Абрахам Грэйс Меррит

Гори, ведьма, гори!

Предисловие

Я врач, специалист по нервным и психическим болезням. Я занимаюсь вопросами больной психологии и в этой области считаюсь знатоком. Я связан с двумя лучшими госпиталями в Нью-Йорке и получил ряд наград в своей стране и за границей.

Я пишу об этом, рискуя быть узнанным, не из честолюбия, не потому что хочу показать, что я компетентный наблюдатель и могу иметь суждение научного работника о тех особенных событиях, о которых хочу рассказать.

Я сказал, что рискую быть узнанным потому, что Лоуэлл — не мое имя. Это — псевдоним, так же, как и все остальные имена в этом рассказе. Причина этого будет ясна позже. И всё-таки у меня есть чувство, что факты и наблюдения, собранные в моей записной книжке под заголовком «Куклы мадам Мэндилип», должны быть разъяснены, расположены в определенном порядке и доведены до всеобщего сведения.

Ясно, что я могу сделать это в форме доклада в одном из медицинских обществ, но я слишком хорошо знаю, как встретят мои коллеги такую статью и с какой подозрительностью, жалостью и даже презрением они будут впоследствии смотреть на меня — так противоположны общепринятым мнениям о причинах и действиях многие из приведенных здесь фактов и наблюдений.

Но теперь, ортодоксальный медик, я спрашиваю самого себя, нет ли причин других, которые мы принимаем? Силы и энергия, которые мы упорно отрицаем, потому что не можем найти им объяснения в узком кругу нашей современной науки? Энергии, реальность которых проявляется в фольклоре, в древних традициях всех народов и которые, чтобы оправдать наше невежество, мы относим к мифам и суевериям.

Мудрость — наука, неизмеримо древняя. Рожденная до истории, но никогда не умирающая, никогда целиком не исчезающая. Секретная мудрость, но всегда находящая своих служителей, хранящих ее темное пламя, переносящих его из столетия в столетие. Темное пламя запрещенного знания… горевшее в Египте еще до постройки пирамид; прячущееся под песками Гоби; известное сынам Эда, которого Аллах, как говорят арабы, превратил в камень за десять тысяч лет до того, как Авраам появился на улицах Ура в Холдое; известное Китаю и тибетским ламам, шаманам азиатских степей и воинам южных морей.

Темное пламя злой мудрости… мерцающее в тени скандинавских замков, вскормленное руками римских легионеров, усилившееся неизвестно почему в средневековой Европе… и всё еще горящее, живое, всё еще сильное.

Довольно предисловий. Я начинаю с того момента, как темная мудрость, если только это была она, впервые бросила на меня свою тень.

Глава 1

Непонятная смерть

Поднимаясь по ступеням госпиталя, я услышал, как часы пробили час ночи. Обычно в это время я был уже в постели и спал, но в этот вечер меня задержал особый случай. Мой ассистент Брэйл позвонил и сообщил о непонятном развитии болезни, которое мне захотелось понаблюдать самому, Была ночь начала ноября. Я остановился на минуту на верхней ступеньке полюбоваться яркими звездами. В этот момент к госпитальным воротам подъехал автомобиль.

Пока я стоял, раздумывая, кто бы мог прибыть в такой поздний час, из автомобиля вышел человек. Он быстро осмотрел пустынную улицу и открыл ворота. Вышел еще один человек. Оба нагнулись, как бы вытаскивая что-то из машины. Затем выпрямились, и я увидел, что между ними находится третий человек. Они двигались не поддерживая, а неся на руках этого человека. Его голова свешивалась на грудь, тело обмякло.

Четвертый человек вышел из машины. Я узнал его. Это был Джулиан Рикори — личность, известная в преступном мире, одно из порождений закона о запрещении спиртных напитков. Мне его показывали несколько раз. Но если бы и не показывали, так газеты давно познакомили меня с его лицом и фигурой. Худой и высокий, с серебристо-белыми волосами, всегда прекрасно одетый, с ленивыми движениями, по виду джентльмен-наблюдатель, а не лидер, ведущий крупные дела, подобные тем, в которых его обвиняли.

Я стоял в тени незамеченный. Когда вышел на свет, тотчас же пара, несущая человека, остановилась, как гончие на охоте…

— Я доктор Лоуэлл, — торопливо сказал я. — Связан с госпиталем. Заходите.

Они не ответили. Их глаза не отрывались от меня, они не двигались. Рикори вышел вперед. Его руки тоже были в карманах. Он осмотрел меня, затем кивнул остальным, напряжение ослабло.

— Я знаю вас, доктор, — сказал он приветливо. — Но вы рисковали. Позвольте мне дать вам совет: не стоит так быстро и неожиданно появляться перед неизвестными вам людьми, особенно ночью и в этом городе.

— Но я же вас знаю, мистер Рикори, — сказал я.

— Тогда, — он слабо улыбнулся, — ваши действия вдвойне неверны и мой совет вдвойне ценен.

Я открыл двери. Двое прошли мимо со своей ношей, а за ними вошли и мы с Рикори. Я как врач поспешил подойти к человеку, которого несли. Сопровождающие бросили взгляд на Рикори. Тот кивнул. Я поднял голову человека и содрогнулся. Глаза его были широко раскрыты. Он не был мертв и не был без сознания. Но на его лице было необыкновенное выражение ужаса. Я ничего подобного не видел за свою долгую практику среди здоровых, ненормальных и полусумасшедших людей. Это был не просто страх. Это был предельный ужас. Глаза, голубые в темных ресницах, были похожи на восклицательные знаки. Они глядели на меня, через и за меня. И в то же время казалось, что они смотрят внутрь — как будто кошмар, который они видели, был не только снаружи, но и внутри их.

Рикори внимательно наблюдал за мной.

— Доктор Лоуэлл, что мог увидать мой друг, или что ему дали, что он так выглядит? Я очень хочу это знать. Я заплачу, хорошо заплачу. Я хочу, чтобы его вылечили, да, но я буду откровенен с вами, доктор Лоуэлл. Я отдал бы последний пенни за то, чтобы знать наверное, что тот, кто сделал это ему, не сделает того же и мне, не сделает меня таким же, как он, не заставит меня увидеть то, что видит он, чувствовать то, что чувствует он.

Я позвонил, вошли санитары. Они положили пациента на носилки. К этому времени появился и дежурный врач. Рикори дотронулся до моего локтя.

— Я много знаю о вас, доктор Лоуэлл, — сказал он. — Я хотел бы, чтобы вы сами лечили его.

Я задумался.

Он продолжал серьезно:

— Можете вы оставить всё остальное? Отдать ему всё ваше время? Пригласить всех, у кого вы хотели бы проконсультироваться, не думая о тратах…

— Минуту, мистер Рикори, — перебил я его. — У меня есть пациенты, которых я не могу оставить. Я могу отдать всё время, которое у меня будет, и мой ассистент Брэйл тоже. Ваш друг будет под постоянным наблюдением людей, которым я вполне доверяю. Хотите вы передать мне больного на таких условиях?

Он согласился, хотя я видел, что он не вполне удовлетворен.

Я приказал перевести пациента в отдельную палату и произвел все необходимые формальности. Рикори сказал, что больного зовут Томас Питерс, что у него нет близких родственников и что самый близкий друг его — он, Рикори. Он вынул из кармана пачку денег, отсчитал тысячу долларов и положил на стол на «предварительные расходы».

Я спросил Рикори, не хочет ли он присутствовать при осмотре больного. Он согласился и сказал что-то своим двум телохранителям, после чего они стали по обеим сторонам госпитальных дверей — на страже. Рикори и я прошли в комнату к моему пациенту. Санитары раздели его, он лежал на койке, покрытой простыней. Брэйл, за которым я послал, стоял, наклонясь над Питерсом, с внимательным и недоумевающим выражением лица. Я заметил с удовольствием, что к нему назначена сестра Уолтерс — одна из необычайно способных и знающих молодых женщин. Брэйл посмотрел на меня и произнес:

— Явно, это какое-то отравление.

— Может быть, — ответил я. — Но, если так, я никогда не встречал такого яда. Посмотрите на его глаза.

Я закрыл веки Питерса. Но как только отнял пальцы, они начали раскрываться очень медленно, пока снова широко не раскрылись. Некоторое время я пытался закрыть их, но они всё время открывались снова. Ужас в них не уменьшался.

Я начал обследование. Всё тело было расслаблено. Оно было бессильно, как у куклы. Все нервы как бы вышли из строя. Но никаких признаков параличей не было. Тело не реагировало ни на какие раздражители. Единственная реакция, которую я смог вызвать, заключалась в слабом сужении зрачков при сильном свете.

Хоскинс, патолог, зашел взять анализы крови. Когда он кончил, я снова стал осматривать тело, но не мог найти ни единого укола, ранки, царапины или ссадины. Грудь его была покрыта волосами. С разрешения Рикори я сбрил всю растительность с груди, плеч, ног и головы. Я не нашел ничего, что бы указывало на то, что яд был введен с помощью укола.

Я сделал промывание желудка, взял образцы для анализа из толстой кишки и с поверхности кожи. Я проверил нос и горло — они были здоровыми и нормальными — тем не менее я взял с них мазки для анализа. Кровяное давление было низким, температура тела немного ниже нормальной, но это могло и ничего не значить… Я сделал укол адреналина. Никакой реакции. Это могло означать многое.

«Бедняга, — сказал я сам себе. — Так или иначе, но я должен снять с тебя этот кошмар».

Я ввел ему небольшую дозу морфия. Он произвел не больше действия, чем если бы был водой. Тогда я ввел такую дозу, какую только можно было. Ничего не изменилось. Пульс и дыхание оставались прежними.

Рикори наблюдал за всем с огромным интересом. Я сделал всё, что мог, и сказал ему об этом.

— Ничего больше сделать не могу, — сказал я, — пока не получу результаты анализов. Откровенно — я ничего не понимаю. Я не знаю ни одной болезни, ни одного яда, которые могли бы привести к такому состоянию.

— Но доктор Брэйл, — сказал он, — упомянул о каком-то «изе»…

— Это только предположение, — торопливо перебил Брэйл. — Как и доктор Лоуэлл, я не знаю яда, который мог бы вызвать такие симптомы.

Рикори посмотрел в лицо Питерса и содрогнулся.

— Теперь, — сказал я, — я должен задать вам несколько вопросов. Болел ли этот человек? Если так, наблюдал ли за ним врач? Если он не был фактически болен, не говорил ли он о каком-нибудь недомогании? Не замечали ли вы чего-нибудь особенного в его манерах и поведении?

— На все ваши вопросы отвечаю: нет. Питерс был со мною всю прошлую неделю. Он был совершенно здоров. Сегодня вечером мы беседовали в моей квартире за поздним и довольно легким обедом. Он был в хорошем настроении. Посреди фразы он вдруг остановился, полуобернув голову, как бы прислушиваясь, затем соскользнул со стула на пол. Когда я нагнулся над ним, он был такой, как сейчас. Это случилось в половине первого. Я сейчас же повез его сюда.

— Хорошо, — сказал я. — Это дает нам по крайней мере точное время приступа. Вы можете уйти, мистер Рикори, если не имеете желания остаться с больным.

— Доктор Лоуэлл, — ответил он, — если этот человек умрет, и вы не узнаете, что убило его, я заплачу вам обычную плату и госпиталю тоже — не больше, но если вы, хотя бы после его смерти, узнаете, в чем дело, я заплачу сто тысяч долларов для любых благотворительных целей, какие вы назовете. Если же вы сделаете открытие до его смерти и вернете ему здоровье — я уплачу вам лично ту же сумму.

Я посмотрел на него, и когда значение этого замечательного предложения дошло до моего сознания, я с трудом сдержал раздражение и гнев.

— Рикори, — сказал я, — мы с вами живем в разных мирах, поэтому я отвечу вам вежливо, хотя и нахожу, что это очень трудно. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы узнать, что случилось с вашим другом, и чтобы вылечить его. Я бы сделал это, если бы вы и он были бедняками. Я заинтересован в нем только как в проблеме, бросающей вызов мне, как врачу. Но в вас я нисколько не заинтересован. И в ваших деньгах тоже. И в вашем предложении тоже. Считайте, что я решительно отказываюсь. Понимаете вы меня?

После небольшой паузы он ответил:

— Так или иначе, я больше чем когда-либо хочу, чтобы он лечился у вас.

— Очень хорошо. Где я могу найти вас, если вы мне понадобитесь?

— С вашего позволения, — ответил он, — я хотел бы иметь… представителей, чтобы они всё время находились в этой комнате. Если вы захотите меня видеть, скажите им — и я скоро буду здесь.

Я улыбнулся, но он был серьезен.

— Вы напомнили мне, — сказал он, — что мы живем в разных мирах. Вы принимаете свои меры, чтобы быть в безопасности в вашем мире, а я стараюсь уменьшить опасность в моем мире. Ни в коем случае я не стал бы советовать вам, как избежать опасностей в вашей лаборатории, доктор Лоуэлл. Я тоже подвергаюсь им и спасаюсь от них, как могу.

Всё это было противозаконно, конечно, но мне нравился Рикори, и я понимал его точку зрения: чувствуя это, он продолжал настаивать:

— Мои люди не будут мешать. Если то, что я подозреваю — правда, они будут охранять вас и ваших помощников. Но они, а также те, кто сменит их, должны оставаться в комнате днем и ночью. Если Питерса переведут в другую палату, они должны сопровождать его — независимо от того, куда его переместят.

— Это можно устроить, — согласился я. Затем по его просьбе послал санитара к двери. Он вернулся с одним из стражей. Рикори пошептался с ним, и тот вышел. Немного погодя оба стража вернулись вместе. В это время я обрисовал дежурному врачу особенности случая и получил официальное разрешение начальства на дежурство двух человек у больного. Оба стража были хорошо одеты, вежливы, со сжатыми губами и холодными внимательными глазами. Один из них взглянул на Питерса.

— Бог мой! — пробормотал он.

Комната была угловой, с двумя окнами, одно из них открывалось на бульвар, другое — на боковую улицу. Дверь вела в залу. Ванная комната была темной, без окон. Рикори и два его телохранителя осмотрели комнату очень внимательно, не подходя близко к окнам. Рикори спросил, нельзя ли потушить свет. Я кивнул. Свет выключили, все трое подошли к окнам, внимательно осмотрели шестиэтажные дома по сторонам обеих улиц. В сторону бульвара домов не было, там начинался парк. В боковой улице против госпиталя располагалась церковь.

— Эту сторону — наблюдать, — сказал Рикори и указал на церковь. — Теперь можно включить свет, доктор.

Он пошел к двери, затем повернулся:

— У меня много врагов, доктор Лоуэлл. Питерс был моей правой рукой. Если один из этих врагов убил его, он сделал это, чтобы ослабить меня, или, может быть, потому, что не мог убить меня.

Я смотрю на Питерса и впервые в моей жизни, я, Рикори, боюсь. Я не хочу быть следующим, не хочу смотреть в ад.

Я недовольно заворчал. Он четко сформулировал то, что я чувствовал, но не мог выразить словами.

Он снова подошел к двери и снова остановился.

— Еще одна вещь. Если кто-нибудь позвонит по телефону и будет спрашивать о здоровье Питерса, пусть подходят мои люди. Если кто-нибудь придет к вам и будет спрашивать о нем, впустите его, но если их будет несколько, пусть войдет только один. Если они придут, уверяя, что являются родственниками, пусть мои люди поговорят с ними и расспросят их.

Он пожал мою руку и вышел из комнаты. На пороге его ждала другая пара телохранителей. Они пошли: один впереди, другой позади него. Когда они вышли, я заметил, что Рикори энергично перекрестился.

Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Взглянул на Питерса… Если б я был религиозным, я бы тоже перекрестился. Выражение лица Питерса изменилось. Ужас исчез. Он по-прежнему смотрел как бы сквозь меня и внутрь самого себя, но с выражением какого-то ожидания, такого злого, что я невольно огляделся, чтобы увидеть, что вызывает этот взгляд.

В комнате не было ничего необычного. Один из парней Рикори сидел в углу у окна, в тени, наблюдая за парапетом церковной крыши напротив, другой неподвижно сидел у двери.

Брэйл и сестра Уолтерс стояли по другую сторону кровати. Их глаза не могли оторваться от лица Питерса, они были как зачарованные. Затем Брэйл повернул голову и осмотрел комнату, как это только что сделал я.

Вдруг глаза Питерса стали сознательными, они увидели нас, увидели комнату. Они заблестели какой-то необычайной радостью. Эта радость не была маниакальной, она была дьявольской. Это был взгляд дьявола, надолго изгнанного из любимого ада и вдруг возвращенного туда.

Это выражение внезапно исчезло, и вернулось выражение ужаса и страха. Я с невольным облегчением вздохнул, впечатление было такое, как будто исчез кто-то злобный, присутствующий в комнате. Сестра дрожала, Брэйл спросил напряженно:

— Как насчет еще одной инъекции?

— Нет, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы понаблюдали за ходом этого (что бы это ни было) без наркотиков. Я пойду в лабораторию. Внимательно наблюдайте за ним, пока я вернусь.

В лаборатории Хоскинс буднично посмотрел на меня:

— Ничего не нашел. Прекрасное здоровье. Правда, я не всё еще кончил.

Я кивнул. У меня было ощущение, что и остальные анализы ничего не откроют. Я был потрясен всем случившимся больше, чем мне хотелось бы признаться в этом. Вся эта история беспокоила меня, давала ощущение кошмара, как будто я стою у какой-то двери, которую позарез нужно открыть, но нет ключа, и даже замочной скважины нет. Я давно обнаружил, что работа с микроскопом помогает мне думать над разными проблемами. Я взял несколько мазков крови Питерса и начал изучать их, не ожидая что-либо обнаружить.

Я просматривал четвертый мазок, когда вдруг понял, что вижу что-то необычайное. При повороте стеклышка в поле зрения появился белый шарик. Простой белый шарик, но внутри его наблюдалась флуоресценция, он сиял, как маленькая лампа! Сначала я подумал, что это действие света, но никакие изменения освещения не меняли этого свечения. Я протер глаза и поглядел снова, затем позвал Хоскинса.

— Скажите мне, не видите ли вы чего-нибудь особенного?

Он посмотрел в микроскоп. Вздрогнул и повертел винтами, как я.

— Что вы видите, Хоскинс?

Он ответил, продолжая смотреть в микроскоп:

— Лейкоцит, внутри которого фосфоресцирующий шарик. Его свет не затухает и не усиливается с изменением освещения. Во всём остальном лейкоцит обычен.

— Но ведь это совершенно невозможно! — воскликнул я.

— Конечно, — согласился он, выпрямляясь. — Однако он тут.

Я отделил лейкоцит и дотронулся до него иглой. При прикосновении иглы лейкоцит как бы взорвался, фосфоресцирующий шарик сплющился, и что-то вроде миниатюрного языка пламени пробежало по видимой части препарата.

И всё: фосфоресценция исчезла. Мы начали изучать препарат за препаратом. Еще дважды мы нашли маленькие сияющие шарики, и всякий раз результат прикосновения к ним иглой был тот же.

Зазвонил телефон. Хоскинс ответил и обратился ко мне:

— Это Брэйл, он просит вас наверх, побыстрее.

— Продолжайте, Хоскинс, — сказал я и поспешил в комнату Питерса. Войдя, я увидел сестру Уолтерс с лицом белее мела и закрытыми глазами, стоящую спиной к кровати.

Брэйл наклонился над пациентом со стетоскопом у его сердца. Я взглянул на Питерса и остановился с чувством паники в душе. На его лице опять было выражение дьявольского ожидания, и оно еще усилилось. Пока я смотрел, оно сменилось выражением дьявольской радости. Оно держалось не дольше нескольких секунд. Два выражения начали быстро меняться. Брэйл сказал мне сквозь сжатые губы:

— Его сердце остановилось три минуты назад. Он должен быть мертвым, но послушайте…

Тело Питерса выпрямилось. С его губ сорвался звук — смех, низкий, нечеловеческий, дьявольский. Человек у окна вскочил на ноги, стул его с шумом свалился. Смех замер, тело Питерса лежало неподвижно.

Дверь открылась, и я услышал голос Рикори:

— Как он, доктор Лоуэлл? Я не мог спать…

Он увидел лицо Питерса.

— Мать божья! — прошептал он и опустился на колени.

Я видел его, как в тумане — я не мог отвести глаз от лица Питерса. Это было лицо смеющегося, радующегося негодяя — всё человеческое исчезло, — это было лицо демона с картины сумасшедшего средневекового художника. Голубые глаза злобно смотрели на Рикори…

Мертвые руки шевельнулись, локти медленно отделились от туловища, пальцы сжимались, как когти, и мертвое тело начало извиваться под одеялом. Этот кошмар, однако, привел меня в себя.

Это было окостенение тела после смерти, но проходящее необыкновенно быстро. Я подошел и закрыл ему глаза, затем накрыл покрывалом ужасное лицо.

Я взглянул на Рикори. Он всё еще стоял на коленях, крестясь и молясь, и тоже на коленях позади него стояла сестра Уолтерс, бормоча молитву.

Часы пробили пять.

Глава 2

Вопросник

Я предложил Рикори поехать вместе домой, и, к моему удивлению, он охотно согласился. Он был, видимо, потрясен. Мы ехали молча в сопровождении телохранителей со сжатыми губами. Лицо Питерса стояло передо мной.

Я дал Рикори сильное снотворное и оставил его спящим под охраной двух стражей. Я сказал им, чтобы его ничем не беспокоили и что я еду произвести вскрытие тела.

Вернувшись в госпиталь в его машине, я обнаружил, что тело Питерса унесли в морг. Окоченение трупа, по словам Брэйли, закончилось менее чем за час, в удивительно короткое время.

Я сделал необходимые для вскрытия приготовления и забрал с собой Брэйла домой, чтобы хоть несколько часов поспать.

Трудно передать словами то неприятнейшее впечатление, которое произвела на меня вся эта история. Могу только сказать, что я был рад обществу Брэйла так же, как он рад был моему.

Когда я проснулся, кошмарная подавленность всё еще оставалась, хотя и в несколько ослабленной степени. Около двух мы приступили к вскрытию. Я снял простыню с тела Питерса с явным волнением. Лицо его изменилось. Дьявольское выражение исчезло. Лицо было серьезным — простое лицо человека, умершего спокойно, без всякой агонии тела или мозга. Я поднял его руку: она была мягка, тело еще не окостенело.

В этот момент я понял, что имею дело с каким-то абсолютно новым, еще неизвестным агентом смерти, вызванным микробом или чем-то другим. Как правило, окоченение тела продолжается от 16 до 24 часов, в зависимости от состояния пациента перед смертью, температуры тела и дюжины других причин. Вообще окоченение не исчезает двое-трое суток. Обычно быстрое затвердевание ведет к быстрому его исчезновению, и наоборот. Диабетики окоченевают быстрей. Сильное повреждение мозга, как выстрел в голову, ведет к убыстрению процесса. В данном случае окоченение началось сразу, одновременно со смертью и закончилось в пять часов, так как дежурный врач сказал мне, что он осматривал тело в 10 часов, и его отвердение еще не закончилось. Оно появилось и исчезло.

Результат вскрытия можно изложить в двух словах. Не было никаких причин для смерти. И всё же он был мертв!

Позже, когда Хоскинс делал свой доклад, эти утверждения оставались верными. Не было причин для его смерти. И всё же он умер. Если таинственный свет, который мы видели под микроскопом, и имел отношение к его смерти, то он не оставил никаких следов. Все его органы были абсолютно здоровы, всё в полном порядке. Он был на редкость здоровым парнем. После моего ухода из лаборатории Хоскинс не мог больше найти ни одного светящегося шарика. Вечером я написал короткую записку, в которой описал симптомы, наблюдавшиеся в случае с Питерсом, не останавливаясь на смене выражений его лица, но осторожно ссылаясь на «необычные гримасы» и «выражение интенсивного ужаса». Мы с Брэйлом размножили эту записку и отправили ее по почте во все госпитали и клиники Нью-Йорка. Кроме того, такие же письма мы отправили многим частным врачам. В записке мы спрашивали также, не наблюдались ли такие симптомы у пациентов, и если да, то просили прислать подробное описание, имена, адреса, род занятий и другие детали; конечно, в запечатанном виде, с гарантией полной секретности.

Я льстил себя надеждой, что моя репутация не позволит врачам, получившим мой вопросник, заподозрить меня в простом любопытстве или неэтичности.

Я получил в ответ семь писем и персональный визит одного из их авторов. Каждое письмо, за исключением одного, с разной степенью врачебного консерватизма, давало мне просимую информацию. Прочитав их, я убедился в том, что в течение шести месяцев 7 человек самых разных по возрасту и по положению в жизни умерли так же, как Питерс.

В хронологическом порядке эти случаи расположились так:

Май, 25. Руфь Бейли, девица, 50 лет, здоровье среднее, работала в Социальной регистратуре, хорошая характеристика, добра, любила детей.

Июнь, 20. Патрик Мак-Илрэн, каменщик, жена и двое детей.

Август, 1. Анита Грин, девочка 12 лет. Родители — небогатые люди с хорошим образованием.

Август, 15. Стив Стенли, акробат, 39 лет, жена и трое детей.

Август, 30. Джон Маршалл, банкир, 60 лет, любит детей.

Сентябрь, 10. Фонеас Димотт, 35 лет, гимнаст на трапеции, жена, маленький ребенок.

Октябрь, 12. Гортензия Дорнили, около 30 лет, никакого занятия.

Адреса, за исключением двух, широко разбросаны по всему городу.

Каждое письмо сообщало о быстром наступлении окоченения и быстром его окончании. От первого проявления болезни до смерти во всех случаях проходило 5 часов.

В пяти случаях отмечались странные изменения выражения лица, которые так беспокоили меня. В той осторожной манере, в которой они описывались, я чувствовал страх и удивление писавших.

«Глаза пациента оставались открытыми», — писал врач, наблюдавший девицу Бейли. — «Она глядела, но не узнавала окружающих и не видела предметов вокруг себя. Выражение дикого ужаса после смерти сменилось особенным выражением, весьма сильно, подействовавшим на обслуживающий персонал».

Врач, наблюдавший Мак-Илрэна, каменщика, ничего не мог сообщить о явлениях после смерти, но много писал о выражении лица пациента после смерти. «Это ничего общего не имело», — писал он, — «со сжатием мускулов, которое называется „Гиппократовым выражением“, ни с широко раскрытыми глазами и искривленным ртом, известным под названием „улыбка смерти“. Не было также никаких признаков расслабления лицевых мускулов после смерти, как раз, наоборот, — я бы назвал выражение его лица необыкновенно озлобленным».

Отчет врача, наблюдавшего акробата Стенли, был точен. Он упомянул, что «…после смерти пациента странные, очень неприятные звуки издавались его горлом».

Это, видно, были такие же дьявольские вещи, которые наблюдали и мы у Питерса, и если так, то не было ничего удивительного в том, что мое письмо вызвало такие детальные ответы. Я знал врача, наблюдавшего банкира, — самоуверенного, важного, великолепного доктора для очень богатых. «Причина смерти для меня не является тайной, — писал он. — Это наверняка тромб в области мозга. Я не придаю значения гримасам и быстрому окоченению. Вы знаете, дорогой Лоуэлл, что ничего нельзя обосновать на длительности этого явления».

Мне хотелось ответить ему, что тромб явился просто удобным диагнозом для прикрытия невежества врача, но это ни к чему не привело бы.

Отчет Димотте был простым перечислением фактов без ссылок на гримасы или звуки.

Но доктор, наблюдавший маленькую Аниту, не был так сдержан.

«Дитя, — писал он, — было прелестно. Казалось, она не испытывала страданий, но в ее глазах застыл ужас. Это было так, словно она находилась в каком-то кошмаре, так как, несомненно, до самой смерти она находилась в сознании. Большая доза морфия не оказала никакого действия и не внесла изменений в ритм дыхания и работу сердца. Позже ужас исчез, и появилось другое выражение лица, которое мне не хочется описывать в этом рапорте, но о котором я могу рассказать вам, если вы это пожелаете. Вид ребенка после смерти был потрясающ, но опять-таки я хотел бы лучше рассказать вам об этом, вместо того, чтобы писать».

Внизу была сделана торопливая приписка: я представил себе, как он сначала раздумывал, затем решил поделиться тем, что его угнетало, быстро приписав несколько фраз и поспешно отправив письмо, пока не передумал.

«Я написал, что ребенок был в сознании до самой смерти. То, что мучает меня, — это уверенность, что она была в сознании после физической смерти. Разрешите мне поговорить с вами».

Я удовлетворенно кивнул. Я не посмел говорить об этом в своем вопроснике. И в других случаях, как я считал теперь вероятным, все доктора, за исключением наблюдавшего за Стенли, оказались также консервативны, как и я.

Я сейчас же позвонил врачу маленькой Аниты. Он был сильно взволнован. Во всех деталях случай был такой же, как с Питерсом. Врач повторял снова и снова: «Девочка была кротка и мила как ангел, и она превратилась вдруг в дьявола!»

Я пообещал сообщить ему о всех открытиях, которые мне удастся сделать, и вскоре после разговора с ним принял у себя доктора, наблюдавшего Гортензию Дорнили.

Доктор И…, как я буду называть его, не мог ничего добавить к своему отчету, но после разговора с ним мне стала яснее практическая линия приближения к разрешению проблемы.

Его приемная, сказал он, находится в том же доме, в котором жила Гортензия Дорнили. Он задержался на работе и был вызван к ней на квартиру в 10 часов вечера ее горничной-мулаткой. Он нашел пациентку лежащей на кровати и был потрясен выражением ужаса на ее лице и необыкновенной гибкостью тела. Он описал ее «как голубоглазую блондинку кукольного типа». В квартире находился мужчина. Сначала он не хотел называть своего имени, заявляя, что является просто знакомым заболевшей. При первом осмотре доктор И. подумал, что женщина могла подвергнуться побоям, но осмотр не дал таких данных. «Знакомый» сказал ему, что они «обедали, когда мисс Дорнили сползла на пол так, как будто все кости размягчились, и больше мы не могли от нее ничего добиться». Горничная подтвердила это. На столе стоял еще не съеденный обед и оба — мужчина и девушка — утверждали, что Гортензия была в прекрасном настроении. Ссоры не было. «Знакомый» сказал, что «приступ» случился три часа назад и что они старались привести ее в чувство сами и обратились к врачу только тогда, когда их привела в ужас смена выражений лица, описанная подробно в случае с Питерсом. С развитием «приступа» с горничной началась истерика, и она убежала. Мужчина был более смелым и оставался до конца. Он был потрясен так же, как и доктор.

После того, как врач заявил, что это случай для прокурора, он перестал упрямиться и сказал, что его зовут Джемс Мартин и попросил врача произвести вскрытие и полное исследование трупа. Он стал откровенен. Он жил с мисс Дорнили, и у него было «достаточно неприятностей и без того, чтобы ее смерть приписали ему».

Было проведено очень тщательное обследование тела. Гортензия Дорнили была здорова, если не считать небольшого заболевания сердечного клапана. Записали, что смерть произошла от инфаркта. Но доктор И. прекрасно знал, что сердце тут ни при чем. Было ясно, что Гортензия умерла от тех же причин, что и все остальные. Но для меня в ее случае показался странным тот факт, что она жила рядом с Питерсом, адрес которого мне дал Рикори. Более того, Мартин был из того же мира, если впечатления доктора И. были верны.

Здесь была какая-то связь между двумя случаями, отсутствовавшая у всех остальных. Я решил посетить Рикори, рассказать ему всё и заручиться его помощью. Мои исследования продолжались две недели. За это время я лучше познакомился с Рикори. С одной стороны он страшно заинтересовал меня, а с другой — он мне нравился, несмотря на его репутацию. Он был поразительно начитан, очень умен, хотя и аморален, суеверен, но смел — в древние времена он мог бы быть капитаном кондотьеров — ум и шпага для найма. Я не знал, кто были его родители. Он посетил меня после смерти Питерса и явно разделял мою симпатию к нему. Его всегда сопровождали два молчаливых стража, которые дежурили в госпитале. Одного из них звали Мак Канн. Он был наиболее приближенным к Рикори человеком, явно преданным своему седовласому начальнику. Это был тоже интересный тип, и тоже симпатизировавший мне. Он был южанином, как он сам рассказывал — «коровьей нянькой» с низовьев Аризоны, а потом стал «слишком популярным на границе».

— Я за вас, доктор, говорил он мне. Вы добры к моему хозяину. И когда я прихожу сюда, я могу вынуть руку из кармана. Если кто-нибудь когда-нибудь нападет на вашу скотину, зовите меня. Я попрошу отпуск на денек. И он добавил просто, что «может всадить шесть пуль подряд в одну и ту же точку на расстоянии 100 футов».

Я не знаю, в шутку ли он это говорил или серьезно. Во всяком случае, Рикори никуда не выходил без него, и то, что он оставил его охранять Питерса, показывало, как ценит он своего погибшего друга.

Я позвонил Рикори и пригласил его пообедать со мной и Брэйлом у меня. В семь он приехал и приказал шоферу вернуться за ним к десяти. Мы сели за стол. Мак Канн остался на страже в гостиной, приведя в волненье двух ночных сиделок — у меня был маленький частный госпиталь рядом с квартирой.

После обеда я отпустил лакея и перешел к делу. Я рассказал Рикори о вопроснике и о том, что мне удалось с помощью его обнаружить еще семь случаев, аналогичных известному нам.

— Вы можете выкинуть из головы все подозрения о том, что смерть Питерса как-то связана с вами, сказал я. За одним возможным исключением, ни один из семи человек не принадлежит к тому, что вы называете вашим миром. Если этот единственный случай и затрагивает вашу сферу деятельности, он не меняет абсолютной уверенности в том, что вы никакого отношения ко всему этому делу не имеете. Слышали вы о женщине по имени Гортензия Дорнили?

Он покачал головой.

— Она жила, — сказал я, — напротив Питерса.

— Но Питерс не жил по этому адресу, — он улыбнулся несколько смущенно. — Видите ли, я не знал вас так хорошо, как теперь.

Я немного растерялся.

— Ну, хорошо, — продолжал я, — А вы не знали некоего Мартина?

— Да, — сказал он. — Я знал его. Фактически я знаю нескольких Мартинов. Можете вы описать его или назвать его имя?

— Джемс, — ответил я.

Он снова покачал головой, хмурясь.

— Мак Канн может узнать его, — сказал он наконец. — Позовите его, доктор.

Я вызвал лакея и послал его за Мак Канном.

— Мак Канн, — спросил Рикори, — ты знаешь женщину по имени Гортензия Дорнили?

— Конечно, — ответил он, — беленькая куколка, она живет с Бутчем Мартином. Он взял ее из театра Бэнити.

— А Питерс знал ее? — спросил я.

— Да, — сказал Мак Канн, — конечно. Она была знакома с Молли, вы знаете, босс, с маленькой сестрой Питерса. Молли взяли из Фоллис три года тому назад, и он встретил Хорти у Молли. Хорти и он — оба умирали по малютке Молли. Он сказал мне сам. Но сам никогда ничего не позволял себе с ней, если вас это интересует.

Я внимательно взглянул на Рикори, вспоминая о том, что он говорил об отсутствии родственников у Питерса. Он ничуть не смутился.

— А где сейчас Мартин? — спросил он.

— Уехал в Канаду, как я слышал, — ответил Мак Канн. — Хотите, чтобы я разыскал его?

— Я скажу тебе об этом позднее, — сказал Рикори, и Мак Канн вернулся в гостиную.

— Мартин — ваш друг или враг? — спросил я.

— Ни то, ни другое, — ответил он.

Я помолчал, обдумывая сведения, полученные от Мак Канна: связи, которые неясно мерещились мне между случаями Питерса и Дорнили, исчезли сразу. Но появилось более сильное звено: Гортензия умерла 12 октября, Питерс — 10 ноября. Когда Питерс виделся с этой женщиной? Если таинственная болезнь была заразной, никто, конечно, не мог сказать, сколько длится инкубационный период. Мог ли Питерс заразиться от нее?

— Рикори, — сказал я, — дважды сегодня вечером я узнал, что вы сказали мне неправду о Питерсе. Я забуду об этом, так как думаю, что это не повторится. Я хочу верить вам далее, если мне придется выдать вам профессиональную тайну. Прочтите эти письма.

Я передал ответы на мой вопросник. Он молча прочел всё. Когда он кончил, я рассказал ему всё, что доктор И. сообщил мне, рассказал ему подробно о своих испытаниях, включая описание маленьких светящихся шариков в крови Питерса.

Он побледнел и перекрестился.

— Боже мой! — пробормотал он. — Ведьма! Это ее огонь!

— Чепуха, друг! — сказал я. — Забудьте о своих проклятых суевериях. Они не помогут.

— Вы, ученые, ничего не знаете! Есть некоторые вещи, доктор Лоуэлл, — начал он горячо, затем сразу оборвал себя и замолчал. — Что вы хотите от меня?

