Татьяна Ковалёва

Чаша любви

Часть первая

Где ты, мой герой?

Мысли о любви (а была ли она у меня?) порой приходят ко мне неожиданно. Иногда они бывают афористичны — бери и вставляй в любой роман. Вот и сейчас нахлынуло что-то такое, а записать негде. Боюсь забыть эти слова, которые так и просятся в мой очередной шедевральный опус… И я твержу их, твержу. Я их запомню…

«Где начинается любовь, там кончается суета…»

Разве не так? Разве это не истина? Я полагаю сейчас, что это моя истина. И тем она мне симпатична… И я домысливаю…

«В любовных ласках нет суеты. Суета — дитя злобы, или зависти, или глупости, или поспешности, или… Истинная любовь добра, бескорыстна, мудра, нетороплива…»

Я домысливаю и твержу, твержу — чтобы не забыть…

Смотрю в окно. Перекресток, квартал, мост… Перекресток, квартал, мост… Старинный город величав. Мой город. Красивейший из городов! Перекресток, квартал, остановка… Взвизгивают двери автобуса. Кто-то входит, кто-то выходит. Едем дальше. Тихо и уютно урчит двигатель. За окном набережная — гранитные парапеты, вдалеке — шпили, купола… Боже, как приятно бывает просто движение!

Я твержу свои мысли… свои мысли про любовь… Я их не забуду, и они украсят мой роман.

…Прохладный ветерок гуляет по салону. Будто нетерпеливый любовник, так и норовит забраться к тебе под кофточку.

«Аптека, улица, фонарь…» Улыбаюсь этому шаловливому ветерку, улыбаюсь этой всплывшей в памяти строке из Блока. Смотрю на аптеку, на улицу в перспективе и на фонарь, стоящий на углу.

Опять остановка. Солнечный июльский день.

Я оглядываюсь. Пассажиров в салоне немного. Первый поток уже схлынул, второй еще не подступил. До часа пик далеко.

Ветерок приятно ласкает шею. Когда я поворачиваюсь, он подхватывает прядь волос. Прядь путается в ресницах.

Озорник, право!..

Я поправляю прическу. Смотрю в окно. Петербург — сказочный город! В нем все прекрасно и все впечатляет — и дворцы, и старые дворы, даже обшарпанные стены.

Твержу свои мысли…

Молодая пара, что сидит передо мной, — в растерянности. Они не знают, куда смотреть. Мечутся взглядами от одного окна к другому, толкают друг друга локтями. Они поражены! Они восхищены!!! Парень порывается сделать несколько снимков прямо на ходу, щелкает фотоаппаратом. Девушка что-то восклицает… Они, как видно, впервые в Санкт-Петербурге.

И я когда-то вот так же в первый раз смотрела на этот город, металась от окна к окну. Наверное, и глаза у меня были такие же смешные — круглые от восторга, — как у этой девушки. А кто-то сидел рядом, глядел на меня и иронизировал…

Чуть не забыла!.. Твержу свои мысли про любовь…

Снова взвизгивают двери. Ветерок прекращается. Он, кажется, вышел. Едем дальше.

Перекресток, квартал, мост… Перекресток, квартал, площадь… Простор, величие. Через стекло обжигает солнце. Над брусчаткой струится горячий воздух.

Молодая пара направляется к выходу. Обмениваются новыми восторженными восклицаниями. На площади они выходят. Я провожаю их взглядом.

Семь лет назад я приехала в Петербург. Да, уже прошло семь лет. Как быстро идет время!

В салон входит целая группа. Туристы, молодежь. Восклицания, смех. Иностранцы. Держатся свободно. Судя по тем коротким фразам, что я слышала, — поляки. Или чехи. Девушки так нарядны. Я не была так нарядна, когда семь лет назад приехала из Новгорода…

Парни с интересом поглядывают на меня. Мне это приятно. Потому что их девушки хороши. Да и помоложе их девушки. Мне уже двадцать четыре, а им — от силы по двадцать. Я для них — почти старушка. Но парни все же поглядывают, и их девушки замечают это.

Я отворачиваюсь к окну. «О чем это я только что думала?.. Ах да! О любви…» Автобус выехал на площадь. Солнце падает на меня. Вижу в стекле свое отражение. Продолговатое лицо, округлый мягкий подбородок… Хорошо, что я обрезала волосы. Так мне лучше! По крайней мере так считаю я.

Лоб блестит в солнечных лучах. Блестящий лоб — это тоже можно где-нибудь использовать. Блестящий ум!.. Можно обыграть: блестящий лоб, блестящий ум. Здесь и гениальность где-то близко!

А губки мои хороши, ничего не скажешь. Ягодки. Всем назло!.. Почему назло? Не знаю! Просто я так хочу!.. Ротик, правда, немного великоват. Но совсем чуть-чуть. В этом даже есть что-то привлекательное… Легкое отступление от классики разве не может быть порой изящнее самой классики? К тому же, подмечаю, — мода. С некоторых пор вышли из моды маленькие кукольные ротики и пухленькие щечки…

Глаза прищурены в солнечных лучах, жестки. Прищуренные глаза никого не красят. Это — на заметку тем, кто работает над своим образом. Достаю из сумочки солнцезащитные очки. Лето в этом году выдалось настоящее.

Я еду в издательство. Везу рукопись романа. Как примет его редактор? Первая моя книга пошла хорошо. Были отзывы читателей; и не только из России — и из Прибалтики присылали письма, и из Польши. Кто-то из знакомых моих видел, как эту книгу читали в Гурзуфе… Со второй книгой вышла маленькая промашка — залежалась на прилавках и на складах. Убытков издательство не понесло, но все же… И вот — третья… Редактор пролистнет рукопись, пробежит пару страниц глазами, с сомнением хмыкнет… Тогда я сниму очки, и он увидит мой жесткий прищур…

Нет, не увидит. Я не сниму очки.

Я приму отказ молча, быть может, с улыбкой или с вежливой фразой. Это — мой стиль. Никто не должен видеть меня раздраженной. Кажется, разумный человек тем и отличается от неразумного, что прячет свои раздражение, злость, обиду, болезнь… Разумный человек понимает: нельзя сорить на дорожке, по которой тебе еще ходить и ходить. Разумный человек понимает больше: нельзя вообще сорить.

Группа туристов покидает автобус, и в салоне сразу становится тише… Я смотрю на них. Как все же нарядны эти девушки! Одеты просто, но со вкусом. И держатся легко, раскованно…

Вот! Я поняла: эта раскованность и отличает их от меня — тогдашней. На мне тоже были не выцветшие платки и не пыльные цыганские юбки. Тоже была нарядная. Но я была из провинции.

Что такое Новгород? Когда-то Великий, сейчас — захолустный городишко.

Зимой едва не до крыш завален снегом, а холод — аж жуть; летом погружен в знойную дремоту. Высятся величавые стены и башни кремля, все спокойно, чирикают воробьи… И всюду храмы, храмы… Город детства… Волхов быстро несет свои воды, над нашей улицей разливается аромат свежих пончиков. И провинциальное кино. Именно провинциальное — какое не показывают в столицах. Иногда — очень дурного качества. Старые индийские фильмы на этом фоне — само совершенство.

Мысленно вижу себя…

Я, совсем маленькая девочка, стою в заброшенном полутемном храме с облупленной штукатуркой и с сохранившимися кое-где старинными фресками и гляжу под купол. На меня сверху смотрит Христос. Пара голубей вылетает из правого нефа и поднимается на хоры. Я не вижу, где они садятся, но отчетливо слышу их воркование. Я играю: я — маленькая прекрасная царевна, храм — мой дворец, средоточие моего безграничного царства… Пантократор[1], взирающий с высоты, — государь, мой отец. У него строгое лицо, но он (я хорошо знаю) добр ко мне. Мой настоящий отец утонул на рыбалке, когда мне было два года, и я его почти не помню. У отчима, который вместе с мамой работает на заводе телевизоров и на рыбалку никогда не ездит, лицо доброе, но в отличие от Пантократора он меня совсем не любит, он меня даже редко замечает. Все его внимание обращено к младенцу-сынишке, моему братику. Я играю… У меня есть тайна. Все считают, что мой отец утонул, что его больше нет. Но я-то знаю, что это не так! Мой отец… вон он! Нарисован под куполом. У него такие живые глаза. И он всегда внимателен ко мне — мой отец, мой царь. Он видит меня всю: и глаза, и мысли мои. И он любит меня. Он не вымолвит ни слова. Но говорит лик его: то подскажет, то укорит, иногда обласкает взглядом… Это так важно для меня! Голуби — моя свита. Взмах руки, и испуганные птицы срываются с хоров и опять скрываются в нефе. Мы с отцом глядим друг на друга. Я — ему в глаза, а он мне в сердце. Я чиста, я ангел. Мне нечего скрывать, и сердце мое открыто. Глаза отца добры. В них тепло, и оттого тепло у меня в сердце…

Позади меня с громким скрипом приоткрывается тяжелая чугунная дверь. Это мама входит в храм. После яркого солнца она плохо видит в полумраке. И не сразу отыскивает меня:

— Лена… Ты где?

— Я здесь… — я думаю притащить сюда из подвала старый хромоногий стул, который будет моим троном под ликом отца.

Мама прищуривается:

— Лена, подними панамку, она испачкается. Здесь грязно. Посмотри, пол загадили птицы.

Глаза отца холодеют. Я не понимаю — почему. Но они уже не такие живые, как минуту назад. Отец будто прячется. Может, он не хочет выдать мою тайну?

Мама вздыхает:

— Что ты смотришь? Что ты там увидела наверху? Странная какая-то… И непутевая… Зачем бегаешь сюда? Нет бы мне по дому помочь.

Она подходит ко мне ближе и тоже поднимает голову.

— Бог?

— Бог… — шепчу я и вот-вот расплачусь.

Мама пожимает плечами:

— Не от мира сего. Как и отец твой был! Тоже вот так любил в храме стоять. Жалел, что разрушается.

Мама отворачивается, идет к выходу.

Я шепчу:

— Был… любил… жалел…

Глаза Пантократора, бывшие только что такими холодными, становятся печальными. Он, видно, жалеет меня и маму. Он скучает там — на небесах. Я бы помолилась, да не знаю, как это делается. Я такая маленькая, что вообще еще мало знаю.

Молюсь, как умею; неловко кланяюсь и говорю:

— Не грусти! Приходи к нам в гости.

Мама оборачивается:

— Что?

Я пожимаю плечами. У мамы глаза сейчас такие же печальные, как у Бога. Она качает головой:

— Лена, ты не слышишь меня. Подними панамку… И выходи на солнышко. Здесь так холодно.

Я поднимаю панамку и выхожу из храма. И окунаюсь в совсем другой мир: в прогретой солнцем траве ползают насекомые, чуть слышно плещутся недалеко волны Волхова, по улице проносятся машины, очень вкусно пахнет пончиками. Мама смотрит на меня, теперь она щурится от солнца. Глаза жесткие, цепкие.

— Ты так похожа на отца, дочка!

Она катит перед собой коляску. Мой братик спит. Я вглядываюсь в его розовое личико. На кого он похож? Но братик еще так мал, что похож только на себя — так я считаю.

Потом временами слышу, как мама и отчим бранятся на кухне.

Отчим (с добрым лицом) наседает:

— Димочка маленький. Все в первую очередь для него. Что тут непонятного?

Мама ненастойчиво возражает:

— Но и Аленка еще ребенок. Ей тоже хочется.

Отчим переходит на шепот, который напоминает шипение:

— Она уже взрослая девочка. Одиннадцать лет. Ей уже не нужно так много лакомств и витаминов… Она — старшая сестра. Должна заботиться о брате.

Мама молчит. Она бережет свое счастье, семью. И в результате Диме достаются конфеты, мне — фантики…

Отчим нависает надо мной. Его широкое лицо становится еще шире от улыбки, которая мне почему-то неприятна:

— Ты знаешь, дочка, ведь все хорошие девочки собирают фантики! Я помню: видел в детстве очень большие коллекции.

…Диме достаются бананы, мне — кожура; Диме — яблочная мякоть, мне — очистки и огрызки…

Я оглядываюсь, ищу глазами отчима. Хочу сказать ему, что никто не собирает банановую кожуру и яблочные очистки с огрызками.

Мама тайком угощает меня (именно угощает) конфетами.

— Ты так похожа на папу…

И плачет, и осторожно, с оглядкой, разворачивает конфеты — чтобы обертки не шуршали слишком громко. Чтобы не услышал тот (с добрым лицом) на кухне.

Она и в Петербург потом приезжала ко мне тайком. Раза два. Берегла семейное счастье.

— Ах, Аленка!.. У меня за тебя сердце болит… так, болит!..

Нет ничего удивительного в том, что я, окончив школу, так стремилась уехать из дому. Тянуло в большой город, в неизведанное, в праздник. Мама отговаривала, но не особенно. Продала обручальное кольцо отца и нарядила меня. Синие джинсы подешевле и белая блузка с кружевным воротничком — вот и все мое богатство, весь гардероб.

Я могла бы поехать и в Москву. Но столица была для меня совсем чужая. В Петербурге же я однажды бывала на экскурсии с классом — и, понятно, чуточку ориентировалась. А еще здесь жила моя тетка, сестра мамы, которая как-то раз гостила у нас в Новгороде — еще когда был жив отец. Отчима моего тетка Оля недолюбливала. А он, кажется, был тому и рад, — что родня жены не докучает.

Поскольку с детских лет я пописывала стихи и среди одноклассников слыла докой в поэзии, решила поступать на филологический.

Оставалось попрощаться с отцом.

Нарядилась, побежала в свой храм. Он стоял уже в лесах. Сказывались новые веяния в стране. Это понятно. И это правильно… Кое-где взялись восстанавливать храмы. На нашей улице тоже. Начали с моего храма.

Сердце встревожилось.

Я отворила чугунную дверь. Та не заскрипела, как обычно. Рабочие, должно быть, смазали петли. И внутри все переменилось: стены, своды, колонны — были заново оштукатурены, чисто побелены; пахло известью… Под самым куполом, откуда прежде взирал мой всепонимающий милосердный отец-Бог, на подвесной площадке сидели два молодых маляра. Они ели какие-то консервы — скребли ложками по дну банки — и громко разговаривали. Я остановилась под ними и всматривалась в разводы на свежей штукатурке, пытаясь угадать в них лик Пантократора. Но тщетно! Его — как не бывало.

— Эй, красотка! — крикнул один из маляров и, кажется, подмигнул. — Ты на меня что ли залюбовалась? Хочешь, я спущусь?

— А Бог? — спросила я.

— Какой Бог? — удивился парень. — Ах, Бог! — и он поднял голову и провел рукой по белой стене. — Здесь фрески не представляли художественной ценности.

Так мне не удалось попрощаться с отцом. А может, наоборот, это и было прощание… Тот парень — я не разглядела толком его лица — тоже кому-то отец. Или будет им. Он сидел так близко к Богу! Неужели после этого пожалеет конфетку для маленькой падчерицы?

…Петербург меня встретил дождливой погодой. Я верила в приметы и полагала, что дождь по приезду — это хорошо. Я уже верила, что поступлю и буду учиться. Я уже рисовала в мечтах, что буду известной и что однажды тонко отомщу жадному отчиму — подпишу ему свою книгу. Но все вышло не так, как мечталось. Я сдала экзамены, однако не прошла по конкурсу. А когда несколько лет спустя все же была напечатана моя первая книга и я подписывала ее друзьям и знакомым и просто незнакомым людям на презентации, у меня уже не было желания тонко мстить жадному отчиму. Я к тому времени поумнела. И у меня вообще не было желания отчима видеть.

Девочки, которые поступали со мной, не сомневались, что уж меня-то примут:

— С твоими данными, Ленка, — хоть куда! Зачем тебе филологический? Только мозги сушить! Неси документы на актерский… Ну и что — что пишешь стихи? Все с тринадцати лет пишут. А писателей хороших — раз, два и обчелся. Поэтов настоящих и того меньше!

Я им отвечала:

— Влечет душа.

Они смеялись. Не надо мной. Над собой смеялись:

— Ты, Ленка, ей-богу! как из деревни! Душа влечет. Если б мы сейчас рванули туда, куда душа влечет, то знаешь, где бы были! Кто в Кембридже, кто в Оксфорде, кто во ВГИКе… А скорее всего — уже во вратах рая.

Я пожимала плечами.

А они опять принимались за свое:

— С твоими-то данными! Зачем тебе учиться? В любую фирму иди. Живи королевой. Везде возьмут, везде будут рады. Это как в анекдоте. Шеф фирмы осматривает красотку с ног до головы: «На работу мы вас, безусловно, примем. А что вы умеете делать?».

Увы, эти девочки поступили, а меня не приняли. Я до сих пор не знаю, почему. Рядом со мной они не блистали знаниями. Наверное, им повезло. Наверное, они знали, где живет удача и где ее алтарь. Они сходили и поклонились, пока я грызла гранит науки.

Почему я такая несчастливая?.. Я целый месяц не меняла свой наряд. Не во что было переодеться. Синие джинсы и белая блузка с кружевным воротничком.

— Это что же, весь твой гардероб? — удивлялись подруги.

Мне было неловко:

— Нет, не весь! Просто поверье такое: все экзамены нужно сдавать в одном и том же.

— Где же твой чемодан? — ехидничала самая маленькая и самая злая.

— Чемодан у тетки, — спокойно отвечала я, хотя никакого чемодана у меня действительно не было.

Хорошо, что хоть тетка была. Поэтому подруги верили. Или только делали вид.

А сейчас, по прошествии нескольких лет, когда многого удалось достичь, когда, пожалуй, посветлее стало в голове, я удивляюсь сама себе. Зачем нужно было обманывать, что-то скрывать? Такое ли уж большое значение имеют насмешки случайных неумных подруг?

Я пришла в учебную часть за документами. Какая-то девица сидела за столом. Ухоженная девица. От нее за версту несло Францией. На меня девица взглянула холодно и не без надменности.

И я подумала: «Вот выскочка! Трется возле администрации!»

Видно, эта блистательная мысль не укрылась от надушенной девицы. Глаза ее стали еще холоднее. Она заглянула в какие-то списки:

— Иноземцева Елена… Вы не прошли по конкурсу…

И улыбнулась. Ласково-ласково… Такая молодая, а уже мегера!

Ах, да при чем тут эта девица! Малая пылинка на чужом плече. Серенький клерк, оглашающий приговор. Я даже ее не помню. Запомнился только сильный запах духов.

«Вы не прошли по конкурсу… Вы не прошли… Вы не…»

Я брела по улице, ничего не видя вокруг. В голове так гудело, будто меня посадили под большой колокол и неустанно били в него молотом.

Удар слева:

— Тебе нечего надеть?

Удар справа:

— Вы не прошли по конкурсу…

Удар слева:

— Это весь твой гардероб?

Удар справа:

— Вы не прошли…

Удар слева:

— У тебя в кармане ни гроша?

Удар справа:

— Вы не…

А сердце мое плачет от обиды и выстукивает бесконечное:

— По-че-му? По-че-му? По-че-му?..

Почему я такая несчастливая?

Я похожа на отца. Он меня любил бы, я не сомневаюсь. Но я его не помню. Разве что в образе Бога. Зато я на всю жизнь запомнила, что конфету «Каракум» нельзя развернуть бесшумно. И еще я запомнила тоску в своем сердце, возникавшую всякий раз, как мама прятала от меня глаза.

Я бродила тогда весь день. Уже в сумерках, когда зажигались огни, пришла в себя. Не понимаю, как я в тот день, пребывая в столь угнетенном состоянии, не угодила под машину или не упала в какой-нибудь канал. Или не попала в лапы к каким-нибудь бандитам. Верно, судьба посчитала, что с меня и так достаточно неприятностей… Я подняла голову и увидела прямо перед собой огромное красивое здание. Портал с колоннами, высокие окна, лакированные двери; суета у подъезда… Это был Мариинский театр.

Что за стечение обстоятельств привело меня сюда, к этим священным камням у входа? Провидение? Случай? Отец-Бог одарил наитием в трудную минуту?

Я подумала: «Как здесь хорошо!»

И успокоилось мое сердце. И не было сомнений: я еще приду сюда.

Помнится, в тот вечер, забежав в общежитие за вещами, кои уместились в целлофановый пакет «Мальборо», я отправилась к тетке. Да и куда мне было еще идти? Оставаться в общежитии было выше моих сил. Объясняться? Меня там будут жалеть, меня там изжалеют до смерти. Особенно та… маленькая и злая. Она нарисует мой портрет желчью. Собственной, разумеется. Надушенная девица меня не убила, так подруги добьют. Будут проливать слезы на мои потертые джинсы, а в душе торжествовать: «Так тебе и надо, принцесса! Дал Бог красоту, да отнял счастье!». Я же страх как не люблю, когда меня жалеют. А кто любит? Быть может, только тот, в ком однажды умерло честолюбие. Возвращаться в Новгород тоже не хотелось. Я могла с уверенностью сказать, что меня там не ждали. Отрезали ломоть и вздохнули с облегчением. Да и кому приятно, потерпев фиаско, возвращаться с поникшей головой в свои пенаты? Проще торить дорогу дальше, ломиться в другие двери — вдруг какая-нибудь откроется на стук.

Тетка Оля встретила меня с радостью; всплеснула руками, кровь так и бросилась ей в лицо. Тетка не особо опечалилась, когда узнала о полнейшем моем провале.

— Ты, Аленка, не пропадешь!

«Ах, тетя! — переживала я. — Легко быть уверенным за кого-то…»

Между тем можно было подумать, что тетку даже радовал такой поворот событий. Она так и ходила вокруг меня и приговаривала:

— Вон какая видная девица! И на что тебе этот филологический? Чахнуть над бумажками… Я тебя лучше к нам в магазин устрою. И оденешься, и на хлебушек с колбаской заработаешь. А главное, на виду будешь! Словно на витрине! Для девушки-то что важно? Жениха найти. Или чтоб он ее нашел. Женское дело главное — удачно замуж выйти. А мимо магазина ни один «замуж» не проходит, обязательно посетит. Какого-то и зацепишь…

Я помалкивала, не возражала. В моем положении, как известно, не принято возражать.

Муж тетки Лука Ильич (старше ее лет на двадцать), старичок, посмеивался, тоже похаживал вокруг меня, заглядывал в глаза, ласково гладил по плечу:

— Какая ты красавица! Да молоденькая… Надо было сразу к нам идти, как в Питер приехала. Чего стеснялась?

А тетка собирала на стол.

— Ничего, не трагедия. Учиться не поступила? Пусть это будет самая большая беда в твоей жизни… Главное, девочка, — все при всем. А интерес тебе найдем. И нам повеселей будет. Жить негде? Не беда! Поживешь у нас первое время. Вон — у Луки в комнате. А он ко мне переберется. Так уж и быть! Ради тебя, Аленка, приму этого Луку. Поживешь… Нечего по общежитиям мыкаться.

— Поживет, поживет, — хихикал Лука Ильич и все что-то вокруг меня суетился, оглядывал, как облизывал. Милый такой благообразный старичок.

Мне от чересчур ласковых взглядов его почему-то хотелось защититься. Застегнуть блузку на все пуговицы, что ли?.. Так я, кажется, и сделала.

Лука Ильич поморщился и отошел. Надо же! Я в свои семнадцать лет и не предполагала, что старики обращают внимание на молоденьких девушек. В известном смысле внимание… Оказалось, еще как обращают!

Да, настроение у меня в тот день было хуже некуда.

А сейчас? Сейчас я закалилась. Хотя порой мой корабль дает довольно крутой крен и его нещадно треплют бури, но в кают-компании светло и протоплено, а на столе расстелена карта, на которой ясно прочерчен мой путь. Недавно я встретила одну из тех, с кем поступала. Они все благополучно закончили университет. Кто-то выскочил замуж, кто пошустрей — занял место в бизнесе (стоит оговориться, весьма невысокое место), остальные преподают в школе русский язык и литературу. Писателей и поэтов ни из кого не вышло. И только я, не поступившая в свое время, сейчас пишу книги, которые находят своего читателя (особенно первая). Способность к литературе — дар, который дается свыше. Если нет его, — никакая учеба не поможет. Отец, которого я не знала, кажется, щедро меня одарил. Он дал мне впечатлительность, сообразительность и силу духа. Что еще нужно профессиональному литератору?

И вот я везу в издательство свою третью книгу.

Но отец позабыл про мое личное счастье. Двадцать четыре года уже… А семьи-дома нет. Хотя и недурна собой, и не глупа (впрочем, ум не стоит заносить в «плюс»; многие мужчины, как огня, боятся умных женщин), и, кажется, известна чуть-чуть. Время от времени балуюсь фельетонами — обнаружила, что мой язычок может быть остер. Определенно, имя мое знают. А вот меня? Пожалуй, это нормально. Так должно быть со всяким истинным творцом. Творения его всем известны, а он сам как бы в тени.

Тетка рисовала мое будущее яркими красками:

— Устроим тебя в магазин. Кое-каким тонкостям подучим. Приварок пойдет к зарплате — будь здоров. Озолотишься!.. Замуж отдадим, построишь или купишь квартиру, оденешься в меха, в бархаты и атласы, деток красивых нарожаешь. Жизнь тебе такая и не снилась! Это уж, поверь, получше, чем над бумажками слепнуть, мозги сушить!.. На виду, на виду будешь. Вот что для тебя сейчас главное.

— А поэзия? — с грустным сердцем вставляла я.

— Какая такая поэзия? — не сразу понимала тетка. — Ах, это!.. Стишки кропать? Так это тогда хорошо, когда в кошельке толсто… когда в холодильнике ждут не дождутся три сорта колбасы, три сорта сыра… когда «в животике булькает чай»… когда муж любящий за тебя посуду помоет…

— Главное — любовь! — поддакивал Лука Ильич. — Не упусти, детка, своей поры, своих возможностей. Все от жизни возьми, чтоб потом не жалеть. Жизнь без любви — что нецветной телевизор. Или как еда при насморке — что постное, что скоромное, что деликатес, что каша — все на один вкус.

— Вот-вот! — улыбалась тетка. — Ты послушай Луку. Он иногда говорит умные вещи!

А Лука Ильич и рад похвале. Подсаживался добренький старичок ко мне поближе, строгих взглядов жены не замечал. Наливочки домашней все подливал. Шутил, смеялся, жарко дышал мне в ухо, отечески поглаживал по голове, по плечу… и совсем запросто — по коленке.

Из-за этого Луки я и не осталась тогда жить у тетки. Может, приснилось мне, может, почудилось… Насторожило… Среди ночи приоткрылась тихонько дверь, и кто-то будто смотрел на меня из прихожей, из темноты. Долго смотрел — я кожей чувствовала липкий взгляд. Наверное, это был Лука. На него очень похоже. О чем он думал в тот момент, вряд ли может предположить нормальный человек. Но, слава Богу, не вошел! Дверь также тихо закрылась… А на душе у меня было тревожно. И гадко как-то. Будто подержала лягушку в руках. Машинально я взглянула на свои ладони. В лунном свете увидела — они были бледными. Я повернулась на другой бок и натянула повыше одеяло…

На следующий день я поднялась рано. Поцеловала тетку, поблагодарила за теплый прием, подхватила свой пакет «Мальборо» и без всяких объяснений ушла.

Город уже не был мне чужим. Я уже знала в нем одно место, где мне может быть хорошо. Туда — к театру — и отправилась.

Мариинский театр — отдельная страница в моей жизни. И не худшая страница. Мне как литератору лучше многих известно, что первые страницы книги — самые важные. Они задают тон, они более других влияют на все последующее повествование, они — как врата, через которые ты входишь в незнакомый новый мир. И эти врата распахнулись передо мной широко, гостеприимно.

Начальник отдела кадров был в отпуске. Меня принимала его зам — пожилая симпатичная женщина. Едва я ступила на порог, она ласково улыбнулась, будто согрела меня весенним солнышком.

И поднялась мне навстречу:

— Все ваши беды у вас на лице…

Проходя мимо зеркала, я погляделась в него. Неужели так заметно, что мне плохо, как бесприютной стрекозе из басни? Неужели так видно со стороны, что мне некуда идти? Лицо как лицо. Улыбка на месте, глазки блестят… Но блестят они как-то тревожно. Очень проницательна эта женщина! Она ведь видит меня в первый раз.

Хозяйка кабинета усадила меня в глубокое, прохладное, кожаное кресло и заговорила проникновенно:

— Куда-нибудь поступали, да не поступили. Не прошли по конкурсу. А возвращаться домой боязно. Обычное дело! Я вам сочувствую.

— Да, вы правы! — вставила я нечто безликое.

Она улыбнулась:

— Но не беда! Мир не рушится. Правда? Пусть сегодняшняя печаль будет худшей в вашей жизни.

«Где-то я уже слышала что-то такое… — смутно припомнила я. — Кажется, от тетки».

А добрая женщина продолжала:

— Оглянитесь, сколько перед вами возможностей, сколько дорог, — она села за стол, раскрыла книгу приказов. — Могу предложить вам одну из них — в костюмерный цех. Нам как раз нужна сметливая быстрая девочка. Я угадала? Вам нужна работа?

— Да.

— Хорошо. Завтра же и приступайте. А пока… — она черкнула что-то на листке бумаги. — Вот вам направление к коменданту. Общежитие филармонии…

Я порхала в тот день, словно окрыленная. Я — сметливая быстрая девочка — была кому-то нужна. Настолько нужна, что мне за это собирались платить деньги. Обо мне позаботились, дали жилье. Я могла теперь разговаривать с теткой на равных, могла возражать ей хоть на каждое слово, могла дерзким взглядом отшить прилипчивого старца.

Все это, конечно, так. Но какая же я еще была наивная — сущий ребенок! Мне хотелось быть на равных с теткой из магазина. Разве это не смешно?.. Я намеревалась дерзить вполне безобидному больному человеку, у которого в жизни, может быть, и осталось-то всего удовольствия что помечтать. А уж посидеть рядом с молоденькой глупой девицей, насладиться созерцанием ее рдеющих щечек, вдохнуть благоухание ее юности, коснуться ее гладкой теплой коленки… — вообще предел желаний.

Ныне я чаще бываю великодушна, нежели тогда.

Вера, Надежда, Любовь. Так звали девушек, к которым меня подселили. К моему появлению в комнате они отнеслись по-разному. Вера захлопала в ладоши, Надя неопределенно хмыкнула, Люба недовольно проворчала:

— И так не развернуться — как сельдей в бочке! А они еще одну кильку прислали.

Вера уже суетилась вокруг меня, засовывала в какой-то шкаф пакет с полустертой надписью «Мальборо» и тараторила:

— Любка! Ну что ты говоришь? Ты посмотри, посмотри, какая это килечка! Посмотри, какая рыбонька-раскрасавица к нам заплыла!

Любовь пожала плечами, оглядела меня оценивающе:

— Ничего особенного! Обычная. Мы здесь и не таких видали.

Вера помогла мне затащить в комнату и собрать кровать с панцирной сеткой, успокоила:

— С нами тебе будет хорошо! А на Любку не обращай внимания. Это пройдет. Привыкнет к новому человеку. Вообще — она не злая.

Доброты, сердечности, участия Вере было не занимать. Мы подружились с ней с первой минуты. Но с внешностью ей не повезло — она, увы, была дурнушка. Надежда — так себе, симпатичная; таких много на улицах Питера. А вот Любаша — просто красавица; хотя иногда бывала злючкой — не подступись!

Про работу мою нельзя было сказать — не пыльная. Пыли-то как раз в костюмерном цеху хватало! Молоко за вредность можно давать. Но и интересная была работа. Костюмы к спектаклям — целый музей — всех времен и народов. Тут и доспехи Олоферна, и средневековый наряд Лоэнгрина, и черная мантия Фауста… А наряды героинь! И из «Пиковой дамы», и из «Евгения Онегина», из «Орлеанской девы» и из… всех не перечесть. Был грешок: все, что можно, я перемерила — уж слишком велико искушение, выше всяких сил. И каждой из героинь я побыла. А однажды, нарядившись Кармен, даже покусилась на хабанеру. Но живет ли на свете девочка, которая не видела бы себя в роли страстной Кармен?.. Так помыслив, я быстро простила себе свою дерзость.

Ах, театр! Он ведь был для меня как ликбез.

Много ли я смыслила до тех пор в опере? Много ли понимала в балете? Что-то видела по телевизору: «Танец маленьких лебедей» и «Что день грядущий мне готовит?». Только и всего. Этого явно маловато для интеллигентного человека. А я стремилась к интеллигентности — как ее понимала (помнится, даже тяготилась провинциальным происхождением — вот глупая!), а именно, побольше знаний и впечатлений. В театре я в прямом смысле слова перещупала все спектакли пальцами. Я была не со зрителем и не зрителем, ибо стояла по другую сторону оркестровой ямы. Я была участником спектаклей. Я слушала оперы из-за кулис, видела изнанку балетов: как балерины — улыбающиеся и легкие, как пушинки, на сцене, забежав за кулисы, в изнеможении падали на руки подруг и кляли дирижера последними словами из-за того, что он взял слишком быстрый темп. Бедняжки! С них пот катил градом. Тысячу раз ошибается тот, кто полагает, что у артистов балета легкий хлеб…

Я быстро и навсегда полюбила оперу и балет. Это замкнутый круг: чтобы полюбить, надо познать, а чтобы познать, надо полюбить. Входить в этот круг следует постепенно и по возможности раньше — когда еще восприятие обострено и жадно. Я вошла вовремя. И если бы не этот зигзаг моей судьбы, вряд ли бы я теперь даже приблизилась к пониманию совершенства. Я увидела изнанку искусства, подбивку, швы; я вошла в кухню и наблюдала работу мастеров. Это невероятно помогло мне впоследствии, ибо законы едины для всех искусств, и роман можно успешно строить на принципах оперы.

Здание театра великолепно. Всякий может созерцать его снаружи. Всякий при желании попадет в зрительный зал — позолота, бархат, лепнина — все это очень впечатляет, особенно если ты попадаешь в Мариинский театр впервые, к тому же ты из провинции и самое значительное, что видел в своей жизни, — церковь Федора Стратилата под вечерней звездой, или церковь Спаса Преображения на Первомайской улице, или башня Кокуй из детинца… Но есть еще сокрытая от посторонних глаз служебная часть здания. И это целый город! Это бесчисленное количество коридоров — и ярко освещенных, увешанных стендами и плакатами, и полутемных, подвальных, таинственных, мрачных, кривых, заканчивающихся тупиками; это целая система хранилищ декораций; это карманы, лестницы, люки, какие-то фермы и двери, двери, двери — многие из них всегда закрыты, будто ведут в никуда, и пороги их покрыты толстым слоем пыли.

Я, сметливая быстрая девочка, оказалась еще и не в меру любопытной. Ах, как мне пригодились мои вечные потертые джинсы! По старинным чугунным лестницам я поднималась на головокружительную высоту — в «поднебесное» царство пожарных и осветителей. С этой высоты я глядела на декорации, на рабочих сцены, на хор, выстроившийся на сцене. Хор напоминал мне горстку риса. Это было так смешно: на месте тенора я видела только лысину, а режиссер, расхаживающий по авансцене, всегда такой строгий, внушительный, с всклокоченными, как у Моцарта, волосами, мало чем отличался от лесного муравья.

А потом я спускалась в подвалы — полутемные, душные, пыльные. Порой сердце замирало от страха. Мне чудились какие-то неясные звуки — будто магнитофонную ленту протягивали в обратную сторону. А может, это были не капризы акустики? Может, это был голос самого театра? Может, сто тридцать лет назад архитектор Кавос научил здание говорить или хранить звуки? Может, это его, архитектора, голос я слышала или голос одного из певцов прошлого: Булахова, Лавровскую?.. А однажды к голосам вдруг прибавились тени. Я так и обомлела, спряталась за выступ в стене. Я увидела длинную вереницу рабов. Они несли на плечах какие-то сети. Призраки. Заблудилась в подвалах сцена из «Аиды»? И жила здесь эта сцена сто лет… Увы! Все оказалось проще. Это рабочие сцены несли из хранилища кулисы для очередного спектакля.

…Какая я все-таки была глупая! Мне тогда стало смешно. А теперь еще смешнее. Лет через десять скажу ли я так: какая я была глупая. Дай бог!.. Мне сегодня отчего-то грустно. Не будет ли мне тогда еще грустней?

С соседками по комнате я подружилась быстро. Я вообще легко схожусь с людьми. Девочки оказались славными! И Любаша… Хотя, конечно, злючка иногда.

Вера, Надежда, Любовь. Они ждали Счастья, но пришла я — Елена Иноземцева. А Счастья не было…

Знакомые ребята смеялись:

— Почему Елена?

Сами же и отвечали:

— Потому что Прекрасная.

На дурнушке Вере, хотя и очень доброй, никто не останавливал взгляд. Ребята не воспринимали ее всерьез. Надежду отмечали, но не надолго, — до прихода Любаши. А к Любаше боялись подступиться. Ей-богу, при ней ребята робели. Так неожиданно иногда действует красота. Красота совершенная… Да и злючкой порой бывала Люба, надменной, как Снежная королева. Чего-чего, а надменности я не понимаю. Я бы даже сказала, что она — не от большого ума. Но Люба не была дурой. Чересчур переборчивой — да!

Однажды я заметила, что некоторые ребята робеют и при мне: вдруг теряют дар речи, отводят глаза, иногда бледнеют и становятся суетливыми. Меня это поразило. Тем более, что ничего такого умного я им не говорила. Я, оставшись в одиночестве, садилась перед зеркалом и подолгу рассматривала свое лицо. Да, я менялась. Однако не столько внешне, сколько внутренне. Кажется, у меня появлялся характер.

Меня все время влекло заняться чем-то значительным. В отличие от своих старших подруг, я не думала только о том, за каким поворотом меня ждет «замуж»; в отличие от тетки, я не мечтала озолотиться. У меня была книжечка, в которую я записывала собственные мысли, казавшиеся мне оригинальными и важными. Эту книжечку я почитала главным своим достоянием. И от всех прятала. Со временем выяснилось, что заветная книжечка — не что иное, как собрание благоглупостей взрослеющей, ищущей себя девицы. Эта книжечка лежит сейчас на кухне под передним правым углом холодильника — придает означенному агрегату устойчивость.

Я продолжала писать стихи, рассказы, даже замахнулась на повесть — нечто душещипательное и в меру поучительное о сорокалетней красавице, бывшей балерине, — умной, обаятельной, но одинокой, никому не нужной пенсионерке (балерины уходят на пенсию рано); в конце повести она находит свое место — становится смотрителем театрального музея; она не может жить без театра, всю жизнь положила на его алтарь; она посвящает театру и остаток жизни.

Временами я показывала свои опусы подругам. Вера все принимала на «ура!». Просила почитать что-нибудь еще. Вера в меня верила. Надежда редко дочитывала до конца. Утомившись за день (она работала в осветительном цеху), Надя быстро засыпала. Листки рукописи рассыпались у нее по груди, по кровати, по полу. Я, тихонько чертыхаясь, потом собирала и приводила их в порядок. Снотворную скуку Надежды болезненно воспринимала на счет своих творений. Любовь… Она часто меня откровенно высмеивала. И пыталась угадать прототипы — к моим творениями она относилась, как к кроссвордам. При каждой ее усмешке сердце мое обливалось кровью. Люба не понимала обобщений (или делала вид) и отметала в сторону всякий такт. Прочитав повесть, она выискивала красавицу-балерину в нашей музейной даме. А когда не нашла, обвинила меня в том, что я все придумала или переврала. Я обиделась на нее. Правда, быстро отошла. Не могу долго дуться — это не в моей натуре. Но сочинения свои, творения нежного разума и неокрепшего таланта, с этих пор непрофессионалам избегала показывать.

Повесть про пенсионерку-балерину несколько раз переписывала, пыталась одно время переделать в роман и в конце концов сунула в мусорную корзину — моя красавица безвременно умерла; точнее почил в бозе мой первый заметный опыт литературного обобщения.

…Тетку свою я не забывала, навещала иногда. Не часто, впрочем. Потому что очень не нравился мне Лука Ильич. Смешно, конечно, но можно сказать, что откровенно клеился старик. Стоило тетке Оле выйти за порог, он проходу мне не давал. Хвастал своими любовными подвигами и все касался меня, касался… Я, гибкая, как лоза, все выкручивалась ловко из его рук и ускользала то в кухню, то в зал. А Лука Ильич все ходил за мной по пятам и едва не признавался в любви. Значительно позже я встретила в какой-то из книг латинскую поговорку: «Turpe senilis amor». Что означает — старческая любовь постыдна. Злая, конечно, поговорка. Но, мне кажется, она как нельзя более к месту.

Однажды я принимала у них ванну (предварительно проверив запоры, естественно). Откуда мне было знать, что тетушке вздумается выйти на минутку в магазин? А где минутка, там и две, и полчаса наберется (перекинуться с подругой словцом)… Я блаженствую в пене, нежусь, вдыхаю чудный аромат шампуня, поглядываю с удовольствием на свои красивые, белые-белые, круглые коленочки. Вдруг слышу… завозился с тихим скрипом кусочек кирпича в стене — завозился и (оглядываюсь) ушел в глубину. Я прямо-таки окаменела — так поразилась. В образовавшуюся дырочку из темноты туалета (а за стеной был именно туалет) на меня кто-то смотрел… Кто? Лука Ильич, конечно! Вожделенно поблескивал в темноте его глаз. Глаз поедал меня. Глаз видел, что я на него смотрю, и все же не прятался — не находил нужным. Глаз не упускал момент, он лихорадочно черпал из обнаженных прелестей юной девицы. Долго ли так я сидела без движений, не могу сказать, — может, несколько секунд, может, с минуту. Я, кажется, превратилась в мышку, на которую завораживающе смотрела змея. Но я опамятовалась наконец, душевным усилием вывела себя из идиотского состояния прострации. И не придумала ничего лучше, как плеснуть в глядящий на меня глаз шампунем.

— Гнусный! Гнусный, прилипчивый старик!..

Лука Ильич взвыл за стенкой и задвинул кусок кирпича на место. Потом долго ругался и зачем-то спускал из бачка воду. Наверное, промывал глаз.

Смешанное чувство переполняло меня: злость, обида, страх. Да, помнится, я боялась выйти из ванной. А когда все же вышла, Лука Ильич сделал вид, что ничего не произошло. Но правый глаз выдавал его — глаз был красный. И еще от старика пахло шампунем. Радуясь, что мы остались наедине, озираясь с опаской на входную дверь, Лука Ильич очень прозрачными намеками стал предлагать себя в сожители. Он говорил много и пылко, он захлебывался в речах, следуя за мной по комнатам. Он дурно отзывался о молодых, говорил, что они ничего не могут, ничего не знают. Не знают и о любви, о нежности, о ласке. А он знает все! Он знает много больше, чем даже показывают в «Плейбое». Он знает такое!.. Он такое выделывал когда-то, что обласканные бабы за ним стаями ходили и в ревности устраивали друг дружке выволочки!.. Он будто бы все может. А главное, — может…

— Ну это уж слишком! — вспылила я. — Ноги моей больше не будет в этом доме.

Когда вернулась тетушка, я ей ничего не сказала. Лука, естественно, тоже.

Пару раз я еще заходила к ним как будто за какой-то надобностью — когда уж нельзя было не прийти. И все. Потом с полгода не приходила.

И как-то встретила случайно тетушку на рынке. Сначала не узнала ее. Остановилась какая-то женщина передо мной и смотрит. И я на нее смотрю — что-то будто знакомое в лице.

А она и говорит мне:

— Умер Лука. Отмучился… А ты что не заходишь, Аленка? Очень любил тебя Лука.

— Любил… да… — ответила я растерянно.

Мне вдруг стало жаль старика. Удивительно. Живого было не жаль. Ненавидела, презирала живого. А над мертвым, над памятью его пролила слезу.

И тетка Оля очень сдала. Переживала сильно. Всю жизнь пилила Луку (наверное, было за что), а смерть его едва перенесла.

Очень настойчиво тетушка звала меня к себе; жаловалась — все так пусто стало; качала головой — так много умерло вместе с Лукой… Просила хотя бы на недельку, а там видно будет. Я согласилась на неделю, но вышло — на годы.

К тому времени я уже довольно серьезно занялась литературой. Нужны были хоть какие-то условия: уединение, тишина, относительный комфорт, душевный покой. А какие условия в комнате с Верой, Надеждой и Любовью? То девочки приходят, то мальчики. То стучатся за спичками или солью, то зовут показать обновки, то с проблемами за советом. Жизнь общежитская — то же, что кочевая.

К моему переезду (а к тому времени у меня собрался уже чемодан вещей) девочки отнеслись по-разному. Вера вздохнула, сказала с сожалением:

— Что ж, если тебе так лучше…

Надя неопределенно пожала плечами и промолчала.

А Любаша обиделась; через минуту вдруг гневно свела брови и накинулась на меня:

— Ты что, с ума сошла? К старой тетке на квартиру! Будто в склеп! Или в больницу. Или в монастырь. Попадешь под влияние. И кто тебя там увидит? Зароешься в своей писанине — знаю я тебя. На век останешься в девках…

Я не ожидала от нее такой реакции. Помнилось, что не особенно довольна Любаша была, когда меня к ним подселили; килечкой называла в бочке с сельдями… Да разве поймешь этих красавиц?

Под влияние тетки я не попала — личность во мне уже оформилась. Но в одном Люба оказалась права: я зарылась «в писанине» с головой. За полгода я написала роман… Балерина (на сей раз молодая, но тоже без прототипа) в театре — на вторых ролях, а то и на третьих. Чуть-чуть не дотягивает до примы. Как ни бьется, как ни старается, какие интриги не плетет, — ничего не помогает. А амбиций — хоть отбавляй! Отсюда протест, конфликт… И балерина становится отравительницей. У нее на заводе химпрепаратов работает брат, который в необходимом количестве поставляет ей яд. Балерина наша отправляет на тот свет одну приму, другую… Шприцем впрыскивает яд в бутылки с дорогим вином и подбрасывает эти бутылки своим соперницам. Подбирается к балетмейстеру, который все обходит ее вниманием. И тот однажды погибает от яда. Но новый балетмейстер привозит свою приму… В конце концов героиня, черная душа, измученная кошмарами, не пойманная, отравляет себя…

Роман этот сразу же приняли в издательстве и опубликовали практически без изменений. Книга, изданная большим тиражом, разошлась за неделю. Какому автору это не польстит!.. Я же впервые почувствовала себя состоятельным человеком. Я нашла, на что употребить свой первый гонорар. Во-первых, приоделась; хотя никуда особенно не выходила, — некогда было да и не с кем. Во-вторых, сделала в квартире тетушки ремонт. В-третьих, набила книжный шкаф словарями и энциклопедиями, весьма нужными для работы. И в-четвертых, прикупила кое-какую (недорогую) мебель.

С издательством у меня завязалась дружба. Заказали еще один роман. Но чтоб непременно с эротикой! Веяние времени… Желание читателя, долгие годы даже не знавшего, что такое эротика, и более того — живущего под девизом: «В нашей стране секса нет!».

Что ж, с эротикой — так с эротикой!

И еще полгода я не покидала комнаты (из театра к тому времени уволилась). Ушла в работу с головой. Написала о молоденькой проститутке, промышляющей на вокзале и ведущей борьбу не на жизнь, а на смерть с конкурентками… Опять приняли рукопись хорошо, издали роман лишь с косметической правкой, оглушили гонораром в зеленых купюрах. Но книга востребована читателем не была. Для меня это стало настоящей трагедией; я готова была самолично скупить весь тираж и купила своих книг немало… Заноза надолго засела в сердце. Видно, жизнь еще недостаточно била меня: я не привыкла еще к провалам и неудачам. Потому частенько — и до сих пор — подушка моя бывает мокрой от слез.

Тетушка круто переменила отношение к моей литературной деятельности. Когда я работаю, она сидит в своей комнате или на кухне тихо, как мышь. А поскольку я работаю много — практически весь день — тетушка Оля весь день сидит тихо (очень уважает мой заработок). Живя в одной квартире, мы с ней редко видимся. Я даже скучаю иногда по своей тетушке и выхожу к ней на кухню. Мы пьем кофе и болтаем о том о сем. Потом я возвращаюсь к своей подружке Эрике — так зовут мою пишущую машинку… Я пока не изменяю ей, моей машинке, хотя знакомые из мира литературы все настойчивее советуют мне перейти на компьютер; говорят: «Небо и земля…». Однако «перейти» мне еще не позволяют средства; да и боязно немного — компьютер представляется сложной техникой (осилю ли?); и предпочитаю пока — по старинке.

Дружба с издательством, кажется, только окрепла от испытаний. Несмотря на очевидный неуспех второй книги, мне заказали новый роман — любовный. И чтоб с экзотикой, и чтоб героиня не прыгала к герою в постель — по крайней мере сразу. Надо уважать желания и вкусы читательниц.

Что ж, с экзотикой — так с экзотикой! Я, укрепившись духом, снова взялась за работу.

Моя героиня, хозяйка косметического салона, познакомилась прямо на улице с симпатичным мужчиной, а он оказался археологом. И они поехали в Грецию. Далее: раскопки, морские прогулки, купания под луной, красавец-грек, промышляющий на курорте в качестве жиголо и влюбившийся в мою героиню (вот и классический любовный треугольник, и опасная ситуация, из которой герой с героиней выходят с достоинством). Сюжет, конечно, прост, как натянутая струна. Но в романе этом, думаю, главное не сюжет, а развитие чувств, эмоциональное наполнение; ну и экзотика, разумеется…

И вот везу любовный роман в издательство. После провала моей второй книги — это реванш. Я постаралась, я опять хочу оседлать триумфального белого коня. Я не жалела себя — столько времени провела затворницей. А жизнь уходит, пока я гоняюсь за успехом. На чьих-то свадьбах стреляют бутылки с шампанским — в моей же комнате монотонно стучит «Эрика»; на роскошных машинах едут влюбленные на пикники — в моей комнате шелестят страницы; на веселых вечеринках девушки красуются в дорогих платьях — а мои платья (не менее дюжины) пылятся в шкафу. Я упряма, усидчива и полна сил и замыслов; не лишена честолюбия; я добьюсь успеха. Но иногда мне бывает страшно, порою — горько.

Счетчик работает. Неумолимо бегут дни, летят годы. Мне уже двадцать четыре. Давно пора стать мамой. Но где мой герой?.. Прекрасный, долгожданный, единственный… Я понимаю специфику литературы. Литература и затворничество — супруги. Одиночество — их дитя. И все же ничего не меняю в своей жизни; только надеюсь… надеюсь… и жду…

Где ты, мой герой? Отзовись. Уведи в даль светлую…

Когда не хочется говорить «До свиданья!»

И вот я еду в издательство. Тревожится сердце. Работа сделана. Она прямо-таки пышет экзотикой — самый придирчивый заказчик не придерется. От сумки, в которой лежит рукопись, так и исходит зной Греции… Ах, нет! Это солнце нагрело сумку сквозь стекло.

Моя остановка. Осторожно выхожу из автобуса — осторожно, потому что надела сегодня новые туфли на высоких каблуках. И не совсем к ним привыкла (вообще считаю, что лучшая обувь для современной писательницы — домашние тапочки). Как бы не зацепиться за ступеньку!..

Принарядилась. Посещение издательства для меня всегда праздник — тем более, если учитывать, что, кроме издательства, я давно никуда не выхожу. Внешний вид автора (лукавлю: я имею в виду авторессу!) сильно действует на редакторов. Во всяком случае мой вид. Я сегодня — сама экзотика. В кораллах и цветах. Будто из Папуа. Мой наряд, пожалуй, ключ к моему роману.

Перед входом снимаю солнцезащитные очки. В стеклянной двери — мое отражение. Я задерживаюсь на секунду, окидываю отражение быстрым придирчивым взглядом. Поворачиваю голову в полупрофиль. Я удовлетворена: перед издательством сегодня выросла высокая стройная пальма.

В прохладный вестибюль вхожу не спеша, с достоинством. Привратник, или сторож, или кто он этот человек, ряженный в ливрею, — я не знаю — глядит на меня во все глаза. Кажется, даже кланяется — вижу это боковым зрением. С чувством юмора у него все в порядке. Хочется надеяться, что и — со вкусом!

Поднимаюсь лифтом. Пользуясь тем, что в кабине в эту минуту одна, я достаю из сумочки зеркало и делаю последний смотр вооружению. Румянец на месте, губы на месте, ресницы в порядке. Поправляю челку, улыбаюсь. Нет, не то! Улыбка получается какая-то вымученная. Наверное, так улыбается пациентка профессору, который должен делать ей операцию; или студентка — тому же профессору, принимающему у нее экзамен… Нервы. Сказывается прокол со второй книгой. Попробуем еще раз — мягче, теплее. Я ведь только что из Папуа. Солнечная девушка. Может быть, чья-то мечта… Я — популярная авторесса… Улыбаюсь… Вот, хорошо. Теперь улыбка греет. И я почти неотразима!

Двери лифта раскрываются. Иду по коридору. Осматриваюсь, не поворачивая головы. Что-то здесь изменилось. Ах да — появился паркет. Едва уловимо пахнет лаком. В приемной сменили мебель на более дорогую, поставили компьютер. Хороший знак — издательство богатеет.

Я в приемной уже третий раз, однако никогда не видела секретаршу. Чашечка с кофе на столе, какой-то блокнот, авторучка, стопка бумаги для заметок… Модный пиджачок на спинке стула — такой старый трюк… Ощущение присутствия при очевидном отсутствии.

Беру листочек бумаги, авторучку и записываю наконец те мысли, что твердила в автобусе.

Потом стучусь в кабинет к главному. Выждав пять секунд, вхожу.

Главный — как всегда сама любезность — поднимается мне навстречу. Узнает меня сразу и без видимого усилия, хотя не встречались мы давно… Полноватый, седоватый, улыбчивый. От стола далеко не отходит. Стол — его крепость. Исключительный порядок на столе: телефоны, календарь, хрустальный стаканчик с остро отточенными карандашами, роскошный кожаный бювар, блокноты стопкой… В этом его уважительном отношении к столу, к порядку угадываю черту опытного старого столоначальника.

Улыбка у редактора такая же теплая, как у меня. Мы с ним вместе приехали из Папуа. У него несомненный талант — с каждым человеком держаться по-свойски, будто знаком с ним много-много лет. Я вижу его, как и кабинет, всего в третий раз, но мы уже, кажется, приятели. Он и в первую нашу встречу держался, как сегодня. С ним чувствуешь себя спокойно. С ним легко переходишь на доверительный тон.

Редактор и начинает с доверительного:

— Вот читаю молодых писак, — он кивает на чью-то рукопись, исчерканную красной ручкой; рукопись от обилия красного выглядит окровавленной.

— Любопытно… — я желаю выглядеть скромной и не пускаю на лицо ироническую улыбку.

— У вас бы им, Леночка, поучиться!..

«Хорошее начало! — отмечаю я. — Это придаст мне уверенности».

Он продолжает:

— Поучиться… И не только мастерству, но и манере держаться.

Оглядываюсь на кожаный диван у окна, отвечаю:

— Хотелось бы вам возразить из скромности, да не получается. Это значило бы расписаться в собственном непрофессионализме.

