Сергей Зверев

Наследство хуже пули

Часть I

Глава 1

Двое мужчин с равнодушными лицами проследовали за уставшим после ночной смены доктором по широкой лестнице наверх. Перешли коридор и вошли в палату, сквозь окна которой начал пробиваться солнечный свет. Дежурство подходило к концу, и следователю с участковым уполномоченным необходимо было обработать последнюю заявку – сообщение из районной клинической больницы о поступлении пострадавшего. Что за пострадавший и кто таков, выяснить на месте, с пульта, не удалось. Дежурный врач твердил что-то об амнезии и нервном истощении…

Алкоголем от больного, по словам доктора, не пахло. Но… Само по себе обнаружение в лесу прилично одетого мужчины, пользующегося дорогим парфюмом, в состоянии последней стадии забывчивости – явление редкое, можно даже сказать, необычное. А потому начальник РОВД, не слишком полагаясь на молодого, полгода проработавшего в органах участкового, велел следователю Бабушкину собираться и ехать с ним.

Бабушкин, поворчав по-стариковски, прихватил папку и спустился к крыльцу, где его и поджидал «уазик» райотдела. Хотя всей езды до больницы было минуты три.

Вот так началось это обычное для поселка городского типа утро. Как оно продолжится и чем закончится день – не знал никто.

Бабушкин долго смотрел в лицо мужчины и пытался понять, что же с бедолагой произошло. Двадцать лет в следствии, за годы эти через руки его прошли сотни уголовных дел, он читал их с той же простотой, с какой различал в глазах собеседников ложь, но сейчас он смотрел в глаза незнакомого ему человека и, сколько ни силился, сути понять не мог…

– Как вас зовут?

Человек помедлил и ответил просто:

– Лайер. Это я помню, Лайер.

Бабушкин задал другой:

– Где вы живете? Откуда приехали? Я спрашиваю, потому что точно знаю – ордынцем вы быть не можете.

– Я тоже точно знаю это. Однако первые два вопроса ставят меня в тупик.

– Как вы оказались в лесу, в километре от Ордынска?

– Этот разговор можно продолжать сколь угодно долго, – вмешался врач. – Он и на более простые вопросы ответить не может. Я думаю, его нужно доставить в область.

Бабушкин не любил, когда из его рук кого-то забирали и доставляли в область или куда бы то ни было. Покосившись на врача, он бросил:

– Что при нем было? – и тут же увидел выдвигаемую из-под кровати картонную коробку, в которых обычно поступают в больницу стандартные емкости с лекарством для капельниц.

– Может, меня ограбили? – предположил больной, не поднимая головы с подушки.

Наклонившись, Бабушкин рассмотрел содержимое коробки и уставился долгим взглядом на пациента. Первое, что выделил для себя Бабушкин, было множество шрамов, которые при дневном свете не бросались в глаза, при сиянии же ламп казались штрихами, проведенными карандашом художника. Чуть приплюснутые надбровные дуги, сломанные уши и свернутый и вправленный нос придавали лицу пациента суровое выражение и уверяли Бабушкина в том, что перед ним – классический пример покинувшего ринг боксера. Между тем в глазах мужчины светился ум, что в свете таких классических примеров случается крайне редко. А мелированные, в беспорядке разбросанные волосы придавали общей картине некую веселость. Росту в мужчине было что-то около ста восьмидесяти, может, чуть больше, телосложение атлетическое, кулаки… да, конечно, отметил про себя Бабушкин, кулаки, сбитые, налитые силой, пудовые.

У следователя сразу заболела голова. За все годы службы в милиции ему ни разу не пришлось сразиться с преступником, а в жизни посчастливилось ни разу не подраться на улице. Вместе с тем он хорошо видел последствия ударов таких вот боксеров или каратистов… Хороший боксер способен ударить так, что у жертвы происходит отслоение мышц лица от костного ложа. Такой человек – урод на всю жизнь (речь и о жертве, и о виновнике). В этой связи Бабушкин считал бокс холодным оружием, и, будь его воля, он уравнял бы мастеров бокса и всяких там боевых единоборств с собаками бойцовских пород, ножами и кастетами. Захотел на улицу выйти – на! – тебе разовую лицензию. Нарушил – садись. Не нравился больничный пациент Бабушкину, ой как не нравился. Может, еще и потому, что росту в следователе было около ста семидесяти, может быть, чуть меньше, телосложения он был астенического, то есть никакого практически. Да и кулаком Бабушкин если бы куда и врезал, то потом носил бы на кисти гипс.

– Как-то странно вас ограбили, – ответил наконец Бабушкин. – Я вижу часы «Ролекс», бумажник, в котором что-то около пятидесяти тысяч рублей и несколько сот долларов, кредитки «Виза» и «Маэстро». А это что? – наклонившись, следователь с отвращением, словно вытягивал за хвост змею, поднял из коробки золотую цепь толщиной в мизинец. Золотые цепи Бабушкин признавал только на груди монархов или батюшек. Все остальное он считал от лукавого, то есть от организованных преступных сообществ. И когда одеяло чуть сползло, на груди этого человека Бабушкин увидел верхушки синих церковных куполов… – Интересная вы птица, – сказал вслух следователь.

– Послушайте, орнитолог, – заговорил незнакомец довольно странным голосом с металлическими нотками, – мне было бы интересно побеседовать с вами о пернатых, но есть дела поважнее. Задавайте свои вопросы, я напишу: «С моих слов записано верно, мною прочитано» – и распишусь.

– Он помнит, что такое «орнитология»? – равнодушно поинтересовался Бабушкин у доктора.

– Он же не разум потерял, а память, – удивился врач. – Некоторый период времени вылетел у него из головы, вот и все. Единственное, что меня сейчас волнует, – это результаты томографии головного мозга. Внутричерепное давление налицо, но это не смертельно. Берусь назвать имена пяти известных в районе людей, которые с этим диагнозом продолжают руководить и править.

– Руководить и править – это одно и то же, – поморщился Бабушкин. – Что вы помните последним из того, что запечатлелось в вашей памяти?

Последнее относилось уже к пациенту, и тот, не задумываясь, ответил:

– Несгибаемое колено синтетической курицы в салоне самолета.

– А куда вы летели на самолете?

– Во Владивосток.

– Уже теплее, – заметил Бабушкин. – А откуда вы летели?

– Из Москвы.

Бабушкин пожевал губами и еще раз поворошил вещи больного.

– Почему же среди ваших вещей я не вижу ни паспорта, ни билета?

– А вы что, подозреваете, что я выпал из самолета?

– Так, юмор… уже хорошо, – пробормотал следователь, разворачиваясь к врачу. – У нас тут падения авиалайнеров не фиксировалось?

– Об этом у вас надо спросить, – заметил доктор, поглядывая на часы, а потому не замечая иронии.

– На какое число у вас был взят билет на рейс?

– На десятое июля.

Сегодня наступило девятнадцатое. Девять дней – вот тот срок, за который пациент или действительно не может восстановить ход своей жизни либо делает вид, что не может. За девять дней в городе и области произошло много чего, и никто не даст гарантии того, что этот спокойный, лежащий под одеялом, несомненно, авторитетный в криминальном мире тип к этому не причастен. Ему лет сорок – сорок пять на вид. В зоне он бывал как минимум дважды. Оба раза, надо полагать, не за кражи велосипедов. Такие росписи на тела «бакланов» и «кротов» не наносятся. Словом, подумал Бабушкин, надо взять этого парня на карандаш.

– Перспективы на выздоровление и возврат памяти имеются? – машинально поинтересовался Бабушкин у врача.

– Понимаете ли, в чем дело, – поделился врач, – последствия посттравматической амнезии таковы, что она может стать первопричиной аменции. Деятельность больного попадает под диктат инстинктов, и для того чтобы правильно диагностировать состояние пациента, необходимо провести томографию, ряд других исследований…

– If I am sleeping when you finished, wake me up[1], – внимательно посмотрев на доктора, саркастически проговорил следователь.

– Что вы сказали?..

– А вы что сказали? Я спросил вас, может ли к нему вернуться память!

– Скорее да, чем нет. Сознание ясно, спутанности мыслей не наблюдается.

– Спасибо за исчерпывающий ответ, – проскрипел Бабушкин и снова занес ручку над бумагой.

Переговорив с больным еще с четверть часа, больше для приличия, он окончательно убедился в том, что имеет дело с «понятливым» человеком. Пациент говорил много, в глазах его светилось откровение, и, вообще, он был похож на потерпевшего, который вроде что-то и говорит, поясняет, и даже помогает себе при этом руками, но никакой хоть мало-мальски интересной информации получить из сказанного решительно невозможно. Так обычно разговаривают на зоне авторитетные люди, которых задерживает администрация с топором, лезвие которого погружено в голову другого заключенного, но в ходе допроса становится совершенно очевидно, что главный подозреваемый топор не всаживал, а, наоборот, вынимал, желая облегчить страдания жертвы. Всадил же кто-то другой, причем задержанный описывает его с такой педантичной последовательностью, что прямо-таки вселяется уверенность в том, что найти убийцу будет не так сложно. Беседа с такими персонажами обычно заканчивается головной болью у следователя и желанием немедленно оставить службу в связи с полным несоответствием занимаемой должности.

Бабушкин школу эту давно прошел и теперь время на глупые разговоры не тратил. Описав и изъяв вещи пациента, он забрал их с собой в твердой уверенности в том, что теперь больной от него никуда не денется. Завершение карьеры раскрытием громкого преступления – предел мечтаний любого следователя предпенсионного возраста, и терять дарованную судьбой возможность Бабушкин не собирался. Пожелав больному скорейшего выздоровления и объяснив, в каком кабинете РОВД его следует искать, он удалился вместе с участковым, находясь в твердой уверенности, что через пару дней вновь встретится с выздоровевшим и частично восстановившим ресурс памяти пациентом по имени Антон Лайер…

– Лайер, Лайер, – бормотал Бабушкин, спускаясь по лестнице и держа под мышкой коробку. – Где-то я слышал эту фамилию…

Проверка фигуранта по информационному центру ГУВД области никаких результатов не дала. Точнее, результат имелся, но для работы никак не годился. Человек по имени Антон Павлович Лайер ни одним из судов области осужден не был и среди задержанных также не значился. При наличии таких качественных лагерных тату, подтверждающих высокий статус их владельца в уголовном мире, это могло означать только одно. А. П. Лайер задерживался и был осужден в другом регионе, то есть информация о нем должна была содержаться в Главном ИЦ МВД России.

После смены придя домой, он долго лежал на диване и читал сводку происшествий и преступлений за неделю в области, выданную в дежурной части.

– Давай мне все, включая и административную практику, – сказал он коллеге-ровеснику, – даже если лошадь старика Фомина нагадила где-нибудь, я хочу об этом знать.

Звучало это все, конечно, как в худшей из пародий на боевики Голливуда. Но Бабушкин действительно хотел сейчас знать все даже про лошадь Фомина. И потому читал данную ему распечатку длиной почти в километр очень тщательно. В то же время слушал доносящиеся из кухни звуки шипящих на сковороде котлет, переворачиваемых женой, и цепким взглядом сквозь линзы сдвинутых на нос очков пытался найти ответ на свой вопрос.

Оперативка хрустела, сворачивалась, разворачивалась, и к окончанию второго часа ее изучения Бабушкин понял, что больничный пациент мог быть причастен и к убийству мелкого бизнесмена в Верх-Ирмени, и к обносу антиквара на улице Пархоменко в Новосибирске, и к мордобою на танцплощадке в Ордынске.

Когда между восемью и девятью вечера затрещала телефонная трубка, оставленная на полу перед диваном, Бабушкин вскинулся и быстро вошел в связь. Надежды его оправдались. Ответ на отправленный в срочном порядке телефонный запрос в информационный центр МВД поступил в дежурную часть Ордынского РОВД.

«Недолго фраер танцевал», – злорадно отметил про себя Бабушкин, начиная выслушивать сообщение нового дежурного.

– Значит, так, – сказал тот, – в ИЦ на этого парня ничего нет.

И короче доклада Бабушкин еще не слышал. С дежурным спорить он не стал, просто изумился и положил трубку. Значит, в больнице его кинули, паспорт наверняка липовый. Нет судимого по фамилии Лайер.

На что надеется заболевший, совершенно не понятно. Завтра же следователь вышлет наряд в РКБ, и этого амнезийного привезут в РОВД. Там выяснится, что амнезии нет, что он не Лайер, и все станет на свои места.

Сняв очки, Бабушкин подумал о том, что это дело может стать делом его жизни, то есть оставшейся недолгой службы. Ситуация сейчас такова, что к нему начальство уже давно не пристает с расспросами о планах на текущий день или делах, находящихся в производстве. Знают – сделает все как надо. И случись так, что у него на столе оказалось бы глухое дело – а ему перед пенсией отписывают только такие, молчаливо ссылаясь на старческое недомогание, он обязательно раскопал бы мощную подоплеку и под конец службы выплюнул бы такую сенсацию, что подарили бы не часы с гравировкой «От министра внутренних дел», а попросили бы принять орден за заслуги. Бабушкин уже давно служил не за звания и не за ордена, его волновал сам процесс работы, он вплелся в его жизнь и образовал симбиоз, какой образуют баобаб с лианой-паразитом. Но доказать всему миру или как минимум областному ГУВД свою значимость, молчаливо объяснить, что в свое время не на того поставили, а о главном позабыли – он считал необходимым. Это называется здоровым карьеризмом…

Яростно разминая челюстями котлету, он слушал болтовню жены и жалел, что не женился на глухонемой. Бог если что-то забирает, то обязательно что-то дает взамен. Если бы жена была глуха и нема, то тогда не была бы красива. Тридцать лет назад он выбрал второй вариант и до сегодняшнего дня об этом не жалел. Сейчас же в голову лезли богопротивные мысли, а все из-за какого-то зэка, найденного добрыми гражданами в лесу. Опоздай они на полчаса, и сообщение из РКБ прилетело бы не в его смену. И тогда Бабушкин мог запросто закончить карьеру, не терзаясь тем, что не сделал главного. А убеждение в том, что странный пациент РКБ тот самый шанс, что господь дает один раз в жизни, его не покидало и даже крепло.

Оставив гарнир недоеденным, Бабушкин ушел в комнату и развалился перед телевизором. Быть может, он просто гонит? Мужик действительно шел по лесу… с картами «Виза» и «Маэстро»… искал ранние грибы… в костюме за тысячу долларов… а тут появились злодеи, избили… ничего не взяли… ушли…

Бредятина!

До автотрассы – пять верст! До ближайшего аэропорта – сто! До населенного пункта – одна! Выходит, шел из Ордынска?

Оперативка захрустела, снова разматываясь по комнате. Задержание бандгруппы на проспекте Революции в Ордынске… Столкновение под Шарапом цистерны с бензином… погибли три инкассатора…

Все это не то. Бабушкин выезжал. В первом случае начальник из РУБОПа, приехавший из Новосибирска, брал какого-то Гулько с его людьми. Бабушкин с Метлицким – так фамилия начальника – разговаривал, тот уверял, что взял всех, и просил не лезть в его дела, сволочь. Во втором случае у Бабушкина была надежда на то, что в инкассаторском броневике были деньги, но денег не оказалось. Броневик разворотило, три тела вылетели из него и сгорели заживо. Водитель цистерны «Вольво» отправлен в Новосибирск с ожогами и психическим расстройством.