— Во-первых, — сказал я, — давайте проанализируем эти факты. Брэйл, вы не пришли ни к каким заключениям?

— Да, — ответил Брэйл, — я считаю, что все восемь были убиты.

Глава 3

Смерть сестры Уолтерс

Брэйл высказал то, что находилось всё время в моем подсознании, хотя и не имело никаких доказательств, и это привело меня в раздражение.

— Вы умнее меня, Шерлок Холмс, — сказал я иронически. Он покраснел, но упрямо повторил:

— Они убиты…

— Бог мой! — прошептал Рикори.

Я повернулся к нему.

— Бросьте биться головой о стену, Брэйл. Какие у вас доказательства?

— Вы уходили от Питерса почти на два часа, а я был с ним от начала до конца. Пока я изучал его, у меня всё время было ощущение, что причина его гибели — в уме, а не в теле, нервах, мозгу, которые не отказывались функционировать. Отказала воля. Конечно, не совсем так. Я хочу сказать, что его воля перестала управлять функциями организма и как бы сконцентрировалась, чтобы убить его.

— То, что вы говорите теперь — самоубийство, а не убийство. Мне приходилось наблюдать, как люди умирали потому, что теряли желание жить…

— Я не это подразумевал, — перебил он меня. — То было пассивно. Это было активно…

— Боже мой, Брэйл! — я был шокирован. — Не говорите мне, что вы считаете, будто все восемь отправились к праотцам потому, что они активно захотели этого… и один из них — одиннадцатилетний ребенок.

— Я этого не говорю, — ответил Брэйл. — То, что я чувствовал, было сначала не его волей, а чужой, поборовшей и подчинившей его волю, запугавшей его, проникшей помимо его желания. Черная воля, которой он не хотел или не мог противостоять, по крайней мере в конце…

— Пресвятая дева Мария! — снова пробормотал Рикори.

Я сдержал раздражение и замолчал.

Я уважал Брэйла. Он был слишком умный, здравомыслящий человек, чтобы можно было легко отмахнуться от его идеи.

— Имеете ли вы представление о том, как были осуществлены эти убийства, если это убийства вообще? — вежливо спросил я.

— Ни малейшего, — сказал Брзйл.

— Давайте рассмотрим эту теорию, Рикори, по этой части у нас больше опыта, чем у вас, поэтому слушайте внимательно и забудьте о вашей ведьме. — Я говорил довольно грубо.

— В каждом убийстве есть три фактора: метод, возможность, мотив. Рассмотрим по порядку. Метод… Имеется три пути, которыми можно отравить человека: через нос, через рот и через кожу. Есть еще два-три других канала. Отец Гамлета, например, был отравлен через ухо, хотя я всегда в этом сомневался. Думаю, что в наших случаях остаются только названные пути. Были ли какие-нибудь признаки того, что Питерс был отравлен через кожу, нос или рот? Наблюдали ли вы какие-нибудь признаки отравления на коже, дыхательных путях, в горле, на слизистой оболочке, в желудке, крови, нервах, мозгу — хоть что-нибудь?

— Вы знаете, что нет, — ответил Брэйл.

— Конечно. Таким образом, кроме проблематичного шарика в крови, нет никакого признака метода. Поэтому мы не имеем абсолютно ничего конкретного, на чем мы могли бы обосновать теорию убийства.

Давайте рассмотрим второй фактор — возможность. У нас имеется сомнительная дама, бандит, уважаемая пожилая девица, каменщик, одиннадцатилетняя школьница, банкир, акробат, гимнаст. Самая разнообразная компания. Никто из них, кроме циркача, Питерса и дамы Дорнили, не имеют ничего общего. Как кто-нибудь, имевший возможность подойти так близко к бандиту Питерсу, чтобы убить его, мог войти в такой же тесный контакт с мисс Руфью Бэйли из Социальной регистратуры? Как мог человек, имеющий связь с банкиром Маршаллом, иметь нечто общее с акробатом Стенли? И так далее…

Понятна вам трудность положения?

Объяснить причины этих смертей — если это убийства, — нелегкое дело. Это требует наличия известных отношений между всей этой группой людей. Согласны вы с этим?

— Частично, — сказал он.

— Если бы все они были соседями, мы могли бы предположить, что они находились в сфере деятельности гипотетического убийства. Но они…

— Простите меня, доктор Лоуэлл, — перебил Рикори, — но представьте себе, что у них мог быть какой-то общий интерес, который ввел их в эту сферу?

— Какой же общий интерес может быть у таких разных людей?

— Один общий интерес ясно указан в этих письмах и в рассказе Мак Канна.

— О чем вы говорите, Рикори?

— Дети, — ответил он.

Брэйл кивнул: — Я тоже заметил это.

— Посмотрите письма, — продолжал Рикори. — Мисс Бейли описана как дама добрая, любящая детей. Ее доброта как раз и выражалась в том, что она помогала им. Маршалл — банкир — тоже интересовался детскими приютами. Каменщик, акробат и гимнаст имели своих детей. Анита сама ребенок. Питерс и Дорнили, по словам Мак Канна, «умирали по малютке».

— Но, — возразил я, — если это убийства, то все они совершены одной и той же рукой. Не может быть, чтобы все они интересовались одним ребенком или даже одной группой детей.

— Правильно, — сказал Брэйл, — но все они могли интересоваться одной какой-нибудь особой вещью, которая могла быть нужна ребенку или могла развлекать его и которую можно было достать в одном месте. Если бы можно было узнать, что это такое, мы могли бы выяснить что-нибудь, исследовав это место…

— Это стоит дальнейших размышлений, — сказал я. — Всё-таки мне кажется, что тут может быть всё проще. Дома, в которых жили эти люди, могли посещаться одним человеком. Убийца мог быть, например, радиотехником или страховым агентом, или сборщиком податей, или электротехником и так далее.

Брэйл передернул плечами. Рикори не ответил, он глубоко задумался и как будто не слышал меня.

— Послушайте, Рикори, — сказал я. — Мы зашли довольно далеко. Метод убийства — если это убийства, — неизвестен. Что дает возможность для убийства? — Нужно найти особу, работа, профессия (или еще что-нибудь) которой представляет интерес для всех восьми, и которая посещала их (или они ее), например, такую особу, работа которой имеет отношение к детям. Теперь о мотиве. Месть, выгода, любовь, ненависть, самозащита?.. Ни один из этих мотивов не подходит, так как опять мы упираемся в слишком разное социальное положение этих людей.

— А как насчет удовлетворения, которое может испытывать убийца, давая волю своей склонности к убийству, к смерти, разве это не может быть мотивом? — спросил Брэйл странно.

Рикори приподнялся на стуле, посмотрел на него с удивлением, затем снова опустился в кресло, но я заметил, что теперь он живо заинтересован.

— Я как раз и хотел рассмотреть возможность появления такого убийцы-маньяка, — сказал я сердито.

— Это не совсем то, вспомните строки из Лонгфелло:

«Я пускаю стрелу в воздух. Она падает на землю не знаю куда».

Я никогда не соглашался с тем, что автор в этих строках подразумевал отправку корабля в разные порты и его возвращение с грузом слоновой кости, павлинами, обезьянами и драгоценными камнями. Есть люди, которые не могут стоять у окна высоко над шумной улицей или на вершине небоскреба, чтобы не пожелать в душе бросить вниз что-нибудь тяжелое. Они чувствуют приятное волнение, стараясь угадать, кто был бы убит. Это чувство силы. Как будто он становится Богом и может наслать чуму на этих людей. В душе ему хотелось выпустить стрелу и представить в своем воображении, попала ли она кому-нибудь в глаз, в сердце или убила беднягу бродячую собаку. Теперь продолжим дальше это рассуждение. Дайте одному из таких людей силу и возможность выпустить на волю случая смерть, причину которой невозможно обнаружить, он находится в неизвестности и безопасности — бог смерти. Не имея никакой особой ненависти к кому бы то ни было персонально, он просто выпускает свои стрелы в воздух, как стрелок Лонгфелло, ради удовольствия.

— И вы не назовете такого человека убийцей-маньяком? — спросил я сухо.

— Не обязательно. Просто лишенный обычных взглядов на убийство. Может быть, он даже не знает, что поступает плохо. Каждый из нас приходит в мир со смертным приговором, причем метод и время его исполнения неизвестны.

Ну, убийца может рассматривать себя самого таким же естественным фактором, как сама смерть. Ни один человек, который верит в то, что всё на земле управляется мудрым и всесильным богом, не считает его убийцем-маньяком. А он напускает на человечество войны, чуму, голод, болезни, потопы, землетрясения — на верующих и неверующих одинаково. Если поверить в то, что всё находится в руках того, кого неопределенно называют судьбой, назовете вы судьбу убийцей-маньяком?

— Ваш гипотетический стрелок, — сказал я, — выпустил исключительно неприятную стрелу, Брэйл. Дискуссия наша приняла слишком метафизический характер для такого простого научного работника, как я. Рикори, я не могу доложить всё это полиции. Они вежливо выслушают и от всей души посмеются после моего ухода. Если я расскажу всё, что думаю, медицинским авторитетам, они сочтут меня ненормальным. И мне не хочется привлекать к делу частных сыщиков.

— Что вы от меня хотите? — спросил он.

— Вы обладаете необыкновенными ресурсами, — ответил я. — Хочу, чтобы вы восстановили все передвижения Питерса и Гортензии Дорнили за последние два месяца. Я хочу, чтобы вы, по возможности, поверили в других. Я хочу, чтобы вы нашли то место, в котором каждый из этих бедняг, благодаря своей любви к детям, в последнее время побывал. Потому что, хотя мой ум и говорит мне, что в ваших с Брэйлом рассуждениях нет никакой логики, всё-таки у меня есть чувство, что в чем-то вы оба правы.

— Вы прогрессируете, доктор Лоуэлл, — сказал Рикори вежливо. — Я предсказываю, что пройдет немного времени, и вы неохотно признаете существование моей ведьмы.

— Я до такой степени выбит из колеи, — ответил я, — что могу поверить даже этому.

Рикори засмеялся и занялся выпиской основных сведений из писем врачей. Пробило десять. Появился Мак Канн и доложил, что машина подана. Мы проводили Рикори до дверей. И тут мне в голову пришла одна мысль.

— С чего вы начнете, Рикори?

— Я съезжу к сестре Питерса.

— Она знает, что Питерс умер?

— Нет, — ответил он неохотно. — Она думает, что он уехал. Он часто подолгу отсутствовал и при этом не сообщал ей о себе. Обычно я держал связь с ней и сообщал ей о нем. Я не сказал ей о его смерти потому, что она очень любила его и это известие причинит ей огромное горе… А через месяц у нее будет еще ребенок.

— А знает она, что Гортензия умерла?

— Не знаю. Может быть. Хотя Мак Канн явно не знает.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Не знаю, удастся ли вам и теперь скрыть от нее смерть Питерса. Но это ваше дело.

— Точно, — ответил он и пошел к машине.

Мы с Брэйлом едва успели вернуться в мою библиотеку, как зазвонил телефон. Брэйл ответил. Я слышал, как он выругался. Рука его, державшая трубку, задрожала. Он сказал:

— Нам нужно немедленно идти.

Он медленно положил трубку и обернулся ко мне. Лицо его было искажено.

— Сестра Уолтерс заразилась от Питерса.

Я вздрогнул. Уолтерс была прекрасной сестрой и, кроме того, весьма приятной и красивой молодой особой. Чистый галльский тип — синевато-черные волосы, голубые глаза с удивительно длинными черными ресницами, молочно-белая кожа, да, изумительно привлекательная девушка. Минуту помолчав, я сказал:

— Ну, вот, Брэйл, все ваши догадки летят к черту. И ваша теория убийств. От Дорнили к Питерсу, затем к Уолтерс. Нет сомнения, что это инфекционная болезнь.

— Разве? — сказал он угрюмо. — Я что-то не очень готов согласиться с этим. Случайно я знаю, что Уолтерс тратит большую часть своих денег на маленькую больную племянницу, которая живет вместе с ней, — девочку восьми лет. Идея Рикори об общем интересе подходит и к этому случаю.

— Тем не менее, — мрачно заявил я, — я собираюсь принять все меры против заражения.

Во время этого разговора мы оделись и сели в мою машину. Госпиталь был всего в двух кварталах, но нам не хотелось терять ни одной минуты. Я приказал перевести Уолтерс в изолятор. Осматривая ее, я обнаружил ту же пластичность тела, что у Питерса. Но, в отличие от него, ее глаза и лицо не выражали интенсивного ужаса, хотя страх в лице был. Страх и отвращение, никакой паники. Опять у меня было впечатление, что она смотрит наружу и внутрь. Когда я осматривал ее, то ясно увидел, что на несколько мгновений она узнала меня, и глаза ее приняли умоляющее выражение. Я посмотрел на Брэйла, он кивнул, он тоже заметил это.

Дюйм за дюймом я осмотрел ее тело. Оно было совершенно чисто, за исключением розовой полоски на правой подошве ноги. Внимательный осмотр привел меня к выводу, что это было какое-то поверхностное повреждение. Оно совершенно зажило, кожа была здоровой.

Во всём остальном случай был аналогичен случаю Питерса и другим. Она потеряла сознание сразу же, когда собиралась уходить домой. Мои вопросы ее подругам были прерваны восклицанием Брэйла. Я повернулся к кровати и увидел, что рука Уолтерс слегка приподнята и дрожит, как будто это действие стоило огромного напряжения воли. Палец на что-то указывал. Я посмотрел в указанном направлении.

Она указывала на розовую полоску на ноге, и на эту полоску смотрели ее глаза.

Напряжение было слишком велико, рука упала, глаза снова наполнились страхом. Но нам было ясно, что она хотела что-то сообщить нам, что-то, связанное с ее зажившим ожогом на ноге. Я стал спрашивать сестер, не рассказывала ли она им чего-нибудь о повреждении ноги. Никто ничего не слышал. Сестра Роббинс, однако, сообщила мне, что она жила вместе с Гарриет и Дианой. Я спросил, кто такая Диана, и она ответила мне, что это имя маленькой племянницы Уолтерс.

Роббинс собиралась уходить, и я попросил ее зайти ко мне сейчас же, как только она придет на работу.

Хоскинс взял кровь на анализ. Я попросил его быть очень внимательным и сообщить мне сейчас же, если он найдет светящиеся корпускулы. Бартенс — прекрасный эксперт по тропическим болезням — случайно был в госпитале, а также Сомерс — специалист по мозговым болезням, пользовавшийся моим большим доверием. Я привлек их к моим наблюдениям, ничего не рассказывая о предыдущих случаях. Пока они осматривали Уолтерс, Хоскинс вернулся и сказал, что он выделил светящийся корпускул. Я попросил обоих врачей пойти с Хоскинсом и сказать мне потом свое мнение. Они вернулись несколько озабоченные и взволнованные. Хоскинс, говорили они, показал им лейкоцит, содержащий «фосфоресцирующее ядро». Они смотрели в микроскоп, но не нашли его. Сомерс серьезно посоветовал мне проверить У глазного врача зрение Хоскинса. Бартенс сказал ехидно, что он удивился бы меньше, если бы увидел миниатюрную русалку, плавающую внутри артерии.

По этим замечаниям я еще раз понял, как умно я поступил, что молчал обо всём деле.

Ожидаемая смена выражения лица у Уолтерс не появлялась. Продолжало держаться выражение ужаса и отвращения. Бартенс и Сомерс, оба, заявили, что это выражение необычно. Оба они согласились с тем, что состояние больной вызвано каким-то повреждением мозга. Они не нашли никаких признаков инфекции, яда или наркотика. Согласившись с тем, что случай очень интересный, и попросив меня сообщить о дальнейшем течении болезни, они удалились.

В начале четвертого часа появились изменения выражения лица, но не так, как мы со страхом ожидали. На лице появилось только отвращение. Один раз мне показалось, что по лицу пробежало и моментально исчезло дьявольски-злобное выражение.

В середине четвертого часа глаза ее снова узнали нас. Сердце стало работать медленнее, но я чувствовал какую-то концентрацию нервных сил.

И затем ресницы начали подниматься и падать: медленно, как будто с огромным усилием, причем равномерно и как будто целеустремленно.

Четыре раза они поднимались и опускались, затем — пауза, затем они закрылись и снова открылись. Она повторила это дважды.

— Она пыталась что-то просигнализировать, — прошептал Брэйл, — но что?

Снова длинные ресницы опустились и поднялись четыре раза… пауза… девять раз… пауза… один раз…

— Она умирает, — шепнул Брэйл.

Я опустился со стетоскопом у ушей… медленнее билось сердце… еще медленнее… и остановилось.

— Она умерла, — сказал я и поднялся. Мы наклонились над ней, ожидая последней ужасной спазмы, или как это еще назвать. Но ее не было. На лице всё еще держалось выражение отвращения. Никакой дьявольской радости. Никаких звуков. Под моей рукой я чувствовал, как быстро затвердевает ее рука.

Неизвестная смерть погубила сестру Уолтерс — в этом не было сомнений. Но каким-то неясным, подсознательным путем я чувствовал, что она не победила ее полностью.

Ее тело — да. Но не ее волю.

Глава 4

Случай в машине Рикори

Я вернулся домой вместе с Брэйлом, глубоко потрясенный. Трудно описать всю последовательность событий, о которых я рассказываю, с начала и до конца. Всё время я чувствовал себя так, как будто находился в тени чего-то неизведанного. Нервы мои были напряжены, как будто я находился под наблюдением кого-то невидимого, пребывающего вне нашей жизни… подсознание мое словно билось в дверь сознания, призывая быть настороже… Странные фразы для медика? Пусть!

Брэйл был жалок и совершенно измучен. Я задумался о том, испытывал ли он только профессиональный интерес к умершей девушке. Если между ними что-нибудь было, он не сказал мне об этом.

Мы пришли ко мне домой около четырех часов утра. Я настоял, чтобы Брэйл остался со мной. Я позвонил в госпиталь и спросил, не появлялась ли сестра Роббинс? Ее не было. Я заснул на несколько часов беспокойным и нервным сном.

Вскоре после девяти Роббинс вызвала меня по телефону. Она была в истерике от неожиданного горя. Я попросил ее прийти ко мне, и когда она явилась, мы с Брэйлом задали ей ряд вопросов.

— Около трех недель тому назад, — сказала она, — Гарриет принесла домой для Дианы прелестную куклу. Ребенок был очарован. Я спросила Гарриет, где она достала ее, и она ответила, что в странной маленькой лавочке на окраине города. «Джоб, — сказала она (мое имя Джобина), — там сидит странная женщина. Я вроде даже боюсь ее, Джоб». Я не обратила внимания на это. Кроме того, Гарриет вообще не была очень разговорчивой. Мне даже показалось, что она сожалеет о том, что сказала это. Теперь, когда я всё это вспоминаю, мне кажется, что Гарриет вела себя после этого как-то странно. То она была весела, то… ну, как бы сказать?.. задумчива. Около десяти дней тому назад она вернулась домой с забинтованной ногой. Правой? Да. Она сказала, что пили чай вместе с женщиной, у которой она достала куклу для Дианы. Чайник опрокинулся, и горячий чай пролился ей на ногу. Женщина смазала ей ногу какой-то мазью, и теперь она нисколько не болит. «Но, я думаю, что должна смазать ногу чем-нибудь своим», — сказала она мне. Затем она спустила чулок и начала развязывать бинт. Я вышла на кухню, и она позвала меня посмотреть ногу. «Странно, — сказала она, — здесь был ужасный ожог, Джоб, и он уже практически зажил, а не прошло и часа, как она смазала мне его мазью».

Я посмотрела на ее ногу. На подошве была большая красная полоска. Но она совершенно зажила, и я сказала ей, что чай, видимо, не был горячим. «Но это был ожог, Джоб, — сказала она. — Я хочу сказать — сплошной пузырь». Она сидела и глядела на повязку и на свою ногу некоторое время. Мазь была голубоватая и как-то странно блестела, словно сияла. Я никогда не видела ничего подобного. Запаха не было. Гарриет подняла бинт и сказала: «Джоб, выбрось его в огонь». Я бросила бинт в огонь и заметила, что он как-то странно мерцал. Он как будто не горел, а просто померцал некоторое время и исчез. Гарриет побледнела. Потом снова посмотрела на свою ногу. «Джоб, — сказала она, — я никогда не видела, чтобы что-нибудь заживало так быстро, как моя нога. Оно, должно быть, ведьма!»

«Господи, о чем ты говоришь, Гарриет?» — спросила я. «О! Ничего, — ответила она. — Только мне хотелось бы разрезать это место и втереть в рану что-нибудь, противодействующее этой мази».

Затем она рассмеялась, и я решила, что всё это шутка. Но она смазала место ожога йодом и завязала чистым бинтом.

На следующее утро она разбудила меня и сказала: «Посмотри теперь на мою ногу. Вчера на нее был вылит чайник кипятка, а теперь кожа даже не нежная. На самом деле кожа должна быть еще тонкой. Джоб, я хотела бы, чтоб ожог существовал».

Это всё, доктор Лоуэлл. Она больше ничего не говорила. Казалось, она забыла всё это дело. Да, я спрашивала ее, где находится лавочка и кто была эта женщина, но она не сказала мне, не знаю почему. Но после всего этого я никогда не видела ее веселой и беспечной, как прежде… О, я не понимаю, почему она должна была умереть? Я не понимаю… не понимаю…

Брэйл спросил:

— Число 491 значит что-нибудь для вас, Роббинс? Не можете ли вы ассоциировать его с каким-нибудь адресом, который знала Гарриет?

Она подумала, потом покачала головой. Я рассказал ей о движениях век Гарриет, обозначающих определенные цифры.

— Она явно хотела передать нам что-то этими цифрами. Подумайте-ка еще.

Вдруг она выпрямилась и стала считать что-то на пальцах. Затем кивнула.

— А не могла ли она пытаться передать какое-то слово? Может быть, это буквы: «Д», «И» и «А». Это три первые три буквы — «Диана».

— Да, конечно, это довольно просто. Она могла попытаться попросить нас позаботиться о ребенке.

Я взглянул на Брэйла. Он отрицательно покачал головой.

— Она знала и так, что я это сделаю, — сказал тот. — Нет, это что-то другое.

Вскоре после ухода Роббинс позвонил Рикори. Я сказал ему о смерти Уолтерс. Он был искренне расстроен. Затем мы занялись грустным делом — вскрытием и обследованием трупа. Результаты были такие же, как и в случае с Питерсом. Не было ничего такого, отчего девушка могла умереть. Около четырех часов следующего дня Рикори снова позвонил по телефону.

— Будете ли вы дома между шестью и девятью, доктор?

В голосе его чувствовалось едва сдерживаемое волнение.

— Конечно, если нужно, — ответил я, взглянув в свою записную книжку. — Вы нашли, что-нибудь, Рикори?

Он помолчал, раздумывая.

— Не знаю, может быть, да.

— Вы подразумеваете, — я даже не пытался скрыть волнение, — предполагаемое место, о котором мы говорили?

— Возможно. Я узнаю позже. Я еду сейчас туда.

— Скажите мне, Рикори, что вы предполагаете там найти?

— Кукол, — ответил он. И, словно избегая дальнейших расспросов, повесил трубку.

Куклы! Я сидел задумавшись. Уолтерс купила куклу. И в этом самом месте она получила повреждение, которое так обеспокоило ее, или, скорее, необычное поведение ожога смутило ее. У меня не было сомнения после рассказа Роббинс, что именно через этот очаг она получила свое заболевание — она пыталась нам это объяснить. Мы не ошиблись в объяснении ее первого безнадежного усилия указать нам на причину болезни. Конечно, она могла ошибиться. Ожог, или вернее мазь, могли не иметь ничего общего с ее гибелью. И всё-таки Уолтерс любила ребенка, а дети были тем общим интересом, который объединил всех, умерших так же, как и она. И, конечно, дети больше всего любят кукол. Что же обнаружил, Рикори?

Я позвонил Брэйлу, но не мог вызвать его. Я вызвал Роббинс и попросил ее немедленно принести куклу, что она и сделала.

Кукла была исключительно хороша. Она была вырезана из дерева и затем покрыта гипсом. Она была поразительно похожа на живого ребенка — ребенка с маленьким личиком эльфа. Ее платье было покрыто изысканной вышивкой — народное платье какой-то страны, которую я не мог определить. Эта вышивка была просто музейной вещью и стоила, конечно, больше, чем сестра Уолтерс могла себе позволить. На ней не было никакой марки с указанием мастера или хозяина магазина. Осмотрев куклу внимательно, я спрятал ее в ящик стола. Я с нетерпением ждал звонка Рикори.

В семь часов раздался нетерпеливый звонок в дверь. Отворяя дверь из кабинета, я услышал голос Мак Канна в гостиной и попросил его войти. Я сразу же понял, что что-то неблагополучно. Его загорелое лицо было изжелта-бледным, глаза смотрели изумленно.

— Пойдемте к машине. Хозяин, кажется, умер.

— Умер?! — воскликнул я и бросился к машине, вниз по лестнице. Шофер стоял у дверцы. Он открыл ее, и я увидел Рикори, сжавшегося в комочек в углу заднего сиденья. Я не слышал пульса, и когда поднял ему веки, его глаза взглянули на меня невидящим взглядом. Но он был теплым.

— Вносите его, — приказал я.

Мак Канн с шофером внесли его в дом и поместили на кушетку в моем кабинете. Я нагнулся над ним со стетоскопом. Сердце не билось. Дыхания не было. И всё-таки я не мог успокоиться. Я проделал всё, что делается в сомнительных случаях: безрезультатно…

Мак Канн и шофер стояли позади меня. Они прочли приговор на моем лице. Они обменялись каким-то странным взглядом. Явно каждый из них сдерживал панический страх, шофер был напуган в большей степени, чем Мак Канн. Последний спросил меня ровным монотонным голосом:

— Может ли это быть отравлением?

— Да, может… — Я остановился. Яд! Вот этот таинственный визит, о котором он говорил мне по телефону! А возможность отравления в других случаях! Но эта смерть — я опять почувствовал сомнение — не была такой, как все…

— Мак Канн, — сказал я, — когда и где вы заметили, что не всё благополучно?

Он ответил так же монотонно:

— За шесть кварталов от вас. Хозяин сидел близко ко мне. Неожиданно он сказал: «Господи!» Как будто испугался. Прижал руки к груди, застонал и словно окаменел. Я сказал ему: «Что с вами, босс, вам больно?» Он не ответил мне, затем свалился в мою сторону, глаза его были широко открыты. Он показался мне мертвым. Тогда я крикнул Полю, чтобы он остановил машину, и мы оба осмотрели его. Затем на всех парах примчались сюда.

Я прошел в кабинет и налил им по стаканчику спирта и бренди. Они нуждались в этом. Я покрыл Рикори простыней.

— Сядьте, — сказал я, — и ты, Мак Канн, расскажи мне то, что случилось с того момента, как вы выехали с Рикори из дома. Не опускайте деталей.

Он начал:

— Около двух часов босс поехал к Молли — это сестра Питерса, — оставался у нее час, вышел, поехал домой и приказал Полю вернуться за ним в 4.30. Но он много говорил по телефону, поэтому мы выехали ровно в пять. Он приказал Полю ехать на одну маленькую улицу за Беттери парком. Он велел Полю ехать по улице, а остановить машину возле парка. А мне он сказал: «Мак Канн, я пойду туда один. Я хочу, чтобы они знали, что я пришел один». Он добавил: «У меня для этого есть причины. А ты находись поблизости, но не заходи, пока я не позову тебя». Я сказал: «Босс, вы думаете, это безопасно?» «Ах! — ответил он. — Я знаю, что делаю, делай, что я тебе говорю». Поэтому я замолчал.

Мы приехали, и Поль сделал, как ему было приказано, а босс пошел по улице и остановился у маленькой лавочки с куклами на окне. Я посмотрел на лавочку, когда проходил мимо. Она была плохо освещена, но я заметил массу кукол внутри и худую девушку за кассой. Она показалась мне бледнее рыбьего брюха. Босс стоял минуту у окна, а затем вошел внутрь, и я опять прошел мимо, и девица, показалось мне, стала еще бледнее, так что я подумал, что никогда не видел человека с таким цветом лица на двух ногах.

Босс поговорил с девушкой, и она показала ему несколько кукол. В следующий раз, когда я проходил мимо окна, я увидел в лавке женщину. Она была очень крупная. Я постоял у окна минуты две, рассматривая ее, так как никогда не видел никого похожего на нее. Лицо у нее было коричневого цвета и похоже на лошадиное, над губами усы, много больших родинок, бородавок, и она как-то странно смотрела на бледную девицу. Большая и толстая. Но как щурились ее глаза! Бог мой! Какие глаза! Большие, черные и блестящие, и почему-то они мне особенно не понравились, впрочем, как и она сама, следующий раз, когда я проходил мимо, босс стоял у прилавка и разговаривал с большой женщиной. В руках у него была пачка чеков, а девушка смотрела совсем испуганно. Я снова прошел мимо и уже по-настоящему испугался: когда не увидел ни хозяина, ни дамы. Поэтому я стал у окна и смотрел в него, поскольку очень не люблю терять босса из вида. Затем босс вышел из двери, находящейся в углу лавки. Он был рассержен невероятно и нес сверток, а женщина шла позади, и глаза ее метали молнии. Босс что-то говорил, но я ничего не слышал, дама тоже что-то кричала и делала какие-то смешные движения руками. Какие-то смешные, нелепые движения. Но босс, не обращая на нее внимания, пошел к двери и сунул при этом сверток под пальто и застегнул пуговицы. Это была кукла; я видел ее ноги, болтающиеся в воздухе, когда он запихивал ее под пальто. Большая кукла, очень большая…

Он остановился и начал механически отыскивать сигарету, затем взглянул на покрытое простыней тело и отшвырнул ее в сторону.

— Я никогда раньше не видел босса таким сердитым. Он бормотал что-то по-итальянски, повторяя часто «Пресвятая дева, Мария!». Я видел, что говорить пока с ним не следует. Поэтому шел рядом молча. Один раз он сказал мне, правда, как будто говорил сам с собой: «В Библии сказано, что нельзя позволять жить ведьме на свете!»

Так он продолжал бормотать, крепко прижимая к себе куклу под пальто. Мы подошли к машине, и он приказал Полю скорее ехать к вам, и к черту правила уличного движения. Так ведь, Поль? Когда мы сели в машину, он перестал бормотать и сидел спокойно до тех пор, пока я не услышал, как он сказал: «Иезус Мария!» Я об этом уже рассказывал вам. И это всё, не правда ли, Поль?

Шофер не ответил. Он сидел, глядя на Мак Канна каким-то умоляющим взглядом. Я ясно видел, как Мак Канн отрицательно покачал головой. Шофер сказал с сильным итальянским акцентом:

— Я не видел лавку, но всё остальное — правда.

Я встал и подошел к телу Рикори.

Я собирался поднять простыню, когда что-то привлекло мое внимание,

Красное пятнышко величиной с монету. Кровяное пятнышко. Дотронувшись до него пальцем, я осторожно положил простыню на место. Пятно было как раз напротив сердца Рикори.

Я взял одну из самых сильных моих луп и вынул самый тонкий из моих зондов. Под лупой я увидел на груди Рикори крохотный укол, не больше, чем от тончайшей иглы. Осторожно я вставил в него зонд. Он легко скользнул вниз, пока не дотронулся до стенки сердца. Дальше он не пошел.

Какая-то острая, тонкая игла прошла через грудь Рикори, прямо к сердцу.

Я посмотрел на него с сомнением, не было причины умирать от такого укола. Если, конечно, орудие не было отравлено или если укол не сопровождался каким-нибудь шоком. Но такой шок вряд ли мог убить Рикори — человека, привыкшего ко всему в своей жизни.

Нет, несмотря на мои исследования, я не был уверен в смерти Рикори. Но я не сказал об этом Мак Канну. Живой он или мертвый, но Мак Канн должен объяснить ужасный факт. Я повернулся к паре, которая внимательно следила за каждым моим движением.

— Вы говорите, вас было всего трое в машине?

Снова я увидел, как они переглянулись.

— Была еще кукла, — сказал Мак Канн как-то вызывающе.

Я отмахнулся от этого ответа с нетерпением.

— Я повторяю вопрос: вас было только трое в машине?

— Трое людей, да!

— Тогда, — сказал я угрюмо, — вам следует многое объяснить. Рикори был убит. Заколот. Я должен вызвать полицию.

Мак Канн встал и подошел к телу. Он взял лупу и долго смотрел на маленькое пятнышко от укола. Затем повернулся к шоферу.

— Я сказал тебе, что это сделала кукла, Поль!

Глава 5

Случай в машине Рикори

(Продолжение)

Я сказал: — Конечно, ты не думаешь, что я этому поверил?

Он не ответил, размял вторую сигарету в пальцах и закурил, шофер приблизился к телу Рикори, опустился на колени и стал молиться. Мак Канн, к моему удивлению, совершенно успокоился. Было похоже на то, что установление причины смерти Рикори восстановило его обычное хладнокровие и самоуверенность. Он сказал почти весело:

— Я должен заставить вас поверить!

Я подошел к телефону. Мак Канн прыгнул ко мне и остановился, загородив телефон спиной.

— Подождите минутку, док. Если я принадлежу к тому типу крыс, которые могут вонзить иглу в тело человека, который нанял меня, чтобы охранять его, не кажется ли вам мое поведение непонятным? Как вы думаете, что в этом случае помешало нам с Полем просто удрать?

Откровенно говоря, я об этом не подумал. Только теперь мне стало понятно, в какое опасное положение попал я сам. Я взглянул на шофера. Он поднялся с колен и стоял, внимательно глядя на Мак Канна.

— Я вижу, что вы не всё поняли, — Мак Канн невесело улыбнулся. Он подошел к итальянцу. — Дай-ка мне твои игрушки, Поль.

Шофер молча погрузил руки в карманы и передал ему пару автоматических пистолетов. Мак Канн положил их на стол. Он добавил к ним свои два револьвера.

— Сядьте, док, — сказал он и указал на мой стул у окна. — Это вся наша артиллерия. Пусть она будет у вас под руками. Всё, о чем я прошу вас, не звоните никому, пока не выслушаете.

Я сел, положил рядом с собой оружие, проверил, заряжены ли револьверы. Они были заряжены.

— Док, — сказал Мак Канн, — я хочу, чтобы вы подумали над тремя вещами.

Первое — если бы я был хоть в какой-то мере виноват в смерти босса, разве я так вел бы себя?

Второе — я сидел с правой стороны от него. На нем было толстое пальто. Как бы я мог проткнуть его тончайшей иглой через одежду и через куклу? Да еще сделать это так, чтобы он не заметил? Рикори ведь был сильным человеком. Да и Поль заметил бы что-нибудь.

— А если Поль сообщник?

— Верно, — согласился он. — Это так. Поль сидел в той же луже, что и я. Не так ли, Поль?

Он быстро взглянул на шофера, который молча кивнул. — Ладно, оставим это под вопросом. Возьмем третье обстоятельство: если я убил босса эти путем, а Поль был со мной, неужели бы мы привезли его к единственному человеку, который мог понять, как он был убит? А когда вы определили причину смерти, как мы и ожидали, рассказать вам всё так, как оно было, и тем погубить себя? Иезус Мария, док, я не такой идиот, чтобы так поступить.

Лицо его исказилось.

— И зачем мне убивать его? Я бы прошел через ад для него, и он знал это. И Поль тоже.

Я почувствовал правоту всего сказанного. В глубине души я был уверен, что Мак Канн говорит правду или, по крайней мере, то, что кажется ему правдой. Он не убивал Рикори. И всё же сваливать это на куклу было слишком фантастично… А в машине было всего три человека. Мак Канн словно читал мои мысли.

— Это могла быть какая-нибудь механическая кукла, — сказал он. — Заводная, приспособленная для удара.

— Мак Канн сойди вниз и принеси мне ее, — приказал я резко.

Он дал наконец какое-то рациональное объяснение.

— Ее там нет, — сказал он и усмехнулся весело. — Она выпрыгнула.

— Нелепость… — начал я.

Шофер перебил меня.

— Но это верно. Что-то выпрыгнуло, когда я открыл дверь. Я подумал, что это кошка или какой-нибудь другой зверек. Я сказал: «Кой черт!» и тут увидел ее. Она бежала со всех ног. Затем остановилась и потом исчезла в тени. Я видел ее один момент, как блеск молнии. Я сказал Мак Канну: «Что за черт!» Мак Канн шарил в машине. Он сказал: «Это кукла! Она убила босса!» Я ответил: «Кукла? Что ты хочешь сказать?» Он объяснил. Я ничего не знал о кукле раньше, хотя видел, что босс нес что-то под пальто. Я не знал, что там у него. Но я видел эту проклятую штуку — не кошку и не собаку. Она выпрыгнула из машины и проскочила у моих ног.

Я спросил иронически:

— Вы считаете, Мак Канн, что эта механическая кукла была заведена так, что могла убивать и убежать после этого, не так ли?

Он покраснел, но ответил спокойно.