Левая бровь редактора поползла вверх; он осмысливал с минуту изреченное мной. Спохватился, указал на диван:

— Вы присаживайтесь. Распорядиться — кофе?

Рука его потянулась к кнопке звонка.

— Нет-нет, благодарю. Жарко, — отказываюсь я, хотя мне очень любопытно — явилась бы секретарша на вызов?

Я кладу свою рукопись на край стола и сажусь. Машинально закидываю ногу на ногу, а потом вдруг соображаю, что этого делать не стоило бы. В кабинете главного все-таки! Не слишком ли легкомысленно? Но уж и убирать ногу, суетиться — лишнее. Все-таки — в кабинете главного! Каждый жест должен быть рассчитан. Каждое перемещение — по протоколу. Как на дипломатическом приеме.

А тут и сомнения — вечные спутники творческой натуры: «Не слишком ли я придираюсь к себе? Может, лучше быть раскованнее?».

Но редактор не видит моих ног. Он уже в рукописи. Пролистывает начало, пролистывает конец; пробегает глазами пару страниц в середине.

Одобрительно кивает:

— Я же говорю: у вас бы им поучиться, этим умникам…

Под рукою редактора замечаю толстый красный блокнот.

«Уж не тот ли это блокнот, в котором редактор записывает перлы?»

Да, я слышала от работников издательства, что у главного обширное собрание. И он неустанно пополняет его, и очень им гордится.

«Но не дай бог попасть в это собрание!»

Главный словно прочитал мои мысли. А может, поймал взгляд. Похвалился:

— Ах, какие жемчуга я ныне обрел! — он похлопал рукой по блокноту. — Хотите, что-нибудь процитирую?..

И, не дожидаясь ответа, он раскрывает блокнот. После короткого желчного смешка читает:

— «Усопшая стала меняться прямо на глазах; пока не превратилась в синий позеленевший труп». «Те валялись на полу без сознания и спокойно спали». «Мертвец навалился на него всем своим трупом»… Это повесть-страшилка для детей — про мертвецов. А вот из боевика: «Дмитрий взял пацана за скулы челюсти» или «Пальцем вояка пнул доктора под ребро»… Высший пилотаж, правда? — редактор не сдерживает смех. — Или «Артурчик почувствовал, как чьи-то коготки покалывают его обезволошенную лысиной макушку»… А вот просто блеск: «Облокотившись копчиком»… — редактор эффектно захлопывает блокнот. — Нет пределов совершенству.

Я смеюсь, но не очень громко.

Главный наконец замечает мои ножки. В лице его что-то неуловимо меняется. Мне кажется, я чувствую, как он внутренне вздрагивает. Какое-то усилие он совершает над собой. Он глядит куда-то мне в плечо, но глаза его вот-вот скользнут вниз. Они будто потяжелели.

Великодушно поворачиваю голову к окну. Секунду-другую смотрю на город — на старинные дома, на сквер с фонтанами. Даю редактору возможность пробежаться взглядом по мне, как по страницам моей рукописи.

— Да, красивый вид из окна, — говорит он.

Но каждой клеточкой своего тела я ощущаю, что смотрит главный не в окно.

После некоторой паузы он пускается в довольно пространные рассуждения о положении дел в издательстве — хорошем положении. После известного кризиса, когда «погорели» многие российские издательства, ситуация наконец стала склоняться в сторону улучшения.

Потом без всякого перехода говорит:

— Через пару недель… а лучше через месяц зайдите, Елена. Мы тут почитаем, прикинем кое-что. Но я уже вижу, что все будет хорошо. Кажется, славный получился роман.

Я поднимаюсь, после рукопожатия неторопливо иду к выходу из кабинета. Мои каблуки едва не наполовину утопают в толстом ковре. Я несколько досадую на этот ковер. Мне хотелось бы выйти под мерный перестук каблучков, который, по-моему, немало значимости подбавляет женщине.

Когда я подхожу к двери, редактор останавливает меня:

— Я не спросил… Может, вам нужны деньги…

Достаю из сумочки и надеваю солнцезащитные очки — так светло у редактора в кабинете; солнце здесь, кажется, бьет изо всех щелей.

— Нет, спасибо! Не люблю авансом. То же, что в долг. Через пару недель… То есть через месяц — возьму.

Прощаюсь, тихо закрываю за собой дверь. В приемной по-прежнему пусто. Интересно, знает ли редактор свою секретаршу в лицо?

Здесь уже можно расслабиться — нейтральная территория.

Иду по длинному коридору. Настроение хорошее. Каблучки мои стучат. Каблучки мои поют… Очень значимая женщина идет по коридору. Такая значимая, что из некоторых кабинетов украдкой выглядывают мужчины. Или мне так кажется. Или мне того хочется?..

Каблучки выстукивают морзянку. Три точки, три тире, три точки. Три тире — это я задерживаю шаг у стенда с изданными за последний месяц книгами. Моя здесь прежде тоже красовалась.

Три точки, три тире, три точки…

Что бы это значило?

Итак, коли речь уже зашла о деньгах, значит, дело пойдет! Оценил главный рукопись профессиональным оком. И даже изволил противопоставить графоманам. Такое всегда приятно.

Скоро ловлю себя на том, что мысли мои начинают виться вокруг предстоящих через месяц покупок. Мысли разлетаются по разным отделам и опять слетаются. Они прямо-таки роятся возле импортной обуви (а может, все-таки замахнуться на компьютер?), потом подбираются к парфюмерии и надолго здесь замирают — до тех пор, пока я не вижу внутренним взором ослепительно-белый костюм и широкополую белую же шляпу. О! Это же девушка с «Рафаэлло»! Это моя героиня в Греции. Нет! Это я через месяц…

Я так замечталась, что опомнилась уже в автобусе. Но в каком? Я даже не отметила для себя номер маршрута. Со мной иногда случаются забавные вещи, курьезы, — когда сильно задумаюсь. Большинство людей творческого склада ума — рассеянные. И я бываю такой. Слишком увлекающаяся натура всегда отличала меня от подруг. Но так увлечься, так размечтаться, чтобы стать сомнамбулой, — такого со мной еще не бывало.

Первое желание — броситься к двери, крикнуть водителю, чтобы остановил автобус. Но я вовремя подумала, что ничего со мной не случится, если прокачусь немного по городу. Даже интересно стало: куда это повлекло меня подсознание. Да и не солидно — такая нарядная молодая женщина, на высоких каблуках и начнет метаться по салону, начнет спрашивать у пассажиров, что это за автобус…

Я успокаиваюсь, смотрю в окно.

Какой большой, какой красивый город Санкт-Петербург! Он — лучший из городов! Признаться, я не испытываю здесь ни малейших сомнений, ибо в других крупных городах мне бывать не довелось.

От светофора до светофора автобус летит стрелой.

Квартал, магазин на углу, поворот… Квартал, мост, аптека… Остановка… Я не выхожу. Я узнала уже маршрут. Он меня устраивает. По старой памяти еду в общежитие. Вот куда повлекла меня натура. Я сто лет не была у девочек. Вроде бы на Пасху заезжала последний раз. Красавица Нева с тех пор немало воды унесла… Сегодня понедельник. У моих подруг выходной. В театре у многих выходной по понедельникам. Девочки должны быть дома. Разве что кто уехал в отпуск, разве что замуж кто выскочил?

Когда я переселилась к тете, первое время почти не видела ее. То она на работе, то у меня вечерняя смена. У нее выходные — я работаю; у меня выходной — она работает. А когда оказывались дома вместе, сидели по своим комнатам: я — за письменным столом, живописуя балерину-отравительницу, тетушка, кажется, в кресле — час за часом. После смерти Луки она месяца два пребывала в ужасном состоянии. Это было какое-то отупление. Она просиживала дни без движения, не говоря ни слова, не выказывая никаких желаний. Может, это отупление было защитной реакцией организма — чтобы не произошел надлом. Пожалуй… Но я представить себе не могла, что моя тетка так сильно Луку любила, едва сама не умерла после его кончины. Всю жизнь пилила его, а тут… Конечно, он был не сахар, и вывести его из равновесия, увлечь за собой могла любая юбка. Глаз да глаз нужен за таким супругом. О покойниках не говорят плохо, поэтому я скажу иначе: своеобразный был старик. Со слабостями. И чтоб так по нему убиваться! Впрочем, не мое это дело. А чужая душа — потемки.

Со временем угнетение тетушкино стало отступать. Она все более походила на себя прежнюю. Все реже садилась в то мрачное кресло, все чаще заглядывала ко мне в комнату. Иногда заглядывала и через плечо.

Ворчала:

— О, Господи, Господи! Так безжалостно убивать времечко золотое! Ей на танцы бы бежать, по проспекту прогуляться в белые ночи. Глазками пострелять. Подружек подыскать по интересу… компании на праздники водить… А она — как мумия. В папирусах себя похоронила…

Я пропускала ее ворчание мимо ушей. Она уходила на кухню. Обычно этим дело и заканчивалось.

Но время — великий лекарь — подлечило наконец тетушкину тоску. Могилу Луки завалило снегом, и тетя не стала сугроб разгребать. Все реже она приходила к супругу в гости, все реже его вспоминала. И потихоньку начинала пилить меня. Ей, видно, просто необходим был материал для пиления. Однако долго это не могло длиться. Не тот я человек, чтоб точить о меня речистость и нашпиговывать наставлениями. Я уж к тому времени мыслила себя автором, видела себя личностью на пьедестале — хотя и не очень высоком. И однажды намекнула тетке, что вернусь в общежитие, если…

Дальше можно было не продолжать, ибо тетушка, забеспокоившись, поспешно ретировалась. Но я наивно заблуждалась, полагая, что она оставила попытки как-то повлиять на мою судьбу. Ничуть не бывало! Просто тетушка изменила тактику.

Однажды к ней в гости пришел некто Константин — высокий, сутуловатый, нескладный парень с длинной шеей и с непослушными, торчащими в разные стороны волосами. Меня угораздило подбежать на звонок к двери и впустить его. Вот ведь подставилась!.. Цель визита… Это понятно, как черным по белому, хоть ежику, хоть черепахе. Ну и мне, естественно… Принимая во внимание идеологию тетушки, Константин, должно быть, завидный жених — товаровед или рубщик мяса!

Я, конечно, заперлась в своей комнате и усадила себя за стол. Но работа не ладилась: балерина-отравительница никак не хотела травить себя, она всячески цеплялась за жизнь (отрицательные герои невероятно жизнелюбивы). А отравить себя она должна была убедительно, иначе весь роман шел насмарку. Нужно было выкручиваться как-то. Но выкручиваться я в тот вечер оказалась неспособна. Перед глазами моими так и стояли непослушные вихры.

Тетка и Константин пили чай на кухне, уютно позвякивали блюдцами и ложечками, долго о чем-то шушукались, а потом пошли в атаку.

Тихонько постучав в дверь, тетушка пропела:

— Аленка, выйди к нам. Попьем вместе чаю. Костя торт принес…

С моей стороны реакции — ноль.

Голос Константина прозвучал резко, как выстрел:

— Действительно, Алена, идите к нам…

Мне становится нехорошо. От возрастающей нервозности чешутся ладони. Терпеть не могу, когда меня называют Аленой. Я Елена… Елена!

Тетушка пускается на хитрость (о! как низко она пала):

— У нас тут спор вышел насчет Горького. Сам он умер или его отравили? Костя-то у нас литератор.

Ого! Вот она — общность интересов — сработала! Но удивительно: как это тетя не пригласила рубщика мяса или замдиректора с рынка? Можно сказать, компромисс с ее стороны, достойный уважения.

— Подождите минуту, — отвечаю. — Я скоро приду.

Они удаляются на кухню. Я стою у окна, нервно тереблю поясок халата. Так хочется ладошки почесать, но знаю, что от того будет только хуже. И пересиливаю себя.

Разве не унизительно, когда тебя стаскивают с пьедестала? Как маленькую девочку, заманивают на кухню тортом… Вокруг пальца хотят обвести — зовут спор про Горького разрешить.

И козырь раскрыли. Костя-то, оказывается, — литератор у нас! Не хухры-мухры!

Балерина-отравительница выглядывает из тетрадки (у меня не было еще тогда подруги Эрики), подмигивает. У нее одно универсальное решение всех вопросов — пузырек с ядом… гроб с музыкой…

«Господи! И чего это я так близко принимаю все к сердцу?»

…Очень злая балерина. Трудно будет отравить ее убедительно. Это истина: отрицательные герои крепко держатся за жизнь, как люди подлые и беспринципные они легче приспосабливаются к обстоятельствам и не переживают по поводу мелочей, не испытывают зуд в ладонях. Отрицательные герои часто — более деятельные и изобретательные. Моя героиня не теребила бы в нерешительности поясок…

Не желая производить на Константина особого впечатления, я все же навела порядок у себя на лице. При этом несколько успокоилась — было бы из-за кого нервничать, ей-богу! Подержала в раздумье флакончик духов. Однако, не открывая, поставила на место.

Но впечатление все же произвела. Глаза у Константина из круглых стали квадратными. И так весь вечер квадратными и оставались.

Мы пили чай с тортом (надо отдать должное гостю, с хорошим тортом!) и с очень умным видом болтали о пустяках. Разговоров о литературе я старательно избегала. Тетушка сидела довольная и даже как будто счастливая, словно уже устроила мое будущее, мою свадьбу. Вид у нее был — сладенький. Иначе не скажешь. Медок так и сочился, так и сочился…

С этих пор Константин стал время от времени появляться в нашем доме. Конечно, как и всякий человек, Константин был не без положительных черт. Думается, в своем кругу он даже пользовался вниманием девушек и мог бы составить нормальную во всех отношениях среднюю партию. Пожалуй, его можно было бы даже назвать симпатичным. Но и странностей, которые меня раздражали, у него хватало.

Появлялся Константин всегда не вовремя — быть может, потому, что у меня никогда не возникало желания его увидеть. Засиживался допоздна и никак не хотел понимать намеков, что ему пора и честь знать. Писать он действительно писал. Но что-то не то. Путевые заметки о родном крае. Такого рода литературу я терпеть не могу. Как и юморески, к слову сказать, или анекдоты. Все, что не вписывается в понятие беллетристики, я не переношу на дух.

Так что общности интересов у нас с Константином вопреки ожиданиям тетушки с самого начала не сложилось.

И был Константин какой-то непредсказуемый: то зачастит, всякий день приходит, а то пропадет на несколько недель — вероятно, очередные заметки писал, по родному краю ездил. Производил он впечатление человека ненадежного, даже, пожалуй, слабого. То говорил едва не шепотом, бубнил себе под нос и опускал скромно глазки, то вдруг срывался чуть не на крик. В разговоре ни с того ни с сего мог грохнуть кулаком по столу. Что он этим хотел продемонстрировать, вряд ли и Богу известно. Может, грохая кулаком, он хотел выглядеть внушительно? Мужчиной?.. Но чтобы выглядеть мужчиной, как раз стучать кулаком или ломать стены или горку кирпичей — лбом, играть бицепсами и не требуется. Достаточно только правильно поставить себя по отношению к женщине. Надо просто быть им — мужчиной…

Несмотря на то, что Константин в переводе с латыни — Постоянный, был мой… назовем его — знакомый очень непостоянен и непоследователен. Думается, единственное постоянство, которое в нем было, — это его вечное непостоянство. Поэтому имя Константин я рассматривала не столько как данность, сколько как пожелание. Естественно, связывать с таким человеком судьбу я и не думала. Это было бы весьма неосмотрительно и даже глупо.

Лучше уж…

Я опять возвращаюсь мыслью к этой идее. С каждым годом она проступает в моем сознании все яснее. Это не худший выход для женщины. Это всегда незапертая дверь в конце сумрачного коридора, имя которому одиночество… Если не сложится личная жизнь — завести ребеночка от какого-нибудь мужчины. Нормального. И чтоб только не был пьян. И чтоб не курил. И чтоб не страдал хроническими болезнями. И чтоб больше в моей жизни не появлялся.

Так много всяких «чтоб»!

Где-то я читала, что современницы недолюбливали Хемингуэя. Он-де постоянно унижал женщин не только в жизни, но и на страницах своих романов (впрочем, я этого что-то не припомню; взять, к примеру, «Прощай, оружие!»). Ну да бог с ним — с Хемингуэем… Вот если б мои мысли однажды пришли в голову мужчине и он опубликовал их, — его бы читательницы просто возненавидели!

Мне иногда такое приходит в голову!

Однако что-то я очень задумалась опять. Не проехать бы остановку!

Кстати, вот и она…

Я направляюсь к выходу из автобуса. Я выступаю, как пава. Вот уж девчонки ахнут — какая я сегодня нарядная! Я доставлю им удовольствие: пройдусь по комнате и так и эдак — будто по подиуму…

Двери раскрываются, но тут автобус вдруг слегка дергает, и мотор глохнет. Я теряю равновесие, а за поручень ухватиться не успеваю. Зацепившись каблуком за верхнюю ступеньку, падаю…

О Господи!!!

Я падаю. Я лечу. И сейчас расшибусь в лепешку… Кажется, что-то невнятное кричу. И никто не удержит за руку — рядом попросту никого нет. Если б мне не было так страшно, было бы смешно, — экзотическое существо, все в кораллах и цветах, вывалилось из автобуса.

Боже, мне не жить, ведь асфальт такой твердый… и я это сейчас почувствую в полной мере.

Но, слава богу, чьи-то сильные руки подхватывают меня. Это какой-то мужчина — замечаю краем глаза. Всем телом ощущаю, что руки у него, словно каменные. К счастью моему, он стоял тут — на остановке…

Целый сонм мыслей проносится у меня в голове. Я корю, я бичую себя: у редактора в кабинете следила за каждым своим движением, а тут так непростительно расслабилась… Да еще размечталась, села не в тот автобус. Не будь я дурой, не доверилась бы подсознанию. Или вышла бы па первой же остановке; давно уже была бы дома. Сама себе и возражаю: вышла бы тем же манером, что и сейчас; обрушилась бы на какую-нибудь старушку. А тут хоть мужчина… на месте оказался! «На месте оказался мужчина» — это красиво, это впечатляет. Это надо бы использовать в новом романе…

Я не то плачу, не то смеюсь — сама не пойму. Но это не истерика, потому что на душе поразительно спокойно. Пожалуй, даже уютно на душе. Я все-таки смеюсь. Смеюсь извинительно. Я испачкала этому человеку рубашку — падая, уткнулась лицом ему в плечо. На рубашке цвета хаки, на самом видном месте четко отпечатались мои губы. Как значок на плече. Или будто села бабочка.

Ситуация! Смешнее не придумаешь…

Я осторожно поднимаю на своего спасителя глаза. Он крепко держит меня за плечи, хотя я стою уже твердо. Какие же сильные у него руки!

Лицо его серьезно. А вот глаза смеются.

Еще бы! Над такой птичкой с крылышками и не посмеяться…

— И прямиком в ЗАГС!.. — восклицает рядом какая-то женщина.

Слышу, как у меня за спиной завелся автобус, закрылись со скрипом двери.

— Простите! — с виноватым видом я указываю глазами на его испачканное плечо.

Повернув голову, он взглядывает на знак отличия.

— Пустяки… — на его губах появляется улыбка.

Эта улыбка словно освещает его лицо. Но она мне кажется холодной. Или сдержанной? Она не очень яркая. Она — как северное сияние… среди льдов и снегов. Да, мы такие разные. Случайность (или необъяснимая череда случайностей?) бросила меня на грудь человеку из Арктики или из Скандинавии. А я только что из Папуа.

Я чуть-чуть повела плечом:

— Вы все еще держите меня?

Северное сияние стало ярче:

— Я мог бы держать вас долго. Сколько вы хотите?

— Пожалуй, следует уже и отпустить…

Руки его вмиг становятся мягкими. Однако он еще поддерживает меня за локоть:

— Больше не падайте. Жаль будет, если вы что-нибудь себе повредите!

Я оглядываюсь на дорогу:

— Из-за меня вы пропустили свой автобус.

— Не беда, — улыбка его гаснет. — Вон еще один идет.

Действительно, подъезжает тот же номер автобуса. Я тороплюсь сказать слова благодарности:

— Если б не вы, я являла бы сейчас собой печальное зрелище. Разбила бы коленки в кровь, нос бы расквасила… и это еще в лучшем случае.

Он кивает:

— Все обошлось — и ладно!

Отпускает мой локоть…

Я улыбаюсь ему па прощание, скосив виноватые глаза на испачканную рубашку. Поворачиваюсь, иду в сторону общежития. Оно тут неподалеку. На душе уже не так уютно. Мне это странно.

Слышу, как позади меня останавливается автобус, как открываются двери. Вот автобус отъезжает от остановки, обгоняет меня. Быстрым внимательным взором оглядываю салон. Где он — этот «своевременный» мужчина? Кажется, сел у окна. Да, рубашка цвета хаки. Нет, эта темнее. Вон там, дальше. Широкие плечи… аккуратная стрижка… Автобус быстро скрывается из вида.

Я слышу шаги за спиной. Кто-то осторожно трогает меня за локоть. Оборачиваюсь…

Это он! Вздрагивает мое сердце.

«Ах, какой! От него так и веет силой — это не показное, не маска. Сила — основа его. А в Папуа, кажется, землетрясение. Не посыпались бы с тебя, голубушка, кораллы!»

Он спокоен — ни тени волнения. Уверенность в глазах. Как он отличается от Константина! Даже сравнивать смешно.

Лукавая искорка во взгляде:

— Вот, не сумел уехать. Подумал: такая случайность — дар Божий.

Я отвожу глаза в сторону, чтобы не выдать своей радости. Почему я так делаю, не знаю. Может, лучше эту радость выдать? Нет, инстинкт подсказывает — не выдавай. А инстинкт — вещь серьезная. Опыт бесчисленных поколений. Инстинкт — хранитель мой.

Но смущение я скрыть не могу:

— Вы слишком внимательны ко мне.

— Разве может быть «слишком» по отношению к вам? — он удивляется. — После всего происшедшего…

Мне уже смешно, и я смеюсь. Одариваю его теплым взглядом. Немного сдерживаю шаг, потому что общежитие уже близко.

Он верно оценивает мое молчание и произносит:

— Саша. Можете называть меня так.

— Елена… Иноземцева.

— Иноземцева? — у него такой вид, будто он что-то припоминает. — Судя по фамилии, вы явно не из местных.

— Почему? — не понимаю я. — В Петербурге сотни Иноземцевых. Ах, да! Из иных земель!..

Я смеюсь, оценив его шутку.

Опять глаза Саши улыбаются при серьезном лице. Из моих знакомых никто так не умеет.

«Впрочем, он прав».

— Да, вы правы. Я из иных земель. Из Новгорода, — так говорю, а сама думаю: как он ловко перевел разговор на меня; каков психолог!

Он держится непринужденно:

— Я бывал там. Правда, зимой. Очень холодно было. Согревался пончиками…

Я останавливаюсь:

— Пончиками?

— Да, — не понимает он моего удивления. — Представьте, было очень вкусно.

— Значит, вы ходили по моей улице. Потому что в нашем городе всего одна пончиковая.

Саша оживляется:

— Так тесен мир! То я хожу по вашей улице, то вы падаете на меня с небес…

Я опять смеюсь. Не много ли для пяти минут общения? А он остроумен. И держится так непринужденно, будто уже тысячу раз бывал в подобной ситуации. С ним легко! Когда я разговариваю с Константином, с литератором, то каждую фразу из себя выдавливаю и не представляю, в какую новую крайность бросится неуравновешенный собеседник.

Ах, опять на ум приходит этот Константин. Наваждение какое-то!

Саша припоминает:

— Там еще недалеко памятник поставили. Князю Александру…

— Нет, это подальше, — уточняю я. — Скульптор — явно не Мартос.

Я замечаю, что мы стоим посреди тротуара, мешаем прохожим; и опять начинаю медленно двигаться в сторону общежития.

Саша идет за мной:

— Теперь я знаю, откуда приезжают такие девушки…

«Интересно было бы спросить — какие?» Он продолжает:

— Однако с такой фамилией, как у вас, трудно назваться где бы то ни было коренным жителем. Вы обречены на странствия. Нигде не пустите корни. Это очень романтично.

«Никак не соображу: хорошо это или плохо. Ясно одно — говорить он умеет. И тонко польстить…»

Припоминаю из рассказов мамы (а она знала от отца):

— Новгород Великий входил в число ганзейских[2] городов. Мой дальний предок, кажется, был иноземным купцом… Отсюда и фамилия.

Саша неожиданно меняет тему:

— Скажите, Елена, а куда мы идем?

Я гляжу на него испытующе. Он выдерживает взгляд.

«Если б десять минут назад он не уберег меня от травмы и сопутствующих проблем, я бы ему надерзила. Сказала бы, что я иду к подругам в общежитие, а куда идет он — не знаю. Однако в данной ситуации такой ответ не подойдет. Я этому человеку очень признательна. И он мне чуточку нравится. Самую малость всего… Он это чувствует. Он этим пользуется, конечно. Слегка переступает дозволенное, но навязчивым его не назовешь…»

Он подкупающе улыбается, он ждет ответа.

«О Господи! О чем я думаю! Кто на кого упал? Да я этому Саше кланяться должна! Потому и живу одна-одинешенька, что вредная такая. Вовсе не в литературе дело! Корни моей личной неустроенности — во мне».

Я показываю на вход в общежитие:

— Вы не поверите, Саша. Здесь живут Вера, Надежда и Любовь…

Он не теряется:

— Значит, нам по пути.

«Он очень быстро думает. Кажется, я за ним не успеваю. И все время чуть-чуть недопонимаю. Вроде не глупая!.. Что он имеет в виду, когда говорит, что нам по пути? Хочет пойти со мной в общежитие? Или выражается образно по поводу отдаленных перспектив? А может, и он меня чуть-чуть недопонимает?

Пожалуй, лучше будет мне промолчать. Пусть он владеет инициативой. Женщине это позволительно. Она всегда, даже перед лицом опасности, может позволить себе забиться в укромный уголок».

Саша и правда владеет инициативой:

— А вы — Муза.

— Что? — опять не понимаю я и гляжу растерянно в его внимательные глаза.

Теперь Саша показывает на вход в общежитие:

— Здесь живут Вера, Надежда, Любовь… и Муза!

«Ах, вот он о чем! Как все же быстро думает. И логично… Наши-то театральные мальчики не сообразили про Музу. А он — с ходу».

Вероятно, уважение блеснуло у меня в глазах. Саша улыбается, он удовлетворен. Он сказал приятное даме.

Я смотрю на него снизу вверх. Я — маленькая Снегурочка, залюбовавшаяся северным сиянием…

Пауза несколько затягивается. Я опускаю глаза, смотрю в сторону. Вижу Надежду. Она идет от булочной.

Надежда в упор не видит меня. Она глазами поедает Сашу. Она вот-вот врежется в столб, потому что двигается, как на автопилоте. Вот смеху-то будет! Но нет, Надежда благополучно минует столб. Хотя глаз с Саши не сводит…

Саша проследил мой взгляд и заметил Надежду.

Я говорю ему первое попавшееся:

— Ну, вот я и пришла!

— Вы живете в…

— Нет я тут не живу, — перебиваю Сашу (кажется, фраза получается резкой, жаль!), а сама не выпускаю из поля зрения Надежду. — Я к подругам в гости.

Саша кивает, хочет что-то спросить. Но уж слышится голос Надежды:

— Ленка, привет! Чего не заходишь?

«Принесло ее на мою голову. И в самый ответственный момент!»

— Хорошо, — отвечаю я ей.

«Кажется, невпопад!»

Поворачиваюсь к Саше:

— Спасибо, что проводили, что от увечья уберегли!.. Если бы не вы, то…

А Надежда торчит у двери:

— Лена! Ну, ты идешь?

«Вот зануда!»

Саша говорит:

— Мне было приятно проводить вас…

Следовало бы сказать сейчас «До свиданья!», но все мое естество противится этому — он не назначает мне встречи, не спрашивает про телефон… Он сейчас уйдет. И больше я его не увижу… Правильно! Чего же ты хотела? У него дома жена и куча детей. Чтоб такой парень да без семьи? Так не бывает. Да и решительности ему не занимать. Если не просит телефончик, то определенно не из стеснения.

«Зачем же тогда провожал? Присматривался? А теперь присмотрелся, и я ему не показалась?»

— Вот автограф вам оставила, — изрекаю я, показывая на его плечо. — Ну… что ж… Прощайте!

Надька — совсем ведьма:

— Лена, так я пошла!

«Никак не отцепится!»

Северное сияние гаснет:

— Да, идите, Лена… Вас ждут.

Я иду к подъезду. Оборачиваюсь, замедляя шаг; взбегаю по ступенькам. Три точки, три тире, три точки… Припоминаю: это на морзянке международные позывные «SOS»…

Саша уходит, не оборачиваясь.

Вера, Надежда…

Надежда крепко хватает меня за руку и втаскивает в подъезд:

— Ну ты выглядишь, Ленка! Высший класс! Апельсиновая роща…

Она останавливает меня у вахтерши и обходит кругом.

Говорит со знанием дела:

— Сумка, пожалуй, великовата… А туфельки шикарные! Полный отпад! Вот только каблук поцарапан.

Она не замечает моего негодования. Или не хочет замечать. Очень хорошо собой владеет — изображает восторг. Надежда всегда была для меня загадкой. Вера и Любаша — две открытые книги. Поднеси светильник и читай. Надька — иное. Книга за семью печатями!

Старушка-вахтерша (я уж и забыла, как ее зовут) тоже высоко оценивает мой наряд:

— Как из Крыма приехала! Загара только нет.

Надежда кривится:

— Загар — дело наживное! Были бы хорошие шмотки. Да и что Крым? Вчерашний день! Сейчас люди двигают себя на Кипр или в Анталию…

Мы поднимаемся по лестнице. Надежда впереди, со всех сторон запечатанная. Я — следом, молчаливая, медленно остывающая после наплыва негодования.

Надежда бросает на меня косой взгляд. Спрашивает очень ласково:

— Что это за мэн?

Ее ласковость прямо-таки прет. Отлично знаю, что нехарактерна для нашей Надежды такая ласковость.

Я улыбаюсь, тяну паузу.

Еще один хитрый взгляд:

— Слышишь, Лена! Что за парень?

Я довольна: сломалась одна печать. Моего раздражения как не бывало. Ей любопытно. Даже больше: ей — страх как любопытно. Любопытно до жути! Она, кажется, жить не сможет, если любопытства не удовлетворит. Запал в душу «мэн».

Я ей мщу:

— Так, не о чем говорить…

Надежду, вижу, передергивает.

Я чуть-чуть приподнимаю завесу:

— Он назвал меня Музой.

Надежда поджимает губки, молчит.

Когда выходим на этаж, она роняет:

— Видный парень. Лет под тридцать?

Я пожимаю плечами, укоряю:

— А ты заладила: идем, Лена, идем!

Подруга смеется:

— Ты не понимаешь. Так надо было! Если хочешь, психологический прием. Это на них действует. Когда все получается, когда все — как по маслу, — им неинтересно, они в момент остывают. Им ухабы нужны. А ты стоишь перед ним и цветешь, как слива. Бери меня, дескать, срывай цветы! Старуха уже — а такая неопытная…

«Это уж слишком! Сама старуха!»

Вспыхиваю, будто порох:

— Ты, что ли, опытная? В общежитии до пенсии проживешь.

Брови Надежды взлетают на середину лба. Изгибаются, как молнии. Но она понимает, что перегнула палку. И идет на попятную, на мировую:

— Не обижайся. Всем нам чего-нибудь не хватает: кому — внешности, кому — чуткости, кому — тонкого расчета… Годам к шестидесяти будем очень опытными.

Входим в комнату.

Вера, чистая душа, при виде меня вскакивает со стула:

— Ой, Ленка, какая ты!..

Надежда вставляет шпильку:

— Прямо со свиданки. Тепленькая.

— Из издательства, — поправляю я. — Рукопись отвозила.

У Надежды наготове и вторая шпилька:

— А за ней издатель увязался. В рубашке цвета хаки и весь в губной помаде…

«Как она рассмотрела! Ах да, она же изучала его сантиметр за сантиметром!»

Вера, приоткрыв рот, переводит взгляд с меня на Надежду и обратно.

— Да? — говорит она многозначительное.

Я улыбаюсь, целую Веру в щеку (не боюсь испачкать помадой — губы свои оставила в известном месте). Вера старше меня на год, но ведет себя совсем по-детски. Святая простота! Вот кому-то жена попадется! Дай Бог ей счастья!

— Ой, Лена, я рада за тебя, — у Веры такие чистые глаза. — У вас серьезно?..

Я вздыхаю:

— Не слушай Надежду. Случайный знакомый. Проводил до подъезда.

Надька не может смолчать:

— Случайный знакомый… — передразнивает. — Будто кот перед аквариумом. Только рыбку и видит!

— Да? — глаза Веры округляются. — Ленка, готовься: будет продолжение. Я вот гляжу на тебя и думаю: как такую красавицу не заметить? Ты совсем расцвела. Помнится, когда пришла к нам впервые, не такая была. Девчушка — и девчушка. А сейчас — дама!

Надежда фыркает из-за ширмы:

— Плодоносить пора, а они все цветут…

Вера машет на нее рукой, подмигивает мне:

— Ты ее не слушай. Она тоже в нашем саду.

Я обвожу взглядом комнату:

— Давно не была у вас. Шторы новые повесили. Тостер купили, коврики. А где Люба?

Надежда сияющая выходит из-за ширмы. На ней новый шелковый китайский халат с драконами. Сломалась еще одна печать: Надька хвастает обновкой.

Она отвечает на мой вопрос:

— Любка наша озадачена. Любка все умника своего отшить не может.

Я, кажется, чего-то важного не знаю.

— Какого умника?

Вера оживляется:

— Ах да! Лена, ты же не знаешь!.. Давно у нас не была. С полгода назад влюбился в Любашу один кандидат.

— Ну не то чтобы влюбился… — вставляет Надя. — Скорее — глаз положил.

— Да, но такой странный! — Вера хватает меня за рукав, глаза у нее возбужденно блестят. — Представляешь, целую неделю по театру ходил, всех про Любашу расспрашивал: и гримеров, и осветителей, и пожарников, и даже балерунов. Хотел знать, какая она: не вредная ли; дружила ли с кем-нибудь, всегда ли ночует в общежитии. Все повыспросил, потом к ней подъехал. На «мерседесе». Может, он не кандидат? Любаша ему в лоб: не девочка я. Понятное дело, ей же все рассказывали, что ходит вокруг нее шпион.

— Вот как невест выбирают! — смеется Надежда. — Дело серьезное.

Вера тянет меня за рукав:

— Да, говорит: не девочка я. Представляешь: такое сказать! У меня бы язык не повернулся. А Любаша — молодец!.. Он исчез, кандидат этот. Месяц думал. Потом появляется и ей в ответ: мы никому не скажем.

Надька кривится:

— Может, он шизик?

— Приглашает ее теперь в дорогие рестораны, на концерты разные; службу в соборе посмотреть. Все зовет к себе, хочет с мамой познакомить. Но Любаша что-то артачится. Знакомство с мамой — уже половина согласия. А как согласиться с его странностями? Весь ведь театр смеется.

Я слушаю все это вполуха — думаю о своем… Саша явно не из застенчивых. Хотел бы встретиться — предложил бы. Видно, не хотел. Зачем же тогда все-таки провожал? Занятой человек тратил время… Канули в Лету те века, когда мужчина мог позволить себе посвятить жизнь женщине, когда мужчина ночи напролет простаивал под окном в надежде увидеть хотя бы силуэт возлюбленной, когда вызывали любимую на балкон бренчанием струн и услаждали слух ее прекрасной песней… когда мужчина сходил с ума при виде мелькнувшей из-под подола лодыжки возлюбленной… когда мужчина собирал фетиши и поклонялся им… Ныне женщину высматривают, как товар. О ней наводят справки, прицениваются, месяцами раздумывают. А завтра не иначе будут требовать сертификат качества, искать на затылке ярлык.

О люди! О нравы!

Вот подруги мои — умные, домашние, уютные. С такими, как они, любой муж будет — будто у Бога за пазухой. Но их не видят. Проходят мимо по коридору, не постучав в дверь. И красивые парни, и не очень. Неужели каждый ищет Лоллобриджиду? А не Лоллобриджидам-то куда деваться?

Стоп. Кажется, я берусь за проблемы мирового масштаба!

Я думала о Саше. А что Саша? Мимолетная встреча — не более. Таких бывает за день — с десяток. Случайность. Можно было бы подумать, что судьба. Но увы!.. Дальше завязки дело не пошло. Со ступенек автобуса началось, на ступеньках общежития кончилось. Развязалось, не связавшись.

Вот я думаю о нем, а он обо мне уж и забыл!

Нет, не забыл — рубашку, бедный, стирает и на все лады клянет зазевавшуюся девицу, внезапно вывалившуюся из дверей автобуса. А всего вернее дело обстоит иначе: рубашку стирает его жена — и выслушивает его оправдания.

Я моделирую их разговор (тому, кто пишет романы, не сложно смоделировать любой разговор).

Она стирает и ворчит:

«Не иначе Max factor… Откуда помада?»

«Какая-то девушка выпала из автобуса», — он, задумавшись, пожимает плечами.

Супруга его не очень-то верит:

«Невероятно! Из автобусов уже выпадают девушки. Губами вперед!..»

Я улыбаюсь своим мыслям. Вера кивает:

— Действительно смешно! Любаша хлебнула одиночества. Такие ухажеры у нее были. А она их отшивала. Все принца ждала. Не дождалась… И теперь — что же? Выходить замуж за «мерседес»?

Опять встревает Надежда:

— А я бы вышла! Расписалась бы с «мерседесом». А кандидата с его мамой оставила бы с носом.

— Как это? — не понимает Вера.

— А так! Села бы за руль и укатила па юг. А хотя бы в Святые места — паломницей. И поминай, как звали. «Мерседес» — это же, считай, квартира на колесах. По пути квартиранта бы взяла посимпатичней.

Вера удивленно выпрямляется:

— Да ну… ты бы так не поступила!

— А вот поступила бы! — насмешливо щурит глаза Надежда. — Плохо ты меня знаешь.

— Третья печать… — говорю я.

Надежда смотрит на меня испытующе:

— Ты как ушла от нас, я совсем перестала понимать твои словечки.

— Пустое! — отвечаю я. — Не принимай во внимание.

Мы болтаем еще часа полтора. Девочки показывают мне кое-какие платья. Демонстрируют работу тостера. Аппетитно хрустим подсушенным хлебом. Я пытаюсь припомнить те перлы, что цитировал мне редактор, но не могу — Вера все щебечет, перебивает мысль. Да и, кажется, незачем припоминать. Не в интерес эти перлы девчонкам. Им бы что-нибудь про любовь; посплетничать бы.

Их позабавит весьма случай с каблуком, только мне не в интерес про него рассказывать. По крайней мере — пока. Поднимаюсь. Перед зеркалом поправляю кораллы, расправляю на подоле цветы. Достаю из сумки помаду. Ее рекламируют: «можешь трогать и трогать!..» А вот и нет! На рубашке цвета хаки вполне оставляет следы.

«Саша, Саша!..» — вздыхаю с сожалением.

Дальше этого моя мысль не идет.

Чем я тебе плох?..

Я прощаюсь с девочками, сожалею, что не дождалась Любашу. Возвращаюсь домой. Доехала без приключений.

Васильевский остров. Старые кварталы — моя любовь. Это ни на что не похожий волшебный мир. Эта часть города всегда с настроением. Редко — торжественным, еще реже радостным. Чаще всего с моим настроением — с прекрасной грустью. Прекрасной грусти соответствует ночь. Или белая ночь, или ясная лунная ночь зимняя… Я люблю бродить по городу ночью. Страшновато, конечно, бывает. Но наслаждение, какое я получаю от таких прогулок, стоит многого. Я ведь купаюсь в поэзии, в поэтическом. Я становлюсь царицей ночи, царицей этого города. Я расправляю мысленно крылья и стремительной птицей проношусь между черными массивами зданий, над Невой, над проходящими кораблями, над набережной, кружусь возле куполов церквей и бронзовых статуй. Бездонное небо надо мной, необъятный город в моем сердце… Иногда я чувствую родственную связь с этим городом. Я взмываю над ним в черное-черное небо и кричу: «Брат мой, отец мой Петербург!».

Он молчит — как в моих воспоминаниях молчит Вседержитель под куполом; но я более чем уверена, что город, как и Вседержитель, как отец мой, меня любит. Иначе мне — душе моей — не было бы в этом городе так уютно и так вольготно; в другом городе, кажется, трудно было бы и дышать.

Тетушкин дом очень старый; я узнавала у одного знакомого архитектора — дом начала XIX века. Дом этот много чего повидал. А сколько людей в нем жило! В этом доме подъезды на два выхода. В нем широкие, истертые правда, мраморные лестницы. Дубовые лакированные перила — вечные перила. Меж ступенями — бронзовые шпильки. Когда-то лестницы здесь устилались ковровыми дорожками. У подъездов дежурили бородатые дворники с метлами. А квартиры были едва не во весь этаж. Потом квартиры стали коммунальными. Еще позже их перегородили фанерными стенами (планировка — совсем не стандартная). Слышимость была преотличная: кто-то чихал, а весь дом говорил ему: «Будь здоров!». Со временем, когда стены устоялись, когда между соседями прекратились распри из-за углов, чуланов и коридоров, фанерные стены заменили кирпичными. Изнутри дом обезобразили; его попросту убили — прежний дом. Да и снаружи он изрядно обветшал…

Но я люблю этот дом — то, что от него осталось, от прежнего. И в развалинах есть красота — кто будет спорить?

Поднимаюсь на второй этаж, жму на кнопку звонка — лень искать ключи на дне сумки.

Тетушка открывает дверь. В глазах заговорщицкие лукавые искорки. Улыбается. Ямочки на щеках. Новая кофта. Новая шаль. Хотя дома тетушка обычно донашивает старье, пахнущее нафталином.

«Не иначе Константин пожаловал!»

Я угадала, к сожалению.

Тетушка привстает на цыпочки и, оглянувшись в сторону кухни, шепчет мне на ухо:

— Костя к нам пришел. Нарядный, с цветами. Будь ты с ним поласковей… Что тебе стоит!

— Ах, тетя! — пытаюсь возразить я.

Но тетушка уже громко восклицает:

— Аленка! А у нас гость!

Вздыхаю, развожу руками. Снимаю туфли и убираю их в шкаф. Надеваю тапочки, с минуту сижу в прихожей с закрытыми глазами. Ноги гудят…

«Надька сказала, что каблук поцарапан… Забыла пыль смахнуть… Я так устала… Но какая-то помеха… Ах да! Пришел Константин… — открываю глаза. — Где это он? Что-то его не видно! На кухне сидит…»

Расслабившись, устало прохожу на кухню. Константин действительно там. Сидит ко мне вполоборота. Он при параде. Черный костюм — пожалуй, чересчур черный, как на свадьбу; белая рубашка, темно-малиновый в крапинку галстук; сверкающие серебром запонки. И вихры. О Господи! Вечный торт на столе, как всегда — хороший торт. И цветы, георгины — такие свежие, с капельками воды на лепестках.

«С чего бы все это?»

Тетушка Оля колдует над плитой, готовит ужин. Отбивные котлеты (сплошной холестерин), пюре, два салата… Что-то она размахнулась в вечернее время! По какому случаю? Давно не видела Константина? А как же фигура?

Улыбаюсь, начинаю издалека:

— Вкусненько у вас пахнет…

Тетушка в показном смущении прячет глазки. Однако явно сияет. Да и Константин, кажется. Лицо его — как только что отчеканенный серебряный рубль. Сговорились уже о чем-то. Вот ведь парочка! Сошлись на общности интереса.

«А что за праздник сегодня? У кого-то день рождения? — припоминаю сегодняшнюю дату. — Как будто ни у кого. Во всяком случае — из присутствующих».

Никто мне не отвечает.

Тогда подхожу ближе к теме:

— Что празднуем?

Константин, ни слова не говоря, поднимается со стула и… кланяется мне.

«Интересное начало!» — внутренне вздрагиваю я. При этом отмечаю две аккуратные маковки у него на затылке. Счастливым будет!

Константин берет георгины — неловко берет, — едва не опрокидывая вазу, и вручает цветы мне.

Взволнованно произносит:

— Алена, выходи за меня замуж!..

Я молчу, взгляд мой втыкается в торт. Мне хочется обернуться, поискать — где тут Алена?.. может, спряталась за шторой?.. или за холодильником?.. Но нет сил! К тому же, я догадываюсь, Алена — это я… Очень не нравится мне это имя. Я вспыхиваю, я сейчас — злая девочка. Однако прячу раздражение, злость. Человек предлагает руку и сердце все же!

Пауза явно затягивается. Некое напряжение разливается в воздухе — будто с моря пришла грозовая туча, налитая электричеством. Это напряжение чувствуем мы все.

Тетушка приходит Константину на помощь:

— В самом деле, девочка, дочка… Ты ведь мне дочка!.. — она как-то по-старушечьи всплескивает руками. — Сколько можно ходить вокруг да около? Вы не молоденькие уже. Давно знаете друг друга. Чем не пара!

Бросаю быстрый взгляд на Константина.

«Но я же терпеть не могу эти его вихры! Меня раздражает это его пристрастие к путевым заметкам! Я не могу опираться в жизни на человека слабого, непоследовательного, непредсказуемого! И вообще… Я не люблю его! Я не могу представить нас с ним вместе пред алтарем; я не могу с нелюбящим сердцем предстать перед… перед… Ах, я так устала!»

Дабы не обижать человека (на торт, на цветы же потратился) все валю на себя:

— Знаешь, тетя… Извини, конечно, Константин! Не готова я еще к замужеству. Есть еще много недоделанного. Замужество сделает из меня просто женщину. Оно убьет во мне литератора (вот сказанула! как ловко придумала!). Быт, кухня, новые заботы — слишком сильные отвлекающие моменты… И это в то время, когда я почти добилась своего, когда в небе надо мной появились первые проблески…

И дальше накручиваю в этом же духе — умения выразить то, что хочу (в данном случае — что не хочу), мне, литератору, не занимать. Взглядом я исковыряла весь торт. Цветы поставила обратно в вазу. Кажется, они вот-вот завянут от моей речи.

Тетушка, моя хорошая тетушка — вянет первая. Улыбка мертвенно сползает у нее с губ. Очаровательных ямочек на щеках как ни бывало. Глаза тускнеют. От плиты начинает нести горелым. Тетушка ахает, хватает сковородку. Она теперь занята спасением ужина.

«Один из противников выведен из строя, — не без некоторого торжества отмечаю я. — Во всяком случае, на время».

Константин сразу чувствует, что фланги его оголились; парадный лоск мигом блекнет.

— Я так понимаю, это отказ?

Протягиваю руку через стол, тихонько глажу Константину плечо:

— Не обижайся, Костя! Что тут поделаешь? Как видно, не судьба…

Его брови сходятся на переносице:

— А чего ж я столько времени сюда хожу?

«Вопрос, конечно, дурацкий! С какой стороны ни посмотри. Ходи — не ходи, а любовь не выходишь. Это ж тебе не мешок с картошкой!»

Я пожимаю плечами.

Глаза Константина наливаются злобой. Не обидой, не досадой, а именно злобой.

«Ах, какое открытие! Вот не ожидала…». Перемена в Константине все больше беспокоит меня. Кажется, он сейчас грохнет кулаком по столу — полетят на пол тарелки. Или убьет меня. А потом тетку. И будет жить в этой квартире. С квартирами сейчас туговато в стране. Не женился, так хоть квартиру добыл!

Но ничего этого не происходит. В кухне тихо. Убийство не совершается.

Константин медленно поднимается и молча уходит. Я больше никогда не увижу его. Даже где-то жалко человека.

Однако Константин скоро возвращается из прихожей:

— Но почему? Почему? Чем я тебе плох?

— Ты не плох. Просто… — пытаюсь вставить я.

Но его вопросы не остановить:

— Что, мне кто-то перешел дорогу? Что, у тебя есть кто-то лучше меня? — Константин сам не замечает, что переходит на крик. — Нет… Эрика одна. Да и та скоро сломается. Кто тебе ее починит?

— Сама и починю, — я прячу взгляд в георгинах.

«Если от моих слов они не завяли, так от его крика завянут точно».

У тетки, что стоит у плиты ко мне спиной, уже вздрагивают плечи. Может, она плачет? Или смеется. Может, это розыгрыш? Нет, это кошмарный сон…

Константин переступает дозволенное:

— Посмотри на себя, дорогая. Тебе сколько лет? Семнадцать? Или восемнадцать? — он так и буравит меня взглядом. — Двадцать четыре уже, я знаю…

— Еще, — вставляю я.

— Что? — вихры, кажется, намагнитились, наэлектризовались; с них сейчас посыплются искры.

— Еще — двадцать четыре, — улыбаюсь я, но улыбка эта дается мне с трудом.

— Нет, голубушка! — Константин сейчас похож на мифического Перуна, он вот-вот начнет метать молнии. — У других в твоем возрасте — дом, семья, двое детей — как минимум, перспективы. А у тебя — ни шиша! У тебя…

Он осекается, потому что тетушка бросает на него выразительный взгляд.

Он потухает:

— И вообще! Ноги моей здесь больше не будет.

Круто развернувшись на пятках, он уходит.

«Да, теперь я его точно не увижу больше!»

Однако я весьма заблуждаюсь. Константин показывается вновь. Он бледен, глаза его горят.

В сердце мне слегка веет холодок:

«Неужели не все еще сказал?»

Константин молчит. Он подходит к столу, погружает указательный палец глубоко в торт, в самую середину, выковыривает кусок бисквита, съедает его, слегка испачкав щеки кремом, и тогда уходит. Теперь уж точно.

Громко хлопает дверь. Так громко, что у нас на кухне жалобно дребезжат стекла и звякают крышки на кастрюлях.

Через минуту тетушка укоряет меня:

— Ну, зачем ты так? Не могла помягче? Сказала бы, что подумаешь, что требуется время… Он видела какой пришел! А какой ушел…

Мне грустно:

— Какой пришел, такой и ушел.

Тетя Оля садится напротив:

— И напрасно ты его гонишь.

— Я его не гоню.

— Гонишь, я вижу.

— Просто я за ним не иду. И за него — не выхожу. Не считаю возможным. Ты же видишь, какой он! Его болтает, как маятник. Я не могу строить дом, быт, свое благополучие на маятнике. Влево-вправо, влево-вправо, в прихожую — на кухню, пальцем в торт… — я вскакиваю со стула (кажется, сорвалась!). — Извини, тетя! Я устала. Сегодня был трудный день. Поход в издательство. Ты же знаешь, как это изматывает. Да и вообще…

У меня сейчас такое ощущение, будто все то «вообще» было вовсе и не со мной.

Тетушка некоторое время молчит. Кладет мне на тарелку отбивную, гарнир.

Вздыхает, украдкой поглядывает на меня. Все-таки решается продолжить этот разговор:

— Ты подумай, Аленка, еще хотя бы ночь. Может, надумаешь. Он же парень — ничего. Ну подвижный пока. Потому что молодой. Не совсем нашел себя. А со временем остепенится, потяжелеет. Кончится болтанка. Присмотрись-ка к нему повнимательнее. Который уж год за тобой ходит. Есть в нем и хорошие черты.

«И эти вихры! Рядом со мной на подушке?»

— Присмотрелась уже, тетя. Было время.

— И что? Нет? — в ее глазах еще не погасла надежда.

Я не испытываю сомнений:

— Нет, тетя.

— Ну как знаешь! — она вздыхает. — Я по молодости тоже переборчивая была: это не нравилось, то — не терпела. Сказочного красавца ждала, героя на белом коне — с медалями и саблей… Но вокруг все не героические личности терлись. Меня завмаг едва с работы не гнал. Ухажеры мои надоели — у прилавка не протолкнуться. А с годами все меньше и меньше было ухажеров. Отцвела красавица. И время свое упустила. Замуж за старого выходила, за плешивого. Уж не по любви. Молодые не брали. А Луке я нужна была…

У меня не очень приятные воспоминания о Луке, поэтому я помалкиваю.

— Подумай! Подумай, дорогая племянница. Все еще можно поправить. Как ушел Константин, так и вернется — только позови.

— Он нам чуть дверь не сломал, — напоминаю тетке.

Но она меня не слышит. Или не хочет слышать.

Жар-птица, утренняя звезда

После ужина я иду в свою комнату, переодеваюсь в халат. Настроение — на нуле.

Мысленно перебираю все, что произошло за день. Отнесла рукопись — это хорошо. Все остальное — плохо. Никакой личной жизни. То, о чем мечтаешь, не приходит — не спускается желанный журавль с небес, не садится на плечо; то, что можешь взять, брать совсем не хочется, — не прельщает синица. Вечная проблема…

«Переборчивая? Не из кого выбирать…»

А впереди маячит разбитое корыто.

Но — прочь эти мысли! Прочь! Нужно думать о приятном. Особенно на ночь глядя. Не то будут сниться кошмары.

Хорошо. Думаю о приятном.

«Рукопись я сегодня сдала. Вроде пока делать нечего. Устрою-ка я себе недельку отдыха. Подружку Эрику пошлю подальше. В шкаф. И позволю себе толстый-толстый старый роман. Что-нибудь из Диккенса. Или из сестер Бронте. Или из русских, девятнадцатого века… Прошвырнусь по букинистическим магазинам… Помечтаю над Невой…»

Сумерки за окном. Почти темно в комнате. Люблю это время суток. Оно приносит мне покой.

Не включая свет, сажусь за стол. Долго смотрю в небо. Звезд еще не видно. Мне становится жалко себя: думается, что я именно та звезда, которая должна сейчас сиять в вышине. И сияла бы, если б…

Срывается с ресницы слеза.

«Он не назначил мне встречи. Не попросил телефон. Умный, сильный. Настоящий. Осветил на мгновение своим сиянием. И ушел. Оставил меня и Надежду. И горечь разочарования. Растревожил меня этот случай».

Смутно представляется мысленному взору лицо Саши.

«Или это я ушла? Нет, помнится, я оборачивалась, выстукивала морзянку. А он уходил, уходил… не оглядываясь. Именно так уходят навсегда».

Ложусь грудью на стол, голову опускаю на локоть. Такой мягкий локоток! Белый в сумерках, мраморный. Я люблю свое тело. Но, кроме меня, кажется, никто его не любит. Может, только этот Константин. Не то чтобы Константин — постылый. Просто сердцу не прикажешь.

Я тихо-тихо плачу. Мне так жалко себя. Вряд ли кто-то еще меня пожалеет. Мама? Раз в год весточки не пришлет. У нее своя жизнь, своя семья. В их мирок я давно не вписываюсь. Как выяснилось, — не вписывалась с самого начала, когда еще была ребенком. Отец мог бы меня пожалеть — отец, которого я не знала, отец, которому я поклонялась. Бог-Отец.

