Ривер. Когда-то здесь было муниципальное жилье и улица под названием авеню Д. Мимо промчались Медийщики — бежали как на пожар, будто где-то горели небоскребы. Я смотрел на юг. Надо было думать о Юнис, оплакивать Юнис, но это пока не наступило.

Хотелось домой. Хотелось домой на мои бывшие 740 квадратных футов. Хотелось домой, в бывший Нью-Йорк. Хотелось почуять могучий Хадсон и злую, со всех сторон обложенную Ист-Ривер, и большой залив, что тянулся от фасадов Уолл-стрит и соединял нас с наружным миром.

Я вернулся в наше медсестринское общежитие. Сел на жесткую постель и вцепился в покрывало, затем прижал подушку к сопоставимо мягкому животу. Почему-то еще работал кондиционер. В комнате стоял собачий холод. По подбородку тек холодный пот, книги на ощупь были холодны. Влажность меня озадачила, и я пощупал глаза — проверил, не плачу ли. Вспомнил, как выстрелили фейерверки. Вновь услышал их грубый никчемный грохот. Увидел, как Сэлли закрывается рукой от неминуемого фантомного удара. Лицо у нее было умоляющее, но полное любви, она еще верила, что все может быть иначе, в последний момент что-то надломится, кулак раскроется, и они снова станут семьей.

Антигистамины, тампоны и дорогие лосьоны Юнис уже исчезли из ванной — видимо, Джоши кого-то за ними прислал, — но на углу ванны остался флакон геля для душа «Цетафил для чистой нежной кожи». Я включил душ, забрался в ванну и вылил «Цетафил» на себя. Я втирал его в плечи, в грудь, в локти и в лицо. Потом встал под болезненный водяной жар, и кожа моя стала нежна и чиста, как и было обещано на флаконе.

Добро пожаловать домой, паря

Комментарии к переизданию «Дневников Ленни Абрамова», «Издательство народной литературы», 北京[101]

Лэрри Эйбрахэм

Доннини, Свободное Государство Тоскана

1

Мальчишкой я до того любил родителей, что это сошло бы за совращение малолетнего. Слезы наворачивались на глаза всякий раз, когда мама кашляла от «американских химикатов в атмосфере» или отец хватался за свою осажденную печень. Если б они умерли, я бы тоже умер. А их смерти надвигались неотступно и неоспоримо. Пытаясь вообразить души родителей, я видел только безукоризненно белые русские сугробы из глав про Вторую мировую в учебнике истории, где в сердце России вгонялись стрелочки с названиями немецких бронетанковых дивизий. Я был темным пятном на этих сугробах. Еще до рождения я уволок родителей прочь из Москвы, города, где папе, инженеру, не приходилось зарабатывать на жизнь вытряхиванием мусорных корзин. Я увез их прочь, чтобы у зародыша, поселившегося в маме, у этого «будущего Ленни», жизнь была получше. И однажды Бог накажет меня за то, что я с ними сделал. Он покарает меня — он их убьет.

Свой «Шевроле-Малибу-классик», похожий на лодочку, отец обычно водил на девяноста милях в час, перестраивался, как душа пожелает, а на бетонную разделительную поглядывал с нескрываемым злорадством. Как-то раз он ее перелетел, врезался в дерево и сломал левую руку, отчего на месяц был отстранен от уборной службы («Пускай теперь китайчата задохнутся в своем мусоре!»). Однажды зимой отец поехал забирать маму с ее секретарской работы, и они на несколько часов задержались — я был уверен, что отец повторил свой маневр с деревом. Я так и видел: их лица широки и застылы, толстые семитские губы ненатурально полиловели, лоб усыпан осколками стекла — они мертвы в некой бездушной лонг-айлендской канаве. Куда они попадут после смерти? Я пытался вообразить Небесные Чертоги, о которых болтали сверстники. По словам наших несовершеннолетних мудрецов, Чертоги выглядели как сказочные замки из компьютерной игры с мечами, волшебниками и обнаженными девами, в которую детьми, ужасно раздражаясь, играли мы все; как ни странно, Чертоги сильно смахивали на дешевую квартиру с садом, где жила моя семья, только с башенками.