— Я не утверждаю, что механическая кукла. Но всякое другое представление было бы сумасшествием, не правда ли?

— Мак Канн, — сказал я, — чего вы хотите от меня?

— Док, когда я был в Аризоне, там умер один фермер. Умер неожиданно. Там был один парень, который, казалось, был сильно замешан в этом деле. Маршалл сказал: «Я не думаю, что ты это сделал, но я единственный придерживаюсь такого мнения. Что ты мне на это скажешь?» Парень ответил: «Маршалл, дайте мне две недели, и если я не притащу человека, который это сделал, вы можете повесить меня». Маршалл сказал: «Прекрасно. Временное определение: умер от шока». Это и был шок. От пули. Ну вот, еще до конца второй недели явился этот парень с убийцей, привязанным к его седлу.

— Я понял тебя, Мак Канн. Но здесь не Аризона.

— Я знаю. Но разве вы не можете сказать всем, что он умер от инфаркта? Временно? И дать мне одну неделю? Тогда, если я не явлюсь, обвиняйте меня. Я не убегу. Это единственный путь, док. Если вы скажете полиции… лучше возьмите один из этих револьверов и убейте меня с Полем сейчас же. Если мы скажем им о кукле, они умрут от смеха и сейчас же отправят нас в Синг-Синг. Если мы ничего им не скажем, будет то же самое. Если каким-нибудь чудом полицейские потеряют нас… вы знаете, среди ребят босса найдутся такие, которые могут помочь нам — тогда всё останется невыясненным навсегда. Я говорю, док, вы убьете двух невиновных людей. И никогда не узнаете, кто убил босса, потому что никто не станет искать настоящего убийцу. Зачем это им?

Облако сомнения собралось вокруг моей уверенности в виновности этих людей. Предложение, кажущееся наивным, было хитро задумано. Если я соглашусь, Мак Канн и шофер будут иметь целую неделю, чтобы скрыться. Если они не вернутся, и я расскажу правду, я буду выглядеть как сообщник. Если я скрою причину смерти и ее обнаружат другие, я буду обвинен в невежестве. Если их поймают, и они во всём признаются, опять я буду выглядеть как сообщник. Мне пришло в голову, что сдача мне оружия Мак Канном была необыкновенно умно задумана. Я не могу показать, что мое согласие было вынужденным. И, кроме того, это могло быть хитрым жестом с целью завоевать мое доверие, ослабить сопротивление его просьбе. Разве я знал достоверно, что у них не осталось больше оружия, которое они могли употребить в случае моего отказа?

Пытаясь найти выход из этой ловушки, я подошел к Рикори, положив оружие в карман халата. Я нагнулся над ним. Он похолодел, но это не был холод смерти. Я еще раз внимательно осмотрел его. И вдруг почувствовал слабое биение сердца… в углу его рта начал появляться и исчезать пузырек… Рикори был жив! Я продолжал осматривать его, быстро обдумывая положение. Рикори был жив, да! Но это не спасало меня. Опасность даже увеличивалась. Если Мак Канн убил его, если оба они были в заговоре и вдруг узнают, что их попытка кончилась неудачей, не захотят ли они докончить ранее начатое дело? Если Рикори жив и сможет говорить и обвинять их — им грозила смерть даже скорее, чем если бы их осудили. Приговор в банде Рикори выносился им самим. А убивая Рикори, они должны будут покончить со мной.

Всё еще наклоняясь, я сунул руку в карман, достал револьверы, быстро вынул их и направил на обоих сразу.

— Руки вверх! Вы оба! — сказал я.

Удивление появилось на лице Мак Канна, сосредоточенность на лице Поля. Оба подняли руки. Я сказал:

— Нет смысла в вашем умном предложении, Мак Канн. Рикори не умер. Когда он сможет говорить, он сам скажет, что с ним случилось.

Я не был готов к тому, какое действие окажет мое заявление. Если Мак Канн не был искренен, то он был изумительным актером. Его тело напряглось. Я редко видел такое радостное облегчение, какое появилось на его лице, слезы катились по его загорелым щекам. Шофер опустился на колени, рыдая и молясь. Мои подозрения исчезли. Я не мог поверить, что это игра. Мне даже стало как-то стыдно за себя.

— Вы можете опустить руки, ребята, — сказал я и положил револьверы в карманы своего халата.

Мак Канн спросил хрипло:

— Он будет жить?

Я ответил:

— Считаю, что должен. Если только нет никакой инфекции, можно быть в этом уверенным.

— Благодарение Богу! — прошептал Мак Канн и снова и снова повторил эти слова. В этот момент вошел Брэйл и остановился, с удивлением глядя на нас.

— Рикори закололи. Я расскажу всё после, — сказал ему я. — Крошечный укол над сердцем, а может быть, и в сердце. Он страдает главным образом от шока. Сейчас он приходит в себя. Возьмите его в палату и проследите, пока я приду.

Я быстро сказал ему, что надо предпринять, какие лекарства ввести, как ухаживать за больным, и когда Рикори унесли, я обратился к его людям.

— Мак Канн, — сказал я. — Я не собираюсь объясняться. Не теперь. Но вот ваши револьверы. Вы получили свой шанс.

Он взял оружие и посмотрел на меня с каким-то странным теплым блеском в глазах.

— Я не хочу сказать, что не хотел бы знать, что изменило вас, док, — сказал он, — но что бы вы ни делали — по мне всё правильно, лишь бы вы поставили босса на ноги.

— Без сомнения, есть люди, которым следует сообщить о его состоянии, — ответил я. — Это всё я поручаю вам. Всё, что я знаю, — это только то, что он ехал ко мне. У него был сердечный приступ в машине. Вы привезли его ко мне. Теперь я лечу его от сердечного приступа. Если он умрет, Мак Канн, тогда будет другое дело.

— Я сообщу, — ответил он. — Вам придется повидаться только с двумя людьми. Затем я поеду в эту кукольную лавку и выбью правду из этой старой карги.

Его глаза прищурились, рот был так же сжат.

— Нет, — сказал я твердо. — Не сейчас. Поставьте наблюдателя. Если женщина выйдет, следите за ней. Следите за девушкой. Если покажется, что одна из них или обе хотят убежать — пусть бегут. Но следите за ними. Я не хочу, чтобы их трогали или даже пугали, пока Рикори не расскажет нам, что случилось.

— Ладно, — сказал он с неохотой.

— Ваша кукольная сказка, — сказал я ему иронически, — для полиции не будет так убедительна, как для моего доверчивого ума. Смотрите, чтобы они не вмешивались в эти дела. Пока Рикори жив, не нужно их беспокоить.

Я отвел его в сторону.

— Можно верить шоферу? Он не будет болтать?

— Поль — правильный парень, — сказал он.

— Ну, вот, для вас обоих лучше, если он таким и будет, — предупредил я.

Они ушли. Я пошел к Рикори. Сердце билось сильнее, дыхание было еще слабым, но спокойным. Температура тела всё еще низкая. Если, как я сказал Мак Канну, не будет никакой инфекции и если не было никакого яда на орудии, которым его закололи, он будет жить.

Позже вечером ко мне зашли два очень вежливых джентльмена, выслушали рассказ о самочувствии Рикори, спросили, не могут ли они повидать его. Зашли, посмотрели и удалились. Они уверили меня в том, что, «выиграю я или потеряю», я могу не беспокоиться об оплате своего труда или об оплате самых дорогих консультантов. Я убедил их в том, что Рикори, по-видимому, скоро поднимется. Они попросили не пускать к нему никого, кроме них и Мак Канна. Они считали, что спокойней было бы, если бы я согласился поместить пару их людей в гостиной. Я ответил, что буду очень рад. В необычайно короткий срок два спокойных наблюдательных человека поместились у дверей Рикори, совершенно так же, как когда-то у Питерса.

Во сне вокруг меня танцевали куклы, преследовали меня, пугали. Мой сон был тяжелым.

Глава 6

Странные приключения полисмена Шелвина

К утру состояние Рикори значительно улучшилось. Глубокая кома не прошла, но температура была почти нормальной, дыхание и работа сердца — удовлетворительные. Брэйл и я дежурили поочередно таким образом, что один из нас мог быть всегда вызван сиделкой. Стражи во время завтрака сменялись. Один из моих вчерашних гостей появился, посмотрел на Рикори и получил с теплой благодарностью мой отчет об улучшении его состояния.

Когда я лег спать вчерашней ночью, мне вдруг пришла в голову мысль, что Рикори мог записать что-нибудь в записной книжке о своих поисках, и я почувствовал желание осмотреть его карманы. Момент был удобный. Я сказал своему гостю, что мне хотелось бы посмотреть бумаги Рикори, так как мы с ним были заинтересованы в одном общем деле, для обсуждения которого он и ехал ко мне, когда у него случился приступ.

Я сказал, что у него могут оказаться заметки, интересующие меня. Мой гость согласился, я приказал принести пальто и костюм Рикори, и мы осмотрели их. В карманах были бумаги, но ничего относящегося к интересующему меня вопросу.

Однако во внутреннем кармане пальто оказался странный предмет — тонкая веревочка около 8 дюймов длиной, на которой было завязано 8 узелков, расположенных на различных расстояниях друг от друга. Это были странные узелки, я таких никогда не видел. Я рассматривал веревочку с каким-то неопределенным, но неприятным чувством. Я взглянул на моего гостя и увидел изумление в его глазах; я вспомнил, что Рикори был суеверен, и решил, что эта завязанная узелками веревка была, возможно, талисманом или чем-нибудь в таком роде. Я положил ее обратно в карман.

Оставшись один, я снова вынул веревочку и осмотрел ее внимательно. Она была туго сплетена из человеческих волос, волосы были светло-пепельные и, без сомнения, женские. Каждый узелок был завязан по-разному. Узелки были очень сложные. Разница между ними и разные расстояния от узелка к узелку создавали впечатление написанной словами фразы. Изучая узелки, я опять почувствовал себя так, как будто стоял у запертой двери, которую мне жизненно важно было открыть. Это было то же ощущение, которое я испытал, наблюдая за умирающим Питерсом. Как, бы слушаясь какого-то неясного импульса, я не положил веревочку обратно в карман, а бросил ее вместе с куклой, принесенной Роббинс, в ящик стола. Вскоре после этого мне позвонил Мак Канн. Я страшно обрадовался, услышав его голос. При свете дня история в машине Рикори казалась невероятно фантастичной.

Все мои сомнения вернулись.

Я снова начал задумываться о своем незавидном положении в случае его исчезновения. Мои настроения, видимо, проскользнули в особо сердечном тоне моего приветствия, потому что он рассмеялся.

— Думали, что я сбежал, док? Нет, вы и силой не могли бы угнать меня отсюда. Вот подождите. Увидите, что у меня есть.

Я с нетерпением ждал его прихода. Он явился не один. С ним был грубый мужчина с красной физиономией и большим бумажным мешком для одежды. Я узнал в нем полисмена, которого встречал на бульваре, хотя раньше никогда не видел его без формы. Я пригласил их сесть. Полисмен сел на кончик стула и положил мешок себе на колени. Я вопросительно взглянул на Мак Канна.

— Шелвин, — он махнул рукой в сторону полисмена, — говорит, что знает вас, док. Я привел его к вам.

— Если бы не знал доктора Лоуэлла, я бы здесь не был, Мак Канн, мой мальчик, — сказал Шелвин угрюмо. — Но у доктора в голове мозги, а не вареная картошка, как у этого проклятого лейтенанта.

— Ладно, — сказал Мак Канн ядовито. — Во всяком случае доктор пропишет тебе, Тим.

— Я не за этим пришел, — обиделся Шелвин. — Я видел это своими глазами, говорю тебе. И, если доктор Лоуэлл скажет мне, что я был пьян или сошел с ума, я пошлю его к черту, как я послал лейтенанта. И я говорю это же и тебе, Мак Канн.

Я слушал с возрастающим интересом.

— Ну-ну, Тим, — успокаивающим голосом сказал Мак Канн. — Я тебе верю. Ты даже представить не можешь, как я хочу верить тебе, — и почему.

Он кинул на меня быстрый взгляд, и я понял, что, какова бы ни была причина, по которой он привез мне полисмена, он ничего не сказал ему о Рикори.

— Видите ли, доктор, когда я сказал вам об этой кукле, что она поднялась и выпрыгнула из машины, вы подумали, что я шарлатан. Ладно, сказал я себе, может быть, она не убежала далеко. Может быть, это была одна из усовершенствованных механических кукол, но и у нее где-то должен кончиться завод. И я отправился искать кого-нибудь, кто видел ее. И я встретил Шелвина. Давай, Тим, расскажи доктору, что ты видел.

Шелвин поморгал глазами, осторожно подвинул свой мешок и начал. У него был упрямый вид человека, повторяющего снова и снова одно и то же. И притом неверящему окружению, так как он посматривал на меня подозрительно и угрожающе повышал голос.

— Это было в час ночи. Я стоял на посту, когда услышал, что кто-то кричит с отчаянием «Помогите! Убивают!» «Уберите это прочь!» — вот что он кричал. Я прибежал и увидел парня, стоящего на скамейке в вечернем костюме и шляпе. Он бил что-то палкой, пританцовывал и кричал. Я подошел и ударил его дубинкой. Потихоньку, чтобы обратить на себя внимание, он обернулся и бросился прямо мне в объятия. Мне показалось, что я понял, в чем дело, когда почувствовал, что от него пахнет виски. Я поставил его на ноги и сказал: «Успокойтесь, зеленые черти скоро исчезнут. Это всё закон о запрещении спиртных напитков приводит к тому, что люди отвыкают пить, как полагается мужчинам. Скажите мне, где вы живете, и я посажу вас в такси. А может быть, вы хотите в госпиталь?»

Он стоял, держась за меня, и дрожал.

— Вы думаете, я пьян?

Я посмотрел на него и увидел, что он действительно трезв. Он, может, и был пьян, но теперь совершенно протрезвел. И вдруг он прыгнул на скамейку, завернул брюки, опустил носки, и я увидел кровь, которая текла из доброй дюжины ранок, а он сказал: «Может быть, вы мне скажете, что это сделали зеленые черти?»

Ранки выглядели так, как будто кто-то сделал их иглой для шляпы.

Невольно я взглянул на Мак Канна. Он отвел глаза. Он спокойно разминал сигарету.

— Я сказал: «Что за черт! Кто сделал это?» А он ответил: «Кукла!»

Я вздрогнул, дрожь пробежала по моей спине, и я снова взглянул на Мак Канна. Он посмотрел на меня на этот раз предостерегающе. Шелвин тоже смотрел на меня.

— «Кукла!» — закричал Шелвин. — Он мне сказал — «Кукла!»

Мак Канн засмеялся, и Шелвин обернулся к нему. Я сказал торопливо:

— Я понимаю вас, кап. Он сказал, что кукла нанесла ему ранения. Это удивительное утверждение, конечно.

— Вы хотите сказать, что не верите мне? — спросил он свирепо.

— Да нет, я верю, что он вам это сказал, — ответил я. — Но продолжайте.

— Ну, конечно, вы скажете еще, что я был пьян, если поверил этому. Это и сказал мне лейтенант с картошкой вместо мозгов.

— Нет, нет, — торопливо уверил его я. Шелвин успокоился и продолжал:

— Я спросил пьяного: «А как его зовут?» — «Кого?» — «Да куколку, — сказал я. — Готов держать пари, что она блондинка, брюнетки не употребляют ножи». — «Кап, — сказал он торжественно. — Это была кукла. Мужского рода кукла. И когда я говорю „кукла“, я имею в виду только куклу. Я шел прогуливаясь. Я не отрицаю, что немного выпил, но был только навеселе. Я шел, размахивая тростью, и уронил ее у этих вот кустов. Я нагнулся, чтобы достать ее, и увидел куклу. Это была большая кукла, она лежала скрюченная в канавке, как будто ее потеряли. Я хотел поднять ее. Когда я дотронулся до нее, она вдруг вскочила, как будто я нажал пружину. Она прыгнула выше моей головы. Я удивился и испугался и начал искать ее, когда вдруг почувствовал страшную боль в икре, как будто ее прокололи.

Я подпрыгнул и увидел куклу с иглой в руке, приготовившуюся ударить меня снова». «Может быть, — спросил я, — это был карлик?» — «К черту карлика, — ответил он, — это была кукла, и она уколола меня шляпной иголкой. Она была двух футов высотой, с голубыми глазами. Она смеялась так, что у меня кровь похолодела от ужаса. И пока я стоял, парализованный страхом, она опять и опять ударяла меня. Я думал, что она убьет меня, и стал орать. А кто бы не стал? И вот вы пришли, и кукла снова нырнула в кусты. Ради Бога, кап, проводите меня до такси, потому что я не скрываю, что напуган до безумия». Поэтому я взял его за руку, уверенный в том, что спьяну ему всё это приснилось, и удивляясь про себя, откуда у него такие ранки на ногах. Мы прошли по бульвару. Он всё еще дрожал. Мы остановились, ожидая такси, когда вдруг он заорал: «Вот она идет!»

Я обернулся и вдруг увидел в тени что-то движущееся — не то кошку, не то собаку. Затем вдруг из-за поворота выехала машина, и эта кошка или собака сразу же попала под нее. Пьяный страшно закричал, а машина пронеслась с большой скоростью и не остановилась. Она скрылась прежде, чем я успел свистнуть. Мне показалось, что на мостовой что-то шевелится, и я всё еще считал, что это кошка или собака. Я подошел к тому, что лежало на мостовой.

Он снял мешок с колен, положил на стол и развязал его.

— Вот, что это было.

Из мешка я вынул куклу или то, что осталось от нее. Автомобиль проехал посередине туловища, раздавив его. Одной ноги не хватало, другая висела на ниточке. Одежда была порвана и выпачкана в пыли. Это была кукла, но удивительно похожая на пигмея. Шея безжизненно опускалась вниз. Мак Канн подошел и поднял голову. Я смотрел, смотрел… волосы шевелились на моей голове… сердце замерло… На меня смотрело лицо Питерса. И на нем, как тонкая вуаль, сохранилась тень той дьявольской радости, которую я наблюдал на лице Питерса, когда смерть остановила его сердце.

Глава 7

Кукла Питерс

Шелвин смотрел на меня, когда я взглянул на куклу. Он был удовлетворен тем действием, которое вид ее произвел на меня.

— Адская штука эта игрушечка, не правда ли? — спросил он. — Доктор это понимает, Мак Канн. Я тебе говорил, что он умен!

Он снял куклу с колен и посадил ее на край стола, напоминая краснолицего чревовещателя с удивительно злобной куклой — должен сказать, что я не удивился бы, если бы вдруг услышал дьявольский смех, вырвавшийся из ее слегка улыбающегося рта.

— Теперь я хочу рассказать, что произошло дальше, доктор Лоуэлл, — продолжал Шелвин. — Я постоял над ней, затем наклонился и поднял ее. «Здесь что-то не так, Тим Шелвин», — сказал я себе. И оглянулся на моего пьяного. Он стоял на старом месте, и когда я подошел к нему, спросил: «Ну, что, это была кукла, как я говорил вам? Ха! Я же говорил вам, что это кукла! Это она!» Тогда я сказал ему: «Молодой человек, мой мальчик, тут что-то не так. Ты пойдешь со мной в участок и скажешь лейтенанту всё, что ты видел, покажешь ему свои ноги и всё такое». И он сказал: «Хорошо, но держи эту штуку подальше от меня». И мы пошли в участок.

Там были лейтенант и сержант, и еще пара ребят. Я подошел и положил куклу на стол перед лейтенантом.

— Что это? — спросил он, ухмыляясь. — Опять кража ребенка?

— Покажи ему ноги, — сказал я пьяному. Он показал.

— Кто это сделал? — спросил лейтенант, вставая.

— Кукла, — ответил пьяный. Лейтенант посмотрел на него и сел, моргая. Тогда я рассказал ему всё с начала до конца. Сержант и ребята при этом хохотали до слез, а лейтенант при этом покраснел и заорал:

— Ты что, дураком считаешь меня, Шелвин?

— Ах, — сказал я, — я рассказываю вам, что он мне сказал и что я видел сам, и вот вам кукла.

Лейтенант сказал:

— Да, самогон силен, но я никогда не слышал, чтобы его действие было заразительно.

И он поманил меня пальцем:

— Я так и думал. Уходи вон! — и потом он еще орал на пьяного: «Ты, с трухой под шелковой шляпой, позор для своего города, как ты смеешь развращать хорошего полисмена и морочить мне голову? Ты сумел сделать первое, но второе тебе не удастся. Посадить его в вытрезвитель, и бросьте эту проклятую куклу с ним для компании!»

При этом бедный парень заорал и упал на пол. Он потерял сознание. А лейтенант сказал:

— Несчастный, проклятый дурак… он верит в свое собственное вранье… — И потом добавил: — Приведите его в чувство и отпустите.

А потом он сказал мне:

— …Если бы ты не был таким хорошим парнем, Тим, я бы тебя выгнал за это. Возьми свою дегенеративную куклу и отправляйся домой. Я пошлю на твой пост замену. И утром приходи трезвым.

— Ладно, но я видел то, что видел. К черту вас всех, — сказал я смеющимся ребятам. Но все смеялись до колик. Тогда я взял куклу и ушел… — Он остановился и передохнул: — Я взял куклу домой. Я рассказал всё Мэгги, моей жене. И что она сказала мне? «…Я думала, что ты давно бросил пить, а ты… Посмотри на себя! Со всей этой болтовней о дерущихся куклах, да еще оскорбил лейтенанта, ты дождешься, что тебя прогонят с работы, а Дженни только поступила в институт! Ложись спать и проспись хорошенько, а куклу я выкину на помойку».

Но к этому моменту я совсем взбесился, прикрикнул на нее, забрал куклу и ушел. Тут я встретил Мак Канна, который, видно, знает кое-что, я рассказал ему всё, и он привел меня к вам. А для чего я не знаю.

— Хотите я поговорю с лейтенантом? спросил я.

— А что вы можете сказать? — ответил он довольно логично. — Если вы скажете ему, что пьяный был прав и что я тоже видел, как кукла бежала, что он подумает? Он подумает, что вы такой же сумасшедший, как и мы. А если вы ему докажете, что я не был пьян, они пошлют меня в госпиталь. Нет, доктор, я вам очень благодарен, но всё, что остается делать — это молчать, стараться держаться с достоинством и не обращать внимания на шутки и насмешки товарищей. Я благодарен вам за то, что вы так терпеливо выслушали. Теперь я чувствую себя лучше.

Шелвин встал и глубоко вздохнул.

— А что вы думаете? Я хочу сказать, что вы думаете о том, что сказал пьяный и что я вам рассказал? — спросил он с беспокойством.

— Я ничего не могу сказать о пьяном, — ответил я осторожно. — Что касается вас, то могло случиться так, что кукла давно лежала на мостовой, а кошка или собака перебежала дорогу автомобилю. Собака или кошка убежала, но вы были так заняты куклой, что…

Он перебил меня.

— Ладно, ладно. Этого достаточно. Я оставляю вам куклу с благодарностью за диагноз, сэр.

Шелвин распрощался и вышел. Мак Канн трясся от беззвучного смеха. Я взял куклу и положил ее на стол. Я посмотрел в ее маленькое злое лицо. Я не чувствовал желания смеяться. По какой-то неясной для меня причине я вынул и вторую куклу из стола и положил ее рядом, затем вынул веревочку со странно завязанными узелками и ее тоже положил между ними. Мак Канн стоял возле меня и смотрел. Я услышал, как он тихо свистнул.

— Где вы ее взяли, док? — Он указал на веревочку. Я рассказал. Он снова свистнул. — Я уверен, что босс не знал о том, что она у него в кармане, — сказал он. — Интересно, кто ее туда положил? Конечно, эта карга. Но как?

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Ну как же, ведь это лестница ведьмы, — он снова показал на веревочку. — Так ее называют в Мексике. Это колдовская штука. Ведьма кладет ее вам в карман и приобретает над вами власть… — Он нагнулся над веревочкой. — Да, это ведьмина лестница — на ней 9 узлов, она из женских волос… и в кармане у босса. — Он стоял и смотрел на веревочку. Я обратил внимание на то, что он не сделал попытки взять ее в руки.

— Возьми ее и рассмотри внимательно, Мак Канн, — сказал я.

— Ну уж нет! — он сделал шаг назад. — Я вам сказал, что это колдовская штука, док.

Меня всё больше и больше раздражал туман суеверия, окружавший меня, и наконец я потерял терпение.

— Слушай, Мак Канн, — сказал я сердито. — Не пытаешься ли ты, употребляя выражение Шелвина, морочить мне голову? Каждый раз, когда я вижу тебя, я сталкиваюсь с каким-то грубым выступлением против здравого смысла. Сначала кукла в машине. Затем Шелвин. А теперь лестница ведьмы. К чему ты клонишь? Чего ты хочешь?

Он посмотрел на меня, сощурившись, слабый румянец появился на его скулах,

— Всё, чего я хочу, — растягивая по-южному слова, сказал он, — это увидеть босса на ногах. И добраться до того, кто чуть не убил его. Что касается Шелвина — вы не верите ему?

— Нет, — ответил я, — но я всё время помню о том, кто был рядом с Рикори, когда его ударили иглой. И я не могу не удивляться тому, как быстро ты нашел Шелвина сегодня.

— И какой вывод?

— Вывод, что пьяный исчез. Вывод, вполне возможно, что это был твой сообщник. Вывод, что весь эпизод, произведший такое впечатление на достопочтенного Шелвина, мог быть просто умно разыгранной сценой, а кукла на мостовой и несущийся автомобиль — осторожно спланированный маневр. Так или иначе, но ведь я только по твоим и шофера словам знаю, что кукла не была в машине всё то время, что вы были у меня вчера вечером. Еще вывод…

Я остановился, отдавая себе отчет, что обрушиваю на него мое скверное, вызванное глубоким недоумением настроение.

— Я кончу за вас, — сказал он, — вывод, что я стою за всем этим.

Лицо его побелело. Мускулы напряглись.

— Вам везет, что вы мне нравитесь, док, — продолжал он. — Еще лучше то, что я знаю о вашей дружбе с боссом. И самое лучшее, может быть, то, что вы единственный человек, который может помочь ему, если только ему еще можно помочь. Это всё.

— Мак Канн, — сказал я, — мне жаль, очень жаль. Не того, что я сказал, а того, что должен был это сказать. В конце концов, сомнение существует. И от него никуда не денешься. Вы должны признать это. Лучше прямо сказать вам всё, чем прятаться и быть двуличным.

— Но какую же я могу иметь цель?

— У Рикори были сильные враги. Он имел также сильных друзей. Для его врагов было выгодно, чтобы его убрали без всякого подозрения, а врач с хорошей репутацией, известный, как абсолютно честный и неподкупный человек, дал бы требующееся заключение. Я горжусь, что отношусь к такого рода врачам.

Он кивнул. Лицо его смягчилось, и напряжение исчезло.

— У меня нет доказательств, док. Я ничего не могу вам ответить. Но я очень благодарен вам за высокое мнение о моем уме. Нужно быть очень умным человеком, чтобы всё таким образом устроить. Совсем как в кино, где показывают, как преступник укладывает кирпич, который должен свалиться на голову его врага ровно в 20 минут 16 секунд третьего. Да я должен быть гениальным.

Меня передернуло от этого явного сарказма, но я промолчал. Мак Канн взял куклу Питерса и начал осматривать ее. Я позвонил по телефону и справился о здоровье Рикори. Вдруг Мак Канн издал восклицание. Я обернулся. Он кивнул мне и, протягивая куклу, указал на воротник ее пиджака. Я пощупал это место. Мой палец нащупал что-то вроде головки большой булавки. Я вытащил ее. Это была стальная булавка около 9 дюймов длиной. Она была тоньше обычной шляпной булавки, крепкая и острая. Я сразу понял, что смотрю на инструмент, который вонзился в сердце Рикори.

— Еще одно нарушение здравого смысла, — сказал Мак Канн. — Может быть, это я засунул ее туда?

— Вы имели такую возможность, Мак Канн.

Он засмеялся. Я рассматривал странную иглу, фактически это было тонкое лезвие. Оно было сделано как будто из стали, но в то же время я не был уверен в том, что это металл. Оно совершенно не гнулось. Маленькое утолщение вверху было не более полудюйма и меньше походило на булавочную иголку, чем на рукоятку кинжала. Под увеличительным стеклом на нем видны были углубления, как будто для пальцев руки… кукольной руки… кукольный кинжал… На нем были пятна. Я нетерпеливо встряхнул головой и отложил вещь в сторону, решив заняться анализом пятен позже. Это были пятна крови. Я знал это, но нужно было удостовериться. Но, если бы даже это было установлено, это всё же не являлось доказательством того, что кукла применяла это смертоносное оружие.

Я взял куклу Питерса и начал детально изучать ее. Я не мог определить, из чего она сделана. Она не была из дерева, как первая кукла. Более всего материал напоминал сплав резины и воска. Я не знал о существовании такого состава. Я снял с нее одежду. Неповрежденная часть куклы была сделана анатомически совершенно. Волосы были человеческими, искусно вставленными в череп. Глаза — какие-то голубые кристаллы. Одежда была сшита так же искусно, как и одежда куклы Дианы. Висящая нога держалась на проволоке, а не на нитке. Ясно, что кукла была сделана на проволочном каркасе. Я прошел в свой кабинет, взял скальпель, несколько ножей и пилку.

— Подождите минутку, док, — сказал Мак Канн, который следил за всеми моими движениями. — Вы хотите разрезать эту куклу на части?

Я кивнул. Он сунул руку в карман и вынул острый охотничий нож. Прежде, чем я успел остановить его, он ударил им, как топором, по шее куклы. Он отрезал ее голову, взял ее в руки и стал разглядывать. Выскочила проволочка. Он уронил голову на стол и подвинул ко мне туловище. Голова покатилась. Она остановилась против веревочки, которую он называл лестницей ведьмы. Голова, казалось, повернулась и посмотрела на нас. На одну секунду мне показалось, глаза сверкнули красным огнем, черты лица исказились, выражение злобы усилилось, как на лице живого Питерса в часы его смерти. Я рассердился на себя. Так упал свет, конечно… Я повернулся к Мак Канну и выругался.

— Зачем ты это сделал?

— Вы значите для босса больше, чем я, — ответил он таинственно.

Я не ответил. Я разрезал туловище куклы. Как я и думал, внутри оказался проволочный каркас. Он был сделан из одного куска проволоки и так же хитро, как и тело куклы, причем удивительно точно имитировал строение человеческого скелета. Не абсолютно точно, но очень аккуратно… Не было никаких сочленений. Вещество, из которого была сделана кукла, было удивительно эластичным. Казалось, я режу что-то живое. И это было… ужасно.

Я посмотрел на отрезанную голову. Мак Канн наклонился над ней, глядя в ее глаза, близко-близко. Руки его сжимали край стола и были напряжены так, как будто он делал огромное усилие, чтобы оттолкнуться. Когда я кинул голову на стол, она остановилась около веревочки с узелками, но теперь эта веревочка обвивалась вокруг шеи куклы и ее лба, как маленькая змейка.

И ясно видел, как лицо Мак Канна приближалось к крошечному личику на столе всё ближе… ближе… а в лице куклы как бы концентрировалась злоба… Лицо Мак Канна было бледно, как маска, от ужаса.

— Мак Канн! — крикнул я и ударил его по подбородку, заставив откинуть голову. При этом — я мог бы поклясться! — глаза куклы уставились на меня, а губы исказились.

Мак Канн опомнился. Минуту он глядел на меня, а затем бросился к столу, швырнул голову куклы на пол, наступил на нее каблуком и стал топтать ее, как топчут ядовитого паука. Голова превратилась в бесформенную лепешку, всё человеческое исчезло, и только два голубых глаза — кристалла всё еще мерцали да веревочка с узелками всё еще обвивалась вокруг них.

— Господи! Она… она тянула меня к себе.

Мак Канн зажег сигарету дрожащей рукой и отбросил в сторону спичку. Спичка упала на то, что было кукольной головой. Затем последовала яркая вспышка, раздался странный стонущий звук, сквозь нас прокатилась волна горячего воздуха. Там, где лежала голова куклы, осталось неправильное пятно сгоревшего паркета. В середине его лежали голубые кристаллы — глаза куклы, лишенные блеска, почерневшие. Веревочка исчезла. И туловище куклы тоже исчезло. На столе лежала пахучая лужица воскоподобной жидкости, из которой поднимались ребра проволочного скелета.

Зазвонил телефон, я машинально ответил:

— Да, что случилось?

— Мистер Рикори… Сэр, он пришел в себя.

Я повернулся к Мак Канну.

— Рикори пришел в себя.

Он схватил меня за плечи, затем отступил назад, на лице его был страх.

— Да, — прошептал он, — он пришел в себя, когда сгорела ведьмина лестница. Это освободило его. Теперь мы с вами должны беречься!

Глава 8

Дневник сестры Уолтерс

Я взял с собой Мак Канна, когда пошел к Рикори. Очная ставка с начальником была лучшей проверкой его искренности. Я чувствовал, что все странные явления, о которых я рассказывал, могли быть частью хитро задуманного плана, в котором мог частично участвовать и Канн. Отсечение головы куклы могло быть драматическим жестом, предназначенным для того, чтобы воздействовать на меня. Именно он привлек мое внимание к страшному значению веревочки с узлами. Он нашел иглу. Его притягивание отрезанной головой могло быть наигранным. И то, что он бросил горящую спичку, могло быть действием, рассчитанным на то, чтобы уничтожить улики. Я не чувствовал, что могу доверять своим ощущениям.

И всё-таки трудно было себе представить, чтобы Мак Канн был таким выдающимся актером и таким тонким заговорщиком. Но он мог выполнять инструкции другого человека, способного на такие вещи. Мне хотелось верить ему. Я надеялся, что он с честью выдержит очную ставку. Мне хотелось этого от всей души.

Но ничего не вышло. Рикори был в полном сознании, он не спал, его мозг был таким же живым и здоровым, как всегда. Но тело его не было свободным. Паралич продолжался, не давая ему возможности шевельнуть ни одним мускулом. Он не мог говорить. Глаза смотрели на меня — блестящие и умные, но лицо было неподвижно… Таким же взглядом смотрел он на Мак Канна.

Мак Канн прошептал:

— Может ли он слышать?

— Думаю, что да, но он не может сообщить нам об этом.

Мак Канн опустился около кровати на колени, взял его руки в свои и сказал четко:

— Всё в порядке, босс. Мы все работаем.

Это не было поведение виноватого человека, но ведь Рикори не мог говорить! Я сказал Рикори:

— Вы прекрасно поправляетесь. У вас был тяжелый шок, и я знаю причину. Я думаю, что через день-два вы сможете двигаться. У меня есть основания надеяться на это. Не расстраивайтесь, не волнуйтесь, старайтесь не думать ни о чем неприятном. Старайтесь успокоиться. Я вам дам успокоительного. Не старайтесь бороться с его действием. Спите!

Я дал ему снотворное и с удовольствием отметил его быстрое действие. Это убедило меня в том, что он меня слышал.

Я вернулся в свой кабинет вместе с Мак Канном, сел и глубоко задумался. Никто не знал, сколько времени Рикори будет парализованным. Он мог пролежать в таком состоянии от часа до нескольких месяцев. За это время мне нужно было добиться нескольких вещей.

Во-первых, установить внимательное наблюдение за местом, в котором Рикори достал куклу, во-вторых, узнать всё возможное о двух женщинах, о которых рассказывал Мак Канн, в-третьих, выяснить, что заставило Рикори отправиться в это место. Я решил временно поверить тому, что рассказал Мак Канн о кукольной лавке. В то же время я не хотел показать ему этого.

— Мак Канн, — начал я. — Установил ли ты слежку за лавкой, как мы вчера договорились?

— А то как же? Муха не вылетит из нее незамеченной!

— Было ли что-нибудь интересное?

— Ребята окружили весь квартал до полуночи. Окно было темное. Позади лавки есть помещение. Там тоже окно с тяжелыми ставнями, из-под которых видна полоска света. Около двух часов ночи явилась бледная девушка, и ее впустили, затем свет погас. Утром девица открыла лавку. Через некоторое время в лавке появилась и баба-яга. Наблюдение за ними продолжается.

— А что вы о них узнали?

— Ведьму зовут мадам Мэндилип. Девица — ее племянница. Или она так говорит. Они въехали сюда около восьми месяцев назад. Никто не знает, откуда они приехали. По счетам платят аккуратно. Денег полно. Племянница ходит на рынок. Старуха никогда не выходит из дома. Держатся особняком. Не имеют ничего общего с соседями. У ведьмы имеется ряд покупателей. Большая часть их — богатые люди. Они делают два вида кукол: обычные (и всё, что нужно для них) и особые, по которым специалистка — старуха. Соседям они не нравятся. Некоторые считают, что она торгует наркотиками. Это пока всё.

Специальные куклы? Богатые люди? Как, например, девица Бейли или банкир Маршалл? Обычные куклы для людей, как акробат или каменщик… Но и эти куклы могли быть специальными, только Мак Канн не узнал этого.