Решив успокоиться и представить ситуацию, Бабушкин стал размышлять рационально. Как мог оказаться в лесу «синий» с банковскими кредитками? Дело было так… Он ехал на своей машине… Гнал ее из Владивостока, где купил за копейки, покупателю в Москве. «Ленд Крузеры» с правым рулем в Москве куда дешевле, чем с левым, а суть одна – респектабельность. Автогонщики-перекупщики очень часто и деньги при себе имеют, и цепи золотые. Тем паче – если из Москвы. Лайер – «гонщик под заказ» с хорошей репутацией. Клиентов никогда не подводит, а потому и деньги имеет. Реноме в автобизнесе значит много.

Остановился бедолага где-нибудь под Шарапом перекусить, его «приняла» местная братва, они не поняли друг друга, получился скандал, закончившийся ударом по голове. Джипа нет, удостоверения водительского нет, документов на машину – тоже. Мужика увезли в лес, выбросили. Джип угнан в Новосибирск. «Терпила» очнулся, не понял, что случилось и где он находится, и пошел куда глаза глядят. Не дошел до Ордынска ровно километр и потерял фазу. Очнулся в больнице. Ничего не помнит.

И почему бы это ему не быть Антоном Павловичем Лайером, спрашивается? Его нет в ИЦ? Так что в этом удивительного! Бабушкина тоже нет в ИЦ, но ведь это не означает, что он вводил больного в заблуждение, представляясь таким образом. Отсутствие в ИЦ фигуранта означает не то, что он врет, а то, что он не судим.

Словом, поднимется на ноги, придет к нему, нужно будет отдать кредитки и деньги с извинениями. Бабушкин всегда извинялся, когда оказывался не прав. Быть может, потому и не поднялся выше Ордынска. Ври он наглей, как другие, быть может, уже давно сидел бы в ГУВД области и жена Галка не так пилила бы…

– Что-то ты больно подозрителен стал, Дима, – с иронией обратился Бабушкин к себе, лежащему на диване. – Скоро за женой следить начнешь. Или соседа в подвале караулить. Человеку бы сочувствие высказать, поддержать – денег-то немалых, поди, лишился, а ты, сволочь, гнешь свое…

– С кем это ты там беседуешь, Бабушкин? – обратилась к нему, входя в комнату после уборки, жена. Мужа она всегда называла по фамилии, и в устах ее это выглядело как-то по-домашнему, близко. В свои сорок пять она была очень хороша собой, и сейчас, глядя на нее снизу вверх, пятидесятилетний Бабушкин понял, что еще два года службы, и он окончательно озвереет. Если он уже сейчас долдолнит сам с собой, то что будет дальше? А все это пресловутое «последнее» дело, чтоб его… – Издержки служебной деятельности? – присев к нему на диван, она провела по его волосам, давно тоскующим по рукам парикмахера, и поцеловала в голову. – Давай уедем отсюда, а, Дима? Деньги есть, квартира в Томске есть, что тебе еще надо? Будешь карасей удить, на велосипеде кататься, собаку заведем. Лабрадора. Хватит уже за жульем гоняться. Напиши завтра рапорт, а?..

Галина вышла за Бабушкина сразу после окончания института. Можно сказать, по нелепости. Был у нее тогда парень, планировали они с ним сыграть свадьбу, но он вдруг взял да и женился на первокурснице с юрфака и уехал, даже не попрощавшись. Она погоревала, а тут вдруг кочетом налетел с признаниями в любви Дима. И то, что в Галине до этого момента страдало и плакало, вдруг воспламенилось и взорвалось… И она вышла за самого неказистого паренька на курсе – Диму Бабушкина. Был тих, себе на уме, торжества обходил стороною и все время что-то читал. Галка все подсматривала – что. И с удивлением замечала в руках будущего юриста то Булгакова, то Брэдбери, то, черт его побери, античную драму. Раньше это воспринималось с иронией, а уже после того, как Галка оказалась под фатой, стало ясно, что угодила в самую десятку. Дима Бабушкин оказался преумнейшим парнем с бесовщинкой в голове, которому ничего не стоило, оказывается, и на руках ее пронести, и в бассейн с десятиметровой вышки прыгнуть. Жаль, ни разу не удалось посмотреть, как он бьет морду кому-нибудь, но с годами это желание превратилось в недоразумение по поводу того, как она могла о такой глупости мечтать.

С Бабушкиным ей жилось легко и весело. Мужик оказался с чувством юмора, нехарактерным для тихонь, и никогда не устраивал сцен ревности, догадываясь, видимо, почему она за него пошла. Но годы летели, и Галина убедилась окончательно – она любит этого сумасшедшего, больного азартом разгадывания чужих тайн мужчину. Понимала его, а потому никогда не лезла в душу. Однако теперь, когда следовало остепениться и немного отдохнуть от ребусов на крови, Галина стала со свойственной всем умным женщинам осторожностью убеждать мужа уйти на покой. Разведбеседа за год до пенсии принесла удручающие результаты – Бабушкин не собирался никуда уходить, кроме как по утрам на службу. Через шесть месяцев, когда был выслужен последний день из двадцати лет, его пригласили на торжественное мероприятие, где, по слухам от источника, заслуживающего Галининого доверия, ее мужу наконец-то подарят золотые часы и вручат пенсионное удостоверение МВД со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Я вечером буду немного пьян, – завязывая под воротником белоснежной рубашки галстук, сообщил Бабушкин сгорающей от радости супруге. Голос его при этом был грустен и тих. Так отправляются в последний путь смертники в полосатом одеянии на острове Огненном.

Галина накрыла стол, пригласила лучших друзей, каковых было немного, и когда раздался звонок и первая пробка из бутылки шампанского ударилась в потолок, она метнулась в прихожую и распахнула дверь со счастливой улыбкой.

В проеме стоял, опершись на косяк, Бабушкин. Галстук был растянут и сбит на бок, рубашка расстегнута, и правая пола ее выглядывала из-под пиджака. Над следователем клубились пары сивушных масел, и красноречивый взгляд убеждал жену, что завтра с постели он не встанет ни при каких обстоятельствах. Кроме того, в глазах его читалась информация о том, что никаких радостных известий он в дом не принес.

– Меня попросили остаться старшим следователем, – сообщил он. – Я согласился.

– А бухой-то тогда почему? – невпопад спросила Галина.

– Потому и бухой, – объяснил Бабушкин и, войдя, объявил застолье начавшимся.

Но Галина была женщиной. Самой настоящей. А настоящие женщины, как известно, просто так от своих намерений не отказываются. Обработка зарвавшегося следователя продолжалась методически и наконец дошла до той стадии, когда Бабушкину стало ясно – лучше уйти, но избавиться от надоедливой болтовни про карасей. Он ей сказал месяц назад: «Расследую что-нибудь существенное – и ухожу. Слово даю».

Галина знала – слову его верить можно, и с этого момента жизнь Бабушкина превратилась в кошмар. Каждый день жена встречала его фразой: «Что-нибудь существенное было?» – и это было совершенно новым в их устоявшихся отношениях. Чтобы хоть чем-то разнообразить вечернюю встречу дома, Бабушкин с порога сообщал: «Ничего существенного».

И сейчас, чувствуя, как рука Галины гладит его по волосам, он вдруг решил разобраться в причинах, заставляющих его форменным образом издеваться над близким ему человеком. И только сейчас, уронив распечатку на пол и взявшись рукой за ее ладонь, он понял – причин нет. Есть только он и она. Две трети жизни прожито, а что случилось, на самом деле, существенного? Они съездили хоть раз за эти годы за границу? Нет. Может быть, обзавелись машиной? Нет. В театре когда он был с нею в последний раз? В 1995-м на «Юноне и Авось» с Караченцовым. В отпуск ездили, к теще его, в Одинцово. Ни денег, ни положения…

– Галя, – подумав, сказал Бабушкин, – я решил.

– Что? – дрогнувшим голосом проронила она.

– Уйти. Сегодня решил. Совсем уйти. Завтра пишу рапорт. Съездим в Грецию?

– В Афины? – прошептала Галина, быстро взметнув руки к лицу, поняв, что по нему бегут, вырвавшись из многолетнего плена, слезы. – Дима… Значит, больше не будет этих… Сборов, командировок и совещаний? Ничего не будет?

– Ничего, – и он решительно замотал головой, уже догадываясь, какой подарок сделал жене за месяц до годовщины свадьбы.

И Галина ожила. Она скинула со своих сорока пяти добрую половину… Пяти минут хватило на составление плана на ближайшие пять лет. Все проблемы превратились в ничто. Осталось главное – он и она.

Бабушкин смотрел на нее и смеялся, как ребенок. И она, впервые увидев своего мужчину с побитыми сединой висками, хохотала, как в девичестве.

– Мы сегодня будем смотреть фильмы! – объявила она, скрылась в коридоре и вынырнула оттуда с пакетом в руках. – Я на завтра набрала себе дисков, чтобы скучно не было, но теперь мы будем смотреть их вместе!

Он не успел возразить. Перед ним засверкали яркие упаковки компакт-дисков с фотографиями главных героев и главных сцен.

– Вот, смотри! – звонко прокричала она, бросая на колени усевшемуся на диване Бабушкину диск. – «Код да Винчи»! Том Хэнкс еще не сыграл на съемках последний эпизод, а наши уже выпустили готовый фильм!

– А что это? – устало пробормотал Бабушкин. – Про Леонардо? Скукота.

– Это детектив, Бабушкин, тебе пора браться за ум и книги.

– Не хочу никаких детективов. Тошнит.

– Тогда – комедию? С Керри? Старую, но невероятно смешную?

– Давай комедию, – согласился Бабушкин, догадываясь, что в противном случае придется ответить еще на пару-тройку вопросов.

Керри в фильме играл коварного адвоката. Играл, как всегда, уморительно и неповторимо. Бабушкин считал, что он всегда переигрывает и выходит за рамки сценария, однако всякий раз соглашался и с тем, что от этой керриевской отсебятины фильмы только выигрывают.

Галина хохотала и была счастлива настолько, что он боялся даже пошевелиться, чтобы напомнить о том, что еще является действующим следователем. Взгляд его был рассеян, он думал о том, как войдет завтра в здание РОВД и направится к начальнику с бумагой, как встретит сначала удивленный, а потом и понимающий взгляд его…

Он с грустью представил, как каждый день будет проходить мимо этого дома и с какой невероятной силой его будет тянуть внутрь его. А с этим нужно будет бороться.

Бабушкин уткнул взгляд в пол и стал блуждать по рассыпанным по паласу квадратным упаковкам. Некоторое время он прочитывал названия и сидел неподвижно, словно пораженный тоской, а потом вдруг…

А потом вдруг взгляд его сначала заискрился, словно снег в морозное утро, а после и вовсе вспыхнул пламенем. Отстранившись от жены, он с хрустом рванул на себя оперативную распечатку и стал водить по ней нетерпеливым взглядом. Найдя искомое, быстро перечитал в двадцатый или в тридцатый раз за этот вечер:

«Информация ГИБДД ГУВД Новосибирской области. 16.07.2005. КПП «Ордынское». Административный протокол за нарушение ПДД составлен в отношении гражданина Иванова С. А… Никифорова П. Т… Заславина Н. Н… гражданина США Э. Мартенсона.

Гражданина США Э. Мартенсона!

«Liar, Liar» – было написано на одном из дисков, купленных Галиной Бабушкиной. Фильм про пройдоху-адвоката, так удачно сыгранного Джимом Керри.

Подняв с пола трубку, следователь быстро набрал номер дежурной части и попросил дежурную группу немедленно выехать в РКБ. Выслушав подтверждение, он сверился со справочником и набрал номер больницы.

– Соедините с нейрохирургическим отделением, – велел он дежурную. Когда же услышал голос заведующей, бросил четко и властно: – Следователь Бабушкин. Войдите в пятую палату к найденному сегодня в лесу больному и не выпускайте его из поля зрения, пока не прибудет наряд.

– Следователь Бабушкин? – растерянно переспросила врач. – Как же так? Больной сказал мне, что вы велели ему прибыть…

– Где он?!

– Он ушел!.. Два часа назад. Как и было велено, ему были выданы вещи, и он направился к вам…

– Кем было велено?! – прохрипел в трубку Бабушкин, невероятно пугая жену.

– Вами, – ответила заведующая.

– А кому я велел?

– Больному… Он так сказал.

Отключив связь, следователь Бабушкин бросил трубку на кровать и стал кусать губу.

– Ты обманул меня, – донеслось до него тихо и разочарованно.

– Галя, я тебе обещаю, что это последнее… Я клянусь тебе!

– Ты меня обманул. – Под хохот Керри Галина встала и молча направилась на кухню. – Ты мне солгал. Ты лгун, Бабушкин.

Но Бабушкин этого не слышал. Он стоял, кусал губы и смотрел на красочную упаковку компакт-диска. «Liar, Liar», – значилось на ней.

Лайер, Лайер. По-английски.

Лгун, Лгун, если перевести на русский.

Глава 2

Мартынов вышел из больницы в состоянии легкого недомогания. Вызвано это было более серьезными причинами, чем просто боязнь быть задержанным. Мартынов, он же Мартенсон, ничего пока не сделал, чтобы его упрятать в русскую кутузку.

Не сделал… Свежо предание, да верится с трудом.

То, что мент приехал в больницу, – не самое страшное. Он не мог не приехать, коль скоро сообщение из больницы поступило. Мартынов слишком долго прожил в СССР и России, чтобы не знать порядков. Два срока за спиной, и все от звонка до звонка отбытые в колониях строгого режима – это тоже школа. Говори много, заводи рака за камень, крути луну и наблюдай, как у следователя образуется в мозгу раковая опухоль. Продержишься так трое суток – считай, что отскочил.

Так что приезд власти обыденное явление. Хуже другое…

«Хотя сначала лучше о хорошем», – подумал Мартынов, направляясь к автовокзалу.

Во-первых, что бы с ним ни случилось вчерашним днем, никаких последствий для его организма это не вызвало. Внутричерепная гипертензия – эка невидаль! А когда у него ее, гипертензии, не было? Разве только лет семь назад, когда гипертензия называлась гипертонией. Переломов нет, ушибов головного мозга нет, внутренности целы. Так что… Так что ничего страшного.

Кстати, где вокзал?

Он шел к вокзалу, совершенно не думая о том, что понятия не имеет, где тот находится. «Наверное, где-то в центре поселка», – решил беглец и направился в сторону скопления пятиэтажных домов, являющихся местными Empire State Building.

«Еще было бы хорошо иметь тут пару знакомых, – с тоской подумал Андрей, заходя в тень и пропуская милицейский «уазик-таблетку», – но это уже совсем из области фантастики. Тогда бы еще пара кредиток не помешала и мелочь на дорогу до… На дорогу куда?!

Решив успокоиться после внезапного приступа отчаяния, Мартынов направился было в лес, но вдруг увидел по правую руку от себя приземистое здание с вывеской «Вокзал» и несколько рядов скамеек на улице. Он пришел туда, куда следовал, но пытаться договориться с кем-нибудь из водителей о поездке в селение с более развитой инфраструктурой пока не торопился. Свернув в лес, он выбрал место поудобнее, откуда можно наблюдать за движениями на вокзале, уселся под огромную сосну и посмотрел наверх.

«Невероятно высокая… если постараться, то по ней можно взобраться на небо», – не к месту пришла ему в голову глупая мысль.