Я опять, как в детстве, поднимаю голову и смотрю под купол. Оттуда исходит сияние. Свет, мягкий и добрый, водопадом льется на меня. Я смеюсь, я купаюсь в свете. Я будто в серебре. Такое красивое тело — говорят, в нашем роду все женщины красивы… Я русалка — самая нежная из русалок! А там, вверху, кто-то идет. Волшебный свет ярок, однако не слепит. Я смотрю против света и вижу прекрасного в белых одеждах Бога-Отца. Он, окутавший меня светом и любовью, почему-то не замечает меня. Он стоит ко мне спиной и смотрит вдаль. Кажется, стоит он на высокой горе. Нет — на облаке. Горы я вижу внизу — покрытые снегом вершины. А за горами — незнакомая южная страна.

«Отец!» — кричу я.

Но он меня не слышит.

«Я здесь! Твоя дочь. С тобой на облаке».

Сияние исходит от белых одежд его. Царит молчание.

Мне от этого больно. Кажется, прежде он разговаривал со мной. Какой проступок я совершила? За что он наказывает меня?

Я бегу к нему.

«Прости меня, отец!» — кричу сквозь плач и сама не понимаю, за что прошу прощения.

Не боюсь унизиться. Это же отец. Это же Бог!

Я подбегаю к отцу и почти со страхом и одновременно с благоговением беру его за плечо. Колотится сердце, сжимается трепетная душа… Плечо столь твердо, что кажется на ощупь каменным.

Как, однако же, силен мой отец!

«Я дочь твоя! Посмотри на меня! Узнай меня! О, отец!..»

Бог медленно-медленно поворачивается. При этом замирает почему-то мое сердце. Я сама узнаю ли его? Я ведь так долго его не видела. Практически ничего не помню.

Он поворачивается. А мне кажется, проходят столетня. Я умираю и рождаюсь вновь, умираю и рождаюсь… Но это для меня — столетия. А для любимого отца моего — миг. А те горы, что внизу, — всего лишь пыль для него.

Я уже вижу часть его лица. Я в который раз открываю для себя, как красив мой отец.

И вот он повернулся…

«О Господи!..» — я зажимаю рот рукой.

Это же Саша. Как я не догадалась? Это же его твердые каменные плечи. Незнакомый мне человек. Но он одновременно и отец мой.

«Ты мой отец?»

Он улыбается:

«Я — благословение».

«А я?»

«Ты так устала, девочка, что спишь на столе».

Я вздрагиваю от его прикосновения.

Тетушка гладит меня по плечу:

— Аленка! Ты что? Ты так устала, девочка, что спишь на столе? Поднимайся, ложись в постель. И не расстраивайся. Бог с ним — с Константином. Все образуется, все будет хорошо. У тебя — непременно будет хорошо. Ведь ты у нас красавица. Ты очень похожа на отца. А он был — загляденье! Не то что этот жмот, отчим твой…

В эту ночь я больше не вижу снов. Я засыпаю — будто проваливаюсь в подземелье. Будто умираю. А наутро возрождаюсь… В окно светит солнце. Весело щебечут на улице птицы. Залетает ветерок в приоткрытую форточку и колышет занавески. На душе хорошо, тихо.

Тетушки, кажется, дома нет. Она собиралась сегодня на рынок — за зеленью и овощами.

С полчаса нежусь в постели. Мне сегодня некуда спешить. Хорошо поработал — хорошо отдохнули. Откидываю одеяло, купаюсь в солнечном свете. Я люблю свое тело. Оно сейчас золотое. И нежное-нежное. Гладкое. Провожу рукой по бедру. Очень гладкое и упругое! Теплое. Я — жар-птица из сказки. Сердце отчего-то замирает. Какая-то мысль на подходе. Но никак не оформится. Будто я что-то забыла.

«Вот оно! Рубашка цвета хаки…»

Но уж нет! С утра не раскисну. С утра я бодра, крепка духом. Я — жар-птица волшебная. Ах, какой во мне жар! Это любовь, которая просится наружу, но никак не найдет выход. Это сила, которая поднимает меня под небеса. Это крылья мои. Я расправляю эти крылья и парю высоко-высоко. Над людьми, над Константином и Александром, над проблемами, над печалями и невзгодами. И уж не жар-птица я, а утренняя звезда, свет которой прекрасен!

— Чучело! — говорю себе.

Поднимаюсь с постели и, пройдя по халату, который только и мечтает о том, чтоб обнять меня, направляюсь в ванную.

Принимаю душ. Пою песню. Жалею, что я не композитор и что не знаю нотной грамоты, иначе записала бы то, что пою.

Слова простые: «Ты — мой Бог, а я твоя богиня».

Слова и мелодия всплыли в памяти сами собой. Или я их только что придумала. Через минуту я их забуду. Не забуду только Бога, благословение его. И себя не забуду — златотелую богиню утренней зари.

Очень уютно в ванной после ремонта. Цвет итальянского кафеля почти так же нежен, как цвет моей кожи. А вон та плитка наглухо закрыла потайной «глазок» Луки.

Улыбаюсь:

«Какая все-таки дура я была! Молодая… Могла б и потешить старика: повернуться, одним бочком, другим… Предстать в более выгодном свете; растревожить Луку — колыхнуть грудь, поплескаться… Не растаяла б в воде русалка!»

Тут же себя и укоряю:

«Это сейчас ты дура! Старая… От жара, что горит внутри, куда-то не туда тебя бросает! Инстинкт начинает забирать верх над разумом».

Освежившись, выхожу из ванной. Шлепаю по полу босиком.

— Где ты, мой халат? Теперь я твоя…

После завтрака, еще взбодренная кофе, в очень хорошем настроении иду к себе в комнату. Опять что-то напеваю. Тетушки Оли еще нет.

По привычке тянет к столу. Эрика призывно улыбается, в луче солнца ослепительно поблескивает каретка.

Но я верна своему слову: у меня с сегодняшнего дня отпуск.

До полудня валяюсь в постели. С Диккенсом… Однако чтение не идет. Я не столько читаю, сколько изучаю работу мастера. Разбираю сотворенное им на фрагменты. Выискиваю швы. На некоторых страницах надолго задерживаюсь. Любуюсь мыслью, наслаждаюсь насыщенностью текста; у мастера каждое слово к месту и работает.

В прихожей раздается звонок. Я досадую на тетушку: опять она забыла ключи. Или лепится искать их на дне сумки… Звонок заливается все настойчивей. «Ах, тетя!..» — бурчу. Да, найти ключи не просто, когда сумка полна снедью. Впрочем каюсь! Я сама редко открываю ключом.

Подбегаю к двери (надо побыстрее открыть и вернуться к мастеру Диккенсу), щелкаю замками, дергаю ручку на себя. И… замираю на пороге.

Это явился Константин.

Вид у него, как у провинившейся собаки. Кажется, даже вихры несколько опали и отвисли щеки; под глазами — сероватые круги. Костюм — вчерашний, галстук — тот же, букет — как полагается, торта нет.

Фантастика! Впервые при Константине нет торта.

На дрожащих губах едва удерживается улыбка. Глаза — испуганные:

— Алена, я…

— А где торт? — перебиваю бесцеремонно. — Без торта не пущу. Вчера испортил!

Константин так напуган, что не понимает шутки. Но глаза его маленько повеселели. Как же! С тортом обещали пустить. А может быть, и простить.

Он зажимает букет под мышкой, потом спохватывается и дарит его мне. Извиняется. Я принимаю, конечно… принимаю цветы с суровым видом амазонки. Мне просто любопытно, что будет дальше. Ведь Константин сейчас действует без консультанта, на свои страх и риск. Избавившись от букета, он начинает разыскивать по карманам кошелек:

— Торт? Это я мигом! Как же я забыл!

— Да, испортил вчера торт. Сам виноват!

«Какая-то я сегодня не злая».

Наконец он нащупал искомое, в глазах появилась некая осмысленность:

— Вот он! Кошелек…

— Зачем?

— Как зачем? — Константин удивлен. — За тортом же бежать. Или у вас бесплатно дают?

Мне смешно. Но я креплюсь. Наш Константин или действительно безумно напуган, или он так шутит.

Я хватаю его за рукав и втаскиваю в квартиру:

— Заходи уж без торта! Вчерашний будем есть.

Константин дальше прихожей не идет — не решается. «Не надо было хлопать дверью!» Он прислоняется спиной к стенке, смотрит на меня виноватыми глазами:

— Прости, Алена! Вчера я вел себя, как дурак. Наговорил ерунды… И вообще…

— Да что уж! Дело житейское, — отвечаю я излюбленной фразочкой известного литературного героя.

Константин переминается с ноги на ногу:

— Я виноват…

— Ну хорошо, хорошо, виноват! Хватит извиняться. Проходи куда-нибудь, присаживайся. Ориентируешься в квартире? Я сейчас чайник поставлю.

Но Константина, кажется, не остановить:

— Я ночь не спал. Все мучился: как я мог так сорваться, как мог обидеть тебя? Кто дал мне право на тебя кричать? На тебя со злостью смотреть. Почему позволил себе в чужом доме хлопать дверью?

Я начинаю нервничать:

— Всякое бывает, Костя. Иногда и занесет. Ты с цветами — считай, ты прощен!

Он, оглядываясь на меня, будто не вполне еще мне веря, проходит на кухню и занимает вчерашнюю позицию. Он эту позицию всегда занимает — облюбовал.

Достаю из холодильника обезображенный торт, ставлю перед гостем.

«Декорации те же».

Но, кажется, те же и речи!

Усевшись поудобнее, поосновательнее, укрепившись духом, Константин начинает:

— Ночь я не спал, Алена, все думал…

— Ты хоть костюм-то снимал? — вставляю я язвительное.

Он несколько секунд смотрит на меня, соображает.

— У тебя хорошее настроение с утра.

— Уже полдень.

— Все равно — хорошее настроение, — кивает Константин. — Так вот думал я все, думал. Не спал…

— И что же ты наконец надумал? — у меня опять тревожно на сердце.

Константин вскидывает на меня печальные глаза:

— Алена, милая! Почему бы тебе не выйти за меня замуж? Будем вместе писать, вместе ездить. Переберешься ко мне. Родителей моих подвинем. А может, на первое время снимем квартирку. Можно даже не квартирку, а в деревне дом; у меня есть один на примете — над рекой, а на задворках лес.

Я с минуту серьезно смотрю на него. Константин осекается и замолкает. Глядит вопросительно. Или он чего-то недопонимает, или я вчера выразилась недостаточно ясно.

— Нет, Костя! Нет, дорогой друг, — я намеренно напираю на слово «друг» и ловлю себя на том, что скучаю по Диккенсу. — Ничего не получится. Ты хороший парень, но не мой идеал. Не тебя я вижу во сне.

— Идеал, идеал! Во сне, во сне! — скептически изрекает Константин, будто насмехается, но в глазах у него нет насмешки; там опять начинает разгораться злоба (однако, темпераментный какой!). — Ты, прости, будто живешь в девятнадцатом веке. Офицерика-декабриста ждешь? Оглянись — век двадцатый уже на исходе. Идеал можно встретить лишь в рекламном ролике. Но длится-то ролик от силы минуту. Так и в жизни. Увидишь кого-нибудь, подумаешь: вот идеал… Но оглянуться не успеешь, как сама же и развенчаешь его. Откроешь вдруг, что герой твой вилкой с ножом пользоваться не умеет, или косноязыкий — двух слов не в силах связать, или пахнет у него изо рта, как у дракона, или еще что-нибудь в этом роде. Это я тебе как литератор литератору говорю.

Я молчу. Я все сказала вчера. И сегодня я сильнее. Не позволю себе опуститься до перебранки.

Константин некоторое время ждет моего ответа. Или он собирается с мыслями. Когда он опять начинает говорить, мне кажется, что голос у него трескучий, будто у сороки:

— Ты загляни к себе в паспорт, красавица. Год рождения у тебя какой? Не пугает тебя твой год рождения? Двадцать четыре уже стукнуло? Вот то-то!.. А детей рожать надо с восемнадцати. Затянешь — хуже будет. Чем дальше, тем труднее. Физиология! А ты говоришь: идеал, идеал!..

Он взглядывает на меня вопросительно. Ждет реакции. Но я не реагирую, не делаю ему такого подарка. Я отдохнула, я сильна. Константин, видимо, понимает мое молчание по-своему. Он полагает, что последний аргумент достиг цели и что я задумалась над сделанным предложением.

Он несколько воодушевляется и продолжает развивать тему:

— Да и нет возле тебя никаких идеалов, нет героев. Я же вижу! И откуда им взяться? Все герои по молоденьким девочкам ходят — по глупеньким, с коих можно ночку сорвать, у коих, прости, задница — главное, но не голова. Стиль такой у героев: навешать лапши на уши, горы златые наобещать, петушком пройтись, демонстрируя широкую грудь, переспать и — в кусты погуще. Умные женщины героев утомляют. Герои боятся их, как бес ладана! А ты умна. Не в меру. Тебя ни один герой больше пяти минут не выдержит. Неужели ты не понимаешь?

Его слова будто режут меня по живому. Я хоть и сдержанна сегодня, однако всякой выдержке есть предел… Я отвечу ему, я сейчас ему отвечу. Как литератор литератору.

Вздыхаю:

— Торт что ли попробовать?

И вонзаю указательный пальчик в торт — рядом с той дырой, что вчера оставил Константин. Тоже выковыриваю кусок бисквита и отправляю его в рот. Эта операция получается у меня довольно ловко. Кажется, она впечатляет моего собеседника. Торт вкусен; с улыбочкой жую…

Глаза Константина темнеют от злобы. А я делаю еще одно открытие: он напрочь лишен чувства юмора.

Константин сейчас — грозовая туча. С него можно картину природы писать… Он ухватился руками за край стола. От напряжения побелели его пальцы.

Да и лицо Константина-литератора побледнело:

— Ты, красавица, издеваешься надо мной?

Я улыбаюсь, с удовольствием облизываю пальчик:

— Нет, дорогой мой! Это ты надо мной издеваешься уже четверть часа.

Константин смотрит исподлобья:

— Я не издеваюсь. Это я делаю предложение. Ты почему-то смешиваешь несовместимые вещи.

— С таким лицом?

— Что? — не понимает он.

— Делаешь предложение.

— С каким лицом? — Константин привстает, глядится в зеркало, что висит у нас над мойкой. — Лицо как лицо. Решительное. Свидетельствует о том, что я для себя все решил и отступаться не намерен.

Позволяю себе усмехнуться:

— Да, но с таким лицом ходят в атаку на врага.

— Знаешь что! — наконец взрывается он. — Ты ведешь себя возмутительно. Ты просто фурия!

— Ах, ах! — качаю головой я. — Мне кажется, на фурию больше похож ты, хоть и вырядился в мужской костюм. Как у тебя вообще с самокритикой?

Константин грохает кулаком по столу, торт при этом подпрыгивает, однако приземляется благополучно. Константин прямо-таки рявкает (иного слова и не подберешь):

— Ну хватит! С меня достаточно! Я надолго запомню этот холодный дом.

Отвечаю ему тихим голосом:

— Ты, верно, думаешь, что когда стучишь по столу, больше похож на мужчину? Лучше бы, Константин, ты рубашку на себе рвал или скрежетал зубами… Зачем мебель-то ломать?

Он вообще теряет дар речи, челюсть его отвисает. Он сейчас затопает на меня ногами. Он растопчет меня вместе с израненным тортом, размажет по полу. Он, хоть и не герой, но вон какой здоровущий!..

Наверное, Константин прочитывает насмешку в моих глазах.

— Злая, злая! Одинокая… — вскрикивает он, да, пожалуй, и не вскрикивает, а взвизгивает.

Как и вчера, Константин круто разворачивается на каблуках (пребывая в расстроенных чувствах, он забыл сегодня разуться в прихожей) и выскакивает из кухни. Через мгновение ужасно хлопает дверь; вздрагивают стены.

Я зажимаю руками уши, озираюсь на потолок. Мне кажется, наш дом начала девятнадцатого века сейчас рухнет. Но дом выдерживает — в прежние времена крепко строили.

Минут пять сижу неподвижно. Ощущаю себя униженной и даже побитой. Меня будто действительно топтали ногами. Меня били под дых и по другим болевым точкам. Все запрещенные приемы по отношению ко мне применили.

Я горько усмехаюсь:

«Даже ум женщине не во благо!»

Вижу на полу, на нашем красивом светлом паркете, две жирные черные точки и полосы.

«Разворачивался вражеский танк!»

Это следы от каблуков Константина.

Иду в чулан за тряпкой. Возвращаюсь на кухню. Становлюсь на колени — на свои белые нежные коленочки, — начинаю оттирать грязь. «И к чему мне такие приключения? Читала бы себе умную книжку». Наш разлюбезный новый паркет блестит. Я тру и тру, я обливаюсь потом. Я, кажется, уже стерла лак, а черные пятна все не оттираются.

— И на самом виду! — горько сетую я.

«И это при моей почти патологической тяге к чистоте!»

— О, злодей!.. — восклицаю и бросаю косой взгляд на дверь. — Лучше бы ты не приходил. Запомни, запомни наш дом. Но забудь… забудь навсегда сюда дорогу.

Ловлю себя на том, что сейчас действительно похожа на фурию. От того едва не плачу. Но разве я виновата? Меня до этого состояния довели…

«А надеялась, что сегодня крепка духом».

Оттираю паркет до онемения в пальцах.

— Да из какой дурацкой резины его каблуки?

Мне уже хочется плакать. Я бессильна. И злость все нарастает во мне. Прикусываю нижнюю губу.

И в этот момент от входной двери слышится звонок.

Вздрагиваю, сидя на полу; мне, чтобы вспыхнуть, кажется, достаточно одной искры.

«Ах, ты еще не все сказал, умник! А вот я тебя сейчас тряпкой!..»

Я вскакиваю и в самом решительном настроении иду в прихожую. Крепко сжимаю мокрую тряпку.

«За все, за все отыграюсь! И за безжалостно отнятое время, и за испорченный торт, и за разрисованный паркет. А главное, за меня — униженную и оскорбленную!»

Открываю замки, резко распахиваю дверь и… нос к носу сталкиваюсь с тетей. У нее — полная сумка покупок и довольное лицо:

— Поторговалась — дешевле взяла.

Она приглядывается ко мне:

— Что это с тобой, Аленка? Прямо фурия! И с тряпкой. Уборку делаешь, что ли? Но я только вчера пол мыла.

— Нет, ничего, — спохватываюсь я. — Все нормально. Чай на кухне пролила.

Тетушка оглядывает меня критически:

— Растрепанная какая-то…

Я перед зеркалом поправляю челку, приглаживаю прядь, торчащую над ухом. Надо успокоиться, а то сейчас искрить начну.

Тетя проходит на кухню.

— Откуда цветы?

— Какие цветы? — тяну время.

— Что, с утра Константин приходил?

Я не успеваю ответить, ибо в этот момент опять раздается звонок. У меня над головой. Причем — продолжительный звонок, настойчивый.

«Ну когда же этому придет конец! Неужели ему не ясно, что номер не пройдет? Что я лучше останусь одинокой? Или он уже слов не понимает! Цветы носит? Я сейчас верну ему цветы. Швырну к ногам!»

Свирепой тигрицей следую на кухню, решительно закусываю нижнюю губу, хватаю со стола цветы.

Звонок раздается опять.

«Звонишь? Звони, звони!.. Сейчас дозвонишься! Сейчас, я уже иду!.. Я тебе эти цветочки — в физиономию!..»

Возбужденно пришептывая что-то бранное, я открываю наконец замки, распахиваю дверь…

… и едва не вскрикиваю.

Передо мной стоит Саша. С цветком. С розой. На длинной-длинной ножке.

Я прямо чувствую, как становятся круглыми от изумления мои глаза:

— Вы?

— Я, — он просто пожимает плечами и улыбается.

Он так улыбается, что мне хочется зажмуриться. Его улыбка — свет.

Саша оглядывается. Он, кажется, не может понять моего изумления; он думает: может, у него за спиной стоит еще кто-то…

Говорит тихо:

— Да, это я. Почему бы и нет? — глаза его вдруг полнятся восхищением. — Какая вы сегодня!

— Какая? — пугаюсь я.

— Красивая. Красивее, чем вчера…

И он протягивает мне розу.

В правой руке у меня букет, которым я только что помахивала, будто веником. Принимаю розу левой. Забывшись, прижимаю цветок к груди. Роза укалывает мне сердце.

Кто-то дышит в затылок. Я совсем забыла про тетю.

— Кто там, Алена? — выглядывает она у меня из-за плеча.

Увидев Сашу, тетушка тихо ахает — совсем тихо. Ее аханье слышу только я. Оно меня впечатляет. А тетушку впечатляет Саша.

Он легонько кивает ей, лучезарный.

С моей тетушкой творится невообразимое. Она на минуту теряет дар речи. Она сейчас, кажется, сделает книксен. Но, слава богу, до книксена не доходит!

Тетя Оля переводит взгляд на меня. Смотрит укоризненно и наконец молвит:

— Что же ты не приглашаешь молодого человека?

— Да, действительно! — спохватываюсь я. — Простите! Я просто потрясена… вашей розой!

Отступив шаг назад, я приглашаю Сашу. А сама думаю: «Не дай Бог сейчас явится этот сумасшедший, который целую ночь думал. Что тогда будет?»

Выразительно смотрю на тетку, показываю глазами на изуродованный торт, вернее на бренные его остатки. Но тетя не понимает меня, смотрит вопросительно.

Присев возле тумбочки, я выбираю для Саши тапочки. Запахиваю халат, прячу сахарные коленки. Тапочки выбрать не просто: нога у Саши, смотрю, чуть не в два раза больше моей. Те, что давали Константину, почему-то не хочу предлагать. Тапочки Луки тоже мелковаты. Нахожу какие-то — без задников.

Опять спохватываюсь: я же забыла нового гостя представить! Что это со мной сегодня творится! Конечно — сплошные потрясения!

Легонько касаюсь рукой его плеча, говорю тетке:

— Это Саша.

Тетя подает ему руку. Он пожимает ей самые кончики пальцев.

«Какой же он большой! Я не заметила этого вчера. Или это рядом с тетей? Да и я была вчера на каблуках».

— У нас скоро обед, — говорит тетя. — Я приглашаю… То есть, мы приглашаем, — она кивает на меня.

— Нет, нет! — отказывается Саша. — Я не надолго. Минут на пять, если не прогоните. Ждет машина.

«Его ждет машина. Кто он?.. Военный? Милиционер? Главный конструктор какого-нибудь завода? Или чиновник из мэрии».

Тетушка, не скрывая некоторого разочарования, ретируется на кухню. Я все еще несколько смущена; веду Сашу в свою комнату, прикрываю дверь.

Он с неподдельным интересом осматривается:

— Здесь живет Муза?

«Звезда», — едва не срывается у меня.

— Уютно, — оценивает Саша. — И со вкусом… Хороший вид из окна. Много книг…

Он внимательно смотрит на меня.

— Вчера вечером я подумал: почему бы нам не встретиться вновь?

— Да, конечно… — едва сдерживая волнение, отвечаю я, но ответ мой какой-то неопределенный — он не определяет моего отношения к его словам, к его осторожному предложению.

Взгляд Саши становится рассеянным. Саша тщится понять смысловую окраску моего ответа.

Прихожу ему на помощь, или, вернее, поправляю себя:

— Хорошо, Саша! Но как вы нашли меня?

Он опять улыбается:

— Вычислил вот.

Слышу, как под дверью дефилирует тетушка. Ей, видно, крайне любопытно знать, о чем здесь говорится. Но вряд ли она улавливает что-то, кроме отдельных слов.

Взгляд Саши задерживается на пишущей машинке.

«Я забыла убрать ее в шкаф».

Подхожу к столу:

— Хочу познакомить вас. Эрика — моя подруга и кормилица…

Саша легонько проводит рукой по каретке, потом — по клавиатуре. Клавиши отзываются чуть слышным радостным позвякиванием.

— Вы пишите? — он удивлен.

— Да. Толкалась я в разные двери. Но открылась эта…

Постойте! — Сашу как будто осеняет. — То-то мне показалась вчера знакомой ваша фамилия. Я, кажется, даже что-то читал из вашего! Сейчас, сейчас, припомню… Да, вот! Балерина-отравительница? На обложке балетные туфельки и химическая формула синильной кислоты.

«Надо же! Он и в химии понимает…»

Я, однако, польщена.

А Саша смотрит на меня как будто другими глазами. Проводит рукой по столу — осторожно, даже можно сказать нежно — словно ласкает.

И говорит:

— Вот, значит, за каким столом пишутся ваши книги.

Мне приятно его внимание к моему столу, к моей пишущей машинке.

Саша приветливо улыбается Эрике. Она — ему. Она, злодейка, всем приятно улыбается, когда на нее светит солнце, когда каретка поблескивает.

Я изумляюсь: ревность вдруг шевельнулась во мне…

— А вы? — спрашиваю.

— Что? — не понимает Саша, отрывает взгляд от Эрики, которая так старательно строит ему глазки.

— Кто вы?

— Ах, это… Я — «Синяя птица».

— Вы — птица?..

Он смеется (он хорошо, уверенно держится!):

— Простите, Елена! Полная голова мыслей, впечатлений от знакомства с вами… «Синяя птица» — это фирма такая. Зарубежный туризм. Разве вам не попадалась на глаза наша реклама?

— Да, кажется… — отвечаю я, хотя реклама «Синей птицы» мне, и правда, ни разу не встречалась.

— Сейчас многие ездят в Милан или Барселону, или на Канары…

Слышу, как тетя открывает входную дверь. Зачем? Вроде, звонка не было. Или она увидала в окно кухни, что идет Константин?

«Нет-нет! Только не это!»

Через секунду я разгадываю маленькую хитрость тетушки: она, кажется, добивается сквозняка — чтобы тот приоткрыл дверь моей комнаты. Тетушке невероятно любопытно, о чем между нами разговор.

Но дверь моя не открывается. И не потому, что так уж плотно прикрыта, просто сквозняк получается в другую сторону. Я слышу, как потянуло по ногам; слышу, как загудело тихонько в щели под дверью. Вижу: всколыхнулись занавески.

Тетя уходит на кухню ни с чем.

— На Канары? — переспрашиваю я. — По нынешним временам, Саша, вы большой человек.

Забавляюсь своей мыслью:

«Он во всякие времена большой человек. Рост у Саши — дай Бог каждому!»

Лицо Саши становится серьезным:

— Я так не думаю. Во всяком случае — к этому не стремлюсь. Уж коли все так переменилось в мире, просто стараюсь жить своей жизнью.

— Жить своей жизнью, — тихо повторяю я, словно пробуя фразу на вкус (это из меня высовывается литератор), потом добавляю: — Это как будто так просто и в то же время здесь скрыт глубокий смысл.

Саша кивает:

— Однажды умнеешь и начинаешь ценить каждый свой день… Жалеешь об упущенном…

Я смеюсь:

— Вы, видимо, эпикуреец.

— О, совсем немного. Когда крепко становишься на ноги, из тебя уже трудно сделать фаната.

Тут я вспоминаю свои вчерашние мысли: Саша очень быстро думает. По-моему, это нормально для мужчины. И еще — он думает на один-два шага вперед. Поэтому я все время его чуть-чуть недопонимаю. Приходится переспрашивать. Вот, про фаната, например, — здесь он явно рванул вперед. Но часто переспрашивать — это значит показаться дурой. Или — глухой. Ни то, ни другое, понятно, меня не устраивает.

Поэтому «фаната» я замалчиваю.

Тетушка не выдержала мук. Заглядывает в комнату:

— Может, хотя бы чаю?..

И глядит, глядит на Сашу…

Улыбочка у нее сладенькая такая!

Я фыркаю в душе: «Ну, старуха! Любопытство погубит тебя!»

А вслух подхватываю:

— Действительно, чай у нас хороший, ароматный! Вы любите «Lipton»?

«Догадалась ли тетка спрятать торт? Это же теперь кладбище, а не торт, — кладбище Константиновых иллюзий! Надо бы записать; можно использовать где-нибудь».

Саша взглядывает на часы:

— Нет, спасибо! Мне уже пора.

А сам стоит на месте.

— Нет, спасибо! — дублирую я и в упор гляжу на тетку; я ее по существу выталкиваю взглядом.

Тетка неохотно отступает в прихожую, но дверь оставляет чуть-чуть приоткрытой.

Саша с удовольствием смотрит на меня. Любуется, что ли? И молчит. Он умеет молчать значительно. Говорят, это дар. А ко мне прилипает мысль: ты так мало времени провела сегодня у зеркала. Эта мысль подтачивает мою уверенность. Я гоню ее — прилипчивую, неотвязную, — а она все подтачивает и подтачивает…

— Лена… — тихо говорит Саша. — А как вы насчет…

— Хорошо! — быстро отвечаю я (обойду его хоть на повороте). — А насчет чего?..

В прихожей воцаряется несказанная тишина. Она прямо-таки звенит! Она вползает в мою комнату. Вот тетка любопытная! Как бы не померла там — под дверью!

Мой скорый ответ воодушевляет Сашу. В глазах его зажигается радость, и он не собирается прятать ее. Он искренен. А Эрика теперь улыбается как-то кисло — солнце продолжает свой ход.

— В Концертном сегодня хорошая программа… Я бы купил два билета…

— Наверное, трудно купить два билета на сегодня? — с некоторым сомнением говорю я.

При этом, будто прохаживаясь по комнате, подхожу к двери, прикрываю ее.

— Ничего, я попробую, — улыбается Саша. — Я заеду сегодня за вами вечером. Вы позволите?

Я улыбаюсь в ответ:

— Ну как не позволить? Конечно, заезжайте.

Мы выходим в прихожую.

Тетушка выглядывает из кухни:

— Я надеюсь угостить вас как-нибудь обедом, молодой человек. У нас бывают роскошные обеды, если Алена постарается. И вообще, будете в наших краях — заходите.

— А я уже сегодня надеюсь быть в ваших краях, — не теряется Саша.

Он надевает туфли. Он пользуется ложкой. (Константин никогда не пользуется ложкой и надевает туфли, сминая запятники.) Я провожаю Сашу до двери, подаю на прощанье руку. Но Саша не пожимает ее. Взяв за кончики пальцев, наклоняется. Медленно… И целует запястье. Губы его такие мягкие и теплые. Он нетороплив, полон достоинства. Каждое его движение почему-то сильно волнует меня.

Хорошо, что в прихожей полумрак. Саша не видит, как кровь бросается мне в лицо.

Он уходит, больше не сказав мне ни слова. Его молчание опять значительно. Быть может, потому, что оно к месту? Ведь все пока сказано.

Я думаю об этом с минуту, прислонившись спиной к двери, — словно героиня из какого-то, полузабытого мною, фильма. В таком положении и застает меня тетя.

Глаза у нее очень честные:

— Как я тебя понимаю, Аленка! Такой парень!..

— Понравился? — я улыбаюсь, чувствую — щеки мои горят, запястье пылает.

«Хорошо, что в прихожей полумрак», — радуюсь снова.

— Вон как раскраснелась! — замечает, однако, тетка. — Что? Взял за живое?.. И где ты его такого нашла?

Последний вопрос как будто риторический. Но я отвечаю:

— Упала на него, как снег на голову.

Тетушка пропускает мои слова мимо ушей, полагая, что я выражаюсь образно; качает головой:

— Хороший парень! Хороший парень!..

— А как же Константин? — удивленно спрашиваю я.

— Что Константин?

— А чей он протеже?

— Мой, что ли? — чуть не обиженно вскидывает на меня глаза тетка. — Хороший, конечно, и он. Девки, знаю, на него заглядываются… Да ты права: суетный какой-то. Вчерашний день. Чего к нему возвращаться?

Я иду к себе в комнату. Тетушка следует за мной по пятам; ее сейчас можно назвать навязчивой или неотвязчивой (но повод ее навязчивости мне приятен).

— А этот… как его!.. Саша… толковый парень! Сразу видно… Смотри, девочка, не упусти. Такой на дороге не застоится — быстро подберут.

Знала бы она, как я его «подобрала»! И ведь практически на дороге.

Звонит телефон. Я поднимаю трубку:

— Алло!

— Ленка! Ты дома? — знакомый голос; кажется, Вера.

— Да, я сегодня до вечера дома.

— Жди. Сейчас приду, — точно, это Вера. — Ой, что я тебе расскажу… Упадешь — не встанешь!

Минут через десять она приходит. Ее прямо-таки распирает от какой-то новости. Если не заговорит, то вот-вот взорвется. Но при тетке Вера молчит. А держать язык за зубами ей все труднее. Вера, кажется, уже разъезжается по швам.

Уединяемся с ней в комнате.

— Привет, Эрика! — восклицает Вера. Она знает про мою игру. — Да, Лена, давненько я в твоей обители не была. А у тебя, вижу, изменения здесь. Вещей, что ли, больше стало?..

Она садится, озирается.

За нами, будто сама собой, плотно закрывается дверь.

«Сквозняк, что ли?»

Мне не терпится узнать, что же хочет сказать Вера. Чего такого важного она принесла на хвосте? И про кого? Про Любашу, должно быть. Но подруга вдруг меняет тактику.

Вера не торопится с новостями.

— Что пишешь?

Теперь меня всю распирает — от любопытства.

— Вера, не томи.

— Ты о чем? — глаза ее смеются.

— Рассказывай! — начинаю нервничать я.

— Ты не поверишь! — взрывается наконец она. — Часов в десять стучит сегодня кто-то в дверь. А мы только поднялись — нам во вторую смену всем, готовиться к прогону… «Кто?» спрашиваем. В ответ молчание. «Подождите!» — говорим… Набросили кто что. Я открываю…

Тут она тянет паузу, потом восклицает, обегая взглядом стены:

— Ремонт, что ли, сделали?

И улыбается…

— Ремонт, ремонт, — вспыхиваю я. — Что дальше?

— Ага… — она кивает. — Заходит парень. Такой красавчик! Светленький… «Вера, Надежда, Любовь?» — спрашивает. «Мы», — отвечаем.

А он тут тобой интересуется. Где, спрашивает, тебя найти… Любка-то уже зацвела! Думала, к ней — новый ухажер. Да и мы так подумали. Ан-нет! Парень этот на Любку и не глядит. Ты можешь себе представить? — Вера хватает меня за плечо. — На Любку — и не глядит. Раньше такого не бывало! Для нее это полное фиаско! Как гвоздики к магниту, прежде парни к Любке тянулись. А тут… скользнул взглядом… Мы не говорим, куражимся. А больше всех Любка старается. Злится, фыркает. Мстит. А он — ноль внимания на ее взбрыки. Вежливый такой! «Хорошо, — говорит, — девочки! Нет так нет!» И уходит… — тут Вера опять хватает меня за плечо. — Слушай, а кто это? Еще не приходил?

Я поворачиваю к ней удивленное лицо:

— Не знаю, кто! А что, должен был прийти?

— Жди, придет! — успокаивает меня Вера. — Слушай дальше… Надька говорит, это твой мэн. Провожал тебя вчера. Ага!.. Мы, значит, встали… Через десять минут он — парень этот — возвращается. С шампанским и конфетами. Да дорогие конфеты. Я такие, может, раза два пробовала. «Где живет Муза?» — спрашивает. А улыбка у него — чудо. Весь так и светится! Ну, мы и сказали твой адрес… Деваться некуда.

— Ты сказала?

— Я, — Вера поднимает на меня виноватые глаза. — А что, не надо было? Вы поссорились?

— Нет, не в этом дело. Мимолетная встреча… — я с трудом подавляю взволнованный вздох.

Вера убежденно трясет головой:

— Я тебе завидую, Лена. Да и не только я! Даже у Любки не было такой мимолетной встречи. А он — умница! Прямо ураган. Свежий ветер налетел. Не мытьем, так катаньем! Подавай ему адрес на стол и все тут. «Где Муза живет?» И конфетами угощает. Нависает над тобой, как скала, даже замирает сердце. — Вера зажмуривается. — Не приходил еще, значит? Жди, придет…

— Хорошо. Жду, — киваю.

— А что это Эрика у тебя такая грустная?

— Отпуск у меня.

— Понятно! Хорошенький ремонт… — Вера спешит в прихожую. — Я побегу, а то придет еще твой… Увидит меня, подумает: прилетела сорока, натрещала.

Ловлю себя на том, что этот ее «твой», сказанный впопыхах, меня приятно трогает.

Весь день, начавшийся с Константина, проходит у меня под знаком Александра. Я полна впечатлений, мыслей и даже фантазий. Все впечатления — от Саши, все мысли о нем. Фантазии… Они очень смелые. Самой лучшей подруге — той же Вере — я ни за что не открою их… Диккенс скучает, позабытый, на моей постели. Ветерок, влетающий в раскрытое окно, переворачивает страницы.

Я же полдня изучаю свой гардероб. Достаю платья, костюмы, блузки. Что-то прибрасываю перед зеркалом, что-то сразу отметаю. Как одеться, чтоб не выглядеть белой вороной? Я давно не бывала на концертах. А когда бывала? С трудом припоминаю: еще будучи школьницей! Уверена в одном: одеться нужно скромно, но со вкусом. Ах нет! И в этом я не уверена. Многое зависит от того, с кем идти и на какой концерт, и от того, сколько тебе лет, и от того, какие у тебя тайные намерения… Голова — кругом…

Я задумываюсь о другом:

«У него такие теплые губы…»

Взглядываю на запястье. Оно уже не горит. Улыбаюсь:

«Мои губы отпечатались у него на рубашке…»

А в чем он пойдет на концерт? Он — в синем, я — в зеленом. И что из нас получится?

Я в растерянности сажусь на кровать.

И вообще! Я, наверное, бесконечно отстала от моды. Мода в течение нескольких лет была вне сферы моих интересов. Я злюсь: при чем тут мода? Скорее следует обратиться к традиции. В чем принято ходить на концерты? Немного успокоившись, загибаю пальцы: на классику я бы надела что-нибудь неброское, построже; на джаз — яркое, кричащее; на эстраду — мягкое, облегающее (но не очень). Или я ошибаюсь? Саша упоминал про Концертный зал; там обычно что-нибудь серьезное. Это и возьмем за основу.

Я оглядываюсь. Посоветоваться мне не с кем. Тетушка вряд ли подскажет. Она из тех простодушных милых людей, советского пошиба обывателей, что после шампанского принимаются за селедку; вкус у них — целинный.

Разве что у Диккенса спросить…

Я раскрываю том наугад и читаю первую строку: «Тут мисс Софи покраснела…»

Обращаю глаза к зеркалу:

— Ни в коем случае!

Все-таки зову тетушку. Интересно знать ее мнение. Объясняю ситуацию. Выкладываю на кровать весь гардероб.

— На концерт? — тетя всплескивает руками. — Ну, конечно, надевай вот это! Благородно… а главное — со вкусом (вот тебе и селедка после шампанского!).

И она подает мне темно-синее бархатное платье.

Немного поразмыслив, добавляет:

— Только без броши.

— Почему?

Она смеется:

— Ты и без украшений сверкаешь.

— Ах, тетя! Ты у меня прелесть! — я целую ее. — А брошь, действительно, надевать не буду. Не хочу выделяться. Думается, не тот случай…

Тетя прибрасывает на меня платье, задумывается на минуту. Мне кажется, она уже где-то далеко. Конечно же, в прошлом. В глазах ее появляется легкая грусть. Мягкая улыбка на мгновение озаряет лицо.

— А поясок? — спрашиваю я.

Тетушка быстро возвращается:

— Поясок обязательно! Тебе дай волю, и ты спрячешь все свои достоинства, домоседка, — она отступает на шаг, повязывает мне поясок; повязывает туго, потом оценивает, немного расслабляет узел. — Ах, вы будете славная пара! Я представляю… Я уже видела вас со стороны…

…Любовь

Саша заезжает за мной ровно в шесть. Теперь уже с букетом. Небольшие, но красные-красные розы.

На нем темно-серый костюм, стального цвета рубашка. Саше очень к лицу. Не при галстуке. Верхние две пуговки рубашки расстегнуты — пожалуй, это придает ему несколько романтический вид.

Я вздыхаю с облегчением:

«Кажется, мы отлично будем смотреться вместе! Темно-серый и синий…»

Подмечаю и его облегченный вздох. Он высоко оценивает мой вечерний наряд.

— Как вы угадали? — спрашиваю я.

Он понимает меня с полуслова:

— Я подбирал костюм под цвет глаз дамы.

Его ответ можно расценить и как проявление почтения, и как проявление смекалки. Или опыта?..

Я готова… И при цветах! Я зарываюсь лицом в благоухающие бутоны и стою так несколько секунд. Кружится голова… Я сейчас — маленькая бабочка в прекрасном розовом кусте. Ветер, жаркий ураган подхватит меня и куда-то унесет. Поднимет высоко-высоко… и бросит на землю. Как бросал других бабочек, что были до меня. Он так уверен этот ветер. А я в сомнениях: я не верю, что он пришел из пустыни. Он опытен, подбирает костюм под цвет глаз дамы. Я не додумалась подбирать свое платье под цвет его глаз. Это тетушка угадала мой наряд. Вот ветер приближается. И уже качается розовый куст. Я замираю, я вот-вот упаду…

Саша берет меня под локоть:

— Я тоже люблю розы.

Тетушка стоит в дверях своей комнаты. Зачарованно смотрит на нас и не может проронить ни слова. Она забыла даже про свой любимый сериал, что показывают по телевизору в этот час. Тетушка смотрит на нас, как на произведение искусства…

Неужели все это правда, наяву? Быть может, это Эрика нашептывает мне свои фантазии? О, я ее хорошо знаю, она способна еще и не на такое! Во сне не приснится, что придумает моя Эрика.

Это я стою в прихожей с цветами? Такая нарядная! Это я наконец главная героиня? Нового сериала… Моего романа…

А рядом герой…

Кадр за кадром крутится лента. Строчка за строчкой прочитывается роман.

Я передаю цветы тете.

А в области сердца вдруг покалывает. Это заноза. Или шип розы. О Господи! Я его уже ревную. К Эрике, к каким-то выдуманным бабочкам, к его прошлому.

Ободряю себя:

«Держитесь, сударыня! То ли еще будет! Он красавчик — этот ветер; красивые бабочки ему всюду будут махать крылышками, присаживаться на плечо. И нам предстоит нескучное времяпрепровождение. Всегда нужно быть готовой к бою, если ищешь покоя душе».

Я гоню от себя эти мысли. Атмосфера очарования слишком хороша; хочется надышаться; хочется впитать в себя побольше впечатлений. Бросаю последний взгляд в зеркало и вижу в отражении рядом с собой Сашу.

«Мы в самом деле неплохая пара!»

Будь я не так скромна, сказала бы — идеальная. И это при том, что я не красавица. Во всяком случае, я красавицей себя не считаю. Видимо, для красавицы я слишком умна. Шахерезада не имеет права быть красавицей — дабы не отвлекать от своих прекрасных сказок.

Вот Любаша — это да! Красота ее безмерна, всего остального у нее в меру: и ума, и умения чувствовать, и такта, и образования. Классический вариант. Мужчина ей должен служить, но не слишком в этом утомляться.

«А я иной раз могу быть злючкой, — открываю для себя. — Сейчас, например: ни с того ни с сего взялась обижать Любашу».

Оставив тетушку млеть над розами, мы выходим из квартиры. Уверенной рукой Саша поддерживает меня. Увы, я не привыкла иметь опору. До сих пор всюду ломилась и проламывалась сама. Как в автобусе, набитом битком, — и локтями толкалась, и плечом, и бедром — да, и такое бывало. В душе я немного авантюристка — в хорошем, разумеется, смысле этого слова. Тот, кто в детстве познал нелюбовь, способен за себя постоять. И мне не раз приходилось… Поэтому трогательную заботу кавалера воспринимаю с некоторой иронией. Тайной, конечно. Однако мне невыразимо приятна эта забота. Забота его для меня упоительна!

Я такая нежная бабочка сейчас! Настолько нежная — насколько это показывает Саша. В порывах знойного ветра я, бабочка, едва дышу…

Обычно по этой лестнице я спускаюсь бегом (если никто меня не видит) — чуть касаясь рукой массивных старинных перил и в полете своем едва касаясь ступенек. Но сегодня иное! Сегодня я — дама, прима, героиня, пава, Муза… Звезда — наконец. Я сегодня — перл мироздания. С меня пылинки сдувают…

«Ну и каша у меня в голове! Хорошо, что Он не читает мыслей, а то высмеял бы и бросил меня посреди лестницы! И был бы прав».

Мы выходим из подъезда. Мне при всем желании не сделать и трех шагов — под самыми ступеньками замерли в ожидании темно-синие «жигули».

Пока Саша обходит машину и открывает дверцу, мысленно составляю фразу:

«Цвет автомобиля… Наряд дамы… Гармония… Нет! Это уже будет перебор!»

Он распахивает передо мной заднюю дверцу. Однако я сажусь вперед. Устраиваюсь поудобнее, пристегиваю ремень безопасности:

— Я почему-то думала, что у вас иномарка.

— Да, у многих сейчас… — Саша заводит мотор. — Но я патриот, что поделаешь.

Едем с ветерком, но без лихачества. Саша серьезен и сосредоточен. Он изредка быстро взглядывает на меня — это, пожалуй, дань вежливости, гостеприимства (мы ведь уже на его территории), — и опять внимательно смотрит на дорогу.

Он хорошо, можно даже сказать — профессионально, водит машину. Некой силой веет от него все время. Наверное, его силу, уверенность чувствует и машина.

Машина летит, как птица.

«Как «Синяя птица», — озаряет меня.

Вспоминаю визит Веры:

— Вы наделали переполоху в стане моих подруг.

Саша кивает, но не отвечает. Ему понятно, о чем речь. Он перестраивается в другой ряд, внимание его сейчас занято этим. Мне нравится, что его не увлекает тема моих подруг. Их для него попросту нет сейчас. Даже красавицы Любаши. Я — одна. Я для него — единственная.

Ну какой девушке это не понравится?

Машин на дороге много. Час пик.

Тормозим у светофора, поворачиваем на зеленую стрелку.

Саша заговаривает совсем о другом:

— Вы любите музыку? Я имею в виду настоящую музыку, не ту, что исполняется для ног?

У меня вздрагивает сердце:

«Ой, батюшки! Надо побыстрее сказать, что я люблю музыку. По-моему, для него это очень важно».

— Да, Саша, я люблю музыку, — стараюсь сказать это значительно, но не уверена, что значительность звучит в моем голосе. — Музыку люблю… Хотя слышу ее в основном по радио. Нет времени ходить на концерты. А вы?..

Это самое «а вы?» — всего лишь маневр, чтобы переключить внимание Саши с моей персоны.

Саша прибавляет газ.

Пулей несемся по какой-то узкой улице. Мелькают магазины, киоски, щиты реклам… От скорости как будто кружится голова. И холодок подбирается к сердцу: не угодил бы кто-нибудь из прохожих под колеса.

Саша рассказывает:

— Меня никогда не учили музыке. И я об этом очень жалею. Учили сестру…

— У вас есть сестра?

— Младшая. Далеко, в другом городе… Ей было лет пять. Она подошла к радиоприемнику и стала пальчиками давить на клавиши. Она эти клавиши за вечер переломала. А родители подумали, что их ребенок — гений; великая пианистка в начале пути. Купили ей инструмент — целое состояние угрохали по тем временам. Ведь фортепиано это было старинное, немецкого производства. Учили девочку, учили, и в школу музыкальную она ходила, и на дом педагогов приглашали… Потом девочка вышла замуж и про музыку напрочь забыла. А к инструменту, кроме небрежения, у нее никаких чувств.

Мы подъезжаем. Я вижу знакомый фасад.

Саша хочет припарковаться поближе к подъезду. И ему это удается (мне уже кажется, что ему удается в жизни все, за что бы он ни взялся): отъехал светло-серый «форд» и освободилось удобное место — Саша, ловко вывернув руль, занял его. И сделал это очень вовремя — на место нацелился какой-то «мерседес».

Саша выключил зажигание:

— Сегодня у нас камерный ансамбль из Братиславы.

«Мерседес», похожий на разочарованную акулу, медленно проплыл сзади.

Мне кажется, мелькнуло знакомое лицо. «Но это же Любаша на заднем сиденье!» — едва не вздрагиваю я.

Кандидата, что сидит за рулем, рассмотреть не успеваю. Взгляд мой цепляет кого-то тучного… И все! «Мерседес» величественно сворачивает за угол.

Саша говорил что-то о камерном ансамбле, но что именно — проскользнуло мимо моего сознания. Я думаю о том, как держаться сегодня при встрече с Любашей. И решаю оставить за ней право выбора тона. Пусть она как-нибудь отреагирует, обнаружит себя, свое отношение, а я поступлю соответственно… Такой тактики (называю ее тактикой контрудара или контррадушия) придерживаюсь давно; ошибки при ней практически исключены.

У меня фора: я заметила Любашу, а Любаша меня — нет.

Я уже не такая расслабленная, как минуту назад. Я мобилизовалась. Я знаю, пиранья (пусть и подруга) где-то рядом.

Решительно выхожу из машины.

От внимания Саши не укрывается эта внезапная перемена во мне. Он в легком недоумении. Кто знает, о чем подумал? Мне бы не хотелось, чтоб он принял перемену на свой счет. Поэтому одариваю его улыбкой — весьма возможно, более ласковой, чем это сейчас необходимо.

И говорю:

— Меня тоже никто не учил музыке. Как, впрочем, и многому другому в жизни… И нотной грамоты я не разумею. Но музыка для меня — нечто материальное. Как воздух!

Саша закрывает машину, берет меня под руку:

— Вот видите, уже многое нас объединяет…

«Всерьез он или у него такой тонкий юмор?» — думаю я и заглядываю ему в лицо.

Но по выражению лица понять этого не могу. Саша из тех мужчин, что при желании могут легко скрыть свои мысли. Тип разведчика. Способность эту я отношу к несомненным проявлениям силы.

До начала концерта остается минут десять. Мы прогуливаемся по фойе. Я, пожалуй, несколько напряжена, но не забываю держать спину. Осанка сейчас — главное; много главнее выражения лица. Я вижу, на нас смотрят. Моя осанка — мой характер. У меня независимый характер.

Незаметно поглядываю по сторонам.

«Я увижу ее сразу! У нее осанка — будь здоров!.. Но где же она?»

Я несу по фойе свое достоинство.

Саше, кажется, нравится, как держится его дама. Он все замечает, хотя не смотрит на меня прямо. Он превосходно чувствует меня.

При входе в зал покупаем программку. Саша рассчитывается, а я вдруг ощущаю, будто что-то уперлось мне между лопаток — холодное и шершавое. Уперлось и давит, давит. Оглядываюсь.

Так и есть!

В нескольких шагах от нас стоит Любаша. Она смотрит на меня, но меня как бы не видит. Не каждый сумеет смотреть так; нужна сильная воля. А Любаша умеет: меня здесь просто нет, я — пустое место. Или — максимум — овечка.

Впервые вижу ее такой! В образе Снежной королевы. Меня даже начинают брать сомнения: Любаша ли это? Такой холодный взгляд.

Так и подмывает подмигнуть ей… или еще лучше — наморщить в ее сторону нос… Проявить свое отношение… Но, наверное, рано.

Теперь Любаша смотрит на Сашу. О, его она хорошо видит! Она видит его с головы до ног. И когда он оглядывается, она преображается вмиг. Ну и артистка!

Это уже как бы и не Любаша и тем более не Снежная королева, а грустная плакучая березка… стройная… нежная… Видел бы он ее, когда она показывает зубы!

Любаша в светлом, в бежевом. Она — яркое пятно на темном фоне. На ней и брошь, и браслеты, и колье, и кольца — она вся сверкает. Мне даже хочется сравнить ее не с березкой, а с новогодней елкой. Гляжу подруге на ноги: не надела ли она браслеты и на щиколотки?

Тут наконец я замечаю рядом с ней кандидата. Толстый лысеющий мужчина средних лет. Брюнет (это можно сказать с определенностью, взирая на остатки его шевелюры). Высокий. Три подбородка. Пухлые ручки. Карман пиджака оттопырен — полный кошелек…

«Вряд ли он кандидат наук, — оцениваю я. — Может, Вера так выразилась, имея в виду кандидатство в мужья?»

Кандидат начеку. Он прослеживает взгляд Любаши и теперь смотрит на меня. Сначала прохладно смотрит, потом с интересом, потом с большим интересом. Он еще на охоте… Рот его слегка приоткрывается. В свете люстр блестят влажные пухлые губки-вишенки. Взгляд его неприятный, как неприятны и его вишенки.

Здесь Саша увлекает меня в зал.

Наши места в третьем ряду. Хорошие места. Можно услышать в исполняемой музыке любой нюанс.

«Любаша где-то сзади. Хотя нюансов, возможно, не уловит, она в лучшем положении. В том смысле, что она меня видит, а я ее — нет. Она весь концерт будет поедать меня глазами. Или Сашу? Ну и пусть поедает! Надо просто забыть про нее. Я пришла на концерт все же!»

Но через минуту опять думаю о ней:

«Какова! Не перестаю удивляться! Она смотрела сквозь меня. Будто сквозь аквариум. Она не видела во мне даже помехи — готова была с ходу строить Саше глазки… Вот такой она задала тон!»

Я беру у Саши программку. Невзначай касаюсь его руки. Он поворачивается и долго-долго нежно смотрит на меня. А я на него. Мы сейчас как бы обретаем друг друга. Все, что было до этого, можно именовать легким флиртом; и только теперь начинается серьезное. И нам не нужны слова. Прямой взгляд его, который я встречаю, уже почему-то совсем не смущает меня. Мне легко под этим взглядом, я купаюсь в нем.

«Интересно, глядит ли на нас сейчас Любаша? — шевелится в сознании недобрая, можно сказать мстительная, мысль. Я тут же укоряю себя: — Забудь о Любаше. Будь выше! Не устраивай соревнований. Ты же умна!»

На сцену выходят музыканты. Зал аплодисментами приветствует их.

«Боже, как хорошо, как уютно с Сашей!»

Программа довольно обширная: Гайнихен, Телеман, Вивальди, Мартину, Паганини, Меллнес…

Аплодисменты стихают. Музыканты садятся полукругом. И по залу разливается музыка. Настоящее волшебство!

Когда я работала в театре, для меня существовало два таинства. Первое вершилось на сцене, второе — в оркестровой яме. Я часто присутствовала на репетициях — пряталась где-нибудь за кулисами или в темном зале, в ложе, или наверху, у осветителей. Звучала музыка — кладезь образов. Особенно волновала старинная музыка… Я уходила в себя, в свои фантазии. Я парила в себе, ибо во мне было небо, я качалась на волнах, ибо целое море было сокрыто во мне. Да что море?! Целый космос помещался в моем сознании, когда звучала хорошая музыка. А образам не было числа.

Так и сейчас ко мне подступают грезы.