— Позади лавки, — продолжал он, — две или три комнаты. На втором этаже большая комната вроде склада. Они снимают всё помещение. Старуха и девица живут в комнатах позади лавки.

— Хорошая информация! — похвалил я. — Мак Канн, кукла напомнила тебе кого-нибудь?

Он посмотрел на меня прищурившись.

— Скажите сначала вы мне, — произнес он сухо.

— Ну, хорошо. Мне показалось, что она похожа на Питерса.

— Показалось! взорвался он. — К черту — показалось! Это была его точная копия.

— И всё же ты ничего мне об этом не сказал. Почему? — спросил я подозрительно.

— Будь я проклят! — начал он и сдержался. — Я знал, вы заметили это. Но вы были так заняты уличением меня, что я просто не имел возможности…

— Кто делал эту куклу, должен был хорошо знать Питерса. Питерс должен был позировать, как позируют художнику или скульптору. Почему он это сделал? Почему кому-нибудь может захотеться иметь свою копию в виде куклы?

— Разрешите мне повозиться с ведьмой часик — и я вам всё скажу, — ответил он мрачно.

— Нет, — я покачал головой. — Ничего в таком духе, пока Рикори не сможет говорить. Но, может быть, мы сумеем выяснить что-нибудь другим путем. У Рикори была какая-то причина пойти в эту лавку. Я знаю, какая. Но я не знаю, что привлекло его внимание к этой лавке. Мне кажется, что он получил какие-то сведения от сестры Питерса. Достаточно ли хорошо вы ее знаете? Достаточно ли хорошо для того, чтобы поехать к ней и узнать, что она сказала Рикори? Между прочим, тактично, не говоря о болезни Рикори.

Он сказал:

— Если вы расскажете мне больше. Молли не глупа.

— Хорошо. Не знаю, сказал ли вам Рикори, что мисс Дорнили умерла. Мы думаем, что имеется связь, между ее смертью и смертью Питерса. Мы думаем, что всё это имеет отношение к любви их обоих к ребенку Молли. Дорнили умерла так же, как Питерс…

— Вы хотите сказать, что… с такими же особенностями? — прошептал он.

— Да. Мы имели основание думать, что оба они заразились в одном месте. Рикори решил, что Молли может знать это место. Место, где они оба бывали, не обязательно в одно и то же время, и где могли заразиться. Может быть, были заражены нарочно… Ясно, что Молли направила его к Мэндилип. Тут есть одна неловкость — я не знаю, сказал ли ей Рикори о смерти брата. Если он ничего ей не сказал, ты тоже не должен говорить.

— А вы много кое-чего знаете, док.

Он встал, собираясь уходить.

— Да, — ответил я откровенно, — но я сказал тебе достаточно.

— Да? Ну что ж, может быть, — он посмотрел на меня мрачным взглядом. — Так или иначе, но я скоро узнаю, сказал ли он об этом Молли. Если да, наша беседа будет вполне естественной. Если нет… ну, ладно, я позвоню вам. До свидания.

Он ушел. Я подошел к остаткам куклы на столе. Душистая лужица затвердела и грубо приняла форму человеческого тела. При этом у нее был исключительно неприятный вид, с миниатюрными ребрами и просвечивающим проволочным позвоночником.

Преодолевая отвращение, я собирал вещество для анализа, когда пришел Брэйл. Я был так обрадован улучшением состояния Рикори, что не сразу заметил его бледность и задумчивость, я прервал свой рассказ о владевших мной сомнениях, чтобы спросить его, в чем дело.

— Сегодня утром я проснулся с мыслью о Гарриет, — сказал он. — Я знал, что цифры 4, 9, 1, если они означали буквы, не были началом слова «Диана». Эта мысль преследовала меня. Я вдруг сообразил, что это значит — «Дневник». В свободный час я побежал к Роббинс. Мы обыскали квартиру и нашли дневник Гарриет. Вот он.

Он протянул мне маленькую красную тетрадку и сказал:

— Я уже прочел его.

Я раскрыл тетрадь и переписал оттуда строки, имеющие отношение к описываемому событию.

3 ноября.

Сегодня со мной случилось странное событие. Зашла в парк Беттери посмотреть на новых рыбок в аквариуме. Имела свободный часок после этого и пошла побродить по улицам, заглядывая в лавочки, чтобы купить что-нибудь для Дианы. Наткнулась на очень странную лавочку. На окне стояли прелестнейшие куклы и лежали самые чудесные кукольные платья, какие я когда-либо видела. Я стояла, глядя на них через окно. В лавке была девушка. Она стояла спиной ко мне. Она меня поразила. Лицо ее было совсем бледно, без окраски, а глаза большие и испуганные. У нее была масса волос пепельного цвета, собранных на макушке. Странная девушка! Мы смотрели друг на друга не менее минуты. Затем она быстро покачала головой и сделала знак рукой, как бы предлагая мне уйти… Я была так удивлена, что едва поверила своим глазам. Я уже хотела зайти и спросить, в чем дело, но тут взглянула на часы и увидела, что опаздываю в госпиталь. Я снова посмотрела на лавку и заметила, что дверь, которая вела во внутренние помещения, медленно открывается, девушка сделала жест отчаяния. Что-то было такое во всём этом, что мне захотелось вдруг убежать. Но я не убежала, хотя всё-таки повернулась и ушла. Весь день я об этом думала. Мне было любопытно, и я немного сердилась. Куклы и их платья были прелестны. Почему мне нельзя было войти и купить? Вот я выясню это.

5 ноября.

Сегодня я опять вернулась в лавку. Тайна стала еще глубже. Только я не думаю, чтобы тут была какая-нибудь тайна. Просто, вероятно, бедняжка немного ненормальная… Я не остановилась у окна, а зашла прямиком в лавку. Когда она увидела меня, ее глаза стали еще более испуганными, и она задрожала. Я подошла ближе к ней, и она прошептала:

— О! Я же сказала вам, чтобы вы ушли. Зачем вы вернулись?

Я засмеялась и возразила:

— Вы странная продавщица. Разве вы не заинтересованы в продаже своих кукол?

Она ответила тихо и быстро:

— Теперь поздно. Вы не можете теперь уйти. Но не она будет выдавать вам. — И затем обычным голосом она сказала громко: — Что вам показать? У нас есть всё для кукол. — Переход был так резок, что я поразилась. И тут я увидела, что дверь открылась, та же дверь, что открывалась позавчера, и на ее пороге появилась женщина. Она смотрела на меня. Я глядела на нее, не знаю сколько времени. Она была особенная. В ней было не меньше 180 сантиметров роста, она была огромная, с громадной грудью, но не жирна. Мощна. Лицо у нее было длинное, и кожа на нем коричневая. Над губой росли усы, волосы густые, серебристо-серые. Но ее глаза просто приковывали ее к месту. Они были огромны, черны и полны жизни. Она, видимо, была ужасно жизнеспособна. Или, может быть, казалась такой рядом с безжизненной девушкой. Нет, конечно, она была полна необычной энергии. У меня по спине пробегала дрожь, когда я смотрела на нее. Я подумала глупо: «Какие у тебя большие глаза, бабушка!» — «Чтобы лучше видеть тебя, дорогая!» — «Какие большие зубы у тебя, бабушка!» — «Чтобы быстрее тебя съесть, дорогая!» А у нее действительно были большие зубы, сильные и желтые. Я сказала совсем глупо: «Как поживаете?» Она улыбнулась и дотронулась до моей руки, и я почувствовала странную дрожь от ее прикосновения. Руки у нее были удивительно красивы. Так красивы, что даже жутко! Длинные с заостренными концами, пальцы белые… Как руки Эль Греко или Ботичелли. Я думаю, что именно это и поразило меня. Казалось, что именно они не принадлежат ее огромному, грубому телу. И глаза тоже. Глаза и руки. Она улыбнулась и сказала: «Вы любите красивые вещи?» Голос ее был такой же, как глаза и руки. Глубокое, богатое контральто. Я почувствовала, что он входит в меня, как аккорд органа. Я кивнула. Она сказала: «Тогда я покажу их вам, дорогая. Войдите». Она не обращала никакого внимания на девушку. Она пошла к двери, и я за ней. Когда я переступила порог, то обернулась. Девушка стояла перепуганная, и я словно услышала, как она шепнула: «Помните!»

Мы вошли в комнату… я не могу описать ее. Она была такой, как ее глаза, руки, голос. Когда я вошла в нее, у меня появилось странное ощущение, будто я не в Нью-Йорке. Даже не в Америке. Нигде на земле. У меня было ощущение, что единственное место, где можно существовать, — эта комната. Я испугалась. Комната была больше, чем казалось возможным, судя по размерам лавки. Вероятно, такое впечатление создавал свет. Мягкий, приятный, сумеречный свет. Панели изысканные, потолок обшит материей. Одна стена была пустой, только старые темные панели покрывали ее.

В камине горел огонь. В комнате было так приятно — тепло. Стоял слабый, приятный запах, может быть, от горящих поленьев… Мебель была также старинная и изысканная, необычная. На стенах висели старинные ковры. Странно, но мне трудно вспомнить, что еще было в этой комнате. Ясно помню ощущение необыкновенной красоты. Огромный стол, и огромное зеркало, и почему-то воспоминание об этом зеркале мне неприятно.

Я вдруг начала рассказывать ей всё о себе, о Диане и как она любит красивые вещи. Она выслушала и сказала своим приятным голосом: «У вас будет красивая вещь, моя дорогая!» Она подошла к шкафчику и вернулась с самой прекрасной куклой из всех, какие я когда-либо видела. Я пришла в восторг от мысли, как обрадуется ей Диана. Маленькая бэби, и так изысканно одета, так сделана, как живая.

— «Понравится ли ей?» — спросила женщина. Я ответила: — «Но я не могу купить такое сокровище. Я бедна». Она засмеялась и сказала: «Но я не бедна. Она будет вашей, когда я окончу одежду!» Это было невежливо, но я не могла не сказать ей: «Вы должны быть очень, очень богатой. У вас такие чудесные вещи. Удивляюсь, почему вы держите кукольную лавку?» А она рассмеялась и сказала: «Чтобы встречаться с такими милыми людьми, как вы, моя дорогая!» И вот тут начались странные вещи с зеркалом. Оно было круглое, как я уже упоминала, и я смотрела и смотрела на него, потому что оно было похоже на половину огромного шара с чистейшей водой. Оно было в раме из резного коричневого дерева, и время от времени резьба отражалась в нем и, казалось, шевелилась, как растительность на берегу лесного озера, когда дует ветерок. Мне хотелось заглянуть в него, и вдруг это желание стало непреодолимым. Я подошла к зеркалу. Я видела, как комната отражается в нем. Совсем так, как будто я смотрела в окно на другую такую же комнату. И вдруг словно волны пошли по зеркалу, и отражение стало туманным, а мое отражение, наоборот, очень ясным. Я видела себя, но становилась всё меньше и меньше, пока не стала величиной с большую куклу. Я приблизила к зеркалу свое лицо, и маленькое личико тоже приблизилось к моему лицу. Я покачала головой и улыбнулась, то же сделало мое отражение, но такое маленькое! И вдруг я почувствовала страх и крепко закрыла глаза. А когда их открыла — всё было по-прежнему. Я взглянула на часы и удивилась тому, как долго здесь пробыла. Я встала, чтобы уйти — всё еще с паническим страхом в душе. Она сказала: «Зайдите ко мне завтра, дорогая. Я приготовлю для вас куклу». Я поблагодарила и обещала зайти. Она проводила меня до дверей лавки. Девушка не глядела на меня, когда я проходила мимо нее. Ее имя — мадам Мэндилип. Я не пойду к ней ни сегодня, ни завтра, никогда вообще. Она очаровывает меня, но я боюсь. Мне не нравится чувство, которое я испытала перед зеркалом. А когда я увидела в нем всю комнату, почему там не было ее отражения? Его не было! И комната была освещена, хотя в ней не было ни окон, ни ламп. А эта девушка! И всё-таки Ди так понравилась бы кукла!

7 ноября.

Удивительно, как трудно выдержать решение не идти к мадам Мэндилип! Я так взволнована. Ночью мне снились ужасные сны. Мне снилось, что я снова в этой комнате. Я ясно ее видела. И вдруг оказалось, что она вне меня, снаружи, а я нахожусь внутри зеркала. И я была маленькая. Как кукла. Я испугалась и стала биться о стекло, как бабочка. Затем я увидела две красивые белые руки, которые протягивались ко мне. Они открыли зеркало и поймали меня, а я боролась и билась, и старалась вырваться. Я проснулась с бьющимся сердцем. Ди сказала, что я плакала и кричала: «Нет! Нет! Не хочу! Я не хочу!» несколько раз. Она бросила в меня подушку и разбудила меня. Сегодня я ушла из госпиталя в четыре, собираясь идти прямо домой. Не знаю, о чем я думала, но вдруг оказалось, что я нахожусь в метро и дожидаюсь поезда в Баулинг-Гран. То есть еду в Беттери. По рассеянности я направлялась к мадам Мэндилип. Это меня так напугало, что я бегом выбежала на улицу. Мне кажется, я поступаю очень глупо. А я всегда гордилась своим здравым смыслом. Думаю, что мне надо посоветоваться с мистером Брэйлом и проверить нервы. Нет никакой причины, почему бы я не могла поехать к мадам Мэндилип. Она очень интересна, и я ей явно понравилась. С ее стороны было так любезно предложить мне эту прелестную куклу. Она должна думать, что я груба и неблагодарна. А кукла так понравилась бы Ди! Когда я вспоминаю свои ощущения перед зеркалом, я чувствую себя таким же ребенком, как Алиса в стране чудес или, вернее, в Зазеркалье. Зеркала и другие отражающие поверхности иногда заставляют вас видеть в них странные вещи. Возможно, что жара и запах привели меня к легкому головокружению и галлюцинации. На самом деле я не была уверена в том, что мадам Мэндилип не отражалась в зеркале. Я слишком внимательно рассматривала себя. Смешно убегать и прятаться, как ребенку от бабы-яги. А это как раз то, что я делаю. Если б не эта девушка… Она действительно какая-то истеричка. Мне хочется пойти, и я не вижу, почему я не должна этого делать?!

10 ноября.

Ну, я даже рада, что пошла. Мадам Мэндилип просто удивительна. Конечно, тут есть что-то странное, чего я не понимаю, но это потому, что она так сильно отличается от всех известных мне людей, и когда входишь в ее комнату, жизнь кажется совсем другой, когда я ухожу, мне кажется, будто я оставляю заколдованный дворец и попадаю в прозаический неинтересный мир. Вчера я решила пойти к ней прямо из госпиталя. Как только я это решила, мне показалось, какой-то груз свалился с моих плеч. Я почувствовала себя веселей и счастливей, чем раньше. Но когда я вошла в лавку, белая девушка — ее имя Лиона — посмотрела на меня так, как будто собиралась плакать.

Она сказала мне странным приглушенным голосом: «Помните, что я старалась спасти вас». Мне это показалось до того смешным, что я расхохоталась и никак не могла остановиться. Тут мадам Мэндилип открыла дверь, и когда я взглянула в ее глаза и услышала ее голос, я поняла, почему у меня так легко на сердце — будто я вернулась домой после того, как ужасно истосковалась по этому дому. Чудесная комната как будто приветствовала меня. У меня было странное ощущение, что она живая, часть самой Мэндилип, как ее руки, глаза, голос. Она не спросила меня, почему я так долго не приходила. Она принесла куклу. Кукла была еще красивей, чем раньше, но у мадам Мэндилип оставалась еще часть работы, поэтому мы сидели и разговаривали, пока она доделывала. Она сказала: «Мне хотелось бы сделать куклу из вас, дорогая!» Это были ее собственные слова, и на секунду я вдруг испугалась, вспомнив свой сон. Но потом я подумала, что это ее манера выражаться и что подразумевала она просто желание сделать куклу, похожую на меня. Поэтому я засмеялась и сказала: «Конечно вы можете сделать из меня куклу, мадам Мэндилип. Интересно, какой она национальности?»

Она засмеялась вместе со мной, глаза ее стали еще больше и сильно блестели. Она принесла немного воска и стала лепить мою голову. Ее красивые пальцы работали очень быстро, как будто каждый из них был артистом. Я следила за ними очарованная. Мне захотелось спать всё больше и больше. Она сказала: «Милочка, мне хотелось бы, чтобы вы разделись, и я могла бы слепить ваше тело. Не стесняйтесь, я ведь старуха!» Мне было всё равно, и я ответила в полусне: «Конечно!» Я встала на маленький стул и наблюдала, как воск принимал новые формы под ее белыми пальцами и превращался в маленькую мою копию. Я знала, что она вполне точна, хотя и была настолько сонной, что едва видела ее. Я была такой сонной, что мадам Мэндилип должна была помочь мне одеться, и затем я, видимо, крепко уснула, а когда проснулась, увидела, что она сидит рядом и гладит мою руку. «Мне жаль, что я так утомила вас, дитя мое. Полежите, пока не отдохнете. Но если вам нужно уходить, то поспешите: становится поздно». Я взглянула на часы. Мне всё еще хотелось спать. Я еще не увидела циферблат, но уже знала, что ужасно поздно. Вдруг мадам Мэндилип прижала свои пальцы к моим глазам, и вся сонливость сразу исчезла. Она сказала: «Приходите завтра и возьмите куклу». Я ответила: «Я должна заплатить вам, хотя бы столько, сколько смогу». Она возразила: «Вы мне полностью отплатили тем, что позволили сделать из себя куклу». После этого мы обе засмеялись, и я поспешила уйти. Белая девушка была занята чем-то в лавке. Я сказала ей: «До свидания!», но она, видимо, не слышала, так как ничего не ответила.

11 ноября.

Я получила куклу, и Диана в восторге от нее. Как я рада тому, что не поддалась этим глупым ощущениям. У Ди никогда не было ничего, что бы доставляло ей столько радости. Она обожает куклу! Позировала опять для мадам Мэндилип, чтобы она могла закончить мою куклу до обеда. Она — просто гений! Удивляюсь больше, чем раньше, почему она держит лавочку. Она могла бы быть величайшим скульптором. Кукла — моя точная копия! Она попросила прядь моих волос, и я, конечно, дала ей их. Она сказала мне: это не та, которую она действительно сделает из меня. Та будет много больше. Это — просто модель, по которой она будет работать. Я сказала ей, что это совершенство, но она ответила, что большая будет из более прочного материала. Может быть, она отдаст мне эту, когда кончит работать с ней. Мне так хотелось скорей отнести куклу бэби Ди, что я оставалась у нее недолго. Выходя, я улыбнулась Лионе и заговорила с ней, а она кивнула мне, но без симпатии. Не знаю, может быть, она ревнует меня к мадам?!

13 ноября.

Впервые сажусь писать после смерти мистера Питерса утром 10-го. Я только что кончила писать о кукле Ди, когда меня вызвали на ночное дежурство в госпиталь. О как я жалею, что не отказалась! Никогда не забуду эту кошмарную ночь. Никогда! Не хочу ни писать, ни думать об этом! Когда я пришла домой рано утром, я не могла заснуть и мучалась, мучалась, стараясь выкинуть из памяти его лицо. Я думала, что достаточно тренирована, чтобы не испытывать волнения от поведения пациентов. Но тут было что-то… Затем я подумала, что только мадам Мэндилип может мне помочь забыть всё это. Поэтому я пошла к ней около двух часов дня. Мадам была в лавке с Лионой и, казалось, была удивлена, увидев меня так рано. И не так приветлива, как обычно, хотя, может быть, мне только показалось это. Как только я вошла в ее чудесную комнату, я всё забыла. Мадам что-то делала из проволоки, сидя за столом, но я не рассмотрела что, так как она усадила меня подальше на небольшом удобном стуле. «Дитя мое, вы выглядите усталой. Посидите и отдохните, пока я кончу. Перед вами лежит интересная старая книга». Она указала мне на странную старую книгу, длинную и узкую. Она, видимо, была старинная и походила на средневековую, написанную от руки старыми монахами. На рисунках были сады и деревья, причем очень странные. Людей видно не было, но при этом вас не покидало ощущение, что они скрываются за деревьями и следят за вами оттуда.

Не знаю, сколько времени я рассматривала эти картинки, всё стараясь увидеть прячущихся людей, но, наконец, мадам позвала меня. Я подошла к столу, всё еще держа книгу в руках. Она сказала: «Это кукла, которую я делаю из вас. Возьмите и посмотрите, как искусно это сделано». И она показала на что-то проволочное на столе. Я подошла и вдруг увидела, что это скелет. Небольшой, как у ребенка, и вдруг лицо Питерса сразу явилось предо мной, я вскрикнула в панике и протянула вперед руки. Книга выпала из моих рук и упала на проволочный скелет, раздался резкий звук, и скелет подпрыгнул. Я пришла в себя и увидела, что конец проволоки высвободился и, проткнув оболочку книги, торчит оттуда. Мадам Мэндилип ужасно рассердилась. Она схватила меня за руку и сжала до боли, глаза ее метали молнии, она сказала странным голосом: «Почему вы это сделали? Отвечайте! Почему?!» И тряхнула мою руку. Я не осуждаю ее теперь, но тогда она испугала меня, видимо, она подумала, что я сделала это нарочно. Потом она увидела, что я вся дрожу, и ее глаза и голос стали ласковыми. «Что-то волнует вас, дорогая. Скажите мне, может быть, я смогу вам помочь». Она уложила меня на диван, села рядом и стала гладить мои волосы и лоб, и я вдруг рассказала ей всю историю Питерса, хотя раньше никогда и никому не рассказывала о пациентах госпиталя. Она спросила, кто его привез в госпиталь, и я сказала «Рикори», и, что, кажется, он был знаменитым гангстером. Ее руки успокаивали меня, мне хотелось спать, и я рассказала ей о докторе Лоуэлле, о том, какой он великий доктор, и как ужасно я влюблена в доктора Б. Я очень сожалею, что рассказала ей об этом. Никогда ни с кем я не была так откровенна, но я была так потрясена, и как только начала рассказывать, уже не могла остановиться. Всё в моих мозгах перепуталось; когда я подняла голову и взглянула на нее, мне показалось, что она упивается моим рассказом. Я была не в себе. Когда я кончила, она приказала мне поспать и сказала, что разбудит, когда захочу. Я ответила, что должна уйти в четыре. Сразу уснула и проснулась успокоенной и отдохнувшей. Когда я встала, маленький скелет и книга всё еще лежали на столе. Я извинилась, Она сказала: «Лучше книга, чем рука, дорогая. Проволока могла сильно поранить вас». Она попросила меня привезти мою форменную одежду, чтобы сделать такую же кукле.

14 ноября.

Я бы хотела никогда не видеть мадам Мэндилип. Моя нога не была бы повреждена. Но не только поэтому. Я не могу выразить это словами. Но мне не хотелось бы ее больше встретить. Я отнесла к ней мою одежду сегодня рано утром. Она быстро сделала одежду для куклы, была весела и спела несколько очень оригинальных песенок. Она засмеялась, когда я спросила, на каком языке она поет, и сказала: «Это язык народа, который смотрел на вас с картинок моей книги, дорогая!» Это так странно, откуда она знает, что я думала о людях, спрятанных в лесах? Мне хотелось бы не знать ее и этого места. Она вскипятила чайник и налила две чашки. И когда протягивала мне чашку, зацепила локтем чайник и опрокинула его на мою правую ногу. Боль была ужасная. Она сняла мою туфлю и чулок и смазала ожог мазью, сказав, что боль сейчас пройдет и всё заживет. Боль прекратилась, а когда я пришла домой, то не смогла поверить глазам. Джоб просто не поверила, что здесь был ожог. Мадам Мэндилип была ужасно огорчена происшедшим или делала вид. Она не проводила меня до двери, как обычно, и осталась в комнате. Бледная девушка Лиона стояла у двери, когда я вышла в лавку. Она поглядела на повязку на моей ноге, и я сказала ей, что это ожог и что мадам Мэндилип перевязала мне ногу. Она даже не сказала, что ей жаль. Уходя, я сказала ей немного сердито: «Прощайте!» Глаза ее наполнились слезами, она покачала головой и ответила: «До свидания!» Закрывая за собой дверь, я видела, что слезы бегут у нее по щекам. Почему?

Мне хотелось бы никогда не встречаться с мадам Мэндилип…

15 ноября.

Нога зажила. У меня нет ни малейшего желания вернуться к мадам Мэндилип. Я никогда не пойду туда больше. Мне хочется уничтожить куклу, которую она мне дала для Ди. Но это разобьет сердце ребенка!

20 ноября.

Всё еще не имею желания видеть ее. Постепенно я ее забываю. Я вспоминаю о ней только тогда, когда вижу куклу Ди. Я так рада! Так рада, что мне хочется плясать и петь. Боже мой, как бы мне хотелось никогда в жизни не видеть ее. И всё-таки я не понимаю, почему…

Это были последние слова в дневнике сестры Уолтерс. Она умерла 25 ноября утром…

Глава 9

Конец куклы Питерса

Брэйл внимательно следил за мной. Я встретил его вопросительный взгляд и постарался скрыть чувство паники, охватившее меня после чтения дневника. Я сказал:

— Никогда не предполагал такого богатого воображения у Уолтерс.

Он вспыхнул и спросил сердито:

— Вы думаете она сочиняла?

— Не совсем. Наблюдая ряд обычных явлений через дымку живого и богатого воображения, она изобразила всё иначе, чем было на самом деле.

Он сказал недоверчиво:

— А вы не думаете, что всё, что она написала, является субъективным и бессознательным описанием акта гипноза?

— Я не подумал о такой возможности, — ответил я сердито. — Но я не вижу признаков, подтверждающих это мнение. Я вижу только то, что Уолтерс не была такой уравновешенной особой, как я думал. У меня были основания считать ее очень эмоциональной. Видимо, в один из ее визитов к мадам Мэндилип она просто была переутомлена и пребывала в состоянии чрезвычайной нервной неуравновешенности. Я намекаю на ее рассказ о случае с Питерсом. Ведь это было после того, как я предупредил ее, как вы помните, чтобы она о нем ничего никому не говорила.

— Я это хорошо помню, так хорошо, — сказал он, — что когда дошел до этой части ее повествования, больше не имел основания сомневаться в том, что это гипноз. Но продолжайте!

— Если есть две причины для какого-нибудь одного действия, желательно принять более логичную, — сказал я сухо. — Рассмотрим действительные факты, Брэйл. Нервы Уолтерс были в огромном напряжении из-за странного поведения и предупреждения белой девушки. Она сама жалеет, что эта девушка неврастенична. Ее поведение как раз таково, какого и можно ожидать от неврастенички. Уолтерс привлечена красотой куклы и заходит, чтобы прицениться, — любой поступит точно так же. Она встречает женщину, физические качества которой возбуждают ее воображение и эмоциональность. Она откровенничает с ней. Эта женщина тоже эмоционального типа, как и она. Она дарит ей куклу. Женщина-артистка, она видит в Уолтерс чудесную натурщицу. Она просит ее позировать, всё еще никакого принуждения, естественная просьба — и Уолтерс позирует ей. Женщина разработала свою технику, как и все артисты, и часть этой техники — проволочные скелеты для кукол. Естественная и умная процедура. Вид скелета напоминает о смерти, а смерть — о Питерсе, она представляет себе его лицо, которое произвело на нее сильнейшее впечатление, и с ней начинается истерика, что опять-таки признак сильнейшего переутомления. Она пьет чай с мастерицей кукол, и та случайно обваривает ее. Естественно, что это вызывает заботу хозяйки, и она завязывает обваренное место и смазывает его какой-то мазью, в которую верит. И это всё. Что в этих обычных событиях, говорит о том, что она находится под гипнозом? И, наконец, если она действительно была под гипнозом, для чего это нужно было старухе?

— Она сама сказала это, — ответил Брэйл. — Я сделаю из вас куклу, моя дорогая!

Я почти убедил самого себя своими аргументами, и его замечание испугало меня.

— Полагаю, — сказал я, — вы хотите убедить меня в том, что, однажды попав в лавку мадам Мэндилип, Уолтерс возвращалась туда против своего желания для каких-то дьявольских целей мадам Мэндилип. Что жалостливая продавщица старалась спасти ее от того, что в старых мелодрамах называлось судьбой, которая хуже смерти. Что кукла, подаренная ею племяннице, была просто приманкой на крючке колдуньи. Что ее необходимо было ранить для применения колдовской мази. Что эта мазь и привела к неизвестной смерти. Что первая попытка ранить ее проволокой не удалась и поэтому был придуман инцидент с чайником, и что теперь душа Уолтерс бьется в зеркале ведьмы, как ей это приснилось. Всё это, мой дорогой Брэйл, самое неистовое суеверие.

— Так, — сказал он уклончиво, — значит, все эти возможности приходили и в вашу голову? Ваш мозг не так окаменел, как я думал несколько минут назад.

Я почувствовал отчаяние.

— Значит, ваша теория… вы считаете, что с того момента, как Уолтерс вошла в лавку, каждое рассказанное ею событие вело к тому, чтобы мадам Мэндилип овладела ее душой, что и случилось в момент ее смерти?

Он подумал и сказал:

— В общем — да.

— Душа? — произнес я иронично. — Но я никогда ее не видел. Что такое душа, если она существует? Является ли она материальной? Вещественной? Никто не может взять в свою собственность то, что невещественно и нематериально. Как можно знать, что она существует, если ее нельзя увидеть, взвесить, почувствовать, или измерить, или услышать? Если она не материальна, как можно ее принуждать, направлять, ограничивать? Вы ведь думаете, это и было сделано с душой Гарриет этой мастерицей кукол.

Если она материальна, где же она помещается — в теле? В мозгу? Я сотни раз оперировал мозг и ни разу не видел в нем секретной камеры с таинственным жильцом. Маленькие клетки, много более сложные в своей деятельности, чем любые изобретенные человеком машины. Клетки, изменяющие настроение, эмоции, характер, личность в соответствии с тем, хорошо или болезненно они функционируют, — вот это я видел, Брэйл. Но никогда не видел души. Хирурги полностью исследовали тело человека. Они также не нашли секретного ларца внутри него. Покажите мне душу, Брэйл, и я поверю в мадам Мэндилип.

Он молча изучал мое лицо, затем, через несколько минут, кивнул.

— Теперь я понимаю, это всё тяжело поразило вас, не правда ли? Вы тоже бьетесь о ваше собственное зеркало, не так ли? Что ж, я тоже претерпел тяжелую борьбу, чтобы отбросить в сторону всё, чему меня учили, и принять, что в мире есть что-то ирреальное. Это дело, Лоуэлл, вне медицины, вне науки. Пока не признаем этого, ничего не поймем. Мне хочется напомнить вам о двух вещах: Питерс и Дорнили умерли одинаковой смертью. Рикори выяснил, что оба они имели дело с мадам Мэндилип — мы можем это принять. Он сам посетил ее и едва не погиб. Гарриет зашла к ней и умерла, как Дорнили и Питерс. Разве это логически не показывает на мадам Мэндилип как на источник зла, погубивший всех четырех?

— Конечно, — ответил я.

— Значит, мы должны сделать вывод, что у Гарриет существовала реальная причина для страха. Что существовала причина другая, чем ее эмоциональность и чересчур развитое воображение — даже если Гарриет и не знала об этих обстоятельствах.

Я слишком поздно понял то, к чему меня привело мое согласие с ним, но я не мог ответить иначе, как утвердительно.

— Второе — это исчезновение всякого желания вернуться в лавку после инцидента с чайником. Это не поразило вас?

— Нет. Если она была эмоционально неустойчива, испытанный ею шок мог привести к обратным настроениям. Создать бессознательный барьер. Обычно такие люди не любят возвращаться туда, где они испытали нечто неприятное.

— А заметили вы, что после ожога женщина не проводила ее до дверей лавки? И это было первый раз, когда она не сделала этого?

— Я не обратил на это внимание, а что?

— Так. Если применение мази было последним действием, и смерть стала неизбежной, разве нужно мадам Мэндилип, чтобы ее жертва продолжала ходить в лавку, пока ее не убьет яд? Приступ может начаться прямо в лавке и привести к опасным расследованиям. Поэтому умнее было сделать так, чтобы жертва потеряла всякий интерес к ней, даже чувствовала неприязнь или забывала ее. Это можно легко сделать постгипнотическим внушением. А мадам Мэндилип имела для этого все возможности. Разве всё это не объясняет поведения Гарриет?

— Да, — сознался я.

— И поэтому женщина не пошла к двери с Гарриет. Ее план удался. Всё, кончено. Она внушила то, что хотела. Контакт с Гарриет был не нужен. Она выпускает ее без сопровождения. Показательно для окончания всего!..

Он сидел задумавшись.

— Нет нужды опять встречаться с Гарриет, — прошептал он, — до ее смерти…

Я вздрогнул.

— Что вы хотите этим сказать?

— Неважно, — ответил он.

Он подошел к обгорелому месту на полу и поднял почерневшие кристаллы. Потом подошел к столу и посмотрел на гротескную фигуру с ребрами скелета.

— Интересно, как подействует на него огонь, — сказал он и хотел поднять скелет. Он прилип к столу, и Брэйлу пришлось его сильно дернуть. Раздался резкий металлический звук, и он уронил его с испуганным восклицанием.

Вещь упала на пол. Минуту она извивалась как живая. И, наконец, раскрутилась в единую проволоку, из которой была искусно свернута. Раскрутившись, она еще некоторое время скользила по полу, как змея, затем остановилась, вздрагивая.

Мы посмотрели на стол.

Вещество, напоминающее скрюченное, плоское, безголовое тело, исчезло. На его месте появился слой тонкой серой пыли, которая некоторое время клубилась и шевелилась, как от ветра, а затем тоже исчезла.

Глава 10

Шапочка сиделки и лестница ведьмы

Она умеет отделываться от улик, — засмеялся Брэйл, но в его смехе не было ничего веселого.

Я промолчал. Эту же мысль я скрыл от Мак Канна, когда исчезла голова куклы. Избегая дальнейших разговоров на эту тему, мы отправились повидать Рикори. У дверей стояли два новых телохранителя. Они вежливо поднялись и поговорили с нами. Мы тихо вошли. Рикори спал. Он дышал легко, спокойно в здоровом сне. Комната была в конце здания, и окна выходили в небольшой садик. Оба моих дома старомодны: толстые лозы вирджинского винограда оплетают их задние фасады.

Я приказал установить экран у лампы, чтобы на Рикори падал слабый свет, и предупредил телохранителей, что выздоровление их босса зависит в значительной степени от тишины. Я пригласил Брэйла к обеду, затем попросил его навестить пациентов в госпитале и вызвать меня, если появится необходимость. Мне хотелось быть дома в момент пробуждения Рикори.

Мы почти кончили обед, когда зазвонил телефон. Подошел Брэйл.

— Мак Канн, — сказал он.

— Алло, Мак Канн, говорит доктор Лоуэлл.

— Как босс?

— Лучше. Я ожидаю, что он проснется и сможет говорить, — ответил я и внимательно прислушался, стараясь уловить, какая будет его реакция на это сообщение.

— Это чудесно, док!

Я не мог уловить в его тоне ничего, кроме глубокого удовлетворения.

— Слушайте, док, я видел Молли и узнал кое-что. Зашел к ней сразу же от вас. Застал Джилмора, ее мужа, дома, и это дало возможность мне пригласить ее покататься. Мы оставили Джима с ребенком…

— Знала она о смерти Питерса? — перебил я его.

— Нет. И я ей не сказал. Теперь слушайте. Я сказал вам: Горти… Как кто? Да, мисс Дорнили — девушка Джима Уилсона. Да. Дадите вы мне говорить, наконец? Я вам сказал, что Горти любила ребенка Молли. В начале прошлого месяца Горти явилась с красавицей куклой для девочки. У нее была поранена рука, и она сказала, что повредила ее там же, где достала куклу. Женщина устроила ей это. Что? Рану? Нет, куклу. Слушайте, док, неужели я неясно говорю? Да, она повредила себе руку там, где достала куклу. Это я и говорю. Женщина наложила ей повязку. Она подарила ей куклу, потому что Горти показалась ей хорошенькой и согласилась позировать ей. Да, позировать ей для статуэтки или что-то в этом роде. Горти это очень польстило, и она страшно расхваливала эту даму. Да. Через неделю после этого Том — это Питерс — зашел к Молли и увидел куклу. Она понравилась Тому, он даже приревновал девочку к Горти и спросил, где она ее достала. Она дала ему адрес мадам Мэндилип, и Том сказал, что кукле нужна компания и решил достать куклу-мальчика. Молли спросила, сколько он заплатил за нее. Она не сказала, что Горти заплатила тем, что позировала. Молли говорит, что Том смутился, но ответил, что плата за куклу его не разорила. Тогда она стала шутить, спрашивая, не нашла ли мастерица кукол его достаточно хорошеньким, чтобы позировать ей, но девочка в эго время закапризничала, и она отвлеклась, не получив ответа. Том не показывался до первых чисел этого месяца. Когда он пришел, на руке у него была повязка, и Молли шутя спросила, не поранил ли он руку там же, где достал куклу. Он удивился и сказал: «Да, но какого черта ты знаешь об этом?» Да, да, она говорит, что он так ее спросил. Что? Завязали ли ему руку у мадам Мэндилип? Какого черта? Нет, я не знаю. Может быть, Молли не сказала, а я не спрашивал… Слушайте, док, я вам говорю, что Молли не дура. Мне пришлось потратить два часа, чтобы узнать у нее всё это. Говорил о том, о другом, опять возвращался к старому, как будто просто хотел поболтать. Но я боялся задавать слишком много вопросов… Что? Да, док. Да, я сам думаю, что всё это глупо. Но, повторяю, что я всё-таки боялся зайти слишком далеко. Молли слишком умна… Да, и когда Рикори был у нее вчера, он, видимо, применял ту же тактику. Он восхищался куклами и спрашивал ее, где она достала и сколько они стоили и т. д. Вспомните, я говорил вам, что оставался в машине, когда он был у нее. После этого он приехал домой, звонил по телефону, а потом отправился к этой бабе-яге… Да, это всё. Что-нибудь это значит?.. Да?.. Тогда здорово!..