Прошел час. Потом другой. Я рыдал и икал, фантазии мои доковыляли до родительских похорон. В синагогах колоколов не бывает, однако низко и звучно, совершенно по-русски звонили колокола. Пришлось набрать толпу безликих американцев в темных костюмах, чтоб они пронесли два гроба по извилистой тропинке, с обеих сторон задавленной московскими снегами из учебника. Вот и все, что осталось от моих родителей: жестокий снег на флангах погребального шествия, слишком холодный, слишком глубокий снег, не для моих избалованных американских ног, знавших главным образом тепло косматого ковра, неохотно прибитого к полу в гостиной умственно отсталым американцем по имени Эл.

В скважине заскребся ключ. С проворством газели я ринулся к двери, крича: «Мама! Папа!» Но вошли не они. Вошла Нетти Файн. Слишком уравновешенная, слишком милая, слишком благородная — не бывать ей Абрамовой, как ни заучивай русские фразы — «Прошу к столу!», — сколь ни густ и ни бархатист ее домашний борщ по рецепту, унаследованному от прапрапрабабушки из Гомеля (твою мать, как эти местные евреи отслеживают свою бесконечную генеалогию?).

Нет, она не годится. Она неправильно целовала меня в щеку — потом щека не болела и не пахла луком. Так что к черту ее благие намерения, как сказали бы мои родители. Она чужая, она вторглась сюда, эта женщина, которой я не мог платить любовью за любовь. Увидев ее в дверях, я первый и последний раз в жизни ударил человека. Удар пришелся в ее странно узкий живот, где совсем недавно в мягкости и удобстве созрел последний из трех ее сыновей. Почему я ее ударил? Потому что она была жива, а мои родители погибли. Потому что теперь у меня ничего не осталось, кроме нее.

Под моим нелепым натиском она не дрогнула. Села, посадила меня на колени, взяла мои девятилетние ручки в свои и подождала, пока я выплачусь на загорелых просторах ее ароматной шеи.

— Простите, миссис Нетти, — с русским акцентом прорыдал я — хоть я и родился в Штатах, моими единственными поверенными были родители, их язык был моим языком, священным и пугливым. — По-моему, они погибли в машине!

— Кто погиб в машине? — удивилась Нетти. И объяснила, что отец позвонил и попросил ее посидеть со мной часик, потому что маму задержали на работе. Выяснилось, что они живы, но это не умерило моих слез. — Мы все умираем, — сказала Нетти, скормив мне смесь из фруктов и какао, которую называла «шоколадный банан», — ингредиенты и способ приготовления непостижимы для меня по сей день. — Но однажды у тебя тоже родятся дети, Ленни. И тогда ты перестанешь так переживать из-за смерти своих родителей.

— Почему, миссис Нетти?

— Потому что дети станут твоей жизнью.

На какую-то секунду забрезжил смысл. Я почувствовал присутствие другого человека, еще моложе меня, некоего прототипа Юнис, и страх родительской смерти лег на ее плечи.

Судя по документам римской больницы Сан-Джованни, Нетти Файн умерла от осложнений после «пневмонии» спустя всего два дня после нашей встречи в посольстве, где мы громко рассуждали в коридоре о будущем нашей страны. Она тогда была в добром здравии, а записи в ее медкарте до того скудны, что почти комичны. Не знаю, кто писал мне с «защищенного» адреса, в том числе прислал тинку с вопросом, на какой паром сел Ной, за несколько секунд до того, как паром был уничтожен. Фабриция Десальва якобы разбилась на motorino[102] за неделю до Перелома. Детей у меня так и не было.

2

За два года, что миновали с первого пекинского и нью-йоркского издания моих дневников и переписки Юнис, меня не раз упрекали в том, что я писал в надежде на публикацию, а те, кто позлее, обвиняли в рабском копировании последнего поколения американских «литераторов». Я хотел бы опровергнуть эти утверждения. Много десятилетий назад, когда я писал дневник, мне и в голову не приходило, что какой бы то ни было текст когда-нибудь найдет дорогу к новому читательскому поколению. Я не подозревал, что неизвестное лицо или группа лиц нарушат наше с Юнис право на личную жизнь, взломают наши почтовые ящики на «ГлобалТинах» и скомпилируют текст, который вы видите сейчас на экране. Нельзя, впрочем, сказать, что я писал в абсолютном вакууме. Во многих смыслах мои каракули предвещали поток дневников моих современников, американо-китайских авторов — к примеру, «Блин, всю жопу отсидел» Джонни Вэя (Цинхуа-Коламбия) и «Детский зоопарк закрывается» Кристал Уайнберг-Ча («Дерзец», БКГШ-Лондон), — опубликованные, когда четыре года назад Народная капиталистическая партия открыла серию «Пятьдесят один представляют»; последняя работа взывала к массам: «Писать текст — это роскошно!».