Он уже давно приметил на одной из скамеек молодую женщину, сидящую лицом к площадке прибытия автобусов. Этим же направлением, впрочем, являлся и въезд в поселок. Рядом с ней на скамье располагался кейс, стоимость которого Мартенсон быстро определил в пятьсот долларов, а Мартынов подтвердил факт того, что эта вещь здесь совершенно неуместна. Что делать красивой плачущей женщине на скамье автовокзала с хромированным чемоданчиком, в которых спортивные менеджеры в Вегасе перевозят крупные суммы денег и документы? Такой кейс не горит в огне, его практически невозможно утопить, если тот надежно закрыт, и, если заперт хозяйской рукой, не вскрывается даже ломом. С чего бы этой крошке в обтягивающих джинсах сидеть здесь и реветь белугой, уложив рядом с собой пятисотдолларовый чемодан? Опоздала на автобус? Боже мой, через час пойдет следующий!

Немного околдованный правильными формами и овалом лица девушки, Мартынов проводил ее взглядом до моста и через минуту навсегда, в чем он был уверен, забыл. Пора думать о насущном.

У него была проблема. Очень большая проблема.

Отсутствие денег, документов и машины – это было ничто по сравнению с той проблемой, которая давила сейчас на Андрея с такой силой, словно собиралась раздавить.

Во время разговора с местным следователем, назвавшимся смешной фамилией Бабушкин, Эндрю Мартенсон, он же Андрей Петрович Мартынов, немножко искренен все-таки был.

Он помнит всю свою жизнь. Он может прямо сейчас рассказать обо всех годах, проведенных за решеткой, о тех людях, кто с ним был в это время. Может перечислить, загибая пальцы на руках, всех своих врагов. Он точно знает, что работает на мистера Малькольма, президента крупнейшей компании спортивных менеджеров. Ровно месяц назад Малькольм поручил ему убыть в Россию и отыскать сына известного всему спортивному миру планеты боксера Малькова. И Мартынов полетел в Россию. Десятого июля он находился на борту авиалайнера, несшего его через океан, и последнее, что Мартынов помнит, – это была действительно куриная ножка, которую он повертел в руке и оставил в контейнере для обеда.

Все.

Это было все, что он помнил. Как он, Андрей Мартынов, оказался в каком-то Ордынске… Но были вопросы и посложнее. Например, нашел он этого Малькова-младшего или нет? А если не получилось, тогда чем он занимался эти девять дней одного года? И почему рожа у него выглядит сейчас хуже, чем пять лет назад после рейтингового поединка с Джоном Карришем?

Он и не знал, что такое бывает. Амнезия… Слава богу, она не охватывает тот период, когда он общался с бывшими лагерными друзьями. Один, кажется, живет в Новосибирске. И номерок помнит Мартынов. Только откуда позвонить?.. Догнать крошку и напроситься на звонок? Подумав об этом, Мартенсон усмехнулся. Когда она обернется и увидит, кто ее догоняет со своими просьбами… Через минуту его будет вязать все мужское население этого Ордынска.

Однако же звонить все-таки откуда-то нужно.

И Мартынов, поднявшись с земли, направился к вокзалу.

Глава 3

Остановившись у входа в здание вокзала, чуть в стороне от билетных касс, он прислонился к стене и стал ждать. Время играло не на него, он понимал эту печальную истину. Как только Бабушкин получит информацию о его исчезновении из больницы, первым делом будут перекрыты вокзал и та часть междугородней автотрассы, что прилегает к поселку. Если представить, что Мартынов действительно не помнил минувшие девять дней, то разговор со следователем можно посчитать за некую оперативную игру – лишить фигуранта средств и посмотреть, что он будет делать. Если начнет возвращаться к тому, что совершил в течение этих девяти дней, то станет совершенно ясно – никакая у него не амнезия, а воспаление хитрости, на чем его и следует брать немедленно и организовывать лечение уже в камере ИВС.

Андрей не знал, с чем связаны побои на его лице, не помнил, где он был, с кем и что при этом делал. Курьезность ситуации заключалась не в том, что любой проходящий мимо мог сейчас заорать: «Держи, это он – убийца (грабитель, вымогатель)!», а в невозможности Мартынова первым среагировать на встречу.

Последние годы жизни менеджера спортивной корпорации «Хэммет Старс» Эндрю Мартенсона свидетельствовали о невозможности его участия ни в убийстве, ни в грабеже, ни в чем другом, в равной степени жестко преследуемом законодательством США и России, однако Мартынов помнил, что находился он на родине, где само понятие «завязал» теряет всякий смысл при экстремальной ситуации.

«Только бы не кровь, – уже в который раз шептал Андрей, – только бы не замараться…»

Все годы после выезда из России он жаждал только одного – забыть о кошмаре прошлых лет и обрести свободу и себя в ней. Кажется, это случилось. Были драки, была грызня за кусок хлеба в Вегасе и Нью-Йорке, были и некие подобия вымогательства, хотя в США это выглядит настолько забавно, что похоже больше на козу десятиклассника первокласснику. Но он уже понимал – нельзя стрелять, нельзя резать, можно, наверное, и по-другому… И убеждался всякий раз – можно. Стоит только подключить голову, как необходимость резать и стрелять отпадает. Тем и жил.

И в этом свете совершенно страшно сейчас стоять вот так на русском вокзале на какой-то периферии и чего-то ждать. Тебя освещают лучи заходящего солнца, а ты настолько беспомощен, что боишься даже собственной тени.

Город Новосибирск. Сема Холод, друг по Хатангинскому лагерю строгого режима. Вот то, что ему сейчас нужно. Пытаться просить кого-то подбросить до столицы Сибири – глупость немереная. С такой рожей нужно лежать в лесу неделю и зализывать швы. Но и потом без денег никто не повезет.

Нужен один телефонный звонок. Номер мобильной трубки Холода Андрей знал наизусть, но для того, чтобы его набрать, нужен как минимум телефон.

С тоской в глазах Андрей повел взглядом по снующим туда-сюда перспективным пассажирам и стал отметать одну идею за другой.

Самой глупой показалась мысль, которая не только приходит в голову первой, но и обязательно реализуется уличным отморозком, коим Мартынов никогда не был: тупо завести за угол какого-нибудь фраера и впечатать апперкот в печень. Времени хватит и на разговор, и на сигарету, если таковая в карманах фраера найдется, и на возврат фраеру телефона.

Второй отвергнутой мыслью был банальный «подрез» сумки. За нее тоже стало стыдно: «щипачем» Мартынов не был и в худшие времена.

Попросить трубку у первого встречного позвонить тоже не удастся. Это в Вегасе можно подойти с разбитым лицом к кому угодно и сказать – так, мол, и так, напали, избили, забрали деньги, паспорт и карточку социального страхования. Нужно, дескать, срочно связаться с адвокатом. И – дадут!

Здесь не дадут. Начнут кричать «караул!» или что-нибудь в этом роде, чтобы привлечь внимание толпы и ментов. Россия! Обязательно подумают, что хотят отобрать.

Но если и дадут, то обязательно запомнят и потом, когда подвернется случай – а он подвернется сразу, как только милиция начнет спрашивать, – опишут. Изымут трубку, вычислят номер, отождествят, и уже через час Холод будет отвечать на вопросы. Ответит, конечно, еще как ответит. Но нужны ли Холоду такие проблемы?

Вспомнив о том, что голова порой спасает от реального срока, Андрей осмотрелся и двинулся к стихийному рынку, раскинувшемуся у правого крыла вокзала. По дороге он едва не столкнулся плечом с женщиной, покупавшей в киоске диски для DVD. Симпатичная женщина лет сорока с небольшим на вид набирала в пакет коллекцию, направленность которой Мартынов определить так и не смог. «Код да Винчи», «Фантоцци против всех», еще что-то, но последним в окошечке показался диск «Лгун, Лгун» с Джимом Керри. Мартынов усмехнулся.

Проблема русских следователей заключается в том, что они не знают английского. Проблема американских копов – в незнании русского. Кем только в первые месяцы нахождения в США, когда был без работы, Андрей не назывался! Его задерживали за драку с неграми в Queen, и он представлялся копу, терпеливо выжидая, пока тот напечатает на машинке названную фамилию – Raspinayzhopenko.

А когда начиналось выяснение подробностей того, почему русский белый парень сломал челюсть одному афроамериканцу и нос другому, Мартынов перегибался через стол и совершенно спокойно отвечал на этот вопрос на русском, хотя уже тогда сносно знал английский. «What is this «poshol na kher»?» – уточнял коп, и Мартынов объяснял, что так в России друг с другом разговаривают друзья, стремясь вызвать расположение.

«Как ваша фамилия?» – спросил сегодня Бабушкин, и Мартенсон ответил: «Лгун».

– Извините, – буркнул он женщине с дисками и прошел в ряды с вещами. Он голову на отсечение готов был отдать – весь день Бабушкин сбивался с ног, пытаясь выяснить, каким судом, когда и за что был осужден его подозреваемый с еврейской фамилией Лайер.

Времени на раздумья уже не оставалось. Нужно было действовать наверняка. Стремительно выискав взглядом китайца у широкого прилавка с джинсами, Мартынов подошел и поинтересовался:

– Кому платишь, веснушчатый?

Тот завел песнь, знакомую Андрею с Чайна-тауна, поэтому пришлось навалиться бедром на прилавок так, что тот покосился. Схватив двумя пальцами торговца за воротник, Мартынов дернул его на себя, и кривоногое тело поехало к нему по прилавку, сметая на землю товар.

– Ты, балаболка, находишься на территории Российской Федерации, – сообщил он переставшему верещать китайцу, – китайский здесь не катит. Повторять вопрос не буду, но, если сейчас услышу еще хоть слово не на русском, окончательно заклею шары, – и в доказательство своих слов Мартынов свободной рукой дотянулся до лежащего на соседнем торговом столике тюбика моментального клея и поднес к лицу жертвы.

– Бычков. Бычков Вова, – сказал китаец на чистом русском. Предполагать, что это он Бычков Вова, было бы глупостью, поэтому Мартынов ослабил хватку и приказал:

– Звони.

Китаец с третьего раза сумел набрать на своем мобильном номер и стал говорить Вове Бычкову, что он бы рад отдать сегодня деньги, но это вряд ли получится, поскольку если торговать лежа, то никакой торговли решительно получиться не может. «Крыша» Вова, видимо, попросил отдать трубку тому, кто поставил его клиента в такое неудобное для бизнеса положение, потому что китаец, уже несколько приободрившись, протянул мобильник Мартынову.

– Ну, – сказал Андрей.

– Ты кто? – спросил Вова Бычков.

– Конь в пальто. Сейчас я этого гундосого отпускаю, но в десять жду тебя у вокзала для разговора, – отключился и набрал нужный номер. – Сема?..

– Мартын?!

– Ни слова больше. Я на автовокзале в Ордынске. У меня ни копейки, меня могут «принять» в любой момент.

– Через час за тобой приедет машина. Убери себя подальше и выйди только тогда, когда увидишь черный «Крузер». Мои люди проверят вокзал, и, если все в порядке, стекло на задней левой двери будет опущено. Смело выходи и садись. Я буду рад тебя видеть…

Бросив на прилавок телефон, Андрей оглянулся и понял, что вопрос, которым он терзал себя весь полет от Нью-Йорка в Москву, получил свой ответ. «Что изменилось в России за те пять лет, что я там не был?» – думал он, разглядывая облака над Атлантикой.

Ничего не изменилось. То, из-за чего он мог оказаться в полицейском участке в Вегасе уже через пять минут, на рынке в Ордынске было по-прежнему привычным делом. И то, что могло оказаться незамеченным в Вегасе, здесь или в любом другом городе Страны Советов могло явиться причиной его задержания.

Сейчас его точно не запомнят и не опишут. Сдают тех, кто проявляет слабость – просит телефон, умоляет, убеждает. Сильных здесь по-прежнему не сдают. Наоборот, уводят взгляд, чтобы не получить в лоб – «Чего уставился?». Не дай бог, наоборот, он запомнит! Дороже выйдет…

Через пятьдесят пять минут Андрей увидел, как на площадь въехал черный джип. Из него быстро вышли двое приземистых молодых людей и утонули в глубине вокзала. Еще через десять минут они вышли и уселись на места. Через две секунды подъемник на левой задней двери плавно опустил стекло…

В тот момент, когда джип с Мартыновым и тремя людьми Семы Холода выбрался на трассу и начал разгон, пятьюстами метрами вверх по течению реки Орды произошло довольно странное для этих мест событие.

Сторож лодочной станции Фомин, старик шестидесяти с небольшим лет, спустился к реке, чтобы проверить поставленные с утра сети. Домик лодочника стоял на отшибе, последним в череде домишек, торчащих на берегу, словно пеньки лесоповала, поэтому особых иллюзий относительно улова Фомин не питал. Все живое, что шло в обратном направлении от Ордынска, оказывалось в сетях тех, кто перегородил реку до него. Однако всякий раз добычей старика становились то щучка с парой окуньков, то пара лещей. А большего ему было и не нужно, поскольку торговлей Фомин не занимался. Был бы ужин и пол-литра к нему – вот все, что всегда заботило человека, которого постоянно видели выпивающим, но никогда – пьяным.

Черпнув веслами с десяток раз, старик приблизился на своей плоскодонке к колышку, вбитому в дно, и стал привычными движениями вытягивать сеть.

Когда в лодку бухнулся сначала огромный язь, а потом и щука килограмма на два, Фомин потеплел душой и тотчас вспомнил о заветной «Пшеничной», дожидающейся его возвращения дома в холодильнике.

Он уже собирался отчаливать, как вдруг его взгляд привлекло то, что находилось на водной глади совершенно необоснованно. Плоский чемоданчик, бликуя красными лучами почти скрывшегося за верхушками сосен солнца, покачивался и двигался мимо Фомина.

«Деньги», – подумал старик, отпуская сеть и начиная погоню. Минут через пять, двигаясь быстрее, нежели обычно двигаются в своей ежегодной регате восьмерки Кембриджа и Оксфорда, он настиг металлический чемодан и затянул его в лодку. Ослепленный хромом язь, распушив плавники и перепутав, видимо, чемоданчик с поверхностью реки, в надежде дернулся и забил по блестящей металлической поверхности хвостом.

– Тю, сволочь! – строго приказал Фомин, взвешивая чемодан в руке. «Не деньги», – с досадой констатировал он и попытался открыть замки. Поняв, что дело это долгое, а течение ждать не будет, лодочник придавил кейс ногой и отправился в обратное плавание.

Уже дома он попробовал применить сначала стамеску, а после и гвоздодер. Но крепость чемодана была столь впечатляющая, что в течение двух часов после полуночи из светящихся окон дома лодочника не раздавалось ничего, кроме лязга металла и беспрерывного мата.

В начале третьего ночи Фомин, трижды умывшись потом, вспомнил, что он русский человек, и решил подойти к делу с простой смекалкой. Мастер, создававший несгораемый, неломаемый и не раздавливаемый даже прессом кейс с двумя шифровыми замками, вряд ли предполагал, что когда-нибудь он окажется в руках русского старика с тремя классами образования. По тому же принципу русские пьют на Севере тормозную жидкость, а янки изумляются, почему те от этого не умирают. Все просто. Перед тем как пить тормозуху, ее нужно слить через раскаленный морозом лом. Тяжелые фракции задерживаются на стали, а чистый спирт стекает в посудину. Пей – не хочу. Эта русская смекалка многие фирмы-производители, считающиеся грандами, часто ставит в неудобное положение.