Он помолчал минуты две, но не вещал трубки. Я спросил:

— Ты слушаешь, Мак Канн?

— Да. Я думал… мне бы хотелось быть с вами, когда босс проснется. Но мне нужно съездить удостовериться, как мои люди смотрят за этими коровами Мэндилип. Может быть, попозже я заеду к вам. Всего!

Я медленно подошел к Брэйлу, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. Я повторил ему всё, что сказал мне Мак Канн, очень точно. Он не перебивал меня. Когда я кончил, он спокойно сказал:

— Гортензия Дорнили отправляется к старухе Мэндилип, ей дают куклу, просят позировать, ранят ее, затем лечат рану. И она умирает. Питерс тоже отправляется к ней же. Тоже получает куклу, его тоже ранят там, и, видимо, лечат, и он умирает, как Гортензия. Вы видели куклу, для которой он, вероятно, позировал. Гарриет прошла через то же самое. И умерла, как Гортензия и Питерс. Что же теперь?

Я вдруг почувствовал себя старым и утомленным. Не очень приятно видеть и чувствовать, как рушится знакомый, организованный по определенным законам окружающий мир с изученными причинами и явлениями. Я сказал устало:

— Я не знаю…

Он встал и погладил меня по плечу.

— Поспите немного. Сестра позовет вас, если проснется Рикори. Мы доберемся до сути этой ловушки.

— Если даже сами в нее попадем, — сказал я и улыбнулся.

— Даже если сами должны будем попасть в нее, — повторил он, но не улыбнулся.

После ухода Брэйла я долго сидел, глубоко задумавшись. Затем, решив отвлечься от своих мыслей, попытался читать. Но я был так выбит из колеи, что не мог сосредоточиться. Мой кабинет так же, как комната Рикори, выходит окнами а маленький садик. Я подошел к окну — стал смотреть в него, не видя ничего. Резче, чем когда-либо, я чувствовал себя стоящим перед запертой дверью, которую жизненно важно было открыть. Я вернулся в кабинет и удивился, обнаружив, что было уже около десяти часов. Я погасил свет и лег на кушетку. Почти тотчас же я уснул. Проснулся неожиданно, вздрогнув, как будто кто-то сказал мне что-то громкое прямо в ухо. Я сел, прислушиваясь. Кругом была полная тишина. И вдруг я понял, что тишина была какой-то странной, необычной и давящей. Какая-то густая и мертвая тишина заполняла мой кабинет, и ни один звук снаружи не мог пробиться через нее. Я вскочил на ноги и включил свет. Тишина, казалось, стала изливаться из комнаты, как что-то материальное. Но медленно. Теперь я мог слышать тиканье моих часов. Я нетерпеливо тряхнул головой и подошел к окну. Я нагнулся над подоконником и высунулся, чтобы глотнуть свежего воздуха. Потом высунулся еще больше, чтобы взглянуть на окно комнаты Рикори, и при этом оперся рукой на ствол виноградной лозы и вдруг почувствовал, что она слегка дрожит, как будто кто-то осторожно трясет ее или как будто какое-то маленькое животное осторожно взбирается по ней.

Окно комнаты Рикори вдруг осветилось. Позади я услышал тревожный звонок, который говорил о необходимости спешить на помощь. Я бросился из кабинета вверх по лестнице и по коридору. Я увидел, что стражи не стоят у дверей Рикори. Дверь была распахнута. Я остановился на пороге ошеломленный. Один из стражников нагнулся над окном с автоматом в руках. Другой склонился над телом, лежащим на полу. Пистолет его был направлен на меня. За столом сидела сиделка, голова ее покоилась на груди. Она спала или была без сознания. На кровати никого не было. Тело на полу принадлежало Рикори. Телохранитель опустил оружие. Я нагнулся над Рикори. Он лежал лицом вниз, в нескольких футах от кровати. Я перевернул его. Лицо его было смертельно бледно, но сердце билось.

— Помогите мне положить его на кровать, — сказал я охраннику, — и заприте дверь.

Он молча повиновался. Человек у окна спросил сквозь зубы, продолжая смотреть в окно:

— Босс умер?

— Не совсем, — ответил я и выругался, что вообще делал крайне редко. — Что вы, черт бы вас побрал, мерзавцев, за сторожа?!

Человек, запиравший дверь, невесело засмеялся.

— Тут есть много, о чем стоит спрашивать, док.

И он взглянул на сиделку. Она всё еще сидела в расслабленной позе спящей или находящейся без сознания. Я снял с Рикори пижаму и начал детальное обследование его тела. Никаких следов на нем не было. Я послал за адреналином, сделал инъекцию, затем занялся сиделкой. Я стал трясти ее, но она не просыпалась. Я поднял ее веки, зрачки были сужены. Я поднес к ее глазам яркий свет, но они на это не реагировали. Пульс и дыхание были слабы, но не опасны. Я оставил ее в покое и обратился к сторожам.

— Что случилось?

Они смущенно посмотрели друг на друга. Стоящий у окна махнул рукой, как бы приглашая своего товарища говорить. Тот сказал:

— Мы сидели в коридоре. Вдруг в доме наступила какая-то проклятая тишина. Я сказал Джеку: «Похоже, что по всему дому установлены глушители». Он ответил: «Да». Мы сидели, прислушиваясь. Вдруг услышали звук из комнаты, как бы от падения тела с кровати. Ворвались в комнату. Увидели босса в таком виде, в каком вы его застали. Сиделка спала на своем месте. Мы позвонили и услышали ваши шаги. Это всё, Джек?

— Да, — ответил тот, — я полагаю, что всё.

Я посмотрел на него подозрительно.

— Ты полагаешь, что это всё? Что ты хочешь сказать этим «я полагаю»?

Они снова переглянулись.

— Давай, валяй всё, Билл, — сказал Джек.

— Черт, он ведь не поверит, — ответил тот.

— И никто не поверит. Тем не менее расскажи.

Билл сказал:

— Когда мы ворвались в дверь, то заметили что-то похожее на пару дерущихся кошек на подоконнике. Босс лежал на полу. Мы схватились за пистолеты, но боялись стрелять, так как вы сказали нам, что шум может убить босса. Затем мы услышали странный звук, будто кто-то играл на флейте за окном. Два существа разъединились и бросились в окно. Мы подбежали к окну, но ничего не увидели.

— Вы видели какие-то существа на подоконнике. На что они были похожи?

— Скажи, Джек!

— На кукол!

Дрожь пробежала по моей спине. Это был ответ, которого я ожидал и боялся. Выпрыгнули в окно! Я вспомнил, как дрожала лоза, когда я взялся за нее. Билл посмотрел на меня, и рот его закрылся.

— Господи, Джек, — прошептал он. — Он верит этому!

Я заставил себя заговорить.

— Какие это были куклы?

Джек, стоявший у окна, ответил охотнее:

— Одну мы не рассмотрели. Другая была совсем как одна из наших сестер, если ее уменьшить до двух футов.

Одна из моих сестер… Уолтерс! Я почувствовал слабость и опустился на край кровати Рикори.

Что-то белое у кровати привлекло мое внимание. Я тупо смотрел на эту вещь несколько минут, потом нагнулся и поднял ее. Это была шапочка сестры милосердия, маленькая копия той, которую носила Уолтерс и которые носят сестры в госпитале. Она была как раз таких размеров, какой нужен для двухфутовой куклы…

Там лежало еще что-то… Я поднял. Это была веревочка с узелками из волос. Светлые пепельные волосы… Девять сложных узелков, расположенных на разных расстояниях друг от друга.

Билл стоял, глядя на меня с тревогой.

Он спросил:

— Хотите я позову ваших людей, док?

— Постарайтесь найти Мак Канна, — попросил я, затем обернулся к Джеку:

— Заприте окна и опустите гардины. Заприте дверь.

Билл позвонил по телефону. Сунув шапочку и веревочку в карман, я подошел к сиделке. К ней начинало возвращаться сознание, и через две минуты мне удалось разбудить ее. Сначала она ничего не понимала, затем встревожилась и вскочила.

— Я не видела, как вы вошли, доктор. Неужели я заснула, доктор? Что случилось? — она схватилась за горло.

— Я надеюсь, что вы нам об этом расскажете, — сказал я мягко.

Она взглянула на меня с удивлением.

— Я не знаю… стало вдруг очень тихо… Мне показалось, что-то шевелится на подоконнике… Затем появился какой-то странный свет… и затем я увидела вас, доктор.

Я спросил:

— Не можете ли вспомнить что-нибудь о том, что вы видели на окне? Малейшую деталь, малейшее указание. Пожалуйста, попытайтесь!

Она ответила медленно:

— Там было что-то белое… что-то… что-то наблюдало за мной. Затем появился свет… запах цветов… это всё!

Билл повесил трубку.

— Всё в порядке, док! Пошли за Мак Канном. Что теперь?

— Мисс Батлер, — сказал я сестре. — Я заменю вас сегодня. Идите спать. Я хочу, чтобы вы выспались. Я вам советую принять… — я сказал ей название лекарства.

— Вы не сердитесь? Вы не считаете, что я недобросовестная?

— Нет, нет, — я улыбнулся и погладил ее по плечу. — Просто произошли некоторые серьезные изменения в состоянии больного, это всё. Не задавайте вопросов.

Я проводил ее до двери.

— Делайте так, как я сказал вам, — проговорил я и запер за ней дверь.

Я сел около Рикори. «Шок, который он испытал, должен пройти или убить его», — подумал я мрачно.

Вдруг легкая дрожь пробежала по его телу. Одна рука со сжатым кулаком начала медленно подниматься. Губы шевелились. Он заговорил по-итальянски так быстро, что я не мог уловить ни одного слова. Рука упала. Я встал. Паралич прошел. Он мог двигаться и говорить. Но вернется ли к нему сознание? Это станет ясно через несколько часов. Я больше ничего не мог сделать.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я обоим ребятам. — Неважно, что то, что я вам скажу, может показаться странным, всё равно вы должны повиноваться мне даже в мелочах — от этого зависит жизнь Рикори. Я хочу, что бы один из вас сел позади меня, у стола, а другой около Рикори, в головах кровати, между ним и мной. Если я засну, а один из вас будет бодрствовать, — разбудите меня. Если вы заметите какое-нибудь изменение в его состоянии, немедленно разбудите меня. Ясно?

Они ответили: — Ладно!

— Очень хорошо. Теперь самое важное: вы должны еще внимательно наблюдать за мной. Тот, кто сидит позади меня, не должен сводить с меня глаз. Если я пойду к вашему боссу, я могу сделать три вещи: послушать его сердце и дыхание, поднять его веки, измерить температуру. Конечно, если он будет в таком же состоянии, как сейчас. Если вам покажется, что я хочу его разбудить или сделать что-нибудь другое, — остановите меня. Если я буду сопротивляться, свяжите меня и заткните мне рот… хотя нет, не затыкайте, а слушайте, что я буду говорить, и запоминайте всё. Затем позвоните доктору Брэйлу. Вот его телефон.

Я записал и отдал записку.

— Не вредите мне больше, чем это необходимо, — сказал я, и они засмеялись, переглянулись в явном недоумении.

— Если вы так говорите, док… — начал с сомнением Билл.

— Я так говорю. Не рассуждайте. Если вы будете грубы со мной, я не обижусь.

Я потушил все лампы, за исключением той, которая стояла на столике сиделки. Я вытянулся на стуле и установил лампу так, чтобы мое лицо было хорошо видно. Маленькую белую шапочку, которую я поднял с пола и которая так потрясла меня, я вынул из кармана и положил в ящик стола. Джек сел около Рикори. Билл придвинул стул и сел напротив меня. Я засунул руку в карман и взял веревочку с узелками, закрыл глаза, постарался ни о чем не думать. Оставив хотя бы на время мои концепции о здравом смысле и порядке в этом мире, я решил дать мадам Мэндилип все возможные шансы действовать.

Сквозь сон я услышал, как пробил час ночи. Я заснул.

Где-то дул ветер. Он схватил меня и унес. Я не имел тела или какой-нибудь формы. И, всё же я существовал. Что-то бесформенное, но чувствующее, кружащееся по воле ветра. Я уносился в бесконечное пространство, бестелесный, нематериальный, я знал всё-таки, что я существую, больше того, я обладал какой-то неземной жизненностью. Я ревел вместе с ветром, в нечеловеческом ликовании. Ветер принес меня обратно из неизмеримых пространств.

Казалось, я проснулся и пульс странной жизненности всё еще пронизывал меня… Ах! Там на кровати было что-то, что я должен уничтожить… Убить, чтобы этот пульс не замер… должен убить, чтобы ветер подхватил меня снова, унес, дал бы мне свою энергию… но осторожнее… осторожнее… вот тут, в горло, под ухом… в это место я должен вонзить… затем снова улететь с ветром… туда, где бьется пульс… что держит меня? Осторожнее… Осторожнее…

— Я хочу измерить его температуру.

Теперь один быстрый прыжок — и в горло, в то место, где бьется пульс.

— Нет не этим!

Кто это сказал? Всё еще держат меня! Ярость, всепоглощающая в своем бессилии… темнота и звук удаляющегося ветра!

Я услышал голос:

— Стукни его снова, Билл, но не очень сильно. Он приходит в себя.

Я почувствовал сильный удар по лицу. Танцующий туман рассеялся. Я стоял на полпути между столиком сиделки и кроватью Рикори. Джек держал мои руки. Рука Билла всё еще была поднята. Я что-то крепко сжимал в руке. Я посмотрел. Это был большой скальпель, отточенный, как бритва.

Я уронил его и сказал спокойно: — Теперь всё с порядке, вы можете отпустить меня!

Билл не сказал ничего. Его товарищ не отпустил моих рук. Я посмотрел на них внимательно и увидел, что лица обоих землисто-серые. Я сказал:

— Это было то, чего я ожидал. Поэтому я дал вам соответствующие инструкции. Всё кончено. Вы можете направить на меня свое оружие, если желаете.

Джек отпустил мои руки. Я пощупал свое лицо и сказал мягко:

— Вы стукнули меня довольно сильно, Билл!

Он ответил: — Если бы вы видели ваше собственное лицо, док, вы бы не удивились тому, что я ударил изо всей силы.

Я кивнул, прекрасно понимая теперь демонический характер испытываемой радости. Я спросил:

— Что я делал?

Билл сказал:

— Вы проснулись, сидели несколько минут, глядя на начальника. Затем вы вынули что-то из ящика стола и встали. Вы сказали, что хотите измерить температуру. Вы были уже на полпути, когда мы заметили, что у вас в руках. Я закричал: «Нет! Не этим!», а Джек схватил вас. После этого вы словно обезумели. И мне пришлось стукнуть вас. Всё!

Я снова кивнул. Затем вынул из своего кармана веревочку с узелками, сплетенную из светлых женских волос, положил ее на поднос и поднес к ней спичку. Она начала гореть, извиваясь, как маленькая змея. При этом крошечные узелки сами развязывались… На подносе образовалась кучка золы.

— Я думаю, что сегодня никаких беспокойств больше не будет, — сказал я, — но всё-таки будьте осторожны, как всегда. — Я снова упал на стул и закрыл глаза.

Да, Брэйл не показал мне души, но я поверил в мадам Мэндилип.

Глава 11

Кукла убивает

Конец ночи я спал крепко и без снов. Проснулся я, как всегда, в семь. Телохранители не спали. Я спросил, не слышно ли было чего-нибудь от Мак Канна, и они ответили отрицательно. Я немного удивился, но они, казалось, не придавали этому особого значения. Они должны были скоро смениться, и я предупредил их о необходимости молчать и никому ничего не рассказывать, кроме Мак Канна, о ночных происшествиях. Напомнил им, что никто их рассказам и не поверит. Они серьезно уверили меня, что будут молчать. Я сказал им, что хочу, чтобы сторожа оставались внутри комнаты до тех пор, пока это необходимо.

Рикори спал крепко и спокойно. Его состояние во всех отношениях было вполне удовлетворительным. Я подумал, что второй шок как бы противодействовал первому. Когда он проснется, он сможет говорить и двигаться. Я сказал об этом его телохранителям. Я видел, что они горят желанием задать ряд вопросов. Я дал им понять, что не собираюсь отвечать.

В восемь часов явилась дневная сиделка и очень удивилась, увидев, что Батлер спит, а я замещаю ее. Я ничего ей не объяснил, сказав просто, что телохранители будут теперь дежурить в комнате, а не в коридоре.

В десять тридцать Брэйл забежал ко мне поздороваться и доложил о больных. Я выслушал его и затем рассказал о ночных делах, умолчав при этом о шапочке сиделки и о моем печальном опыте.

Брэйл сконцентрировал бы всё свое внимание на этой шапочке. Я сильно подозревал, что он был влюблен в Уолтерс и что я не смогу удержать его от визита к кукольной мастерице. Обычно очень упрямый, в этом деле он никого не послушался бы. Это было бы опасно для него, а его наблюдения не имели бы никакой цены для меня. Кроме того, если бы он знал о моем опыте, он отказался бы оставлять меня одного. А это помешало бы моему решению увидеть мадам Мэндилип — наедине, — за исключением Мак Канна, наблюдавшего за мной извне.

Что может получиться из этого свидания, я не мог предугадать. Но ясно, что только это могло спасти мое самоуважение. Признать, что всё, что случилось, было колдовством, волшебством, сверхъестественным — значило сдаться на милость суеверия. Ничего на свете нет сверхъестественного. Если что-либо и существует, оно должно подчиняться естественным законам. Мы можем не знать этих законов — тем не менее они существуют. Если мадам Мэндилип обладает какими-то неизвестными знаниями, это заставляет меня, как представителя науки, собрать все возможные сведения об этом. Тем более, что я недавно так полно ответил на проявление силы этих знаний. То, что я мог заранее предугадать ее технику, давало мне приятное чувство силы в себе. Во всяком случае я должен был ее увидеть. Это был день моих консультаций, так что я не мог выйти из госпиталя раньше двух часов дня. Я попросил Брэйла остаться ка дежурстве на несколько часов после двух.

Около двух сиделка позвонила и сообщила, что Рикори проснулся, может говорить и спрашивает меня.

Он улыбнулся мне, когда я вошел в комнату. Когда я стал слушать его пульс, он сказал:

— Я думаю, что вы спасли больше, чем мою жизнь, доктор Лоуэлл. Благодарю вас. Я этого не забуду.

Немного цветисто, но это в его характере. Это показывало, что мозг его работает нормально. Я успокоился.

— Да, вы были плохи!

Я погладил его руку. Он прошептал:

— Были еще случаи смертей?

Мне хотелось узнать, помнит ли он что-нибудь о том вечере. Я ответил:

— Нет. Но вы потеряли много сил с тех пор, как Мак Канн привез вас сюда. Я не хочу, чтобы вы много разговаривали сегодня. — И я добавил обычным голосом: — Нет, ничего не случилось. О да, вы упали с кровати сегодня утром, помните?

Он посмотрел на людей и потом снова на меня. И сказал:

— Я слаб. Я очень слаб. Вы должны очень быстро поставить меня на ноги.

— Вы будете сидеть через два дня.

— Меньше, чем через два дня, я должен встать и выйти. Есть одна вещь, которую я должен сделать. Я не могу ждать!

Я не хотел, чтобы он волновался. Я оставил попытку узнать, что было в машине. Я сказал решительно:

— Это будет зависеть только от вас. Не нужно волноваться. Вы должны слушаться меня. Я должен оставить вас. Я дам распоряжение о вашем питании. Кроме того, я хочу, чтобы ваши ребята остались в комнате.

Он возразил:

— И тем не менее вы хотите уверить, что ничего не случилось!

— Я хочу, чтобы ничего не случилось. — Я наклонился над ним и сказал очень тихо: — Мак Канн поместил людей вокруг жилища Мэндилип. Она не сможет убивать!

Он ответил:

— Но ее слуги способнее моих!

Я внимательно взглянул на него. Глаза его были непроницаемы. Я пошел в свой кабинет в глубокой задумчивости. Что знал Рикори?

В одиннадцать часов Мак Канн позвонил мне по телефону. Я был так рад услышать его голос, что даже рассердился.

— Где вы были? — начал я.

— Слушайте, док. Я у Молли, сестры Питерса, приходите скорей.

Это требование еще больше раздражило меня.

— Не сейчас, — ответил я. — Сейчас мое служебное время. Я буду свободен только с двух.

— А не можете вы всё-таки приехать? Что-то случилось… Я не знаю, что делать!

В его голосе слышалось отчаяние.

— Что случилось? — спросил я.

— Я не могу сказать вам по те… — голос понизился, стал мягким, я слышал, как он сказал: «Успокойся, Молли, это не поможет», а затем обратился ко мне: — Ну, хорошо, приезжайте, как только сможете, док. Я подожду. Запишите адрес.

Затем, после того, как он продиктовал мне адрес, я услышал, как он сказал: «Оставь это, Молли, я не уйду от тебя!»

Он резко оборвал разговор и повесил трубку. Я вернулся к своему столу обеспокоенный. Он не спросил меня о Рикори. Это само по себе было тревожным признаком… Молли?.. Сестра Питерса, конечно! Может быть, она узнала о смерти брата и ей стало плохо? Я вспомнил, что Рикори говорил мне о том, что она ждет ребенка. Нет, я чувствовал, что паника Мак Канна вызвана чем-то большим, чем это. Я чувствовал себя всё более и более обеспокоенным. Я посмотрел на список вызовов. Серьезных случаев среди них не было. Я сказал секретарю, чтобы он им позвонил и отсрочил мои визиты. Я заказал машину и дал адрес Молли шоферу. Мак Канн встретил меня на пороге.

Лицо его похудело и осунулось, в глазах сквозила загнанность. Он молча пропустил меня через гостиную. Я прошел через нее, открыл дверь и увидел женщину с плачущим ребенком на руках. Он провел меня в спальню и подвел к кровати. На ней лежал мужчина, закрытый покрывалом до подбородка. Я нагнулся над ним, попробовал пульс, послушал сердце. Он был мертв. Он был давно уже мертв. Мак Канн сказал:

— Муж Молли. Осмотрите его так, как вы осматривали босса.

Я почувствовал исключительно неприятное чувство, будто какая-то рука специально направляла меня от Питерса к Уолтерс, затем к Рикори и, наконец, к этому, лежащему передо мной… Когда же это прекратится?

Я раздел мужчину, вынул из сумки увеличительное стекло и зонды. Я осмотрел всё тело, дюйм за дюймом, начиная от области сердца. Ничего… нигде ничего… Я перевернул тело. Сейчас же в основании черепа я увидел крошечную точку. Я вынул самый тонкий зонд и ввел его в ранку. И опять у меня появилось ощущение бесконечного повторения… Зонд свободно скользнул в отверстие. Я слегка пошевелил им.

Что-то вроде длинной тонкой иглы было введено в то место, где позвоночник соединяется с черепом. Случайно, а может быть, потому, что игла дико вращалась, чтобы порвать нервные пути, случился паралич дыхания, и это вызвало моментальную смерть. Я вынул зонд и повернулся к Мак Канну.

— Этот человек убит, — сказал я. — Убит тем же типом оружия, от которого пострадал и Рикори. Но на этот раз было сделано более умело. Он никогда не вернется к жизни, как Рикори.

— Да? — спокойно сказал Мак Канн. — И мы с Полем были при нем, когда это случилось. А с этим человеком были только его жена и ребенок. Как вы теперь поступите? Скажете, что они убили его, как вы сказали, что мы с Полем убили хозяина?

Я спросил:

— Что ты об этом знаешь, Мак Канн? И как ты попал сюда? Случайно?'

Он терпеливо ответил:

— Я не был здесь, когда это случилось, если вы хотите это знать. Это случилось в два часа. Молли позвонила мне час тому назад, и вот я оказался здесь.

— Ей повезло больше, чем мне, — сухо сказал я. — Ребята Рикори пытались разыскать вас с часу ночи.

— Я знаю. Но я не знал этого до того, как Молли позвонила мне. А если вы хотите знать, что я делал всю ночь, — я скажу вам. Я ходил по делам босса и вашим. Во-первых, я хотел увидеть, где племянница этой дикой кошки держит свой маленький автомобиль. Я нашел — но поздно.

— Ну, а люди, которые должны были наблюдать?

— Слушайте, док, поговорите с Молли. Я боюсь за нее. Ее поддерживает только то, что я говорил ей о вас.

— Пойдем к ней, — сказал я.

Мы вернулись в комнату с женщиной и плачущим ребенком. Женщине было не более 27–28 лет. При обычных обстоятельствах она была бы очень хороша.

Теперь лицо ее было измучено и смертельно бледно, глаза полны ужаса, ужаса на границе с сумашествием. Она поглядела на меня, не видя, всё время растирая губы кончиками пальцев. Девочка лет четырех продолжала беспрерывно плакать. Мак Канн встряхнул женщину за плечо.

— Кончи это, Молли! — сказал он грубо, но с жалостью. — Вот док.

Женщина посмотрела на меня внимательно и спросила немедленно, со слабой тенью неверия:

— Он умер?

Она прочла ответ на моем лице и закричала: — О Джони, Джони, родной! Умер!

Она взяла на руки ребенка и сказала почти спокойно:

— Джони ушел, дорогая. Дедли нужно уехать. Не плачь, крошка, мы скоро увидимся с ним.

Мне бы хотелось, чтобы она заплакала. Этот глубокий страх, не оставляющий ее глаз, был слишком силен, он как бы закрывал все выходы для горя. Ее мозг не мог вынести такого напряжения в течение длительного времени.

— Мак Канн, — прошептал я, — скажи что-нибудь, сделай что-нибудь ей, чтобы хоть немного ее подбодрить или отвлечь. Сделай так, чтобы она сильно рассердилась или расплакалась. Всё равно что.

Он кивнул. Выхватил ребенка из ее рук и спрятал у себя за спиной, затем близко наклонился к женщине и сказал ей грубо:

— Ну-ка скажи начистоту, Молли, почему ты убила Джона?

На минуту она замерла, не понимая. Затем вся вздрогнула. Ужас исчез из ее глаз, и они заблестели от бешенства. Она бросилась на Мак Канна и принялась его бить кулаками по лицу. Я поймал ее руки. Ребенок кричал.

Напряжение ее тела ослабло, руки бессильно опустились. Она соскользнула на пол и положила голову на колени. И слезы пришли. Мак Канн хотел поднять ее и успокоить. Я остановил его.

— Пусть поплачет. Для нее это лучше.

Немного погодя она взглянула на Мак Канна и сказала тихо:

— Ты ведь не думаешь этого, Дан?

Он ответил:

— Нет. Я знаю, что это не ты сделала, Молли. Но теперь ты должна всё рассказать доку, и скорей. У нас с ним много дел.

Она спросила довольно спокойно:

— Вы будете задавать мне вопросы, доктор? Или мне просто рассказать вам, что случилось?

Мак Канн сказал:

— Расскажи ему так, как ты рассказала мне. Начни с куклы.

Я сказал:

— Это правильно. Расскажите мне всё. Если у меня будут вопросы, я задам их потом.

Она начала:

— Вчера перед обедом Дан приехал и повез меня покататься. Обычно Джон не приходит… не приходил домой до шести. Но вчера он беспокоился обо мне и приехал домой рано, около трех часов. Он любит… Он любил Дана и настоял, чтобы я поехала. Я вернулась около шести.

«Пока ты отсутствовала, Молли, дочурке прислали подарок, — сказал он. — Это опять кукла. Я уверен, что ее прислал опять Том». Том — это мой брат. На столе стояла большая коробка. Я открыла крышку. Там лежала чудеснейшая кукла. Совершенная вещь. Маленькая девочка, но не ребенок, а уже лет четырнадцати. Одета ученицей, с книгами через плечо, около 30 сантиметров длиной, прелестная вещь. Прекраснейшее личико, как у ангелочка. Джон сказал: «Адрес был твой, Молли, я подумал, что там были цветы, и вскрыл посылку. Просто будто она сейчас заговорит, правда? Я уверен, что это то, что называют куклой-портретом. Наверное, она сделана с живой модели».

Я тоже решила, что куклу прислал Том, так как он и раньше подарил маленькой Молли куклу. А моя подруга… которая умерла… достала в том же месте и рассказала, что женщина, которая делала их, попросила позировать для нее. Но я спросила Джона: «А не было ли там записки, или карточки, или чего-нибудь в этом роде?» Он сказал: «Нет… О, да, там была странная вещь. Что это такое? Я, видимо, засунул ее в карман». Он порылся в кармане и вытащил веревочку, На ней были узелки, и она была сделана из волос. Я сказала: «Удивляюсь, что пришло в голову Тому?» Джон положил ее обратно в карман и забыл о ней.

Маленькая Молли спала. Мы поставили куклу так, чтобы она сразу могла увидеть ее, как только проснется. Как только она ее увидела, она не могла от нее оторваться. Мы пообедали, а Молли всё играла с куклой. Когда она легла спать, я хотела забрать куклу, но она заплакала, и я положила куклу рядом с ней в кроватку. Мы поиграли в карты до одиннадцати, а затем стали собираться спать, Молли спит беспокойно, поэтому мы укладываем ее в низкой колыбельке на случай, если она упадет. Колыбелька стоит в спальне, в углу около окна. Мы постояли и посмотрели на Молли, как всегда. Она крепко спала, обняв куклу, голова куклы лежала у нее на плечике.

Джон сказал: «Господи, Молли, эта кукла выглядит такой же живой, как дочурка. Я бы не удивился, если бы она встала и пошла. Для нее позировала прелестная девчушка».

И это было так. У нее было прелестное, доброе, маленькое личико. О! Доктор Лоуэлл, это так ужасно!.. Так ужасно…

Я увидел, что страх опять появляется у нее в глазах.

Мак Канн сказал:

— Держись, Молли!

— Я всё пыталась отобрать куклу. Она была так хороша, что я боялась, что девочка во сне может придавить ее и испортить, но она крепко держала ее, а мне не хотелось будить ребенка. Когда мы раздевались, Джон вынул из кармана волосяную веревочку.

«Странная веревочка, — сказал он. — Когда увидишь Тома, спроси его, зачем она ему нужна?»

Он сунул ее в ящик стола, стоящего у кровати. Вскоре после этого он заснул. Потом заснула и я…

Потом я вдруг проснулась… или думала, что проснулась… я не знаю, спала ли я и мне снилось… Это должен был быть сон… и всё же… О, Господи! Джон умер… Я слушала, как он умирал…

Снова брызнули слезы. Затем:

— Если я проснулась, то от страшной тишины. И всё-таки мне кажется, что это было во сне. Не может быть такой тишины… разве только во сне. Мы живем на втором этаже, и к нам всегда доносятся звуки с улицы. А тут — никакого звука. Как будто весь мир онемел. Я сидела, думала, прислушивалась…

Жадно слушала, пытаясь уловить хоть малейший шум. Я даже не слышала дыхания Джона. Я была испугана, так как в этой тишине было что-то ужасающее. Мне хотелось нагнуться над Джоном, дотронуться до него, разбудить его. Но я не могла двинуться, не могла пошевелить пальцем. Я попыталась позвать Джона, крикнула… и не могла. Занавеси на окнах были частично опущены. Слабый свет проникал из-под них с улицы, и вдруг он исчез. Комната погрузилась во мрак… И затем появился зеленый свет. Сначала он был слабым. Он появился снаружи. Он был в самой комнате. Он слегка разгорался и угасал. Но после каждого угасания он становился ярче. Он был зеленоватым, как чистая морская вода. Наконец он перестал угасать. Он освещал всё, но это не был свет. Он не был ярким. Он как бы сиял. И он был везде: под столом, под стульями… то есть он не давал тени. Я могла видеть всё в комнате. Я могла видеть девочку в колыбельке, голову куклы на ее плече… И вдруг кукла пошевелилась! Она повернула голову, как бы прислушиваясь к дыханию ребенка. Она положила свои маленькие ручки на руку девочки. Рука девочки упала. Теперь я была уверена, что это сон… Странная тишина. Странный зеленый свет. И это… Кукла перелезла через сетку колыбельки и упала на пол. Затем добежала вприпрыжку до кровати, как ребенок, таща за собой свои учебники на ремешке. Она поворачивала свою головку во все стороны, как любопытное дитя. Она увидела туалетный стол, села на край стола и начала любоваться собой в зеркале. Она прихорашивалась, вертелась, рассматривала себя то через левое, то через правое плечо.

Я подумала: «Какой странный, фантастический сон!» И затем я подумала: «Мне снится всё это потому, что Джон сказал, что кукла как живая, и он не удивился бы, если бы она пошла или заговорила. Какая тщеславная кукла! Но я не сплю, иначе я не раздумывала бы о том, почему мне снится сон». Всё это показалось мне такой чепухой, что я засмеялась. Но звука смеха не было. Смех был как бы внутри меня. Она повернулась и посмотрела прямо на меня. Казалось, что кукла услыхала меня. Мне показалось, что сердце остановилось. У меня бывали кошмары, доктор Лоуэлл, но я никогда не видела ничего более ужасного, чем глаза этой куклы. Это были глаза дьявола! Они отливали красным светом. Я хочу сказать, что они фосфоресцировали… как глаза зверя в темноте. Но это была злоба, ужасная злоба. Она потрясла меня. Эти глаза дьявола на ангельском личике. Я не помню, сколько времени она так стояла, глядя на меня. Наконец она спрыгнула вниз и села на край стула, болтая ногами как ребенок и всё еще смотря на меня. Затем медленно и спокойно она подняла обе руки и закинула их за голову. Так же медленно она опустила руки. В одной из них была длинная игла. Как кинжал…

Она спрыгнула на пол, подбежала ко мне, спряталась под кровать. Минута — и она взобралась на кровать и стояла в ногах у Джона, всё еще глядя на меня своими красными глазами.

Я пыталась крикнуть, шевельнуться, разбудить Джона. Я молилась: «Господи! Разбуди его! Господи, разбуди, спаси его!»

Кукла отвернулась от меня. Она стояла и смотрела на Джона. Она стала взбираться вдоль его тела к голове. Я пыталась пошевелить рукой, чтобы схватить ее. И не могла. Кукла исчезла из моего поля зрения.

Затем я услышала ужасный, рыдающий стон… Я почувствовала, как Джон содрогнулся, вытянулся и замер. Потом вздохнул. Я знала, что он умирает… и ничего не могла сделать… и это молчание… и зеленый свет.

Я услышала звук какой-то свирели или флейты с улицы… из-под окон… Я почувствовала какое-то движение.

Кукла запрыгала по полу через комнату и вспрыгнула на подоконник. Она нагнулась, глядя на улицу. Она держала что-то в руке. И я увидела, что это была веревочка с узелками, которую Джон положил в ящик стола…

Я снова услышала звук флейты… кукла выпрыгнула в окно… глаза ее сверкнули красным светом… маленькие руки одно мгновение держались за подоконник… затем исчезли… зеленый свет замигал и исчез. Снова появился свет под занавесью. Тишина, казалось, вытекала из комнаты.

А меня как будто захлестнула волна темноты. Я словно погрузилась в нее. Я смутно слышала, как часы пробили два раза. Когда я снова проснулась или пришла в себя после обморока, я повернулась к Джону. Он лежал рядом так тихо!.. Я дотронулась до него. Он был холодным. Боже мой, каким холодным! Я знала, что он мертв. Доктор, скажите… что было сном, а что правдой?

Я знаю, что кукла не могла убить Джона! Неужели это сама я во сне… убила его?!

Глава 12

Техника мадам Мэндилип

В ее глазах было что-то такое, что запрещало мне говорить правду, поэтому я соврал ей:

— В этом отношении я могу вас успокоить. Ваш муж умер от вполне естественной причины — тромба в мозгу. Мое исследование привело меня к такому выводу. Вы не имеете к этому никакого отношения. Что касается куклы — вы видели просто необычайно яркий сон. Вот и всё. Это случается с нервными людьми.