Невзирая на оскорбления, которыми осыпали меня на бывшей родине, некоторые рецензии в самой Народной Республике меня воодушевляют. Бесстрастный Цай Сянбао в 农民日报, «Ежедневной крестьянской газете», описывает мой дневник как «вклад в литературу, я бы даже сказал — вклад в Литературу в классическом ее понимании». И это чистая правда. Я не великий писатель. Но, как выразился Сянбао, записи мои — «поклон Литературе, какой она прежде была (выделено мной)».

В одном Государственные критики единодушны: подлинные жемчужины этого текста — записи Юнис Пак из ее почтового ящика на «ГлобалТинах». Они «представляют собой долгожданное отдохновение от неустанных самокопаний Ленни, — написал Джеффри Шотт-Лю в „сукаблядьревю“. — Она не прирожденная писательница, что не удивительно для поколения, выросшего на Изображениях и Рознице, однако письма ее интереснее и живее всех записей того безграмотного периода, какие мне приходилось читать. Порой она стервозна, это правда, иногда в ней проскальзывают типичные претензии богато-среднего класса, но главным образом видишь ее подлинный интерес к окружающему миру — ее попытку разобраться в опасном наследии семьи и самой понять, что такое любовь, физическое влечение, общение и дружба в мире, чья жестокость со временем начинает отражать жестокость ее детства». И к этому я должен прибавить, что о моей бывшей любви можно сказать многое, обо мне она писала ужасные вещи, и однако, в отличие от ее друзей, от Джоши, от меня, от сотен тысяч американцев, живших в период распада нашей страны, Юнис Пак никогда не питала иллюзий насчет своей исключительности.

3

После отъезда из Нью-Йорка я почти десять лет прожил в Торонто, Стабильность-Канада, где сменил бесполезный американский паспорт на канадский, а имя Ленни Абрамов на Лэрри Эйбрахэм, которое казалось мне очень североамериканским — намек на летний костюм, привкус Ветхого Завета. Так или иначе, после смерти родителей я не мог носить имя, которое они мне дали, и фамилию, которая переехала с ними за океан. В итоге, впрочем, я уехал за океан и сам. Продал остатки привилегированных акций «Штатлинг», получил все свои юани и перебрался в деревенский домик в Вальдарно, в Свободное Государство Тоскана. Я хотел жить там, где меньше данных, меньше молодости, где таких же стариков не презирают лишь за то, что они стары, где пожилой человек может, к примеру, считаться красивым.

Через несколько лет после моей последней иммиграции я услышал, что на распавшийся итальянский полуостров приезжает Джоши Голдманн. Какой-то болонский хмырь снял документальный фильм о периоде расцвета «Постжизненных услуг», и медицинский факультет университета пригласил к себе то, что осталось от Джоши.

«Мы все умрем, — однажды сказала Грейс, эхом повторив за Нетти Файн. — Ты, я, Вишну, Юнис, твой босс, твои клиенты — все». Если в моем дневнике кроется хоть какая правда, то правда эта — в жалобе Грейс. (А может, то была вовсе и не жалоба.)

На сцене лицо моего эрзац-папаши, поначалу состроенное в серьезную ученую гримасу, стремительно распадалось, а тело сотрясал недавно открытый тремор Капасяна, связанный с процессами реверсирования дех-ронификации. Величественно пуская слюни на переводчика, обойдясь без преамбул и извинений, Джоши сообщил нам:

— Мы ошибались. Антиоксиданты оказались тупиком. Нам не хватило времени изобрести новые технологии, которые предотвратили бы осложнения, вызванные применением старых. Выяснилось, что наш геноцид свободных радикалов приносит больше вреда, чем пользы, нарушает клеточный метаболизм, лишает тело контроля. В итоге природа отказалась поддаваться.