Интересно то, что музыка разных времен действует на меня по-разному. Музыку старых мастеров воспринимаю как бы повествовательно. Под такую музыку я вижу рассказ, сюжет. Можно брать и писать сразу набело. А современную серьезную музыку воспринимаю образно, мозаично. В виде пейзажа, например. Но и в движении… Когда исполняют сонату для скрипки, флейты и фортепиано Мартину, я очень ясно вижу море, песчаный берег, волны с белыми гребнями, далеко-далеко — парус. Это, конечно, Балтика. Я сижу на песке у самой кромки, некоторые волны достают до моих ног. Ветер с моря несет по небу низкие серые тучи; ветер откидывает волосы у меня со лба. Начинается дождь. Влекомые ветром, косо ударяют в песок крупные капли. Где-то позади меня хлопает оконная рама, зябко дребезжит стекло, со скрипом поворачивается флюгер. Так хочется домой, хочется укутаться в теплую шаль. Но и уйти невозможно: ты уйдешь, и этот мир, этот чудный мир рассыпется на тысячи мертвых фрагментов, просто красок, нот…

Открываю для себя Гайнихена. Я не слышала прежде его музыки. Между тем она прекрасна.

В перерыве прохаживаемся с Сашей в фойе.

Любаши я отчего-то нигде не вижу. Заглядываю мимоходом в опустевший зал.

«Ах, вот они! Сидят в самом углу!»

Я так понимаю, что Любаша прячет кандидата. Да и сама она, похоже, прячется — зарылась лицом в программу. Кандидат говорит ей что-то, а она молчит. Он опять говорит, а она не выдерживает, раздраженно вскрикивает. Лицо кандидата становится пунцовым. Он оглядывается — не был ли кто свидетелем этой неприятной сценки?

Я отхожу от двери. Саша приносит мороженое — как раз то, чего мне не хватало. Ванильное.

После антракта слушаем музыку Паганини и Меллнеса.

Может быть, я невежда (скорее, это так и есть), но я не воспринимаю музыку Паганини. Или невежество мое ни при чем. Я его музыку просто не воспринимаю. Я не такая — мы ведь все очень разные. Или я не готова. Возможно, настроение не то. Семена прорастают во взрыхленной почве. А я — целина. Есть надежда на Сашу… Но пока не ложится мне на душу Паганини. Мучает он мою душу. Чувствую, как волна нервозности растет во мне. Обрывки образов теснятся в сознании; в сердце дверь скрипит на ржавых петлях…

С тобой на облаке

После концерта выходим из зала одними из последних. Любаша с кандидатом уже ушли.

Садимся в машину. Некоторое время молчим. Саша не спешит заводить двигатель. Мне понятен ход его мыслей. Завести — значит, ехать. А куда?.. Тем более — если расставаться не хочется. И мне не хочется расставаться. Еще не поздно. Но я не знаю, что сказать. Я еще ничего не решила.

— Я так рад, Лена, что встретил вас, — тихо говорит Саша. — И вообще… Что вы есть. Это так прекрасно!

«Знал бы он, как рада я! Но ему этого не скажу! Во всяком случае, сегодня или завтра».

— Что может быть проще нашей встречи! — отвечаю я.

«Вот так! И мы, оказывается, умеем опережать на шаг! Для литератора это даже нормально».

Саше нравится мой ответ.

У меня странная реакция на его признание. Вроде я должна оживиться, кокетничать. Но я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

«Не дай бог, тушь поплывет. Это будет катастрофа! Не хотела же накладывать тушь, — корю себя. — Отступила от правила — и вот! Надо быстро-быстро подумать о чем-то другом, отвлечься».

Я отворачиваюсь от Саши и смотрю в окно.

Вдруг замечаю Любашу. Широким шагом она идет по тротуару. Красиво идет — словно яхта наперерез волнам. Кандидат семенит, отдувается — едва поспевает за ней. Пытается схватить ее за руку, остановить. Но Люба вырывает руку. Он опять цепляется (вот прилипала!). Наконец Любаша останавливается. Кандидат уговаривает ее. Она молчит, гневно сводит брови. Потом он тихонько тянет ее за собой. Она не очень сопротивляется. Он тянет все настойчивее, и Любаша уже нехотя идет за ним. Они скрываются за углом. Через минуту на дорогу с ревом вылетает «мерседес».

Гляжу машине вслед.

«За рулем кандидат чувствует себя много увереннее, чем на тротуаре!»

Они быстро теряются из виду.

А я справляюсь с наплывом чувств.

Саша поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга. Уже темно, но не настолько, чтобы я не видела его глаз. Ночь сегодня ясная, зажглись фонари. Можно сказать: освещение придало интимности. В салоне вполне уютно.

Саша включает радио. Какой-то блюз наполняет салон. Саша делает потише. Вот, в самый раз!.. В лобовое стекло смотрит черно-синее небо — прозрачное, чарующее. Такая редкость в наших краях!

Саша, должно быть, — счастливчик. У него все получается как бы само собой. И все служит ему, даже небо. Светят звезды. Мне? Нет, ему!.. Вон одна покатилась…

Саша тоже видит ее:

— Говорите желание.

— Хочу к морю, — неожиданно даже для самой себя отвечаю я.

А может, это даже не я — сама судьба глаголет моими устами… Конечно, не я, ибо, сказав это, я тут же пугаюсь, встревоженно озираюсь (море ведь далеко!). Я бы их — слова свои необдуманные — взяла обратно, но они уже произвели магическое действие. Радостно сверкнул ключ зажигания, возбужденно вздрогнул и услужливо заработал двигатель, принялся подмигивать огонек поворота на панели.

Мы несемся по ночному городу. Я успокаиваюсь немного: а почему бы и нет! Гляжу вперед с застывшей на лице улыбкой. Чувствую рядом надежное плечо Саши. Что еще надо? У нас — маленькое безумство на двоих. Нам хорошо — и этим все сказано.

— А вы заводная! — восклицает радостно Саша.

— Это — музыка… действует…

Так приятно всем телом ощущать скорость. Она убаюкивает или гипнотизирует. Она как будто и возвеличивает тебя. Да, сейчас она твоя рабыня. Она услужлива, она ровной дорожкой стелется пред тобой.

— Хотите кофе?

— Хочу кофе, — отвечаю я, завороженно глядя вперед, на дорогу.

— Налейте, пожалуйста, и мне. Там, на заднем сиденье, термос…

«Так здорово, что кто-то изобрел термос».

Я оглядываюсь. Действительно нахожу на заднем сиденье большой китайский термос и сверток с бутербродами. Неужели Саша предвидел мое желание прокатиться?

— Вы волшебник?

Скоро мы вылетаем на шоссе. Машин в этот час мало, и Саша набирает скорость. Я вжимаюсь в спинку кресла. Мы мчимся очень-очень быстро. Насколько быстро, я не знаю, потому что боюсь взглянуть на спидометр. Я уверена, что цифра потрясет меня больше, чем сама скорость.

— Есть хорошее место! — Саша возвращает мне пустой стакан и еще прибавляет газ.

Я не отвечаю, потому что боюсь рот раскрыть; боюсь отвлечь Сашу от дороги. Я никогда не ездила так быстро. Все во мне замирает.

То лес, то поля, залитые лунным светом, то какие-то строения мелькают за окном. Дорога под нами сошла с ума. Да это уже и не дорога. Это белая свадебная лента, которая бьется на ветру. Ночь свирепой тигрицей бросается мне в лицо. Я зажмуриваюсь. И она проглатывает меня. Урчит ее утроба…

Нет, это урчит мотор.

Ощущаю каждой клеточкой пьянящую легкость.

Проходит еще какое-то время, и передо мной вдруг предстает море — черной полосой под черно-синим небом.

Изумительная картина! Все во мне поет…

Разве не безумство — чувствовать себя царицей ночи, царицей моря, а вместе с ними и вселенной? Весь мир — мой, ибо весь этот мир — я! И он, Саша…

Сбрасываем скорость. Проехав немного извилистой проселочной дорогой, Саша останавливает машину у больших круглых камней — за тысячи лет они обкатаны морем, ветрами и льдами.

Выходим из машины, хлопаем дверцами.

Так тихо вокруг! Едва-едва слышно море. Ветра почти нет. В ясном небе мириады звезд и яркий месяц.

— Я так хочу поближе к воде, — говорю я.

— В чем же дело? — и Саша берет меня за руку.

Но я показываю ему глазами на свои лакированные туфельки.

— Не беда! — смеется Саша. — Я отнесу вас.

— Нет, нет! — вскрикиваю я, отпрянув к машине.

Саше почему-то смешно:

— Хорошо, есть другой вариант. Но вы на него тоже вряд ли согласитесь.

— Какой? — мое сердце почему-то вздрагивает.

— Кроссовки. Мои кроссовки…

Теперь и мне смешно:

— Но ваша нога в два раза больше моей!

— Ничего, никто не увидит. Вы же не пойдете в моих кроссовках к подругам.

Саша открывает багажник и некоторое время разыскивает в нем кроссовки.

Я стою у машины и с наслаждением вдыхаю свежий морской воздух.

По радио после очередного выпуска новостей опять играет музыка. С первых же аккордов я узнаю ее — чарующую. С детства она мне нравится. Это — «Бахиана» Вила-Лобоса.

Удивительно, всегда, когда ее слышу, я представляю одну и ту же картину: ночь, берег моря, ясное звездное небо, грустную девушку у воды… И теперь я вижу все это наяву. А грустная девушка — это я. Я гляжу на темное море — ожидаю любимого. Где-то вскрикивает чайка.

Играет музыка. Не дождусь любимого. Он — Летучий Голландец.

Наконец Саша захлопывает багажник и ставит у моих ног кроссовки. О, они великолепны! Они, можно сказать, страдают гигантизмом! С таким же успехом Саша мог положить передо мной и ласты.

Растерянность, вероятно, отображается на моем лице.

— Во всяком случае не будут ногу жать, — изрекает Саша.

Мне нравится его юмор. Смешное всегда кажется смешнее, когда произносится с серьезным выражением лица, — каждый юморист это знает.

Но и я могу быть серьезной. Снимаю туфельки. Становлюсь в кроссовки. Делаю шаг, второй… Я не иду, а протаскиваю по земле Сашину обувь. Двигаюсь по принципу ходьбы на лыжах.

— А что! Хорошо… — с некоторым сомнением говорит Саша.

Я не выдерживаю и все-таки смеюсь. Но иду и иду к морю. Меня теперь трудно остановить — разогналась. Я, и правда, бываю заводной. Но, думается, меня это только красит.

— Может, мне подталкивать кроссовки сзади? — не унимается Саша. — И вообще, по-моему, самое время переходить на «ты»…

— Ты… — говорю я сквозь смех. — Уже перешла.

В конце концов я благополучно подхожу близко к морю и сажусь на валун. К моему удивлению, он совсем не холодный. За день солнышко изрядно нагрело его. И теперь он отдает тепло мне.

Саша садится рядом.

Мы с минуту молчим, слушаем море. Легкий ветерок дышит мне на ресницы.

У Саши теплое плечо. Совсем как печка. Однажды в чьем-то старом доме я сидела возле печки, выложенной изразцами. Печка была такая же теплая и твердая, как Сашино плечо.

Тихий голос Саши завораживает меня:

— Лена, я так рад, что встретил тебя… Я тебя искал, Лена…

Очень простые слова. Многими много раз произнесенные. Может быть, говорились кому-то и им. Но почему же они так действуют на меня? Почему руки мои подрагивают у меня на коленях? Почему так сладко замирает сердце? Почему дыхание становится чаще и так трепетно раздуваются ноздри? Почему кружится голова?..

Я молчу. И не потому, что не знаю, что сказать, а потому, что понимаю — говорить мне сейчас не нужно.

Его пальцы вдруг касаются моего локтя; медленно-медленно поднимаются по плечу. Они идут нехоженой тропой — никто еще не оставлял здесь свой след. Я открываю глаза и обнаруживаю, что его лицо почти касается моего. Он вдыхает запах моих волос.

«Хороший… Хороший..» — нашептывают волны.

Он, кажется, хмелеет от запаха моих волос.

«Неужели и правда так бывает? — изумляюсь я. — Неужели это не выдумки романтиков?»

Но у меня нет времени изумляться. Я сейчас — вся внимание, я — вся ощущение. Он изучает меня сантиметр за сантиметром, нежно-нежно. Он этого хочет, но еще сильнее этого желаю я — чтобы он вот так изучал меня, никем не изученную, не ласканную… можно сказать, и не целованную… Я потрясена. Обострены и слух, и зрение. Только сознание затуманено. Все воспринимается, как прекрасный сон.

Саша, действительно, будто захмелел. Верно, и у него голова кружится. Я вижу его глаза — в них качается море.

«Хороший… Хороший…»

Губы его тихонько касаются моего виска и надолго замирают. Потом соскальзывают ниже.

Мне трудно. Мне очень трудно не повернуть лицо навстречу его губам. Мне так хочется этого. Во мне столько нежности сейчас! Я до сих пор понятия не имела, что во мне бездонный кладезь нежности. Но нельзя. Нельзя… Еще не время! А когда придет время? Я этого не знаю. Может, сердце подскажет. Прекрасную песню однажды запоет душа. Будет знак свыше — молния ударит в утес, ураган унесет меня на облако. И я поверну лицо, и протяну руки, и раскрою уста, и встречу, встречу, приму его, окутаю теплом…

И вот уж губы приблизились к шее, поставили под ушком нежную печать.

Такое вкусное слышу дыхание…

Трепещет лань…

Так бурно вздымается грудь моя!..

«О нет!.. Я боюсь за себя… Эти штуки действуют на меня сильно. Я еще не готова к ним!»

«Хороший… Хороший…» — колдуют волны.

«Хороший!» — едва не вскрикиваю я.

И обнаруживаю, что я уже в его объятиях.

«Как он искусен! Он меня околдовал, а я и не заметила! Все служит его колдовству…»

Я мягко высвобождаюсь из его объятий:

— Не сейчас, Саша. Не сейчас.

— Не сейчас… — соглашается он, но не спешит отпускать меня.

Я смеюсь, будто прошу извинить меня.

И шепчу:

— Мне нужно время, Саша. Потом.

— Потом… — словно эхо, повторяет Саша и смотрит на меня.

Я заглядываю ему в глаза, хочу прочитать, что в них. Я боюсь увидеть там обиду, досаду. Но в них — только нежность. Он понимает мое состояние, мои опасения. Он все понимает.

Облегченно вздыхаю:

— Я совсем не знаю тебя. Кто ты?

Саша пожимает плечами, хочет что-то ответить, собирается с мыслями.

Однако я опережаю его:

— Ты — как море! Хороший…

Вижу, Сашу устраивают мои слова. Он согласен стать морем для меня. Я любуюсь его лицом, открытым взглядом. Расслабившись, думаю о том, как он нежен, и чуток, и предупредителен, я думаю — как с ним легко!

Именно в этот момент Саша и целует меня. Он срывает поцелуй с моих губ. Он похищает этот поцелуй.

Потом очень честно смотрит на меня:

— Хочешь кофе?

Не дожидаясь ответа, он идет к машине. Через минуту возвращается с термосом.

Мы пьем кофе. Мне, кофеманке, кофе из его термоса кажется сейчас самым вкусным на свете.

«Как Саша варит его?»

Или кофе так вкусен на морском берегу, во влажном свежем воздухе, слегка пахнущем йодом?

Потом мы бросаем камушки в волны и до самого рассвета гуляем по берегу.

Я так счастлива…

Раз, звонок… два, звонок… три…

Рано утром возвращаемся в город. Саша подвозит меня до подъезда и, улыбнувшись на прощание, уезжает.

Я стараюсь быть незаметной на улице: в своем вечернем наряде в этот ранний час я выгляжу на тротуаре — как эскимос в Африке. Не гармонирую с окружающей средой (я старательно избегаю самого меткого сравнения, но себе-то могу признаться, что выгляжу сейчас, как девушка самой древней профессии после работы). Не оглядываясь по сторонам, опустив голову и быстро юркнув в подъезд, устало поднимаюсь по лестнице. Рукой придерживаюсь за перила. Они так прохладны. Они меня, утомленную бессонной ночью, освежают. Они мои лучшие друзья.

Тетушка ждет меня у распахнутой двери. Наверное, слышала машину и выглянула в окно.

«Ах, я поздно вспомнила о ней! Уже на рассвете. По дороге обратно. Я нехорошая все же! Заставить так волноваться пожилого человека… Она ведь всерьез считает, что ответственна за меня, — я немного смущена, однако через секунду восстает дух противоречия. — Но могу же я позволить себе раз в сто лет настоящее чувство! Я не хочу отчитываться! Я так устала».

Последние ступеньки преодолеваю едва не со стоном.

На тетушке лица нет.

— Лена, что случилось?..

«Кажется, впервые она назвала меня Леной».

— Все хорошо, тетя.

— Ну как же хорошо? — всплескивает она руками. — Ты не ночевала дома! И я ночь не спала. Уж не знала, что и делать. Бросаться на поиски? Но куда? Куда звонить? В милицию? Дочка, милая, я всю ночь ворочалась. Я вскакивала с постели на каждый скрип тормозов и подходила к окну. Ты меня не жалеешь, старую…

Виновато кивая, прохожу в прихожую:

— Ах, тетя Оля, я так устала — просто нет сил. Потом поговорим. Ладно? Потом…

— Но где ты была? — тетя хлопает дверью, обиженно звякают замки.

— Все хорошо. Потом. Долгий разговор, — у меня сами собой закрываются глаза; давненько (не могу и припомнить — когда) проводила я бессонные ночи.

Тетка не выдерживает:

— Но ты одно скажи: с тобой хоть все нормально? Я имею в виду…

Тетушка замолкает, подыскивает слова.

Я, вредная, жду. Мне даже становится любопытно: слова-то явно не простые. Снимаю туфли.

Будучи не в силах сформулировать вопрос, тетя многозначительно поясняет:

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Не мучься, тетя! Я с ним не спала. Он хороший человек!

Тетя (с видимым облегчением) иронизирует:

— Как будто спят только с плохими.

Я улыбаюсь:

«Действительно! Ляпнула! И это я — литератор!»

Потом рассказываю:

— Мы были на море. Далеко-далеко отсюда… О, это был волшебный сон! Мы бросали камушки в воду…

— Камушки? — у тетки написано на лице, что она мне не очень-то верит.

— Да, камушки. И вообще: вели себя, как примерные школьники. Нечего волноваться.

Я стаскиваю с себя платье и бросаю его на спинку стула. Подхожу к постели и ничком падаю на нее. Все тело от усталости гудит — будто я отработала смену в кузнечном цеху.

Тетушка говорит мне в спину:

— Какая ты все-таки красивая у меня, племянница…

«Слава Богу! Она успокоилась. А мне урок: не забывай про близких, когда тебе хорошо; лучше забывай о них, когда тебе плохо».

Это последняя моя мысль. Отчетливая мысль.

Тетушка любезно накрывает меня прохладным покрывалом, и я проваливаюсь в небытие…

В этом небытии есть море. А главное, будто бы есть Саша. Кто-то говорил, что есть. Я оглядываюсь и не вижу. Но это сон. Мой сон! И в нем будет все, что я захочу. Я страстно хочу, чтобы Саша тут был. А он уже и есть. Только стоит у меня за спиной. Поэтому я не сразу его замечаю. Но вот замечаю наконец… Нечто золотое сверкает в небесах. Может, это знамение, которого я жду. Присматриваюсь. Это падает волос — мой золотой волос. Почему золотой, если я всегда была шатенкой? Оставляю этот вопрос без ответа. И вопрос, и ответ сейчас не так важны. Важно другое: мой золотой волос падает Саше на плечо. Сердце мое замирает. Стряхнет Саша волос или не стряхнет? А он уже взглядывает на волос. Конечно, не заметить его трудно. Он, золотой, блестит ослепительно — так, наверное, блестело перо жар-птицы. Саша осторожно берет его. Но я чувствую, будто он берет меня — за плечо.

И зачем-то трясет…

— Вставай! Уже полдень! Хватит дрыхнуть, красавица.

С невероятным трудом раскрываю глаза.

Тетка, вредина, стоит надо мной. Позади нее окно залито солнцем. Окно сейчас — как теткин нимб. Моя тетка сейчас — богиня, которая так и светится вся.

— О Господи! — сетую я. — Не дала досмотреть…

В левой руке у богини ложка с кашей. Дежурная овсянка. Богиня пробует кашу, задумчиво причмокивает и бодрым голосом произносит:

— Вставай, Аленка! Телефон разрывается. Полдня ничего делать не дает. Вера звонит, твой Саша уже дважды справлялся. Один раз звонил Константин. Очень извинялся. Он что, еще раз приходил?

Мысль возвращается из сна позже меня.

«Вера — душевная подружка. Саша — сердечный дружок. Он — нежный сон мой».

Имя Константина действует на меня пробуждающе. Это имя сейчас — ушат холодной воды.

Я открываю глаза. Тетки в комнате уже нет. Остался только запах каши.

«Константин! Если разобраться, ты хороший парень. Но ты из моего кошмара. Не звони мне, не ходи за мной. Как ты этого не можешь понять! На что надеешься?»

Я иду под душ. Под струями воды совсем оживаю. Становлюсь бодрее, сильнее. И чувствую теперь, что ужасно голодна. Я съем сейчас два… нет, три… пожалуй, четыре бутерброда с колбасой или паштетом и теткину кашу. Я и саму тетку съем, если она не даст мне каши!

Выхожу из ванной, а уж тетушка тянет мне трубку. Кто-то звонит.

— Кто? — шепчу я с замиранием сердца.

— Вера.

«Хорошо, что не Константин! Говорить с ним на голодный желудок… У меня не хватит сил!»

Я беру трубку:

— Алло!

— Ленка! Ну ты даешь! С ума сошла…

Я прямо вижу, как Вера танцует у телефона. Не могу понять, о чем она.

— Почему?

— Ты вчера была на концерте?

— Была, — я в некоторой растерянности.

Я всегда в некоторой растерянности, когда мимо меня проплывает что-то важное.

Вера продолжает:

— А Любашу видела?

— Видела… издалека.

— А что ты ей сказала? — допытывается Вера. — Только говори правду, не увиливай.

— Ничего не говорила. Я же видела ее издалека.

После некоторой паузы Вера объявляет:

— Со вчерашнего вечера она ненавидит тебя. Говорит, что ты строила ее кандидату глазки.

У меня от этих слов темнеет в глазах.

— Но почему?.. — я осекаюсь. Не ожидала, что кто-то проведет запрещенный прием.

«Я же взглянула на него только вскользь. Это он на меня пялился, пока Люба строила глазки Саше. И это, если на то пошло, исключительно мое право — ходить в наступление. — Тут я припоминаю вчерашний вечер, и кое-что для меня проясняется. — Вот, значит, где кроется причина их ссоры! Но разве можно все так переворачивать — по существу перевирать?»

Я сейчас злая… Гнев захлестывает меня. Так и подмывает сказать Вере, что я в гробу видела Любашиного блудоглазого кандидата. Но если я скажу так, то мало что будет отличать меня от Любаши… Почему-то с некоторых пор я не могу позволить себе такой роскоши — доверяться одной, самой прямой извилине и ударять правдой-маткой в лоб, будто молотом. Я уже имела возможность убедиться и на своем опыте, и на опыте своих подруг, что такая тактика ни к чему хорошему не приводит. Никогда ни про кого не надо говорить дурно. Каждый сам заявит о себе, не замедлит. И еще я имела счастье усвоить в своих литературных мытарствах одно важное правило: тебе тревожно — смейся, тебе больно — смейся, ты умираешь уже — смейся…

И я, сжав трубку до побеления пальцев, как можно натуральней смеюсь:

— Верочка! Милочка! Ты же видела Сашу…

— Да, видела.

— Вот сама и суди: зачем мне чей-то кандидат?

— Да, ты права! — соглашается через минуту Вера. — Здесь что-то не так. Не увязывается что-то… Я ведь и кандидата видела… — подруга задумчиво хмыкает. — Впрочем, очень похоже на Любку! Ты же знаешь, она только снаружи красивая. А внутри… Лучше не заглядывать!

— Чужая душа — потемки, — к месту вставляю я.

— Это для тебя она, может, потемки — Любкина душа. А мы-то уж ее высветили за столько лет, — очень невесело смеется Вера.

И кладет трубку.

Я загибаю палец:

— Раз…

Смотрю на телефон, долго смотрю, прямо-таки гипнотизирую его.

— Что ж ты не разрываешься, любезный?

Он и правда звонит.

— Два, — говорю я и беру трубку.

Это Константин (все-таки слышу его на голодный желудок!).

— Алена, ты? — голос его напряжен.

— Я.

— Значит, так, Алена! У нас с тобой, увы, ничего не сложится, потому что я уезжаю.

«Потому что он уезжает, — отмечаю я, — у нас ничего, слава Богу, не сложится».

Навязчивая муха вьется вокруг меня. Я отмахиваюсь и едва не роняю со столика телефон.

— Счастливого пути!

— Ах так! — отчего-то свирепеет на другом конце провода Константин.

— А ты думал, я буду тебя отговаривать: не уезжай, Костя? Не уезжай, ты мой голубчик?

— Не надо меня уговаривать! — фыркает Константин. — Все уже решено! Я еду в Вышний Волочок, буду писать серию очерков… про железную дорогу и про старинные каналы… Вот так!

Он бросает трубку. Может позволить себе.

— Не джентльмен…

Смотрю на телефон и говорю:

— Три.

Жду. Долго жду. Но телефон молчит.

«Где же ты, Саша?»

Не звонит телефон. Тогда я иду на кухню. Так вкусно, так зазывно пахнет каша.

— Что там? — спрашивает тетя.

— Константин. Он дает мне отставку, — улыбаюсь я, — говорит — увы!

Тетя качает головой:

— Не тот это человек! Не спеши сбрасывать со счетов. Завтра же позвонит опять.

После полудня звонит-таки Саша.

— Лена, я весь день на работе. Иначе давно бы уже был у твоих ног.

— И не поспал? — сочувствую я.

«Это моя вина. Думаю только о себе — эгоистка. Тетушка всю ночь переживала. Теперь вот Саша неотдохнувший работает».

Саша на мой вопрос не отвечает. По-моему, он просто не считает необходимым эту тему обсуждать.

После вежливой паузы заговаривает о другом:

— Я сегодня по пути на работу обнаружил маленький китайский ресторанчик. Ты не хотела бы наведаться туда?

— Я?.. — вопрос застает меня врасплох.

Наведаться в какой-нибудь уютный ресторанчик (даже и не китайский) я, конечно же, хотела бы. И времени у меня для этого — хоть отбавляй. Я просто не думала об этом, не подготовилась внутренне.

Несколько секунд готовлюсь. Вот… Я уже готова:

— Саша, я совершенно свободна в ближайшие дни… и вечера. Располагай моим временем.

— Вот и отлично. Значит, я заезжаю за тобой в шесть?

— Да, но как же ты? Уставший…

Саша смеется:

— Не думай об этом. Я заказываю столик на двоих.

— Хорошо, я согласна, если, конечно, нам не подадут там что-нибудь типа засахаренной саранчи или прошлогодних яиц в извести.

— Ты моя Муза, — восклицает Саша. — До встречи.

Впервые за многие годы я не знаю, чем мне до вечера заняться. Впервые так расточительно и легкомысленно трачу время. Хожу из комнаты в комнату, равнодушно поглядываю на книги, перекладываю какие-то вещи с места на место, открываю платяной шкаф, оглядываю платья невидящим взором и обратно закрываю…

«Но почему же легкомысленно? Я думаю о Саше».

Я, в сущности, совсем не знаю его. Он для меня все еще мимолетная встреча. Мы с ним проговорили целую ночь, да все о каких-то пустяках; мы слишком издалека подходили к главному — настолько издалека, что к главному так и не подошли, и я по-прежнему ничего не представляю ясно. «Синяя птица», музыка, сестра, давящая на клавиши старого радиоприемника… Все. Кроме этого, сплошные иллюзии и фантазии, эмоциональные всплески.

Он скрытен или скромен?

Или все же мало времени прошло? Да, всего ведь две встречи, из которых первая — не в счет.

Брожу по комнатам, поминутно взглядываю на часы.

Я активно жду…

«Красный фонарь»

Я и не знала, что в Петербурге есть китайский ресторанчик. Теперь знаю… Какая я наивная! В таком большом городе чего только нет. Найдешь все, что будешь искать. Город на глазах преображается. Заведения всякого рода растут, как грибы после дождя. Какие-то разоряются, какие-то остаются. Множатся вывески, рекламы. «Узбекская кухня», «Восточная кухня», «Карельская кухня», «В Греции все есть»… Бары, рестораны, ночные клубы… Даже с такими названиями, как «Подшофе», «Куртизанка».

Ресторанчик, в который мы заходим, — «Красный фонарь» — китайский, а обслуживание наше. Саша говорит, что только шеф-повар здесь китаец. Этого человека зовут Ли.

Нас встречает официант — высокий худой парень. Странно видеть, как он изображает из себя китайца. Часто кланяется, улыбается. Что поделаешь — экзотический этикет. Правила здесь, как видно, строги. На официанте черные брюки, белая рубашка с короткими рукавами, бабочка.

Официант проводит нас к столику. Саша выбрал столик в углу — очень уютно. Сажусь, чувствую себя, как дома. Это подбавляет мне уверенности.

Все очень любопытно вокруг.

«Какой Саша молодец, что пригласил меня сюда!»

Я осматриваюсь.

Ресторанчик занимает небольшое полуподвальное помещение столиков на пятнадцать. В противоположном от нас углу — за перегородкой кухня. Там, и правда, у раскаленной печи манипулирует сковородками и кастрюльками (некоторые из них необычной формы) китаец — пожилой, среднего роста, лысоватый. Перегородку, вероятно, намеренно сделали из стекла, чтобы всякий любопытствующий мог видеть процесс приготовления пищи. Я согласна: работа мастера — вполне может быть, как спектакль. Стены зала обиты шелком разных оттенков — весьма неярких — от бледно-розового до светло-желтого. Кое-где по шелку вышиты картинки. Жанровые сценки. Слева от меня изображены две девушки, отрезающие своей, почему-то полуобнаженной, подружке косу. Но это я так трактую рисунок. Может быть, одна из них вовсе и не девушка, а монах. Прямо перед собой вижу целое живописное полотно: группа китайцев несет над собой на шестах бумажное чучело дракона и фонарики. Красные фонарики. На фонариках начертаны иероглифы. Справа от меня — искусно вышитая кокосовая пальма. Юноша сидит на пальме и сбрасывает вниз плоды. Девушка ловит их в подол. У нее соблазнительно заголились ножки. Другой юноша осторожно выглядывает из кустов и любуется ножками. Всюду — симпатичные столбики иероглифов. Эти иероглифы, бесспорно, сами по себе произведение искусства, очень украшают картинки. Да, пожалуй, и сам зал. Меня смущает только одно: я не знаю, что здесь написано. Быть может, какая-нибудь скабрезность. Вот тут, например, — у меня над плечом.

Я улыбаюсь этой мысли.

Саша ловит мою улыбку.

— Нравится?

Я киваю:

— Очень.

Мы сидим напротив друг друга. Между нами на столе — целый набор маленьких бутылочек с какими-то приправами. Эти приправы самых неожиданных цветов — ярко-оранжевого, салатового, черного, темно-зеленого…

Официант приносит нам меню.

Саша предупредительно передает меню мне. Я заглядываю в него, но ничего не могу понять. Здесь сплошные: Ху, Хе, Фэй… Каждая запись продублирована иероглифами или всего одним иероглифом.

— Кошмар какой-то! — качаю головой я.

— Что-то не понятно даме? — услужливо склоняется официант.

Саша приходит мне на помощь, берет меню. Ему удается отыскать несколько наименований более-менее понятных. Но он не останавливается на них, обсуждает с официантом другие блюда — какие-то экзотические салаты, что-то из рыбы, крабов. Потом они заговаривают о черепахах. Официант оказывается весьма подкован: он так и сыпет китайскими терминами, он практически говорит по-китайски. Рассказывая о блюдах, официант просто живописует. Но не это удивляет меня, а то что Саша, кажется, понимает его.

Саша хорошо держится: просто, но с достоинством. И в то же время как-то по-свойски с официантом. Они уже почти друзья. Хорошо держаться — это талант Саши.

«Ах, если бы я умела так же сходиться с людьми!»

Пока они разговаривают, я разглядываю публику.

Посетители немногочисленны: три-четыре нары вроде нас и компания коротко остриженных парней. Из фарфоровых чашечек они пьют китайскую водку.

Мое внимание привлекает повар. Он режет зеленый лук. О, это надо видеть! Он не столько режет, сколько рубит. Нож так и мелькает в воздухе. Мелькание образует сверкающую дугу. Несколько секунд — и пучок лука нарезан. Просто удивительно, что рядом не нарезаны пальцы.

У китайца маленькие пухлые ручки, короткие предплечья. Но как же ловки эти руки! У этого Ли есть чему поучиться! Смотреть на его работу — настоящее удовольствие. Он великий мастер. Он один — это и есть целый ресторан. И театр… что-то типа театра одного актера… точнее — одного повара.

Наконец с официантом все обговорено. Он уходит выполнять заказ.

Саша увлеченно рассказывает мне, что из блюд он выбрал. Это несколько салатов, к ним — пшенично-кукурузные лепешки. Основное блюдо — дунганская лапша. И конечно — по чашечке водки.

— Что такое «дунганская»? — интересуюсь я.

— Дунгане — это такая народность. Они живут на северо-западе Китая.

Я удивляюсь этим Сашиным познаниям.

Он объясняет:

— Долг службы. «Синяя птица». Необходимо знать географию, этнографию. Хотя бы немного… — Саша кивает на меню. — Особенности национальной кухни…

Я ухватываюсь за эту тему — за «Синюю птицу». Мне хочется, чтоб Саша немного рассказал о себе. Спрашиваю:

— Много работы?

— Приходится крутиться. Особенно в последние дни. В самый, можно сказать, сезон. Да и последствия кризиса подбавляют проблем, — лицо у Саши становится серьезным (у него мужественное лицо). — Наводим контакты с зарубежными фирмами, ведем переговоры с «Air India». Банки, счета, факсы… Но это все не очень интересно.

Я возражаю:

— Все интересно, что касается тебя.

— Вот как! Мне это приятно.

Официант приносит салаты, фарфоровые чашки. Ставит посреди стола статуэтку медведя-панды.

— Какой забавный мишка! — не удерживаюсь я от восклицания. И тяну к нему руки. А он как бы тянет лапы ко мне.

Официант опережает меня:

— Осторожно…

Он поднимает мишку и слегка наклоняет его над чашечкой. Из раскрытой пасти медведя вытекает тонкая струйка водки.

— Великолепно! — восхищается Саша.

Довольный нашей реакцией, официант уходит.

Мы выпиваем водку. Кажется, в Китае ее делают из риса. Вкус явно не пшеничный.

Впрочем, я не специалист.

Через несколько секунд я ощущаю, как огонь пробегает у меня по пищеводу и сразу растекается по желудку. Дыхание перехватывает. Слезы вот-вот брызнут из глаз. Я подхватываю вилкой чуть-чуть салата из ближайшей тарелки и закусываю… с поспешностью жую…

Боже мой! Во рту начинает полыхать во сто крат сильнее, чем от водки. Это же не салат, а… а… Огонь.

Саша смеется, глядя на меня. Он уже тоже хватанул этого салата. Я перевожу наконец дух. Из другой тарелки пробую осторожно: сначала маленький-маленький — почти микроскопический — кусочек. Это блюдо тоже острое, но не особо. Его можно назвать пряным. За него я и принимаюсь. Потом пробую третье. Тоже съедобно. Более того, очень ароматно. Приятный нежный вкус.

Я не спрашиваю, как эти изыски называются по-китайски. Все равно не запомню.

И не спрашиваю — из чего? Говорят, в китайских ресторанах лучше не проявлять повышенного любопытства — пропадет аппетит.

Теперь Саша сам «опрокидывает» медведя. Пока он это делает, пытаюсь решить неразрешимую загадку природы. Медведь-панда какой — белый с черными пятнами или черный с белыми пятнами?

«Кажется, я уже готова!»

Одно ясно: медведь симпатичный, очень, очень симпатичный. Совсем, как Саша…

Вторая порция водки проходит легче.

Мне вдруг делается хорошо-хорошо. Так уютно, как не бывало никогда! И попробовать хочется все-все!

«Какой все же милый этот Саша! Как здорово, что он нашел в Петербурге китайский ресторанчик».

Вижу — что-то дымящееся движется к нам. Сначала не могу понять — что. Потом в облаке пара я угадываю официанта. Тот несет нам на подносе две порции лапши.

И вот тарелки на столе. Мы с Сашей глядим друг на друга сквозь клубы пара. Я заглядываю в тарелку.

Белая-белая, непривычно тонкая лапша. В ней — мелко нарезанное вареное мясо. Все залито красноватым от томата бульоном. Много лука.

Непередаваемо вкусно!

Некоторое время нам не до разговоров. После чудесных «излияний панды» аппетит у нас просто зверский.

Наконец, немного насытившись, я возвращаюсь к теме:

— Значит, банки, счета и факсы — это не очень интересно? Хорошо… А дом?

— Дом?

— В смысле — жилье.

— Ах, это! — Саша промакивает салфеткой губы. — Дома у меня нет. Есть квартира в Питере. Небольшая по нынешним меркам — комнат пять.

— Конечно, на Невском?

— На Невском, — Саша поднимает на меня удивленные глаза. — Откуда ты узнала?

— Вычислила вот! — припоминаю его же фразочку. — Выходит, Саша, ты из «новых русских»?

— Ни в коем случае! — протестует он. — Я не из «новых», но и не из «старых». Предпочитаю — где-то посередке. И всем того желаю.

Не очень ловко я наматываю на вилку лапшу. У Саши это получается лучше. Но — ничего, у меня есть время. К тому же я всегда была способной ученицей.

Приятно кружится голова. Я изрядно захмелела.

— Хотелось бы знать, что такое — посередке.

Саша понимает это по-своему:

— В таком случае, мне следует пригласить тебя к себе. Например, завтра. Подходит?

— Завтра, — с улыбкой киваю я.

— Но не пугаться, чур! — предупреждает Саша. — Я только пару дней как закончил ремонт. И у меня некоторый беспорядок. Впрочем, я уже сегодня выброшу кое-что… — он на секунду задумывается. — Тебе понравится у меня, Лена.

— Понравится, — я киваю, смотрю на панду.

Саша ловит мой взгляд:

— Еще? — и берет медведя.

Я отказываюсь. Мне и так совсем хорошо.

Саша выливает себе остатки, выпивает, закусывает «огненным» салатом.

Тут я вспоминаю, что он за рулем.

— А машина?

— Доедем как-нибудь, потихоньку, — глаза Саши становятся лукавыми; через минуту он успокаивает меня: — Машину уже отогнали. Я попросил Николая Ивановича, официанта, и он послал человека. У них есть такой вид услуг. А домой я отвезу тебя на такси.

«Какая я невнимательная! — корю себя. — Пока разглядывала картинки и иероглифы, он, оказывается, успел договориться насчет машины».

И верно, минут через пять Николай Иванович приносит Саше ключи.

Саша отлично понимает, что мне интересно побольше узнать о нем. И рассказывает:

— Закончил политех, направили работать на завод. Работал… Как и все, влачил жалкое существование. Вспомнить смешно: собирал деньги на кожаное пальто. Был предел мечтаний… А тут — перестройка! Новые дела, неожиданные перспективы. Знакомые ребята стали искать брод в этой мутной воде. И что удивительно — нашли. Позвали меня за собой. Дальше — больше. Дело наше заладилось. Случаются, конечно, трудности. Но как без них? Выживаем… И вот я встретил тебя! — неожиданно на высокой ноте заканчивает он.

— И мы сидим здесь! — подхватываю я.

— И нам хорошо. Во всяком случае — мне, — поправляется Саша.

— И мне… Масса впечатлений.

Я смотрю, как Ли делает лапшу. У него всякие приспособления. И фантастическая сноровка! Ли вскидывает правую руку, и лапша вытягивается за ней — тонкие-тонкие и очень длинные белые нити. Они у него почему-то не склеиваются и не рвутся. Я бы так не смогла! Вокруг Ли все работает: крутится какой-то барабан, негромко урчит мясорубка, поворачивается блюдо в печи СВЧ…

Зачарованная, смотрю на работу повара.

Ли замечает мой интерес. Вежливо кивает мне, улыбается. Глаза его теперь — совсем щелочки. Взгляд внимательный, цепкий. Я бы даже сказала — изучающий. Между тем руки Ли продолжают работу. Это уже даже не сноровка, а автоматизм! Работающим Ли можно залюбоваться. Он без видимых усилий везде успевает: и готовить лапшу, и поворачивать сковородки, и управлять своими агрегатами, и — вот… даже улыбнуться клиентке…

Расслабившись, откинувшись на спинки стульев, мы с Сашей болтаем о всяких пустяках. Вернее — это я болтаю, а Саша слушает. Я с первой нашей встречи заметила, что каждое Сашино слово значительно. Хорошая мужская черта. Это я так думаю, что хорошая. Кто-то другой, может, думает иначе. Я не люблю пустословов. Мужчина-сорока — это смешно! А каждое Сашино слово — на месте. Вот бы кому романы писать. И подметить может точно. Как он выразился? В перестройке, в этой мутной воде искать брод? Коротко и ясно. Емко — говорят иногда литераторы.

К столику подходит Николай Иванович (почему здесь принято называть официанта по имени-отчеству?) с бумажным пакетом в руках. Мой взор несколько рассеян. Я опять поглядываю на картинки, пытаюсь сосредоточиться на том, как искусно вышиты по шелку заросли бамбука.

Но официант обращается ко мне:

— От хозяина заведения подарок даме. Ли говорит, что дама очень красива. Ли говорит, у него есть любимая кукла; она сделана будто с нас. Ли потрясен и очарован. Он дарит вам эту куклу.

Официант протягивает мне пакет. Я растрогана до глубины души.

Так же и Саша.

Достаю из пакета куклу. Она, и правда, очень похожа на меня: шатенка с серыми глазами. На ней свадебное платье, фата. Под фатой личико куклы — как живое. Щечки румяные, лобик блестит. На пояске — традиционный золотистый ярлычок «Made in China».

Я благодарно смотрю за перегородку.

Ли улыбается; прижав руку к сердцу, слегка кланяется мне. Кровь бросается мне в лицо. Удивляюсь себе. Я сейчас опять маленькая девочка и несказанно рада подарку. Роскошному подарку. Весь мир в эту минуту сосредоточился для меня на прекрасной кукле.

«Ах, как мало нужно женщине!»

Мудрый… мудрый Ли знает, что дарить дамам.

Скоро Саша рассчитывается с официантом. Я замечаю — долларами. Я замечаю больше — у него в бумажнике куча долларов. Их так много, что мне в голову приходит мысль: «Его «Синюю птицу» следует переименовать в «Зеленую». Пожалуй, на секунду мне становится даже страшно, что у Саши так много денег. Но я стараюсь владеть собой.

Официант тоже владеет собой. Хотя мне кажется, он сейчас несколько напряжен. Саша не скупится, щедро дает на чай — я вижу это по реакции официанта.

Уходя, я благодарно улыбаюсь Ли.

Слайды до утра

Я сегодня с утра любуюсь куклой. Проснувшись, долго лежу и смотрю на нее. Она украсила мою комнату, оживила ее. Она и меня одарила частичкой красоты. Эта кукла меня осветила и как бы наполнила гармонией. Она — настоящая звезда. От нее, от свадебного платья исходит свет. Волшебный… Он заливает мою комнату, заливает мои мысли. Мне светло и покойно. Я счастлива сегодня с утра.

А еще у меня сегодня визит к Саше.

Удивительно это все! Я знаю его от силы три дня, а он уже вошел в мою жизнь и так много места занял в моих мыслях. Кажется, не думай я сейчас о Саше — и в голове моей станет пусто. Да, все мои мысли о нем! Если б мне сейчас писать, то и все написанное было бы о нем же. Над чем-то отвлеченным — на заказ — я не смогла бы работать.

Невероятно. У меня ощущение, будто я знакома с ним много лет, будто я хорошо знаю его. Я даже могу мысленно с ним разговаривать и почти не сомневаюсь, что, говори мы наяву, ответы его весьма походили бы на те, какие я вкладываю в его уста в своих внутренних диалогах. С Константином совсем наоборот: я знакома с ним много лет, но у меня ощущение, что совсем не знаю его. Про Константина мне и думать не хочется, а если я сейчас и вспоминаю о нем, то только потому, что надо же кем-то оттенить Сашу.

Жизнь — загадка. Судьба моя — загадка. Может, когда-нибудь в прошлой жизни я встречалась с Сашей, может, был он муж мне? Может, мы с ним притерлись друг к другу еще лет четыреста-пятьсот назад, и поэтому нам так легко общаться? Только гипотетически я могу ответить на эти вопросы. Однако с каждым днем все крепнет во мне убеждение, что встретились мы не случайно.

Прекрасная кукла-невеста согласна со мной. Рядом с ней улыбается Эрика.

«Интересно, почему Эрика не ревнует? Ведь подружек ревнуют. А может, увидев прекрасную незнакомку, Эрика смирилась с ее присутствием? Сразу разглядела в ней звезду? Над этим стоит подумать».

А еще мне следует сегодня крепко подумать над тем, что купить Саше. Ведь я впервые прихожу в его дом. В таких случаях полагается подарок.

Я закрываю глаза и мысленно иду по магазинам.

«Что-то из одежды? Нет… Из мужской парфюмерии? Тоже — мысль не из блестящих. Нужно что-нибудь для дома… Статуэтку? Нет! Сто лет, как вышло из моды. Картину? Не знаю интерьер. А дорогую картину, под которую создают интерьер, я не могу себе позволить купить. Не хватит у меня денег на Коро, Дега или Ван Гога…»

Наконец меня осеняет:

«Глупая я, глупая! Можно же ему книгу подписать. Или сразу две… Нет, две — нескромно. Полное собрание собственных сочинений никто не дарит (разве что очень известный писатель — Президенту). Я одну подпишу — про балерину-отравительницу. Только нужно выверить текст».

Еще некоторое время я провожу в постели, придумывая, что написать Саше. Хочется что-нибудь эдакое… Не ординарное. С глубоким подтекстом — чтобы приятное читалось между строк. Или аллегорическое — с радужной перспективой на будущее. Его будущее и мое… Однако ничего оригинального в голову мне не приходит, сколько я ни бьюсь.

В конце концов останавливаюсь на простом, можно даже сказать гениальном: «Саше от Лены».

Протягиваю руку, беру с полки экземпляр, с другой полки — старенький «Паркер». Я подписываю только им. Открываю книгу. При этом приятно потрескивает переплет. Делаю надпись — покрупней, поразмашистей. С минуту рассматриваю то, что у меня получилось. Склоняю голову то к левому, то к правому плечу.

«Очень емко! Я тоже умею ценить слова. И всегда помню: все, что мы говорим, записывается на Небесах… и однажды зачтется, перечтется… Знай наших!»

Потом гляжу на будильник:

«Боже! Уже одиннадцатый час. Здорова же ты поспать, бабочка!»

Вскакиваю и несусь в душ. Стою под упругими теплыми струями. И опять пою песню, слова и мелодию которой придумываю на ходу. Мне нравится моя песня. Она про куклу, которую подарил мне китаец Ли. Не случайно эта кукла в свадебном наряде. Как она прекрасна! Наверное, и я буду так же прекрасна в свадебном платье, ибо кукла очень похожа на меня. Не трудно догадаться: мудрый, проницательный Ли — это вовсе и не Ли; это добрый волшебник, знающий наперед мою судьбу. Ах, очень вовремя он сделал подарок! Его подарок — это мой путь…

Песня в таком духе могла бы продолжаться бесконечно, как бесконечно тянется песнь бедуина, пересекающего Сахару… Жует жвачку верблюд, плещется вода во фляжке… Нет, не во фляжке. Я не сразу освобождаюсь от этого наваждения. Сквозь плеск воды я слышу звонок телефона.

— Тетя! Телефон! — кричу я.

Но телефон все не умолкает.

Видно, тетушки нет дома.

Выбегаю в чем есть в прихожую, оставляя после себя мокрые следы тридцать шестого размера. Ничего ножка! Не маленькая. Но и не большая.

Поднимаю трубку. Это Саша. Он говорит, что заедет за мной в шесть. Какой он умница! Он предсказуем. На него можно опереться в жизни…

Так я думаю и гляжу на себя в зеркало.

Саша прощается, я кладу трубку. Но уж в ванную возвращаться не спешу. Вижу себя в полный рост. Я впервые вижу себя, обнаженную, в полный рост. Поражаюсь этому факту: «Какая я дикая!» Почему раньше мне не пришла в голову такая простая мысль — посмотреть на себя…

А ведь есть на что посмотреть.

Я поворачиваюсь одним боком, другим. Провожу рукой от бедра выше, глажу живот, чуть приподнимаю рукой грудь и разглядываю сосок, губки вытягиваются в голливудской улыбке — слегка приоткрыв зубки.

«Весьма недурна! — оцениваю я, хотя настроена критически. — Прямо невеста! А слово-то какое! Не-вес-та… Даже замирает сердце! Не-вес-та… Для него — для Саши. Только для него! О Господи! А если бы я его не встретила… то есть не вывалилась бы на него?»

Тут резко звонит телефон, от чего я вздрагиваю.

«Видно, Саша забыл еще что-то сказать».

Поднимаю трубку, искоса смотрясь в зеркало, еще по инерции любуясь своей наготой:

— Да, Саша!..

— Саша? Какой Саша?!

«Это Константин».

У меня от неожиданности обмирает сердце.

Константин несколько секунд молчит. Соображает. Потом восклицает чуть не радостно, но я понимаю, что это отнюдь не радость, а предел возмущения:

— Ах, Саша?!. Теперь я понимаю, почему меня вышвырнули! Это значит — за ненадобностью.

Я вздыхаю:

— Ты себя послушай, Константин! Что ты говоришь! Никто тебя не вышвыривал. Ты сам ушел и притом хлопнул дверью. Дважды.

— Вышвырнули, вышвырнули! — настаивает Константин; он даже, кажется, получает удовольствие от собственного унижения; он смакует унижение. — Несколько лет ходил — все нормально было. Цветочки принимали, разговаривали, чаи распивали, едали торты… А как появился какой-то Саша, так меня тут же и вышвырнули. Выбросили стоптанные туфли за ненадобностью. Разве это по-человечески? — он делает паузу и обиженно дышит в трубку. — Коли не пришелся ко двору, так бы сразу и говорили — в самом начале. А то придерживали на всякий случай: если лучше не найдем, так хоть с Константином останемся. И вдруг какой-то Саша выискался! И меня, Константина, — побоку? Поманил крылышками журавль в небе. Просчитаешься, дорогуша, пожалеешь. Улетит журавль. А синица не вернется…

Пыл его несколько угас.

— Какое расточительство! — удрученно говорю я.

— Что за расточительство? — взвизгивает Константин.

— Слишком много слов…

— И вот еще дурацкая манера! — напирает он. — Говорить непонятно. Думаешь, это литературно? Говорить надо ясно. Без загадок и крючков. Чтобы было понятно самой пустоголовой хозяйке…

— Домохозяйке, — подсказываю я.

— Вот именно!

Я не выдерживаю, мне становится слишком прохладно — торчать столько времени в прихожей нагишом:

— Послушай меня, Константин! Твоя беда в том, что ты не любишь людей. И вообще! Ты уехал в Вышний Волочок. Все. Тебя нет в Питере.

— Я еще не уехал! — вставляет он. — Но уже на грани! Я уеду, и ты будешь жалеть. Попомни мои слова. Ты будешь звать меня, искать; ты будешь утирать слезы. Но уйдет твой поезд… И останется только дым…

Я не могу ругаться с ним. Я вообще ни с кем не могу ругаться. Я от природы неругливый человек. Поэтому тихо кладу трубку на рычаги и возвращаюсь в ванную.

Но у меня после этого разговора еще долго звенит в ушах. Я забыла, что напевала несколько минут назад.

День мой проходит серенько. Возникают кое-какие мысли. Общего характера — ни к чему конкретному не привязанные. Знаю, что в будущем они могут мне пригодиться. Тогда я подхожу к Эрике и делюсь с ней этими мыслями. В день я делаю к Эрике несколько подходов.

Мы с ней опять подружки. Я не могу долго сидеть без дела. Это, наверное, мое спасение в жизни и это же — мое проклятие. Подбираю и третий листок для трилистника: в этом и моя независимость.

— Слышишь, Эрика! Хочешь быть независимой, стань творцом. И работай, работай…

Я опять выдала нечто гениальное. Обдумываю этот афоризм и открываю в нем глубокий смысл — значительно глубже, чем мне представлялось сначала.

Так коротаю время…

Саша точен, как часы. По радио прозвучали позывные «Маяка», под окном хлопнула дверца машины.

Через минуту я распахиваю дверь, и на меня обрушивается лавина роз. Гипербола, конечно. Просто Саша входит с таким большим букетом, что одна протискивается в дверь. Я в жизни не видела таких букетов. Саша скупил у какой-то цветочницы весь ее товар.

И тетушка, разумеется, тут как тут.

Тетушка безумно рада за меня… за нас. И в то же время близка к истерике. Тратить столько денег на цветы!.. Это ж сколько овсянки и перловки можно было купить!

Розы свежи, благоухающи, прохладны. На бутонах искрятся капельки воды.

Саша говорит, что в этом букете не хватает только одной розы — самой красивой, нежной, желанной — меня.

Понятное дело, он попадает прямо в сердце. Даже в два. Мне и тетушке (хотя тетушку в букет не зовет).

Мы заваливаем тетю цветами и уезжаем.

Саша так и сияет. Свежевыбрит, пострижен, наряден. Легкая летняя курточка стального цвета ему очень к лицу. Я смотрю на него; я слепну, будто смотрю на солнце…

Улицы, переулки, перекрестки мелькают за окном. Старинный красивый город. Но я его не вижу.

Я Сашу вижу.

Он смеется:

— Хороший знак! У нас «зеленая улица».

— Как «зеленая»?

— Ни на одном светофоре не остановились, — поясняет он. — Иногда случается так…

Я киваю. Помнится, мне хотелось знамений. «Зеленая улица» хорошее знамение. Но мне его недостаточно. Мне хотелось бы что-нибудь с небес, от Бога-Отца.

Наклоняюсь к стеклу, взглядываю на небо. Оно затянуто сегодня тучами. Там, наверху, сегодня не до меня. И даже не до Петербурга. Но нет! Вдруг вижу прореху меж туч. Все светлее-светлее прореха… В радостном предчувствии сильнее бьется мое сердце. Еще несколько секунд — и прорывается яркий солнечный луч. Он падает на город, на капот автомобиля и на меня, взволнованную…

— О Отец! — шепчу я.

И ликует мое сердце.

Мы мчимся по Невскому проспекту, пересекаем Мойку. Вот остается позади великолепный Строгановский дворец, проезжаем дом компании «Зингер», еще метров сто и за перекрестком сворачиваем во дворы; через пять минут мы на месте. Саша припарковывается возле какого-то уютного скверика и глушит двигатель.

Поднимаемся по лестнице на третий этаж.

Это старый-старый дом. Он, конечно же, достопримечательность — из тех, возле которых приостанавливаются автобусы с туристами. Это дом со своим лицом. Вероятно, это лицо можно встретить на многих открытках. Мемориальные доски теснятся на стенах у подъезда. Здесь жили и творили какие-то знаменитости. В подъезде — просторный холл. Лестницы широки. Это не дом — это дворец.