Она посмотрела на меня так, как будто рада была бы душу свою отдать, чтобы мне поверить. Затем сказала:

— Но я слышала, как он умирал!

— Это весьма возможно, — я принялся за сугубо профессиональное объяснение, которое, как я знал, будет ей совершенно непонятно и поэтому убедительно.

— Вы могли наполовину проснуться, то, что мы называем на границе сознания. Может быть, весь ваш сон был навеян тем, что вы слышали. Ваше подсознание пыталось объяснить звуки, и так зародился весь фантастический сон, который вы рассказывали мне. То, что казалось вам длящимся несколько минут, на самом деле заняло часть секунды — подсознание создает свое собственное время. Это обычное явление. Хлопает дверь или раздается какой-нибудь другой звук, внезапный и резкий, — он будит спящего. Когда он совсем проснется, у него останется воспоминание о каком-то ярком, необычайном сне, который кончился громким звуком. На самом деле сон начался одновременно со звуком. А ему кажется, что сон длился часы. На самом деле он был моментальным, он уместился весь, от начала до конца, в краткий миг между громким звуком и пробуждением.

Она тяжело вздохнула, агония в ее глазах ослабела. Я продолжал:

— И еще есть что-то, о чем вам нужно помнить, — ваше положение. В это время у многих женщин бывают очень реалистические сны, обычно неприятного характера. Иногда даже доходит до галлюцинации…

Она прошептала:

— Это верно. Когда я была беременная маленькой Молли, я видела ужасные сны…

Она задумалась. Сомнение снова появилось на ее лице.

— Но кукла! Кукла-то ведь исчезла! — сказала она.

Я выругал себя за то, что не приготовился к этому и не имел готового ответа. Мак Канн пришел на помощь. Он сказал:

— Конечно, она исчезла, Молли. Я выкинул ее в мусоропровод. После того, что ты мне рассказала, я решил, что лучше тебе ее не видеть.

Она спросила резко:

— Где ты ее нашел? Я искала ее.

— Видимо, ты не была в таком состоянии, чтобы терпеливо поискать, — ответил он. — Я нашел ее в ногах в колыбельке, закрученной в простыню. Выглядело так, будто малышка плясала на ней всю ночь во сне.

Молли сказала задумчиво:

— Она соскользнула к ногам. Кажется, я там не посмотрела.

Я сказал строго, чтобы она не почувствовала сговора между мной и Мак Канном:

— Ты не должен был делать этого, Мак Канн. Если бы ты показал куклу, миссис Джилмор сразу бы почувствовала, что всё это ей приснилось, и была бы избавлена от части своих мучений.

— Но я не подумал, доктор, — голос его звучал виновато. — Я думал так, будет лучше.

— Пойди и поищи ее, — сказал я сердито. Он быстро взглянул на меня. Я кивнул, я надеялся, что он поймет. Через несколько минут он вернулся.

— Пятнадцать минут тому назад мусорный ящик очистили, — доложил он. — Кукла исчезла. Но я нашел вот что.

Он держал в руках связочку миниатюрных книжек на ремешке. Он спросил:

— Это не те книжки, которые кукла уронила на твоем столе, Молли, в твоем сне?

Она вздрогнула и отпрянула в сторону.

— Да, — прошептала она, — пожалуйста, убери их, Дан. Я не хочу их видеть.

Он посмотрел на меня.

— Думаю, что я всё-таки был прав, когда выкинул куклу вон, доктор.

Я сказал: — Во всяком случае теперь, когда миссис Джилмор знает, что всё это был только сон, можно считать, что никакой особой беды не случилось.

А теперь, — я взял ее холодные руки в свои, — я кое-что предпишу вам. Я хочу, чтобы вы запаковали вещи, которые вам с Молли нужны на неделю, и уехали тотчас же. Я думаю о вашем положении — маленькой жизни, которая скоро появится на свет. Я займусь необходимыми формальностями. Вы можете проинструктировать Мак Канна по всем деталям. Но я хочу, чтобы вы уехали. Согласитесь вы с этим?

К моему облегчению, она согласилась. Последовали быстрые сборы, затем тяжелый момент прощания с телом. Наконец всё было готово. Девочка хотела забрать своих кукол. Я отказал ей в этом, несмотря на опасность снова разбудить подозрения Молли. Я не хотел, чтобы что-нибудь от мадам Мэндилип сопровождало их в поездке к деревенским родственникам. Мак Канн поддержал меня, и куклы были оставлены в квартире.

Я пригласил по телефону знакомого гробовщика. Затем осмотрел еще раз тело, чтобы убедиться, что крошечный укол не будет заметен. Опасности расследования и вскрытия не было, так как я дал свое заключение, в котором никто бы не стал сомневаться.

Когда явился гробовщик, я объяснил ему отсутствие жены началом родовой деятельности и отправкой в больницу по моему предписанию.

В диагнозе я написал, что смерть наступила вследствие тромбоза, мрачно вспомнив при этом, что точно такой же диагноз был поставлен врачом банкира и что я тогда подумал о нем.

После того, как унесли тело, я сидел и ждал возвращения Мак Канна, стараясь сориентироваться во всей этой фантасмагории, через которую, как мне казалось, я двигался бесконечно долгое время.

Я старался освободить свой мозг от всякого предубеждения, всех предвзятых идей о том, что может и чего не может быть в природе. Я понял, что эта мадам Мэндилип обладает какими-то знаниями, о которых современная наука не имеет понятия. Я отказывался называть это колдовством или волшебством. Слова ничего не значили, так как их могли в течение столетий применять к совершенно естественным явлениям, причины которых могли быть поняты лишь позже. Так, зажженная спичка была волшебством для дикарей. Нет! Мадам Мэндилип не была ведьмою, как считал Рикори. Она знала что-то никому не известное — и это всё. Это было знание, наука, а потому оно должно было подчиняться каким-то определенным законам, тоже не известным никому. Если деятельность мастерицы кукол не имела определенной цели, все же ее действия имели какие-то законы причин и следствий, без которых она не могла обойтись. В них не было ничего сверхъестественного, но было то, что, будучи в положении дикарей, мы не знали. Что заставляет гореть спичку. Что-то из этих законов, что-то от техники этой женщины (применяя слово, обозначающее вместе взятые детали механического выполнения в любом искусстве), мне казалось, я уже знал.

Веревочка с узелками, «лестница ведьмы», видимо, была необходима для оживления кукол. Одну такую веревочку положили в карман Рикори перед первым покушением на него. Я нашел другую у кровати его после беспокойных ночных событий. Я заснул, держась за нее рукой, я пытался убить моего пациента. Третья веревочка, сопровождавшая куклу, убила Джона Джилмора. Значит, ясно, что веревочка была частью закона, необходимого для управления и контроля за куклами. Против этого как будто говорил тот факт, что пьяный бродяга не мог иметь при себе «лестницы», когда на него нападала кукла Питерс.

Однако, может быть, она была нужна, чтобы привести кукол в действие, а раз приведенные в действие, они могут быть живыми какой-то длительный срок? При производстве этих кукол существовали какие-то определенные правила.

Во-первых, видимо, предполагаемая жертва должна была позировать по доброй воле для создания своей маленькой копии, во-вторых, рана должна была появляться у жертвы, чтобы можно было ввести в кровь какое-то снадобье, вызывающее смерть по неизвестным причинам, в-третьих — кукла должна быть точной копией жертвы.

То, что причина, вызывающая смерть, одинакова во всех случаях, подтверждается одинаковыми симптомами короткой болезни. Не связаны ли эти смерти с оживлением кукол? Являются ли они необходимой частью операции? Мастерица кукол, без сомнения, верит в это. Я — нет!

То, что кукла, проткнувшая Рикори, являлась копией Питерса, а кукла-сиделка — копией Уолтерс, что кукла, воткнувшая иглу в мозг Джилмора была, возможно, вылеплена с Аниты — двенадцатилетней школьницы, всё это я признавал.

Но что что-то от Питерса, Уолтерс и Аниты было перемещено в кукол с проволочными скелетиками… против всего этого возмущалось всё мое думающее «я». Я не мог заставить свой мозг принять такое предложение. Мой анализ был прерван возвращением Мак Канна.

Он сказал коротко:

— Ну, с этим кончено.

Я спросил:

— Мак Канн, ты случайно не сказал правду, что нашел куклу?

— Нет, док, кукла сбежала.

— А где ты взял книжечки?

— Как раз там, где Молли сказала, что она уронила их — на ее туалетном столике. Я спрятал их в карман после ее рассказа. Она не заметила этого. Я ее обманул. Здорово получилось, не правда ли?

— Ты заставил меня подумать о том, что бы мы сказали, если бы она спросила о веревочке с узелками.

— Веревочка с узелками, кажется, на нее не произвела впечатления, — он задумался. — Но, я думаю, что она означает чертовски много, док. Я думаю, что если б я не увез ее тогда на прогулку, а Джон не оказался бы дома и Молли открыла бы коробку вместо него — то Молли лежала бы рядом с ним ночью.

— Ты предполагаешь…

— Я думаю, что куклы охотятся за тем, у кого веревочка, — сказал он угрюмо.

Ну что ж, это была та же мысль, что приходила и мне в голову. Я спросил:

— Но почему кому-то понадобилось убить Молли?

— Может быть, кто-нибудь считает, что она слишком много знает? А это напомнило мне о том, что я хотел сказать вам. Мэндилип прекрасно знает, что за ней следят.

— Ну что ж, ее слуги лучше наших, — повторил я мысль Рикори. И рассказал Мак Канну о ночном нападении и почему я искал его.

— А это, — сказал он, когда я кончил, — доказывает, что ведьма Мэндилип прекрасно знает, кто стоит за ее сторожами. Она старается убрать обоих — босса и Молли. Она и охотится за ними, док.

— Кукол кто-то сопровождает, — сказал я. — Музыкальные звуки отзывают их обратно. Они не тают в воздухе. Они слышат звуки и уходят… куда-то… туда, откуда слышатся звуки. Значит, одна из женщин должна забрать их. Как они проскальзывают мимо ваших сторожей?

— Я не знаю, — его похудевшее лицо было измучено. — Белая девка делает это. Сейчас я расскажу вам, что я нашел, док: вчера, после вас, я пошел к ребятам. Я много чего услышал. Они говорят, что в заднее помещение уходит девица около четырех часов, а старуха усаживается в лавке. В этом ничего особенного нет. Но около семи часов они вдруг видят, что девица идет по улице и входит в лавку. Они устраивают скандалы ребятам, сторожащим задний вход. Они ни разу не видели ее выходящей и поэтому начинали ругать ребят, сторожащих вход с улицы.

Около одиннадцати часов ночи один из ребят пришел с еще худшими новостями. Он сказал, что шел по Бродвею, когда его обогнала маленькая машина, причем ею управляла девица из лавки. Он не мог ошибиться, он уже хорошо изучил ее. Она быстро проехала вверх по Бродвею. Он заметил, что за ней никто не следит, и начал искать такси. Конечно, не нашел. Поэтому вернулся к ребятам и спросил, какого черта всё это значит? И опять никто не видел, как она выходила.

Я взял пару ребят, и мы начали прочесывать весь квартал, чтобы найти гараж. Нам повезло только около четырех часов, когда прибежал один из ребят. Он сказал, что около трех часов видел девушку — по крайней мере ему показалось, что это была она — идущей по улице за углом, недалеко от лавки. В руках у нее было два больших чемодана, которые она несла так легко, как будто они были пустые. Она шла быстро. Но шла она от лавки прочь. Парень на минутку повернулся, чтобы удобнее стать, когда вдруг она исчезла. Он обыскал всё это место, но не нашел ее. От нее не осталось ни волоска. Было довольно темно. Он дергал за ручки дверей и калиток, но всё было заперто. Он бросил поиски и побежал искать меня. Я осмотрел место. Это совсем недалеко от лавки, в трети квартала за углом. Там всё больше лавки, а дальше — склад. Там живет мало народа. Дома — старые. Всё же я никак не пойму, как эта девица могла попасть в лавку. Я подумал, что ребята ошибаются. Он видел еще кого-то или думал, что видел. Но мы осмотрели всё и наконец нашли гараж. Мы открыли дверь. И там, действительно, стояла машина с горячим мотором. Она только что была тут поставлена. И такая же машина, какую видели на Бродвее, той же марки.

Я снова запер дверь и вернулся к ребятам. Я сторожил вместе с ними до утра. Лавка не освещалась. Около восьми часов девушка показалась в лавке и отперла ее.

— И всё-таки, — сказал я, — вы не имеете реальных доказательств ее отсутствия. Девушка, которую видел ваш приятель, могла быть просто похожа на нее.

Он посмотрел на меня с сожалением.

— Она вышла днем, и они не видели ее, не так ли? Почему она не могла проделать то же ночью? Парень видел ее за рулем машины, не так ли? И мы нашли такую же машину около того места, где встретили девушку.

Я сидел задумавшись. Не было причин не верить Мак Канну. Кроме того, наблюдалось полное совпадение, ужасающее совпадение по времени. Я сказал негромко:

— Время ее отсутствия днем совпадает со временем, когда Джилморам доставили куклу. Время ее отсутствия ночью совпадает со временем нападения на Рикори.

— Да, вы попали не в бровь, а в глаз! — обрадованно сказал Мак Канн.

— Она вышла и оставила куклу у Молли, затем вернулась. Она вышла ночью и натравила кукол на босса. Она ждала, когда они выпрыгнут из окна. Затем она поехала забрать ту, которую оставила у Молли. Затем поехала домой. Они были в чемоданах, которые она несла.

Я не мог сдержать злого раздражения на безнадежное состояние, которое охватило меня.

— Полагаю, что вы думали увидеть, как она вылетает на метле из дома, прямо из трубы, — сказал я насмешливо.

— Нет, — ответил он серьезно. — Нет, этого я не думал. Но дома там старые, и я думал, что, может быть, в них есть какая-нибудь крысиная нора в виде подземного хода или что-нибудь в таком роде, через которую она проходит. Как бы то ни было, ребята наблюдают улицу и гараж, и она не может вывести незаметно машину.

Он добавил холодно:

— А впрочем, я не уверен, что она не может пролететь на метле, если захочет.

Я сказал резко:

— Мак Канн, я иду туда поговорить с мадам Мэндилип. Я хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Я буду с вами, док, с пальцем на курке.

— Нет, я пойду к ней один. Но я хочу, чтобы ты стоял настороже снаружи.

Ему это не понравилось, с трудом и нехотя он согласился.

Я позвонил к себе в госпиталь, поговорил с Брэйлом и узнал, что Рикори поправляется удивительно быстро.

Я попросил Брэйла посмотреть за всеми делами до конца дня, придумал, что мне необходимо съездить на консультацию. Я попросил соединить меня с комнатой Рикори. Через сиделку я ему сказал, что Мак Канн со мной, что мы исследуем один вопрос, о результатах которого сообщу, когда вернусь, и что, если он не возражает, я прошу, чтобы Мак Канн оставался со мной до конца дня.

Рикори передал, что Мак Канн должен слушаться моих приказаний, как его собственных. Он хотел переговорить со мной, но я не позволил. Сказал, что очень спешу, и повесил трубку.

Я хорошо позавтракал. Мне показалось, что хороший завтрак поможет мне держаться ближе к реальному, когда я встречу хозяйку иллюзий. Мак Канн был странно молчалив и озабочен.

Часы пробили три, когда я отправился на свидание к мадам Мэндилип.

Глава 13

Мадам Мэндилип

Я стоял у окна кукольного магазина, стараясь подавить странное нежелание войти в него. Я знал, что Мак Канн следит за мной. Я знал, что люди Рикори находятся в доме напротив, а также ходят как прохожие на улице. Несмотря на грохот подземной железной дороги, шум движения вокруг Беттери и нормальную жизнь улицы, кукольная лавка казалась крепостью, в которой царила полная тишина.

Я стоял, содрогаясь, на пороге, словно в преддверии неизвестного мира. На окне было выставлено несколько кукол, но они не были настолько необычны, чтобы привлечь внимание как ребенка, так и взрослого. Не такие красивые, как куклы, подаренные Уолтерс или Джилмору, но тоже прелестные в своем роде. Свет в лавке был слабый. Я заметил худенькую девушку, движущуюся за прилавком. Без сомнения, племянница мадам Мэндилип. Размеры лавки не говорили о наличии большой комнаты позади нее, описанной Уолтерс. Но дом был старый и мог тянуться дальше во двор.

Резко и нетерпеливо я открыл дверь и вошел. Девушка обернулась ко мне. Она наблюдала за мной, пока я шел к прилавку. Я тоже изучал ее. Явная истеричка, тип, не вызывающий сомнения. Бледные голубые глаза с неопределенным взглядом из-под полуопущенных ресниц, длинная тонкая шея, бледное округлое личико, очень бледное, тонкие белые пальчики. Руки ее были сжаты, и я заметил, что они необычайно гибки. В другие времена и при других обстоятельствах она была бы монахиней, жрицей, оракулом или святой.

Основным чувством в ней был страх. В этом не было никакого сомнения. Но боялась она не меня. Это был какой-то глубокий давнишний страх, который как бы лежал в основании ее существа, высасывая ее жизнь, какой-то духовный страх.

Я посмотрел на ее волосы. Они были серебристо-пепельными. Цвет волос, из которых были сплетены веревочки с узелками!

Когда она увидела, что я смотрю на ее волосы, неопределенность ее взгляда уменьшилась. Она как будто впервые увидела меня. Я сказал как можно будничнее:

— Меня заинтересовали куклы на вашем окне. У меня есть маленькая внучка, и я хочу, чтобы кукла ей понравилась.

— Куклы продаются. Вы можете купить ту, которая вам понравится. Цены указаны.

Голос ее был низким, очень тихим, безразличным. Но глаза становились всё более внимательными.

— Я думаю, — сказал я, чувствуя раздражение, — что это может сделать любой покупатель. Но этот ребенок — моя любимица, и я хочу купить для нее самую лучшую куклу. Не можете ли вы показать мне еще куклы, может быть, у вас есть лучше этих?

Она отвернулась. Мне показалось, что она прислушивается к каким-то звукам, которых я не слышал. Ее манеры вдруг потеряли свое безразличие, стали грациозными. И в этот момент я вдруг почувствовал на себе чей-то изучающий взгляд. Ощущение было так сильно, что я невольно обернулся и осмотрел лавку. В ней не было никого, кроме девушки и меня. В конце прилавка была дверь, но плотно закрытая. Я посмотрел в окно — не смотрит ли в него Мак Канн. Никого не было видно.

Затем сразу, как будто щелкнул замок фотоаппарата, невидимый взгляд исчез… Я повернулся к девушке. Она поставила на прилавок полдюжины ящиков и открыла их. Она смотрела на меня искренне, почти ласково.

— Конечно, вы можете посмотреть всё, что есть у нас. Мне очень жаль, если вы подумали, что я безразлична к вашим желаниям. Моя тетя, которая делает кукол, любит детей. Ей не нравится, когда другие люди, тоже любящие детей, уходят неудовлетворенными.

Это была странная маленькая речь, как будто повторенная под диктовку. Но меня больше заинтересовало изменение, происшедшее с самой девушкой. Ее голос не был больше безжизненным. Он звучал живо и бодро. И сама она не была больше безжизненной, рассеянной, безразличной. Она была оживлена, даже немного излишне, на щеках у нее появилась краска, и вся неопределенность исчезла из ее глаз, они блестели чуть насмешливо и даже злобно.

Я рассматривал кукол.

— Они прелестны, — сказал я наконец. — Но может быть, у вас есть еще лучше? Откровенно говоря, у меня сегодня особое событие: день рождения внучки. Ей исполняется 7 лет. Цена для меня не имеет особого значения, конечно, если она в пределах разумного…

Она вздохнула. Я взглянул на нее. Бледные глаза снова приобрели испуганное выражение, блеск и насмешка исчезли в них. Она побледнела, и я вдруг снова почувствовал на себе незримый взгляд, еще более сильнодействующий, чем раньше. И снова я содрогнулся.

Дверь за прилавком открылась. Подготовленный записями Уолтерс к чему-то необычному, я всё-таки был поражен видом мастерицы кукол. Ее рост и массивность подчеркивались размерами кукол и тонкой фигурой девушки. С порога на меня глядела великанша с тяжелым лицом с большими скулами, с усами над верхней губой и весьма мужественым лицом, резко контрастирующим с огромным бюстом.

Я посмотрел в ее глаза… я забыл карикатурность ее лица и фигуры… Глаза были огромные, блестящие, черные, чистые и изумительно живые. Как будто это были духи-близнецы, не связанные с телом. Из них словно изливался поток жизненности, который действовал на мои нервы, и в этом не было ничего угрожающего… в эту минуту… С трудом я отвел от нее глаза. Я посмотрел на ее руки. Она была вся завернута во что-то черное, и руки ее были спрятаны в складках. Я снова поднял глаза и, встретившись с ее глазами, заметил в них насмешку и неудовольствие, как в глазах девушки. Она заговорила, и я сразу понял, что вибрация жизни в голосе девушки была эхом ее приятного, звучного, глубокого голоса.

— То, что показала вам моя племянница, вам не понравилась?

Я собрался с мыслями и сказал:

— Они все прекрасны, мадам… мадам…

— Мэндилип, — сказала она вежливо. — Мадам Мэндилип. Вы не знали моего имени?

— К несчастью, — ответил я. — У меня есть маленькая внучка. Я хочу что-нибудь красивое ко дню ее рождения. Всё, что мне показали, чудесно, но мне хотелось бы знать, нет ли чего-нибудь особенного…

— Чего-нибудь особенного, — повторила она. — Хорошо, может быть, и есть. Но когда я особо обслуживаю покупателей, — она сделала ударение на слове «особо», — я должна знать, с кем имею дело. Вы, должно быть, считаете меня странной хозяйкой магазина, не так ли? — Она засмеялась, и я поразился свежести, молодости, удивительной нежности и звонкости этого смеха. С явным усилием я заставил себя вернуться к действительности и насторожиться. Я вытащил из чемоданчика карточку. Я не хотел, чтобы она узнала меня, как она сделала бы, если бы я дал ей свою карточку. Я не хотел также направить ее внимание на кого-нибудь, кому она могла принести вред. Поэтому я дал ей карточку моего давно умершего приятеля-доктора. Она взглянула на меня.

— А! — сказала она, — вы врач? Ну, теперь, когда мы знаем друг друга, зайдите ко мне, и я покажу вам моих лучших кукол.

Она ввела меня в широкий, плохо освещенный коридор. Она дотронулась до моей руки, и снова я почувствовал странное приятное напряжение нервов. Она остановилась около двери и взглянула мне в лицо.

— Это здесь, — сказала она, — я держу моих лучших кукол. Моих особенно хороших кукол!

Она снова засмеялась и открыла дверь.

Я перешагнул через порог и остановился, рассматривая комнату быстрым, беспокойным взглядом. Это была не та, большая, чудесная комната, которую описывала Уолтерс. Действительно, она была несколько больше, чем можно было ожидать. Но не было изысканных старых панелей, ковров, волшебного зеркала, похожего на полушарие из прозрачнейшей воды, и всех тех вещей, которые превращали комнату в земной рай. Свет проходил через полузанавешенные окна, выходящие на небольшой пустой дворик. Стены и потолок были выложены простым коричневым деревом. Одна из стен комнаты была покрыта маленьким шкафчиком с деревянными дверцами. На стене висело зеркало, и оно было круглой формы, но на этом сходство с описанием Уолтерс кончалось. В углу был камин, такой же, как во всех обыкновенных домах Нью-Йорка. На стенах висело несколько гравюр. Большой стол был самым обыкновенным, заваленным кукольными одеяниями разной степени законченности.

Мое беспокойство росло. Если Уолтерс фантазировала насчет комнаты, то и весь ее дневник мог быть сплошным измышлением или продуктом слишком разыгравшегося воображения. И всё же она ничего не выдумала относительно самой мастерицы кукол, ее глаз, голоса, наружности или насчет особенностей ее племянницы… Женщина заговорила, отрывая меня от моих мыслей.

— Моя комната интересует вас?

Я сказал:

— Любая комната, в которой творит настоящий артист, должна интересовать. А вы истинный художник, мадам Мэндилип.

— Откуда вы это знаете? — задумчиво спросила она.

Я понял, что совершил ошибку, и сказал торопливо:

— Я любитель искусств. Я видел ваших кукол. Не нужно видеть целую галерею картин, чтобы понять, что Рафаэль, например, был великим мастером. Достаточно одной картины.

Она дружески улыбнулась. Затем закрыла за мной дверь и указала на стул около окна.

— Не возражаете ли вы против того, чтобы немного подождать перед тем, как я покажу вам своих кукол? Мне нужно кончить платьице кукле. Я обещала сделать это сегодня, и малютка, которая ждет его, должна скоро прийти. Я кончу быстро.

— Почему же нет?

Я опустился на стул. Она мягко сказала:

— Здесь спокойно. А вы устали. Вы много работали, да? И очень устали.

Я облокотился на спинку стула.

Вдруг я почувствовал себя очень усталым. На один момент я словно потерял сознание. С трудом открыв глаза, я увидел, что мадам села за стол, И тут я увидел ее руки. Пальцы были длинные, выхоленные, белые, и я знал, что это самые красивые руки из тех, какие я когда-либо видел. Так же, как и глаза, они, казалось, жили своей отдельной жизнью, независимой от тела, которому принадлежали. Она положила их на стол и снова заговорила ласково:

— Хорошо иногда прийти в спокойный уголок. Туда, где царит покой. Человек устает, очень устает. Он волнуется, работает и очень устает.

Она взяла со стола маленькое платье и начала шить. Длинные тонкие пальцы водили иглу, тогда как другая рука осторожно поворачивала крошечную одежду. Как удивительно гармоничны были движения ее белых рук… как ритм… как песня… успокоительны!..

Она сказала тихим, прекрасным голосом:

— Ах, да… сюда не достигает шум света. Всё здесь мирно… и тихо… покой.

Я отвел глаза от медленного танца ее рук, от мягких движений длинных тонких пальцев, которые так ритмично двигались. Так успокаивающе. Она смотрела на меня мягко, с нежностью… глаза ее были полны того покоя, о котором она говорила.

Не вредно немного отдохнуть, набраться сил для ожидающей меня борьбы. Я устал. Я даже не сознавал раньше, как я устал! Я снова стал смотреть на ее руки. Странные руки, так же не принадлежащие ее грузному телу, как глаза и голос. Может быть, они не принадлежали ему? Может быть, грузное тело было только плащом, оберткой для настоящего тела, которому принадлежали руки, глаза, голос? Я думал об этом, наблюдая за медленными, ритмичными движениями ее рук. Каким должно быть это другое тело? Таким же прекрасным, как руки, глаза и голос?

Она начала напевать какую-то странную песенку. Это была сонливая, убаюкивающая мелодия. Она обволакивала мои усталые нервы, проникала в мой измученный мозг, распространяла сон… И от рук исходила сонливость… И глаза убеждали меня заснуть. Засни! Что-то внутри меня вдруг бешено забилось, заставляя меня встать, сбросить с себя это летаргическое состояние…

Ужасное усилие привело меня на границу сознания, однако я знал, что я еще не ушел из этого странного состояния. И на миг, на пороге полного пробуждения, я увидел комнату такой, какой видела ее Уолтерс. Огромная, наполненная мягким светом, увешанная странными коврами, за которыми словно прятался кто-то смеющийся надо мной. На стене зеркало, как огромное полушарие чистейшей воды, в котором отражалась резная рама, и это отражение колебалось как зелень, окружающая чистый лесной пруд. Огромная комната заколебалась… и пропала.

Я стоял около перевернутого стула в той комнате, в которой заснул. И мастерица стояла рядом со мной очень близко. Она смотрела на меня с каким-то удивлением и, как мне показалось, печально. Она была похожа на человека, которому внезапно помешали.

Помешали?! Когда она встала со стула? Что она делала со мной, когда я спал? Что за мощное усилие воли помогло мне порвать ее паутину, которую она с таким искусством плела?

Я хотел заговорить и не мог. Я стоял бессловесный, обозленный, униженный. Я понял, что меня поймали — меня, который был так насторожен, подозрителен к каждому движению. Пойман в ловушку голосом, глазами, движущимися руками… предположением, что я устал… измучен… что здесь был покой… и сон… сон…

Что сделала она мне, пока я спал? Почему я не мог двигаться? Я чувствовал себя так, как будто вся энергия ушла в этот ужасающий разрыв паутины сна. Я стоял без движений, молчаливый, беспомощный. Ни один мускул не подчинялся моим желаниям. Мастерица кукол засмеялась. Она подошла к шкафчикам в стене. Мои глаза беспомощно следовали за ней. Паралич, охвативший меня, не ослабевал. Она нажала пружинку, и дверцы шкафчика распахнулись. Внутри шкафчика была кукла-ребенок. Маленькая девочка с прелестным улыбающимся личиком. Я посмотрел на нее и почувствовал холод в сердце. В ее маленьких сжатых ручках была игла-кинжал, и я знал точно, что это кукла, зашевелившаяся в объятиях крошки Молли, которая вылезла из ее колыбельки, протанцевала на кровати и вонзила…

— Это моя особенно хорошая! — глаза мастерицы кукол не отрывались от моих, они были наполнены злобной насмешкой. — Отличная кукла! Немного неаккуратная иногда. Забывает принести обратно свои учебники, когда ходит с визитами. Но такая послушная! Хотите ее для вашей внучки?

Она снова засмеялась — молодым, сверкающим злым смехом. И вдруг я понял, что Рикори был прав, и что эту женщину надо убить. Я собрал всю свою волю, чтобы прыгнуть на нее, но я не смог двинуть даже пальцем.

Длинные белые руки поднялись к следующему шкафчику и дотронулись до спрятанной пружины. Сердце мое сжалось так, как будто его стянула ледяная рука. Из шкафчика на меня смотрела Уолтерс. И она была распята. Так замечательно сделана, такой совершенно живой была эта кукла, что мне показалось, будто я вижу живую девушку в обратную сторону бинокля. Я не мог думать о ней, как о кукле. Она была одета в форму сиделки. Но на ней не было шапочки, и ее черные растрепанные волосы свисали на лицо. Руки ее были вытянуты, и через каждую ладонь был проткнут маленький гвоздик, прикалывающий руки к стенке шкафчика. Ноги были босые, одна нога лежала на другой, и через обе был вбит в стену еще один гвоздь. Дополняя и объясняя ужасное предположение, над головой висел маленький плакатик. Я прочел его:

«Сожженная мученица!»

Мастерица кукол пробормотала (голос ее был словно мед, собранный с цветов ада):

— Эта кукла вела себя плохо. Она была непослушна. Я наказываю своих кукол, когда они себя плохо ведут. Но я вижу, что вы расстроились. Ну, что ж, она была достаточно наказана, можно простить ее… на время.

Длинная, белая рука протянулась к шкафу, вынула гвозди, затем она посадила куклу, облокотив ее спиной на стенку шкафчика. После этого мадам повернулась ко мне лицом.

— Может быть, вы хотите ее для вашей внучки? Увы! Она не продается. Ей нужно выучить урок, тогда она сможет ходить с визитами.

Голос ее изменился, потерял свою дьявольскую сладость, стал полным угрозы.

— Теперь слушайте меня, доктор Лоуэлл! Что, не думали, что я знаю, кто вы? Я знала это с самого начала. Вы тоже нуждаетесь в уроке! — ее глаза блестели. — Вы получите свой урок — вы дурак! Вы, претендующий на то, чтобы лечить умы, и не знающий ничего, ничего, говорю я, о том, что такое ум, вы считаете ум частью машины из мяса и крови, нервов и костей и не знаете ничего о том, что в нем находится. Вы считаете, что ничего не существует такого, чего вы не можете измерить в ваших пробирках или увидеть под вашим микроскопом. Бы определяете жизнь, как химический фермент, и сознание, как продукт работы клеток. Вы дурак! Вы и ваш дикарь Рикори осмелились оскорбить меня, вмешаться в мои дела, окружить меня шпионами! Вы осмелились угрожать мне, мне… обладающей древней мудростью, рядом с которой вся ваша наука ничего не значит. Идиоты! Я знаю, кто обитает в мозгу, и силы, заставляющие их проявлять себя, и то, что живет вне их. Они являются по моему зову. А вы думаете выставить свои кухонные знания против моих! Глупцы! Вы поняли меня? Говорите!

Она показала на меня пальцем. Я почувствовал, что могу говорить.

— Ты, чертова ведьма, — хрипло крикнул я. — Ты проклятая убийца! Ты сядешь на электрический стул, прежде, чем твои черти помогут исчезнуть тебе в преисподней!

Она подошла ко мне смеясь.

— Вы предадите меня закону? Но кто поверит вам? Никто! То невежество, которое насадила ваша наука, явится моим щитом. Темнота вашего неверия явится моей неприступной крепостью. Идите, забавляйтесь вашими машинами, глупец! Играйте с ними! Но не мешайтесь больше в мои дела!

Голос ее стал смертельно спокойным.

— Теперь вот что я скажу вам. Если вы хотите жить, если вы хотите, чтобы жили люди, которых вы любите, уберите ваших шпионов. Рикори вы не сможете сласти. Он — мой! Но вы никогда больше не думайте обо мне. Не лезьте в мои дела! Я не боюсь ваших шпионов, но они оскорбляют меня. Уберите их. Сейчас же. Если к ночи они будут еще на своих местах…

Она схватила меня за плечо и стала с такой силой трясти, что оно заныло. Затем толкнула меня к двери.

— Идите!

Я старался стать хозяином своей воли, поднять руки… Если бы я мог это сделать, я бы убил ее, как бешеного зверя. Но я не мог пошевелить руками. Как автомат, я пересек комнату до двери. Мастерица кукол открыла ее.

Я услышал странный шелестящий звук из шкафчика. С трудом повернул голову. Кукла Уолтерс упала. Она лежала, и ее руки были протянуты в мою сторону, как будто она молила взять ее с собой. Я видел ее ладони, проткнутые гвоздями. Ее глаза смотрели на меня.

— Уходите! — сказала старуха. — И помните!

Такими же принужденными шагами я прошел через коридор в лавку. Девушка посмотрела на меня туманным, испуганным взглядом. Словно чья-то мощная рука тащила меня вперед, и я, будучи не в состоянии остановиться, быстро вышел из лавки на улицу.

Мне показалось, что я слышал позади себя насмешливый, злой и одновременно мелодичный голос мастерицы кукол…

Глава 14

Мастерица кукол наносит удар

В тот момент, когда я попал на улицу, ко мне вернулись подвижность, энергия и сила. Я повернулся, чтобы снова войти в лавку. В метре от ее дверей я наткнулся на что-то, похожее на невидимую стену. Я не мог сделать и шага, не мог протянуть руки, чтобы дотронуться до двери. Как будто в этом месте моя воля перестала действовать, а ноги и руки отказывались слушаться меня. Я понял, что это было так называемое постгипнотическое состояние необычного характера, часть того же явления, которое держало меня в неподвижности перед мастерицей и отправило как робота вон из ее жилища. Я увидел подходящего ко мне Мак Канна, и на секунду мне пришла в голову сумасшедшая мысль приказать ему войти и прикончить мадам Мэндилип пулей. Здравый смысл немедленно подсказал мне, что мы не сможем дать правдоподобного объяснения этому убийству и что это может привести нас на тот же самый электрический стул, которым я только что грозил ей.

Мак Канн сказал:

— Я уже начал беспокоиться, док. Хотел уже вломиться туда.

Я ответил:

— Пойдем, Мак Канн. Я хочу как можно скорее попасть домой.

Он посмотрел мне в лицо и свистнул.

— Вы выглядите так, словно выдержали битву, док.

Я ответил:

— И победа на стороне мадам Мэндилип. Пока.

— Вы вышли оттуда довольно спокойно. Не так, как босс, который словно выскочил из ада. Что случилось?

— Я скажу тебе позже. Дай мне немного подумать. Я хочу успокоиться.

На самом деле мне хотелось только вернуть себе самообладание. Мой мозг, казалось, был полуслепым… Как будто я попал в какую-то исключительно неприятную паутину, и, хотя вырвался из нее, куски всё еще цеплялись за меня. Мы сели в машину и ехали несколько минут молча. Затем любопытство Мак Канна взяло вверх.

— Всё-таки, — спросил он, — что вы думаете о ней?

К этому времени я пришел к определенному решению.

Никогда в жизни не испытывал такой гадливости, такой холодной ненависти, такого неудержимого желания убить, какое возбуждала во мне эта женщина. Это было не потому, что пострадало мое самолюбие, хотя и это было довольно тяжело для меня. Нет, это было убеждение в том, что в задней комнате за лавкой жило чернейшее зло. Зло такое неизвестное и нечеловеческое, словно мастерица кукол действительно явилась прямо из ада, в который верил Рикори. Не может быть компромисса с этим злом, а также с женщиной, в которой оно концентрируется.