Кто мог подумать, что пуленепробиваемый кейс, выдерживающий температуру в 400 градусов по Цельсию, открыть очень просто?

Фомин выпил стакан «Пшеничной», захрустел огурцом, подумал и набрал на одном замке кейса с тремя дисками «000» единицу и на другом сделал то же самое. И щелкнул замками. Не вышло.

Тогда Фомин набрал: «002» и «002».

Не получилось.

Через полчаса, когда цифры на обоих замках были установлены в положение «399» – «399», а «Пшеничная» опустела до неприличия, внутри чемодана раздался щелчок.

Старик поднял замки и с томлением распахнул створки.

Разочарованию его не было предела. Чемодан хранил в себе несколько десятков бумаг на иноземном языке, листки с какими-то цифрами и несколько бланков с отпечатками пальцев. Все они были исполнены в черном цвете, а один – в коричневом. Так выглядит засохшая кровь.

Плюнув, Фомин задвинул чемодан ногой под кровать, включил телевизор и стал смотреть «Ночные вести». Ни хрена хорошего, как обычно, не происходило. В Ираке взрывы, президент опять встретился с каким-то монархом, в Петербурге рухнула крыша, наши проиграли 1:5.

– Не страна, а сортир со всеми вытекающими отсюда последствиями, – сказал Фомин, выключил TV, свет и улегся спать.

Глава 4

Мартынов и Холод сидели в полумраке ночного кафе, Андрея не покидало ощущение, что ему снится дурной сон. Девять дней жизни слишком малый срок, для того чтобы впасть в депрессию по поводу утраченных нескольких дней, но чересчур великий, когда счет идет на часы. Для возвращения памяти нужен покой, концентрация мысли, а какая, к черту, концентрация, если перед глазами постоянно появляются новые люди и смена мест пребывания происходит каждый час?! Еще сто двадцать минут назад он и Холод сидели у него в особняке, взахлеб разговаривали о прошлом и настоящем. Сема выглядел как венгерский помещик. Потрясая на своей груди отворотами атласного халата, он ревел и терзал Мартынова за руку: «Я хожу дома, Мартын, как барин! Непременно в халате!.. Хочешь, и тебе велю принести такой?»

Сейчас же на нем был строгий костюм от Армани, и сидели они не в его кабинете, а в мерцающем огоньками интерьера кафе.

Постоянно оглядываясь, Мартынов привлекал к себе внимание, и это обстоятельство заставило Холода улыбнуться и, дотянувшись через стол, хлопнуть товарища по плечу.

– Здесь не бывает ментов, – успокоил он, догадавшись о причине беспокойства старого друга, – в дверях такой «фейс-контроль», что только чудо может завести сюда «красного».

Разлив виски по пузатым стаканам, он пробурчал:

– Да, дела… Значит, ты летел сюда за сыном боксера Малькова, а потом вдруг выпал из истории и сейчас не помнишь, нашел его или нет. Скверно…

– Скверно не то, что я не помню, – Мартынов приложил руку к брови и поморщился. – Как и что мне теперь говорить Малькольму? Что я тут нечаянно потерял память – не знаю, по какой причине… В этот лепет не поверят даже в колонии для малолеток, Сема. А я делал дело стоимостью в десять миллионов долларов и сейчас даже представления не имею – доделал я его или нет!

– Тебе нельзя звонить Малькольму, – подумав, сказал Холод. – Тебе вообще нельзя возвращаться в Штаты. До тех пор, по крайней мере, пока ты не просветлеешь.

Мартынов был уверен в этом и без подсказок. Придя к Малькольму, он обрекал себя на погибель. Уехать за десятью миллионами и вернуться без них с глупым объяснением провала памяти – это по меньшей мере несерьезно. Малькольм не верил и в более изысканную ложь. В любом случае сроки розыска Малькова-младшего уже вышли, так что лучше действительно осесть здесь на пару лет, понять, что случилось за десять дней этого года, а уже после принимать верное решение. Если задачу Малькольма, президента «Хэммет Старс», он все-таки выполнил, то отсутствие и молчание потом объяснить будет легко. В стране медведей срок можно схлопотать даже за плевок в сторону Кремля. В это Малькольм поверит. Можно будет еще и моральные издержки попросить возместить. Но появление в Вегасе сейчас со словами «Ну, как там у нас дела?» граничит с безумием. Если дела «никак», то от него, Мартынова, даже ремня не останется.

– Ты с кем в эти дни заводил связи? – встрепенулся Холод, а потом, поняв, что сказал глупость, обмяк: – А, ну да, конечно… Помнил бы ты, так и не было бы этого разговора… Может, с бабой какой, а?! – снова попытался он подкинуть другу зацепку…

– Не помню я ничего, Сема, хоть убей… Дичь какая-то. Со мной однажды такая беда была в Нью-Йорке. Я тогда с двадцаткой баксов в негритянском квартале оказался… В больнице заверили: через неделю все вспомню. И вспомнил! А сейчас, я думаю, мне так нужно поступить… Ты сможешь перекинуть часть моих средств из зарубежных банков в новосибирские и слепить мне чистые документы?

– А что, это трудно? – не понял Холод. – Могу сегодня же перекинуть, а справить можно и завтра. Только тебе не один комплект документов нужно, а как минимум два. Пара паспортов, пара водительских удостоверений, пара… А что ты, собственно говоря, задумал?

Мартынов вяло глотнул виски и обратил свой взор к эстраде, где пела какую-то песенку певичка без голоса.

– Мой путь к Малькову закончился в Ордынске. Значит, отсюда и нужно начинать. В обратной последовательности. Ты переведешь треть моих сумм с Каймановых островов в НовосибирскВнешторгбанк, а я устроюсь где-нибудь неподалеку от поселка, скажем, в том же Шарапе, коль скоро ты его упомянул в воспоминаниях. Клянусь, понятия не имею, кто такой Хорьков и какую роль он играл в моей истории, да только если я просил найти его, ты правильно сделал, что нашел. Может быть, он мне поможет вспомнить, – Андрей помолчал, продолжил: – Я еще в Америке дал себе слово – если вернусь, устроюсь где-нибудь в тихом месте, обзаведусь парой катеров, снастями и буду катать туристов на рыбалку. Кажется, сейчас самое время реализовывать мечту.

– Так, значит, за сбычу мечт? – поднял рюмку Холод.

Мартынов отреагировал неадекватно.

– Жалею сейчас, что не посвятил тебя в дело, когда был в норме. Все вопросы бы отпали. А сейчас… Сейчас я боюсь одного. Мне нужно будет постоянно искать людей, с которыми свела судьба за эти девять дней. Они все где-то здесь – в Новосибирске и Ордынске. Через Новосибирск я нашел Ордынск, значит, наследил и в столице Сибири. Мне нужно снова искать этих людей и идти по старому следу… Проблема в том, что меня узнает каждый из них, я же не узнаю никого. А вдруг кто-то из них захочет мне по башке настучать… И в тот момент, когда будет секунда, для того чтобы первым ударить, я потрачу эту секунду на улыбку и «здравствуйте». – Поразмыслив, Мартынов посмотрел на Холода. – Слушай, друг, а что здесь случилось знаменательного за те дни, что я не помню?

– Мартын, ты прямо полным идиотом стал, – возмутился Холод. – Ну, что знаменательного здесь может произойти? Здесь, мать вашу, милитаристы проклятые, все знаменательно и все привычно до такой степени, что знаменательным уже не кажется! Ты про Новосибирск да Ордынск спрашиваешь, что ли?.. – И, получив подтверждение, Холод поджал губы. – Два дня дай мне, разберусь. Если ты с американским паспортом шнырял, то…

– С чем я только не шнырял, – перебил Мартынов. – А сейчас сделаем так. Вези меня на ночлег на какую-нибудь хату под Шарап. Поутру осмотрюсь… А к тому времени ты мне и деньги подгонишь…

– Девку хочешь с собой прихватить?

– Эту, что ли? – покосился на подиум Мартынов. – У нее голоса нет.

– А ты что, петь с ней собираешься? Вика в городе славится не голосом.

– Я уже понял, что ей здесь не место. Человек должен что-то одно хорошо делать. Поет она не ахти. Значит, в чем-то другом мастерица.

– Ей просто не везет, – с готовностью подтвердил Холод. – Она еще недавно пела в ресторане в центре и ходила в герлфрендах у одного из молодняковых наших, Ромы Гулько. Парень, в общем, был правильный, но слишком уж креативный… в смысле, реактивный… Вику выкинули из ресторана, а Рому вчера пришили где-то в области. Молодежь нынче трудный период переживает… Деваха развязная, но простая. Вот, смотри, что я говорил – к нам идет, – Холод покачал головой и со скукой посмотрел на Мартынова. – А ведь раз только и… Считает, что мы уже родные, – внезапно повеселев, он проговорил подошедшей к столу певице: – Как живешь, милая?

Чмокнув смущенного Холода в щеку, она зависла над столом, в упор разглядывая Мартынова. Вблизи она оказалась гораздо лучше, чем на сцене.

– Плохая примета, – сказала она, обращаясь явно к Холоду.

– Что такое, нежность моя, на Красном проспекте бабу с пустыми ведрами встретила?

Вика продолжала разглядывать Мартынова.

– Не узнаете меня без грима? – справился Мартынов.

– Очень даже хорошо узнаю. – Певица положила руку на плечо седого Холода и доверительно посоветовала: – Поберег бы ты свою головушку, Сема. Где этот красавчик появляется, там обычно потом дерьмом пахнет так, что глаза режет.

Холод посмотрел на Мартынова, Мартынов посмотрел на Холода.

Вика между тем налила себе в стакан Холода виски и азартно опрокинула. Закусывать она, как понял Мартынов, не привыкла.

– Я тебя, крошка, что-то не припомню. Если ты не Джуди Гарланд, в чем я на сто процентов уверен, то впервые вижу.

– Он меня впервые видит, – саркастически объяснила девушка молчаливому Холоду. – Память потерял? Ну, давай вместе вспоминать. Азербайджанцы, карты, стрельба, пять трупов, менты, Метлицкий, опять стрельба. И кругом – кровь, кровь, кровь… А в центре – вот этот красавчик, и если бы я на сто процентов не была уверена в том, что это не перекрашенный Кларк Гейбл, то я, наверное, так бы и решила.

Холод обратил взгляд к Мартынову:

– Расскажи мне немного о себе…

– Конечно, расскажет он, – отозвалась певица. – Сейчас, наверное, толпа мусоров за дверями ждет, пока вы наговоритесь.

Мартынов был из тех людей, которые соображают быстро.

– Сема, ты помнишь все мои просьбы. Я, пожалуй, поеду, а ты заплати лабухам по полной программе в качестве компенсации за то, что сегодня эта рок-группа остается без вокалистки.

– Как это без вокалистки? – не поняла Вика. – Так это я – вокалистка.

– Вот без этой вокалистки и останется, – объяснил Холод, вставая и бросая на стол салфетку. – Барабанщик будет петь без ансамбля, сам, бля, один, бля.

Уложив на стол бумажник и многозначительно постучав по нему пальцем, Холод махнул троим телохранителям, и громилы встали из-за стола.

– Мы будем заниматься интимными танцами? – уточнила Вика, выходя из гримерки уже в джинсах и короткой джинсовой курточке. – Ты точно не из компании Метлицкого? Я вчера едва не простудилась. Думала – не выйду сегодня. А тебе сколько лет? Покажешь, где мелирование делал?

Остаток ночи пролетел для Мартынова как одно мгновение. Он сжал рассказанные эпизоды в формулы, которые, достань из головы и распиши их на бумаге, выглядели бы следующим образом: неделю назад ее друг Рома Гулько сидел в ресторане и ждал на разборку азербайджанскую (Вика сказала – «мафию») группировку. Вместо мафии сначала пришел он, Мартынов, и с ним еще двое знакомых Вике парней. Парней зовут Гаврош и Клязьма. Мартынов с Ромой о чем-то поговорили, но договорить, видимо, не успели, потому что пришел азербайджанец Халва с братвой. Разговор продолжился, после того как Халва и вся его братва были убиты, но и тут поговорить ему, Мартынову, не дали, потому что пришел Метлицкий с братвой. Братва уложила всех на пол и увезла в кутузку. На вопрос «почему в кутузку», Вика ответила, что Метлицкий увозит для разговора только в кутузку. Когда же речь зашла о Метлицком, Вика объяснила, что Метлицкий – самая настоящая сука. Майор милиции. Но теперь точно получит подполковника, потому что это именно он, скорее всего, Рому вчера и прикончил. «Почему именно он?» – спросил Мартынов и получил ответ: «А больше некому».

Вика же из встречи почерпнула следующее: интим будет. Мартынова зовут Колей. Горло лучше всего лечить водкой с хреном. Относительно своих сомнений, что «нынче хорошего хрена не достать», она получила ответ, из которого следовало – нынче не достать хорошей водки. Мартынову тридцать пять.

А мелирование ему делал Харви Дональдсон, личный стилист Джонни Деппа. Пятьсот долларов.

«Не выдержал все-таки, – подумала Вика, – сорвался. Мог бы и не загибать про Деппа, он меня и так уже победил…»

А мелирование Мартынову делал действительно Харви Дональдсон, личный стилист Джонни Деппа. И именно за пятьсот долларов. А вот чем лечить горло сорокатрехлетний Андрей Мартынов, у которого и в мыслях не было оказаться с певичкой в постели, понятия не имел. Оно у него никогда не болело.

Спустя неделю после этой ночи, в такую же теплую июльскую ночь произойдут еще два события, которые так или иначе были связаны с прошлым Мартынова…

26 июля после полудня на посадочную полосу Шереметьева сядет «Боинг-747» авиакомпании «Эр Лайн». Среди прочих прибывших по трапу сойдут, молчаливо поглядывая по сторонам, трое мужчин, выделяющихся из толпы внушительными габаритами. Один из них окажется Вайсом – помощником Малькольма по делам «Хэммет Старс». С ним в Россию прилетят двое русских, эмигрировавших в США в начале девяностых. Команда Малькольма, оказавшись вне терминала аэропорта, тотчас отправится в билетную кассу и закажет три билета до Новосибирска. Четыре оставшихся до полета часа они проведут в зале для VIP-пассажиров.

Еще одно событие… В гостинице поселка Ордынское в трехместном номере расположатся трое людей возрастом от тридцати до сорока. Они внесут в номер несколько спортивных сумок и откажутся от посещения ресторана, что было бы для приезжих уместно и обоснованно, благо прибыли эти трое не из соседней деревни, а из Казахстана. Однако ужин их не интересовал, местные обольстительницы – тоже…

Где-то между пятью и шестью часами утра между ними случится такой разговор:

– Это худшее, что нас могло ждать. Ты точно понял курьера?

– Совершенно точно. Дорога до Кемерова и Томска нам заказана. Кто-то слил информацию о перемещении груза, и теперь менты нас будут встречать что там, что там. Точнее, даже не там, а на подъездах.

Старший раздраженно откинется на спинку кровати и двинет ногой по сумке.

– Черт побери… Нас ждут на вокзале в Кемерове, а через сутки – в Томске. Если мы сорвем встречу, люди подумают, что мы под контролем. Контакт не состоится. И что после этого делать с грузом? Я вас спрашиваю!.. Кажется, это ты, Мирза, говорил, что по всей трассе будет зеленый свет? Еще вчера это был просто автобусный тур, а сейчас выясняется, что мы под прицелом спецслужб трех регионов страны!