Саша отпирает дверь квартиры, пропускает меня вперед.

Сразу слышу запах лака. Саша включает в прихожей свет.

Я зажмуриваюсь. Здесь все сияет — как и сам хозяин, пожалуй. Паркет блестит в свете люминесцентных ламп, будто залит водой. Три стены забраны светлыми панелями из карельской березы, задрапированы бежевым бархатом, а четвертая — сплошное зеркало. Я смотрю на себя, я такая маленькая в этом зеркале. Как в детстве, в храме.

Мне кажется, что квартира пуста. Я сужу по прихожей, в которой — как в доме у средневекового японца. Но ошибаюсь. Саша ведет меня по комнатам. Всюду новая, очень дорогая мебель. Резной дуб, ясень, натуральная кожа, бронза… Это безумство какое-то, фонтан роскоши. Это мир — совершенно не знакомый мне, фантастический, идеальный, сошедший с разворота какого-нибудь западного каталога, — мир, который потрясает меня; мир, в котором хочется остаться…

— Это зал! — толкает Саша двери. — Это кабинет! Вот здесь, взгляни — столовая…

Он ведет меня за руку по длинному коридору; совсем как маленькую девочку. Он показывает квартиру с таким видом, будто ремонтировал ее именно для меня. Я широко раскрытыми глазами гляжу по сторонам и боюсь поскользнуться. В комнатах очень светло: окна — под потолок.

— Это — спальня, — останавливается Саша.

Я смотрю на… (нет, это нельзя назвать кроватью!)… ложе, которое занимает полкомнаты. Даже и ложе — не совсем точное определение. Скорее это подиум. Подиум Морфея. И любви…

— Красиво? — спрашивает Саша.

Я киваю. Я хочу спрятать лицо, которое начинает предательски румяниться.

Отворачиваюсь, тихо отворяю пятую дверь:

— А здесь?

Вижу, комната пуста.

Бросаю на Сашу удивленный взгляд.

Он таинственно улыбается:

— Здесь планируется детская.

Все же я смущена. Саша так смотрит на меня! Он на меня еще так не смотрел! Ей-богу, как на невесту. Столько тепла в его глазах.

Я делаю в детскую совсем маленький шажок. Здесь, хоть и пусто сейчас, однако, невероятно уютно. Не пойму, почему. Может, очень удачно подобраны обои, может, влияет вид из окна — вид на дворик. А может, комната просто обласкана взглядом… чьим?

Я оглядываюсь на Сашу:

— Ты любишь детей?

— Это у нас взаимно.

Мимоходом Саша показывает еще кухню и ванную. Там такой блеск, что я даже начинаю чувствовать некое утомление — это от избытка впечатлений. Кухня — сплошные мрамор и никель, все бело; и агрегаты — от мала до велика… от французского тостера до шведского холодильника. В ванной — наоборот, ты будто оказываешься в чашке с черным кофе. Я, как, пожалуй, и всякая женщина, очень неравнодушна к этому немаловажному помещению. И мне невероятно любопытно, как бы я, такая беленькая, выглядела в темно-коричневой ванне.

Туалет мы, не сговариваясь, игнорируем. Но я уверена, что и там блеск.

По весьма понятным причинам меня тянет в кабинет.

Едва войдя в него, я отхожу от Саши и прилипаю к книгам. Прилипаю надолго, ибо книг много. Я хочу их все посмотреть, пощупать; хочу ими подышать. Я хочу яснее представить внутренний мир Саши.

Саша, пользуясь тем, что внимание мое переключилось па его библиотеку, тихо удаляется на кухню. Я слышу краем уха, как начинают позвякивать тарелки, как хлопает дверца холодильника, нежно позванивает хрусталь. Потом с кухни приходят запахи чего-то вкусненького…

Включается музыка.

«Бахиана»?.. Как он узнал? Не может же человек быть настолько проницательным.

Просто совпадение!

А может, и не просто… Я сегодня во все склонна поверить, поскольку начинаю привыкать к маленьким чудесам, которые творит Саша.

Из кухни доносится едва различимый щелчок, и музыка начинает звучать в кабинете. Где-то среди книг хитро спрятаны динамики. «Бахиана» мягко окутывает меня. Ни о чем не думая, я с минуту смотрю в окно. Смотрю на небо, затянутое тучами, на купола какой-то церкви, блистающие сусальным золотом над серыми крышами домов.

Как красиво! Пасмурное небо ничуть не хуже безоблачного. Небо и музыка сейчас соединились во мне. Вот и заработала мысль. Красота всегда действует на меня вдохновляюще! Вечное небо, вечная музыка. Я чувствую их, я понимаю их вечность. Понимание мое оставляет мне надежду, что и душа у меня — вечная.

Открываю сумочку, достаю блокнот и старенький «Паркер», наскоро записываю сие размышление. Потом я вставлю его куда-нибудь.

Звучит уже другая музыка. Она не так хороша и не волнует меня. Я опять обращаюсь взором к книгам. Беру Гегеля наугад, нахожу в томике закладки.

«С Сашей можно говорить о философии. Не слабо!»

Снимаю роскошного с золотым тиснением Карамзина. И опять обнаруживаю закладки.

«Знание истории — еще одна грань. Неплохо для инженера из «Синей птицы»! Прелюбопытный вырисовывается образ».

Но я поймаю его, отыщу пробелы.

«Вон красавица стоит. Наверняка целомудренна!»

Вытаскиваю из темного уголка «Вокальные жанры эпохи Возрождения».

Восторженно шепчу:

— Уж эта книжечка не для чтения на сон грядущий!

Раскрываю ее, где раскрывается. А раскрывается на четырнадцатой странице. «Месса» — название главы. У меня начинают подрагивать руки: почти в каждом абзаце что-то аккуратно отчеркнуто карандашом.

Все, я сломлена. Он меня убедил. Он — супер…

Я сажусь в глубокое прохладное кресло и просто сижу, осматриваюсь в кабинете.

Саша еще некоторое время проводит на кухне, потом зовет меня в зал, к бару; просит выбрать что-нибудь на мой вкус. Выбор большой: ликеры, коньяки, водки, вина… И все такое красивое. Наклейки можно коллекционировать.

Я не теряюсь. Мне бросается в глаза знакомое название:

— Вот это, пожалуй, — токайское. С мускатом.

Саша подхватывает бутылку и, на ходу протирая ее полотенцем, уносит в столовую.

Через минуту приглашает меня.

Я замираю в дверях…

Стол сервирован хоть и быстро, но мастерски. Нежнейших тонов фарфор, изящнейших форм серебро, закуски изысканные… Все продумано до мелочей, все на своих местах. Чувствуется, что Саша готовился заранее и основательно. Меня несказанно радует, что он придает моему визиту такое большое значение.

Сажусь за стол.

Саша наливает вино. Бутылку он держит высоко. Вино льется, шумит, искрится. И благоухает.

— За нашу встречу! — провозглашает Саша вечный тост.

Я смеюсь:

— Встреча была — что надо!.. — задумываюсь на секунду. — Это мне сейчас смешно. А тогда было не до смеха! Ты только представь, Саша: подхожу к выходу, думаю о чем-то, вдруг автобус дергает… Я даже не успеваю ничего сообразить, как уже лечу. Последняя мысль ужасает: все, это конец, как минимум, койка в травматологическом… И вдруг меня подхватывают чьи-то руки!..

Саша тоже смеется:

— А ты представь меня: стою, скучаю на остановке — автобуса никак не дождусь, кляну себя, что не взял машину, и внезапно на меня с небес падает… красавица. Что это? Откуда? Вот так подарок!

— Так уж и красавица, — с сомнением говорю я.

Саша становится притворно строг:

— А ты в прихожей видела зеркало? Сходи и посмотрись…

— Я в том зеркале увидела принца.

Саша, который так внимателен к каждому моему слову, эти пропускает мимо ушей.

Мы выпиваем вино.

— А что с той рубашкой? — спрашиваю я.

— С какой?

— Цвета хаки… С моими губами. Она отстиралась?

— Бесценная рубашка! — уходит от ответа Саша.

— И все-таки! — настаиваю я.

Любопытство меня так и разбирает: кто стирает ему рубашки? Ловлю себя на том, что это не просто любопытство. Скорее: далеко идущий интерес.

Саша молча выходит из-за стола, оставляет меня на пару минут одну в столовой. Возвращается он с рубашкой. Она чиста, выглажена, она на персональных плечиках. Мои губы — на прежнем месте.

— Но они там! — восклицаю.

Саша смотрит на меня укоризненно:

— Лена, милая! Как ты можешь? Это же музейный экземпляр, — он поворачивает рубашку и так и эдак. — Хорошо, если тебя не устраивает музейный экземпляр, давай будем рассматривать это как поп-арт… Чуть попозже я выберу время и закажу для рубашки соответствующее обрамление. Я возьму ее под стекло… — глаза у Саши сейчас насмешливые. — Нет, Елена, все же это не поп-арт! Это реликвия. Или хоругвь! Именно! Наша хоругвь… С этой хоругвью мы пойдем по жизни вместе. Как тебе такая мысль?

Я становлюсь серьезней:

— Может быть, мне постирать ее сейчас?

— Ни в коем случае! От греха подальше я спрячу ее, — и быстро уносит рубашку.

Пока его нет, я думаю о том, что разговор наш неожиданно затронул весьма важную тему.

«Это он сильно сказанул насчет хоругви! Случайно сказалось или Саша хотел сказать? Надо думать — второе. Хочется думать так… Саша знает цену словам».

Саша возвращается, поглядывает на меня нежно и одновременно серьезно. Наливает еще по чуть-чуть вина.

«Оно очень вкусное!» — мимоходом отмечаю я.

Меня тут полностью захватывает мысль: отчего Саша стал вдруг серьезен.

Он говорит:

— Ты должна знать, Лена…

— Что? — не выдерживаю я; сердце мое так и подпрыгивает.

— Есть серьезный разговор…

«Не тяни же, Саша! Ну пожалей меня. Еще минута, и я грохнусь в обморок!»

— Такое дело…

— Да, — в голове у меня отчего-то зашумело; может, это вино?

«Вино… У меня, кажется, налито вино…»

Чтобы скрыть свою все возрастающую тревогу, выпиваю налитое мне вино. Медленно-медленно… Просто я закрываю бокалом лицо, которое, вероятно, побледнело.

Саша бросает за окно грустный взгляд:

— Дело в том, что мне предстоит длительная поездка. Недели на две, а то и на месяц.

Я вздыхаю облегченно. Голова кружится. Я думала, он выдаст сейчас, что женат и у него четверо детей.

Ставлю бокал на стол, улыбаюсь:

— Не беда! Время быстро пролетит.

Саша не согласен со мной:

— Иногда время замедляет ход. Конечно, это зависит от человека. Если сильно чего-то ждешь — никак не дождешься.

— Тогда надо отвлечься. Например, — на работу, — с удовольствием принимаюсь за еду.

Мне нравится, как Саша готовит. Но я не сосредотачиваюсь на этом, меня сейчас сильно занимает разговор.

Саша продолжает:

— Все равно — подсознательно ждешь. От этого — от себя — никуда не уйти.

Мне тоже не хотелось бы расставаться; но бодрюсь:

— А едешь завтра?.. послезавтра?..

— Через три дня, — вздыхает Саша, глаза его печальны. — Ты пойми меня правильно. Мне сейчас совсем не важно, что я для тебя. Мне куда важнее, что для меня ты. Оставайся ко мне равнодушной — и это дела не изменит…

— Равнодушной? Нет…

— Извини, я, может, не совсем то говорю, что хочу. Понимаешь, я едва нашел тебя и боюсь потерять.

— Время быстро пролетит, — повторяю я.

Саша грустно шутит:

— Пока меня здесь нет, не езди, пожалуйста, в автобусах.

— Не буду! — обещаю я.

Я совсем не ожидала, что Саша, у которого такое уверенное лицо, такие сильные руки, может так внезапно загрустить. Что это? Ужели я так много значу для него?..

Играет музыка. Один из шлягеров Элтона Джона. Тот, что из мультика.

Саша вдруг замирает с вилкой в руке. Лицо его светлеет. Грусти в глазах — как ни бывало!

— Послушай, Лена! Мой дорогой друг. А поехали-ка со мной!

— Куда? — я вскидываю на него глаза, оглушенная неожиданным предложением.

— В Индию! — его лицо сияет.

— Но это же так далеко! — срывается у меня с губ; а внутренне ругаю себя: ответик — глупее не придумаешь, нечто в духе Константина.

Саша между тем поясняет:

— Понимаешь, я еду в Индию. По делам фирмы. Мы еще не решили, что это будет: или дочерняя фирма, или новый восточный маршрут… В любом случае, ехать нужно. Вот я и еду как зам главы фирмы наводить контакты, решать вопросы на месте. В Индии очень развит туристический бизнес. Интересная страна, а мы до сих пор обходили ее вниманием. Наши все ехали в Японию или Корею…

Моя первая реакция, видно, отражается у меня на лице:

«Так, с бухты-барахты сорваться в Индию? На край земли? Я не готова к этому. Я не знаю, что там носят… И носят ли вообще что-нибудь? Там такая жара! Мои знания языка (английского) весьма посредственны. Я буду совсем беспомощна в этой стране».

Саша, потянувшись через стол, берет меня за руку:

— Лена, соглашайся. Это ведь так просто!

Последующая реакция иная:

«А почему бы и нет! Чего мне бояться? Жары индийской? Куплю себе шорты и белую маечку. Мне нечего прятать, мне, даже наоборот… есть что показать. И поеду я не с чужим человеком: мы четыре уж дня как знакомы!»

— Решайся, Лена.

«Но в качестве кого?»

— А в качестве кого я поеду?

— Как кого? — улыбается Саша. — Разве это проблема?

Я пожимаю плечами:

— Ну не в этом, конечно, проблема. Я вижу, кому можно доверять… доверяться… А в том… — подбираю слова. — Документы там разные… в гостиницу не поселят…

Я растерянно лепечу все это, а в голове у меня настойчивей крутится мысль:

«Ты совсем дремучая! Ты настоящая закомплексованная руссо туристо, будто вызревшая за железным занавесом! Сколько уж лет демократии!»

Примерно это же говорит мне Саша:

— Лена, не волнуйся: в Индии давно капитализм. А индусы — разумные люди. Деньги у них могут все, а клиент всегда прав. Остальное я беру на себя: я имею в виду оформление документов, визу и прочее. Фирма сделает все в два счета.

— И все же! — я опускаю глаза. — В качестве кого мне ехать?

Саша наконец понимает меня:

— Нет, не в качестве секс-сопровождения. А в качестве себя. Я приглашаю. Для меня это очень важно.

— А почему бы и нет! — пожимаю плечами. — В Индию так в Индию. Я не побоюсь!

Саша совершенно преображается. Кажется, у него вырастают могучие крылья за спиной. Кажется, он сейчас песню запоет, он подхватит меня сильными руками и вихрем закружит по комнате…

Он так трогательно ухаживает за мной. Подкладывает капустки, картошечки, икорки, пикантных грибков, мидий…

А я на некоторое время выбита из колеи. Эмоционально я не была готова к такому предложению. Индия все никак не умещается в голове.

«Бред какой-то! — улыбаюсь я. — Нет, это сон! Увы, это не действительность. Так не бывает в жизни. Я сама все нафантазировала и верю в это. Или кто-то другой меня придумал, сделал героиней романа. Сидит надо мной и стучит на «Эрике», потешается. От нечего делать, из озорства отсылает меня с героем в Индию. Словно хочет посмотреть, что из этого получится. А я, марионетка, бессильна в его руках. И отношусь ко всему чересчур серьезно. А может, он, который меня придумал… это Отец мой?»

Саша проницателен:

— Не можешь свыкнуться с мыслью? Ничего, я помогу тебе…

Он подливает на самое донышко вина.

«Какие разные все-таки люди! С Константином я не поехала бы и в Вышний Волочок, а с Сашей — вот, на край света согласилась!»

На улице уже сумерки; вот-вот зажгутся фонари. В квартире полумрак. Но мы не включаем свет. Нам кажется, свет разрушит что-то. Это что-то только-только протянулось между нами. Призрачное, неокрепшее… Любовь? Пожалуй, нет. Во всяком случае, не в том виде, в каком я ее представляю. Скорее — это чувство близости, некоей схожести, духовного родства. Мы начали чувствовать друг друга. Мы, наверное, теперь почувствуем друг друга и в темноте. Это связь. Она многого стоит. Редкие люди ощущают эту связь, даже прожив вместе целую жизнь, даже познав друг друга и в радостях и в беде.

Я не вижу его глаза, но я считываю его мысли. Они сейчас величавы и спокойны, как Ганг (кажется, Индия уже со мной). Мысли его лебяжьим пухом окутывают меня. Я — сияющая звезда его мыслей. Я физически ощущаю добро, излучаемое Сашей. Как и его тепло. И не могу ему не верить…

После ужина мы переходим в зал. На роскошном диване так много места. Я сразу какой-то маленькой сделалась. Ах, нет! Я ошибаюсь. Это диван большой.

Саша садится рядом, берет дистанционный пульт, нажимает какие-то кнопки. Я не понимаю, что это за техника у него (мне вообще сегодня кажется, что я пришла к нему в гости из девятнадцатого века), но он показывает мне по цветному телевизору свои слайды.

Греция, Турция, Италия, Испания, Франция…

— А вот Мальта! — восклицает он. — Чудный уголок.

Саша задает аппаратуре темп, и слайды сами сменяют друг друга. Я вижу старинные здания, залитые солнцем, узенькие кривые улочки, рыцарей на конях и при полном вооружении, трибуны, флаги, площадь Святого Петра в Ватикане, маскарад — кажется, венецианский, восточный базар, заваленный экзотическими плодами, верблюдов на фоне пирамид, крокодилов, выползающих на берег… Сашина рука ложится мне на плечо. Она такая большая, но необыкновенно легкая. Я даже не сразу чувствую ее. Я поворачиваю голову к Саше и встречаюсь с его глазами. В них луч солнца проблеснул среди туч…

— Это пляж. Под Салониками… — тихо говорит Саша.

Но я уже не смотрю на экран. Мне не хочется отворачиваться от Саши. Губы его тихонько касаются моих губ. Он как бы просит разрешения. А получив его, действует чуточку уверенней.

Я отвечаю ему.

Вздох восторга вырывается из груди Саши. Алые розы замирают в глазах…

— Это коррида… — улавливаю движение его губ.

Но он уже тоже не смотрит на слайды. Все учащается дыхание его — жаркое, вкусное. Руки его сильные и уверенные, одновременно — нежные. Очень хочется, чтобы эти руки ласкали и ласкали… Лицо мое он покрывает поцелуями… Я закрываю глаза. У меня за спиной тоже вырастают крылья, и я лечу, лечу навстречу Саше. Мой полет — как безумство, я теряю голову. Кажется, это уже и не полет, а падение. Но прекрасное долгожданное падение. Алые розы, коррида, кровь… Кто-то пишет с меня полотно крупными, небрежными, гениальными мазками. И не жалеет красок; быстро и точно смешивает их на волшебной палитре, уверенно наносит на холст. От восторга у меня выгибается грудь. Губы Сашины едва касаются шеи… Ах! Эти штуки действуют на меня сильно. Но я не боюсь за себя — мне сегодня явилось знамение…

Рука его пробирается мне под кофточку. Она так нежна и чутка — его рука, что я не могу не пустить ее. Да и, по правде говоря, мне самой хочется, чтобы его рука скорее пробралась… Через секунду я уже жду этого с нетерпением.

Я готова…

«И если ты не поспешишь…» — бьется мое сердце.

Но он приходит вовремя.

Вселенная сосредоточилась в моей груди. Вселенная вокруг моей груди вращается. Все звезды светят из нее. В ней тайна жизни и сама жизнь. Я лишь ее придаток…

Саша приникает к груди губами.

«Как нежен он! В какой вводит меня восторг!»

Голова идет кругом…

Большими сильными руками он охватывает меня всю. Он сжимает меня и отпускает… и снова… и снова… Я бы сказала, что он меня терзает, если б это действо не доставляло мне такого блаженства! Я не помню ничего, ничего не хочу знать. Я сейчас — обнаженное чувство, неутолимая жажда любви и быстротечный миг; я сейчас — пропасть, в которую проваливаются его ласки. Я послушна и мягка, я — вода в его пригоршнях. Через секунду я — огонь. Я его обжигаю. И он дует себе на ладони. Потом я опять вдруг расслабляюсь, страшное томление охватывает меня. Я шепчу что-то. А что — не пойму.

И это не я, это мое подсознание шепчет:

— Хочу… туда…

«Куда хочет мое подсознание, куда так стремится женская сущность моя?»

— Саша… — выдыхаю чуть слышно. — Милый… — срывается с губ. — Туда…

И рука моя падает в сторону спальни. Мне, а точнее подсознанию моему, оказывается, подиум покоя не дает.

Наконец Саша слышит меня. Он догадлив. Берет меня на руки — легко-легко, будто я пушинка, и несет меня в спальню. Что-то из одежд я теряю по дороге…

Разгоряченное тело мое окунается в прохладу шелкового покрывала. Пройден долгий путь. Много-много лет. Теперь я — глина в Сашиных руках. И это доставляет мне удовольствие. Так прекрасно быть податливой. Так приятно быть бездумным, только чувствующим материалом. Для Пигмалиона… Саша лепит меня. И не только грудь. Саша лепит меня всю: бедра, колени, мой мягкий животик… Лепит мастерски — будто слепил уже не одну богиню, не одну возлюбленную. Но во мне нет ревности к прежним. Я сейчас — первая. Это мое время, мой миг. Прекрасный… Мы скользим по покрывалу и только чудом не падаем с подиума любви. «О Боже! Как я счастлива!.. Как велика и сладка власть плоти!.. Как велик Создатель, придумавший это блаженство!..»

Мне не вырваться, хотя я, кажется, рвусь. Ночная бабочка на иголке… Крылья мои громко хлопают по покрывалу. А из-за стенки доносится чей-то стон. В этом стоне что-то древнее, необъяснимое, даже дикое… едва не свирепое… Да, да! Это стонет тигрица за стенкой. А теперь — совсем рядом…

«Господи! Это же мои стоны! Это стоны Евы. Это праматерь прорывается из меня — как из всякой женщины, любящей впервые».

И вот Саша замирает. Возвращается мое сознание. Или буря успокаивается внутри. Мое тело еще гудит, но гул этот все тише. Не гуляют по океану волны. Не сотрясается больше мать-земля. Необыкновенная легкость разливается во мне. Будто сняла с плеч своих груз камней, кои носила всю жизнь. Я не знала еще такой легкости. Как я могла жить без нее?..

Поцелуем, полным благодарности, Саша накрывает мои губы и потом ложится на спину:

— Выходи за меня замуж, Лена.

— Так сразу? — улыбаюсь я, глядя в потолок и думая о том, что именно таких ждала от него сейчас слон. Мы же знакомы всего четыре дня.

— Ну и что? Что тебя смущает?

— Всего четыре дня! Подумай…

Сейчас Саша не хочет меня понимать:

— У меня мама работает в ЗАГСе. Здесь недалеко… Распишет за пять минут.

Я изумляюсь:

— Это при том, что она ни разу не видела меня?

— Главное, что я тебя видел! И сейчас вижу, — он поворачивается и с удовольствием рассматривает мое обнаженное тело.

Свет фонарей льется на меня с улицы.

«Господи! Куда подевалась вся моя одежда?»

Я накрываюсь краем стеганого покрывала:

— Нет, Саша. Не надо спешить с ЗАГСом. Мы сходим туда после Индии. К твоей маме.

— Почему?

— Мы должны привыкнуть друг к другу. Мы ведь в самом начале пути…

Он приподнимается на локте:

— Разве мы уже не привыкли?

— Мы пока что только переспали.

«Какое грубое, однако, слово! Но его сейчас не обойти. Меня оправдывает то, что слово это — точное».

Саша ласково гладит мне плечо:

— Я уже привык к тебе и не хочу отвыкать.

Потом он гладит лицо мне, волосы:

— Ты такая красивая! Особенно сейчас.

Он привлекает меня к себе. Я целую ему плечо:

— Саша, я должна привыкнуть. Женщинам это бывает труднее. Пока все уляжется… Требуется время.

— Ты хочешь еще присмотреться ко мне?

— Хочу.

— Ты не веришь мне?

— Верю, — я смеюсь, а он пытается поцеловать меня за ушком.

«Он уже знает мои слабые места…»

Я ловко уворачиваюсь и отталкиваюсь от него:

— И потом, Саша, милый, все в наших руках: никто не запретит нам устроить сначала свадебное путешествие, а потом саму свадьбу. Ты же сам говоришь, что в Индии давно капитализм и никто там не посмотрит на нас косо.

Но от него не так-то легко убежать. Саша крепко держит меня за руку. Вот он уже прижимает меня к себе и легонько проводит ладонью мне по лопаткам, пояснице… У него сейчас такая горячая рука.

Я вздыхаю судорожно, как маленькая девочка после плача. Саша ловит губами мой вздох. Он забирает его себе. Он сегодня все мои вздохи складывает у себя возле сердца.

Саша смотрит мне в глаза. Ему очень нравится, что сейчас и я обнимаю его, прижимаю к себе — крепко прижимаю. Он отбрасывает покрывало, он хочет, чтобы я вся прижималась к нему. И целует меня, целует…

Потом говорит:

— Мне нравится, как ты мыслишь. Иногда — неожиданно. И это так просто, что поражаешься: как же ты сам не додумался… Наверное, оттого ты и писательница, что умеешь мыслить отлично от других.

Я молчу.

Я тоже кое-что складываю возле сердца…

Мне на секунду показалось, что глаза у Саши увлажнились.

Он говорит:

— Во мне ты можешь быть уверена, Лена. Мое отношение к тебе не изменится. Это ведь не только дела сердечные, это еще и дело чести. Я уже нашел тебя. Найди же поскорей и ты меня! А потом мы сыграем нашу свадьбу. Поверь, я сделаю такой фейерверк!

Минуту-другую мы лежим молча. Я осмысливаю услышанное только что.

Вдруг Саша вздрагивает:

— Слайды!..

И мы нагишом бежим в зал.

— Неужели их так много? — кричу ему в спину.

— До самого утра!

Мы садимся на большой диван рядышком. Плечом к плечу. Накрываемся пледом.

«Хорошо сидим!»

— Вот, посмотри, а это Мексика! Видишь, сплошные «фольксвагены»!

— Ты и в Мексике был?

— Обижаете, сударыня…

Счастливо вздыхаю:

«Я опять скажу тетушке, что мы ездили на море. Встречать рассвет. Сколько их еще будет!..»

А сейчас самое время вспомнить про книгу, которую я подписала…

Часть вторая

Отель «Корона»

Теперь я понимаю это: если кто-то говорит, что хорошо знает Индию, ему не стоит верить. Не следует верить и тому, кто говорит, что просто знает Индию.

Индию познать невозможно! Лишь в той или иной степени можно приблизиться к ее пониманию.

Великая страна. Прекрасная страна. Видишь ее и безусловно веришь: когда Бог сотворял Индию, он любил свое творение. Бог наделил ее всем, чем мог наделить. А мог он, как известно, бесконечно много, и фантазия его безгранична. Он одарил эту страну высочайшими горами, обширными ледниками, прекрасными морскими побережьями, степями, жаркими пустынями, непроходимыми джунглями, многими реками, жемчужно-голубыми озерами, топкими болотами…

Бог населил эту землю бесчисленными птицами и зверями. И где-то в Индии, наверное, он спрятал Эдем, прекрасный сад. Очень уж похожи на Эдем некоторые уголки этой благословенной страны!

Вершина творений Божьих — человек — не иначе, происходит отсюда. В какой еще другой стране живет рядом столько народов, порой так резко отличающихся друг от друга? Нет, не в Вавилоне смешались языки — не точна Священная история! Они смешались в Индии. Вместе с языками смешались и культуры. И от смешения они только обогатились. Предания, нравы, обычаи, верования, философские школы, опыт поколений, медицинские знания разных народов — все зародилось в гигантском котле, образованном Деканом на юге, Гималаями и Каракорумом на севере!

Даже внешне индийцы — бхарата — очень отличаются друг от друга. И это не удивительно! «В котле варятся» столько этносов! Хиндустанцы, ведды, маратхи, дравиды, тибетцы, мунда, пенджабцы… Значительны и религиозные различия. Большинство индийцев — индуисты. Но есть и мусульмане, и буддисты, и сикхи, и джайны, и даже христиане… Целые столетия все они сосуществуют когда враждуя, чаще — мирно. Разве это не прекрасно?

…В Дели мы поселяемся в отеле «Корона».

Саша говорит, что это неплохой отель (мне тоже так кажется: в номере две комнаты, душ и крохотная кухонька). Он мотивирует свое умозаключение тем, что отель наш не в старом городе, где, говорят, сплошная антисанитария (любопытно, откуда он это знает?). Но тут же Саша оговаривается, что отель наш и не из лучших.

Коридорный, или бой, или как их здесь называют — молодой, — очень смуглый индиец в клетчатой рубашке и весьма потертых джинсах — вносит наши сумки и с улыбкой замирает у входа. Я отвечаю ему улыбкой и осматриваюсь в номере. А молодой индиец все стоит и улыбается…

Тут Саша, спохватившись, достает бумажник и дает коридорному чаевые.

Тот сразу удаляется.

— Я давно уже не путешествовал, — сетует на свою несообразительность Саша. — Совсем забыл про чаевые. А они — я имею в виду обслуживающий персонал — в некоторых странах только и живут за счет чаевых. Оплата их труда — мизерная.

Первое, что бросается мне в номере в глаза, — это окна. В них здесь нет стекол. Только жалюзи, которые вместе с рамами открываются наружу.

Саша поясняет:

— Здесь не нужны стекла. Здесь всегда жарко или тепло, здесь не бывает холодно.

Да, жару, духоту я сегодня почувствовала сразу, едва только вышла из самолета. Солнце прямо-таки ударило в меня — такое первое впечатление.

Я без сил падаю спиной на широкую кровать и лежу так минут пять не шевелясь — от малейшего движения меня бросает в пот. Я — явно не южная женщина. И предстоит какой-то период адаптации.

Перед глазами моими — будто детский калейдоскоп. Все меняются и меняются цветные стеклышки; составляют фантастические узоры. Мы так быстро ехали в такси и столько яркого и интересного мелькало за окном, что мелькание это как бы продолжается по инерции.

Из-за жалюзи слышу звуки улицы: несмолкающий говор, шарканье подошв, гул машин, клаксоны… Оживленная улица, ничего не скажешь. Я закрываю глаза. У меня такое впечатление, что я лежу посреди улицы. Но что поделаешь — стекол нет. Придется привыкать.

И никакого движения воздуха! Ни малейшего дуновения.

Но тут Саша, мой умница Саша, быстро разобравшись в местном ненавязчивом сервисе, включает кондиционер. Как я забыла об этом гениальном творении человеческого разума!

— О, Саша! Ты спаситель мой.

Скоро я прихожу в себя. Теперь первая моя мысль — о душе. Достаю из сумки смену белья, халатик.

В душе обнаруживаю всего один вентиль.

Саша кричит мне из комнаты:

— Не удивляйся! Горячей воды здесь нет. Но она и не нужна. Холодная вода отлично прогревается в трубах за день. Кстати, на Кубе с этим обстоит так же.

Я не удивляюсь, мне просто непривычно.

Включаю воду. Кран некоторое время урчит, фыркает, вздрагивает, довольно свирепо рычит, потом начинает плеваться и дергаться и наконец обдает меня водой. Да, она теплая, хотя и слегка ржавого цвета. Через минуту вода несколько очищается.

Теперь я смело становлюсь под душ. И блаженствую.

Оказывается, совсем немного нужно для того, чтобы ощутить блаженство. За него не обязательно платить сумасшедшие деньги, не нужно ехать на край света — в Индию или на Кубу. Достаточно у нас в Питере напялить на себя три меховые шубы, попариться в них часок и затем прыгнуть под душ…

Я улыбаюсь этой мысли.

«И все-таки я в Индии! Это — как новая глава в моей жизни. Спасибо тебе, Саша!»

— Саша! — кричу. — Спасибо тебе!

— За что?

— За то, что включил кондиционер. Иначе поднять меня было бы невозможно.

— Я могу выключить и еще раз включить… — это он так шутит.

После душа чувствую себя совсем другим человеком.

Теперь я знаю, что плохо переношу жару. Жара ввергает меня в состояние полной апатии, отупления. Но я думаю, что привыкну. Все привыкают.

Звонит телефон. Саша поднимает трубку, отвечает кому-то по-английски. Саша говорит по-английски… Так интересно и необычно слушать. Закроешь глаза — и это уже вроде другой человек. Но я не хочу другого, быстро открываю глаза.

— Что тебе заказать из еды? — спрашивает Саша.

— Пить, пить, только пить, — с шутливым стоном восклицаю я. — О! Вот! Я вспомнила — индийский чай!.. У них найдется чашка индийского чая?

Саша как-то по-отечески усмехается и долго что-то говорит в трубку. Кажется, он заказывает фрукты, что-то перечисляет, по названия незнакомы мне. Саша морщится слегка; видно, ему не могут предложить то, что он заказывает. Он выслушивает объяснения… Наконец Саша произносит заветное «ти», «блэк ти»… Это то, что надо!

Подхожу к окну, открываю жалюзи.

Наш номер на третьем этаже четырехэтажного здания. Улица с односторонним движением. Обилие машин непривычных закругленных форм. Попадаются и знакомые: «мерседесы», «форды»… Ни одного родного «жигуленка», ни одного самого завалящего «запорожца». Другая страна!

Прямо подо мной узенький тротуар. На нем теснятся, снуют туда-сюда люди. Много людей. И многие на велосипедах. Одежда на индийцах — от современной западного образца до самой экзотической. На женщинах — сари разнообразных цветов, чаще ярких, или широкие юбки типа цыганских и кофты; на мужчинах — брюки, рубашки. Примечательно, что в такую неимоверную жару мужчины не закатывают рукава рубашек и носят их навыпуск.

Кое-где, замечаю, мелькают тюрбаны. Я наивно полагала прежде, что тюрбаны — это уже архаизм, что-то из восточных сказок. Но нет! Подозреваю, что в Индии не бывает архаизмов. На ступеньках отеля минут сорок назад нас встречал гостеприимной улыбкой и поклоном пожилой портье. На нем был тюрбан лимонного цвета. И европейский костюм. Мне показалось это сочетание нелепым. И еще раньше — в самолете — я видела три или четыре тюрбана.

«Это так интересно!»

Осматриваю дом напротив.

Судя по всему, это жилой дом. Бросается в глаза обилие балконов, оставляющих впечатление самодельных. Они, как ласточкины гнезда, прилепились к стене. Жалюзи, жалюзи, за открытыми окнами — темные провалы комнат. Плоская крыша. В первом этаже какие-то магазинчики. Там, левее, кажется, офис. Правее… Моего знания английского оказывается достаточно, чтобы разобраться в рекламе: это гомеопатическая аптека. Над вывеской — реклама на одном из индийских языков — урду или хинди. А может, еще на каком — этого я не знаю. Было бы странно, если бы знала! Надпись очень красива (тот, кто эту надпись выводил, вне всякого сомнения, большой художник); письменность индийцев, графика письма ласкает мне глаз.

Все остальное — как в любом большом городе: асфальт, брусчатка, светофоры, разметка пешеходного перехода, указатели, столбы, провода… Пожалуй, только людского гомона побольше. Индийцы — шумный народ.

Минут через десять нам доставляют заказанные фрукты, чай. Официант из ресторана, весь в белом (рукава рубашки аккуратно застегнуты) вкатывает в номер столик, заваленный фруктами: это примерно тот же набор, что можно ныне видеть на улицах Петербурга. Отдельно вносят поднос с чаем. Здесь пузатый, очень симпатичный чайничек, сахарница, чашки, молочник с молоком для чая по-английски, вазочка с орехами, вазочка с изюмом, пара плиток шоколада.

Глаза мои разгораются.

Саша, наспех съедая банан, скрывается в душе. И спустя несколько минут выходит ко мне посвежевший, повеселевший. Жара действует и на него.

Мы садимся пить чай. Мы ухаживаем друг за другом. Потихоньку осваиваемся с обстановкой.

Чай невероятно вкусен, душист. Комната полнится нежным чайным ароматом. Это волшебство, а не напиток! И я не могу скрыть восторга.

Саша со мной согласен:

— Индийский чай следует пить в Индии.

— А грузинское вино — в Грузии, — вторю я ему.

Саша поднимает брови:

— Кстати, о грузинском вине!.. У меня на дне сумки бутылочка «Алазанской долины». Восемьдесят третьего года…

— Восемьдесят третьего года? — озорно передразниваю я.

Саша делает вид, что не обращает внимания на мои ужимки.

— Не хочешь, чтоб я открыл?

— А работа?

— Работа — завтра. Или послезавтра… Нам необходимо акклиматизироваться. И потом: все в наших руках. Какой мы построим график, такой и будем соблюдать!

Я строю ему глазки:

— Ты прелесть! Но вино твое уже прокисло.

— Я открою, — поднимается он.

— Не надо. Жарко, — я хватаю его за локоть. — Давай акклиматизироваться чаем.

Он грозит мне:

— Но однажды жара спадет. Тогда держись, красавица!

Мы с наслаждением пьем чай. Пьем и так, и сяк, и эдак. Что означает: и по-английски с молоком, и без молока с изюмом, и без молока с орехами. Мне больше всего нравится с орехами. Саше — с изюмом.

«Мы такие разные!»

Он поглядывает на меня, потом говорит:

— У меня друг был в Афгане…

— В смысле афганец или в Афгане был? — не понимаю я.

— Воевал. Рассказывает, что там все пьют чай с орехами. С грецкими.

Я смеюсь:

— Можешь считать, я — афганка. А если учесть, что Афганистан — наша прародина, то всем нам следует пить чай с орехами. А не с изюмом.

— А мы с тобой разные, — замечает Саша. — Это значит, нам будет интересно вдвоем.

Так мы с полчаса болтаем о том о сем. В конце концов утоляем жажду. Потом принимаемся распаковывать наши сумки.

Я убеждаюсь, что добрую половину нарядов везла сюда напрасно: такого здесь не носят. Но это не беда! У меня есть триста долларов — остатки последнего гонорара. Куплю себе, что захочу…

Замечаю, что у Саши на дне сумки не только «Алазанская долина». Есть там и славная на весь мир «Русская». Бутылки четыре.

— Контактная жидкость, — поясняет Саша. — Не раз испытанное пробойное средство.

Потом мы ложимся рядышком на кровать и лежим тихо-тихо, без движений. Близится вечер — тогда наконец спадет жара.

«А у нас — в Петербурге — еще полдень. И возможно, пасмурно, накрапывает дождик…»

Ровно гудит кондиционер, шумит улица.

Начало августа.

Перед выездом я читала в справочнике (основательно готовилась), что в августе в Индии влажно и жарко. Действительно, это так. Но я привыкну. Я сильная вообще-то. Мне иногда кажется, я сама не знаю, насколько я сильная. Саша того не знает и подавно. Он так трогательно заботится обо мне. Создается впечатление, что он только обо мне и думает. Он по трапу самолета готов был сносить меня на руках. Как по ступенькам ЗАГСа. Или как уснувшую уставшую дочку переносит в кроватку отец.

Отец…

В последние дни я не раз ловлю себя на том, что своего отца, которого не помню, представляю в образе Саши.

Любопытно, что по этому поводу сказал бы всемудрый Фрейд?

Саша огромен. И потому что для меня он — полмира, и потому что внутренне он — глыба, личность; равно как и потому, что его ростом Бог не обидел. А я рядом с ним соответственно — маленькая девочка. Вероятно, Саша чувствует свою огромность. Не отсюда ли эта отеческая улыбочка?

Впрочем, если признаться самой себе, улыбочка эта меня слегка колет. Она даже как бы унижает меня. Что-то во мне ей противится. Может, это противится моя личность? Я понимаю это так: маленькой девочкой приятно быть иногда, но не всегда. Во всяком случае — мне. Я уже достаточно самостоятельная женщина. И могу быть на равных с колоссом. Я когда-нибудь сама буду претендовать на почетное звание колосса, ибо ничто человеческое мне не чуждо — примесь честолюбия в своем характере считаю очень даже не лишней…

Это бы я и сказала господину Фрейду.

Так за размышлениями, прикорнув к могучей Сашиной (колосса) груди, я потихоньку засыпаю. Меня убаюкивают лучше всякой колыбельной кондиционер, монотонный шум улицы и ровное дыхание любимого человека… которого я знаю от силы десять дней и которому уже так много доверила — честь свою да, пожалуй, и жизнь.

«Мою будущую колоссальность не умаляет ли доверчивость?»

Кто-то вдруг прерывает плавное течение моей мысли… или не течение мысли, а сон…

— Лена, вставай! Мы с тобой проспим все на свете.

Ничего не понимаю.

«Где я? Кто это трясет меня за плечо? Вера? Надежда? Любовь? А я кто? Я чужого поля ягода. И из другой оперы…»

Открываю глаза, сажусь в постели.

Вокруг темно. Но и в этой кромешной темноте через секунду чувствую какого-то человека. Он рядом. И только что звучал его голос. Рука этого человека все еще сжимает мне плечо. Я его не вижу, но очень люблю. Правда, этого ему еще не говорила. Я ведь знаю его от силы десять дней, но уже спрашиваю себя: «Как я могла жить без него? Ведь мир без него так неярок! Двадцать четыре года я смотрела черно-белое кино. Как я не замечала этого?»

Теперь я знаю, кто трясет меня за плечо. Это вера моя, моя надежда и долгожданная любовь! Мы с одного поля ягоды и из оперы одной.

И будто мыслям моим подтверждение, следует сладкий поцелуй.

Этот поцелуй меня окончательно пробуждает.

— Как прекрасно! — говорю я, потягиваясь.

— Хочешь, буду всегда тебя так будить?..

Уверенность Евы и новые впечатления

Это поздний вечер. И никакая не кромешная тьма. Жара уже давно спала: вполне можно существовать европейскому человеку. Кажется, и город ожил — усилился шум на улице.

Я вскакиваю с постели, выглядываю из окна.

Глазам моим предстает великолепное зрелище. Вечерний Дели — Дели, залитый огнями…

Отель наш стоит как бы на взгорке и окружен не очень высокими зданиями. Я вижу значительную часть столицы. Огненная лента ползет по улице подо мною — это тесный поток машин. Притягивает внимание разноцветная движущаяся реклама. Огни иллюминации на высотных зданиях вдалеке столь красивы, что во мне зарождается праздничное настроение. Смотрю прямо перед собой: аптека так и сияет. Она сейчас — сплошная реклама. Днем я не заметила этого обилия лампочек. Или они искусно замаскированы. Оказывается, смотреть на аптеку — это настоящий праздник. Самуэль Ганеман, первый в мире гомеопат, подмигивает мне озорно синим глазом. Я подмигиваю ему… Какой-то свет падает на меня сверху — то синий, то красный. Поднимаю голову, высовываюсь из окна — я так любопытна!

Прямо над собой вижу корону. До меня не сразу доходит, почему именно корона надо мной. Потом я соображаю, что корона не надо мной, а над отелем. Это — реклама его. Но все равно мне нравится этот символ. Он так удачно расположен. И я чувствую себя коронованной. Саше этого не скажу. Но побуду минутку царицей Дели. Хотя, если самой себе признаться, — не совсем царицей. Скорее, девочкой-лилипуткой, сумевшей чудом взобраться на циклопический трон какой-то неведомой истинной царицы и устроиться под гигантской короной.

— Лена! Ты выпадешь из окна, — смеется у меня за спиной Саша. — Что там?

— Просто — красиво…

Он привлекает меня к себе, обнимает и тоже выглядывает на улицу.

Глаза у него становятся круглыми от изумления:

— Корона? О, это твое!

Стучу его кулаком в грудь:

— Противный, противный… Зачем подсматриваешь?

Мы оба не прочь подурачиться после дневного отдыха. И как-то само собой получается, что вновь валимся на постель. Я смеюсь, я отталкиваю Сашу. Я сильна, очень сильна. Амазонка. Я в конце концов — королева!

— А ты раб мой! Несчастный индус! — восклицаю в пылу сражения.

— Почему — несчастный? — смеется он.

Я опрокидываю великана Сашу на спину и сажусь верхом, ему на грудь. Я заношу над ним руку с несуществующим кинжалом…

И восклицаю грозным страшным голосом:

— Ты побежден! Моли о пощаде!

Но тут сердце мое внезапно вздрагивает. Меня обжигает мысль, что только что я переступила некую незримую грань. Кровь бросается в лицо. Все дурачества мои прячутся куда-то за спину, а в лицо смотрит любовь. Нет, это Сашины глаза смотрят, полные любви…

Я мягко опускаю руку и целую Сашу — в глаза, в губы…

И тогда он берет меня… Берет то, что я отдаю. А отдаю я себя без остатка.

Саша берет меня нежно, не опрокидывая моего царского достоинства, не роняя моей короны. Оставаясь внизу, оставаясь рабом и несчастным индусом, он доводит меня до исступления и до изнеможения, он доводит меня до того, что за стенкой, в соседнем номере, кто-то начинает стонать. Или это стоны раненой тигрицы, укрывшейся под кроватью… Нет, это Ева-прародительница опять рвется из меня. Теперь я знаю, за что наказал ее Бог! Не за то, что нарушила запрет и искусилась, а за то, что не пожалела о деянии своем, осталась во грехе. Или я плохо понимаю Библию?

— О, Саша…

Я думаю, что меня Бог наказал бы дважды — настолько я не жалею о своем деянии, настолько приятна мне эта чудная чаша греха… греха ли?.. муж мой!..

Потом мы одеваемся и спускаемся на улицу. На душе у меня праздник. Сразу же попадаем в настоящий людской водоворот. Какие только лица ни окружают нас! Мне даже поначалу кажется, что это карнавал. Я крепко держусь за Сашин локоть. Боюсь, что толпа невзначай разлучит нас. Как мы тогда найдем друг друга?

Настежь раскрыты двери многочисленных баров и ресторанов, отовсюду гремит музыка. Безумствует световая реклама. Снуют машины. Всюду говор, смех. Но чужая речь не режет слух — вопреки тому, как я представляла.

Город до утра во власти молодежи и туристов. Уже запущена и работает вовсю машина развлечений.

Мы с Сашей быстро осваиваемся в новой обстановке. Кто молод, легко приспосабливается к новизне. В каком-то барчике пропускаем по стаканчику виски. Как говорится, по одному «дриньку». Меня, правда, от виски передергивает — это такая дрянь, что хочется сказать: пропускаем по одному «дряньку»! Но эффект от стаканчика изумительный: спустя минуту я ощущаю себя царицей, парящей в воздухе…

Сейчас это мой город, ибо надо мной — моя корона. Упомянутое августейшество, вероятно, отражается на моем лице. Меня замечают эти люди, что постоянно движутся вокруг. Многие даже оглядываются, тепло улыбаются, почтительно кивают мне. Я пользуюсь вниманием, и, мне кажется, Саша этим обстоятельством невероятно горд…

Не спеша — прогулочным шагом, глазея по сторонам, идем куда-то по улице.

— Посмотри-ка, вон там! — восклицает Саша.

Я прослеживаю его взгляд.

На углу улицы мы видим заклинателя змей. Он играет на флейте заунывную мелодию. Эта мелодия отдаленно напоминает мне тему Орфея из бессмертной оперы Глюка. Может быть, это даже и есть та мелодия, но только в вариации. В индийском прочтении…

Перед заклинателем — широкая старая корзина, плетенная из соломы. В корзине какие-то тряпки, мелочь, смятые купюры — явно не доллары, не фунты и не рубли; наверное — рупии. Мы приостанавливаемся. Слушаем игру.

Вдруг замечаем, что тряпки начинают шевелиться, купюры скатываются на дно корзины, и появляется на свет… о Боже!.. мордочка кобры. Играет флейта — заунывная песнь. Шея змеи раздувается, становится едва ли не с Сашину ладонь.

Я вскрикиваю тихонько и прячусь за Сашу.

Глаза заклинателя улыбаются. Он не прекращает игру.

Кобра довольно высоко поднимается из корзины. Принимает величественный и одновременно угрожающий изгиб. Глаза у змеи мутные, холодные, неподвижные. Она неотрывно смотрит на кончик флейты, играет язычком… А заклинатель начинает тихонько флейтой поводить. Кобра следует его движениям. Мне кажется, что она готова напасть и вот-вот нападет. Но она не нападает; она — послушна. Удивительно: кобра танцует — так представляется со стороны.

Это завораживающее зрелище. Очень любопытное, несмотря на то, что некий холодок от него подбирается к сердцу.

Саша бросает в корзину купюру, кобра вздрагивает. Саша мгновенно отдергивает руку.

Глаза заклинателя улыбаются…

Мы идем по улице дальше. Разглядываем толпу.

Парни-индийцы очень стройны. Некоторые — светлокожие, но в большинстве — очень смуглы. Девушки в сари — будто с картинки. Они все такие пышки, такие нежные, гладенькие. Я думаю, именно о таких принято говорить: «Как персик!». Преобладает некий стереотип; многие девушки схожи между собой, как сестры.

Время от времени встречаем иностранных туристов. Их видно издалека. Вытянутые бледные или, наоборот, обгоревшие от неистового солнца лица, определенная сдержанность, фотоаппараты на груди или видеокамеры в руках, иногда для экзотики — пробковый шлем…

В кафе под открытым (очень звездным) небом садимся за свободный столик. Заказываем кофе.

За соседним столиком — молодая пара из Германии. Краем уха слышу: они говорят по-немецки. Он — худощавый (а если точнее — невероятно худой), шорты до колен, цветастая светлая рубашка, нежно-голубая панамка на затылке. Одежда пятилетнего малыша. Она — весьма стройна, хорошие ножки, полная грудь, но мордашка — не очень (это значит: квадратная и неяркая). Одета под стать кавалеру. Только шорты повыше — открывают красивые бедра.

Девица с интересом поглядывает на Сашу.

Мне это нравится и не нравится — по-настоящему противоречивое чувство. Немке легко спрятать свой интерес от кавалера, ибо тот в этот миг смотрит на меня. Смотрит долго, словно ждет, что и я на него взгляну. Хорошо! Я взглядываю. Глаза наши встречаются.

Немец вежливо приподнимает панамку и говорит:

— Добрый ветшер!

— Гутен абенд! — отвечаю я.

Я немного смущена. Секунду назад я была об этом немце худшего мнения.

«Но откуда он знает, что мы из России?.. Или у меня на лбу что-то кириллицей написано?»

Увидев мое недоумение, Саша поясняет:

— Это Брауны. Номер напротив. Мы вместе оформлялись в отеле. Ты забыла.

— Да, верно! Я что-то припоминаю.

Честно говоря, я ничего не припоминаю.

Саша перебрасывается с немцем несколькими фразами по-английски (я в это время вежливо улыбаюсь), потом поворачивается ко мне:

— Его зовут Клаус, а она — Бригитта. У них свадебное путешествие. Всего три дня назад была свадьба.

— Хохцайт! — блещу я познаниями немецкого.

— Я, я! Хохцайт… — смеется и кивает парень.

Саша говорит:

— Они сразу из-за стола — на самолет. С точки зрения их родителей поступили неразумно.

— Очень даже разумно. Гут! — говорю я Клаусу. — Иногда не мешает отступить от традиций.

Саша переводит им мои слова.

Клаус хвалит меня — какая разумная девушка. Саша адресует мне нежный взгляд, собирается перевести, но я останавливаю его. Кое-что, касающееся меня, юнге фрау, я понимаю и без перевода.

Немцы прощаются, через минуту растворяются в толпе.

Я допиваю свой кофе. Думаю о том, что организм мой живет еще петербургским временем. И не менее трех дней будет адаптироваться.

Улыбаюсь себе: «А пока буду жить со сдвигом».

В этот момент вдруг ощущаю сильнейший голод. И припоминаю, что сегодня, кроме фруктов и орехов, еще ничего не ела. Жара меня выбила из колеи. А сейчас или чуть раньше — час назад — после… ну после того, как мы… после моего коронования… голод проснулся во мне. Этот голод — настоящий зверь. Он прямо-таки терзает мой желудок.

— Саша, я хочу есть.

— Нет проблем! — восклицает он. — Сейчас закажем что-нибудь.

Я качаю головой:

— Ты не понял. Я очень хочу есть. Я сейчас — будто тигрица.

— Вот как! — Саша секунду прислушивается к своим ощущениям. — Ты знаешь, я, кажется, тоже помираю от голода, но почему-то уяснил это только сейчас.

Киваю ему:

— Я уже догадалась, почему так. Во-первых, жара. А во-вторых — обилие впечатлений. Не мы на Индию, а Индия обрушилась на нас. Мы должны привыкнуть.

— Тогда возвращаемся в отель, — предлагает Саша. — Там есть хороший ресторан.

И мы идем обратно. Идем довольно быстро, ибо голод погоняет нас.

По местному времени уже близится полночь. В этот поздний час в ресторане достаточно свободно. Заняты едва половина столиков. Две-три подгулявшие компании — и те собираются уходить. И несколько европейцев — таких же «сдвинутых» во времени, как и мы.

Выбираем столик.

Ароматы, доносящиеся до нас с кухни, способны довести меня до безумия. Если судить о кулинарном искусстве здешних поваров по запаху готовящихся блюд, местные повара — из лучших поваров в мире. Или я никогда не была так голодна!

Потирая от нетерпения руки, Саша раскрывает меню. И тут же закрывает его. Без гида путешествовать по этому меню бессмысленно.

А гид уже спешит к нам — это официант. Он, наверное, по происхождению из Северной Индии. Выраженные монголоидные черты.

Они с Сашей склоняются над меню и минут пять обсуждают блюда. Официант водит по строчкам пальцем. В некоторых местах его палец замирает.

Заказанные блюда приносят довольно быстро. По вполне понятным причинам нас это очень радует.

Здесь богатая национальная кухня.

У нас на столе появляются: кукурузные лепешки, парочка салатов из местных овощей, чечевичный суп с пряностями и совершенно роскошное, пышущее жаром (только что из печки!) блюдо с длинным названием шаана дам — пухт; это мясо, запеченное на медленном огне. В отдельном блюде горкой сложены красные помидоры, а по краям блюда — стручки кашмирского перца.

Игнорируя Бахуса, принимаемся за еду.

Я сразу же отмечаю для себя необыкновенный, ни с чем не сравнимый, изысканный вкус блюд. Здешние повара, действительно, — одни из лучших поваров в мире. Салаты — просто чудо. Они освежают меня. Чечевичный суп — густой и ароматный; очень нежный вкус. Мясо приготовлено мастерски; корочка изумительно хрустит на зубах.

Едим молча. Увы, нам не до разговоров. Лишь изредка восклицаем что-нибудь типа «Ах!», «Ох!», «Блеск!», «Класс!». Когда полуночная трапеза наша уже приближается к концу, замечаем чету Браунов. Они входят в зал. У них, видно, тот же недуг, что и у нас. Они верно идут на запах, и вид у них в сей поздний час достаточно хищный.