И я, как идиот, его пожалел. Когда стали умирать клиенты, когда начался тремор и отказ органов, совет директоров «Штатлинг-Вапачун» уволил Джоши. «Постжизненные услуги» перешли к Говарду Шу, и он сделал из них то, о чем всегда мечтал, — гигантский стильный магазин, торгующий спа-сеансами и пластической хирургией губ. Юнис бросила Джоши еще до начала упадка. Мне мало что известно о молодом человеке, к которому она ушла, но, по моим данным, этот шотландец обладает весьма достойным характером и умеренными амбициями. Я знаю, что по крайней мере некоторое время они вместе жили под Абердином, городом на северных окраинах БКГШ-Лондона. Их отношения оказались единственным плодом единственного семестра, который Юнис провела в Голдсмитс-колледже, пытаясь при поддержке Джоши изучать искусство или же финансы.

Едва Джоши допел свою песнь, я выбежал из зала. Не хотелось спрашивать, каково ему знать, что он вот-вот умрет. Даже спустя столько лет, даже после его предательства, миф основания, связавший нас, не допускал такого вопроса.

4

Зимой я ездил к своим римским друзьям Джованне и Паоло в их деревенский дом, каменный амбар четырнадцатого века по дороге к Орвието. Первую ночь провел под широкими дубовыми балками перестроенной гостиной — пил свою дозу «Сагрантино ди Монтефал ько», любовался недавно сооруженными альковами и деревянными полками, которые неотшлифованной своей простотой выгодно подчеркивали возраст амбара, и добродушно наблюдал за своими красивыми молодыми друзьями и их чудесным пятилетним сыном, русским, который в свои пять лет уже в совершенстве владеет мандаринским, а также кантонским; его воздушные белокурые волосы служат упреком смуглым родительским физиономиям. Комнату наполнял древесный дым, омывавший нас всех сладким ароматным свечением. Мы беседовали — безмятежно, несмотря на вино, — о глобальном потеплении и конце человеческой жизни на земле. Итальянцы уподобляли нашу роль на планете надоедливым слепням, а саморегулирующиеся планетные экосистемы — некой гигантской мухобойке. Я не понимал, как они, родители этого мальчика, способны даже подумать об исчезновении мира их сына, и, вероятно, почувствовав, что беседа угнетает меня, и к тому же зная, что мне и самому осталось жить всего лет десять или двадцать, хозяин и хозяйка дома торопливо вскочили и отправились колоть антибиотики хворой призовой козе.

Ближе к ночи приехали и другие гости — две молодые актрисы с «Чинечитты», прямиком из Рима. Они понятия не имели, кто я такой, но вскоре выяснилось, что одной из этих шикарных дев только что поручили играть Юнис Пак в новых видеокаплях моего дневника. Ремесленники со «Всемирных студий Хэндянь» в Чжэцзяне уже устроили одну художественную катастрофу, выпустив телесериал «Супергрустная настоящая любовь „Ленни ♥ Юни“», а теперь за дело взялись итальянцы.

— Мне придется делать с лицом вот такое! — сказала исполнительница роли Юнис, оттянув вниз уголки век и выпятив верхние зубы. И затем довольно точно сыграла избалованную девушку из допереломной Калифорнии, а ее подруга поспешно взяла на себя роль бессчастного Абрамова. — Мой рыбоголовль! Мой обормотина! Мой ботан! — распевала первая актриса, а ее коллега в роли Абрамова лежала ниц у ее ног и истерически рыдала. Пятилетний сын моих друзей, узрев такое, запрыгал вокруг, коверкая смешные английские слова.

Друзья опасливо улыбнулись мне и попытались намекнуть актрисам, что с выступлением пора завязывать. Я, однако, явил им невозмутимую мину. Сложил губы в собственную версию мертвой улыбки Юнис и выпустил наружу ее смех — будто заледенелый водопровод выкашливает первую воду. Некоторое время я механически смеялся, а потом заметил, что юница, играющая Юнис, перескочила со своего выступления на многословную критику Америки, вплоть до эпохи Рейгана, когда еще не было даже ее родителей.