– Я знаю, как нам уйти отсюда, – вмешается третий. До этого момента он лежал и курил. – Только для этого нам нужно будет посетить сначала Томск, а уже после – Кемерово. Ничего страшного. Мы уведомим встречающих.

– Интересно, – заметит тот, которого именовали Мирзой, – как можно выехать из этого долбаного Ордынска, чтобы сначала оказаться в Томске?

– Мы из него не выедем, а выплывем. Впрочем, плавает, как говорят моряки, только дерьмо. Мы выйдем. Водой. Не может быть, чтобы здесь не было пристани. Мы зафрахтуем катер или теплоход, пройдем по Оби, потом по Томи и снова свернем на юг. Через три часа мы окажемся в Томске. Еще через сутки – в Кемерове. Кто нас будет искать на воде?

– А если мы не найдем катер? – спросит старший.

– А что, мы сейчас об этом будем думать? С утра Мирза займется едой, а мы отправимся на поиски, – усевшись на кровати, он вынул из сумки пакет, а из него – бутылку водки. – Вода – это единственный путь с грузом. Нам надо взойти на борт суденышка, даже если для этого придется выкинуть капитана за борт.

– Умный ход, – бросит старший. – А штурвал ты будешь вертеть?

– Я образно выразился.

– Нам сейчас не до метафор! – вскипит старший. – Умник, мать твою!.. У меня под задницей пятьдесят килограммов колумбийского «кокса»! Россия-мать не видела такого количества кокаина с момента образования! Сорок пять миллионов рублей!.. Почти два миллиона долларов!

– Ладно, Седой, не стоит кипеть, – потушит разговор Мирза. – Гена прав. У нас нет иного выхода. Пока мы идем до встречающих по земле, помимо стволов и порошка мы несем с собою срок лет этак в двадцать особого режима на брата. Но мы вряд ли протянем эти годы, если учесть, что за нами потянется цепь людей вплоть до Боготы. Нас вырежут еще до суда. Так что если понадобится топить капитана и самим брать штурвал в руки, то… то придется это делать, не раздумывая.

– А встречи с другими судами? А навигация, а заправка? – Старший не унимался. – Я вам вот что скажу, мафия хренова… Если в Ордынском окажется один катер и один капитан, то этому капитану мы должны создать все условия для того, чтобы ему и в голову не пришло причалить к мусорам. А сейчас спать. Ваши рожи меня доведут до бессонницы…

Глава 5

Вскоре всем стало известно, что новым владельцем пристани «Синяя лагуна» в пяти километрах от Шарапа стал некто Громов. Человек с виду нелюдимый, он между тем прослыл среди сельчан покладистым и добродушным. Дело свое знал хорошо, и вскоре развалившаяся пристань, на которую махнули рукой власти, была отремонтирована, и рядом с ней заблестел свежей краской двенадцатиметровый дизельный прогулочный катер. Никто не думал, что из развалины теплохода «Костромич» можно восстановить такое чудо. На берегу Громов купил просторный дом, двор которого одновременно являлся и базой, и административным центром. Мнение сельчан разделилось. Одни полагали, что новые русские прибирают к рукам земли, вторая половина утверждала, что так уходят на отдых известные люди из спорта. Понятно, что доход у Громова был сначала невелик, однако через несколько недель от желающих отдыха на катере не стало отбоя… И еще… Профессиональная рыбалка – это то, к чему стремятся нувориши, которым не по душе стрельба по животным. База Громова располагала завидным преимуществом – на ней присутствовало все, что было нужно уставшему от дальней дороги путешественнику: сауна, люксовский просторный номер, первоклассные снасти и запас еды и спиртного.

Документы на имя Громова Мартынову справил сам Холод. Помимо этого, в доме лежал и второй комплект документов, о котором упоминал лагерный друг Мартынова.

Найти в Новосибирске парня с погонялом Клязьма и второго, упомянутого Викой, не составило никакого труда. Однако Мартынова ждало разочарование. Ни Клязьма, ни товарищ его не могли сказать ничего определенного и лишь твердили о том, что Гулько перед смертью все говаривал о каких-то миллионах и стал скрытен, как зверь. Ситуацию мог прояснить какой-то Фома, но он был убит ментами вместе с Гулько.

Цепочка Вики Соловьяниновой оборвалась, и это направление стало Мартынову неинтересно. Однако встреча с ней убедила Андрея в том, что теперь придется держать ухо востро, в Новосибирске он наследил, судя по всему, немало. Знакомые могут появляться, как черти из табакерок – внезапно и резко, и не всегда такие появления будут столь же безобидны, как в случае с кабацкой певичкой. Еще оставался Метлицкий, как подсказал Холод – начальник РУБОПа, но куда сейчас Мартынов меньше всего торопился, так это на встречу с ним.

Шарап – в десятке километров от Ордынска, но все-таки это уже не Ордынск. Для мегаполиса такое расстояние ничтожно, для следователя Бабушкина, в глазах которого Мартынов безошибочно прочел опасность, – потеря во времени и пространстве. Пристань – тоже безошибочно избранный вариант. Куда вряд ли занесет ментов, кроме как с проверкой лицензии.

Спустя пять дней после расставания с Викой на пристани появился мальчишка лет двенадцати со всеми признаками Вождя Краснокожих. Через два часа после его пребывания на базе Мартынов уже держал малого за руки, которые были заняты парой украденных из сарая весел.

– Красть нехорошо, – констатировал Мартынов.

– А я не крал, – спокойно, видимо, не в первый раз, ответил бродяжка. – Я взял поплавать.

– Все мы так говорим, когда берут с поличным, – мудро заметил американец, разглядывая драные джинсы и разлезшиеся по швам кроссовки задержанного. – Но нам почему-то всякий раз не верят. Ты откуда будешь?

– Из Астрахани.

– Так это ж на Волге, мальчик, – напомнил Мартенсон.

– Я сирота.

– Тогда вопрос де-юре снят. Теперь де-факто: куда весла попер?

– Я не знаю, – отвечал проныра, – факто это или не факто, да только я их рыбакам хотел сдать рублей за сто.

– Эти весла, – разозлился Мартынов, – стоят сто пятьдесят долларов и подходят только к уключинам «See Gan». Снимай штаны, пороть буду…

– А тебя тоже за это пороли? – многозначительно посматривая на выглядывающую из-за воротника рубашки татуировку, спросил пацан и стал возиться с «молнией» на брюках. – Сдай уж тогда ментам, как положено… – Улегшись на киль перевернутой на берегу лодки, он подложил руки под подбородок. – Мне за побеги оттуда все одно сроки не дают.

Мартынов в сердцах бросил весла на песок и полез за сигаретами.

– Работу дам, жилье – воровать не будешь?

– Смотря какую дашь, – понимая, что порка отменяется, пацан натянул штаны и стал чистить нос. – И, потом, если приставать будешь, всю морду разобью.

– Как это? – опешил Мартынов, медля с зажигалкой.

– А вот так, веслом.

– Я не об этом, с мордой все понятно… Что значит – приставать?

– Со мной тут один на Ордынском вокзале тоже добрым хотел быть. Пойдем, говорит, я тебе шоколадку куплю…

– Тьфу ты, дурак, – снова разозлился Мартынов. – Значит, так. Пять долларов в день плюс харчи и крыша над головой. Следить за инвентарем, драить рынду на катере и остальные блестящие части.

– Это юнгой, что ли?

– Это сотрудником пристани с окладом в две зарплаты преподавателя высшей категории! У тебя сколько классов, парень? Или, может, рекомендации мне с прежних мест службы предоставишь?

– Пять, пять классов. Ладно, пойдет. В котором часу нынче обед?

После заключения сепаратного мира состоялся более личный разговор.

– У тебя отец где?

– У меня нет отца, – был ответ.

Мартынов прищурился:

– Ну, ты-то есть. Раз так, значит, и отец должен быть.

– Должен. Но нету.

– А ты тогда откуда взялся, как думаешь?

– Меня аист принес, – подумав, сообщил парень.

– Не поспоришь. Ладно, зайдем с другого края… А кому тебя аист принес?

– Матери, – уже не раздумывая, ответил пацан.

– Отлично, – с удовлетворением примечая в себе педагогический талант, заметил Мартынов. – Где мать?

– Ее аист унес, – огрызнулся мальчишка, не привыкший к подобным допросам.

Хмыкнув, Мартынов пробурчал:

– Мне это навевает кое-какие воспоминания… Ладно, приступай к работе. Вон тряпка, там же найдешь ведро.

Через час Мартынов, терзаемый одним-единственным вопросом, взошел на палубу теплохода, где работал мальчишка.

– А отца-то пытался найти?

– А ты пытался? – бросив швабру, спросил тот.

– А чего мне его искать было? Он все больше по тюрьмам да лагерям – все адреса на конвертах. Встретиться, да, хотел, когда с тебя ростом был. Но не вышло.

– Помер?

– Точно.

– А мать?

– Не помню мать, – вздохнул Мартынов.

– Но кому-то же тебя аист принес?

– Прокурору, – огрызнулся Мартынов и убрался с палубы.

Помощника звали Костей. Ему было одиннадцать. Три последующих дня Мартынова убедили в том, что он приобрел помощника, который выполнял половину его работы. И на утро четвертого дня Эдрю Мартенсон, он же Громов Андрей, он же – Мартынов Андрей, в очередной раз убедился в том, что, как только ты перестаешь заниматься делом, оно неминуемо начинает заниматься тобой.

Едва над рекой поднялось солнце и стала расползаться дымка, на пристани появились двое, при виде которых дважды судимый русский американец мгновенно почувствовал запашок неприятностей.

Казалось бы, ничего странного нет в том, что у дома его появились люди, – для того, собственно, база и существовала, как «крыша», однако этим утром профессиональный взгляд бывшего заключенного, проведшего больше десятка лет в зонах строгого режима, был холоден и неприветлив.

Пять дней назад, таким же ясным утром, появились четверо. Жевали жвачку, плевали на песок, пинали кроссовками гальку, словом, вели себя как последние отморозки. Прибывшим не терпелось узнать, кто строил Мартынову «крышу» и с кем он за это рассчитывается. При этом одетому в глухой свитер хозяину пристани было предложено говорить быстро, «а то они устали от долгой езды». Заодно приказали и стол накрыть с шашлыками.

Костя на пристани к тому моменту еще не появился, и это было хорошо, как считал теперь Мартынов. Давать такие уроки жизни человеку с неокрепшей психикой, пусть даже и повидавшему виды сироте, совершенно непедагогично. Поначалу Мартынов как мог вежливо объяснял, что «крышу» ему строили тут армяне, и перекрывать он ее в ближайшее время не собирается. Жарить шашлык на этой базе привыкли к двенадцати, а плевать на песок, вообще, категорически недопустимо, поскольку «эта территория есть часть пляжа». В общем, тратил драгоценное время на то, на что в крупных городах России и Америки авторитетные люди не тратят.

Когда вымогателям областного масштаба стало ясно, что над ними издеваются, они решили убедить начинающего бизнесмена фактически. Один из гостей сходил к «девятке», играющей роль транспорта «бригады», и вынул из багажника бутылку с современным «коктейлем Молотова».

– А вот это, ребята, уже полная глупость, – сказал Мартынов. – Здесь солнце, песок, дерево. Все вспыхивает, как спичка.

Он напрасно это говорил, у братвы, видимо, был такой опыт работы, что они эту тему просчитали задолго до Мартынова.

– Поработаем за инспектора пожарной охраны, – усмехнулся молодой человек и чиркнул по бутылке спичечным коробком. – Посмотрим, где у тебя огнетушители хранятся.

Видя, как на бутылке воспламенился фитиль и браток принял позу метателя диска, Мартынов резко поднял с песка провод, который чинил до прихода незваных гостей, и резким вращающим движением устремил петлю в сторону бутылки.

Петля намертво захлестнулась на шее рэкетира, он почувствовал рывок, от которого потемнело в глазах, и когда он уткнулся лицом в песок и снова увидел свет, выяснилось, что бутылка с догорающим фитилем стала достоянием хозяина пристани.

Ступор братвы продолжался недолго. Сразу после того как бутылка описала правильную кривую и с грохотом разбилась в чреве новенькой «девятки», трое оставшихся на ногах стриженых спортсмена стали бегать вокруг Мартынова и орать, как чайки: «Где у тебя огнетушители?! Где у тебя, сука, огнетушители?!»

Первый упал на песок без сознания, и нос его не оставлял никаких сомнений в том, что поковырять в нем хозяин сможет теперь не скоро.

Второй побежал в сторону леса, последний оказался в руках Мартынова и довольно долго претерпевал физические унижения.

– Я никому не плачу, – спокойно объяснял ему Мартенсон, подняв на ноги. – Ни ментам, ни пожарным, ни педерастам вроде вас. Если же есть желание узнать, почему происходит такая несправедливость, позвоните Семе Холоду, и он вам растолкует. Но я и Семе Холоду тоже не плачу, поскольку он сам передо мной в долгу неоплатном. А потому я совершенно бесполезный для вас клиент. Единственное, чем я могу вам помочь, – это вызвать из Шарапа трактор. Но сначала вы перенесете движок со своей догорающей тачки вот на эту лодку. Это как раз то, что я искал. «Водомуты» меня достали своими распоряжениями относительно спасательного судна, и я теперь знаю, как из деревянной лодки «Кефаль» сделать глиссер.

После упоминания имени «Холод» на базе воцарилось полное взаимопонимание. По той причине, что только вчера новосибирский положенец собирал «бригадиров» и предупреждал о возможных последствиях невыполнения его решения – «если хоть одна тварь без понятий меня еще раз перед ментами раком поставит и полезет куда-нибудь без моего ведома, я гланды через жопу выну», трое из четверых вымогателей довольно быстро отверткой и плоскогубцами скрутили двигатель и перенесли его к лодке. Не совсем понятно было, зачем Семе Холоду чужие гланды, но сам процесс их получения заставлял молодых людей работать в режиме аврала. А потом пришел трактор и уволок кузов «девятки» вместе с ними.

Это было недавно, и в то утро Мартынов ощутил тот же толчок, что и сейчас. Неприятность. Она давила изнутри и заставляла собраться. Он видел перед собой уже не лишенный понятий «молодняк», а людей, умеющих взвешивать свои слова и не делать лишних движений.

– Здорово, хозяин, – поприветствовал Громова один из мужчин, старший из двоих, если судить хотя бы по возрасту. Он спокойно разглядывал замаранные машинным маслом холщовые брюки Громова и саркастически рассматривал палку в его руках, украшенную набалдашником из вязкой смолы. – Кто тут за капитана? – И он кивнул на приютившийся у пристани катер.

– Когда интересует судно, спрашивают не капитана, а хозяина.

– Понятно, – ухмыльнулся незнакомец, – значит, передо мной хозяин. Он еще раз смерил катер взглядом. – Комфортабельная посудина?

– Две каюты на шесть мест, рубка, клозет, камбуз, зона отдыха, – отчитался Мартынов-Громов. – Шесть узлов скорость, спутниковая связь.

Старший присвистнул и посмотрел на товарища.

– Неплохо для периферии… А какие услуги фирма оказывает разовым клиентам?