Замечают нас. Мы киваем друг другу уже как старые приятели.

Утолив голод, Саша пускается в некоторые разъяснения по поводу экзотических приправ; он со знанием предмета говорит о листе кари, об имбире, шафране, базилике, пажитнике, золотистом корне куркумы… А я поражаюсь: откуда он все это знает? Остается думать, что перед поездкой Саша тоже успел порыться в энциклопедиях и словарях.

Танцующий Шива, Саша, Радж

На следующее утро просыпаюсь страстно обнимая подушку. Не открывая глаз, шарю по постели рукой. Обнаруживаю, что Саши рядом нет. Откуда-то доносится музыка. Это национальная музыка. Играют на каком-то струнном инструменте — на вине или дотаре. Моей подготовленности недостаточно, чтобы определить это с большей точностью. Потом вступает флейта. Музыка очень приятная, ласкает слух. Такую музыку нельзя назвать навязчивой. Это Кант, кажется, не любил музыку. Называл ее самым навязчивым из искусств. Да, великие — не без причуд! Как можно не любить музыку?

«Но где все-таки Саша?»

Открываю глаза. В комнате его нет. В душе, на кухоньке — тоже тихо. Встаю, заглядываю в другую комнату. Пусто.

Сколько уже времени, я не знаю. Мои часы остановились: вчера, переполненная впечатлениями, я забыла их завести. Но, судя по тому, что жара не наступила, еще довольно рано.

«А во сколько здесь обычно наступает жара?» — этот вопрос ставит меня в тупик.

Вздрагиваю от телефонного звонка. Снимаю трубку:

— Йес!

На этом познания английского языка у меня практически кончаются. Нет, конечно, кое-что я понимаю. «Но проблем!» — например, или «Хай!», или «Литл гёл» и подобное пресловутое и во языцех. Но в данный момент, когда приятный мужской голос выдает мне по телефону длиннейшую тираду скороговоркой и затем что-то спрашивает, мне кажется, что я ничего не понимаю.

«Где же Саша?» — мучает меня мысль.

Мужской голос опять что-то долго говорит и опять о чем-то спрашивает.

Я, вздохнув, кладу трубку. Ничего лучшего придумать не могу.

Больше меня никто не тревожит. После душа варю себе кофе. Легкий завтрак: родные, санкт-петербургские кукурузные хлопья, полпачки которых завалялись в одной из наших сумок.

Поглядываю за окно. Саши все нет. Я не могу припомнить, собирался ли он сегодня куда-нибудь с утра. Беспокойство и раздражение одновременно начинают одолевать меня. Ненавязчивая индийская музыка уже кажется мне навязчивой. Выключаю радио. Опять поглядываю за окно. Время идет. Скоро уже будет жарко. А я все сижу…

— Саша, где ты? — конечно, риторический вопрос.

«Но я приехала в Индию вовсе не для того, чтобы отсиживаться в номере!»

Я решительно поднимаюсь, надеваю светлый брючный костюм и выхожу из номера. Никто не запретит мне немного прогуляться. А прогуляться хочется. Ведь даже та улица, что под окном, таит в себе так много интересного!

Внизу в холле мне слегка кланяется портье. Приветливо улыбается. Быстрым взглядом оценивает мой наряд. Вижу, что глядит он на мой костюм с удовольствием, — так же, как и я на его лимонно-желтый тюрбан.

Портье говорит мне что-то. Я полагаю — комплименты. Мысленно даю себе страшную клятву: в свободное время подзаняться английским языком.

Портье опять вежливо кланяется:

— Мей ай хелп ю?

О! Это я понимаю. Он предлагает свою помощь.

Я изъясняюсь, как могу. Но, вероятно, не настолько плохо, чтоб смеяться надо мной. Или портье здорово вышколен. Ни тени улыбки нет у него на лице. Индиец серьезен, сосредоточен. Даже напряжен. Он вслушивается в кашу моих фраз…

Я спрашиваю портье, не известно ли ему, где мой… э-э… (несколько секунд подыскиваю подходящее слово. Сказать: друг, приятель — это соответствует действительности, но как-то неловко; мне кажется, это принижает меня — все-таки спим мы в одной постели, а я не потаскушка какая-нибудь; поэтому я выбираю слово «муж»)… хазбэнд.

Портье отвечает медленно, чтобы мне легче было его понять. Говорит, что мистер уехал рано утром. Он сам вызывал ему такси.

Больше индийцу ничего не известно. Благодарю его пожатием руки и выхожу на улицу.

Сразу чувствую объятия солнца. Но день еще только начинается, и солнце не набрало силу. В небе — ни облачка, в воздухе — ни дуновения.

Первый в мире гомеопат с любопытством взирает на меня со стены аптеки. Ночью он был куда привлекательней! Ночью он был — как живой.

Иду вниз по улице. С интересом гляжу по сторонам. Сегодня ночью мы проходили здесь с Сашей, но сейчас все выглядит совсем иначе. Я едва угадываю знакомые места: вот на этом углу сидел заклинатель змей, а вот в этом кафе, вот за этим столиком мы пили кофе.

На первом же перекрестке, не испытывая сомнений, поворачиваю направо. Почему направо? Все просто: какая-то витрина привлекла меня.

Иду дальше…

Фарфоровая посуда. Господи! Какая красота! Всплескиваю руками. Сервиз на двадцать четыре персоны. Цветы. Нет, это не цветы — это сказка какая-то! А вот изящная кофейная чашечка. На ней изображены мальчик и девочка. Девочка-англичанка сидит на качелях, сплетенных из лиан, мальчик-индиец качает ее. Они смотрят друг на друга с любовью. Это так трогательно! Я бы, конечно, купила эту чашку, но кто знает, какие покупки мне еще предстоят. Ведь у меня всего триста долларов. Или целых триста? Ну, с этим мы еще разберемся.

Я иду по улицам Дели, и настроение мое поднимается. Город очень интересный. Как и многие восточные города, это город контрастов. Всюду камень, асфальт, бетон, железо, стекло… Колоссальные здания — банки, офисы. И вдруг рядом — лачуги; ветхие, покосившиеся, сколоченные из тоненьких, кривых, иссушенных солнцем дощечек.

Обилие велосипедов. Я никогда в жизни не видела столько велосипедов одновременно. Велосипеды разных конструкций. Есть даже трехколесные — с маленькой кабинкой для пассажира; это тоже такси.

И конечно, бросаются в глаза сари. Как прелестны молоденькие индианки в сари — самых ярких, самых разнообразных цветов! Я убеждаюсь: ничто так не подчеркивает фигуру женщины, как индийское сари! О, я непременно куплю себе сари и увезу в Петербург.

Индианки мягки, пластичны, таинственны. Да, в них присутствует некая тайна. Как и в самой Индии! От чего это впечатление? Может, от смуглости их кожи, от черных-пречерных глаз? Или какую-то черту характера, нечто общенациональное я воспринимаю ошибочно как таинственность?

А другие девушки каковы?

Я загибаю пальцы: немки, насколько мне известно, сентиментальны — какая-нибудь мелочь может довести их до слез; гречанки гибки, грациозны — все гречанки хорошие танцовщицы; француженки кокетливы, умеют строить глазки; итальянки пылки и любят пожестикулировать; а русские… русские — просто красавицы, это общепризнанный факт.

И я постараюсь быть ему подтверждением!

Так, размышляя, вертя во все стороны головой, иду я дальше и дальше, пока не натыкаюсь на большую антикварную лавку. Вот уж где есть что посмотреть!

Открываю дверь и вхожу внутрь, у меня над головой громко звякает колокольчик. Слышу некий сладковатый запах, напоминающий запах ванилина.

Продавец, по виду явно потомок англичан, уже спешит ко мне:

— Мисс?..

Он услужлив, предупредителен. Он не слушает моего англо-младенческого лепета, а следит за моим взором. В этой лавке, конечно, целое море ценностей: чеканные блюда и кубки, старинное оружие, подзорные трубы, табакерки, павлиньи перья, старые книги и географические карты (может, еще капитана Кука), столовое серебро (ах, я всегда была неравнодушна к старине!) и резные деревянные фигурки… тут и картины местных мастеров, и лаковые миниатюры, и шахматы слоновой кости, и медальоны, и коллекция портсигаров, и даже милые сердцу русские матрешки… Но взгляд мой только скользнул по всем этим сокровищам. Мой взгляд, за которым профессионально следил потомок англичан, остановился на маленькой бронзовой статуэтке. Мой взгляд прилип к ней, и у меня уж не было сил оторвать его.

Это был танцующий Шива… Господи! Он околдовал меня.

«Сколь он изящен! И фантастичен, и в то же время прост!»

Продавец реагирует мгновенно: он теперь говорит без умолку, он открывает витрину, достает статуэтку, чисто механически обмахивает ее фланелевой тряпочкой, — хотя Шива и так сияет, на нем нет ни пылинки. Потомок англичан протягивает мне бронзовую фигурку с благоговением. Только я не пойму, с благоговением к кому: к нему, могущественному индийскому богу, одному из божественной триады-тримурти, или ко мне — покупательнице, могущей в этой лавке что-то купить. Или хитрый продавец в целях саморекламы устраивает маленький спектакль? Чтобы я в отеле рассказала о нем и чтобы завтра с утра сюда явились Брауны, или Дитрихи, или Губергрицы?

И спектакль, и Шива обходятся мне в двадцать пять долларов. Я не знаю, дорого это или дешево; может быть, потомок англичан меня надул, сбыв с рук лежалую вещицу, а может, наоборот, уступил, приметив восторг истинного ценителя у меня в глазах, отдал раритет за смехотворную цену.

Главное — что я довольна.

Я направляюсь к выходу из лавки, ощущая приятную тяжесть сумочки. Там мой Шива! Мой бронзовый Шива! В Питере ни у кого такого нет! Сумочка слишком мала для него. Третий глаз Шивы выглядывает, смотрит на меня. Но это не его взгляд я чувствую на себе. Это продавец неотрывно смотрит на меня. Оценивающий взгляд. Профессиональный взгляд продавца из антикварного магазина — продавца, умеющего быстро и правильно оценить все достоинства и недостатки. Он видит меня с ног до головы. Я физически ощущаю его внимание. Женщина всегда чувствует взгляд — умная женщина, разумеется…

На секунду оборачиваюсь. Продавец с готовностью улыбается мне.

«Что ж! Смотри, смотри…»

Я почти что выплываю из его лавки. При ходьбе по-особому ставлю стону — несколько выворачиваю носки кнаружи. Это придает походке плавности и пружинистости, а идущему — большей устойчивости. Еще работая в театре, я подглядела, как ходят балерины. А у них с детских лет — с хореографического училища — воспитывают походку.

Выходя из лавки, поворачиваю направо.

«Почему направо, если мне надо налево?»

Поворачиваю налево.

«Стоп! А куда мне надо и откуда я пришла?..»

Удивленно оглядываюсь по сторонам. Потом оглядываюсь растерянно. Я будто свалилась с неба: не могу узнать улицу ни справа, ни слева.

Или это шутки, проделки Шивы?

Через минуту пугаюсь: я одна в незнакомом городе. Затем во мне поднимается волна раздражения против Саши. Как посмел он бросить меня одну в отеле? Несомненно, он пошел куда-то по делам фирмы. Но это ничуть не оправдывает его. Мог бы пойти и позже, мог бы разбудить меня или хотя бы оставить записку. Мог предупредить с вечера. А теперь по его вине я не знаю, куда идти.

«Успокойся, девочка, успокойся! — говорю себе. — В современном городе не потеряешься. Ты сделала великолепную покупку; теперь настоящий Шива будет танцевать у тебя на столе. Рядом с Эрикой. Он подарит тебе вдохновение и прозрение — наделит тебя третьим глазом. И книгам твоим не будет равных! Не волнуйся! Вспомни народную мудрость: язык до Киева доведет!»

Доведет, конечно! В этом я нисколько не сомневаюсь — но в том случае, если знаешь этот язык.

Я взволнована, я кляну себя за то, что плохо учила язык в школе. Однако стараюсь и успокоиться: многого здесь знать не надо. Следует произнести всего два слова. Отель «Корона»! И всякий, разумеется, покажет.

Напрягаю память. От школьного курса в голове остались всего несколько фраз.

Трогаю за плечо проходящего мимо пожилого индийца. Тот останавливается и взглядывает на меня вопросительно.

Принимаюсь мучить и себя, и его:

— Па… падн ми, сэр… кэн ю… тел ми… хау тэ гет ту… отель «Корона»…

Он пожимает плечами и уходит.

Раздраженно смотрю ему вслед.

«Злодей! Я так долго мучилась, а он не сказал мне ни слова! Ни даже направления не показал…»

Иду направо. Все-таки направо. А почему — сама не знаю. Я, конечно, могу остановить такси. Но думаю, что это преждевременно: не так уж и далеко до гостиницы; не могла я уйти далеко… Отыщу сама. На перекрестке поворачиваю опять направо — так велит мне душа.

Жара уже дает себя знать.

«Ах, Саша! Зачем ты оставил меня?»

Мне навстречу шагает высокий, стройный, длинноногий, молодой индиец. С интересом глядит на меня. Я приостанавливаюсь. Теперь он глядит на меня с вящим интересом.

Обращаюсь к нему очень вежливо и с надеждой в глазах:

— Падн ми, сэр… отель «Корона»…

Он улыбается, кивает, крепко хватает меня за руку, за запястье, и тянет куда-то. Я думаю, он хочет показать мне дорогу, и послушно иду. Но не проходит и минуты, вижу, что ведет он меня куда-то не туда — индиец сворачивает в темный зловонный проулок. Тут и там — гниющая кожура бананов, корки дынь и прочий мусор. В сомнении замедляю ход, потом вырываю руку и чуть не бегом возвращаюсь обратно на солнышко. Всесжигающее и очищающее солнце сейчас — мой защитник.

А этот молодой индиец, кажется, принял меня не за ту; что-то кричит вслед. Я не то чтобы испугана; скорее — обозлена и мобилизована; адреналин растекается по сосудам. Хотя меня несколько трогает мысль, что я — во вкусе этого смуглого красавца. Оказывается, и такое внимание может быть приятным. Каких только открытий не сделаешь, попав в экстремальную ситуацию!

В относительной безопасности я быстро успокаиваюсь.

Прохожу еще пару кварталов. Вижу наконец полицейского:

— Сэр!..

Он поворачивается ко мне. Смотрит очень серьезно. Я в очередной раз отмечаю: какие все же выразительные у индийцев лица! И черные глаза…

— Отель «Корона», — я плавно перехожу на русский. — Гомеопатическая аптека?

Полицейский вдруг усмехается и показывает на рядом стоящее здание. Глаза его красноречивы: «Этот отель, мисс?»

С ума сойти! Я стою возле «Короны» и спрашиваю, как к ней пройти. Я — из одесского «бородатого» анекдота.

Благодарю этого симпатичного полицейского и быстрым шагом направляюсь к отелю.

В это время вижу, как к самым ступенькам «Короны» подъезжает джип «тойота» светло-коричневого цвета с открытым верхом. Замечаю в машине Сашу…

«Наконец-то отыскался!» — стараюсь подавить в себе обиду, но чувствую, что это мне не легко.

За рулем какой-то индиец. На нем белый костюм и белый же тюрбан.

Саша и индиец выходят из машины, деловито хлопают дверцами, поднимаются по ступенькам, переговариваются о чем-то. Со стороны они выглядят старыми добрыми приятелями. Хотя я уверена: еще сегодня утром они были незнакомы, они и понятия не имели о существовании друг друга. В который уже раз меня поражает способность Саши сходиться с людьми — сходиться быстро и коротко. Дело, каким он занимается, от этого только выигрывает. И, пожалуй, к этому обязывает.

Портье распахивает перед Сашей дверь и указывает ему на меня глазами.

Саша оглядывается…

«Ах! Он теперь — сама любезность! — злюсь я. — Глаза его — будто мед!»

— Лена! Ты куда ходила?

Прохожу в дверь вперед него:

— Ты меня бросил… Одну в чужом городе.

За нами в холл отеля проходит тот индиец в белом костюме. Я останавливаюсь, потому что не хочу выглядеть невежливой по отношению к этому человеку, не хочу предстать перед ним в образе буки. Сашу я бы еще помучила.

Саша знакомит нас.

Индийца зовут Радж. Он — глава туристической фирмы, с которой «Синяя птица» уже месяц как ведет переговоры об обмене группами.

Дело, как будто, идет хорошо. Я вижу: Саша и его гость довольны. Саша говорит, что уже подписаны важные документы. Остались только формальности. Он отмечает закономерность: хорошие дела, перспективные контакты завязываются быстро — была бы заинтересованность с обеих сторон.

Саша оглядывается на индийца:

— Радж оказался настолько любезен, что вызвался подвезти меня до отеля.

— Мы должны быть еще любезней, — я улыбаюсь индийцу. — Давай пригласим человека на стаканчик вина!

— Какая ты молодец у меня! — восклицает Саша. — Я и сам об этом думал. «Алазань» мне покоя не дает. И есть хороший повод выбить пробку.

Саша в нескольких фразах передает Раджу содержание нашего разговора.

Индиец отвечает согласием.

Не спеша поднимаемся по лестнице. Я впереди, за мной — Радж, от которого приятно пахнет цветами. Саша замыкает шествие, по пути объясняется. Именно объясняется, а не оправдывается. По-моему, он четко чувствует грань.

— Мне было так жаль будить тебя! Я ведь рано поднялся и «сел на телефон». Сон твой был безмятежен, и я любовался тобой. Ты сама не знаешь, как хороша, когда спишь, — все это звучит очень подкупающе.

«Не могу долго злиться на этого человека. Я люблю его. Но ему ни за что про любовь не скажу. Не дождется…»

Я бросаю на Сашу осторожный взгляд. Саша сосредоточен, но сосредоточен он не на сиюминутной ситуации — он погружен в мысли. Я догадываюсь: он сейчас видит меня спящую. Какой хитрец!

А он продолжает:

— Уходя, я хотел оставить тебе записку, но подумал, что вернусь скоро. Однако пришлось задержаться. Просил секретаря позвонить из офиса, передать, что я задерживаюсь.

Теперь кое-что проясняется.

— Он звонил, — отвечаю я. — Да, вероятно, это был тот самый звонок. Но я ничего не поняла, извини.

Я приостанавливаюсь, пропускаю индийца вперед, беру Сашу за руку, заглядываю в глаза:

— Не оставляй меня одну, ладно!

— Ладно, — Саша даже расчувствовался, увидев мои просящие глаза.

— Завтра я пойду с тобой.

— В офис? — лицо Саши напрягается. — Это неинтересно, Лена. Лучше я дам тебе денег. Походи по магазинам. Что-нибудь выбери себе… Ты еще не заходила в местные магазины? А в лавочки? Тут их — море.

— Мне не надо денег, — отрезаю я между вторым и третьим этажами. — У меня есть деньги. Свои собственные, заработанные пером.

— Есть?

— Почти триста долларов! — говорю с гордостью.

Саша опять улыбается отечески:

— Эти твои деньги быстро кончатся.

Меня не обижают его слова. Меня начинает злить его отеческая улыбочка. Да, я к нему очень неравнодушна! И это неравнодушие сейчас выбивает меня из колеи.

Поворачиваюсь к Саше спиной, беру Раджа под руку, показываю дверь нашего номера.

Саша замечает мое раздражение, меняет тон:

— Лена, милая! Я бы и рад, но не могу повсюду водить тебя за собой. Такая жара! Ты устанешь… Да и ухаживать за тобой должным образом не смогу. У меня переговоры, телефонные звонки, консультации, составление бумаг и прочее, и прочее… Дело есть дело! А невнимание к тебе обидит тебя… и оскорбит… оскорбит в первую очередь меня, потому что я… — здесь он осекается. — Впрочем, все и так понятно!

Я теперь корю себя. Проблема не стоит выеденного яйца! Зачем я мучаю человека? Ведь он…

«Впрочем, и так все понятно!»

Отпустив локоть Раджа, я приподнимаюсь на цыпочках и целую Сашу в щеку. Почему-то слезы набегают мне на глаза, но я быстро справляюсь с ними.

Гармония в наших отношениях, кажется, восстановлена, и мы можем заняться нашим гостем. Мы посвящаем ему сегодняшний вечер. Садим его на почетное место, наперебой ухаживаем за ним. Нам есть чем угостить Раджа: кое-что из деликатесов, наших, русских, мы привезли из Петербурга. Я готовлю симпатичные бутерброды с икоркой и балыком, открываю баночку маринованных грибов, нарезаю сырокопченой колбаски. Льется по бокалам благородное грузинское вино…

Сижу рядом с Раджем. И в который уже раз слышу исходящий от него нежный аромат цветов. Ощущаю себя Дюймовочкой возле молодого короля эльфов, живущего в цветке.

Тут припоминаю свой давешний «поход».

Хвастаюсь покупкой, достаю из сумки танцующего Шиву.

Саша взвешивает его на ладони. Радж рассматривает внимательно: вертит в руках, оглядывает со всех сторон. Спрашивает, много ли я за него заплатила. Когда я отвечаю, Радж с многозначительным видом прищелкивает языком. Потом говорит, что Шива мне достался почти даром. Это очень старая вещица! Радж возвращает статуэтку и говорит, что мне повезло: видно, антиквар разглядел во мне коллекционера, большого ценителя таких вещей и решил сделать презент.

— Впрочем вам, — переводит Саша слова Раджа, — я бы тоже весьма уступил в цене…

Уже прощаясь, Радж приглашает нас завтра к себе в загородный дом. Он хочет, чтоб мы увидели Индию и его глазами, из окон его жилища. Он хочет познакомить нас с Дхутой, своей женой. Она очень любит Индию, хорошо знает Дели. С Дхутой интересно дружить…

Мы провожаем Раджа до выхода из отеля. Потом поднимаемся к себе на этаж.

Не проходит и пятнадцати минут, слышим стук в дверь. Открываем. Мальчик-посыльный кланяется с порога и вносит в номер две огромные корзины роз. Во влажном вечернем воздухе растекается чудный аромат.

«Король эльфов, — думаю я. — Он любит цветы».

— Это Радж, — смеется Саша, обнаружив визитку среди бутонов.

НА ВИЛЛЕ

Пробудившись утром, нахожу на столе записку, в коей Саша сообщал, чтобы я ждала их с Раджем сразу после полудня.

Приятно потягиваюсь в постели.

«Какой он хороший — мой Саша! И наверное, он прав, что ставит дело превыше всего. Он живет этим делом… А я просто глупая, взбалмошная девица! Не придумала ничего лучше, как устроить вчера разборку! Саша так много для меня значит, а я повела себя неразумно, легкомысленно. Когда же я поумнею? Конечно, женщинам многое прощается, но…»

А что следует после «но», я не успеваю додумать, потому что замечаю на столе Сашин бумажник. Правильнее сказать — толстенький Сашин бумажник. Он забыл его! Или намеренно оставил?

Я припоминаю: Саша вчера говорил что-то про магазины и море лавочек.

«Неужели Саша всерьез думает, что я возьму его деньги? Разве для меня это не вопрос чести? Я не жена ему. Я ему, пожалуй, и не любовница. Я — подруга. Может быть, будущая невеста. Это еще не решено окончательно — мы ведь просто проводим время вдвоем. В качестве чего я буду брать его деньги? Как гонорар? За что?»

Однако любопытство разбирает меня: отчего же бумажник такой толстенький? Обычное женское любопытство — не более того…

Я не очень уверенно протягиваю к столу руку и, наконец отбросив сомнения, легонько — ногтем — приоткрываю бумажник Саши. Вижу внушительную стопочку черно-зеленых стодолларовых купюр.

Рука моя вздрагивает, бумажник закрывается…

«А я со своими почти тремястами — в калашный ряд!»

Качаю головой, но улыбаюсь. Наверное, меня радует то, что Саша так щедр.

Это чудное утро я провожу в обществе Клауса и Бригитты. Встречаю их внизу, в ресторане. Они приглашают меня к себе за столик — они еще не сделали заказ. Я не нахожу повода отказаться, хотя мне куда предпочтительней было бы побыть сейчас в одиночестве. Я знаю за собой черту: на общение с кем бы то ни было мне заранее нужно настроиться. К тому же меня смущает сейчас языковой барьер. Но уже через пять минут я не жалею, что согласилась. Клаус дважды бывал в России — это уже что-то, я тоже кое-что помню по-немецки. Так и беседуем: слово по-русски, слово по-немецки, слово по-английски… Мы говорим и тут же смеемся над своим сленгом. Совсем нескучно проводим время.

Клаусу — двадцать пять, Бригитте — двадцать. Они очень милы. Приглашают меня (и Сашу, разумеется) в Германию в гости. А я после завтрака приглашаю их в номер. Показываю Шиву. Решила все-таки сделать рекламу антиквару.

Мы фотографируемся у входа в отель. Из этого тоже делаем развлечение. У Клауса — «Поляроид»… Вот я с Клаусом — мы стоим в обнимку. Вот я с Бригиттой — мы держимся за руки. Вот мы втроем, я — посередине. Кнопочку любезно нажимает портье. Ему это, видно, не впервой.

В компании Браунов я отваживаюсь пройтись по улицам Дели. Довожу своих новых друзей до антикварной лавки и здесь прощаюсь с ними. Мне пора возвращаться.

Сегодня я на удивление легко нахожу обратную дорогу. И чувствую себя как-то увереннее. Жара уже не слишком угнетает меня — организм потихоньку приспосабливается.

Вернувшись в номер, с полчаса лежу па кровати. Любуюсь цветами. Почему-то мне вспоминается сейчас Петербург. Да, Саша мне тоже дарил много роз. Кажется, было это так давно! Тетушка… Вера, Надежда, Любовь… Константин… Вы сейчас так далеко — за тридевять земель. Издательство, издатель с собранием перлов в красном блокноте, «Эрика» — это все словно из другой жизни. Я переродилась, я сейчас совсем другая. И что самое интересное: метаморфоза со мной произошла очень быстро. Какая я теперь? В последние дни в моей жизни так много событий, впечатлений, встреч, что я не успеваю остановиться, одуматься, как бы взглянуть на себя со стороны — взглянуть критически. А это надо делать хотя бы иногда. Особенно в такие моменты, как сейчас, — когда то и дело возникают факторы, выбивающие тебя из колеи.

Достаю из сумочки фотографии. Оставляю ту, где мы с Клаусом в обнимку, две другие прячу. Клаус очень даже ничего паренек! Только чересчур худой. А как он нежно на меня смотрит!..

Мне любопытно, как отнесется к этому взгляду его юная супруга Бригитта.

«А как отнесется Саша?»

Пожалуй, это мне еще любопытней.

Я кладу фотографию возле бумажника. Очень озорная мысль: «Саша меня — бумажником! А я его — Клаусом!».

Потом минут пять гляжу на себя критически: не в зеркало, а в душу, в сердце. Может, поступаю я не столько озорно, сколько необдуманно и легкомысленно, устраивая Саше тест на ревнивость? Копаюсь в себе — не копается. Бичую себя — не бичуется. Анализ показывает: все нормально, вполне женское поведение. А женщинам многое прощается.

Я фантазирую:

«Саша войдет. Саша возьмет фотографию. То-то удивится! Но пусть только попробует улыбнуться отечески!..»

Почему-то «отеческая» улыбка его меня задевает.

После полудня стою у окна, смотрю на улицу. Вижу, как подъезжает джип. Радж и Саша выходят из машины. У Раджа какой-то сверток в руках. В номер они поднимаются вместе. Входят улыбающиеся…

Пока Саша закрывает за собой дверь, король эльфов разворачивает сверток — в руках у него прямо-таки вспыхивает великолепный букет. Это тюльпаны — большие, пунцовые.

Ради такого случая Радж даже выучил несколько слов по-русски:

— Для мисс «Синяя птица»!

Если бы я была Снегурочкой, то непременно растаяла бы сейчас, ибо улыбка Раджа в этот момент — солнце Индии.

Все это очень трогательно.

С интересом слежу за Сашей. Как он отреагирует на Клауса?

Очень многословно, даже можно сказать велеречиво благодарю Раджа за цветы и высокое звание, каким он меня наделил. Одним глазом вижу, Саша подходит к столу, берет бумажник. Тут он замечает фотографию. Несколько секунд смотрит на нее и усмехается. Но не отечески, нет — иронически.

Саша достает из заднего кармана брюк еще один бумажник, новенький, и бросает на стол (к моему несказанному удивлению) другую фотографию.

У меня нет сил удержаться на месте. Синей птицей я подлетаю к столу и заглядываю Саше через плечо.

«Что я вижу, Господи!..»

Саша в обнимку с Бригиттой на заднем сиденье джипа. Позади них — вход в антикварную лавку.

— Мы встретили их недавно па улице, — как ни в чем не бывало говорит Саша.

«Боже, как я посрамлена!»

Чувствую, щеки мои сейчас такие же пунцовые, как тюльпаны. Я — на лопатках, вне всяких сомнений. И мне ничего иного не остается, как ретироваться в другую комнату. Что я незамедлительно и делаю.

Пока Саша с Раджем, тихо беседуя, пьют кофе, я переодеваюсь. Мне хочется надеть сегодня что-нибудь легкое, воздушное, свободное. У меня есть подходящее платье — светло-розовое в красную крапинку. Правда, мне кажется, — для визита к незнакомым людям глубоковато декольте. Но это поправимо: я повяжу на шею косынку.

Мужчинам нравится мой наряд. Они ничего не говорят, но очень красноречиво смотрят, на секунду замирают с кофейными чашками в руках. Потом продолжают беседу; говорят по-английски. Бросают на меня вороватые взгляды… оба… Но я и не прячусь. Дефилирую мимо них туда-сюда — как будто занята каким-то важным делом.

«Знай наших!.. Знай питерских!..»

Сегодня вместо сумки у меня легкая, сплетенная из соломки корзиночка. Вешаю ее себе на локоть.

«Красной шапочки только не хватает!» — посещает меня мысль перед зеркалом.

Маневр с корзиночкой — это знак для них. «Пора и подниматься!»

Мужчины действительно допивают кофе и встают.

Через пять минут мы — в джипе. Радж за рулем, Саша с ним рядом. Меня «забросили» на заднее сиденье.

Радж ловко выруливает на проезжую часть. В плотном потоке транспорта едем медленно. Я впервые в открытой машине. Надо же — какая я все-таки дремучая! А ведь из столичного города. Литератор…

Итак — в открытой машине. Такое впечатление, будто еду я на печке из всем известной русской сказки. Но так хорошо видно вокруг!

Где-то впереди возникает пробка. Радж вовремя сворачивает в какой-то проулок, потом еще в один… Теперь едем по очень узкой улице. Демонстрируя невероятное водительское мастерство, Радж лавирует между припаркованными автомобилями, велосипедистами, пешеходами и мусорными баками. Притом на довольно значительной скорости. Мелькают смуглые лица, раскрытые окна, балкончики, развешанное белье… Оттуда и отсюда слышны запахи готовящейся пищи. Наконец мы вырываемся на широкую свободную улицу. Через полчаса подъезжаем к современному высотному зданию.

Саша оборачивается:

— Здесь их офис. На двенадцатом этаже.

Радж прибавляет газ. Выезжаем на окраины Дели. Справа и слева от дороги — какие-то предприятия, ангары, опять лачуги… Машин становится меньше.

Мчимся с ветерком.

Теперь мне уж совсем не жарко. Хорошо, что я взяла косынку. Повязываю ее на голову.

Саша опять поворачивается:

— Не холодно?

Его рука тянется к моей. Пальцы наши переплетаются, и мы едем, не разнимая рук. Добрые чувства к Саше сейчас переполняют меня. Так легко с ним! Ни о чем не надо думать, заботиться, тревожиться. Он все сделает, предусмотрит. Мужчина. Что и говорить!

«За такой надежной стеной можно и деградировать!» — я улыбаюсь сей неожиданной мысли.

Пригороды кончаются. Джип летит по широкой современной автостраде. В стороне мелькает река.

— Джамна! — говорит Саша с таким видом, будто на этой Джамне родился.

Кустарники, поля, перелески сменяют друг друга. Кое-где замечаю очень живописные уголки — сады, парки, роскошные виллы с бассейнами.

Через полчаса сворачиваем на грунтовую дорогу, проезжаем какие-то рощи. И вот я вижу впереди виллу: двухэтажное белое здание, как бы утопленное в зелени парка.

Под сенью вековых деревьев — мраморная беседка и витые чугунные скамейки; в них чувствуется старина. Едем по аллее, колеса джипа приятно шуршат по мощенной камнем дороге. Возле самого дома — просторная площадка с мраморным бассейном. Крылья флигелей красиво облеплены цветущими кустами роз и магнолий.

Джип замирает у самых ступенек. Мы с Сашей с интересом озираемся. Широкая терраса, увитая плющом, белые колонны…

Нас выходит встречать молодая индианка. Она ведет за руку трехлетнего малыша. Очень симпатичная индианка. По всей вероятности, жена Раджа. У нее длинная красивая шея, смуглое лицо, полные розовые губы, слегка раскосые глаза, замысловатый ритуальный знак над бровями.

Радж знакомит нас. Это Дхута.

Молодая женщина сразу подхватывает меня под руку и ведет на террасу. Малыша оставляет служанке.

Мужчины следуют за нами.

С террасы мы бросаем взгляд на живописный уголок парка. У меня такое впечатление, будто я попала на съемки какого-нибудь романтического фильма. Девятнадцатый век, Индия, английская усадьба; там вдали — чайные плантации, на которых под палящим солнцем работают за гроши несчастные закабаленные индусы…

А здесь в тени террасы так прохладно.

Едва уловимое движение воздуха приносит нежный аромат цветов. Теперь я понимаю, почему от Раджа всегда пахнет цветами.

Дхута с удовольствием рассказывает о вилле.

Оказывается, это и есть старая английская усадьба — я угадала, пустившись в свои фантазии. Радж и Дхута купили ее несколько лет назад. Дом был долгое время нежилой и в довольно запущенном состоянии, парк представлял из себя едва ли не дикий лес — его и до сих пор не совсем расчистили. После капитального ремонта, на который средств ушло больше, чем на саму покупку, вилла приняла надлежащий вид. Но нужно сделать еще немало…

Дхута спрашивает, не устала ли я с дороги.

Нет, я не устала.

А она так прелестна, открыта, добра, улыбчива. С каждой минутой она нравится мне все больше. У нее такие красивые глаза! Мы непременно подружимся.

Заходим в дом. Дхута идет на полшага сзади, не без гордости показывает холл. Сказать, что холл просторен, — значит, ничего не сказать. Он просто огромен и в нем как бы теряешься. Снаружи здание не выглядит очень уж большим. Но то — зрительный обман. Это так кажется только. Наверное, потому, что рядом стоят великаны-деревья.

В холле полумрак. Толстые ковры на полу, темные старые панели; в глубине — широкая мраморная лестница на второй этаж. В центре холла — большой диван, выполненный в форме полукруга, и несколько кресел.

Дхута приглашает нас садиться. Служанка приносит свежий фруктовый сок в высоких стаканах. Как раз то, чего мне не хватало для ощущения полного комфорта. Сок очень освежает меня. Я пью, но что я пью? Напоминает сок манго с добавлением меда…

Дхута рассказывает про свой парк. Она еще не решила для себя, что любит больше: дом или парк. Пожалуй, все-таки — парк, хотя он еще не доведен до совершенства. Но он так прекрасен. В любую пору года. И днем, и ночью. Быть может, прекраснее ночью — когда светят луна и звезды, когда так таинственна тень, когда спят цветы…

Радж добавляет, что парк их плавно переходит в дикую чащу. И хотя есть ограждение, звери иногда забредают в усадьбу. Обезьяны, например. Макаки.

Радж достает из бара бутылку виски, два стакана; из холодильника лед. Наливает себе и Саше.

Потом мы все вместе идем осматривать дом. Дхута начинает с кухни. Она говорит, что кухня в доме — самое главное. Почти священное место. Индийские женщины проводят на кухне наибольшую часть своего дня. И тем, какие кулинарные чудеса там творят, они проявляют заботу о своих ближних. По существу на кухне держится благополучие семьи. Если хочешь, чтоб порядок царил в семье, порядок должен царить на кухне.

Дхута говорит, что сегодня у них будет праздничный обед. В честь таких дорогих гостей. Из России у них гости впервые. Были дважды американцы, немцы… Сегодняшний обед в «могольской» традиции. Это значит, что обед будет роскошный. Один из предков Дхуты был матхур. Очень далекий предок. Но из поколения в поколение передаются рецепты его излюбленных блюд.

Радж прищелкивает языком, он по достоинству оценивает эти старинные рецепты. Делает маленький глоток виски. Потом говорит о блюдах, которые нам предстоит попробовать.

Сегодня на обед: плов, бараньи ребрышки, запеченные в тандуре, а на десерт Шахи Тукра — могольское сладкое блюдо.

Я осматриваюсь; я очень верю, что от кухни зависит благополучие семьи. Кухня на вилле примерно такая, как вся наша с тетушкой квартира на Васильевском (и если Дхута сейчас вдруг спросит, какая у меня в Петербурге кухня, я окажусь в немалом затруднении; мне придется либо промолчать, либо что-нибудь соврать, смалодушествовать). Пожилая кухарка готовит ленч. Широкая плита посреди кухни. На столах — японские и корейские агрегаты. Кухарка только успевает нажимать кнопки. Фартук на ней — белоснежно чистый. Я тихонько вздыхаю у Дхуты за спиной.

Потом мы осматриваем детскую, заваленную игрушками; стены увешаны видами Индии; ребенок, выросший в этой комнате, среди этой красоты, непременно будет патриотом.

Поднимаемся в кабинет Раджа. Здесь много книг. Книжные шкафы — старой работы. Красное дерево. Отдельный шкаф — альбомы. На полу — тигровая шкура. Очень большая, занимает половину кабинета. Старинный стол с зеленым сукном. На столе большая китайская лампа и с десяток бронзовых статуэток. На маленьком столике сбоку: компьютер с колонками, принтер; на специальных полочках — множество дискет.

Просматриваю корешки книг, альбомов. Вдруг на одном корешке вижу — Санкт-Петербург… Оглядываюсь на Сашу.

От заговорщицки подмигивает:

— Это от нас с тобой.

Потом мы спускаемся в холл, выходим на террасу.

Радж заговаривает о лошадях. У него свои лошади. Это — божественные создания.

— Хотите взглянуть?

Он ведет нас с Сашей мимо флигеля по дорожке, посыпанной песком. Дхута остается в доме; ей нужно сделать кое-какие распоряжения, последить за приготовлением обеда.

Мы сворачиваем за угол дома. Как красиво вокруг… Все цветет и благоухает. Под сенью деревьев и кустарников прячутся птицы. Я не вижу их. Зато хорошо слышу. Они как будто понимают, что на вилле гости, и очень стараются: щебечут, чирикают, свистят, пищат, поют, ухают, заливаются трелями… Настоящий концерт!

В некотором отдалении от жилого дома — небольшая конюшня, рядом — огороженная площадка для выгула. У Раджа несколько лошадей: Искандер, Роксана, Рубин, Хидимба. Все лошади спокойные, кроме Хидимбы. Злая кобылка, норовистая, может укусить. Ей и кличка такая не случайно подобрана: Хидимба — имя демоницы.

Мне больше всех понравились Искандер и Роксана. Даже показалось, что у них любовь. То стоят рядышком, то ходят друг за другом, трутся друг о друга мордами.

Искандер — белый с серыми чулочками, Роксана — гнедая. Они и внешне подходят друг другу.

Если судить по кличкам, у них действительно должна быть любовь. Ведь Искандер — это Александр Македонский, а Роксана — восточная принцесса, его жена.

Радж предлагает нам прокатиться. Глаза его как-то озорно блестят. Саша вроде бы не против, а я боюсь. Я никогда не ездила верхом.

Отмалчиваюсь. А сама думаю: «Лошади вон какие высокие! Больно будет падать! Да и одета я не подобающим образом».

Радж выпускает лошадей в загон. Мы с полчаса любуемся ими. У Искандера благородная стать. Роксана — видно невооруженным глазом — очарована им. Но любит, чтобы он за ней поухаживал. Хитрая лошадка. Однако ей можно посочувствовать: красивая вороная Хидимба все порывается привлечь внимание Искандера, а он то и дело косит на нее глазом… Вот и любовный треугольник. Рубин не вмешивается; он без претензий — стоит в сторонке, помахивает хвостом.

Прибегает молоденькая служанка, приглашает нас на ленч.

Стол накрыт на террасе. Омлет, тосты, цветочный чай, фрукты.

Разговор заходит об именах.

Дхута — очень древнее имя. Пожалуй, как и Елена. Радж… Я говорю, что в России очень любили фильмы с Раджем Капуром, но в последние годы их уже не показывают. Радж по-приятельски посмеивается над Сашей: будто Александр Македонский, тот завоевывает Индию. Мне нравится эта шутка. Если принимать во внимание освоение Сашей нового маршрута для «Синей птицы», то это невероятно удачное сравнение!

После ленча мужчинам все-таки удается уговорить меня сесть на лошадь. «Была не была!» — восклицаю я мысленно. Если б мне самой чуточку не хотелось прокатиться верхом, им бы никогда меня не уговорить.

Да и Дхута меня поддерживает, улыбается: прокатитесь, мисс, в этом нет ничего страшного.

Радж сам седлает лошадей. Для Саши, понятно, — Искандера, а для меня — Роксану. Для таких случаев у Раджа есть дамское седло.

Саша подсаживает меня. Я с перепугу ойкаю, крепко хватаюсь за гриву. Бедная Роксана! Но сижу как будто крепко. Даже отваживаюсь выпрямиться. А спустя минуту вымучиваю подобие улыбки.

Радж ведет Роксану по загону. Хочет, чтобы я привыкла. Первый круг, второй, третий… Я, и правда, привыкаю; скоро у меня в голове даже появляются мысли, например, какое все же большое животное — лошадь! И отмечаю, что сидеть в дамском седле довольно удобно. Я несколько расслабляюсь, покачиваюсь…

Тут Радж открывает загон и, несмотря на мои почти что слезные просьбы, хлопает Роксану рукой по крупу. Лошадь припускает по дорожке в парк — по знакомой ей дорожке. Что мне остается делать? Из седла не выпрыгнешь на ходу. Я покрепче держусь за шею Роксаны, сжимаю в страхе ноги и так еду, еду… Лошадь все не останавливается. А я боюсь оглянуться. Мне кажется, если я оглянусь, то тут же потеряю равновесие и упаду и непременно что-нибудь себе сломаю либо вовсе убьюсь. Я слышу, кто-то скачет за мной.

«Слава Богу! Меня не бросили в трудную минуту…»

Не знаю, как повернуть Роксану. Но тут вспоминаю про уздечку. Она ведь и служит как раз для того, чтобы поворачивать лошадь. Тяну уздечку слева. Но Роксана и не думает поворачивать. Тогда тяну справа… Наверное, тяну я слишком слабо. Однако я думаю, что если потянуть сильнее, то можно что-нибудь повредить бедному животному: порвать губу или вырвать зуб, больно прижать язык. Я не решаюсь на такое насилие. Когда-нибудь дорожка кончится, и Роксана сама остановится. Или лошадь просто-напросто устанет и замедлит ход. Тогда я и спрыгну на землю.

Сзади перестук копыт участился.

Саша обгоняет меня. Он так уверенно, даже молодцевато держится в седле, что мне становится завидно. Такое впечатление, будто он уже взял не менее десятка уроков верховой езды. Он выглядит почти как тот ковбой из рекламы «Marlboro»… Тут я вспоминаю: он рассказывал в самолете, что года два назад осваивал конный маршрут в итальянских Альпах.

Саша кричит мне что-то ободряющее и не думает сбавлять ход — он скачет довольно быстро. Это, кажется, называется — рысью. Я бы так быстро не смогла. Но через минуту выясняется, что и я могу рысью. Роксана, эта хваленая спокойная кобыла, вдруг проявляет самодеятельность…

— Саша! Саша! — кричу я погромче. — Подожди! Не гони так! Роксана увязалась за тобой.

Саша смеется:

— Увязалась она не за мной, а за Искандером!

И придерживает коня.

Теперь мы едем рядом. Едем не спеша.

Я почти совсем успокаиваюсь и тогда начинаю замечать, как красиво вокруг. Залитые солнцем поляны — одна прекрасней другой — предстают нашим взорам. Живописные нагромождения скал, искусственные гроты радуют глаз. Мы едем бережком веселого журчливого ручья. Над нами в ветвях звонко поют птицы.

— Не пора ли нам обратно? — спрашиваю я, хотя мне совсем не хочется возвращаться, особенно теперь, когда я перестала бояться. — Не будет ли это нескромно с нашей стороны — так долго пропадать в парке? Что они могут подумать про нас, Саша?

Саша не согласен со мной:

— Для того и существует парк, чтобы пропадать в нем время от времени. Пусть хозяева отдохнут от нас. А эти красивые животные пусть отдохнут от конюшни.

Аргументы его выглядят убедительно (особенно последний аргумент на меня, жалеющую животных, действует эффективно), и я успокаиваюсь на этот счет. Однако тут же начинаю волноваться по другому поводу:

— Саша, ты видел шкуру в кабинете?

— Красивый был тигр, — кивает Саша. — И похоже — большой. Такой унесет в зубах и корову.

Я гляжу на Сашу задумчиво:

— А помнишь, Радж говорил, что в парк к ним иногда проникают дикие звери?

— Помню. Ну и что? — он еще не понимает, к чему я клоню; или делает вид.

— А если проникнет такой вот тигр?

Саша ласково проводит рукой мне по плечу:

— Не тревожься, милая. Страшнее обезьян в парк никто не пробирается.

Мне представляется отличный случай вывернуть его слова. Что я и делаю:

— Как хорошо, что ты это сказал. Теперь я могу быть уверена: мы с тобой — не страшнее обезьян.

Саша с укоризной качает головой:

— Вы все время обижаете меня, мисс. А между тем…

И он прячет хитрую улыбку.

— Что? Что ты хотел сказать? — пытаюсь вытянуть из него.

А он, упрямый, молчит.

Мы едем еще минут пятнадцать, но парк все не кончается.

Если, конечно, можно назвать парком тенистую аллею в диком лесу. Может, мы уже вообще давно за пределами парка? От этой мысли на сердце веет холодком. Я время от времени озираюсь по сторонам. Нет, если бы не регулярное вмешательство человека, эта аллея очень быстро бы заросла и… Во всяком случае никакого ограждения мы еще не видели.

А еще на меня действует спокойствие Саши.

Останавливаем лошадей на одной из чудесных полян. Соскочив на землю (о! наконец-то!), набрасываем поводья на какой-то куст. Слышим, чуть в стороне шумит ручей. В траве стрекочут кузнечики. Если закрыть глаза, то можно легко представить себя где-нибудь под Петербургом. Я и правда закрываю глаза. Журчит ручей, безумствуют кузнечики в траве. Вокруг меня дачный поселок, огороды. Тетушка пропалывает клубнику, прорежает петрушку и укроп… Но вот тучка набегает на небо. Мне на лицо падает тень.

Иллюзия рассыпается.

Я знаю, что это его тень…

И губы его, такие мягкие, нежные губы, припадают к моим. И руки его меня подхватывают и кружат. Я боюсь сначала, что мы упадем, но потом расслабляюсь и полностью доверяюсь Саше. Он такой сильный! Он не упадет…

Мое внимание переключается на поцелуй. Он пахнет цветами. Здесь, в этой стране, все пахнет цветами. И Сашино дыхание тоже. И сами мы становимся, как два цветка. Переплетаются вдруг наши стебли. Наши символы — женский и мужской — соединяются. Земля такая теплая, прогретая солнцем. Цикады, кажется, поют в самое ухо. Труженик-шмель садится на цветок; а цветок весь раскрыт ему навстречу, он будто жаждет шмеля, жаждет деятельности его, направленной на созидание…

Ах! Белое солнце слепит меня. Я не вижу ничего вокруг. Но догадываюсь, что платье мое, розовое в крапинку, такое легкое, такое воздушное, сейчас — как тот цветок. Мой шмель очень нежен. Он перецелует каждый лепесток, прежде чем поделится пыльцой…

И вот я раскрыта, и вот я — не тайна. Но теперь я — блаженство. Я земля, я трава, я нектар, я — любовь… Он до боли сжимает мне плечи. Господи! Какая это приятная боль! Еще минуту назад мы были два мотылька в кроне древа мироздания. И вот я уже ветвь этого древа. Нет, я уже крона. Я — целое древо, цветущее любовью. Я — космос, я — вселенная! О, я великая воронка, засасывающая в себя целые миры. Чего-то не хватает? Всего лишь крика торжества. Но вот и он! Мы торжествуем оба!

Потом слушаем тишину…

Откуда ни возьмись налетает ветер. Но мы, расслабленные, лежим в траве и вдыхаем запах друг друга. Что-то нежное, как крыло бабочки, падает мне на лицо, щекочет ресницы.

Я открываю глаза.

«Снег?»

Нет, не снег. Это тысячи лепестков слетают с куста. Они покрывают мне обнаженную грудь, оголенные плечи, шею… Саша, будто зачарованный, смотрит на меня. Но я — бесстыдница — не спешу прикрыться. Я уже не тайна для него. Я — больше, чем тайна! Я для него — блаженство.

— Как ты прекрасна! — шепчет он. — Я счастлив, милая… я люблю тебя…

«Это и так понятно», — улыбаюсь я.

А он наклоняется надо мной и целует мою улыбку.

Я поднимаю глаза и вижу: Искандер и Роксана удивленно смотрят на нас, не шелохнутся, не фыркнут, не стукнут нечаянно копытом.

Неужели они что-то понимают?

Порываюсь сказать Саше о лошадях, но он не отпускает мои губы. Тогда я стучу его по спине.

«Господи! То же, что стучать в камень!..»

Наконец мы поднимаемся. Я отряхиваюсь, поправляю платье. Оглядываю себя критически. Платье мое не сильно помято. Я полагала, будет хуже.

Искандер фыркает, мотает головой. Похоже, что он улыбается, — если, конечно, лошади умеют улыбаться…

Мы с Сашей глядим друг на друга и смеемся. Лепестки цветов кружат вокруг нас, садятся на плечи, запутываются в волосах. Это отцветает какой-то куст. Вокруг — травы по пояс. Светит солнце. Сказка наяву. Мы — как Адам и Ева в райском саду. Эта мысль неожиданно приходит мне в голову. Эту мысль я читаю и у Саши в глазах.

Мы беремся за руки, направляемся к ручью. Но недоуменно останавливаемся посреди поляны. Откуда журчит он? Кажется, и справа, и слева…

Саша догадывается первый:

— Ручей огибает поляну.

Мы выбегаем на бережок и с минуту идем вниз по течению. Восхищаемся буйством природы. Вокруг нас позеленевшие камни, старые деревья, трухлявые пни, заросшие мхом, лианы… лианы… и кустарники стеной.

Вдруг выходим к чудесному озерцу. На зеленоватой спокойной поверхности его — нежная ряска и несколько белых цветов, очень напоминающих лилии, но много крупнее.

— О, Саша! — восклицаю я. — Мне не хочется уходить отсюда. Это мой мир, это мое место — место для моей души! Сейчас я понимаю Рерихов!

— Да, красиво! — соглашается Саша.

— Ты можешь уезжать в Петербург. А я остаюсь жить здесь, на берегу этого озера. Вот тут — под этими деревьями — я построю себе шалаш.

— Ты опять обижаешь меня, красавица, — хмурит брови Саша. — Я тоже хочу остаться здесь. Мы построим шалаш вместе. Будем встречать рассветы. Будем жить друг для друга… А питаться — плодами, которых повсюду множество.

— Нет, нектаром цветов.

— Хорошо — нектаром, — не возражает он и поддерживает меня за локоть.

Снимаю туфли, держась за Сашу, пробую воду ногой:

— Такая теплая!

— Хочешь искупаться?

Саша обхватывает меня за талию, прижимает к себе. У него глаза сейчас, как у пьяного — осоловелые какие-то. Неужели и у меня такие же?

Я смеюсь:

— А вдруг там пираньи?

— Нет там никаких пираний. Они — в Южной Америке.

— Значит, там могут быть крокодилы, — я указываю на зеркальную гладь воды.

— И крокодилов там нет, — Саша пытается поймать мои губы. — Крокодилы живут в Австралии… Видела кино «Крокодил Дэнди»? Кстати, ты очень похожа на героиню из фильма. Ну как две капли воды!

Я уворачиваюсь:

— Это комплимент или насмешка?

— Понимай, как тебе больше нравится. Но дай сделать то, что нравится мне…

— Спасибо! Мне щекотно, — я смеюсь все громче. — Саша, пусти! У тебя колючий подбородок. Саша! Я сейчас поскользнусь…

И тут мои слова сбываются. Нога предательски съезжает в воду по влажной траве. Саша пытается удержать меня, но стоит он и сам некрепко. Я неожиданно для себя взвизгиваю, хватаюсь за его широкие плечи, и мы в обнимку падаем в озеро…

Ничего страшного, конечно! Здесь совсем не глубоко — по пояс. И приятное песчаное дно, и чистейшая вода. Но одежда наша теперь требует сушки.

Мы выходим на берег, потешаемся друг над другом, потом я замечаю, что мое воздушное платье сейчас почти такое же прозрачное, как целлофан.

Говорю:

— Я бы не прочь еще покупаться, если тут не водятся пираньи или крокодилы. Но на мне нет купальника.

Реакция у Саши мгновенная:

— Как это нет? При тебе всегда самый прекрасный купальник на свете!

— Ты имеешь в виду новое платье короля? В данном случае — королевы?

— Именно…

Он меня уговорил.

Я сбрасываю с себя все и аккуратно раскладываю на траве. Я знаю: под индийским солнышком одежда быстро просохнет.

Мы, конечно, по убеждениям не нудисты, но на некоторое время вынуждены ими стать. Вода, теплая и ласковая, принимает нас. Я чувствую себя младенцем в купели. А через пять минут — русалкой. Я плаваю и ныряю, я резвлюсь. Я любуюсь нежными солнечными бликами, что играют у меня не теле… Поет моя душа… Саша ловит меня, украшает цветами, которые срывает с прибрежных кустарников.

«Боже! Как я люблю его! Но ни за что ему не скажу! Вот такая бываю — вредная. И еще одно: я с сегодняшнего дня без ума от Индии!..»

ВЕЧЕРНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Часа через три мы возвращаемся к вилле. Так быстро летит время! К вечеру жара спадает — хотя мы в тени деревьев да на берегу озерца не очень-то и страдали от нее.

Я уже совсем не боюсь ездить верхом. Согласна с мнением — что к удовольствиям быстро и легко привыкают.

Радж и Дхута встречают нас.

Радж принимает лошадей, а Дхута надевает мне на голову венок из цветов. Говорит, что сплела его только что, поглядывая на аллею в ожидании нас; говорит, что венок этот принесет мне счастье — цветок к цветку подобраны здесь со значением, и всякий, кто понимает язык цветов, увидит это сразу. Я искренне сожалею, что не понимаю языка цветов. Но прекрасно вижу, что венок действительно красив, вижу, что цветы подобраны со вкусом — синие, голубые, белые… Искусству составления букетов, плетению венков Дхуту учила бабушка.