Ох, да хватит тебе уже, подумал я. Америки больше нет. Столько лет прошло, а все не погаснет эта животная ненависть к стране, уничтоженной так внезапно, так эффектно, так необратимо. Когда ж это кончится? Сколько нам еще торчать на этих злорадных поминках? И тут, не успев сдержать себя, я сообразил, что со мной творится. Я загоревал. Я горевал по всем нам. По Джоши, по Юнис, по ее родителям и сестре, по Зубоскалке, она же Дженни Кан, и по земле, что до сих пор содрогается вся, от Манхэттена до Эрмоса-Бич.

Был лишь один способ прервать диатрибу молодой актрисы.

— Они мертвы, — соврал я.

— Cosa?

— Они не выжили.

И я описал последние дни Ленни Абрамова и Юнис Пак — сценарий ужаснее кошмарных преисподних, намалеванных на стенах в ближайшем соборе. Молодые итальянцы разозлились — им внезапно отключили легкомыслие. Они смотрели на меня, друг на друга, на прекрасные деревянные полы, а дальше — пергола, а за нею живой картиной застыли посреди зимы, грезя о новой жизни, оливы и пшеничные поля. По меньшей мере несколько минут никто не произносил ни слова, и мне было даровано то, в чем я так нуждался. Их безмолвие, черное и беспросветное.

Благодарности

Должен вам сказать, писать книгу — занятие крайне тяжкое и одинокое. Я так благодарен, что у меня есть группа великодушных читателей, готовых заточить красные перья и понудить меня писать еще лучше.

Многочисленные версии этой книги воистину героически редактировал Дэвид Эберсхофф. Это редкая находка — редактор, который к тому же блестящий писатель, проницательный и полный настоящей любви к фразе, нашему старому дорогому другу. Дениз Шэннон уже десять с лишним лет остается прекрасным агентом и замечательным читателем — вместе со мной она пережила иммигрантскую маету, толстых гангстерских сынков, а теперь и это. Сара Холлоуэй из «Гранты» голубиной почтой присылала мне вдумчивые советы из-за Атлантики. И любому автору «Рэндом Хауса» повезло, если им занимается Джинн Мартин.

Я хочу поблагодарить моего ассистента по исследованиям Алекса Гилвэрри за то, что помог мне разобраться, как работает наука. (Выяснилось, что все мы сделаны из множества клеток.) Благодаря ему я погрузился в работы двух мыслителей, оказавших влияние на эту книгу: Рэя Курцвейла, написавшего книги «Сингулярность близко: люди переступают границы биологии», а также «Фантастическое путешествие: от долгожительства к вечной жизни», и Обри де Грей, автора «Прекращая старение: прорыв в омоложении, который обратит вспять человеческое старение еще при нашей жизни».

Американская академия в Берлине, Центр Чивителла-Раньери в Умбрии и корпорация «Йеддоу» предоставляли мне уютный кров и аппетитный стол.

Эту книгу в разных версиях прочло множество дорогих мне людей. Я знаю, что не упоминаю здесь по меньшей мере полдюжины, но это лишь потому, что с годами память моя стала уже не та. Пожалуйста, примите мою любовь и благодарность все те, кто мне помогал. В том числе: Элайза Элберт, Даг Цой, Эдриэнн Дей, Джошуа Феррис, Ребекка Годфри, Дэвид Грэнд, Кэти Пак Хон, Гейб Хадсон, Кристин Сувон Ли, Пол Лефарж, Джинн Мартин, Дэниэл Менакер, Элэна Ньюхаус, Эд Пак, Шилпа Прасад, Акхил Шарма и Джон Рей.

Примечания

1

Цитата из стихотворения валлийского поэта Дилана Томаса (1914–1953) «Не уходи безропотно во тьму» (Do Not Go Gentle into That Good Night, 1951), пер. В. Бетаки. — Здесь и далее прим. переводчика. Переводчик благодарит за поддержку Михаила Визеля, Бориса Грызунова, Николая Караева и Дмитрия Флитмана.

2

«Величайшая любовь на свете» (The Greatest Love of All, 1977) — песня Майкла Мэссера и Линды Крид, первоначально спетая Джорджем Бенсоном для фильма о Мухаммеде Али «Величайший». Американская поп-певица и актриса Уитни Хьюстон (1963–2012) записала ее в 1984 г.; ее первый альбом «Уитни Хьюстон» вышел в 1985-м.