Мартынов, соображая, что от него хотят эти двое – они пришли, что совершенно очевидно, не для охоты на лещей, – сообщил, что в комплекс услуг входит рыбалка, каботажное плавание в районе десятимильной береговой зоны и пьянка с соблюдением мер безопасности или без оных, но по двойному тарифу в этом случае.

– Понятно… – процедил старший. – И сколько это удовольствие стоит?

– Один час обойдется вам в двести долларов.

– Что, – изумился второй, – соляра подорожала?

– Пройди по рынку, найди дешевле, – невозмутимо отвечал единственный в этом районе хозяин частного судна.

– М-да… – пробурчал старший и закурил. – А если, скажем, далеко пойдем? Часов этак на сто?

– Полярники? Без лыж? Не смешите.

– Да какие там полярники… – просипел мужчина и посмотрел, куда бы сплюнуть. Не нашел и не сплюнул – это отметил Мартынов про себя сразу и быстро. «В доме своем и чужом зэки не плюют». – Просто я время отмерил вместе с твоей дорогой обратно.

– То есть за такси сработать? – улыбнулся американец, откладывая палку в сторону. – Дай-ка соображу… Это вам куда-то в район Шегарки нужно.

– Допустим, – старший внимательно посмотрел на Мартынова.

«Не любит, когда в его планы проникают, – отметил Андрей, думая попутно и о том, что если не строго на север, то, наверное, свернуть на Томь. Это получается, людям нужно в Томск. Забавно. Автобусом быстрее и дешевле».

– Порыбачить в дороге захотелось, – словно прочитал его мысли гость. Второй при этом послушно закивал головой.

«Готов голову дать на отсечение – рыбалка их интересует столько же, сколько меня поход водой в соседнюю область. Дай-ка контрольный выстрел сделаю – поступлю совсем уж по-простецки…»

– Далековато будет, – Мартынов почесал затылок и стал внимательно разглядывать собеседников. – Если только прикинуть… Чисто гипотетически… Что туда и обратно по тройному тарифу…

– Ты что, кэп, сдурел? – опешил тот, что помладше, но второй остановил его рукой и своими следующими фразами окончательно убедил и без того никуда не собирающегося Мартынова в том, что дело неладно.

– Нет вопросов. Шесть штук баксов.

И Андрей в одночасье оказался в сложной ситуации. Этот разговор уже давно можно было закончить ответом «нет», но после встречи с певичкой он уже не мог поручиться за то, что неожиданные встречи будут продолжаться. То, что он не узнает этих двоих людей, вовсе не означает, что он с ними не знаком. Ситуация могла быть и еще более однобокой: он с ними знаком заочно, а они его видят впервые. Но то, что он их знает, да просто не помнит, могло оказаться решающим в процессе восстановления памяти. Для Мартынова сейчас любой встречный мог играть важную роль в деле о десяти миллионах Малькольма. А потому отвечать «нет» нужно было только тогда, когда становилось очевидным – происходит накладка и подозрения беспочвенны. Сейчас же быть уверенным в чем-то было нельзя. Пока ясно одно – двое типов хотят покинуть область не автотрассой, значит – покинуть ее с грузом.

Сейчас нужно спросить так, чтобы было ясно, что они везут.

– Сколько будет занято мест?

– Нас трое, – невозмутимо ответил старший, и зрачки его сузились до острия бритвы. Только сейчас Мартынов обратил внимание на то, что на правом глазу сорокалетнего мужчины, его сверстника, бельмо…

«Раненый», – первое, что пришло в голову американцу.

– Трое, понятно, – повторил Андрей. – Но катер хоть и большого водоизмещения, он все-таки не океанский лайнер. Для него и груз имеет значение.

– В одну каюту поместимся, не волнуйся, – не раздумывая, ответил мужчина, и на его щеках сыграли желваки.

«Не любит, не любит долгих расспросов! Даже тогда, когда это лишено подозрений…»

– Я вот что вам, ребята, скажу, – Мартынов понял, что к его делу эти трое никакого отношения не имеют. – Не пойду я никуда. Не нравится мне эта затея. Да и дел на базе много.

– Но ведь, кажется, ты один здесь имеешь катер? – помедлив значительно дольше необходимого, заметил старший из гостей.

– Но ведь это, кажется, не означает, что я должен все бросать и идти куда прикажут, – Мартынов поднял с деревянного козла палку и выпрямился. – Это не муниципальный транспорт, товарищ.

– Шесть тысяч долларов – довольно внушительная сумма для этих мест… – пробормотал, глядя под ноги, его собеседник.

– И тем печальнее мне вам отказывать.

Бельмо уставилось на Мартынова.

– Как скажешь, капитан…

Уже по дороге от базы спутник старшего мужчины буркнул:

– Ну, и что ты думаешь по поводу того, что этого фраера нельзя за борт выкидывать, Адмирал? Если мое мнение важно, то я просто-таки не вижу другого способа заставить его выйти в плавание…

– Я скажу, что сегодня с наступлением темноты мы пересечем бор и войдем на базу. Он никуда не денется… А сбросить его придется по-любому, поскольку иметь на плечах свидетеля транспортировки груза в мои планы не входит.

Прозвище мужчина получил не за умение управлять флотскими баталиями. Он море увидел только что, впервые. Половину сознательной жизни Артем Николаевич Ляхов провел в колониях, на Севере, меж двух великих океанов, и снова возвращаться туда больше не намеревался. Погоняло свое – Адмирал – он получил именно там, в лагерях, за схожесть с адмиралом Нельсоном, потерявшем в бою глаз.

В тот час, когда на берегу у базы Громова шел незатейливый, если наблюдать его со стороны, разговор, в Новосибирске русскоязычные люди Вайса входили в учреждение. Над дверями высокого здания с зеркальными, изысканно подобранными под витражи огромными муляжами телефонных трубок значилась вывеска: «Сотовая компания «МИР».

Через два часа оба вернулись в номер гостиницы «Центральная», и Вайсу стали известны некоторые подробности движения Эндрю Мартенсона в России после отлета из аэропорта имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке.

Во-первых, звонки с сотового телефона Мартенсона поступали в адрес не менее двадцати абонентов, и поиск всех фигурантов мог занять огромное количество времени. Но так бы, наверное, Вайс и поступил, если бы не одно обстоятельство. В списке выкупленных за пятьсот долларов у оператора сотовой связи абонентов значилось два номера, на которые Мартенсон звонил чаще всего. Оба номера телефонов мобильной связи значились за Андреем Петровичем Мартыновым, а это значит, что Мартенсон дважды регистрировал на себя трубки и после этого совершал на них звонки.

– Ты спрашивал местонахождение этих абонентов? – не глядя на помощника, бросил Вайс.

– Да, конечно. Сейчас в России программируют трубки таким образом, чтобы можно было определить местонахождение абонента. Борьба с терроризмом, мистер Вайс… если вас интересует этот номер, то я могу сказать вам, куда поступал звонок. Мартенсон звонил в город Ордынск. Это в ста километрах отсюда. Но это не самое интересное, потому что самое интересное заключается в том, что больше половины звонков Мартенсон сделал в Ордынск, находясь в Ордынске, – чуть помедлив, человек Вайса развернул лист бумаги и добавил еще более важную весть: – Но дважды Мартенсон выходил на связь не на мобильный телефон в Ордынске, а на стационарный аппарат. У меня записан адрес.

Вайс, сорокапятилетний мужчина с крупными чертами лица и прямой походкой, что делало его похожим на кентавра, рассмеялся и разгладил пальцами усы.

Ну, конечно… Трубки иногда бывают заблокированы, или абонент телефон оставляет в одежде в шкафу. Тогда приходится звонить на городской номер. Осторожный Мартынов дважды совершил одну и ту же ошибку. И теперь совершенно понятно, что номер сотового телефона, зарегистрированный на Мартынова, но ему не принадлежащий, и номер городского телефона в Ордынске, принадлежат одному и тому же лицу.

– Мистер Вайс, – напомнил один из помощников. – Нам хотелось бы услышать подробности относительно того дела, которым мы занимаемся.

Вайс качнул головой и знаком попросил одного из помощников поискать в баре что-нибудь подходящее для разговора.

– Это давняя история. Пересказ ее займет довольно много времени, однако ради того, чтобы вам стало понятно, насколько опасен и умен человек, за которым мы приехали, я думаю, пару минут на это уделить можно. Мистер Мартенсон, Мартынов Андрей, был направлен в качестве специалиста в Россию, чтобы найти сына одного известного боксера, Виктора Малькова. Дабы сократить повествование до минимума, поясню просто, что Мальков умер, а сумма, выплаченная ему Малькольмом в качестве гонорара тридцать лет назад, возросла на процентах как на дрожжах, до десяти миллионов долларов. Единственным наследником этих денег является некто Артур Мальков, сын боксера. И только его отпечатки пальцев и губ могли являться для французского банка доказательством того, что за деньгами пришел тот человек, отпечатки которого Мальков предоставил банку тридцать лет назад. Отпечатки пальцев, как и губ, как и код ДНК человека, уникальны в своем роде, Мальков же хотел сделать сына наследником больших денег, и потому в контракте значилось, что деньги может снять со счета только тот, кто явит собой доказательство этих уникальных данных.

Мистер Мартенсон должен был отыскать Артура Малькова, передать ему три миллиона долларов – сумму, которая на его счет была перечислена в соответствии с договором с Мальковым-старшим, а оставшиеся семь миллионов перевести на счет мистера Малькольма. Однако наш друг исчез…

– А деньги? – спросил один из присутствующих.

– А деньги, – повторил Вайс и снова усмехнулся, потревожив усы, – а деньги были сняты со счета за несколько дней до наступления объявления прав по договору исчерпанными. Если в течение двадцати пяти лет деньги не были бы сняты со счета, они поступили бы в распоряжение французского банка. Но они были сняты. Это свидетельствует о том, что Мартенсон нашел Малькова-младшего. Но то, что Мартенсон до сих пор не явился к мистеру Малькольму с деньгами, и то, что мы сейчас сидим в этой гадкой гостинице и развиваем аппетит клопов, свидетельствуют о том, что Мартенсон сыграл в свою игру. Десять миллионов долларов даже для двоих – внушительная сумма.

– А разве нельзя было убрать Мартенсона сразу после того, как стало ясно – он нашел пацана?

По лицу Вайса скользнула тень, и он неторопливо выпил виски.

– Он оказался более умен, чем от него ожидал старик Малькольм. Мартынов почувствовал опасность и прирезал двоих наших людей, направленных к нему, в одной из гостиниц. И сразу после этого позвонил хозяину, предупредив того о расплате.

– Я слышал о Мартенсоне, – заметил один из помощников Вайса. – Мне о нем рассказывал Колин Уилки из Джерси, менеджер Роя Джонса. Говорят, у Мартенсона крутой нрав.

– Тебе сказали неправду, малыш, – задумчиво проговорил Вайс, точно помня, что угроза Мартынова поступила в адрес не одного Малькольма. – Крутых Америка обламывает в тот самый момент, когда они видят облезшую проститутку статую Свободы в заливе перед Нью-Йорком, призывающую всех голодранцев залезть к ней под юбку, а чуть поодаль – фешенебельный отель «Хилтон». Этот контраст всегда бьет по пониманию всех крутых, приехавших искать в Стране Свободы счастья. Мартынова же не сломал сам черт. Он не просто крутой. Он сам дьявол. Закажите, мистер Томсон, или как вас там – Томилин, такси. Мы едем в Ордынск, сейчас. Но сначала скажите, кому принадлежит номер городского телефона в Ордынске. Уж не бывший ли это коллега Мартынова по лагерям?

– No. This is woman, sir.

Глава 6

Не проходило дня, чтобы она не вспомнила Андрея. Он всякий раз представлялся ей новым, он умел хорошо делать это при жизни. В ее грезах он брал ее за руку, и лицо ее начинало пылать при этом, то смеялся, что с ним бывало очень редко. Когда на Ордынск спускалась тьма и очертания предметов в комнате становились расплывчатыми, она ложилась на диван и устремляла взгляд в потолок. Постепенно веки ее смыкались, и она, находясь в полусне-полуяви, встречалась с ним и разговаривала…

В тот страшный день, когда далеко на трассе, в десятке километров от Ордынска в небо взметнулся жирный оранжевый столб и копоть закрыла горизонт, она едва не сошла с ума. Она долго сидела на лавочке и не могла подняться, потому что была точно уверена в причине этого взрыва. Ее мужчина погиб. Она поняла это в ту самую минуту, когда появился гриб над лесом…

Сутки она провела, словно в тумане. Зачем ей понадобилось выбрасывать в реку кейс, она и сейчас не могла объяснить. Но когда она встала с лавочки спустя несколько часов после отъезда Андрея, обещавшего вернуться скоро, чемоданчик – это было единственное, что связывало их невидимой нитью, – стал лишним в ее жизни. Она направилась к реке, увидела под собой сверкающую гладь и запустила в нее предмет, который так нужен был Андрею. Все реки текут в вечность… Быть может, они воссоединятся там? Этот блестящий кейс и самый главный человек в ее жизни.

Она сделала это подсознательно, ориентируясь лишь на свое женское чутье. Жизнь Андрея уплыла. Пусть плывет и этот предмет. А ее мужчина сильный. Он обязательно его отыщет… И доведет до конца дело, не сумев сделать его в этой жизни…

Когда она пришла домой, ей показалось, что ею овладело безумие. Маша снова и снова просматривала на телефоне запись, оставленную ей Андреем, глаза ее были сухи… Словно живой, он снова и снова обращался к ней, обещая поселиться там, где растет сосна, уходящая в небо.

На следующее утро она встала с постели и быстро засобиралась в город. Забыв о завтраке, она пришла на вокзал и уехала в Новосибирск с первым же попутным автобусом. Там она разыскала Метлицкого. Рома был рад этой встрече, но лицо его, как он ни старался, было похоже на каменную маску и отказывалось повиноваться хозяину.

– Это… правда?

Он хотел спрятать взгляд, но не решился.

– Его машина… количество тел совпадает с количеством участников ДТП… Он погиб, Маша. Пламя сожрало его.

Она сорвалась и завыла, как воет волчица, у которой охотники разорили нору со щенками.

Метлицкий, не желая худа, совершил глупость. Он хотел вложить в слова признание и расположение, уважение и скорбь, почтение и смирение, но получилось то, что получилось.

– Наверное, это достойная смерть, он умер так, как должен был умереть такой человек…

И в это мгновение увидел, как наяву выглядит разъяренная и приснившаяся в кошмарном сне женщина. Лицо ее исказилось, кулаки сжались, и Метлицкий, чтобы не прикоснуться к ней и не получить разряд тока, отшатнулся.

– Что ты сказал?.. Достойная смерть? Он должен был умереть?.. Да что ты знаешь о нем, сволочь!..

Отхлестав начальника отдела РУБОПа по щекам, она покинула проклятое здание и направилась по улице, не понимая, куда идет.

Он догнал ее на перекрестке.

– Маша, прости, я сказал, наверное, не то, что думал. Я могу для тебя кое-что сделать, но это единственное, что я могу… Ты заберешь его тело? Я сделаю так, что тебе отдадут…

Она бросилась на Метлицкого и наконец-то просто по-бабски заплакала. Они стояли на перекрестке долго: женщина необычной красоты, в горе своем неутешимая, и высокий мужчина с оперативной кобурой под мышкой, привыкший работать «на земле». И более нелепой картины представить было сложно.