— Будет тебе счастье, красавица… — Дхута целует меня в лоб. — Уже пришло…

Она сейчас похожа на цыганочку, ту самую — веселую, громкоголосую, яркую, — которую я года три назад, в очень трудное для меня время, встретила на Исаакиевской площади…

Цыганочка тронула меня тогда за плечо: «Почему людей не видишь, девочка?».

Я решила, что она набивается мне погадать. Да я и люблю, когда цыганки гадают. Наговорят обычно много приятных слов — так много, что оставленных денег не жалко. Но у меня в тот раз был дырявый кошелек.

И я посмотрела на цыганку с сожалением: «Нет у меня денег сейчас».

«Не надо мне денег, — улыбнулась она. — Я и без денег скажу… Будет тебе счастье, красавица! Большое счастье. Это написано у тебя на лице. Жди…»

И я ждала…

И вот теперь далеко-далеко от Петербурга симпатичная индианка Дхута повторяет те слова (только по-английски), какие я слышала когда-то от цыганочки. Может, это знак мне, что пророчество сбылось?

Я оглядываюсь на Сашу. Он не знает, что я сейчас смотрю на него, и забавляется с малышом — садит себе на плечи и со смехом бегает по лужайке. Малыш — истинный ангелочек, Купидон. Только без крылышек, без лука и стрел. Малыш хохочет и показывает Саше, куда бежать.

Праздничный обед Радж и Дхута решают вынести «на природу». Погода располагает к этому: небо ясное, ветра нет, из темного парка наползает прохлада.

Стол с закусками и блюдами ставят на живописной полянке у одного из флигелей. Возле стола — удобные плетеные кресла.

Мы садимся. Служанка обходит нас по очереди с большим серебряным кувшином. Омыв руки, приступаем к еде. Плов мы берем по восточному обычаю — руками. Плов — золотистого цвета, рассыпчатый, теплый, нежный и душистый несказанно. Рис разбух. Каждое зернышко — едва не с горошину. Дхута говорит, что настоящий плов после приготовления должен часа полтора потомиться в печи.

Я спрашиваю: отчего рис такой золотистый? Дхута говорит, что цвет этот — от толченого корня куркумы. Я припоминаю — Саша недавно говорил мне про эту приправу.

Аппетита нам с Сашей сегодня не занимать!

Мужчины пьют виски; для нас открыли красное вино — немного терпкое. Пригубливаем потихонечку.

Бараньи ребрышки приносят сразу из тандура. От них так и пышет жаром; веет ароматом экзотических приправ. Ребрышки подаются не на блюде, а на кукурузных лепешках, свернутых наподобие небольших подносов.

Дхута живо интересуется Россией. Она уже успела пролистать альбом и обрушивает на Сашу нескончаемый поток вопросов. Дхута никак не может понять, что такое белые ночи. А Саша никак не подберет слова, чтобы объяснить, — вероятно, он знает язык не в совершенстве. Но Саша ловко выходит из положения. Он приглашает Дхуту и Раджа к нам (я отмечаю: к нам! И так тепло становится на сердце) в Петербург в гости. Непременно в июне…

Ах, эти ребрышки! Что за изумительный вкус! Мясо горячее, сочное. Корочка приятно хрустит на зубах.

Мы с Сашей выряжаем восторги по поводу парка. Саша выдает меня с головой: говорит, что я боялась тигра. Хозяева виллы тактичны. Они не очень сильно смеются надо мной. Дхута предлагает мне завтра прокатиться с ней по Дели; в этом городе есть что посмотреть…

— Кроме антикварной лавки, — вставляет колкость Саша.

Он пользуется тем, что далеко от меня сидит; он знает, что я не могу ущипнуть его.

После Шахи Тукра, по виду несколько напоминающего наши сырники, но по вкусу ни с чем не сравнимого, Радж изъявляет желание поиграть в гольф. Но мы не умеем. Радж обещает научить. Площадка для игры здесь же, рядом.

Мы поднимаемся из-за стола и идем к площадке.

Некоторое время наблюдаем, как Радж клюшкой гоняет мяч по лункам. Потом пробуем и сами. Кое-что у нас получается, особенно — у Саши; он очень способный, а у меня руки — крюки. Мы так увлекаемся, что не сразу замечаем воришку, крадущегося к столу.

Радж тихонько трогает меня за плечо:

— Посмотрите, мисс…

Я оглядываюсь.

Небольшая обезьяна, воровато озираясь, то и дело испуганно припадая на все четыре лапы и на всякий случай демонстрируя зубы, пересекает поляну.

— Это макака, — говорит Саша негромко, чтобы не спугнуть.

Обезьяна наконец добирается до стола, хватает с него банан и опрометью бросается под защиту деревьев. Радж показывает нам знаком, что представление еще не закончено. Как видно, эту обезьяну здесь хорошо знают. И действительно: через минуту ее мордочка опять высовывается из листвы. Ну что за чудо эта обезьянья мордочка! Она так выразительна!

Макака опять крадется по поляне. Настороженно поглядывает на нас, замерших в стороне, чутко поводит ноздрями, хмурится, иногда скалится — и не понять, она так грозится или смеется.

На сей раз, достигнув стола, она не удовлетворяется бананом. Здесь ведь так много интересного и вкусного! Макака долго принюхивается, но потом быстро заталкивает в пасть кусок Шахи Тукра. Сладость приходится ей по вкусу. Обезьяна протягивает лапу за вторым куском, но тут замечает бутылку с недопитым вином. На бутылке очень яркие наклейки. И макака на них покупается. Она берет бутылку и заглядывает одним глазом в горлышко.

Я приседаю от восторга и тихонько хлопаю в ладоши: макака сейчас невероятно похожа на одного из героев фильма «Самогонщики».

Заметив, что в бутылке что-то есть, макака замирает на секунду, потом осторожно оглядывается — нет ли опасности поблизости? Но все спокойно! Тогда обезьяна, придерживая другой лапой бутылку за донышко, опрокидывает ее и делает глоток… Ну совсем как человек! Даже точнее — как пьяница за углом винного магазина! Очень жаль, что здесь нет Клауса с его «Поляроидом»!

Сделав глоток, макака опускает бутылку и удивленно крутит головой. Задумчиво чешет нос… Хмель, как видно, быстро начинает действовать, ибо обезьяна теряет чувство страха. Она уже не озирается и не вздрагивает, а садится в кресло и держится по-хозяйски. Делает второй глоток… Бутылку, которая ей так полюбилась, не выпускает из лап. Берет банан, ловко снимает с него кожуру, кушает с чувством и… улыбается.

Ей-богу! Она улыбается! Вот только песен не поет.

После третьего глотка у макаки становится заметным нарушение координации. Обезьяна тянет лапу к яблоку, но промахивается. Локоть срывается с подлокотника, и обезьяна едва не падает с кресла. Чудом удерживается, но бутылку роняет. Тут же она прыгает за бутылкой, но поздно — остатки вина уже пролились в траву. Макака трясет бутылку, тихо ворчит, потом с досады швыряет ее под стол.

Нам смешно, мы едва сдерживаемся от смеха.

Обезьяна глядит на нас с раздражением, даже делает в нашу сторону угрожающий выпад — несколько неверных шагов. Лапы макаки путаются в траве. Бедное животное спотыкается. Можно сказать, что обезьяна пьяна в стельку.

Через несколько минут макака, гордо выгибая грудь, спотыкаясь и падая, зачем-то колотя себя по бедрам, удаляется в кусты. Можно не сомневаться, что она заляжет отдыхать где-нибудь неподалеку. Я беспокоюсь: хватит ли у нее сил взобраться на дерево?

Представление окончено, и мы вспоминаем о том, что пора прощаться.

Радж любезно предлагает нам остаться на ночь. Но мы отказываемся. Не хотим чересчур стеснять людей.

Тогда Радж вызывает нам такси.

Прогулка с Дхутой

Когда я просыпаюсь на следующее утро, опять обнаруживаю, что в номере одна. Ничего иного не остается, как с сожалением вздохнуть. Саша, вероятно, уже давно в офисе. Я заметила: он — ранняя птичка.

Открываю окно, вдыхаю свежий влажный воздух. Ночью, оказывается, был дождь. И довольно сильный. В лучах солнца еще блестят крыши и асфальт, в лужах отражается небо. Во влажном воздухе острее ощущаются ароматы, распространяющиеся с кухни.

Ставлю турку на плиту, выкладываю на тарелочку печенье. Возвращаюсь в комнаты. Настроение у меня бодрое — быть может, потому, что по радио один за другим звучат рок-н-роллы. Я даже порываюсь сделать несколько па, но без утреннего кофе у меня это не очень ловко получается — отстаю от ритма. Пожалуй, в данную минуту я выгляжу смешно. Рок-н-ролл в халате! Но пусть! Меня ведь никто не видит.

Вот и из моей кухоньки тянет ароматом — великолепного кофе. Я про все забываю и бегу на запах.

Я — кофеманка! Я стала ею как-то незаметно для себя. Еще когда жила в общежитии. За чашечкой кофе так нескучно переброситься с подругами словцом. Сделать маленький-маленький глоточек, рассказать что-нибудь; потом еще глоточек — микроскопический, что-нибудь любопытное выслушать. Так проходит полдня. Все общежитские (и не только общежитские) новости узнаешь за чашечкой кофе. Да и самой чашечкой налюбуешься, если, конечно, она хороша, получишь эстетическое наслаждение. Потом я пила кофе в компании Эрики. Эрика моя удобная подружка: молчит, молчит, слушает. А я все говорю: щелк да щелк… из чашечки отхлебываю…

Звонит телефон. Бросаюсь к нему. Я помню про вчерашний разговор. Это наверняка Дхута.

Да, это она. Кажется, она говорит, что выезжает. Мне удается вовремя раскрыть разговорник на нужном разделе. Я отвечаю, что с нетерпением ее жду.

Минут тридцать провожу у зеркала, одеваюсь, спускаюсь в холл отеля. Портье кивает мне. Мы с ним уже как будто старые… нет, лучше — давние знакомые.

Ждать не приходится долго. У входа в отель мягко останавливается светло-голубая «лянча». Из машины выходит Дхута. На ней довольно свободный зеленый брючный костюм; волосы уложены на затылке узлом. Опять замечаю, что у Дхуты красивая длинная шея. Я это увидела еще вчера, несмотря на то, что волосы Дхуты были распущены. Мне в голову приходит мысль, что Дхута при желании могла бы быть хорошей балериной, — поскольку хорошую балерину (нетрудно заметить) всегда отличает длинная изящная шея.

Я выхожу. Портье распахивает передо мной двери. Мы встречаемся с Дхутой на ступеньках отеля.

Дхута сама за рулем.

Я сижу рядом с ней на переднем сиденье и поглядываю, как она уверенно, сноровисто ведет машину, что, надо сказать, не просто, так как движение весьма оживленное, а правила местные водители норовят нарушить, где только им удобно. Здесь порядка на дорогах еще меньше, чем у нас в России.

Дхута предстает передо мной в новой ипостаси. Вчера Дхута была — радушная хозяйка, стерегущая семейный очаг, любящая мать. Сегодня она — деловая женщина, уверенная в своих силах и способная выдержать конкуренцию с мужчинами.

Трудно, конечно, общаться с помощью разговорника, но у меня нет иного выхода. Я листаю его, начинаю с извинений за свой бедный английский, за свое произношение и за кучу хлопот, какие Дхуте доставляю. Она улыбается и говорит, что извинений не принимает. Дхута старается говорить медленнее, чтобы я успевала ее понять. В последнее время, занятая по дому, занятая с ребенком, Дхута редко выезжает в город. И она очень благодарна мне, что я дала ей повод совершить эту вылазку, развеяться от рутины бытовых забот.

Она везет меня в Старый город:

— Он называется Шахджаханабад.

Мы осматриваем знаменитый «Красный форт» — «Лал-Кила». Могучие крепостные стены, великолепные дворцы, выстроенные из белого мрамора, мечети с минаретами. Кругом — толпы людей. В основном туристы. Они одеты очень цветасто и порой вызывающе; особенно — американцы, среди которых много толстых, даже непомерно толстых и, однако же, не стесняющиеся своей полноты. Отовсюду слышится английская, немецкая, итальянская речь и хинди. Делийцы в основном говорят на хинди. А меня так и подмывает заговорить по-русски, чтобы и мой родной язык был здесь — в этом историческом месте. Что я и делаю: Дхута говорит по-английски, я — по-русски. Самое интересное то, что в общих чертах мы понимаем друг друга. Конечно, помогают жесты, мимика, глаза… У Дхуты очень выразительные глаза.

Она сожалеет, что мы уезжаем так скоро.

— А разве мы уже уезжаем?

Дхута говорит, что по пути в отель заезжала к Раджу в офис. Они с Сашей как раз обсуждали маршрут дальнейшего нашего путешествия. Кажется, уже завтра самолет на Бомбей. Там тоже красиво: побережье, пляжи… Райский уголок!

Дхута показывает мне постройки, сохранившиеся еще со времен Могольской империи, — Диван-и-Кхас, Диван-и-Ам. Все, что касается Великих Моголов, Дхута как бы подчеркивает. Она гордится своим аристократическим происхождением; она говорит, что бабушка ее (та, что мастерица составлять букеты и плести венки) может перечислить пятнадцать колен родословной. Это как раз до того грамотея Мехмеда, который служил писцом при дворе императора. И вероятно, ходил тот писец, дальний предок Дхуты, лет триста назад по этим же камням, по которым ступаем сегодня мы, и видел эти же здания, купола, башни… Мы порой сами не знаем, где пересекаются наши с предками пути.

Я с этим не могу не согласиться. И сейчас думаю о том, что не то что дедушек и прадедушек, — я собственного отца не имела радости знать.

Дхута говорит, что расставание — не есть расставание. Во всяком случае для нее. Она видела пас с Сашей, она поняла нас. И взяла нас в себя. Мы теперь принадлежим ей и будем с ней, пока она того хочет. Я искренне поражаюсь: разве это в самом деле не замечательная мысль? А Дхута все говорит: если мы полагаем, что принадлежим только себе или друг другу, то глубоко заблуждаемся; мы принадлежим многим, познавшим нас. Еще Дхута говорит, что, поскольку я остаюсь в ней, она несет ответственность за мое счастье. Может, она и не это сказала, но я так ее поняла. Она вообще-то немного странная. Есть в ней что-то от колдуньи. В глазах что-то такое подавляющее. Я не смогла бы выдержать ее взгляд.

Вдруг Дхута говорит, что Саша ей нравится и что мы подходим друг к другу, как две дольки одного апельсина или как две скорлупки от одного ореха. Если верить Дхуте, то мы с Сашей — одна книга, по которой она может читать. Первая страница ей приснилась за день до нашего появления: там написано, будто в озеро упали две звезды…

Я вздрагиваю.

«Это уж слишком! Она словно в душу ко мне глядит. Мы ведь действительно тогда упали в их озеро».

Дхута продолжает:

— Будет у вас день, будет у вас и ночь. Но за ночью придет новый день, не спеши горевать. Ваша книга большая, в ней много глав. Жаль, что я остаюсь в самом начале. Мы бы славно дружили.

Спрашиваю тихо:

— Завтра я переверну страницу?

Дхута кивает и серьезно смотрит на меня. Она, безусловно, верит всему, что говорит.

Что это? Ясновидение? Гипноз? Болезнь?

«Увы, мне этого не понять!»

Осмотрев еще «Жемчужную мечеть», мы едем в Новый город, долго колесим по широким зеленым улицам. Меня приводит в восторг священная белая корова, разгуливающая по какому-то парку, названия которого я не запомнила. Я полагала, что про священных индийских коров — все выдумки. Нет, не выдумки. Я сама видела, как корова, мирно пощипав на лужайке травку, переходила улицу — одну из центральных, а все водители остановили свой транспорт и терпеливо ждали, когда живое божество соизволит освободить проезжую часть.

Потом часа полтора ходим по супермаркету. О! Здесь есть что посмотреть!

Дхута делает мне роскошный подарок — шелковое сари цвета морской волны.

— Это твой цвет. Прими от нас! Мне бы хотелось, чтоб ты вспомнила Дхуту в конце книги…

От Бомбея до Райчура

На следующее утро, зарезервировав наш номер в «Короне», мы с Сашей садимся в такси и едем в аэропорт местных авиалиний.

Расположившись на заднем сиденье, мы почти не глядим за окно. Дели — это уже наш город, хотя мы прожили в нем всего ничего. Многое в нем нам знакомо. Мы заняты сейчас друг другом и планами на ближайшие дни.

Раскрыв блокнот, с которым почти никогда не расстается, Саша достает физическую карту Индии — простенькую, может быть, извлеченную из школьного учебника. Я вижу знакомый всякому ученику коричнево-зеленый ромб страны. На нем обозначены всего шесть-семь самых крупных городов.

Саша водит по карте острием карандаша:

— Сегодня мы летим в Бомбей. Вот он — посмотри.

Я смотрю. Не столько смотрю, сколько кокетливо прижимаюсь к Саше.

Саша продолжает:

— Там проводим дня два-три и на поезде отправляемся в Мадрас. Можно сказать, пересекаем сердце Индии. Проезжаем плоскогорье Декан. Видишь, на карте оно отмечено желтоватым цветом.

— Вижу, — хмыкаю я.

Мне смешно: он объясняет вещи, очевидные и первокласснику.

— Ты вообще слушаешь меня? — Саша делает какие-то пометки в блокноте.

— Слушаю… Ты у меня такой умный!

— Не дурачься. А то вдруг потеряешься завтра. Так и заблудишься… посреди Индии.

Поглаживаю ему плечо:

— Я слушаю, слушаю…

Он опять ведет карандашом по карте:

— Из Мадраса — Бенгальским заливом, пароходом — следуем в Калькутту. А из Калькутты — в русло Ганга; потом вверх по течению до Джамны. И мы опять в Дели. Тогда самолетом возвращаемся домой.

Мне становится чуточку грустно:

— Дом. Это, кажется, из другой жизни.

— Ты заскучала? — он внимательно смотрит на меня.

— Не то чтобы очень… Так, мимолетное настроение.

Саша убирает карту, закрывает блокнот:

— Свою миссию я уже выполнил, Лена. Мосты наведены. Детали будут проработаны на местах — все, что необходимо, организует фирма Раджа. И если ты хочешь, мы можем возвращаться домой хоть сегодня.

— Нет, что ты! — пугаюсь я. — Ведь сказка только началась.

— И я так думаю! Когда еще мы сможем побывать в Индии?

— Вот именно! — подхватываю я. — Может, в этой жизни мы больше не попадем сюда. И надо посмотреть все-все, чтобы не жалеть после. Согласись, Дели — это еще не вся Индия. Это только малая частичка великой мозаики. Но по малой частичке, по фрагменту разве можно представить всю картину?

Вот какую тираду выдаю я на едином дыхании!

Саша вдруг раскрывает блокнот и опять делает какие-то пометки.

— Ты вообще меня слушаешь? — спрашиваю я.

— Слушаю, конечно… Ты у меня такая умная!

Это он, понятно, передразнивает меня.

— Ах ты негодник! — поворачиваюсь я к Саше. — Ты смеешься надо мной, ты дурачишься!

— Ничуть, мисс! Я стенографирую вас.

Подаюсь вперед, заглядываю в блокнот. Там всего два слова: «Люблю тебя!».

Саша захлопывает блокнот у меня перед носом:

— Стенограммы будем разбирать в Питере.

Поскольку я в этот миг наклонена к Саше, губы его оказываются очень близко.

Я благодарно целую их.

«И я люблю тебя. Можно ли тебя не любить? Но не скажу тебе этого. Никогда не скажу! Пусть это будет моей маленькой тайной».

Некоторое время смотрю в окно. Так хорошо, так спокойно на душе.

«Путешествие продолжается. Саша кладет Индию к моим ногам. Я сейчас не Елена. Я — Роксана. А он — Александр».

— Скажи, Саша, это для меня?

Он понимает, о чем я, с полуслова.

— Для тебя. Все для тебя…

В глазах его бездна нежности. И если б мы не были в такси, я б в этой бездне непременно утонула…

Чуть-чуть наклоняюсь, поднимаю карту Индии:

— Выпала у тебя из блокнота.

Вот уже и здание аэропорта.

Саша расплачивается с таксистом. Мы выходим из машины. И тут к нам подкатывает джип.

Это Радж и Дхута провожают нас.

Как они милы! Радж опять с цветами. Дхута прямо-таки красавица. Вот она — мисс Индия!

Мы прощаемся не надолго. Мы же с Сашей вернемся еще, замкнув круг…

Самолет отрывается от взлетной полосы и круто, властно забирает вверх. Я гляжу в иллюминатор и некоторое время еще различаю в толпе провожающих наших друзей.

Но вот самолет ложится на крыло, и Дели исчезает; в свой иллюминатор я вижу только синее-синее небо.

Бомбей — второй по значимости город Индии. Крупный морской порт. Город расположен на полуострове. В нем всюду ощущается близость моря. Оно придает городу особый колорит, отличает его от Дели. Красивый город с богатой историей. Настоящая восточная сказка — особенно ночью, когда Бомбей залит разноцветными огнями, мириадами огней. И на море светят огни: плывут пароходы, океанские лайнеры. Всюду играет музыка. Ночью это город-праздник.

Мы рассчитывали пробыть в Бомбее дня три, но не можем обманывать и наказывать себя. Нам здесь так хорошо, что задерживаемся на неделю.

Мы снимаем половину виллы на западном побережье (это очень престижный и дорогой район). Другую половину с весны занимает пожилая пара из Америки.

Из наших окон открывается чудесный вид на Аравийское море (Господи, я когда-то не знала, что такое море вообще существует). Оно прекрасно, оно представляется мне особенным, хотя в чем именно его особенность, я не сразу понимаю. Однажды до меня доходит — цвет. Аравийское море отличается от Балтики (единственное море, какое я до этих пор видела) цветом. Здесь воды представляются более насыщенными, синими. Я могу любоваться морем часами. Саша смеется надо мной; говорит, что я — замаскированная русалка.

Вечерами мы прогуливаемся по набережной Марин-Драйв. Такие прогулки здесь у многих в традиции. Когда зажигаются огни, взорам нашим предстает фантастическое зрелище — гигантская огненная подкова лежит у воды. Поднимаю лицо к небу. Где-то там, среди звезд, затерялся Пегас, крылатый конь. Упала на землю его подкова. Она так велика, что должна быть видна из космоса. Мы прогуливаемся, рядом шумит море, светят в ночи огни кораблей.

Саша доволен поездкой. Время от времени делает какие-то заметки у себя в блокноте. Балует меня дорогими подарками, которые, будь я не в положении невесты, никогда бы не приняла. Думаю, многие из подарков Саши для меня останутся на всю жизнь как память об этом путешествии. Настоящий рубин, например, в серебряной филигранной оправе — произведение местных ювелиров — можно носить и как брошь, и как кулон.

Пару раз мы посещаем туристические фирмы. Саша проявляет профессиональный интерес: знакомится с маршрутами, какие они предлагают. Кое-что переписывает себе в блокнот. (Вероятно, заимствует опыт.) Некая девица в одном из офисов — по виду далеко не индианка, скорее, шведка, — весьма настоятельно советует нам посетить озеро Элефант. Мне почему-то не очень симпатична ее напористость, и только поэтому я не хочу посещать озеро Элефант.

Понятно, с моей стороны это чисто женская логика, а скорее — отсутствие логики вообще. Однако случается с каждым — себя не переборешь.

А Саша все делает пометки, интересуется ценой билетов, продолжительностью маршрута.

«Ничего не поделаешь! Работа превыше всего!»

Бывает устаю. Но не капризничаю; стараюсь держать себя в руках. Постоянно делюсь с Сашей впечатлениями, надеясь, что это поможет ему в работе. А вообще я спокойна за «Синюю птицу». С таким основательным Сашей она не растеряет перья…

И вот на центральном вокзале мы садимся на поезд. У нас купе из двух комнат. И персональный туалет. Свежее накрахмаленное белье, кондиционер, очень чистые окна. Путешествовать будем с комфортом.

Здесь мне в голову впервые приходит мысль: «Не слишком ли много комфорта? Характерно ли это для Индии? И вообще — увидим ли мы за этим комфортом настоящую Индию?». Мысль эта кажется мне неожиданным проблеском истины. Но всего на мгновение. Я не успеваю ее додумать, ибо поезд трогается, и мы с Сашей устремляемся к окну.

С детства люблю этот волнующий момент отправления поезда. Сразу чувствуешь, что грядут перемены. И конечно же — к лучшему! Вон затем поворотом, за тем мостом, туннелем… Так нескучно жить!

Вокзал, перрон с их вечной суетой через минуту остаются позади. Все быстрее, быстрее проносится мимо старый Бомбей, потом идут микрорайоны, не многим отличающиеся от наших.

Часа через полтора останавливаемся на каком-то полустанке.

И вдруг я вижу слона. Мы уже почти две недели в Индии, но слона я здесь вижу впервые! Это большой старый слон. Бивни у него не то отпилены, не то были обломаны когда-то — от них остались лишь пожелтевшие, слегка потресканные обрубки. Глаза его слезятся, вокруг них роятся мухи. Кожа у слона землисто-серая, вся в морщинах и складках; на голове — редкие кустики волос. Спина — покрыта вытертым ковром, точнее тем, что некогда называлось ковром. Верхом на слоне ребятишки — четверо или пятеро. Все полураздетые, худые — ребра наперечет — и очень смуглые.

Я открываю окно, высовываюсь наружу.

Ребятишки смеются, приветливо машут мне. Кричат что-то, гримасничают.

И я машу им рукой.

Заинтересованный Саша тоже высовывается из окна:

— Надо же! Слон!..

Мальчишки кричат нам:

— Туристо? Туристо?

— Туристо! — отвечает Саша.

Тогда они просят у него жвачку.

Саша, порывшись в сумке, протягивает из окна пару упаковок «Минтона».

Один из ребятишек погоняет слона длинной острой палкой. Они подъезжают к вагону и быстро завладевают жвачкой — пока этот щедрый «туристо» не передумал.

А я невольно морщу нос. От слона дурно пахнет.

Едва отъехав от нас, мальчишки вскрывают упаковки, бросают на землю бумажки, делят между собой жвачки. Но, видно, не могут поровну разделить — шумно бранятся. Один из них — самый маленький — так размахался руками, что чуть не свалился со слона. Друзья вовремя подхватывают малыша за локти, смеются над ним.

И мы смеемся.

— Вот она — настоящая Индия! — говорит Саша.

Здесь и я вспоминаю ту мысль, что явилась мне в голову на вокзале в Бомбее.

«А мне очень хочется видеть Индию настоящую! Не страну кондиционеров, фешенебельных отелей, железобетонных набережных, пароходов и самолетов, но страну слонов, непроходимых джунглей, страну самобытную, таинственную, страну Маугли и Багиры, страну, так мастерски описанную некогда Редьярдом Киплингом».

Однако я понимаю, что это очень рискованная мысль, и потому держу ее при себе.

Поезд трогается.

Мальчишки машут нам вслед. Я думаю о том, что каждый из них — немножко Маугли.

На следующий день в вагоне-ресторане за порцией бифштекса, очень похожего на наш, отечественный, я все же завожу этот разговор.

Начинаю издалека:

— Как красиво вокруг, посмотри!

— Да, — соглашается Саша, взглядывая на окно. — Настоящие джунгли. Будто в кино.

В это время выезжаем на мост.

— Кришна, — успевает прочесть Саша название реки.

— А что, у вас все туристы такие неженки? — несколько приближаюсь я к теме.

— В каком смысле? — Саша с удовольствием уплетает не очень вкусный бифштекс.

Я тоже отрезаю очередной кусочек:

— В смысле комфорта: отели, душистое постельное белье, телефон под рукой, сервис…

Саша слегка настораживается. Разговор уже не представляется ему случайным:

— Разные бывают в группе. Но в основном — состоятельные. По нынешним временам.

Я становлюсь немного язвительной:

— Из тех, что пресытились благами? Из тех, что осторожно несут по жизни свое драгоценное брюхо?

Саша улыбается:

— А ты, оказывается, можешь быть и злой! И глаз у тебя острый, как стрела. И деталь подмечаешь, как всякий хороший литератор, — он задумывается на секунду. — Но ты права, бывают и такие: уставшие от благ, всем недовольные… брюзжат, брюзжат… ничто их не радует.

— А нормальные у вас бывают? — все клоню в нужную мне сторону.

— Бывают. Я, например.

— Ты? — хмыкаю я с деланным сомнением.

— Подожди, подожди! — смеется Саша. — Какой странный разговор! Скажи, что ты имеешь в виду, говоря «нормальные»?

Я загибаю пальцы:

— Легкие на подъем, энергичные, решительные, может быть, чуточку легкомысленные — что весьма характерно для молодости.

— Хорошо. И что? — Сашина вилка с кусочком бифштекса останавливается в воздухе.

— Как что? Ты такой?

Саша пережевывает бифштекс, с минуту молча внимательно смотрит на меня. Раздумывает. Не может с ходу понять, что я хочу. Вероятно, я захожу слишком уж издалека.

Наконец он кивает:

— Именно такой.

— Способный на поступок? — ловлю его на слове.

— Способный, — уже серьезно отвечает он.

— И мог бы сейчас сойти с поезда?

— Что, прямо сейчас? На ходу? — брови его недоуменно взлетают вверх.

— Нет, на следующей станции, конечно.

— Ах, вот в чем дело! — лицо Саши проясняется. — Настоящая Индия! Минус кондиционер, минус все удобства, минус планирование маршрута… Плюс два нормальных, слегка легкомысленных человека. Я правильно понял?

Я киваю. Я очень хочу, чтобы Саша согласился. Но у меня от страха, что так и будет, замирает сердце. Ведь я, кажется, предлагаю весьма рискованное предприятие: чужая страна, изнуряюще жаркий климат, очень дикие джунгли, — я же вижу, какие они за окном, и догадываюсь, что в них творится, — а у нас (у меня, в частности — у неженки и домоседки) никакой специальной подготовки, ни даже снаряжения. Туфельки одни да городская юбочка. И бредовые фантазии на грани каприза. Но очень уж хочется посмотреть! Ведь больше не представится такой случай.

— Хорошо! — Саша спокойно вытирает губы салфеткой, бросает ее в пустую тарелку (а у меня при этом сердце екает). — Мы так и поступим. Идем! Но только, чур, не жалеть потом и не хныкать — раз ты тоже нормальный человек. И, пожалуйста, не забывай в будущем, что это была твоя идея.

Саша сейчас очень решителен.

А я уже всерьез жалею, что затеяла все это. Но на попятную не пойдешь — надо ведь как-то сохранить лицо. Потянул же за язык лукавый! Злюсь на себя.

Мы возвращаемся в купе, собираем вещи, которых совсем не много. И садимся в ожидании.

Саша спокоен и уравновешен, как всегда. А мне становится очень тревожно. Я вдруг вспоминаю старые индийские фильмы про тигров-людоедов. Фантазия услужливо представляет мне несколько видений — одно страшнее и кровавее другого. И через пять минут я уж не сомневаюсь, что тигры здесь поджидают меня, глупую, за каждым кустом.

«А у нас нет даже завалящего малюсенького браунинга. Разве можно быть такими легкомысленными?» — корю я себя и почему-то Сашу.

Поезд начинает сбавлять ход.

— Райчур, — объявляет в коридоре проводник.

Саша поднимается:

— Идем?

— Идем, — отвечаю я, чуть не плача, и тайком испуганно взглядываю за окно.

Перекинув сумки через плечо, мы выходим на перрон. Проводник провожает нас удивленным взглядом.

Райчур — город небольшой. Но не настолько, чтобы мы не могли купить в нем кое-какую экипировку; замечаю, что Саша тоже одет не для турпохода. Из магазина мы выходим уже в тайваньских джинсах и кроссовках весьма неплохого качества. От солнца нас защищают две легкие, с широкими полями шляпы типа стетсоновских.

Вокруг снуют люди, урчат моторами машины. Тигров-людоедов нет и в помине. Настроение мое несколько поднимается. Затея, на которую я подбила Сашу, уже не кажется мне авантюрой.

Радушные люди Банджара

Мы идем по обочине асфальтной дороги на юг. Почему на юг, я не знаю. Мы не обсуждали этот вопрос. Скорее всего потому, что подвернулась более-менее подходящая дорога; потому что туда понесли нас ноги… Легковые машины, тяжелые грузовики проносятся мимо нас, обдавая выхлопными газами. Некоторые машины притормаживают, водители предлагают нас подвезти. Но мы отказываемся… отказываемся пока! Мы оба достаточно упрямые и что-то хотим друг другу доказать. Особенно — я, как выясняется. Саша относился ко мне до этих пор как к неженке-принцессе, Саша денно и нощно ухаживал за мной, но он должен… должен знать, что я могу быть сильной.

Солнце и дорога еще не измотали нас. Но жарит сверху основательно. И над дорогой пыльно.

Идем. Прикрываемся от солнечных лучей полями шляп.

Горы вокруг. Очень красиво. Горы покатые, покрытые густым лесом. Дорога то падает в долину, то карабкается по склонам. Соответственно и мы…

Часа через два у меня начинают гудеть ноги. И очень хочется пить. Солнышко все злее. Только-только перевалило за полдень. Значит, весь солнцепек еще впереди.

Потихоньку начинаю проклинать себя и собственную взбалмошность. Поглядываю на Сашу. Он держится молодцом. Даже иной раз подбадривает меня. Но мне его подбадривания не прибавляют сил. В глубине души жалею Сашу: он мучится из-за моего дурацкого каприза. Будет мне наука впредь: подумать трижды, четырежды, прежде чем что-либо предлагать.

«Как хорошо было в поезде! Напитки, еда, кондиционер, журналы с картинками — полный комфорт».

Мы доходим до едва приметной проселочной дороги. И сворачиваем на нее — сворачиваем, наверное, только потому, что она ведет вниз, в то время как главная дорога поднимается в гору. А в гору опять лезть — нет никаких сил.

Саша говорит:

— Там, в долине, немного отдохнем.

«Господи! Золотые слова», — и я смотрю на долину так, как смотрела бы на врата рая.

В тени деревьев чувствую себя значительно лучше. Снимаю шляпу, обмахиваюсь ею. Дорога вьется меж кустов и живописных скал. Растительность здесь такая буйная, что, пожалуй, не пройдешь в сторону от дороги и нескольких шагов. Но мы и не порываемся в сторону, идем по обочине. То и дело взорам нашим открываются великолепные виды. Но так хочется пить, что нет никакого настроения восторгаться.

Вдруг слышим какой-то шум впереди. Замираем, глядим друг на друга.

— Неужели ручей? — спрашиваю.

— Может даже, маленькая речка…

Прибавляем шага, раздвигаем поредевшие кусты.

— Мы спасены! — кричу я и плюхаюсь на колени возле горного ручья.

Ручей сбегает с горы по крутым порожкам, образуя кое-где небольшие водопады. Почти рядом со мной — только, кажется, руку протяни — стоит в водяной пыли радуга. Испытываю сейчас такое настроение, будто на меня снизошла благодать. Вода очень чистая и холодная. Даже возникает подозрение, что по неким хитрым подземным каналам вода поступает сюда прямо из Антарктики.

Я пью, я хватаю воду широко раскрытым ртом. И от холода ломит зубы.

Саша пьет рядом. Пьет и смеется:

— Это чудо! Это самое лучшее, самое изощренное из удовольствий — просто попить воды из ручья!

Ополоснув ноги и полежав с полчасика в траве, мы чувствуем себя совсем отдохнувшими. Бодрости духа прибавляется, но немного тревожит неизвестность впереди.

Тут я ловлю себя на том, что хочу есть. Очень хочу.

«Как мы не догадались купить что-нибудь в Райчуре? Хоть пару пачек печенья. Впрочем мы и не думали о еде, так как только что поели в поезде».

Желудок мой урчит. Срываю травинку, жую. Но организм мой, эта штука ненасытная, не соглашается на компромиссы. Травинкой его не обмануть. Организму моему вынь да положь что-нибудь посущественней. Хотя бы тот невкусный бифштекс из вагона-ресторана.

Я вздыхаю:

— Интересно, куда ведет эта дорога?

Саша полулежит, опираясь на локоть. Тоже жует травинку:

— К какому-нибудь жилью. К селению. Скорее всего — небольшому.

— Почему ты так думаешь?

— Сама посмотри. Дорога едва заметна — по ней редко ездят или ходят. Но ею пользуются, это ясно. Иначе дорога бы заросла! Видишь, как буйствует тут растительность? К большому селению дорога бы вела наезженная.

Не могу не согласиться с разумными доводами Саши. Но велика ли разница: большое селение или небольшое селение впереди, когда совсем помираешь от голода?

Вероятная близость жилья действует на меня стимулирующе. Где жилье — там, конечно, можно найти и пищу: что-нибудь купить у местных жителей, хоть стакан молока, хоть кукурузную лепешку на двоих, а дальше будет видно.

Наверное, такие мысли приходят в голову и Саше.

Мы поднимаемся.

Тут чувствую, что нет покоя моей душе. Я подхожу к Саше, прикладываю ладонь ему к груди:

— Ты не жалеешь еще, что согласился сойти с поезда?

Он — мужественный человек — по достоинству оценивает мой порыв:

— Я никогда ни о чем не жалею. Нет смысла. И потом посмотри, — Саша поводит вокруг себя рукой, — посмотри, какая красота кругом!..

Я оглядываюсь. Полчаса назад, мучимые жаждой и усталостью, мы не видели, а если и видели, то не воспринимали того, что увидели сейчас: у ног наших расстилалась долина — с извилистой речкой внизу.

Мы стоим на одном краю долины. Противоположный край — в легкой голубоватой дымке. Всюду, куда достает взгляд, виден ровный ковер джунглей. Кое-где торчат белые зубцы скал. Над речкой пролетает самолет — совсем крохотный, типа нашего уважаемого пенсионера «кукурузника». Самолет так далеко, что рокота мотора не слышно. И он значительно ниже нас. Впервые вижу летящий самолет сверху.

Я с минуту ощущаю себя птицей. Но вот опять урчит в животе. И я ассоциирую себя с голодной птицей.

Нам кажется, что на берегу речки раскинулось нечто, похожее на деревню. Какие-то продолговатые строения. И судя по всему, до этой деревни — рукой подать. Но расстояния в горах обманчивы. Я об этом читала где-то. Помянутое «рукой подать» может запросто обернуться в день пути.

Мы идем по дороге вниз. Все так красиво вокруг, что мы впадаем вскоре в состояние некоего возбуждения, может, эйфории. Наш разговор сейчас сплошные восклицания: «Смотри-ка!», «А вон там!..», «Это, кажется, обезьяны!», «Здорово!», «Высший класс!», «Лианы! Можно покачаться!». Экзотика привлекает и подкупает.

Но восторги наши быстро сходят на нет. Дорога все не кончается: она то тянется прямо, то начинает извиваться в зарослях. Джунгли то и дело смыкаются над ней. И тогда я пугаюсь: а вдруг дорога оборвется в зарослях, исчезнет!

— Скоро дойдем, — приобадривает Саша.

Я молчу, стискиваю зубы.

«Пожалуй, до той деревни нам не добраться и к вечеру!»

Теперь я думаю о том, что кровожадный тигр не намного страшней того голода, что терзает меня.

Но я креплюсь. Я креплюсь долго, потому что мне стыдно.

Потом не выдерживаю:

— Саша, я хочу есть.

— Да? — удивляется Саша.

Я готова его самого съесть за это противное удивление.

Он роется в сумке, но ничего, естественно, не находит. И роется-то он для виду, из вежливости. Ибо отлично знает, что ничего съестного в его сумке нет.

А я испытываю разочарование: очередного волшебства не произошло.

Саша раздумывает некоторое время, потом говорит:

— Я читал где-то или слышал, что если в обезьян бросить камень, то они начинают бросаться в ответ всем, что есть у них там наверху. Иногда они бросаются бананами, кокосами.

Интересная мысль. Во мне загорается надежда.

Идя по дороге, мы теперь внимательно оглядываем деревья. Наконец видим двух обезьян. Вглядываемся пристальней: нет ли у них чего-нибудь на деревьях?

Саша кричит обезьянам, машет рукой, привлекая внимание. Но они и так смотрят на него — смотрят как на существо, у которого вдруг крыша поехала.

Саша демонстративно поднимает увесистый камень из травы и бросает его в сторону обезьян. Камень слишком большой, чтоб достать до них. Но этого и не требуется. Достаточно лишь раздразнить обезьян. Камень гулко ударяется в ствол дерева, от удара слегка вздрагивает листва.

Мы ждем, запрокинув головы.

Обезьяны сначала глядят друг на друга, потом опять на нас и не проявляют ни малейшего признака беспокойства. Они смотрят на нас очень выразительно. Не хватает только общеизвестного жеста у виска.

Тут мне становится смешно. Я беру Сашу за руку и увлекаю его на дорогу:

— Идем! Они принимают нас за идиотов. Видишь, как смотрят?

Саша грозит обезьянам кулаком, и мы, несолоно хлебавши, выходим на дорогу.

Проходит полчаса, но мне кажется, что за это время мы не слишком приближаемся к деревне. И та деревня уже представляется мне чем-то призрачным — вроде Летучего Голландца.

Вдруг слышим позади себя мягкий рокот мотора. Думаем сначала, что это самолет — тот, что мы видели недавно. Смотрим невольно в небо. Но нет, нас догоняет, а затем и обгоняет машина, маленький грузовичок. Это даже не собственно грузовик, а легковой автомобиль с открытым кузовом. Очень старое, помятое, обшарпанное авто.

Проскочив вперед метров сто, машина останавливается и дает задний ход.

Из окна высовывается симпатичный индиец лет сорока и приветствует нас по-английски.

Зубы его сверкают на смуглом лице, как жемчуг.

Отвечаем ему сдержанными кивками.

Индиец спрашивает, куда мы идем.

Саша показывает на дорогу вперед.

Тогда водитель распахивает другую дверцу и приглашает меня в кабину. А Саше кивает на кузов. Мы садимся. Я захлопываю дверцу. Но машина такая развалюха, что дверца не захлопывается. И со второго раза… Индиец помогает мне. Хлопает посильнее. У него очень мускулистые руки; они, кажется, гибкие, как лианы.

— Уеэ-р а ю фром? — спрашивает водитель.

— Из России. Петербург, — отвечаю я и думаю, что на этом наш разговор закончится, так как познания мои в английском крохотны, а незнания обширны.

Но ничуть не бывало!

— Россия?! — зубы водителя ослепительно сверкают. — Тогда я могу говорить по-русски!

Эта фраза звучит для меня как гром среди ясного неба. Я изумленно пялюсь на водителя: может, я не признала в нем русского? Акцент почти не ощущается.

Но нет, за рулем сидит явно индиец. Смуглый, черноглазый, белозубый.

— Удивлены? — он смеется и протягивает руку. — Давайте знакомиться. Меня зовут Сахиб.

— Елена. А мой друг — Саша.

Тут Сахиб рассказывает про Бхилаи, про металлургический завод, на котором он когда-то работал вместе с русскими специалистами. Бхилаи — это не очень далеко отсюда. Севернее. Штат Мадхья-Прадеш. Там Сахиб немного научился говорить по-русски. И знания свои старался развивать. Когда он позже жил в Дели, то ходил на курсы русского языка в дом советско-индийской дружбы. Потом два раза ездил в Москву. Один раз — на Олимпиаду, в качестве болельщика.

Я слушаю с интересом.

Сейчас Сахиб вернулся на родину. Уже года два как живет здесь. Родители умерли. Осталась младшая сестренка. Совсем молоденькая — шестнадцать лет. Да, такая разница: ему тридцать пять, а сестренке — шестнадцать. Ее зовут Гита. Она здесь за хозяйку у него. А в Дели у Сахиба есть семья, которую он думает перевезти сюда.

Рассказывая все это, Сахиб нисколько не отвлекается от дороги. Едет он довольно быстро, но отлично вписывается во все многочисленные, иной раз очень крутые повороты. Мне кажется, он мог бы тут ехать и с закрытыми глазами.

Я немного рассказываю о нас с Сашей и о нашем желании посмотреть на Индию, какая она есть. Сахиб не видит в нашем желании ничего противоестественного.

Здесь я замечаю, что Саша через заднее овальное окошечко с удивлением присматривается к нам. Его удивляет, как видно, то, что мы с водителем столь оживленно разговариваем. На каком языке? Вот что занимает Сашу.

Наконец спуск кончается, мы быстро едем прямой дорогой мимо каких-то полей. За очередным холмом открывается вид на деревню. Она небольшая — пятнадцать-двадцать домиков (или вернее будет назвать хижин), стоящих в некотором отдалении от реки. Крыши высокие, двускатные, четырехскатные — из соломы, слегка потемневшей от времени, или из бамбука. Стены плетеные, укрепленные столбами, обмазанные глиной. На улочке, залитой солнцем, играют дети. Недалеко от них прямо на дороге лежит белая корова с длинными тонкими рогами — лежит и пережевывает жвачку. Сахиб говорит, что корова в Индии — священное животное. Я улыбаюсь и отвечаю, что это, кажется, общеизвестно.

Он пожимает плечами:

— Но не всем известно, что коровы свободно разгуливают и по индийским городам.

Нет, ему не удастся удивить меня этим.

— Я сама видела, Сахиб, коров в Дели, а также в Бомбее — в парке Виктория. Никто не обращает на них особого внимания. Разве что туристы замечают. Норовят сфотографироваться рядом…

Объехав корову по лужайке, Сахиб останавливает машину в середине деревни в тени огромного раскидистого дерева, похожего на африканский баобаб.

Из хижины к нам выходит молоденькая девушка — настоящая красавица с древней индийской миниатюры. Глаза у нее — с затаенной грустинкой, чуть тревожные. Такие глаза, кажется, принято сравнивать с глазами пугливой лани.

Это Гита. Она мельком взглядывает на нас и потом вопросительно смотрит на Сахиба.

Он говорит ей что-то на местном наречии, потом объясняет нам по-русски (знанием русского языка Сахиб едва не повергает Сашу в шок):

— Я сказал сестре, что вы поживете у нас немного. Если вы, конечно, не возражаете. Она выберет время и покажет вам наши места. Это и есть настоящая Индия. И лучшего гида вам не найти.

Деревенские детишки — полуголые, очень смуглые, почти черные, и невероятно чумазые — окружают нас. С любопытством трогают меня за руку. Я на их фоне белая-белая. Быть может, я для этих детишек нечто вроде снежной бабы. Улыбаюсь этому сравнению.

Через минуту к нам подтягиваются старики. Мы знакомимся с ними. Они спорят о чем-то, показывая на Сашу. С них можно писать библейских пророков: выразительные лица, мудрые глаза. Нам же очень интересно знать, о чем эти старцы говорят.

Сахиб переводит:

— Старики восхищаются. Говорят: в деревню пришел очень сильный человек.

Саша явно польщен. Но старается держаться скромно. Какой-нибудь Джон из Алабамы или Стивен из Дакоты одарил бы стариков за такой комплимент рублем, то бишь баксом, и ходил бы тут — грудь колесом.

Потом старики приступают к обсуждению моей персоны.

Не стесняются, заглядывают в глаза, трогают за локоть, осматривают меня сзади. Их почти детская непосредственность умиляет. Я бы подумала, что они немного дикари, если б не знала наверняка, что они — носители очень древней культуры, до которой европейской культуре шагать еще и развиваться. Руки у стариков очень худые, жилистые; кожа сморщенная, сухая; пальцы тихонечко дрожат. Старцы лопочут чего-то, соглашаются друг с другом, кивают.

Сахиб говорит:

— Вы понравились им, мисс Елена. Они знали, что сегодня здесь появится кто-то вроде вас. Вчера Отец приходил в деревню, держал камень в руке, показывал старикам — белый-белый камень и очень гладкий. Старики говорят: совсем как вы!

— А кто такой Отец? — любопытствую я.

— Вы увидите еще, — уходит от ответа Сахиб. — Он в последнее время часто приходит в деревню.

— А где он живет?

Сахиб разводит руками:

— Дома у него нет. А сам он говорит, что весь мир — его дом. Он самый старый, мисс, из тех, кого я знаю. И он настолько мудр, что многие считают его безумным, — как это ни печально!

Я удивленно качаю головой. Меня впечатляют слова о грани мудрости и безумия, сказанные так запросто.

Тут Гита зовет нас в дом. И мы идем за ней.

Многозначительно смотрю на Сашу: вокруг так много интересного!

Дом наших новых друзей достаточно просторный и прохладный в это жаркое время дня. Полумрак царит в нем, и мы не сразу ориентируемся внутри. Но скоро глаза наши привыкают к полутьме.

Я вижу совсем низенький столик посередине помещения. Вдоль стен — такие же низенькие лежанки; еще там стоят какие-то сундуки, корзины, лежат свернутые ковры. Всюду на полу — циновки, плетеные из соломы и, как мне кажется, из стеблей травы; кое где — тряпичные половички (совсем как в русской провинции — из разноцветных лоскутков). В углу — глиняная печь. Прямо в глинобитных стенах — полки с простой посудой. Часть помещения отгорожена бамбуковой ширмой. Видимо, там — «половина» Гиты.

Действительно, пока мы осматриваемся, Гита скрывается за ширмой. Через минуту она выходит уже нарядная. На ней: ярко-красное с зелеными и желтыми полосками сари, на груди — стеклянные бусы в несколько ниток, на запястьях — белые колечки браслетов, а у висков — тяжелые, массивные серебряные украшения, похожие на бубенцы или погремушки с серебряными же слезками.

Саша, увидев нарядную Гиту, рассыпается в комплиментах. Сахиб переводит его слова. Девочка удовлетворена. Даже более того — она смущена, она вот-вот снова убежит за ширму. Заметив реакцию юной деревенской красавицы, Саша замолкает.

Гита приходит в себя (она, вероятно, долго еще будет переваривать Сашины похвалы ее красоте) и приглашает нас садиться за стол. Первым садится Сахиб, чтобы, наверное, показать нам, как это следует делать. За ним сажусь и я, сложив ноги по-турецки. Саше это сделать труднее: его ноги не привыкли к такому положению, суставы недостаточно гибки. В конце концов, намучившись, Саша садится как-то бочком и опирается на левую руку.

Гита угощает нас лепешками с луком и молоком. Показывает нам, как это блюдо следует есть. В лепешку из пшеничной и кукурузной (пополам) муки она заворачивает несколько стрелок лука, политых растопленным маслом. Ест, запивает молоком.

Пробуем и мы. Это безумно вкусно! Я думаю, такие лепешки можно испечь и в Петербурге и удивить подруг.

За едой разговариваем.

Собственно, говорит в основном Сахиб. Ибо мы так голодны, что нам не до разговоров. Сахиб говорит то по-русски, то на языке своего племени (!). Он упоминает о племени один раз. Кажется, оно называется Банджара. Еще рассказывает, что в скором времени собирается строить настоящий капитальный дом по типу европейского. Разумеется, строить с учетом местных традиций. А как построит дом, так и будет перевозить семью из Дели. Гиту выдаст замуж за какого-нибудь толкового парня с умелыми руками, и вместе с зятем они построят хороший дом и ей. Будут жить рядом…

Я чувствую себя удивительно легко с этими людьми — простыми и радушными. Я будто вернулась домой.

Гроза

Мы живем в деревне уже три дня. Почти беспрерывно льют дожди. Грозы приходят то с севера, то с запада… Все небо затянуто свинцовыми тучами. Конечно, непогода — вещь досадная. Но все равно очень красиво! Горы и тучи сошлись, наехали друг на друга. И происходит между ними настоящая битва. Так все видится с земли.

Гита пару раз, — когда ливни ненадолго прекращались, — водила нас к реке. Гита говорит, что любит смотреть на реку, когда начинаются дожди. И мы видим, что река очень изменилась. Еще недавно тихая, извилистая, кое-где разбитая на десятки ручейков, омывающих камни и маленькие островки, она теперь — шумный могучий, ревущий поток, волочащий те самые камни куда-то вниз, быть может, даже к морю. Река очень разлилась от дождей. И нам теперь становится понятно, почему деревня расположена не на самом берегу ее, а значительно выше.

Может быть, впервые в жизни я жалею, что не родилась художницей. Здесь пропадают такие пейзажи! С зеленой лужайки посмотреть на юг, со скалы — на север. Глаза разбегаются, а душа так и просит запечатлеть красоту.

Гита приютила меня на своей «половине» — за ширмой. Тут у нее весьма уютный уголок. Саша и Сахиб обитают в остальном пространстве. Собственно, днем там только Саша, ибо Сахиб каждое утро уезжает в город — в Райчур, где работает на кожевенной фабрике.

Из-за дождей мы принуждены много времени проводить под крышей. Саша от нечего делать учится плести циновки. Я помогаю Гите по хозяйству. Пока она убирается по дому или ухаживает за скотиной, я в тандуре пеку лепешки. И у меня это довольно ловко получается. Остается только сожалеть, что в Петербурге мне эти навыки не пригодятся. Зато Саша серьезно намерен «одеть» в циновки квартиру на Невском.

На второй же день нашего пребывания здесь я сделала Гите подарок. Тот рубин в серебряной оправе так ей к лицу! Надеюсь, Саша меня простит! Но как радовалась эта девочка подарку. Чистая открытая душа. Гита полдня провела у зеркала. И кажется, не расстается с рубином ни днем, ни ночью. Я заметила: ночью Гита кладет рубин себе под подушку. А поутру, еще не раскрыв глаза, уже ищет его рукой. Эта ее радость трогает меня до слез.

Сегодня утром Гита осыпает меня лепестками цветов. Я просыпаюсь под этим бело-розовым дождем и не сразу могу понять, что это. Мне вдруг кажется, что проснулась я в парке у Раджа и Дхуты.

Потом я вижу Гиту, которая улыбается и бросает, и бросает на меня из корзинки горсть за горстью прекрасные лепестки. Может, это проявление ее чувств, благодарности? А может, в деревне какой-нибудь праздник? Лепестки кружатся, щекочут мне лицо. Я потягиваюсь сладко, прислушиваюсь, как за спиной шумит дождь.

Лепестки перестают падать. Я гляжу на Гиту. Гита — на меня. Вернее, на мою грудь. В глазах девочки восторг. Она, едва касаясь, проводит мне по груди рукой. Потом Гита оттягивает на себе край рубашки и показывает свою — совсем маленькую — грудь. Губы девочки кривятся в кислой улыбке.

Я успокаиваю Гиту:

— Не волнуйся, ты еще зеленое яблочко. Но я вижу, как прекрасно будет это яблочко, когда нальется. Ты уже сейчас красавица.

— Красавица… — девочка повторяет это слово, которого никогда не слышала.

— Потерпи годок!