3

Тортелли по-луккански (ит.), итальянские пельмени из пресного теста.

4

«Велвет Андерграунд» (The Velvet Underground, 1964–1973) — американская рок-группа, в состав которой входили, помимо прочих, Лу Рид и Джон Кейл; Брайану Ино или Питеру Баку приписывается известное высказывание о том, что первый альбом «Велвет Андерграунда» разошелся тиражом всего 10 тысяч пластинок, но все, кто их купил, впоследствии создали собственные рок-группы.

5

Дорогой дневник (ит.).

6

Американский фолк-певец, музыкант и автор песен Джон Кугар Мелленкэмп (р. 1951) впервые записал свою песню «Розовые дома» (Pink Houses) в 1983 г.

7

Песня «Нас теперь не остановишь» (Ain’t No Stoppin’ Us Now) впервые вышла на дебютном альбоме «Макфэдден и Уайтхед» (1979) американского диско-дуэта в составе Джина Макфэддена (1948–2006) и Джона Уайтхеда (1949–2004).

8

Из многих — единое (лат.) — цитата из речи «О достоинствах» Марка Туллия Цицерона, размещенная на гербе США.

9

Семья (идиш).

10

Мама… помоги мне (ит.).

11

Зд.: вот сука! (ит.)

12

Зд.: актуален (фр.).

13

Генри Альфред Киссинджер (р. 1923) — американский дипломат, специалист в области международных отношений, советник по национальной безопасности США (1969–1975), государственный секретарь США (1973–1977), одна из ключевых фигур на международной политической сцене 1970-х.

14

Что? (ит.)

15

Паста с сыром и перцем (ит.).

16

Пинта… литр (ит.).

17

«Земля Озер» (Land О’Lakes, с 1921 г.) в мире до описываемых событий — один из крупнейших американских производителей молочной продукции.

18

Зд.: американский (искаж. кор.).

19

Что за варварство!.. Что такое? (ит.)

20

Вставайте! Вставайте! (искаж. кор.)

21

В мае 1980 г. в Кванджу прошли гражданские демонстрации протеста против прихода к власти военных под предводительством Чон Ду Хвана; демонстрации были разогнаны, погибли сотни мирных граждан.

22

«Сестра Христи» (Sister Christian, 1983) — композиция американской хард-рок-группы Night Ranger с альбома «Полуночное безумие» (Midnight Madness); ударник группы Келли Киги (р. 1952) написал ее для своей младшей сестры Кристи.

23

Караоке (искаж. кор.).

24

Джон Герберт Диллинджер (1903–1934) — американский гангстер, в первой половине 1930-х — «враг общества номер один».

25

На свежем воздухе (ит.).

26

Бездельник (исп.).

27

Прибытия… отправления (ит.).

28

Эбби Хоффман (1936–1989) — американский левый активист, участник движения за гражданские права.

29

Филип Гласс (р. 1937) — американский композитор-минималист.

30

Исх 20:3.

31

Здравствуйте (искаж. кит.).

32

Зд.: «Красавчик!» (исп.)

33

«Задница» (ит.).

34

Рис с курицей (исп.).

35

«Крепость Хагуа» (исп.).

36

Зд.: братцы (исп.).

37

Суки (исп.).

38

«Мраморный фавн, или Роман о Монте-Бени», тж. «Переворот» (The Marble Faun: Or, The Romance of Monte Beni, тж. Transformation: Or the Romance of Monte Beni, 1860) — роман американского писателя Натаниэля Готорна (1804–1864). «Дейзи Миллер» (Daisy Miller, 1878) — повесть американо-британского писателя Генри Джеймса (1843–1916). Действия обоих произведений происходят в том числе в Италии.

39

«Нити» (Threads, 1984) — телевизионный псевдодокументальный фильм британского режиссера Мика Джексона о событиях в английском городе Шеффилд во время ядерной войны.

40

Зд.: недоумки (исп.).

41

Малютка Герман (Pee-wee Herman) — кино- и телеперсонаж американского комика Пола Рубенса (р. 1952).