– Как мне отдадут его?.. Кто я ему?

– Консульство США в Москве уже информировано, однако родственников и близких у него там, как оказалось, нет, и я сделаю все возможное для того, чтобы тело было захоронено здесь. Договорюсь…

Она уехала готовиться к похоронам, а Метлицкий, вернувшись в кабинет, вынул из сейфа бутылку водки, смочил платок и прижал к разбитой губе. Когда жжение прекратилось, он снял трубку и вызвал одного из оперативников:

– Через два часа на моем столе должно лежать заключение эксперта. Я хочу, чтобы тело, ориентировочно являющееся Мартыновым, было изучено до малейших подробностей. Слепки зубов, расположение коронок, группа крови, переломы, прижизненные поражения внутренних органов. Если у американца был гастрит, то первым об этом должен узнать я.

– Тела настолько обуглены, что…

– Два часа! Не больше.

Через два дня городской «уазик» цвета хаки с черной полосой вдоль борта въехал в Ордынск и остановился у крыльца кирпичного дома по проспекту Революции. Через десять минут в него войдет женщина в платье и черной косынке. А еще через два – Маша будет стоять одна у свежей могилы с простым деревянным крестом с надписью: «Мартенсон Эндрю Паоло. 20.04.1962—19.07.2006». Это было все, что осталось ей в память о человеке, жить с которым она собиралась остаток жизни. А еще был телефон.

Последующая неделя показалась ей лишенной всякого смысла. Более глупого порядка вещей она еще не замечала: утро сменялось днем, день постепенно серел и превращался в вечер, вечер растворялся во мраке, и наступала ночь. Этот маразм превращал и без того убогое существование в каторгу.

«Мне нужно уехать, – подумала Маша. – Взять телефон, продать дом, мебель и уехать. Куда-нибудь в Москву или Питер, где суматоха жизни вышибет из сознания тоску». И по окончании шестого дня жизни без Мартынова она подала в газету объявление. А на следующее утро приехал жизнерадостный риелтор и сообщил, что покупатель уже есть и на завтра запланирована встреча. Молодому писателю наскучила городская суматоха, и он собирается уехать в деревню. Не в такую, где по улицам ходят коровы и гадят на и без того непроезжую часть, а в нечто среднее между городом и деревней, чем, по сути, и является Ордынск.

Ну, и слава богу, подумала Маша. Все закончится быстро. Останется только телефон. Она не увидит больше ни этой лавочки, у которой они познакомились, ни квартиры, где они были вместе, ни сосны, по которой можно забраться на небо…

Завтра началось так, как и обещал симпатяга риелтор. По его просьбе она приготовила паспорт, сберкнижку, чтобы плата за продажу квартиры была перечислена на ее счет – она не знала, где остановится, и таскать с собой деньги не хотела, и сунула документы в карман джинсов. Он прибыл к ней в начале пятого вечера и сообщил, что писатель прибудет с минуты на минуту. Они пили чай и разговаривали о чистоте воздуха в бору перед рекой, когда прихожую Маши потревожил звонок…

Глава 7

После ухода странных посетителей базы Мартынов ощутил легкий толчок, свидетельствующий о том, что происходит что-то неладное. Просто так пришли двое мужиков, получили отказ, ушли, а между тем в лицах их читалось убеждение в том, что просто так от своих планов эти люди отступать не привыкли. Понимание того, что он увидит их снова, заставило Мартынова подняться на третий этаж своего дома, вынуть из сейфа помповое ружье без приклада, законопослушно зарегистрированное на имя Громова Андрея Алексеевича, зарядить его и отнести в рубку, спрятав под панелью управления катером. Двадцатиметровый белый катер, больше похожий на пароход, покачивался на волнах, как крокодил-альбинос, и дремал. Андрей набрал номер Холода.

– Сема, по мою душу к тебе никто не прибывал?

– Ты узнал бы об этом сразу. А что, по воде пошла рябь?

– Приезжали на базу двое деловых, просили сплавить по Оби до Томи. Рожи каторжанские, глаза в пол смотрят, повадки лагерные. Одеты при этом по высшему разряду и предлагают за работу в три раза больше, чем это стоит, – Мартынов описал гостей, но из ответа Холода следовало, что в тех скудных рассказах, услышанных в свое время от помнящего Мартынова, эти двое вроде бы не фигурировали.

– Душа моя не на месте, Сема, – объяснил свою тревогу Мартенсон. – Чувствую – не из моей истории эти персонажи, а сердце все равно молотит. Ты уж обо мне, если что…

– Да ты что, Мартын?! – вскипел Холод. – Чтоб я корня лагерного, жизнь мою спасшего, да сдал кому?! Я ж не сука, Андрюша…

Вечер опускался на базу незаметно. И где-то «между волком и собакой», когда темнота еще не вытеснила сумерки окончательно, но сосны уже превратились в шапки на палках, Мартынов, не легший в доме на постель, а усевшийся во дворе за домом, услышал биение собственного сердца.

Складывалось впечатление, словно ты уже отчаялся выбраться из могилы, но кто-то услышал твои крики и над головой зашуршала земля. Казалось бы, вместе с этим должно прийти облегчение, однако Андрей не мог его почувствовать, как ни старался. Такое чувство испытывает, наверное, человек, когда, уже узнав смерть в спасении, со страхом ждет той минуты, когда из могилы будет выброшен последний ком земли и чьи-то острые когти начнут ломать крышку гроба, чтобы добраться до тебя, живого…

Он находился в тревоге еще долгих пять часов. Ночь уже готовилась к сдаче поста рассвету, когда он услышал мягкие, едва слышимые шаги по песку. Закрыв глаза и превратившись во внимание, он просчитал звуки и понял, что по территории его базы двигаются трое…

Глава 8

Поднявшись из кресла, Маша направилась в прихожую. Щелкнула замком, распахнула дверь, точно зная, что пришел свой, и отступила в сторону.

Писатель был не один. Их было двое. При этом на кого эти двое были похожи менее всего, так это на романистов. Максимум, на кого были похожи эти соавторы, так это на сочинителей японских танок. Маша как следует разглядела их и поняла, в библиографии каждого из них таких танок не более чем по две – настолько уж мало они походили на людей, привыкших общаться с бумагой и пером.

– Простите, вы к кому? – сказала Маша первое, что пришло в голову, хотя по одежде и взглядам мужчин было совершенно понятно, что они приехали издалека не для того, чтобы ошибиться дверью.

Молодой мужчина, молодой скорее по сравнению со своим спутником, чем по определению, не меняя выражения лица, назвал ее имя, и Маша, дрогнув сердцем, почувствовала легкое недомогание. В голосе мужчины звучал тот неповторимый акцент, с которым разговаривают по-русски вернувшиеся после восьмилетнего отсутствия на родине хоккеисты НХЛ, – чуть растянутые слова, ударения, приходящиеся на верный слог, но усиленные нажимом речи. Маша мгновенно сообразила, где она слышала такую речь до прибытия гостей. Так разговаривал с нею Андрей Мартынов.

– Это я.

Этого ответа оказалось достаточно, чтобы доселе тактичные мужчины двинулись вперед и вместе с нею вошли в комнату.

– Fuck… – вырвалось из уст старшего, когда он приметил сидящего с чашкой в руке риелтора.

– Что происходит? – дрогнув голосом, спросила Маша, заметив, как побледнело лицо торговца недвижимостью, и услышала его слова «Это не наш покупатель».

– What with it to do?[2] – тихо бросил моложавый.

– Cut down him[3], – невозмутимо ответил его босс и стал рассматривать интерьер комнаты.

Шагнув к риелтору, тридцатилетний мужчина без размаха, поставленным ударом пробил в подбородок торговцу недвижимостью, и тот, даже не издав ни единого звука, выронил чашку с цейлонским себе на брюки и вывалился из кресла.

– Нам нужен Мартынов, – развернувшись к Маше, объяснил молодой.

«Say to her, thet she us does not interest, and we shall leave in rest, when we shall see him»[4], – не оглядываясь, резко проговорил Вайс, держа в руке фотокарточку пятнадцатилетней Маши с мамой. Спутник его открыл рот для перевода, но, услышав Машино: «Не стоит трудов, я понимаю английский», осекся.

– Вы хотите, чтобы я показала вам Мартынова? Нет проблем. Пошли.

Не ожидавшие такой реакции гости переглянулись, и Вайс что-то сказал коллеге.

– Успокойте его, – нервно фыркнула Маша, – я не собираюсь никуда бежать. Тем более что оттуда немногим удавалось уйти.

Вайс вопросительно посмотрел на риелтора, и его спутник прищурился в сторону Маши.

– С вашим молодым человеком ничего страшного не произойдет. У вас есть подсолнечное масло?

Похлопав ресницами, Маша ответила, что есть, она две недели назад купила пятилитровую бутыль. Ей такой хватало на три месяца. Кивнув головой, молодой человек попросил принести, сам же занялся начавшим подавать признаки жизни риелтором.

«Вас хорошо знают в этом поселке?» – вынимая бутыль из тумбы, слышала она обращение гостя к риелтору. Когда Маша вернулась из кухни, она застала странную картину. Ее недавний товарищ по чаепитию сидел в кресле и дико наблюдал за тем, как его руки прикручивают скотчем к швабре, вставленной в рукава его пиджака. Играть роль распятого ему явно не улыбалось, но, кажется, это был лучший исход в такой ситуации. Двое сумасшедших могли решиться и на что-нибудь похуже.

Маша удивилась еще больше, когда молодой гость стал поить риелтора маслом прямо из бутыли. Видимо, это было не очень приятно, но шокированный риелтор пил до тех пор, пока его мучитель не счел, что этого достаточно. Маша покосилась на бутыль – из нее убыло не меньше литра.

– Вы думаете, Томсон, что это лучший способ предотвратить обращение в полицию? – полюбопытствовал Вайс, спускаясь по лестнице впереди женщины, но позади подчиненного.

– Мистер Вайс, поставьте себя на место этого бедолаги. И сразу поймете, что через три минуты вашей главной заботой будет не обращение в милицию.

Вайс с недоверием хмыкнул. Он был слишком американец, чтобы понимать тонкую природу вещей.

В джипе, в который ее усадили, ей пришлось рассказать историю с Мартыновым. Она как могла эту историю искажала, придумывала несуществующие подробности, часто сама приходила в ужас от того, что говорит, однако ни разу не позволила себе сбиться, точно зная, что тогда ложь будет раскрыта. К концу повествования до приезжих, имя одного из которых она услышала, и теперь ее от этого бил озноб – она слышала это имя из уст Мартынова, когда на него напали в душевой гостиницы, была доведена романтическая история любви простой русской девушки и приехавшего отдохнуть на историческую родину американского парня.

«Девка ничего не знает», – подумал про себя Вайс, уже не рискуя высказывать свои мысли вслух.

Через пятнадцать минут они стояли у дешевой оградки, внутри которой виднелся холмик с засохшей за неделю землей и светлый именной деревянный крест.

– Считайте, вы нашли его, – сказала Маша, пытаясь разглядеть в глазах приезжих реакцию. Однако вместо оцепенения она увидела спокойствие.

Вайс вынул из кейса, привезенного с собой, большую трубку и развернул толстый штырь, очень похожий на антенну. Если сотовые телефоны так когда и выглядели, то только на заре цивилизации. Между тем невозмутимый американец набрал на трубке номер, и вскоре та начала свою работу.

«Сондра, – быстро переводила Маша фразы Вайса, – скиньте мне, пожалуйста, биометрические данные Мартынова. Я жду».

Повернувшись к Томсону, Вайс кивнул, и тот исчез в темноте.

Машу бил озноб. Казалось, со смертью Мартынова из ее жизни была стерта полоса сумасшедших событий, однако она убеждалась в том, что полоса не стирается, а, наоборот, становится все ярче и удивительней.

Через пять минут спутник Вайса вернулся с двумя мужиками, несшими на плечах лопаты.

– Приплатить бы нужно, хозяин, – заметил один из них, выпуская черенок из руки и поплевывая на ладони.

От того, что происходило дальше, Маша впала в транс. Томсон вынул портмоне, отсчитал три бумажки по сто долларов, и двое уродов принялись с остервенением… разрывать могилу Мартынова.

Обессиленно опустившись на землю подле чьей-то могилки, она не моргая наблюдала за происходящим и до боли в суставах сжимала кулаки…

Когда послушался глухой стук лопат по крышке гроба, она пришла в себя. Где-то в это же время Вайс заговорил на английском, и Маша догадалась, что он разговаривает по спутниковому телефону.

Кряхтя и сопя, двое богохульцев вытянули из ямы гроб и с треском оторвали крышку. Вайсу и Томсону пришлось чуть отступить назад и прикрыть рты платками.

– Господи, вонь какая! – не выдержал молодой американец.

– А чего ты хотел, паря? – втискивая «беломорину» промеж редких зубов, бросил один из могильщиков. – Душа ушла, говно осталось. Зарывать когда будем?

Преодолевая ужас, Маша поднялась на ноги и направилась к гробу, подле которого на коленях стоял Вайс. Он приблизил широкий экран спутникового телефона к оскалившемуся черепу и теперь сравнивал изображение двух картин: фотографии зубов на экране и тех, что в улыбке смерти виднелись в полумраке погоста.

Маша склонилась над трупом и переместила взгляд с экрана на лицо погребенного.

На присланном Вайсу фото на нижней челюсти слева виднелся мост из золотых зубов. Она хорошо помнила, как задорно поблескивали коронки во рту Андрея, когда тот ей улыбался.

На нижней челюсти трупа слева сияли безукоризненностью линий белые зубы.

Выпрямившись, Маша пятилась назад, пока не уткнулась спиной в чужую оградку. Когда это прикосновение случилось, в глазах ее померк свет.

Последнее, что она услышала перед тем, как ее покинуло сознание, был смех Вайса…

– Что с ней делать?

– Отнеси в машину и не спускай с нее глаз, – не раздумывая, приказал Вайс. – Несмотря на этот искренний обморок, мне теперь начинает казаться, что она врет.

Томсон в сомнении прищурился:

– Но она действительно выключилась…

– Она могла выключиться оттого, что их маленький секрет перестал быть тайной. Мартынов жив, в этом нет никаких сомнений, – Вайс закурил и ждал у могилы до тех пор, пока Томсон поднимал женщину с земли. Следуя по узкой тропинке следом за спутником, который нес тело так легко, словно на руках его лежал грудной ребенок, начальник службы безопасности «Хэммет Старс» снова подключился к линии связи и снова заговорил с секретаршей Малькольма.

– Сондра, в архиве хранится дело Мартенсона. Там вся история его жизни: судимости, связи, привычки, банковские счета. Перешли всю информацию мне на телефон и попроси мистера Малькольма блокировать все счета Мартенсона в связи с его смертью. Если заинтересуется ФБР, пусть босс предоставит агентам письменную просьбу Мартенсона приостановки действия счетов. Такая имеется в архиве.

Через час Вайс получит информацию, рассматривать которую как перспективную было нельзя. В списке ближайших связей Мартынова будет значиться некто Холод, криминальный российский авторитет. Это будет единственная связь, но и она будет морально устаревшей, поскольку последний контакт с Холодом Мартынов имел пять лет назад. Вторая новость была еще более неприятной, однако было в ней нечто, что перевешивало все неприятности. Все средства с банковских счетов Мартенсона были переведены на неизвестный счет в неизвестный банк. Однако доверенным лицом Мартенсона, осуществлявшим операции, значился… гражданин России Холод Семен Борисович.