Но Гита не понимает, что я ей говорю. Она уже и не слушает меня. Она вытаскивает из-под подушки рубин и крутится с ним возле зеркальца, вмурованного в глинобитную стену. Гита прикладывает украшение то к мочке уха, то к левой ноздре, то ко лбу, то вплетает его в черные с синим отливом волосы. И так посмотрит, и сяк; и улыбнется мило, и нахмурит брови. Глядеть на нее — и никакого телевизора не надо!

Немного позже я узнаю, что сегодня действительно в деревне праздник. Какой-то из местных. Сахиб остается дома. По случаю праздника даже дожди отступили. Проглянуло солнце. Разными оттенками вечного зеленого заиграла посвежевшая растительность.

Выглянув из хижины, я долго, зачарованная, стою в дверях. Любуюсь. Всюду разбросаны цветы. Во влажном воздухе разлит их аромат. Чистота необыкновенная. И тишина, нарушаемая лишь пением птиц и отдаленным рокотом реки. Еще ниже в долину уходит туман. А надо мной уже синее небо в причудливой кайме облаков.

Сегодня в деревню пришел тот индиец — самый старый, которого все зовут Отец. Наверное, он пришел по причине праздника. Сахиб зовет нас с Сашей. Он ведь обещал показать нам Отца. Звать дважды не приходится; за время сидения в хижине мы соскучились по впечатлениям.

Сахиб ведет нас на край деревни.

Еще издали мы видим этого старика. Он сидит на обочине дороги, прислонившись спиной к большому камню. Он практически гол. Кроме узенькой набедренной повязки, на нем ничего нет. Узловатый посох в руках.

Сахиб, как бы извиняясь, говорит, чтобы мы не придавали слишком большого значения причудам Отца. И напоминает, что многие вообще считают его полусумасшедшим. Впрочем другие — живым святым… Сахиб просит нас не пугаться, если Отец скажет что-нибудь из ряда вон. Отец иногда говорит пророчества. Но не следует верить, что они непременно сбудутся. Бывает трудно отличить пророчества Отца от его пожеланий.

— Сколько же ему лет? — спрашиваю я.

Сахиб отвечает:

— Я был совсем мальчишка, а Отец был такой же старый.

И вот мы втроем подходим к старику. Он, как бы очнувшись от сна, поднимает на нас глаза. Они выцветшие, какие-то водянистые. Не черные, не карие, как у всех индийцев, а светло-желтые, может, слегка зеленоватые — как у рыси. И какие-то «плавающие»… То есть я вижу, что Отец смотрит на нас, а на кого именно — не понять.

Старик, вдруг улыбнувшись светло, разжимает кулак и показывает белый гладенький камешек на морщинистой ладони. Говорит что-то.

Мы с Сашей вопросительно смотрим на Сахиба.

Тот переводит:

— Ты пришла…

— Кто? — изумляюсь я.

— Он обращается к вам, мисс. Почему-то нас он не замечает.

— Здравствуйте, дедушка! — растерянно произношу я.

Старик опять говорит. Сахиб переводит:

— Не оглядывайся, ты их не увидишь. Хотя они всегда за твоей спиной. А я сейчас вижу их…

Меня так и подмывает оглянуться:

— Кого не увижу?

— Он говорит о ваших предках, — поясняет Сахиб.

Я все-таки оглядываюсь — я слаба. Но вижу только Сашино напряженное лицо.

Сахиб продолжает:

— Красивые люди. Много их, много. Каждый жил своей жизнью. Трудно жил или легко. Нес искру. Передавали ее друг другу, а сами гасли, как гаснут, потихоньку покрываясь пеплом, головешки в костре. И вот искра дошла до тебя. Ярко горит. Чисто. Вижу твой огонь, издалека вижу… Неси свою искру достойно. Столько у тебя было предков, — тут старик поднимает и развеивает по ветру горсть песка. — Все они трудились над тобой. А что они делали, знаешь? Они делали твое совершенство. Помни о них, девочка!

— Что, так и говорит — девочка? — удивляюсь я.

— Так и говорит, — кивает Сахиб.

Я присаживаюсь, не без некоторого трепета беру Отца за руку. Она холодна — удивительно холодна в этот жаркий день. И легка, как пушинка.

Отец спрашивает:

— Что ты делаешь у себя там, за горами?

— Пишу книги.

— Хорошее дело. Но ты должна еще оставить детей.

— Знаю, Отец.

— Нужно передать искру. Чтобы, кроме тебя, было кому гордиться твоими предками, — старик кивает на Сашу. — Он для этого подходящий мужчина. У него светлая душа и открытое сердце, полное любви. Держись за него, — тут старик прикрывает глаза, устало трет веки, затем добавляет: — И его держи крепче. Ибо за ним ходит бездна…

— Хорошо! — киваю. — Буду держаться. И буду крепко его держать.

Я и правда покрепче хватаюсь за руку Саши. А сама поражена словами старика. И хотя Сахиб предупреждал нас, чтоб не пугались, мне немножечко страшновато все же. Упоминание бездны меня впечатляет. Приоткрыть хоть немного завесу над будущим — разве не страшновато?

Вообще все слова этого старца — фантастика какая-то. Или божественное откровение. Все, что угодно, но только не сумасшествие! В этом я убеждена. А может, это действие индийской конопли? Я пристальней смотрю в глаза Отца, как бы не видящие ничего в отдельности, но всеобъемлющие…

Старик, вздохнув, поднимается, тяжело опирается на посох и бредет прочь. Быстро скрывается в чаще леса. Этот старик в совершенной гармонии с природой. Она принимает его, как принимает песчинку песок, как каплю воды принимает море. Он запросто растворяется в природе. Наверное, так же легко растворялся Адам в райском саду.

— Вы не испугались, мисс? — спрашивает Сахиб.

Я качаю головой.

И Саша качает головой.

— Однако!.. — глубокомысленно восклицает он.

А я не могу понять смысла его восклицания. Только крепче держу Сашу за руку.

А тут праздник. Ребятишки носятся друг за другом и хохочут. Готовится вкусная пища. Отовсюду тянет ароматным дымком. Все украшены цветами, все надели лучшие одежды. Женщины поют песни, собравшись в кружок. Гита по их просьбе танцует под деревом. Мужчины подыгрывают ей на неизвестных мне струнных инструментах. А Гита, зеленое яблочко, так красива, юна, гибка, движения ее так совершенны! Эта девочка будто рождена для танца.

Старики подначивают Сашу на единоборство с первым силачом деревни — с Сахибом. Сахиб улыбается в сторонке. Небольшого роста, худощавый. Рядом с Сашей — великаном, русским медведем — Сахиб выглядит тщедушным подростком. Но он жилист. Я слышала, жилистые люди сильны, выносливы; и с ними, с ловкими, в поединке нелегко сладить.

Старики не долго уговаривают Сашу. Вот они торжествующе вскрикивают и садятся на землю, образуя круг. Восклицают что-то, с удовольствием ждут представления.

Кто-то приносит толстую бамбуковую палку. Сахиб и Саша тоже садятся на землю — против друг друга. Упершись один в одного ногами и крепко ухватившись за палку, они тянут ее — каждый на себя. У обоих вздуваются мышцы, краснеют от напряжения лица, испарина проступает на лбу… Но бамбуковая палка не двигается ни вправо, ни влево. Слышно, как она потрескивает в могучих руках.

Старики от восторга подпрыгивают на месте. Они подбадривают противников, шлепают ладонями себе по худым коленям. Глаза у стариков так и горят.

Наконец Сахиб перетягивает палку на себя. Он победил. Старики ликуют. Саша смеется. Я полагаю, он поддался. Уж мне-то известна его сила…

Старики обнимают Сашу, хлопают его по крутым плечам.

— Не огорчайся! — переводит Сахиб слова стариков. — Еще подрастешь и победишь Сахиба.

Видеть все это очень смешно.

Между тем женщины «накрывают стол» посреди деревни — под тем раскидистым деревом.

После обильной трапезы и некоторых возлияний мы с Сашей обнаруживаем общее наше желание прогуляться в горы. Из-за дождей мы еще не отходили далеко от деревни. Между тем окрестности так прекрасны, так манят!..

Гита хочет сопроводить нас. Но Сахиб останавливает сестру, он, видно, говорит ей, что люди иногда хотят побыть наедине друг с другом.

Гита явно огорчена. Девочка так к нам привязалась за эти дни, что не хочет расставаться ни на минуту.

Помахав Гите рукой, мы углубляемся в чащу. Поднимаемся в гору по какой-то тропе. Тропа влажная после дождей, в некоторых местах скользкая. Здесь, в густой чаще, пахнет землей, перегнившей листвой. Тут и там торчат над тропой желтые корни, пересекают ее, подобно змеям, вьются по камням и траве. После дождя мы первые идем по этой тропе. На ней еще нет ни следочка. Временами налетающий ветерок шелестит листвой у пас над головой.

Наше с Сашей внимание привлекает утес, гордо возвышающийся над джунглями. Со стороны деревни он совершенно отвесный. Но с обратной стороны на него как будто можно взобраться. И мы, сжав зубы, упрямо карабкаемся по кручам. Очень хочется обозреть землю с высоты орлиного полета. Вполне нормальное желание для двух молодых людей, способных посреди пути сойти с поезда.

Спустя примерно полтора часа мы покоряем-таки утес. Усилия наши вознаграждены великолепным видом, открывшимся сверху. Дух захватывает от красоты. И мы не можем произнести ни слова, только крутим головами в разные стороны — совсем как птенцы в гнезде.

Река извилистой лентой огибает подножие утеса. Кругом высятся гряды невысоких гор; какие-то из них столообразные. Вот почему называется — плоскогорье… горы плоские — я это так понимаю. Деревня, из которой мы пришли, видится совсем маленькой: великан проходил, обронил несколько чечевичных зерен — вот и вся деревня. А небо! Небо высокое-высокое, ясное и такое синее, что я, кажется, еще такого не видала. Я всматриваюсь: не увижу ли среди дня звезды?

Саша хочет подойти к краю утеса и заглянуть в пропасть. Но я крепко хватаю его за руку:

— Не надо! Вспомни, что сказал тот старик. За тобой ходит бездна.

Саша смеется:

— Ты воспринимаешь его слова слишком конкретно. Бездна — это не обязательно пропасть. Это может быть и бездна любви… Сжигающая страсть…

Но все-таки он слушается меня.

Мы садимся на каменный выступ и долго-долго сидим без движений и слов. Сидим мы плечом к плечу. Не видим, но чувствуем друг друга. Не знаю, как Саша, а я физически ощущаю любовь, объединяющую нас. А еще нас объединяет красота, что разлилась у наших ног и что синим небом укрывает нас.

Пребывая в неподвижности, в тихом восторге, я, кажется, начинаю медитировать. Красота природы и любовь соединяются во мне. И прекрасное соединение это как бы дает мне крылья. Я постепенно теряю ощущение собственного веса, становлюсь будто бы бесплотной. Я теперь — просто душа, присевшая на утес, я и есть любовь и красота этого мира. И я — совершенство, которое хочет с любовью объять весь мир и созидать, и созидать… и давать жизнь новому совершенству. Кажется, я теперь понимаю великую гармонию песчинки и песка, капельки и моря; гармонию человека среди людей.

Сколько времени мы проводим так — час, или два, или три — трудно сказать. Время остановилось для нас. Наше молчание — это только для стороннего наблюдателя молчание. Для нас оно — созвучие мыслей. Я знаю, что мы с Сашей сейчас думаем об одном — о нашей любви. У нас сейчас один разум на двоих. И если прежде, не так уж и давно нам посчастливилось соединиться физически, то сейчас, на этом утесе мы соединились духовно. И оба почувствовали это. Мы обрели иное качество. Не друзья мы с ним уже, не любовники — мы супруги теперь. Кажется, давным-давно это было: Бог соединил наши сердца. Сегодня он соединил наш разум. Мы проникли друг в друга, мы друг в друга проросли. И разъединит нас теперь разве что только смерть… бездна…

Вдруг снизу из долины потянуло жарким влажным воздухом. Я от этого как бы пробуждаюсь. И тут до меня доходит, что я давно уже неотрывно, не мигая, смотрю на черно-свинцовую тучу, наплывающую с востока. При виде этой грозной тучи, появившейся так неожиданно, у меня тревожно сжимается сердце.

— Саша!..

Он оглядывается.

Я вижу, как туча отражается у него в глазах. Глаза Саши быстро темнеют. Резким порывом ударяет нам в лицо ветер. Инстинктивно мы хватаемся друг за друга, так как боимся быть скинутыми со скалы.

Вдруг гаснет солнце. А ветер начинает метаться: то спереди, то сзади ударяет он.

— Как прекрасно! — восклицает Саша.

Есть в этом, конечно, какое-то безумие, какая-то неправильность, но картина, представшая нашим взорам, — мрачная, пугающая, — действительно прекрасна! Так, наверное, и кролик, завороженный взглядом удава, думает, что этот ужасный удав все-таки по-своему прекрасен.

Под первые раскаты грома мы начинаем спуск.

Индия — великая страна. В ней все — великое. И горы, и реки, и джунгли. И грозы! Теперь я это знаю.

Несколько молний — с интервалом в доли секунды — вдруг раскалывают небо вокруг нас. Я вижу Сашино лицо, вспыхнувшее, как солнце. Это молния ударила позади меня. Другая молния прорезает небо впереди меня, и тогда я, еще не ослепленная, вижу Сашино лицо черное, как ночь.

Фантастическая, циклопическая иллюминация! Молнии высвечивают долину с разных позиций. Свет и тени устраивают скачку, чехарду. Такое впечатление, что горы пришли в движение — заходили ходуном. Мне хочется броситься на землю, забиться в какую-нибудь щель, спрятаться, как прячется солдат при вражеском артобстреле. Ветер сходит с ума. Он вот-вот подхватит меня, бесплотную, и унесет в небеса, как уносит маленький листик, сорвав его с древа, как уносит травинку, подхваченную с земли.

И вот небо обрушивается на нас тяжелыми упругими потоками ливня. Через несколько секунд мы — мокрые насквозь. А ливень все усиливается. Это уже вовсе не дождь. Это настоящий водопад. Потоки воды не только падают на нас сверху, но уже и ручьями бегут под нашими ногами, устремляясь в долину. Они вымывают землю у нас из-под ног. Боясь поскользнуться, мы в замешательстве останавливаемся.

Молнии, — длиннющие, в полнеба, с бесчисленными ответвлениями, похожие на обнаженные корни деревьев, — освещают горы. Я вскрикиваю, я прижимаюсь к Саше и тихо плачу. Вскрикиваю я, разумеется, от страха. Но плачу — от восторга. Вот такое у меня раздвоенное состояние. И в этот момент я не знаю, отчего вот-вот сойду с ума, — от страха перед разбушевавшейся стихией пли от красоты, от божественного величия этой стихии, не умещающихся в моем сознании?

Саша приходит в себя первый:

— Нельзя стоять! Надо где-то спрятаться!

И он тянет меня за руку. Мы продолжаем спуск.

Струи ливня холодны. Время от времени налетает порывами ветер и едва не сбивает нас с ног. Деревья качаются, скрипят и стонут. Хлопают, как паруса, широкие листья. Лианы оживают. Они сейчас очень похожи на змей.

Мы бежим, падаем, вскакиваем, кричим что-то, опять бежим, порой съезжаем вниз на «пятой точке». Я не чувствую боли от ушибов; я думаю только об одном — как бы нам не сорваться где-нибудь в пропасть.

Вокруг нас темно — почти как ночью, несмотря на то, что по времени еще день. Если я останусь жива, то надолго запомню эту грозу!

После очередной вспышки молнии Саша внезапно останавливается. Ему показалось, он заметил подходящее укрытие — расщелину в скале. Бежим туда, раздвигаем ветви кустарника. Ныряем в расщелину…

«Слава Богу! Мы спасены! Здесь сухо».

И довольно просторно. Озираемся в полумраке. В глубине расщелины видим большое черное пятно. От мысли, что это медведь или тигр, сердце мое останавливается. Но молния опять освещает округу, и мы видим, что пятно это не что иное как вход в пещеру. Отваживаемся пробраться туда. Саша идет впереди, зажав на всякий случай в руке острый обломок камня. Я следую вплотную за ним. И хотя ужасно боюсь, думаю о том, что все складывается весьма романтично.

Шум ливня и грохот грома становятся глуше.

Мы продвигаемся медленно. Боясь провалиться в какую-нибудь яму, тщательно ощупываем землю перед собой. Свет молний снаружи едва проникает в пещеру, но этого оказывается достаточно, чтобы нам осмотреться. Пещера большая, с разветвлениями. Насколько высоки своды, мы не можем увидеть. Над нами просто черно.

Мы садимся на каменный выступ и некоторое время сидим, приходим в себя после этого сумасшедшего бегства. Дыхание мое выравнивается, зато усиливается дрожь. Я уже понимаю, что дрожу не от страха, а от холода. Саша обнимает меня, крепко прижимает к себе — так пытается согреть. Но согреваюсь я всего на минуту. Потом дрожь начинается сильнее. Меня прямо-таки колотит. Саша снимает с себя рубашку, выжимает ее и набрасывает мне на плечи.

Но меня не согревает это.

Слышу в темноте голос Саши:

— Посиди здесь минутку. Я сейчас…

У меня нет сил ответить. Да и если бы были силы, получился бы не ответ, а сплошной стук зубов.

Саша уходит куда-то. Я остаюсь одна в кромешной тьме.

Мне скоро начинают мерещиться всякие страхи. Мне чудится, что вот-вот какой-нибудь медведь-гризли обхватит меня и переломает все кости… или летучие мыши налетят, свирепые вампиры, и высосут из меня всю кровь… Но меня так трясет, что я не могу даже крикнуть. Кажется, я могла бы завывать, но завывать не буду. Не унижусь до этого даже перед лицом смерти, ибо я человек, над совершенством которого, как говорил тот старик, трудилось бесчисленное количество предков.

Я слышу какой-то звук. Он пугает меня. Это тяжкое дыхание, сопение крупного зверя.

Я смотрю в ту сторону и от дикого ужаса перестаю даже дрожать. Оранжево-черная тигрица с лютыми желтыми глазами медленно с достоинством царицы выплывает из темноты. Она не смотрит на меня прямо. Но я знаю: она видит меня. Она видит сейчас только меня…

— Вот, принес сухих листьев, — говорит Саша.

Ворох листьев с шумом падает рядом. Я вздрагиваю и опять начинаю дрожать. Саша — это сон, прекрасный сон. Его нет уже. Он развеялся во мраке. Тигрица, мягко, неслышно ступая по земле, подходит ко мне. У нее такая огромная голова! И желтые клыки. Пасть раскрыта. Жаркое дыхание обдает меня. И я уже прощаюсь с жизнью. Но тигрица и не думает съедать меня. Она облизывает мне лицо. Язык у нее шершавый, почему-то прохладный и пахнет листвой.

— Э-э, милая! Да ты вся горишь… — говорит тигрица. — Будь я проклят, что согласился на эту авантюру!

Кто-то поднимает меня и кладет на листья. Потом наваливает листья сверху.

Теперь это голос Саши:

— Полежи немного. Постарайся заснуть. Сон лечит. А ты простыла, наверное.

— Я посплю, — голос у меня совсем тихий. — Я поправлюсь быстро. Только ты не уходи.

— Я не уйду, — отвечает Саша, но сам куда-то уходит.

Слышу, как удаляются его шаги.

— Свет! Откуда свет?

— Нет света! — фыркает тигрица и ворошит листья лапой.

Но свет слепит меня.

— А дождь еще идет?

— Как из ведра, милая.

— Ты здесь, Саша?

— Я не один.

— А с кем ты? — приподнимаюсь на локтях. — Я не вижу в темноте.

— Это Гита. Неужели ты не узнала? С нами лампа. Смотри, как светло.

— Да, теперь вижу. Ты ездил в город?

— В какой город? — Саша сыпет зачем-то на меня сухую листву.

— За Гитой.

— Она ведь живет в деревне. Ты забыла?

— А листья откуда? — по-моему, все, что я говорю, логично; я ведь отлично помню, сколько по осени бывает в городских парках листвы.

— Листья? Из расщелины. Там много. Ветром намело. Представляешь, меня чуть не укусила змея. Еле успел руку отдернуть. Прав, видно, был тот старик, Отец, — бездна ходит за мной.

Я гляжу на Сашу. Гиты почему-то не вижу. А за спиной Саши вижу бездну — глубоко-черную, страшную, завораживающую. В глубине бездны — зрачок. Он холодно смотрит на Сашу. Прямо в спину ему. А может, это змея, которая уползает.

— А где Гита?

— Она ушла. Посмотрела на тебя, ничего не сказала и ушла. Я заметил, она вообще неразговорчивая девочка. Но если Гита уходит, я уверен, она знает, зачем.

Листья все сыпятся на меня, укрывают. Шелестят. Или это лепестки цветов? Сегодня праздник. Или он был вчера? Где я? Только что на мне были сухие пахучие листья, и вдруг я нащупываю одеяло.

Необычные метаморфозы. Волшебный сон.

Тот старик, которого все зовут Отцом, вижу, приближается ко мне. Глаза его смотрят на меня, но как будто не видят. Взор старца словно проходит сквозь меня. Рука его — холодная, сухая, дрожащая — легонько ложится мне на лоб.

И вдруг все страхи меня отпускают. Мне было жарко, я сбрасывала с себя одеяло, но сейчас я перестаю метаться. Мне было холодно, я стучала зубами. Но теперь и озноб прекращается. Я вижу себя грудным ребенком в кроватке. Я вся в розовом, я накрыта атласным одеяльцем; на погремушках фиксируется мой любопытный взгляд. Какой-то мужчина подходит к кроватке и склоняется надо мной, кладет прохладную руку мне на лоб. Я знаю, это мой отец; я вижу, что похожа на него. Я люблю его, люблю каждой клеточкой своего организма. И иначе не может быть, ибо я — есть он. Хочу сказать отцу об этом и, не откладывая в долгий ящик, говорю:

— Агу!

Он меня понимает. Он берет меня из кроватки, держит минутку перед собой на широких ладонях, счастливо смеется, а потом поднимает под небеса… под небеса… под небеса? Или у нас потолки расписаны облаками? Или он под купол меня поднимает? В свой дом…

Я пристально вглядываюсь в старинные фрески. Я хочу рассмотреть и получше запомнить лицо отца. Навсегда запомнить. Сколько лет этим фрескам? Сахиб говорит, он еще был мальчиком, а фрески уже были старыми. Морщинистое смуглое лицо; глаза — как бы невидящие и в то же время объемлющие весь мир. И меня — песчинку. Глиняная чаша в руках.

«Что это?» — думаю я и, как загипнотизированная, поднимаюсь на локтях, тянусь пересохшими воспаленными губами к краю чашки.

— Что это? — спрашивает кто-то очень близкий мне.

— Священный напиток сома…

Я медленно пью эту жидкость, пахнущую неведомыми мне растениями.

А кто-то читает надо мной:

— Оденет то, что обнажено, излечит то, что изранено, научит слепца как прозреть, хромого — как ходить, бедняка — как стать богатым…

Я чувствую, как силы возвращаются ко мне. Я чувствую, что по секундам расту. Мой необузданный рост не пугает меня, напротив, веселит. Тело мое занимает уже полмира, а в голове моей умещается космос.

О, какое это наслаждение! Тайна мироздания у меня на ладони. Вот она! На линии жизни маленькая куколка лежит, покрытая одеяльцем. Приглядываюсь. Это же я! А у той куколки на ладони, гляжу, еще куколка. И у той — тоже… Я — это пространство, занятое мной, прожитое мной и мною же промысленное. Я — это время, которое множит пространство до бесконечности. Мириады моих ликов выстраиваются во времени, а потом искривляются в великой космической линзе и сходятся в одном луче, рисующем коротенькое слово — любовь. Это мои слова? Это не мои слова. Это — великие слова.

— Саша! Где ты? — тяну руки. — Иди ко мне…

— Иди к ней! — велит чей-то незнакомый глуховатый голос. — Она выпила священный напиток. И теперь хочет любви. Она не поправится, если не найдет любви…

Я догадываюсь, чей это голос.

Вот этот змей, что разлегся на древе. Голос может принадлежать ему. У него холодные и очень мудрые глаза. Вот он свешивается с ветви, и я замечаю в пасти у него плод. Змей предлагает его мне. Я знаю, что плод запретный, но любопытство сильнее меня. Я вкушаю от этого плода и не в восторге от него: он горький.

Змей смеется:

— Мудрость бывает горька.

И тут я замечаю, что обнажена, — я совершенно обнаженная лежу в какой-то пещере.

— Где моя одежда?

— Сушится! — отвечает змей. — Ибо ты промокла. Сегодня над райским садом прошел дождь. В кои-то веки!

И он уползает. А я просыпаюсь…

Удивительно, я, и правда, лежу в пещере. Лежу на одеялах и прикрытая одеялами. На каменном выступе — старая керосиновая лампа.

Рядом со мной сидит Саша, гладит мне руку.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Ты заболела.

— Но я чувствую себя совершенно здоровой.

Саша кивает:

— Это старик дал тебе что-то выпить. Гита ходила за ним.

— А где они теперь? — оглядываюсь я.

— Ушли, — пожимает плечами Саша. — Сказали, что когда ты проснешься, — захочешь любви.

— Так и сказали? — удивляюсь я.

— Именно так.

— А чего же ты сидишь?

И я притягиваю Сашу к себе. Не знаю, чем меня опоили, но я сама не своя, я не просто хочу любви — я ее жажду, не нахожу себе места. Я, кажется, умираю без любви. Я свихнусь сейчас без нее! Без него.

Я откидываю одеяло и тут замечаю, что обнажена.

— А где моя одежда?

— Сушится! — Саша с восторгом смотрит на мою наготу. — Ты ведь промокла. Вспомни, был дождь…

— Да, да! Я помню, над райским садом прошел дождь. В кои-то веки!

— Что ты такое говоришь? — Саша все ниже склоняется ко мне.

— Я…

Но сказать я уже не могу — его губы не дают.

Я хочу его обнять, но не могу — его руки не дают; крепко переплетены наши пальцы. Он сейчас (о, любимый мой!) — целительный источник любви. А я — чаша, жаждущая наполнения. Он так нежен сейчас, как никогда. Саша мудр в любви и чуток.

Я догадываюсь: то райское древо, что мне привиделось, — это любовь. А змей на древе — Саша. Он прекрасен. Он медленно, медленно наползает на меня. Он окутывает меня блаженством. Я в упоении, я в сладости и в неге. Я — ложечка в стакане, полном меда. Он ест с меня… От несказанного восторга, от ощущения Сашиной силы и твердости я вздрагиваю под ним, у меня будто сама собой выгибается грудь, которой я могу поднять сейчас полмира, не то что Сашу. Я плачу и смеюсь, я запрокидываю голову, а Сашины горячие губы лихорадочно впиваются мне в шею.

— О древо любви! — это стон мой.

— Люблю…

Есть на том древе две гладкие ветви. То бедра мои!

Змей — мудрый, прекрасный, мой вечный искуситель — нашел это место.

— Это дом мой, — он шепчет мне на ухо. — Я буду здесь жить!

И вьет, и вьет гнездо.

И вот уж свободны мои руки. Но они не слушаются меня; они живут своей жизнью, своими желаниями. Они сначала замирают у Саши на лопатках, потом судорожно, порывисто сбегают на пальчиках, как на ножках, вниз по его спине и с силой вжимают его в меня.

О, этот миг! Пик страсти!!! И как прекрасно, как блаженно падение с него!

Минут через пять, с благодарностью принимая заключительные ласки, я с улыбкой думаю о том, что над чьим-то совершенством мы сейчас основательно потрудились.

Бездна…

Оказалось, почти двое суток я была в беспамятстве. Был сильный жар, я бредила. Саша под проливным дождем спускался в деревню, хотел найти лекарства. А когда не нашел, собирался ехать в Райчур. Но Гита привела Отца. Она знала, где его можно найти. И Отец дал мне священный напиток сома, который, я знаю, готовят из индийской конопли и множества других растений. Простуду мою как рукой сняло!

И вот снова сияет солнце. Мы — я, Саша и Гита — сидим возле хижины под раскидистым древом и слушаем музыку. В одной из соседних хижин кто-то играет на ситаре.

Что за чудный инструмент! С детских лет звук ситара ассоциировался в моем представлении с голосом Индии. И только теперь, оказавшись в этой глухой индийской деревеньке, я понимаю, что не ошиблась когда-то в своем представлении. Из соседней хижины сама Индия повествует мне о себе.

Слушая музыку, я закрываю глаза. Я хочу навсегда запомнить ее: ведь скоро нам уезжать; рай на земле не может длиться вечно.

Сашу, видно, беспокоит, что я закрыла глаза.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше не бывает! — улыбаюсь я, не открывая глаз. — Я так благодарна этому старику — знахарю, что он вылечил меня. Представляешь, как обидно было бы неделю проваляться в постели! Да еще и не известно, чем бы все кончилось…

— Ты еще слаба.

— Вовсе нет. Мне кажется, я никогда не была такой сильной. По крайней мере — внутренне.

— Не хочешь сходить к нему? — предлагает Саша.

— К кому?

— К знахарю, к Отцу, — подбирая слава, Саша целует меня в щеку. — Я заметил, он у них тут не только за сумасшедшего. Он и философ — как с тобой разговаривал, помнишь? Он и чародей, и хранитель фольклора, и звездочет, и предсказатель. Одним словом, светило!

Предложение Саши кажется мне интересным:

— Я бы и рада к старику сходить, да как его найти?

— Гита знает. Она отведет, — поднимается с земли Саша. — Правда, Гита?

Гита кивает, будто понимает, о чем речь.

Саша оглядывается на утес:

— У них с Отцом нечто вроде родства душ. Она у него как бы ученица.

Через минуту мы уже поднимаемся в гору. Мы — опять легкие на подъем. Гита впереди, я за ней, Саша — замыкающий.

— Видела бы ты, как он на тебя смотрел. Знахарь.

— Когда? — спрашиваю, тяжело дыша от подъема; от нагрузки у меня дрожат коленки.

— Там, в пещере. Наверное, так Бог смотрел на Еву — на дитя свое, создание своих рук.

— Не переживай, я видела.

— Ты не могла видеть! — уверенно восклицает Саша. — У тебя были закрыты глаза.

— Я видела его не глазами, иначе как-то. Наверное, у меня с ним тоже родство душ.

На это Саша не находится, что ответить. И некоторое время мы идем молча.

Мы обходим справа тот величественный утес, на котором провели с Сашей счастливо немало времени. И вдруг выходим к расщелине с входом в пещеру. А я полагала, что она должна остаться несколько в стороне.

Спрашиваю Сашу:

— А правда, что тебя здесь чуть не укусила змея?

Саша даже останавливается от изумления.

— Правда! Когда я собирал листву… Но я же тебе этого не говорил. Не хотел пугать.

— Значит, мне приснилось.

— Вот так дела! — качает головой Саша. — Да, действительно, я разворошил листву и в свете молнии увидел, что за рукой моей будто метнулась веревка. Реакция спасла: моя рука отдернулась быстрее, чем я сумел что-либо сообразить.

Мне на секунду становится страшно: если б Сашу укусила змея, не помог бы и знахарь.

Саша долго удивляется, потом говорит:

— Послушай, ты у меня, наверное, ясновидящая!

— У тебя? — смеюсь я.

— А что? Разве нет?

— Мы же еще не вернулись из Индии. Не кончилось наше предсвадебное путешествие.

Мы идем дальше.

Через полчаса переваливаем через невысокую гору, двигаемся по краю ущелья. Глубоко внизу, метрах в двадцати шумит довольно большая речка. Это она прорезала в здешних горах ущелье за миллионы лет. С замирающим сердцем заглядываю вниз. Кое-где речка глубока, здесь вода в ней видится темно-синей; на порогах, где вода бурлит неистово, она снежно-белая, покрытая пеной.

— Идем, идем! — подгоняет сзади Саша.

Я догоняю Гиту, но время от времени бросаю взгляд на реку. Она очень красива.

Скоро Гита останавливается, показывает рукой вперед.

Мы видим навесной мост над ущельем — мост из веревок и какого-то тростника. Страшновато, конечно, ходить по такому мосту, но и романтично ужасно!

Гита что-то говорит на своем наречии, но мы не понимаем.

Когда мы подходим ближе, замечаем, что с мостом не все в порядке. Наверное, об этом и говорила только что Гита. Одна из толстых веревок на том краю ущелья оборвалась — скорее всего во время ливня. Мост перекошен, и пройти по нему можно разве что до середины ущелья, а дальше следовало бы перебираться на манер канатоходцев, чего мы, естественно, не можем себе позволить.

Саша качает головой:

— Теперь понятно, почему старик не приходил после ливня. Я помню: он хотел.

— Он там живет? — спрашиваю я Гиту, показывая на другую сторону ущелья.

Гита кивает, понимая, что я имею в виду Отца.

Тем временем Саша уже оказывается у моста и пробует на прочность оставшуюся веревку.

Неясное предчувствие вдруг сжимает мне сердце.

— Саша! — вскрикиваю я, стараясь перекрыть шум реки, доносящийся снизу.

— Что, милая? — Саша улыбается. — Подождите здесь. Я переберусь на ту сторону и закреплю веревку. Надо же кому-то починить мост.

— Саша! Я отпустила твою руку! — кричу я, чуть не плача.

— Конечно, отпустила, — он не понимает, о чем я.

— Вспомни, Саша…

— Вспомню. Но о чем?

А у меня от страха слова вдруг застревают в горле, и я ничего больше не могу сказать, а только стою, как истукан, и смотрю на Сашины приготовления.

Вот он, попробовав ногой тростниковый настил, берется за закрепленную веревку и делает пару шагов. Мост вздрагивает, покачивается. Но все так и должно быть. Саша намеревается сделать еще шагов пять, а дальше нужно будет перебираться, видимо, на руках.

— Саша!..

Но он меня не слышит.

— Саша!..

Или просто не может сейчас повернуть голову. Внизу хищно шумит река.

«Господи! Это же бездна! Она настигает его. Она его сейчас заберет…»

В глазах у меня темнеет. Я прикрываю себе ладонью рот. Сердце мое беснуется в груди, а дыхание замерло.

Саша делает третий шаг. Ставит ногу на наклоненный настил, переносит на нее вес. Все нормально. Тогда Саша заносит вперед другую ногу…

И тут мост вздрагивает, нога Саши, потерявшая опору, соскальзывает, срывается с веревки рука. Другая рука цепляется за тростниковый настил. Но настил рвется — он старый, он слишком ветхий. Все это я вижу, будто в замедленном кино. Я стою — каменная, я ничем не могу помочь. Секунду-другую Саша висит на одной руке. А настил продолжает рваться с отвратительным звуком. Этот звук — черного цвета. Капля за каплей сочится из моего сердца кровь…

Саша смотрит на меня. В глазах его я вижу только любовь. Нет там ни страха, ни тоски, ни безумия, ни отчаяния. Только любовь. Саша взмахивает другой рукой, будто прощается, и… срывается вниз. Я вижу, как он сначала ударяется плечом о выступ скалы, а потом, переворачиваясь и крутясь в воздухе, как подбитая птица, падает в реку.

И больше его я не вижу…

Я стою на самом краю ущелья и ощупываю взглядом поверхность реки. Я не боюсь упасть вниз — во мне все помертвело, даже страх. Я сажусь на корточки у этого проклятого моста и беззвучно плачу. Размазываю слезы по щекам. Я гляжу на голубую реку внизу, на окутанные пеной пороги, все еще надеясь увидеть Сашу. Но его нет. Мост еще покачивается, а Саши уже нет. Совсем нет!!!

Я готова сама прыгнуть в ущелье. Видно, мысль эта написана у меня на лице. Рядом со мной вдруг появляется Гита и крепко хватает меня за руки. Я вижу лицо ее — перекошенное в плаче, мокрое от слез.

Гита очень цепкая: я не могу высвободить руки. Я падаю на землю ничком, я царапаю камни, обламывая ногти, я вжимаюсь в траву лицом. Лицо мое смято; разбито сердце. Рыдания сотрясают меня.

Но если бы плачем можно было помочь!

«Почему я не удержала его? Ведь мне было сказано! Ведь я верила в те слова! Они для того и сказаны мне были».

Я поднимаюсь и, прекратив истерику, опять смотрю на реку. Смотрю долго. Как будто река эта — река времени, и я пытаюсь повернуть ее вспять. Река шумит, но почему-то шумит она все громче. И вдруг белые мухи начинают кружить у меня перед глазами, заслоняя обзор. Я отмахиваюсь от них и проваливаюсь в небытие…

Лучше бы я не приходила в себя, лучше бы я умерла там же, на краю пропасти, лучше бы страшная бездна поглотила и меня. Едва придя в чувства, я вспоминаю о произошедшей трагедии и начинаю мечтать о смерти. Я вижу Сахиба, который брызгает на меня водой из фляги. Люди из деревни осматривают мост; обвязав вокруг большого камня веревку, они по одному спускаются к реке. Я сижу и жду их. Мир перевернулся… Я вся дрожу. Но людей тех долго нет. Потом они приходят и что-то говорят Сахибу.

Я смотрю в их застывшие лица, вслушиваюсь в слова, но ничего не понимаю.

Язык мой едва ворочается:

— Что? Что они сказали?

Сахиб мрачен:

— Крепитесь, мисс Елена. Он погиб.

— Его нашли? — слезы опять заливают мне глаза.

Сахиб качает головой:

— Нет, Сашу еще не нашли. Но они осмотрели выступ, о который он ударился. Они говорят, что в реку он упал уже мертвый.

— Как мертвый? — это слово убивает меня.

Слово «погиб» на меня не очень действует, а вот «мертвый» в приложении к Саше… просто сводит меня с ума, пулей прошивает мой мозг.

— Сахиб, я видела: он ударился плечом.

— Так говорят эти люди, — Сахиб разводит руками.

А люди стоят и с сожалением смотрят на меня.

«Нет, рано еще сдаваться».

— Ищите его. Может, он еще жив.

— Они ищут, мисс Елена. Пришли помогать люди из соседней деревни, принесли веревки. Но надежды мало. Течение очень быстрое. Да и если бы он был жив… Пороги…

— Какие пороги? — никак не доходит до меня.

— Там — ниже по течению. С ними не справиться! Если б вы знали, сколько уж людей погибло на здешних порогах.

Я молчу. Я мысленно вопрошаю Господа, почему Он не дарует мне сейчас смерть? Почему Он хотя бы не заберет мой разум? Если Он любит меня… если милосерден… Ведь у меня нет сил перенести все это.

Я хватаю Сахиба за руку:

— Сахиб! Его найдут?

— Надо подождать. Люди пройдут вниз по реке мили две. Осмотрят камни. Но гарантии нет. На реке встречаются глубокие места. Их нужно прощупать шестами. Для этого требуется время.

Меня опять прошивает насквозь мысль, что Саша мертв. Мертв мой Саша. Или это кошмарный сон? Кошмар кошмаров? Люди ищут тело Саши. Не Сашу уже, нет. Тело его ищут. Так принято говорить.

Люди из деревень — нашей и соседней — не уходят с реки до глубокого вечера. И даже в темноте при свете примитивных факелов они продолжают поиски. На глубоких участках прощупывают шестами дно, Связывают небольшие плотики и используют их по принципу паромов — на канатных растяжках, чтобы не унесло сильным течением.

Наконец ближе к полуночи старики говорят что-то. И мужчины бросают шесты.

— Что они сказали? — хватаю я Сахиба за плечо.

— Они сказали, что искать уже бессмысленно. Они убеждены в его смерти. Все видели на уступе кровь.

— Кровь? — я пугаюсь, как будто сейчас это самое страшное.

— Да, кровь, мисс Елена. Его кровь. Вероятно, он ударился не только плечом, но и головой. А тело, если оно еще здесь, всплывет через несколько дней.

«Господи! О чем мы говорим!»

Назавтра с утра опять идет дождь. Сыро, сумрачно. И в моей душе беспросветный мрак. Души вообще-то уже как бы и нет. Она или умерла, или витает где-то над рекой в поисках Саши, плачет возле уступа того. Вместо души во мне сейчас — разверзтая могила. И горькие, горькие мысли… А временами образ Саши так жив, так ярок во мне. Кажется, протяни только руку и коснись его. Вот он, во плоти! Я, и правда, протягиваю руку и натыкаюсь на глинобитную стенку.

«Я не верю… не верю…»

Люди из деревни продолжают искать. Но они сами рискуют: река опять вспухла от дождей. Она стала совсем свирепой. Гита не пускает меня на реку. А Сахиб говорит, что недавно видели Отца. Он молча стоял на утесе и смотрел на людей. Он стоял, может, час. Потом ушел, так ничего и не сказав людям.

То, что Отец ничего людям не сказал, никак их не приободрил, подавляет меня ужасно и окончательно убеждает, что основания надеждам — даже самым смелым, безумным, — нет.

Еще через день, когда ливни прекратились, приехали из города двое полицейских. Они осмотрели мост, спустились к выступу скалы, с которого дожди уже смыли кровь, порасспросили Гиту. Выразили мне соболезнования…

Прошли три дня, а тело Саши так и не обнаружилось. И я не знаю, как мне теперь быть.

Старики говорят, что найти его теперь можно разве что у моря. Река была такая бурная во время ливней, что ворочала камни. Отнести человеческое тело за сотни миль ей то же, что ветру унести пушинку.

А я за три дня выплакала все слезы. И, наверное, постарело мое сердце на сто лет. А когда в свой час подумала, что мне еще предстоит возвращаться в Питер… и приходить к родителям Саши с вестью… самой черной из всех вестей, едва вновь не лишилась чувств. У меня было одно желание — забиться в угол этой глинобитной хижины и сидеть здесь тихо — мышкой — до скончания века, если уж смертью не одарил Бог.

На четвертый день Сахиб отвез меня в город, к поезду. Я дала ему деньги, и он купил билет.

Что я делаю в поезде, толком не понимаю. Куда еду — в Бомбей или Дели — не помню. Все плывет у меня перед глазами. Может, это слезы? Кажется, сознание мое висит на волоске. И я думаю о том, скорей бы этот волосок оборвался. Я не могу явиться к Сашиным родителям и сообщить им о его смерти. Я понимаю, что и они тогда умрут.

«Ах, если б не тот мой идиотский каприз в Райчуре! Все было бы хорошо!..»

Вот проводник, словно слепую, выводит меня из купе за руку. Я вижу перрон.

Это вокзал в Дели.

Вот такси мчит меня в отель. Как счастлива я была всего неделю назад! И тут безумная мысль озаряет мое сознание: а вдруг Саша жив и здоров и в данный миг дожидается меня в отеле? Я протягиваю водителю какие-то деньги и прошу его ехать побыстрее. Таксист кивает, берет деньги и нажимает на газ. Надежда — призрачная, совсем глупая — несколько поддерживает меня.

В холле отеля я еле сдерживаю себя, чтобы не побежать. Я поднимаюсь по лестнице. И вот тороплюсь, тороплюсь. Даже не могу попасть ключом в замочную скважину. Распахиваю дверь, вбегаю в номер…

Но, увы! Он пуст.

Саши нет здесь. Pi не может быть. Вместе с остатками надежды из меня уходят последние силы. Я валюсь на кровать и бездумно, тупо созерцаю потолок. Чувствую, как слезы, выбегая из уголков глаз, соскальзывают мне на виски. Я поворачиваю голову и вижу Сашину рубашку, лежащую рядом. Зарываюсь в нее лицом и плачу, плачу…

Рубашка хранит еще его запах!

Это выше моих сил…

Администрация отеля откуда-то знает о произошедшей трагедии. И не только администрация. Я вдруг вижу у себя в номере Клауса и Бригитту. Бригитта тоже плачет. Ее я вижу возле себя и вечером, и ночью. Мы не разговариваем, нет смысла. Мы все равно не поймем слов друг друга. Бригитта не знает русского, я — немецкого. А она ухаживает за мной, дает мне какую-то таблетку, стакан воды. Я забываюсь тяжелым сном. На меня будто навалили стог сена.

А когда просыпаюсь, уже утро.

Возле меня стоят Радж и Дхута. Лица их напряжены.

Появление Дхуты, именно ее, почему-то приносит мне некоторое облегчение. Я не могу понять, почему. Какая-то добрая властная сила исходит от нее. Взгляд этой женщины, прикосновение ее для меня сейчас — как бальзам.

Дхута раскрывает сумочку и достает старую с обколотыми краями фарфоровую чашку. Из керамической бутылочки она наливает в чашку белую, как молоко, немного тягучую жидкость. И протягивает чашку мне.

Радж говорит, чтобы я выпила этот напиток, приготовленный по рецепту очень старого мудрого человека. Я, кажется, догадываюсь, кто этот человек. Это бабушка Дхуты.

Напиток сладковатый, прохладный, немного пахнет цветами. Это успокаивающий напиток. Едва выпив его, я ощущаю тепло, разливающееся по всему телу. Беда моя как бы отступает на второй план, на третий… Теперь я знаю, я сама видела, что беда — это тень женщины — сгорбленной старой женщины с палкой-крючком. Она теперь где-то далеко, она уже видится мне всего лишь черной точкой. Я даже забываю, что это за беда. А кто-то будто гладит меня по руке и говорит, что сон сейчас для меня — спасение…

Я пробуждаюсь от звонка телефона. Открываю глаза. В комнате я одна. Пожалуй, и в номере — тоже. Встаю, поднимаю трубку.

Это звонит Радж.

Он говорит, что купил мне билет на самолет на завтра. Говорит, что мог бы и на сегодня, но он считает, что мне необходимо еще побыть в Дели. Из психологических соображений. Затем Радж предлагает услуги своего психоаналитика. Я отказываюсь — не хочу никого видеть и не хочу, чтобы видели меня.

Еще Радж говорит, что может сообщить о случившемся в посольство, а уж посольство передаст информацию в Россию. И родителям Саши в частности. Следовательно с меня будет автоматически снята эта тяжелая обязанность. Но нет! Я против. Я как представлю чиновника, официальный тон, дежурную мину на лице. Или еще того хуже — бумажный обрывок, извещение. И потом сообщить родителям о гибели Саши — это мой долг. Я, только я должна это сделать — чего бы мне это ни стоило! Я стану дочерью им, как была ему женой. Да, да — женой. Я ведь помню тот утес, где мы соединились с Сашей духовно. Возможно ли на этом свете более полное соединение?

«Ах, как бы все было на свете хорошо, если б не та блажь, что ударила мне в голову на подъезде к Райчуру! Вернуться бы в то время, исправить!.. Но ничего — ни секунды — из прошлого повторить никому не удавалось».

Весь этот день я провожу в номере. Сижу у окна и смотрю на улицу. Смотрю бездумно, созерцательно. Я исчерпана, я пуста… Ноль эмоций. Быть может, эмоции были бы, но у меня уже нет на них сил. Глаз фиксирует цветное мельтешение внизу на улице, слух отмечает монотонный шум. И все… Кажется, состояние это именуется в ученых кругах прострацией.

Время от времени ко мне заглядывают Клаус или Бригитта, спрашивают, не нужно ли мне чего. Дважды заезжала Дхута. Одним присутствием своим, даже без того молочно-белого целительного напитка, она действует на меня благотворно. В ней явно чувствуется некая гипнотическая сила. Прежде я не верила, что есть на земле такие люди. Присутствие Дхуты очень помогает мне. Она для меня сейчас — как солнце для цветка. Я раскрываюсь при ней: в бледном мраморном лице моем появляется жизнь.

Ночь провожу в полусне-полубреду. Всю ночь мною владеет одна мысль: один ли Саша погиб, сорвавшись в пропасть? не погибла ли с ним и я! Под утро приходит уверенность — я тоже погибла. Ибо все в этой жизни для меня потеряло смысл. Литература, будущее мое… Все так зыбко и бледно без Саши, без любви! Холодно и призрачно. А оставшаяся жизнь, какая бы длинная она ни была, теперь пройдет под знаком произошедшей трагедии. Я не проживу эту жизнь, я ее просуществую, провлачу за собой свои годы, переживания и воспоминания. Промучаюсь с тяжкой ношей на сердце. Зачем теперь все? Жизнь моя по существу закончилась в тот миг, когда Саша взмахнул рукой, как бы прощаясь со мной, и когда устремил ко мне взгляд, наполненный любовью.

Как светел он был — мой Саша! Я ему посвящу свою жизнь, как посвятила бы, будь он жив. Вот он — выход! Я пойду в монастырь и стану сестрой-послушницей. Я похороню себя в стенах монастыря, в маленькой келье. Я буду молиться о нем… ему… денно и нощно… Это будет моя жизнь. Не смотря ни на что — не смотря даже на смерть, — это будет моя жизнь с ним, с моим любимым Сашей!

Поднявшись еще до восхода солнца, начинаю собирать вещи, упаковывать в сумки. Благо, вещей не так много: я могу их донести и без носильщика. Собравшись, сижу на кровати. Сижу долго. Встречаю восход. Слушаю, как просыпается город. Ни о чем не думаю.

После десяти звонит телефон. Поднимаю трубку.

Это Радж.

Он говорит, что выслал за мной машину. Минут через пятнадцать в номер поднимется шофер. Он отвезет меня в аэропорт. Там Радж с Дхутой будут ждать меня.

Я благодарю Раджа и опускаю трубку на рычаг. Что бы я делала, если бы не Радж, если бы не помощь друзей? Представить страшно.

«Вот тогда бы я точно умерла».

Наконец слышу стук в дверь. Это, видно, шофер, которого прислал Радж.

Поднимаюсь с кровати, открываю…

И замираю на пороге:

— Саша?.. Боже мой!..

Нет, так не бывает. Это я уже сошла с ума! Нет, еще проще: сегодня ночью я умерла. И я сейчас в заоблачном отеле, в коем администратором — сам Бог. А передо мной дух Саши!

— Саша! Это ты?

«Глупее фразы не придумать! Но не придумать и более потрясающей ситуации!»

— Я, — Саша, как всегда, отвечает очень просто.

И улыбается. Милый, родной!!!

— Саша, я люблю тебя… — слезы бегут у меня по щекам. — Я не могу без тебя жить, Саша… Знаешь?

— Знаю. Ведь и я без тебя не могу…

Слезы, светлые слезы заливают меня. Я бы бросилась сейчас Саше на грудь, но не могу этого сделать: его правая рука в гипсе и в классическом положении — на марлевой тесьме.

— Саша, милый! Что же произошло?

Он пожимает плечами, слегка морщится от боли:

— Ничего особенного — упал…

«Нет, право, я не люблю его. Я его ненавижу! Я за эти дни едва не умерла от горя, а для него — ничего особенного… он просто упал…»

Я осторожно прижимаюсь к Саше, он обнимает меня левой рукой и целует нежно-нежно — как умеет, наверное, только он. Кружится моя голова. И я боюсь сейчас только одного — вдруг проснуться. Я открываю глаза. Но это не сон, нет. Мы с Сашей все еще стоим в дверях. Здесь отворяется дверь номера напротив, и на пороге замирают Клаус и Бригитта. Лица их так и вытягиваются от изумления. Наши добрые соседи стоят неподвижно несколько секунд — видно, боясь спугнуть видение. Потом переглядываются между собой, и Клаус начинает тихонько открывать футляр своего «Поляроида»…

«Как они кстати! — думаю я. — Когда буду писать обо всем этом книгу, обязательно упомяну, какие они милые — Клаус и Бригитта!»

Эпилог

Разумеется, читателю любопытно знать, что же все-таки произошло с Сашей после того, как он сорвался в пропасть. Без сего объяснения эта романтическая история не была бы законченной. А героям нашим сейчас, кажется, не до объяснений. Сие объяснение — кирпич, который не вписался в стену храма. Поэтому мы были вынуждены вынести его в эпилог…

Ударившись о выступ, Саша сломал плечо. Через секунду бурный поток поглотил Сашу и понес к порогам. И грозила бы ему верная смерть, если б не подоспела помощь.

Краем глаза Саша увидел, как кто-то сбросил ему с берега лиану. Саша ухватился за нее и, наверное, здесь потерял сознание, ибо он не помнит, как выбрался из воды. Очнулся он уже на берегу — от резкой боли в плече. Кто-то осматривал его руку. Это был тот старый индиец, которого все звали Отец.

Старик помог Саше подняться и привел к себе в хижину. Здесь и лечил его своими знахарскими средствами. Саша не знает точно, терял ли он время от времени сознание или это он погружался в сон под действием таинственных лекарств. Старик, наверное, действительно был не совсем в себе: он почему-то не сообщил людям сразу, что спас Сашу. А через несколько дней, когда кончились дожди и люди из деревни починили мост, Отец привел к ним Сашу.

Это было событие!.. В деревне даже устроили по этому поводу праздник.

Сахиб отвез Сашу в город, в клинику. Врачи, осмотрев наложенную стариком лубочную повязку, сказали, что все сделано очень грамотно. Даже удивлялись. Потом наложили гипс. И Саша отправился в Дели.

И еще несколько слов о наших героях.

По возвращении в Петербург они сразу расписались. После скромной свадьбы Елена перебралась к Саше — в квартиру на Невском. Понятное дело, Елена не забыла про Эрику, лучшую свою подружку. Эрике выделили уютное местечко в кабинете. «Щелк да щелк», — щебетала Эрика о том о сем. Может, рассказывала свои сны об Индии.

Как-то так получилось, что за всеми важными событиями Елена забыла позвонить редактору. И тот сам разыскал ее.

Третья книга Елены Иноземцевой была издана большим тиражом и пользовалась у читателей повышенным спросом. Издательство отметило это поощрительной премией. Весьма солидной! Какой? Об этом, кажется, не принято говорить. Но на карманные расходы Елене хватило.

Индия… Индия — удивительная страна. И живут в ней удивительные люди. Елена часто вспоминала о них, сидя в кресле и держа на коленях шелковое сари, подаренное Дхутой, вспоминала, сидя за большим письменным столом, глядя на танцующего Шиву. Елена полюбила Индию. У нее остались там друзья, и ее тянуло туда.

Ровно через девять месяцев после столь памятной поездки у Елены родился мальчик. Она (именно она!) назвала его Александром. Юный Сан Саныч, как водится, довольно быстро подрастал. И всякий раз, укладывая ребенка спать на ночь, Елена вместо колыбельных рассказывала ему об Индии.

А однажды пообещала:

— Вот папа чуть-чуть освободится на работе, и мы втроем поедем в Дели — к волшебнице тете Дхуте…

Примечания

1

Пантократор (греч. pantokrator — всевластитель) — поясное изображение Христа, благославляющего правой рукой, с Евангелием в левой.

2

Ганза (нем. Hanse) — торговый и политический союз северогерманских городов в 14–17 вв. для торговли в Европе.

Content

Татьяна Ковалёва
Чаша любви

Часть первая

Где ты, мой герой?

Когда не хочется говорить «До свиданья!»

Вера, Надежда…

Чем я тебе плох?..

Жар-птица, утренняя звезда

…Любовь

С тобой на облаке

Раз, звонок… два, звонок… три…

«Красный фонарь»

Слайды до утра

Часть вторая

Отель «Корона»

Уверенность Евы и новые впечатления

Танцующий Шива, Саша, Радж

Прогулка с Дхутой

От Бомбея до Райчура

Радушные люди Банджара

Гроза

Бездна…

Эпилог

Примечания