42

«Пожар в пассаже» (Arcade Fire, с 2001) — канадская инди-рок-группа.

43

Козел (исп.).

44

Девчонки (исп.).

45

«Хадасса» (с 1912) — американская женская сионистская организация, одно из крупнейших международных еврейских объединений.

46

Зд.: петухи (исп.).

47

Зд.: «Узкоглазка!» (исп.)

48

Бабушка (искаж. кор.).

49

Зд.: тетка (искаж. кор.).

50

Пизда (искаж. филип.).

51

Киджуш — корейское произношение имени Иисуса.

52

«Выбор Софи» — выбор между двумя равно драгоценными возможностями, при котором осуществление выбора в пользу одной ведет к уничтожению другой; по названию романа американского писателя Уильяма Стайрона (1925–2006) Sophie’s Choice (1979), в котором главная героиня, попав в Освенцим, вынуждена выбирать, кто из двух ее детей погибнет сразу, а кто останется жить.

53

Зд.: котлетка (исп.).

54

Корейское блюдо из риса, овощей, мяса и яйца, готовится в каменном горшочке тольсот.

55

Пережаренный рис, который остается на дне посуды.

56

Район (фр.).

57

Йозеф Бойс (1921–1986) — немецкий постмодернистский художник и перформансист.

58

Зд.: китаезы (исп.).

59

Фред Макфили Роджерс (1928–2003) — американский пресвитерианский священник, известная телеперсона, ведущий детской передачи «Квартал мистера Роджерса» (Mister Rogers’ Neighborhood, 1968–2001); снимался обычно в ярких вязаных кофтах с клиновидным вырезом.

60

Зд.: красивый (искаж. кор.).

61

Хлеб, багет (вьет.); тж. сэндвичи с таким хлебом.

62

Без (фр.).

63

Миниатюрная (фр.).

64

Ничего (идиш).

65

«Альфавилль» (Alphaville, с 1982) — германская синтипоп-группа. Песня «Вечно молодой» (Forever Young) была записана в 1984 г., сначала синглом, а затем вошла в одноименный альбом группы и впоследствии не раз перепевалась другими исполнителями.

66

«Тихо и нежно Иисус призывает» (Softly and Tenderly Jesus Is Calling, 1880) — религиозный гимн Уилла Л. Томпсона.

67

«Иисус, роза Шарона» (Jesus, Rose of Sharon, 1922) — христианский гимн Чарлза X. Гэбриэла на стихи Айды Э. Гуири.

68

Сука (искаж. кор.).

69

Тетя (искаж. кор.).

70

Цитата из американского мультипликационного сериала Дж. Троплонга (Джея) Уорда, Александра (Алекса) Эндерсона-мл. и Уильяма Джона (Билла) Скотта «Шоу Рокки и Буллвинкла» (The Rocky and Bullwinkle Show, 1959–1964).

71

Семья (ит.).

72

Зд.: ты совсем зарвалась (искаж. кор.).

73

Нежный, добрый (искаж. кор.).

74

Лайонел Мордехай Триллинг (1905–1975) — американский литературный критик, писатель и преподаватель.

75

«Зеленый сойлент» (Soylent Green, 1973) — фильм американского режиссера Ричарда Флейшера с Чарлтоном Хестоном в главной роли, экранизация романа Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966): в обществе будущего пища дефицитна, и люди питаются продуктами компании «Сойлент», якобы производимыми из планктона, а на самом деле — из переработанных человеческих трупов, в том числе трупов тех, кто предпочел добровольно покончить с собой. «Побег Логана» (Logan’s Run, 1976) — фильм британского режиссера Майкла Андерсона по одноименному роману-антиутопии Уильяма Ф. Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона; в фильме проблемы потребления и роста населения в XXIII в. решаются путем принудительного убийства всех членов общества, доживших до 30 лет.

76

«Научно-фантастический журнал Айзека Азимова» (Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine, с 1977) — периодическое издание, посвященное фантастике; американский фантаст Айзек Азимов не был его редактором, однако участвовал в работе редакции, писал для журнала статьи и отвечал на письма читателей. С 1992 г. журнал выходит под названием «Научная фантастика Азимова» (Asimov’s Science Fiction).