Я сказал:

— Мак Канн, во всём свете нет ничего более злого, чем эта женщина. Не позволяйте девушке снова проскользнуть между вашими пальцами. Как вы думаете, она заметила, что вы вчера выследили ее?

— Не знаю, не думаю.

— Увеличьте количество людей против фасада дома и позади него. Сделайте это открыто, чтобы женщина заметила. Они подумают (конечно, если девушка не заметила, что за ней следили), что мы не подозреваем о другом выходе. Они будут думать, что мы уверены в том, что она выходит невидимой через заднюю и переднюю двери. Поставьте наготове две машины в начале и в конце улицы, на которой они держат гараж.

Будьте осторожней, не возбуждайте подозрений. Если появится девица, следите за ней…

Я остановился.

Мак Канн спросил:

— А дальше что?

— Я хочу, чтобы вы взяли ее, увезли, спрятали, как там это называется? Это должно быть сделано совершенно тихо. Я полагаюсь на вас. Сделайте это быстро и спокойно. Вы знаете, как делаются такие вещи лучше чем я. Но не очень близко от лавки, если можно. Засуньте девице в рот кляп, свяжите ее, если нужно, но схватите ее. Затем хорошенько обыщите машину. Привезите девушку в мой дом со всем, что с ней найдете. Понимаете?

Он сказал:

— Если она покажется, мы ее захватим. Вы хотите ее допросить?

— Да, и кое-что еще. Я хочу посмотреть, что может сделать старуха. Я могу довести до какого-нибудь действия, которое даст нам возможность официально наложить на нее руки. Приведем ее в границы законности. Она может иметь, а может больше не иметь других, нами не видимых слуг, но мое мнение — надо отнять у нее видимых помощников. Это сможет сделать видимыми остальных. По меньшей мере, это должно обезвредить ее.

Он посмотрел на меня с любопытством:

— Она стукнула вас весьма чувствительно, док.

— Она это сделала, — ответил я коротко. Он задумался.

— Вы расскажете это боссу? — спросил он наконец.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Всё зависит от его состояния. А что?

— Дело в том, что, если нам придется толкать такое дельце, как умыкание девицы, он должен об этом знать.

Я сказал об этом решительно:

— Мак Канн, я сказал тебе, что Рикори приказал тебе безусловно повиноваться мне и выполнять мои распоряжения, как его собственные. Я беру на себя всю ответственность.

— Ладно, — сказал он, но я мог видеть, что он всё еще сомневается. Если Рикори чувствовал себя хорошо, не было никакой причины, почему бы мне не рассказать всё ему. Другое дело Брэйл. Зная о его чувстве к Уолтерс, я не мог сказать ему о распятой кукле, о которой даже теперь я не мог думать как о кукле, а думал как о самой Уолтерс, распятой на стене и страдающей. Если я скажу ему, ничто не удержит его от внезапного нападения на мастерицу кукол. Я не хотел этого.

Но я чувствовал ничем не объяснимое нежелание рассказать Рикори о деталях своего визита. То же я чувствовал и в отношении Мак Канна. Я отнес это за счет нежелания показать себя в смешном виде.

Мы остановились против моего дома. Было около шести. Перед тем, как выйти из машины, я повторил все свои распоряжения. Мак Канн кивнул.

— Ладно, док. Если она выйдет, мы захватим ее.

Я вошел в дом и нашел записку от Брэйла о том, что он вышел и увидит меня после обеда. Я был рад этому. Я боялся вопросов. Я узнал, что Рикори спит и что он восстанавливает свои силы с поразительной быстротой. Я попросил сиделку передать ему, если он проснется, что я зайду после обеда. Я лег, стараясь заснуть.

Но я не мог заснуть — всё время видел перед собой лицо старухи, как только начинал дремать, вздрагивал и просыпался.

Определенно, я не мог заснуть.

В семь я встал, съел прекрасный, сытный обед, выпил нарочно вдвое больше, чем обычно позволял себе, и закончил всё чашкой крепкого кофе. После обеда я почувствовал себя много лучше, более энергичным и деятельным — или мне так казалось. Я решил рассказать Рикори о моих распоряжениях Мак Канну насчет девушки. Я понимал, что это повлечет за собой рассказ о моем визите в лавку, но я уже сформулировал себе ту историю, которую хотел рассказать.

С неожиданным ужасом я понял, что эта история — всё, что я мог рассказать! Я понял, что не могу передать другим то, что мне не разрешено, даже если бы захотел. И что это было по приказу старухи — постгипнотическое внушение, часть того запрета, который она наложила на мою волю, того запрета, который делал меня бессильным в ее присутствии, который вывел меня из лавки как робота и отшвырнул от ее двери, когда я хотел вернуться.

Во время моего короткого сна она внушила мне: «Этого и этого ты не должен говорить. Это и это — можешь…»

Я не мог рассказать о кукле с иглой-кинжалом, которая проткнула мозжечок Джилмора. Я не мог говорить о кукле Уолтерс и о ее распятии. Я не мог говорить о старухином признании в том, что она отвечала за смерти, приведшие нас к ней.

Однако, поняв это, я почувствовал себя лучше. Тут по крайней мере было что-то понятное — реальность, о которой я тосковал, что-то, что объяснялось без привлечения колдовства или каких-то других темных сил, что-то находящееся в сфере моих знаний. Я делал то же с моими пациентами много раз, возвращая их умы в нормальное состояние таким же постгипнотическим внушением.

Кроме того, существовал путь, которым можно было избавиться от всех внушений этой женщины по моему желанию. Сделаю ли я это? Упорно я решил не делать этого. Это будет признанием того, что я боюсь мадам Мэндилип. Я ненавидел ее, да, но я не боялся ее. Зная ее технику, я не мог допустить такую глупость, чтобы отказаться от наблюдений за самим собой, как за лабораторным экспериментом. Я говорил себе, что смогу снять с себя это внушение, когда захочу, что это, видимо, всё, что она успела внушить мне, так как мое внезапное пробуждение помешало ей внушить больше.

Ах, мастерица кукол была права, когда назвала меня глупцом! Когда появился Брэйл, я уже был в состоянии спокойно встретить его. Едва успел я поздороваться с ним, как позвонила сиделка и сказала, что Рикори проснулся и хочет видеть меня.

Я сказал Брэйлу:

— Это кстати. Пойдемте. Это избавит меня от повторения одной и той же истории.

Он спросил:

— Какой истории?

— Моего интервью с мадам Мэндилип.

Он спросил недоверчиво:

— Вы видели ее?

— Я провел с ней всё время до обеда. Она ведьма… интересна… Пойдемте, я расскажу вам об этом.

Я быстро пошел в госпиталь, не отвечая на вопросы. Рикори сидел. Я быстро осмотрел его. Всё еще слабый, он мог уже не считаться больным.

Я поздравил его с изумительно быстрой поправкой и прошептал ему:

— Я видел вашу ведьму и говорил с ней. Мне нужно многое сказать вам. Попросите ваших телохранителей выйти за дверь. Я сейчас отпущу сиделку.

Когда ребята и сиделка ушли, я стал рассказывать о событиях дня, начав с вызова Мак Канна к Джилморам. Рикори с мрачным лицом слушал рассказ о Молли. Он сказал:

— Брат, а теперь муж! Бедная Молли! Но она будет отомщена! И здорово… Да!

Я привел весьма неполную версию встречи с мадам Мэндилип. Я сказал Рикори о своих распоряжениях Мак Канну.

— Таким образом, сегодня ночью мы, наконец, сможем спать спокойно. Потому что если девушка выйдет с куклами, Мак Канн схватит ее. Если она не выйдет, ничего не случится. Я уверен, что без нее мастерица кукол не сможет нанести удар. Надеюсь, вы со мной согласны?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я согласен, доктор Лоуэлл, в большей части. Вы поступили так, как и я поступил бы на вашем месте. Но… мне кажется, что вы не сказали нам всего, что произошло между вами и ведьмой.

— То же думал и я, — сказал Брэйл.

Я встал.

— Во всяком случае я сказал вам основное. И я смертельно устал. Я приму ванну и лягу спать. Сейчас 9.30. Если девушка выйдет, это будет не раньше одиннадцати часов, может быть, и позже. Я собираюсь поспать, пока Мак Канн не поймает ее. Если этого не случится, я буду спать всю ночь. Это конец. Отложите вопросы до утра.

Ищущий взгляд Рикори ни на минуту не оставлял меня. Он сказал:

— Почему вам не лечь спать здесь? Это было бы безопаснее… для вас.

Я почувствовал страшное раздражение. Моя гордость и без того пострадала из-за того, что старуха перехитрила меня, и предложение спрятаться за оружие ребят Рикори показалось мне оскорбительным.

— Я не ребенок, — сердито сказал я, — и смогу побеспокоиться о себе сам. Я не собираюсь жить под охраной вооруженных людей…

Я остановился, сожалея о том, что сказал это. Но Рикори не обиделся. Он кивнул и облокотился на подушки.

— Вы сказали мне то, что я хотел знать. Ваши дела плохи, Лоуэлл. И вы не сказали нам главного…

Я ответил:

— Мне очень жаль, Рикори.

— Не нужно. — Он улыбнулся. — Я прекрасно понимаю. Я тоже немного психолог. И я скажу вам следующее: неважно, приведет Мак Канн или нет к нам сегодня девушку. Завтра ведьма умрет, и девушка вместе с ней.

Я не ответил. Я позвал сиделку и телохранителей в комнату. Что бы я не чувствовал относительно себя, я не имел права подвергать опасности Рикори. Я не сказал ему об угрозах старухи на его счет, но я не забыл их.

Брэйл проводил меня в кабинет и сказал извиняющимся тоном:

— Я знаю, что вы чертовски устали, Лоуэлл, и я не хочу надоедать вам. Но, может быть, вы разрешите посидеть мне у вас в комнате, пока вы спите?

Я сказал с той же упрямой раздражительностью:

— Ради Бога, Брэйл, разве вы не слышали, что я сказал Рикори? Я очень обязан вам, но это относится и к вам.

Он ответил спокойно:

— Я останусь здесь в кабинете и не буду спать, пока Мак Канн не привезет девицу или пока не появится утренняя заря. Если я услышу какой-нибудь шум из вашей комнаты, я войду. Когда мне захочется посмотреть, всё ли в порядке с вами, я тоже войду. Не запирайте дверь, иначе я ее сломаю. Вам это вполне ясно?

Я еще больше рассердился. Он повторил:

— Я это сделаю.

Я ответил:

— Ладно. Черт с вами, делайте как хотите.

Я вошел в спальню и захлопнул дверь за собой, но не закрыл ее.

Я очень устал, в этом не было сомнения. Даже час сна был бы для меня большим подкреплением. Я решил не купаться и стал раздеваться. Я снимал рубашку, когда вдруг заметил крошечную булавочку на ней, слева против сердца. Я вывернул рубашку и посмотрел на ее обратную сторону. Приколотая булавкой, здесь висела веревочка с узелками. Я сделал шаг к двери и открыл рот, чтобы позвать Брэйла. И вдруг остановился. Я не покажу ее Брэйлу. Это приведет к бесконечным расспросам. А я хотел спать. Боже! Как я хотел спать… Лучше сжечь веревочку. Я нашел спичку и только хотел ее зажечь, как услышал шаги Брэйла у двери. Я сунул веревочку в карман брюк.

— Чего вам надо? — спросил я.

— Просто хотел взглянуть, легли ли вы.

Он немного приоткрыл дверь. Конечно, он просто хотел выяснить, не запер ли я дверь. Я ничего не сказал и продолжал раздеваться.

Моя спальня — большая комната с высоким потолком на втором этаже моего дома. Она выходит окнами в садик и является смежной с кабинетом. Два окна обвиты плющом снаружи. В комнате стоит старинный массивный канделябр с гирляндой хрустальных призм, кажется, они называются подвесками. Эти длинные висюльки расположены на шести кругах, из середины которых поднимается стержень с подставкой для свечи. Это — одна из форм прелестных канделябров колониальных времен из Зала независимости в Филадельфии. Купив дом, я не позволил вынести его и заменить свечи электрическими лампочками.

Моя кровать стоит в конце комнаты, и когда я поворачиваюсь на левый бок, то вижу слабо освещенное окно. Тот же слабый свет, преломленный и отраженный призмами, превращается в маленькое облако. Это успокаивает, навевает сон. В саду имеется старое грушевое дерево, остаток фруктового сада. Канделябр стоит в ногах кровати. Выключатель находится в головах ее. Сбоку расположен старинный камин, отделанный по бокам мрамором, с широкой полкой сверху.

Чтобы хорошо понять, что произошло в ту ночь, нужно иметь в виду расположение этих вещей в комнате.

К тому времени, как я разделся, Брэйл, видимо, уверовав в мою честность, закрыл дверь и ушел в кабинет.

Я взял веревочку, «лестницу ведьмы», и бросил ее на стол. Я думаю, что в этом был какой-то вызов, фанфаронство, если бы я не был так уверен в Мак Канне, я бы сжег веревочку. Я выпил снотворного, потушил свет и лег. Снотворное быстро подействовало.

Я всё глубже и глубже погружался в море сна… глубже… глубже…

Я проснулся. Огляделся. Как я попал в это странное место? Я стоял в неглубокой круглой яме, окруженной зеленью. Край ямы достигал моих колен. Яма была центром круглого ровного луга, примерно в четверть мили диаметром. Он был покрыт травой, странной травой с пурпурными цветами. Вокруг травяного луга росли незнакомые деревья. Деревья с изумрудно-зеленой листвой и ярко-красные деревья с опущенными ветвями, покрытые папоротникововидными листьями и обвитые тонкими лозами, похожими на змей.

Деревья окружали луг, как сторожа… наблюдали меня… ожидали моего движения… Нет, не деревья наблюдали за мной! Кто-то притаился среди деревьев… какие-то злые создания… злобные существа… и это они наблюдали за мной, ожидая, что я двинусь…

Но как я попал сюда? Я посмотрел на свои вытянутые руки, на свои ноги… Я был одет в голубую пижаму, в которой лег спать в своем нью-йоркском доме… Как я попал сюда? Я, видимо, не спал… Теперь я видел, что из ямы вели три тропинки. Они выходили на край и тянулись, каждая в своем направлении, в сторону леса. И вдруг я почувствовал, что должен буду выбрать одну из этих тропинок, правильную… единственную, которая пересечет местность безопасно… что две другие отдадут меня во власть прячущихся существ. Яма начинала сжиматься. Я чувствовал, как ее дно поднимается под моими ногами. Оно как бы выбросило меня наружу. Я прыгнул на тропинку справа и медленно пошел по ней. Затем всё быстрей побежал в сторону леса. Я подбежал ближе и увидел, что тропинка пересекает лес, что она имеет около метра ширины и окаймляется деревьями и что она исчезает в туманной зеленоватой дали… Я бежал всё скорее и скорее. Я вбежал в лес, и невидимые существа собирались на деревьях, окаймляющих тропинку, толпились на ее краях, безмолвно сбегались со всего леса. Что они собой представляли, что они могли сделать мне, если бы поймали меня — я не знаю. Я знал только, что никакая агония не могла сравниться с тем, что я испытаю, если они поймают меня.

Я всё бежал и бежал, и каждый шаг был кошмаром. Я чувствовал, что руки протягивались, чтобы поймать меня… слышал шепот… Весь потный, дрожащий, я вырвался из леса и помчался по обширной равнине, протягивающейся до далекого горизонта. Равнина не несла на себе дорог или тропинок. Она была покрыта коричневой высохшей травой. Неважно. Это было лучше, чем полный привидений лес. Я чувствовал на себе мириады взглядов злых глаз. Я повернулся спиной к лесу и пошел по высушенной равнине. Я взглянул на небо. Оно было туманно-зеленым. Высоко вверху начинали светиться два туманных круга… черных солнца… нет, это были не солнца… это были глаза… Глаза мастерицы кукол! Они смотрели на меня вниз с туманно-зеленого неба…

Над горизонтом этого странного мира стали подниматься две гигантские руки… начали протягиваться ко мне… чтобы поймать меня и швырнуть обратно в лес… белые руки с длинными пальцами… и каждый белый длинный палец — живое существо. Руки мастерицы кукол! Всё ближе опускались глаза, всё ближе становились руки.

С неба послышался взрыв смеха.

Смех мастерицы кукол!

Этот смех еще звенел в моих ушах, когда я проснулся — или мне показалось, что я проснулся. Я находился в своей комнате. Я сидел, выпрямившись, на своей постели. Я был весь в поту, и сердце мое так билось, что всё тело вздрагивало при его ударах. Я мог видеть канделябр, его подвески слабо светились, создавая впечатление отдаленной небесной туманности. Окна тоже слабо светились… Было очень тихо… Движение на окне!

Я хотел встать с постели, посмотреть, что там шевелится. Но не мог двинуться!

В комнате появился слабый зеленый свет. Сначала он был похож на слабо мерцающую флуоресценцию гнилого пня. Он то загасал, то разгорался, но всё время усиливался. Комната осветилась. Канделябр светился, как рассыпавшиеся изумруды.

На подоконнике появилось маленькое лицо! Лицо куклы! Сердце мое подпрыгнуло и остановилось в отчаянии. Я подумал: «Мак Канн подвел! Это — конец!»

Кукла смотрела на меня с усмешкой. Лицо, гладко выбритое, принадлежало человеку лет сорока. Нос длинный, рот большой с тонкими губами. Глаза глубоко посаженные, лохматые брови. Глаза блестели, красные, как рубины. Кукла влезла на подоконник. Она скользнула головой вперед в комнату и стояла минуту на голове, болтая в воздухе ногами.

Затем она ловко сделала двойное сальто, снова вскочила на ноги, оперла руки в бока и посмотрела мне прямо в лицо, как будто ожидая аплодисментов.

На ней были рейтузы и жакет циркового акробата. Она поклонилась мне. Затем показала рукой на окно, там появилось другое маленькое лицо. Оно было важное, холодное — лицо человека лет шестидесяти, с маленькими бакенбардами. Он смотрел на меня с таким выражением, с каким банкир смотрит на невидимого человека, который пришел получить заем — мысль показалась мне забавной. И вдруг я понял.

Кукла-банкир, кукла-акробат. Куклы тех двух, которые умерли от неизвестной болезни.

Кукла-банкир с достоинством спустилась с подоконника. Она была в вечернем костюме, во фраке, в накрахмаленной манишке — всё было великолепно.

Он повернулся и с тем же достоинством протянул руку к окну. Там стояла третья кукла — женщина такого же возраста, как и банкир, в приличном вечернем туалете.

Старая дева!

Осторожно эта старая дева взяла протянутую руку и легко спрыгнула на пол.

В окно же взбиралась четвертая кукла в темном блестящем трико. Сна легко спрыгнула с окна и стала рядом с акробатом. Она посмотрела на меня с усмешкой и поклонилась.

Четыре куклы начали маршировать в мою сторону, впереди акробаты, затем важно и неторопливо банкир и старая дева — под руку. Гротескные, фантастические, но вовсе не смешные. Боже, нет! Если в них и было что-нибудь смешное, так это смешное было такого характера, что над ним мог смеяться только дьявол.

Я подумал с отчаянием: «Брэйл рядом, по другую сторону двери. Если бы я мог произвести хоть какой-нибудь звук!»

Четыре куклы остановились, как бы для консультации. Акробаты сделали легкие пируэты, доставая из-за шеи длинные иглы" кинжалы. В руках остальных кукол появилось такое же оружие. Они направили острия в мою сторону и возобновили свой марш к кровати.

Красные глаза второго акробата — гимнаста, я знал это теперь, остановились на канделябре. Он замер, изучая его, затем указал на него, сунул иглу-кинжал обратно в "ножны" позади шеи и опустился на колени, сложив ладони чашечкой, напротив остальных.

Первая кукла кивнула, затем откинула назад голову, явно измеряя высоту канделябра от пола и раздумывая, как лучше влезть на него. Вторая кукла указала на полку камина, и двое из них полезли туда. Пожилая пара наблюдала за ними с большим интересом. Они не спрятали своих игл.

Акробат нагнулся, и гимнаст поставил свою маленькую ногу на его сложенные чашечкой руки. Первая кукла выпрямилась, вторая перелетела через пустоту между полкой камина и канделябром, ухватилась за один из кругов, увешенных подвесками, и закачалась. Сейчас же другая кукла прыгнула, поймала круг канделябра и закачалась рядом с первой.

Я увидел, как тяжелый старый круг задрожал и закачался. Дюжины призмочек-подвесок посыпались на пол и разбились. В мертвой тишине это было похоже на ззрыв,

Я услышал, как Брэйл подбежал к двери. Он распахнул ее и остановился на пороге. Я хорошо видел его в зеленом свете, но знал, что он ничего не может сделать, так как ничего не видит. Для него комната погружена во мрак. Он закричал:

— Лоуэлл! Что с вами? Зажгите свет!

Я попытался ответить. Предупредить его… Напрасно!

Он бросился вперед к выключателю. В этот момент он увидел кукол. Он остановился как раз позади канделябра, глядя вверх. И в этот момент кукла, висящая над ним, повисла на одной ноге, вытащила иглу-кинжал из потайных ножен и прыгнула на плечи Брэйла, ударяя бешено иглой в его тело.

Брэйл вскрикнул всего один раз. Крик перешел в ужасный хлюпающий звук…

И тут я увидел, что канделябр закачался и упал. Он свалился со своего старинного фундамента. Это падение потрясло весь дом. Он упал прямо на Брэйла и куклу, всё еще бьющую его в горло. Неожиданно зеленый свет исчез. По полу раздались мелкие легкие шаги, как будто бежали большие крысы…

Мой паралич прошел. Я поднял руку, повернул выключатель и вскочил на ноги.

Маленькие фигурки лезли на окно — четыре проворных легких человечка спешили убежать… Я увидел в дверях Рикори, по бокам стояли его телохранители и из автоматов с глушителями стреляли по окну.

Я нагнулся над Брэйлом. Он был мертв. Упавший канделябр разбил ему голову. Но… Брэйл умер еще до того, как упал канделябр… его горло было проткнуто, сонная артерия повреждена.

Кукла, убившая его, исчезла!..

Глава 15

Колдуньина девушка

Я выпрямился и сказал с горечью:

— Вы были правы, Рикори, ее слуги лучше ваших.

Он не ответил, глядя на Брэйла глазами, полными жалости.

Я сказал:

— Если все ваши люди так же исполняют свои обещания, как Мак Канн, я считаю чудом, что вы еще живы.

— Что касается Мак Канна, — он взглянул на меня печально, — он умен и лоялен. Я не стал бы обвинять его, не выслушав. И, если бы вы, доктор Лоуэлл, были откровеннее с нами вчера вечером, доктор Брэйл был бы жив.

Я съежился — в этом было много правды. Я весь дрожал от жалости, горя и безнадежной ярости. Я не должен был позволить моей проклятой гордости руководить мною, если б я рассказал им всё, что испытал и видел у мастерицы кукол, объяснил бы все детали, которые я был не в состоянии передать, попросил бы Брэйла снять с себя постгипнотическое состояние, если б я принял предложение Рикори охранять меня, пока я сплю, — этого не случилось бы. Я посмотрел в кабинет и увидел сиделку Рикори и других служащих госпиталя, привлеченных шумом упавшего канделябра. Я сказал сиделке спокойно:

— Канделябр упал, когда доктор Брэйл стоял в ногах моей кровати, разговаривая со мной. Он убил его. Но не говорите этого другим. Скажите, что канделябр только ранил его. Отправьте всех спать. Скажите, что доктора Брэйла мы отвозим в больницу. Затем вернитесь с санитаром и вытрите кровь. Канделябр не трогайте.

Когда все ушли, я повернулся к людям Рикори.

— Что вы видели, когда стреляли?

Один сказал:

— Мне показалось, какие-то обезьяны.

Другой добавил:

— Или карлики.

Я взглянул на Рикори и по его лицу понял, что он также видел.

Я снял покрывало с кровати.

— Рикори, — сказал я. — Пусть ваши люди поднимут Брэйла и завернут его в покрывало. Затем отнесут в маленькую комнату рядом с кабинетом и положат на койку.

Он кивнул, и они подняли Брэйла из-под кучи битого стекла и ломаного металла. Его лицо и руки были порезаны разбитыми призмочками, и случайно одна из них замаскировала то место, в которое была воткнута игла куклы. Рана была глубока и, возможно, вызвала вторичное кровотечение из сонной артерии. Я последовал за Рикори в маленькую комнату. Люди положили тело Брэйла на койку, и Рикори велел им вернуться в спальню и подождать там до ухода санитара и сиделки. Он закрыл дверь и обратился ко мне:

— Что вы намерены делать, доктор Лоуэлл?

Мне хотелось просто заплакать, но я ответил:

— Это случай для следователя, конечно. Я должен сейчас заявить в полицию.

— Что вы им скажете?

— Что вы видели на окне, Рикори?

— Я видел кукол!

— И я. Могу ли я сказать полиции, кто убил Брэйла до падения канделябра? Вы знаете, что нет. Я скажу им, что мы разговаривали, когда без всякого предупреждения канделябр упал на него. Стекло от подвесок упало ему на горло. Что другое могу я сказать? И этому они охотно поверят, тогда как правда…

Я молчал. Самообладание покинуло меня, и впервые за много лет я заплакал.

— Рикори, вы были правы. Не Мак Канн, а я виноват в этом — старческое тщеславие… если бы я рассказал вам всё, свободно и полностью, он был бы жив… но я этого не сделал… я убийца…

Он успокаивал меня спокойно, как женщина…

— Это не ваша ошибка. Вы и не могли поступить иначе… будучи тем, кто вы есть… имея взгляды, которых вы придерживались всю жизнь. Вашим вполне естественным неверием она и воспользовалась… и всё же это не ваша вина… Но теперь она ничем не воспользуется. Чаша переполнена…

Он положил руку на мое плечо.

— Не говорите полиции ничего до тех пор, пока мы не услышим что-нибудь от Мак Канна. Сейчас около двенадцати. Он должен позвонить, если не сможет прийти. Я пойду к себе и оденусь. Когда я свяжусь с Мак Канном, я должен буду оставить вас.

— Что вы хотите сказать, Рикори?

— Я убью ведьму, — спокойно сказал он. — Убью ее и ее девушку. До утра. Я слишком долго ждал. Больше ждать я не намерен. Она больше не будет убивать.

Я почувствовал слабость и опустился на стул. В глазах у меня потемнело. Рикори дал мне воды, и я жадно выпил. Сквозь шум в ушах я услышал стук в дверь и голос одного из ребят Рикори: "Мак Канн здесь!"

Рикори сказал:

— Скажи ему, пусть войдет.

Дверь открылась, Мак Канн остановился на пороге.

— Я захватил ее…

Он замолчал, глядя на нас. Глаза его остановились на покрытом покрывалом теле на койке, и лицо его стало мрачным.

— Что случилось?

Рикори ответил:

— Куклы убили доктора Брэйла. Ты слишком поздно захватил девушку. Мак Канн. Почему?

Голос звучал так, словно ему сжали горло. Рикори спросил:

— Где девушка, Мак Канн?

Тот ответил:

— Внизу в машине, с кляпом во рту и связанная.

Рикори спросил:

— Где вы захватили ее? Когда?

Глядя на Мак Канна, я внезапно почувствовал к нему большую жалость и симпатию. Это чувство возникло из моих собственных угрызений совести и стыда. Я сказал:

— Сядь, Мак Канн. В том, что случилось, я виноват больше, чем ты.

Рикори сказал сдержанно:

— Разрешите мне судить об этом. Мак Канн, ты поместил две машины по концам улицы, как велел доктор?

— Да!

— Тогда начни свой рассказ с этого момента.

Мак Канн начал рассказывать.

— Она вышла на улицу около одиннадцати. Я стоял на восточном конце, Поль на западном. Я сказал Тони: "Ну, мы поймали девку в мешок!" Она несла два чемодана. Осмотрелась и пошла к тому месту, где стояла машина. Она открыла дверь гаража, потом выехала и отправилась на запад, где был Поль. Я сказал Полю, что приказал мне док: "Не хватать ее близко от лавки". Поль последовал за ней. Я бросился от своего конца и двинулся за Полем. Ее машина повернула на западный Бродвей. Затем она получила возможность удрать. Улица была так переполнена машинами, что Поль ударил в неудачно подвернувший "форд" и я сам задел колонку. Получилась каша. Я потратил две-три минуты, чтобы из нее выбраться. Когда мне это удалось, машина девушки исчезла из вида. Я выпрыгнул из машины и позвонил Роду. Я сказал ему, чтобы он схватил девку, как только она появится, даже если ее придется связать на пороге лавки. И как только они схватят ее, пусть везут прямо сюда. Я решил, что, возможно, она ехала именно сюда. Я проехал по улице и осмотрел парк. Я решил, что кукольной ведьме слишком долго везло и теперь должно повезти мне. Так и случилось. Я увидел машину под деревьями. Мы поймали девку. Она не сопротивлялась. Но всё-таки мы заткнули ей рот и связали ее. Тони отвел машину в сторону и тщательно обыскал ее. В ней было только два пустых чемодана. Мы привезли девицу сюда.

Я спросил:

— Сколько времени прошло между вашим приездом и поимкой девицы?

— Десять-пятнадцать минут. Тони осмотрел машину детально, и это отняло порядочно времени.

Я посмотрел на Рикори.

— Мак Кани наткнулся на девушку как раз в тот момент, когда умер Брэйл.

Рикори кивнул.

— Она ждала кукол, конечно.

Мак Канн спросил:

— Что с ней делать?

Он смотрел на Рикори, а не на меня.

Рикори молчал, глядя на Мак Канна со странным вниманием. И я видел, как он сжал левую руку, затем разжал ее, широко расставив пальцы. Мак Канн сказал:

— Ладно, босс.

Он пошел к двери. Я понял, что Рикори отдал приказание, и не сомневался в его значении.

— Подождите, — сказал я и стал спиной к двери. — Слушайте, Рикори, я хочу кое-что сказать вам на этот счет. Доктор Брэйл был так же близок мне, как вам Питерс. Какова бы ни была вина мадам Мэндилип, эта девушка не в состоянии не делать того, что та ей приказывает. Ее воля абсолютно подчинена мастерице кукол. Я сильно подозреваю, что большую часть времени она находится под гипнозом. Я не могу забыть о том, что она пыталась спасти Уолтерс. Я не хочу, чтобы ее убили.

Рикори сказал:

— Если вы правы, то тем более ее следует уничтожить как можно скорей. Тогда ведьма не сможет использовать ее до тех пор, пока мы не уничтожим ее также.

— Я не позволю этого, Рикори! И есть еще одна причина, Рикори. Я хочу задать ей ряд вопросов. Это поможет мне узнать, как мадам Мэндилип делает эти вещи… тайну кукол… из чего состоит мазь… есть ли еще люди, обладающие ее знаниями. Всё это и больше может знать девушка. А если она знает, я могу заставить ее рассказать.

Мак Канн спросил недоверчиво:

— Как?

Я ответил угрюмо:

— Применяя ту же ловушку, в которую старуха поймала меня.

Минуту Рикори серьезно думал.

— Доктор Лоуэлл, — сказал он, — в последний раз уступаю вам в этом деле. Я считаю, что вы неправы. Я знаю, что совершил ошибку, когда не убил ведьму в тот день, когда встретил ее. Я думаю, что каждая минута жизни этой девушки является угрозой для всех нас. Тем не менее я вам уступлю… в последний раз.

— Мак Канн, — ответил я, — приведите девушку в мой кабинет. Подождите, пока я отделаюсь ото всех, кто может оказаться внизу.

Я пошел вниз. Мак Канн и Рикори шли за мной. Там никого не было. Я поставил на стол зеркало Льюиса, употребляемое для гипноза в госпитале. Оно состояло из двух параллельных рядов маленьких рефлекторов, вращающихся в разных направлениях. Луч света освещает их таким образом, что их поверхности поочередно то вспыхивают, то погасают. Весьма полезный аппарат, который, как я думал, быстро подействует на девушку, чувствительную к гипнотическим внушениям. Я поставил удобно стул под нужным углом и направил свет так, чтобы он не мешал освещению зеркала. Едва я закончил свои приготовления, как Мак Канн с другим парнем из свиты Рикори привели девушку. Они посадили ее на стул и вынули изо рта тряпку.

Рикори сказал:

— Тони, пойди к машине. Мак Канн, ты останься здесь.

Глава 16

Конец колдуньиной девушки

Девушка не сопротивлялась. Она казалась ушедшей в себя. На меня она глядела тем же туманным взглядом, какой я заметил в начале моего визита в кукольную лавку. Я взял ее за руки. Она пассивно оставила их в моих руках. Они были очень холодны. Я сказал ей ласково, убежденно:

— Дитя мое, никто не причинит вам вреда. Отдохните и успокойтесь. Облокотитесь на спинку стула. Я только хочу помочь вам. Засните, если хотите. Засните!

Она, казалось, ничего не слышала и всё смотрела на меня неопределенным взглядом. Я отпустил ее руки, сел напротив, глядя ей в лицо, и включил аппарат с зеркалами.

Она взглянула на них и больше не отрывала взгляда, словно зачарованная. Напряжение ее тела ослабло, она откинулась на спинку стула. Ресницы ее стали опускаться.

— Спите… — сказал я мягко. — Здесь никто не причинит вам вреда. Пока вы спите, никто не тронет вас… Спите… спите…

Глаза ее закрылись, она вздохнула.

Я сказал:

— Вы спите. Вы не проснетесь, пока я не разбужу вас. Вы не можете проснуться, пока я не разбужу вас.

Она повторила последнюю фразу тихим, почти детским голосом.

Я остановил вращающиеся зеркала и сказал:

— Я задам вам несколько вопросов. Вы ответите правду. Вы не сможете солгать. Вы это знаете.

Она опять повторила таким же слабым детским голосом:

— Я не могу солгать. Я это знаю.

Я не мог удержаться, чтобы не бросить победного взгляда на Рикори и Мак Канна. Рикори крестился, глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными сомнения и ужаса. Я знал, что они думают, будто я тоже знаю какое-то колдовство. Мак Канн сидел, нервно перебирая пальцами, и смотрел на девушку.

Я начал спрашивать, стараясь сначала задавать вопросы, которые не волновали бы ее.

— Вы действительно племянница мадам Мэндилип?

— Нет.

— Кто же вы ей?

— Я не знаю.

— Когда вы начали жить с ней и почему?

— Двадцать лет тому назад. Я сирота, подкидыш из приюта в Вене. Она взяла меня оттуда. Она научила меня называть ее тетей. Но она не родная мне.

— Где вы жили после этого?

— В Берлине, Париже, Лондоне, Праге, Варшаве.

— И везде мадам Мэндилип делала кукол?

Она не ответила, она содрогнулась, и ее ресницы начали дрожать.

— Спите! Вспомните, вы не можете проснуться, пока я не разбужу вас. Спите! Отвечайте мне!

Она прошептала:

— Да!

— И они убивали во всех этих городах?

— Да!

— Спите! Успокойтесь… Никто не обидит вас.

Ее волнение снова стало заметно, и я перевел разговор на другую тему:

— Где родилась мадам Мэндилип?

— Я не знаю.

— Сколько ей лет?

— Я не знаю. Я спрашивала ее, но она смеялась и отвечала, что время для нее ничего не значит. Мне было пять лет, когда она взяла меня. Она и тогда выглядела так же, как и сейчас.

— Есть у нее сообщники? Я подразумеваю, — мастера кукол?

— Один. Она научила его. Он был ее любовником в Праге.

— Ее любовник! — воскликнул я недоверчиво. Вид ее огромного жирного тела, большого бюста, тяжелого лошадиного лица встал перед моими глазами. Она сказала:

— Я знаю, о чем вы думаете. Но она имеет и другое тело. Она носит его, когда хочет. Это красивое тело. Ему принадлежат ее глаза, голос, руки. Когда она принимает это тело, она прекрасна. Она ужасающе красива. Я видела ее много раз такой.

Другое тело! Иллюзия, конечно… Как комната, описанная Уолтерс… Которую и я видел один момент, выбиваясь из паутины гипноза, которым она меня оплела… Картина, нарисованная ее мозгом, в мозгу этой девушки. Я откинул это и принялся за основное.

— Она убивает двумя методами, не так ли: мазью и с помощью кукол?

— Да, мазью и куклами.

— Сколько она убила мазью в Нью-Йорке?

Она ответила не прямо:

— Она сделала четырнадцать кукол с тех пор, как мы приехали сюда.

Значит, были еще случаи, о которых я не знал. Я спросил:

— А скольких убили куклы?

— Двадцать человек.

Я слышал, как выругался Рикори, и бросил на него предостерегающий взгляд. Он наклонился вперед, бледный и напряженный. Мак Канн сидел тихо.

— Как она делает кукол?

— Я не знаю.

— А знаешь ты, как она приготовляет мазь?

— Нет. Она делает это тайно.

— А что оживляет кукол?

— Делает их живыми?

— Да.

— Что-то от мертвых.

Снова Рикори тихо выругался. Я сказал:

— Если ты не знаешь, как делаются куклы, ты должна знать, что делает их живыми? Что это такое?