77

«Материнские грехи» (Sins of the Mother, 2003) — пьеса американского драматурга и сценариста Исраэля Горовица (р. 1939) о жизни и зловещих тайнах обитателей рыбацкого городка.

78

Эгон Шиле (1890–1918) — австрийский художник, ученик Густава Климта, один из провозвестников экспрессионизма; написал множество автопортретов.

79

Дедушка (искаж. кор.).

80

Рим 15:25.

81

Дан 5:5.

82

Первый полет самолета «Боинг 787 Дримлайнер» состоялся 15 декабря 2009 года, а коммерческие рейсы начались в сентябре 2011 г.

83

Молодое вино (ит.).

84

Гейтано Виктор (Гай) Молинари (р. 1928) — член Палаты представителей Конгресса США (1981–1989), президент района Стэтен-Айленд (1990–2001), крайне консервативный республиканец; эпоним другого парома, 35-й президент США (1961–1963) Джон Ф. Кеннеди (1971–1963), — демократ.

85

Зд.: Ну все (ит.).

86

Зд.: Вылазь, сукин сын! (исп.)

87

Общее название китайских денег.

88

Зд.: говенный (идиш).

89

Зд.: ушлепок (идиш).

90

Зд.: сопляк (идиш).

91

«Общее благо» (Commonweal, с 1924) — независимый еженедельный журнал американских католиков, освещающий вопросы религии, политики и культуры.

92

Зд. и далее пер. Н. Шульгиной.

93

Да, да, мама, да (искаж. кор.).

94

Эния (Энья Патриша Ни Бреннан, р. 1961) — ирландская нью-эйджевая певица и композитор. Имеется в виду ее первый хит «Теченье Ориноко (Уплывай)» (Orinoco Flow [Sail Away], 1988).

95

Иностранец (искаж. кит.).

96

Стихотворение американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892) из цикла «Аир благовонный», входящего в цикл «Листья травы» (1855–1891).

97

Имеется в виду пассаж из работы Зигмунда Фрейда и Йозефа Брейера «Исследование истерии» (Studien Uber Hyslerie, 1895): «Не сомневаюсь, что судьбе было бы проще, нежели мне, избавить вас от страданий. Но вы сами увидите, что мы добьемся немалого, если нам удастся превратить ваши истерические муки в обычное несчастье».

98

Покорная (искаж. кор.).

99

Сладких снов (ит.).

100

«Дир и компания» — производитель сельскохозяйственной техники, названный в честь основателя и изобретателя стального плуга Джона Дира (1804–1886); на логотипе компании изображен желтый олень на зеленом фоне.

101

Пекин (кит.)

102

Мопед (ит.).

Content

Гари Штейнгарт
Супергрустная история настоящей любви

Не уходи безропотно Из дневников Ленни Абрамова

Иногда жизнь — постой Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Выдра наносит ответный удар Из дневников Ленни Абрамова

Мой единственный мужчина Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобая Тинах»

Заблуждения Чистого Бытия Из дневников Ленни Абрамова

Ближайшим рейсом домой Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

«ОцениМеня Плюс» Из дневников Ленни Абрамова

Поджигай свой баклажан Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Полная капитуляция Из дневников Ленни Абрамова

У меня внутри зарождается что-то хорошее Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Крайняя мера Из дневников Ленни Абрамова

Умеренность, милосердие, вера, надежда Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

«Животный час» Эми Гринберг Из дневников Ленни Абрамова

Тихий американец Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Крестовый поход грешников Из дневников Ленни Абрамова

Я еще сильней его люблю Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Антивозгорание Из дневников Ленни Абрамова

Стариковские выкрутасы Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Перелом Из дневников Ленни Абрамова

Имеет место угроза безопасности Из дневников Ленни Абрамова

Советы для тех, кто идет на свидание Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Пятачки Из дневников Ленни Абрамова

О господи, ему так не повезло с девушкой Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Здесь живет глухой ребенок Из дневников Ленни Абрамова

Как мы скажем Ленни? Почтовый ящик Юнис Пак на «Глобал Тинах»

Вечно молодой Из дневников Ленни Абрамова

Добро пожаловать домой, паря Комментарии к переизданию «Дневников Ленни Абрамова», «Издательство народной литературы», 北京

1

2

3

4

Благодарности

Примечания