Она не ответила.

— Ты должна отвечать мне. Ты должна слушаться меня. Говори.

Она сказала:

— Ваши вопросы неясны. Я сказала вам, что что-то от мертвых делает их живыми. Что вы хотите еще знать?

— Начни с того, как люди позируют для куклы, когда впервые встречаются с мадам Мэндилип, и кончи последним шагом, когда кукла, как ты говоришь, становится живой.

Она заговорила медленно:

— Она говорит: к ней должны прийти по собственному желанию. Он должен без всякого напряжения согласиться, чтобы из него сделали куклу. То, что он не знает, на что идет, ничего не значит. Она должна немедленно начать делать первую модель. До окончания второй куклы, той, которая будет жить, она должна ввести мазь. Эта мазь, она говорит, освободит жителя мозга, и он придет к ней и войдет в куклу. Она говорит, что он не единственный житель мозга, но до других дела нет. И она выбирает не всех, кто приходит к ней. Я не знаю, как она выбирает их и по какому признаку. Она кончает другую куклу. Когда она ее кончает, тот, кто позировал, умирает. Когда он умирает, оживает кукла. Она слушается ее. Они все слушаются ее.

Она замолчала, затем сказала, как бы раздумывая:

— Все, кроме одной…

— А эта… одна?..

— Это ваша сиделка. Она не слушается. Моя… тетя… мучает ее, наказывает, но не может подчинить себе. Прошлую ночь я привезла сюда маленькую сиделку с другими куклами — убить человека, которого прокляла моя… тетя. Она дралась с другой куклой и спасла человека. Это что-то, чего моя тетя не может понять… Это смущает ее… и это дает мне надежду…

Ее голос заглох. Затем она сказала внезапно громко и твердо:

— Вы должны спешить. Я должна вернуться за куклами. Скоро она начнет искать меня. Я должна идти… или она найдет меня… она придет за мной… и тогда… если она найдет меня здесь… она убьет меня.

Я спросил:

— Ты привезла кукол, чтобы убить меня?

— Конечно!

— А где куклы сейчас?

Она ответила:

— Они вернутся ко мне. Ваши люди схватили меня раньше, чем они явились. Они пойдут домой… Они ходят быстро, когда им это нужно. Без меня им труднее… это всё… но они вернутся к ней…

— Почему куклы убивают?

— Чтобы доставить удовольствие… ей.

Я спросил:

— А какое значение имеет веревочка с узлами?

Она ответила:

— Я не знаю, но она говорит… — и затем вдруг с отчаянием, как испуганное дитя, она прошептала: — Она ищет меня! Ее глаза смотрят на меня… ее руки ищут… Она видит меня! Спрячьте меня! О, спрячьте меня от нее! Скорее!

Я сказал:

— Спи крепче! Глубже, глубже засни. Теперь она не может тебя найти. Ты спрятана от нее!

Она прошептала:

— Я сплю крепко. Она потеряла меня. Я спрятана. Но она ищет, всё еще ищет меня.

Рикори и Мак Канн вскочили со стульев и подошли ко мне.

Рикори спросил:

— Вы верите, что ведьма ищет ее?

— Нет, — ответил я. — Но это вполне возможно. Девушка была во власти этой женщины так долго и так полно, что ее реакция вполне естественна. Это может быть результатом внушения или ее собственного подсознательного мышления… она нарушила распоряжение и боится наказания, если…

Девушка закричала в агонии страха:

— Она видит меня! Она нашла меня! Ее руки тянутся ко мне!

— Спите! Спите крепче! Она не может повредить вам! Она опять потеряла вас!

Девушка не ответила, но где-то в ее горле послышался слабый стон.

Мак Канн сказал хрипло:

— Иисус! Помогите же ей!

Глаза Рикори неестественно ярко блестели на его бледном лице.

— Пусть умрет! Это избавит вас от лишних тревог!

Я сказал девушке строго:

— Слушай меня и подчиняйся: я буду считать до пяти. Когда я досчитаю до пяти, проснись, проснись сразу же! Ты должна проснуться так быстро, чтобы она не успела поймать тебя! Слушайся!

Я стал считать медленно, так как боялся, что быстрое пробуждение может вредно подействовать на нее.

— Раз… два… три…

Девушка вскрикнула. И затем:

— Она поймала меня! Ее руки сжимают мое сердце! А-а-а!

Ее тело поникло, по нему пробежала судорога, оно обмякло и соскользнуло со стула. Глаза открылись, челюсть отвисла… Я расстегнул платье, стал слушать сердце. Оно не билось…

И вдруг из ее мертвого горла послышался голос, походящий на орган, прекрасный, полный угрозы и недовольства:

— Вы глупцы!..

Голос мадам Мэндилип.

Глава 17

Ведьма, сгори, сгори

Странно, но Рикори был наиболее спокоен из всех нас. Я дрожал, Мак Канн, хотя никогда не слышал голоса мастерицы кукол, был потрясен. Рикори первым нарушил молчание:

— Вы уверены, что она умерла?

— В этом нет никакого сомнения, Рикори.

Он кивнул Мак Канну.

— Отнеси ее обратно в машину.

Я спросил:

— Что вы хотите сделать?

Он ответил:

— Убить ведьму. — И добавил иронично: — В смерти они не должны быть разделены. И в аду они тоже будут гореть вместе — вечно!

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы не одобряете этого, доктор Лоуэлл?

— Рикори, я не знаю… честно говоря, просто не знаю. Сегодня я мог бы убить ее своими собственными руками… Но сейчас ярость прошла… То, что вы хотите сделать, — против всех моих инстинктов, привычек, идеалов, взглядов и понятий о справедливости наказания. Это для меня просто убийство.

Он сказал:

— Вы слышали девушку. Двадцать человек, только в этом городе, убиты куклами, и четырнадцать человек превращены в куклы. Четырнадцать умерли, как Питерс!

— Но, Рикори, ни один суд не признает показания под гипнозом действительными. Это может быть правдой, может быть — нет. Девушка была ненормальна. Всё, что она говорила, могло быть только ее воображением без достаточных оснований, и ни один суд в мире не примет это как основу для судебного процесса.

Он ответил:

— Нет… ни один земной суд. — Он сжал мое плечо и спросил: — А вы не верите тому, что это правда?

Я не мог отвечать, так как в глубине души верил в то, что это правда.

Он сказал:

— Точно, доктор Лоуэлл! Вы ответили мне. Вы знаете так же, как и я, что девушка сказала правду. Вы знаете, как и я, что наш закон не может наказать ведьму. Вот почему я должен убить ее. Я сделаю это, и я, Рикори, не буду убийцей! Нет, я буду орудием Господа!

Он помолчал, ожидая моего ответа.

И скова я не мог ответить.

— Мак Канн, сделай так, как я сказал тебе, — он указал на девушку. — Затем вернись!

И когда Мак Канн вышел со своей ношей на руках, Рикори сказал:

— Доктор Лоуэлл, вы должны поехать со мной и быть свидетелем казни.

Я передернулся.

— Рикори, не могу! Я измучен телом и душой. Я слишком много перенес сегодня. Я разбит горем…

— Вы должны поехать, — перебил он, — если даже нам придется везти вас с тряпкой во рту и связанным, как девушку. Если вы останетесь один, ваши научные сомнения могут победить и вы можете помешать мне прежде, чем я совершу то, в чем поклялся Иисусом Христом, его святой Матерью и всеми святыми. Вы можете поддаться слабости и передать всё дело полиции. Я не могу рисковать. Я уважаю вас, доктор Лоуэлл, даже больше, — привязан к вам. Но повторяю вам, что, если б моя собственная мать постаралась остановить меня в этом деле, я оттолкнул бы ее в сторону так же грубо, как сейчас вас.

Я сказал:

— Я поеду с вами.

— Тогда прикажите сиделке подать мою одежду. Пока всё не будет кончено, мы все будем вместе, я не могу больше рисковать.

Я снял трубку и отдал соответствующее распоряжение.

Вернулся Мак Канн, и Рикори сказал ему:

— Когда я оденусь, мы поедем в кукольную лавку. Кто сегодня в машине вместе с Тони?

— Ларсон и Картелло.

— Хорошо. Возможно, ведьма знает, что мы едем к ней. Может быть, она слушала ушами мертвой девушки так же, как говорила через ее мертвое горло. Неважно. Мы будем считать, что она ничего не знает. Дверь лавки запирается на задвижку?

Мак Канн сказал:

— Босс, я не был в лавке. Я не знаю. Но есть стеклянная панель в двери. Если есть задвижка, мы сможем открыть ее. Тони захватит инструмент, пока вы оденетесь.

— Доктор Лоуэлл, — Рикори вернулся ко мне, — можете вы дать мне слово, что не перемените решения о вашей поездке со мной? Не будете делать никаких попыток помешать мне?

— Я даю вам слово, Рикори!

— Мак Канн, можешь не возвращаться. Подожди нас в машине.

Рикори оделся. Когда я вышел вместе с ним из своего дома, часы пробили час ночи. Я вспомнил, что всё это странное приключение началось неделю тому назад в этот же час…

Я ехал на заднем сиденье в машине между Рикори и мертвой девушкой. Против нас сидели Ларсон и Картелло. Первый — крупный швед, второй — маленький жилистый итальянец. Тони вел машину, и Мак Канн сидел рядом с ним. Мы проехали по моей улице, и через 20 минут были в нижней части Бродвея. С приближением к улице, где находилась кукольная лавка, мы поехали медленнее. Небо было покрыто тяжелыми тучами, с моря дул холодный ветер. Я задрожал, но не от холода.

Мы подъехали к углу улицы мастерицы кукол, на протяжении нескольких кварталов мы не встретили ни души, как будто ехали по городу мертвых.

Так же пуста была и улица, на которой находилась лавка. Рикори сказал Тони:

— Остановись против лавки. Мы выйдем. Затем поезжай за угол и там жди нас.

Мое сердце тяжело билось. Ночь была так темна, что, казалось, поглощала свет фонарей. В лавке не было света. Вход был погружен в глубокую тень. Ветер выл, и я слушал его стоны. Я подумал, смогу ли я перейти через порог или запрет мастерицы кукол до сих пор имеет надо мной власть.

Мак Канн выскользнул из машины, неся в руках легкое тело девушки. Он прислонил ее к стене, в тени у входа. Рикори, я, Ларсон и Картелло последовали за ним. Машина отъехала, и снова меня охватило чувство нереальности, кошмара, которое я так часто ощущал с тех пор, как мои пути пересеклись со страшной тропой мастерицы кукол…

Маленький итальянец смазал стекло каким-то резиноподобным веществом. В центре его он прикрепил небольшую вакуумную резиновую чашечку. Он вынул из кармана инструмент и вырезал им круг в стекле, примерно сантиметров 30 в диаметре. Конец инструмента резал стекло с такой легкостью, словно это был воск. Держа одной рукой вакуумную чашечку, он слегка постучал по стеклу резиновым молоточком. Стеклянный круг оказался в его руках. Всё было сделано абсолютно бесшумно. Он опустил руку в отверстие и тихо повозился несколько минут. Затем раздался слабый звук, и дверь открылась. Мак Канн внес мертвую девушку. Молча, как призраки, мы вошли в кукольную лавку. Маленький итальянец быстро вставил стеклянный круг на место. Я смутно видел дверь, которая открывалась в коридор и вела в ужасную комнату сзади. Маленький итальянец попробовал открыть дверь из лавки в коридор. Она была заперта. Он повозился с ней несколько секунд и открыл ее. Рикори вошел первым, за ним Мак Канн с девушкой, мы прошли как тени по коридору и остановились у последней двери.

Дверь открылась раньше, чем маленький итальянец дотронулся до нее. Мы услышали голос мастерицы кукол:

— Войдите, джентльмены! С вашей стороны очень любезно привезти мне мою дорогую племянницу. Я бы встретила вас у входа, но я ведь только старая, очень старая испуганная женщина.

Мак Канн прошептал:

— Отойдите, босс!

Он держал тело девушки, как щит, в левой руке, а правой направил револьвер на старуху. Рикори слегка отодвинул его. Держа наготове автомат, он переступил порог. Я последовал за Мак Канном, двое остальных вошли за мной. Я быстро оглядел комнату. Мастерица сидела за столом и шила. Она была спокойна, совершенно спокойна, ее длинные белые пальцы как бы танцевали в ритм со стежками. Она не взглянула на нас. В камине полыхал огонь. В комнате было очень тепло, и она была полна каким-то сильным приятным ароматом, не знакомым мне. Я взглянул на шкафчики с куклами. Все они были открыты. Куклы стояли в них рядами, глядя на нас зелеными, голубыми, серыми, черными глазами, и вид у них был такой живой, как будто это были карлики на какой-то шутовской выставке.

Их было много — сотни. Одни были одеты так, как одеваются у нас в Америке, другие — как немцы, испанцы, французы, англичане, многие были в костюмах неизвестных мне национальностей. Балерина, кузнец с поднятым молотом, немецкий студент, французский солдат со шпагой в руке и со шрамом на лице… апаш с ножом в руке, с сумасшедшим лицом кокаиниста и рядом с ним женщина с порочным ртом уличной девки… Жокей… Достаточно для мастерицы кукол с дюжиной рук.

Куклы, казалось, были готовы к прыжку. Готовы были броситься на нас. Уничтожить нас.

Я старался успокоиться, привести в порядок свои мысли, чтобы выдержать взгляды этих живых кукол, убедить себя в том, что это всего лишь куклы. Я заметил пустой шкафчик… еще один… и еще… пять шкафчиков без кукол… Не было тех четырех кукол, которых я видел лежа в параличе, освещенных зеленым светом и наступающих на меня… И не было Уолтерс…

Я отвел взгляд от наблюдавших за мной кукол и взглянул на старуху, всё еще спокойно занимающуюся шитьем… Как будто она была одна… как будто она не видела нас… как будто пистолет Рикори не был направлен на нее. Она продолжала шить… тихо напевала…

На столе перед ней лежала кукла Уолтерс!

Она лежала на спине. Ее маленькие ручки были связаны в запястьях веревочкой с узелками из пепельных волос. И в них была игла-кинжал!

Описывать это долго, но для того, чтобы всё увидеть, нам понадобилось несколько долей секунды.

Занятие мастерицы кукол, ее полное безразличие к нам, тишина создали как бы экран между нами и ею, и этот барьер становился всё плотнее. Острый, приятный запах всё усиливался. Мак Канн уронил тело девушки на пол. Он попытался что-то сказать, дважды ему это не удавалось, и только третья попытка увенчалась успехом. Он сказал Рикори странным, хриплым голосом:

— Убейте ее… или я сам…

Рикори не двигался. Он стоял, застывший, с автоматом, направленным в сердце старухи, глаза его не отрывались от ее танцующих рук. Казалось, он не слышал Мак Канна или не обращал внимания на его слова… а она продолжала петь… Ее пение напоминало жужжание пчел… звук был необычно приятным… Он собирал сон, как пчелы собирают мед… сон…

Рикори взял автомат и прыгнул вперед. Он ударил оружием по руке мастерицы кукол.

Рука упала, пальцы начали извиваться… Ужасно было видеть, как длинные белые пальцы дрожали и извивались… как змеи с перебитыми спинами.

Рикори поднял автомат для второго удара. Прежде, чем он мог это сделать, она вскочила на ноги, перевернув стол. По комнате пронесся шепот, как эхо звука… Куклы, почудилось, наклонились вперед. Глаза мастерицы смотрели на нас. Казалось, она смотрит на всех нас и на каждого в отдельности одновременно. И глаза ее были, как горящие черные солнца, в которых плясали языки пламени.

Ее воля охватывала нас и подчиняла себе. Она была ощутима, как волны. Я чувствовал, что она бьется об меня, как что-то материальное. Какое-то бессилие охватило меня. Я увидел, как рука Рикори, сжимавшая автомат, разжалась и побелела. Я знал, что такое же бессилие охватывает и его… и Мак Канна… и других…

Еще раз мастерица кукол одолела нас! Я прошептал:

— Не смотрите на нее, Рикори! Не смотрите ей в глаза…

С огромным усилием я отвел глаза от ее горячего взгляда. Я взглянул на куклу Уолтерс. С огромным трудом я двинулся к ней, не знаю почему, и сделал попытку ее схватить. Но старуха была быстрее меня. Она схватила куклу здоровой рукой и прижала ее к своей груди. И вдруг она закричала, и вибрирующая мелодичность ее голоса действовала на каждый нерв, увеличивая охватывающую нас летаргию.

— Не смотреть на меня, глупцы! Вы не можете делать ничего другого!

И тут качался тот незабываемый, странный эпизод, который был началом конца.

Аромат, которым наполнилась комната, казалось, пульсировал, но становился всё сильнее. Что-то похожее на блестящий туман клубилось в воздухе и покрывало мастерицу кукол, пряча от нас ее лошадиное лицо и уродливое тело. Только ее глаза блестели сквозь туман… Туман рассеялся… Перед нами стояла женщина захватывающей красоты — высокая, тонкая и изящная. Совершенно голая! Черные шелковистые волосы покрывали ее, спускаясь до колен. Сквозь них сияло золотистое тело… Только глаза, руки и кукла, прижатая к одной из округлых высоких грудей, говорили о том, кто она была…

Автомат Рикори выпал из его рук. Оружие остальных тоже со стуком упало на пол. Я знал, что они стоят, не в силах двинуться, как и я, ошеломленные этим невероятным превращением и совершенно беспомощные, во власти страшной силы, изливающейся из этой женщины… Она показала на Рикори и засмеялась.

— Ты хотел убить меня… Подними свое оружие, Рикори, и попробуй!

Тело Рикори качнулось медленно, медленно… Я видел его плохо, сбоку, так как не мог отвести глаз от женщины. Я знал, что он тоже не может этого сделать, что его глаза смотрят вверх на нее, не отрываясь, пока он наклоняется. Я скорее почувствовал, чем увидел, что он дотронулся до оружия, попытался поднять его. Я услышал, как он застонал. Мастерица кукол снова рассмеялась.

— Довольно, Рикори, ты не можешь этого сделать!

Тело Рикори внезапно выпрямилось, как будто кто-то подхватил его под подбородок и поставил на пол.

Позади меня послышался шорох и топот маленьких ног. У ног женщины появились четыре маленькие фигурки: те четверо, что маршировали ко мне в зеленом свете… банкир, старая дева, акробат и гимнаст.

Они стояли перед ней в ряд, глядя на нас. В руках каждого появилась игла, направленная в нашу сторону, как маленькая рапира. И еще раз смех женщины наполнил комнату. Она сказала ласково:

— Нет, нет, мои маленькие, я не нуждаюсь в вас!

Она показала на меня.

— Вы знаете, что это мое тело не более, чем иллюзия, не так ли? Говорите.

— Да!

— А эти у моих ног маленькие — тоже моя иллюзия?

— Я не знаю!

— Вы знаете слишком много и вы знаете слишком мало. Поэтому вы должны умереть, мой слишком мудрый и слишком глупый доктор!

Большие глаза смотрели на меня с ироничным сожалением, прелестное лицо стало угрожающим:

— И Рикори должен умереть, потому что он знает слишком много. И вы, остальные, — тоже должны умереть. Но не от рук моего маленького народа. Не здесь! Нет! У себя дома, мой славный доктор. Вы уйдете отсюда тихо, не разговаривая ни друг с другом, ни с посторонними людьми по пути домой. А дома… вы возненавидите друг друга… вы начнете убивать друг друга… станете как волки… как…

Она отступила шаг назад, выпрямилась.

И тут я увидел или мне показалось, что кукла Уолтерс пошевелилась. Затем быстро, как жалящая змея, она подняла связанные руки и вонзила свой кинжал-иглу в горло мастерицы кукол… выхватила его дико и снова вонзила… снова и снова… ударяя золотистое горло женщины как раз в то место, в которое другая кукла вонзила иглу Брэйлу!

И так же, как вскрикнул Брэйл, вскрикнула теперь мастерица кукол… ужасно, в агонии… Она оторвала куклу от груди и отбросила ее от себя. Кукла пролетела по воздуху к камину, покатилась, дотронулась до тлеющих угольев. Вспыхнул язык необыкновенного, блестящего огня, и волна интенсивно нагретого воздуха охватила нас. Как тогда, когда спичка Мак Канна упала на куклу Питерса. И от этой горячей волны все куклы у ног женщины вдруг исчезли. На месте каждой на мгновение возникало такое же яркое пламя. Оно охватило мастерицу кукол в одно мгновение с ног до головы. Я видел, как прекрасное тело словно растаяло. На его месте стояло огромное тело мадам Мэндилип с лошадиным лицом и мертвыми слепыми глазами… Длинные белые руки сжимали порванное горло… но они не были больше белыми, они были алыми от крови…

Так она стояла минуту, затем упала на пол. В это мгновение ее чары исчезли. Рикори нагнулся над бесформенной массой, которая еще недавно была телом мастерицы кукол.

Он плюнул на нее и закричал в экстазе:

— Сгори ведьма, сгори!

Он толкнул меня к двери и показал на ряды кукол в шкафчиках, которые казались теперь совершенно безжизненными. Только куклы!

Огонь приближался к ним по занавесям и портьерам. Огонь добирался до них как какой-то очищающий дух!

Мы бросились в дверь, через коридор, вон из лавки. Через дверь в лавку за нами ворвался огонь. Мы выбежали на улицу.

Рикори крикнул:

— Быстро, к машине!

Улица вдруг осветилась красным светом. Я слышал, как открывались окна, раздавались тревожные крики. Я вскочил в машину, и она тронулась.

Глава 18

(Эпилог)

Темная мудрость

"Они сделали мое подобие, похожее на меня телом, и оно отняло у меня дыхание, они дали ему мои волосы, мое платье, маслом из вредных трав они натерли меня, они привели меня к смерти — о, Бог Огня, уничтожь их!"

Три недели прошло со смерти мастерицы кукол. Мы с Рикори сидели за обедом в моем доме. Сидели молча. Затем я процитировал несколько фраз, те, которые являются эпиграфом к завершающей главе моей книги, причем почти не сознавая, что говорю вслух. Но Рикори поднял голову.

— Вы процитировали что-то. Что?

— Древние глиняные таблицы с халдейскими надписями времен Асурбанапала. Три тысячи лет тому назад.

Он сказал:

— И в этих нескольких словах рассказана вся ваша история!

— Да, Рикори. Здесь всё есть: куклы, мазь, мучение, смерть, очищающее пламя!

Он подумал.

— Это странно. Три тысячи лет тому назад… и даже тогда было известно это зло и то, что от него излечивает… подобие, похожее на меня лицом и телом, которое отняло у меня дыхание… масло из вредных трав… привели меня к смерти… О, Бог Огня, уничтожь их! Да, это вся ваша история, доктор Лоуэлл!

Я ответил:

— Куклы смерти много-много древнее, чем Ур халдеев. Древнее истории. Я проследил их историю в веках после того, как был убит Брэйл. А это длинная-длинная история, Рикори. Они были найдены глубоко похороненными под очагами кроманьонцев, очагами, огонь которых потух двадцать тысяч лет тому назад. И их находили под еще более холодными очагами еще более древних народов. Куклы из кремня, камня, клыков мамонта, костей пещерного медведя, зубов саблезубого тигра. Даже тогда они обладали темной мудростью, Рикори!

Он кивнул:

— Однажды у меня работал парень, который мне очень нравился. Трансильванец. Однажды я спросил его, почему он приехал в Америку. Он рассказал мне странную историю. Он сказал мне, что у них в деревне жила девушка, о матери которой говорили, что она знает вещи, которые не положено знать христианам. Он говорил об этом осторожно, осеняя себя крестными знамениями. Девушка была миловидной, желанной, но он не любил ее. А она влюбилась в него, может быть, его равнодушие привлекало ее. Однажды, возвращаясь с охоты, он проходил мимо ее хижины. Она позвала его. Он хотел пить, он выпил поданное ею вино. Вино было хорошее. Он развеселился, но всё равно не чувствовал любви к ней.

Тем не менее он зашел к ней в хижину и выпил еще. Смеясь, он позволил ей срезать волосы с головы, обрезать ногти, взять немного крови из руки и слюны изо рта. Смеясь, он оставил ее, пошел домой и лег спать. Когда он проснулся вечером, то вспомнил не всё, а только то, что он пил вино с девушкой. Что-то толкнуло его пойти в церковь. Он стал молиться на коленях и вдруг вспомнил, что девушка взяла у него кровь, слюну, волосы и ногти. И он решил пойти и посмотреть, что она делает с этими его частицами. Он говорил, что будто святые, которым он молился, приказали ему сделать это.

Он прокрался к хижине девушки и взглянул в окно. Она сидела у очага, замешивая тесто, как для хлеба. Ему стало стыдно, что он пробрался к окну с такими мыслями, но вдруг он увидел, что она бросает в тесто все взятые у него частицы. Она смешала их с тестом. Затем он увидел, что она начала лепить из теста человека. Она брызнула водой на его голову, как бы крестя его, и при этом говорила какие-то непонятные слова. Он испугался, этот парень. Но в то же время его охватил гнев. Он был смелый парень. Он наблюдал за ней, пока она не кончила. Он видел, как она завернула куклу из теста в фартук и пошла из избы. Он последовал за ней. Он был охотником и знал, как выслеживать. Поэтому она и не подозревала, что он идет за ней.

Она подошла к перекрестку. Светил молодой месяц, и она подняла к нему лицо и сказала вслух какую-то молитву. Затем она вырыла ямку и положила в нее куклу из теста. И зарыла. После этого она сказала: "Зару (таково было имя этого парня)! Зару! Зару! Я люблю тебя. Когда твое подобие сгниет, ты будешь бегать за мной! Ты мой, Зару, душой и телом! Когда твое подобие сгниет, ты станешь моим! Навсегда! Навсегда! Навсегда!"

После этого он не вернулся в деревню, а сбежал в Америку. Он говорил мне, что в первые дни путешествия он чувствовал, словно чьи-то руки, схватив его, тянули в море, обратно в деревню, к девушке. Он боролся с этими руками. Ночь за ночью он боролся с этими руками. Он не смел спать, потому что во сне он видел себя на перекрестке и девушку рядом, и три раза просыпался как раз в то время, чтобы отойти от борта судна, откуда готов был броситься в море.

Затем сила рук стала ослабевать. И наконец через несколько месяцев всё исчезло. Но всё-таки он еще долго жил в стране, пока не получил известие. Кто-то убил ее.

Эта девушка обладала тем, что вы называете "темной мудростью". Да! Видимо, она обратилась против нее в конце концов, так же, как и против ведьмы, которую мы знали.

Я сказал:

— Странно, что вы это говорите, Рикори… Странно, что вы сказали о темной мудрости, которая оборачивается против того, кто владеет ею… Но об этом позже. Любовь, ненависть и сила — ноги треножника, на котором горит темное пламя, они поддерживают площадку, с которой сходят куклы смерти…

Знаете, кто впервые сделал куклы, Рикори? Нет? Ну как же, это был Бог! Его имя было Хнум. Он был богом много раньше, чем Иегова евреев, который тоже делал кукол, вспомните, он сделал двух в саду Эдема, оживил их, но дал им только два права — право страдать и право умирать. Хнум был более милосердным богом. Он не отрицал права умирать, но он не считал, что куклы должны страдать. Он любил, когда они развлекались в те короткие минуты, когда жили. Хнум был таким древним, что царствовал в Египте задолго до того, как были построены пирамиды и Сфинкс. У него был брат, тоже бог, по имени Кефер — с головой овода. Это именно Кефер послал мысль, которая, как ветерок, полетела над поверхностью Хаоса. Эта мысль оплодотворила Хаос, и от этого родился МИР. Только легкий ветерок над поверхностью, Рикори! Если бы она проникла под кожу Хаоса… или еще глубже… в сердце… что представляло бы собой человечество? И всё-таки, даже так, мысль приняла форму человека. Работа Хнума заключалась в том, что он лепил тело человека в утробе матери. Его называли богом-горшечником. Он, по приказу Амена, величайшего из богов, слепил тело царицы Хэтшен-сут.

А за тысячу лет до этого жил принц, которого Озирис и Изида очень любили за красоту, смелость и силу. Никогда на земле, по их мнению, не было достойной его женщины. Поэтому они позвали Хнума-горшечника и попросили сделать женщину. Он явился с длинными белыми руками, как у… мадам Мэндилип… как у нее, каждый палец живой. Он сделал из глины такую красавицу, что даже богиня Изида позавидовала. Они были весьма практичными, эти боги Древнего Египта, они усыпили принца, положили рядом женщину и посмотрели, подходит ли ему женщина. Увы! Она не гармонировала. Она была слишком мала. Тогда Хнум сделал другую куклу. Эта была слишком велика. Ему пришлось сделать шесть — и сломать их, пока он не достиг требуемого совершенства.

Тогда боги удовлетворились, а принц получил свою прекрасную жену, которая была только куклой.

Столетиями позже, во времена Рамзеса III, жил человек, который долго искал и наконец узнал секрет Хнума, бога-горшечника. Всю свою жизнь он добивался этого знания. Он был уже стар, сгорблен и морщинист, но страсть к женщинам была еще сильна в нем. Всё, чего он добивался, сводилось к удовлетворению этой страсти. Но ему понадобилась модель. Кто были прекраснейшие из женщин, могущие позировать для него? Конечно, жены фараона. Тогда он сделал кукол по образцу и подобию тех людей, которые сопровождали фараона, когда он посещал своих жен. Кроме того, он сделал копию самого фараона, и в нее вошел сам, оживив ее. Куклы внесли его в царский гарем мимо сторожей, которые приняли его за фараона так же, как и жены фараона. И развлекали его соответственно. Но, когда он собирался уже уходить, вошел настоящий фараон. Возникло весьма неловкое положение, Рикори. Вдруг, неожиданно и таинственно, в гареме появилось два фараона. Но Хнум увидел, что случилось, спустился с небес и дотронулся до кукол, отняв у них жизнь. Они упали на пол и оказались просто куклами. А там, где стоял второй фараон, лежала кукла, и рядом с ней дрожащий, сморщенный старик.

Вы можете прочесть эту историю и детальное описание всего последовавшего в папирусе, сохранившемся с тех времен и находящимся сейчас в музее Турина. Там же приведен перечень пыток, которые претерпел колдун прежде, чем его сожгли. Нет сомнения, что такие обвинения имели место, что был такой процесс — папирус сохранил его детали. Но что на самом деле было за этим описанием? Является ли эта история очередным суеверием или в ее основе проявление темной мудрости?

Рикори сказал:

— Вы сами видели плоды этой темной мудрости, вы еще не уверены в ее реальности?

Я не ответил, а продолжал:

— Веревочка с узлами — лестница ведьмы. Это тоже древнее понятие. Наиболее древние франкские документы, свод законов, написанный 1500 лет тому назад, гласит, что строжайшее наказание ожидает того, кто будет завязывать узел ведьмы…

— Мы хорошо знаем эту вещь, — сказал Рикори, — в моей стране, к великому нашему горю.

Я заметил, как он побледнел, сжал пальцы, и торопливо сказал:

— Ну, конечно, Рикори, вы понимаете, что я только рассказывал древние легенды. Фольклор. И никаких научных фактов или доказанных оснований для них нет.

Он с шумом отодвинул стул, встал и недоверчиво посмотрел на меня. Заговорил с усилием:

— Вы до сих пор считаете, что вся та дьявольщина, которую мы видели, может быть объяснена с точки зрения известной вам науки?

Я неловко поежился.

— Я не говорю этого, Рикори. Я считаю, что мадам Мэндилип была необыкновенным гипнотизером, убийцей, создательницей иллюзий…

Он перебил меня, сжимая пальцами край стола:

— Вы думаете, что ее куклы были иллюзией?

Я ответил уклончиво:

— Вы сами знаете, как реальна была иллюзия красивого тела. И мы видели, как оно изменилось под действием истинной реальности — огня. Оно выглядело таким же реальным, как куклы, Рикори…

Он снова перебил меня:

— А удар в мое сердце… Кукла, убившая Джилмора… Кукла, убившая Брэйла… Благословенная кукла, убившая ведьму… Вы называете их иллюзией?

Я ответил немного сердито (старое неверие с новой силой охватило мой мозг):

— Возможно, что подчиняясь постгипнотическому приказу кукольной мастерицы, вы сами воткнули иглу в свое собственное сердце! Возможно, что подчиняясь такому же приказу, где и когда данному, я не знаю, сестра Питерса сама убила своего мужа. Канделябр упал на Брэйла, когда я был под влиянием тех же постгипнотических внушений, и, возможно, что обломок стеклянной подвески перерезал его артерию. Что касается смерти самой мастерицы кукол, как будто от куклы Уолтерс — ну что ж, возможно, что ненормальный мозг самой мадам Мэндилип временами оказывался жертвой тех иллюзий, которые она возбуждала в умах других людей. Мастерица кукол была сумасшедшим гением, и ее сознание управлялось манией окружать себя подобием людей, которых она убивала мазью. Маргарита Валуа, королева Наварры, носила с собой забальзамированные сердца более дюжины своих любовников, которые умирали из-за нее. Она не убивала этих людей, но являлась причиной смерти так же верно, как если бы задушила их своими собственными руками. Психология королевы Маргариты, собирающей коллекцию сердец, и мадам Мэндилип, создавшей коллекцию кукол, — одна и та же.

Продолжая стоять, всё еще напряженным голосом он повторил:

— Я спросил вас, считаете ли вы иллюзией убийства, совершенные ведьмой?

Я ответил:

— Вы ставите меня в неудобное положение, Рикори, когда смотрите на меня так… а я отвечаю на ваши вопросы. Я повторяю, что, возможно, в ее собственном мозгу она являлась временами жертвой тех же иллюзий, которые она вселяла в мозг других людей. Что временами она думала сама, что ее куклы живые. Что в ее странном мозгу возникла ненависть к кукле Уолтерс. И в конце концов, под влиянием раздражения, вызванного вашим нападением, это убеждение подействовало на нее. Эта мысль появилась у меня, когда я сказал вам о том, как странно, что вы заговорили о "темной мудрости", обращающейся против своего обладателя. Она мучила куклу, она ожидала, что кукла может отомстить ей, как только подвернется случай… И так сильна была эта вера или это ожидание, что когда наступил благоприятный момент, она драматизировала его. Ее мысль превратилась в действие! Мастерица кукол, как вы сами, могла воткнуть иглу в свою грудь…

— Вы глупец!

Это сказал Рикори, но слова мне так живо напомнили мадам Мэндилип в ее волшебной комнате и говорящей через мертвые губы девушки Лионы, что я, дрожа, упал на свой стул.

Рикори нагнулся ко мне через стол. Его черные глаза были невидящими, без всякого выражения. Я закричал, чувствуя, как страх охватывает меня.

— Рикори… проснитесь!

Взгляд его изменился, стал острым и внимательным. Он сказал:

— Я не сплю, я настолько не сплю, что не стану больше слушать вас. Вместо этого послушайте меня, доктор Лоуэлл. Я говорю вам — к черту вашу науку! Я говорю вам, что за завесой материального, перед которой останавливается в слепом недоумении ваш ум, имеются силы и энергии, ненавидящие нас, которым Бог всё-таки позволяет существовать. Я говорю вам, что эти силы могут проникнуть через завесу в материальный мир и подчиниться таким созданиям, как мадам Мэндилип. Это так! Ведьмы и колдуны рука об руку со злом! Это так! И есть силы, дружественные нам, которые иногда проявляются в избранных.

Я говорю вам: мадам Мэндилип — проклятая ведьма! Инструмент злых сил! Девка Сатаны! Она сгорела, как и полагается ведьме! Она будет гореть в аду вечно. Я говорю вам, что маленькая сиделка была инструментом добрых сил. И она счастлива теперь в раю — и будет счастлива вечно!

Он замолчал, дрожа от волнения.

Он дотронулся до моего плеча:

— Скажите, доктор Лоуэлл, скажите мне правдиво, как перед Богом, если бы вы верили в него, как верю я, действительно ли вас удовлетворяет ваше научное объяснение?

Я ответил очень спокойно:

— Нет, Рикори.

И так оно и было.

Content

Абрахам Грэйс Меррит
Гори, ведьма, гори!

Предисловие

Глава 1 Непонятная смерть

Глава 2 Вопросник

Глава 3 Смерть сестры Уолтерс

Глава 4 Случай в машине Рикори

Глава 5 Случай в машине Рикори (Продолжение)

Глава 6 Странные приключения полисмена Шелвина

Глава 7 Кукла Питерс

Глава 8 Дневник сестры Уолтерс

Глава 9 Конец куклы Питерса

Глава 10 Шапочка сиделки и лестница ведьмы

Глава 11 Кукла убивает

Глава 12 Техника мадам Мэндилип

Глава 13 Мадам Мэндилип

Глава 14 Мастерица кукол наносит удар

Глава 15 Колдуньина девушка

Глава 16 Конец колдуньиной девушки

Глава 17 Ведьма, сгори, сгори

Глава 18 (Эпилог) Темная мудрость