Есть!

Руки Вайса вспотели, в висках запульсировала кровь.

Есть.

Он нашел адрес Холода и вчитался. Все сомнения отпали. Русский мафиози жил в ста километрах от Ордынска, в Новосибирске.

– Проинформировали они консульство о смерти гражданина США, – Вайс покривил губы в усмешке. – Мы возвращаемся в Новосибирск, Уилки останется с женщиной. У нас мало времени. Скорее всего, будет кровь. Мы пойдем вдвоем.

Интересно, думал он, какую роль в жизни русского уголовника играет эта женщина? Скорее всего, напарница по сокрытию от мистера Малькольма десяти миллионов долларов. Допрашивать ее сейчас не стоит… Спрашивать нужно в тот час и ту минуту, когда ничего, кроме правды, ей говорить не придется. Мартенсон слишком умен для того, чтобы связывать себя случайными связями в России. Однако он пойдет на такую связь, если она поможет сокрыть невероятно крупную сумму. Посулил, наверное, бабе тысяч сто, и все проблемы… Таких денег ей не заработать ни при каких обстоятельствах.

Всему свой срок, думал Вайс, наблюдая за тем, как улетают за спину километровые указатели по направлению к Новосибирску…

До минуты, когда Андрей услышит мягкие шаги по песку, оставалось меньше шести часов.

Глава 9

Старшему следователю РОВД Ордынска Бабушкину не спалось. К пятидесяти усталость и хроническое недосыпание спрессовываются и ложатся на спину тяжким грузом. И теперь не спишь уже не оттого, что нужно не спать, а оттого, что не можешь. Жена не разговаривала с ним уже неделю. Афины, Рим и Венеция, вспыхнувшие яркими картинами в мечтах Галины Бабушкиной, так и остались картинами. Как репродукция Моны Лизы, которая, казалось бы, ничем не отличается от подлинника, да только это все равно не Мона Лиза, и ты хоть заглядись на нее, все равно это будет взгляд на десятирублевую копию и ничего больше.

С годами коварство супруга становилось все изощреннее. Если раньше он и врал об уходе с работы на пенсию, то делал это как-то мягче, простодушнее, без многообещающих жестов. Сейчас же его поступки стали напоминать действия маньяка, который, предчувствуя поимку и вечный срок, решил реализовать себя по полной программе. Ах, Афины, ты не хотела бы поехать в Афины?.. Я завтра увольняюсь с работы…

Бац – дать мне полную информацию о перемещениях американца Мартенсона по области!

И где он этой информацией собирается заниматься в свете обещаний? В Риме, что ли? На ступенях Колизея?

– Галина, я тебе даю слово – сейчас закончу с этим делом, и мы начинаем новую жизнь. Афины, Рим…

Неспящая Галина натянула на себя одеяло и перевернулась на другой бок. Бабушкин вздохнул и, встав с постели, направился на кухню. Ему нужен был свежий ветерок из форточки, сигарета и чашка чаю. Закурив и закинув пакетик «Липтона» в кипяток, он едва успел сорвать с телефона трубку.

– Ты просил сообщать обо всех странностях в Ордынске? – вместо ночного приветствия бросил ему дежурный по райотделу. – Для тебя, Бабушкин, две новости. Одна ярче другой. Такого у нас не было давненько. Да чего уж там, вообще никогда не было.

– Я еду, – как можно тише проговорил Бабушкин и стал прокрадываться в прихожую.

– Да одевайся ты, одевайся! – донеслось из спальни. – Что ты там тенью отца Гамлета прикидываешься? – раздался шорох, и Галина вышла. – Я сейчас бутерброды сделаю и термос залью…

Дмитрий Бабушкин всю дорогу до райотдела думал о том, какой подарок ему сделал господь, соединив с этой женщиной, однако, когда он вошел в дежурную часть и перед глазами его предстала картина, которая, по заверению дежурного, еще ни разу не рисовалась в книгах учета происшествий, он забыл и о жене, и о благодарностях…

– Чудеса господни, – вырвалось из уст следователя, когда он как следует эту картину разглядел.

– Вот именно, – подтвердил дежурный, прижимая к лицу платок. – Но до господа этому херувиму, как мне кажется, далековато. Плачем, несем околесицу, потеряли всякую веру, желаем горя врагам, словом, совершаем поступки, божественной фигуре совершенно несвойственные. Знакомьтесь: риелтор агентства недвижимости Фелофьянов, а это – старший следователь Бабушкин. Дима, забирай ты его на хер в кабинет свой. Мочи уже нет терпеть. Хотели отклеить, не дал. Кричит – на скотче отпечатки пальцев.

– Это яркая новость? А вторая…

– Вот это и есть неяркая! – ткнул пальцем в залитого слезами стыда риелтора дежурный. – А час назад два иностранных мужика и одна баба при помощи двух могильщиков разрыли на кладбище могилу какого-то мужика и сняли весь процесс на камеру.

– Что значит – иностранных? – уточнил окончательно сраженный Бабушкин.

– Говорили не по-нашему. Бомжи полезли через ограду харчи с могил собрать и водку слить да приметили полное несоответствие реальности принципам гуманизма: двое могильщиков роют, а двое мужиков и одна баба разговаривают и смотрят. Прискакали в райотдел, стуканули. Дежурная группа выехала – действительно могила вспахана. Сейчас вместе с черными копателями сюда едут. Так ты берешь страдальца или я его к дереву за райотделом привяжу до приезда дежурного следователя?

К утру Бабушкин записал в своем блокноте следующее:

«А. Эксгумация.

1. Двое н/у мужчин совместно с н/у женщиной подрядили раскапывать могилу Мартенсона за $ 300.

2. Происходило отождествление трупа с фотографией, присланной одному из н/у лиц по каналу спутниковой связи.

3. После отождествления «эксперт» рассмеялся.

4. Эндрю Паоло Мартенсон – лицо, «засветившееся» на посту ГИБДД.

5. Женщина потеряла сознание.

Б. Глумление над риелтором.

1. Двое неизвестных, свободно владеющих английским языком, вошли в квартиру Макаровой М. А.

2. Увезли ее с собой».

– Что же вы сразу не вышли из квартиры и не обратились в милицию? – вздохнул Бабушкин, глядя на отмывшегося в отделовском туалете риелтора.

– А вы попробовали бы сами взломать дверь со шваброй в рукавах! – взревел риелтор. – Вы попробуйте сами со шваброй в рукавах дверь плечом выбить! Я не знаю, видел ли меня кто на улицах Ордынска этой ночью, но то, что кто-то слышал, – будьте покойны! Литр подсолнечного масла «Злата» – это, я вам скажу, все равно что кило урана для ракеты!.. Вы пили когда-нибудь масло подсолнечное?

– Зачем? Я же не риелтор. Значит, на английском? Крутые пиджаки, водолазки, дорогая обувь и золотые очки?

Все сходилось. Этой ночью двое неизвестных с английским говорком вошли к женщине по фамилии Макарова и увезли ее на кладбище. Там в ее присутствии была вскрыта могила Мартенсона, и, судя по реакции одного из визитеров, в могиле лежал вовсе не Эндрю Паоло Мартенсон.

Как свидетельствуют хроники, Э. Мартенсон погиб 18 июля сего года в автомобильной катастрофе под Шарапом, куда в свое время выезжал для проведения следственных действий сам Бабушкин.

А 19 июля, то есть спустя сутки после смерти упомянутого контрагента, Бабушкин разговаривал с мужчиной, имевшим едва заметный акцент. В дополнение к этому больной улизнул из больницы, не только солгав в фамилии, но и поиздевавшись над следователем.

Бабушкин слишком долго проработал следователем, чтобы над ним можно было издеваться ежедневно. И сейчас он готов был поставить свою пенсию против того, что на Ордынском кладбище закопали не Мартенсона, а кого-то другого, а с Мартенсоном Бабушкин разговаривал неделю назад в палате Ордынской районной клинической больницы.

Ай-я-яй, господин Мартенсон, или как вас там… Разве можно столько следить? Или выхода другого не было? Чудеса.

Бабушкин вспомнил, как допрашивал начальника смены «Росинкас» – начальника тех, кто ехал 18 июля в инкассаторском грузовике. «Вы уверены, что ваших сотрудников в броневике было двое, а не трое?» – спрашивал Бабушкин и получал однозначный ответ: «По инструкции положено двое, а инструкцию мы никогда не нарушаем!» – «Могло ли быть такое, что ваши заинструктированные сотрудники подсадили кого-нибудь в машину, чтобы добросить до Ордынска?» – не унимался следователь. «Исключено!!» – выпучив глаза, орал начальник смены «Росинкас», предполагая, видимо, что за утвердительный ответ его как минимум четвертуют.

Этим «Исключено» он облегчил задачу и прокуратуре, и Бабушкину, который приехал проводить первичный осмотр. Раз никого братва из инкассации не подсаживала, значит, третий труп, точнее, то, что от него осталось, принадлежит водителю автомашины, столкнувшейся с грузовиком «Вольво» и броневиком. То есть – Мартенсону, как удалось понять из клочков уцелевших в пожаре и обнаруженных в машине документов ОСАГО.

Значит, Мартенсон жив. И это, скорее всего, именно с ним беседовал Бабушкин в больнице. Но вместо того чтобы осчастливить мир объявлением о своем волшебном оживлении и прибыть к следователю, чтобы забрать деньги, цепь и золотые часы стоимостью никак не менее десяти тысяч долларов, Мартенсон убегает. Он желает сохранить случившееся в тайне. И что из всего этого теперь? Ответ прост: ему нужно, чтобы его до сих пор считали мертвым.

Мартенсон… Никакой, конечно, не Мартенсон. Какой-нибудь Мартьянов. Бывший осужденный, эмигрировавший в США и зачем-то объявившийся на своей исторической родине. Вот откуда и купола с синими крестами на груди, и говорок с акцентом, и умение заводить рака за камень.

Усевшись за стол, Бабушкин посмотрел на часы. Шесть без пяти минут. Интересно, на работе сейчас этот парень из РУБОПа, Метлицкий? Что теперь он скажет вместо: «Не ваше дело, занимайтесь своими обязанностями»? Молодежь нынче груба, что в милиции, что в криминале. Никакого почтения к понятиям и возрасту.

Набрав номер, Бабушкин с четверть минуты слушал гул в проводах и длинные гудки, но вдруг трубка ожила и сухо, простуженным голосом только что проснувшегося человека заговорила:

– Метлицкий, слушаю вас…

На работе, значит. Даже спит там. Далеко пойдет. Впрочем, куда уж дальше? В неполные сорок – уже начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

– Это Бабушкин. Из Ордынского РОВД. Вы помните Мартенсона?

– Допустим, товарищ Бабушкин…

– Ну, когда будете точно уверены в том, что помните, перезвоните, товарищ Метлицкий, – сказал следователь, опустил трубку на рычаги, но убирать руку не стал, а лишь замер с нею над аппаратом.

Когда через минуту прозвучала трель, он мгновенно ее поднял:

– Бабушкин, слушаю вас.

– Это Метлицкий. Из Западно-Сибирского РУБОПа. Я помню Мартенсона.

Глава 10

Сема Холод никогда не окружал себя охраной. За восемь лет, прошедшие после лагерей, он привык к свой роли человека «в законе», в чьи обязанности входило следить за порядком в регионе и придерживать не в меру активных отморозков из молодого поколения. Его имя хотя и не было притчей во языцех и фигурировало лишь в полной мере в сводках РУБОПа, но даже рядовому обывателю из Новосибирска было ясно, что есть где-то в городе некто Холод, который, оставаясь инкогнито, как Будда, управляет всеми жизненными процессами. По этой причине к нему и относились как к Будде: ни разу не видя его, половина горожан твердила, что его пора сажать, вторая утверждала, что побольше бы таких и мы заживем пусть не по закону, но хотя бы по понятиям…

И то и другое приносило Холоду авторитет, укрепляя в роли двуликого Януса и превращая в некое подобие неприступности и недосягаемости – был бы досягаем, давно бы уже сидел.

Дом авторитета располагался за городской чертой на территории бывших обкомовских дач. Милиция без нужды нос туда не совала, предлагая сильным мира сего разбираться со своими проблемами самостоятельно. Благо убийства там случались чрезвычайно редко. Обкомовские дачи в Новосибирске – некое подобие Рублевского шоссе в Москве. Все бабло этих двух городов стекалось в два этих канала, откуда средства перераспределялись в соответствии с толкованием современного бизнеса.

Отморозки и уличные сявки на обкомовские дачи не лезли, и если кражи и случались, то исполнителями их были, как правило, залетные гастролеры, не дающие себе отчета в том, куда лезут и кого обносят. Их, как правило, находили в течение нескольких часов, поэтому похищенное не успевало реализовываться.

Нет сомнений в том, что кое-кто из живущих на обкомовских дачах, как и на Рублевке в Москве, невероятно мешал либо соседям, либо тем, кто жил за пределами элитного домостроения. В России мир успешных бизнесменов, мир политиков и мир криминала – одна из самых удачных тавтологий современности – уживаются рядом, как уживается акула с рыбами-присосками…

Как бы то ни было, на обкомовских дачах люди жили мирно, привыкнув к тишине и последовательности. Максимум, что позволял себе Холод, – это двое охранников в доме на первом этаже да сторож из числа вольнонаемных в домике у ворот. Жил Холод просто, помня о главных правилах «законника» – не жиреть, не окружать себя роскошью, быть готовым к работе в любой момент. Кандидатур своих, как принято сейчас у обкурков, возомнивших себя «в законе», на выборы не выставлял, политики сторонился, понятия соблюдал, а потому, наверное, и был жив до сих пор.

За восемь лет жития-бытия в доме на обкомовских дачах лишь однажды через забор перелез бродяга, чтобы украсть что-то, что по причине сильного алкогольного опьянения он даже не смог описать после задержания. Холод дал ему денег, отпустил и попросил больше не появляться. И тот больше не появлялся.

А потому двое крепышей из охраны «законника» невероятно удивились, когда увидели входящих в огромную прихожую двоих мужчин. Охранники еще минуту назад сидели и смотрели по кабельному комедию, а сейчас вынуждены были в недоумении встать, соображая попутно, как эти двое в дорогом прикиде могли миновать сторожа и тихо открыть входную дверь.

– Я не понял… – начал один из крепышей, но в тот же момент дернулся всем телом и отшатнулся к стене. На груди в районе сердца мгновенно образовалось красное пятнышко, которое увеличивалось в размерах с каждой секундой.

И только после того как напарник дернулся, второй расслышал хлопок, напоминающий удар палкой по подушке, только втрое слабее.

Размазывая кровь по каминному мраморному выступу, крепыш сполз и остался лежать в позе, которая была необычна для живого человека и естественна для человека мертвого. Всем своим видом – и бестолковым взглядом, и полуоткрытым ртом, и безвольно выгнутой шеей – он подтверждал мысль о том, что смерть бывает достойной, нелепой, какой угодно, но красивой – никогда.

– Если вы деловые, – повернув к гостям побледневшее лицо, прохрипел второй крепыш, – то должны понимать, в чьем доме гадите.

– Где хозяин? – спросил гость, тот, что был моложе.

Рассмотрев синие «перстни» на пальцах, сжимающих «вальтер» с прибором для бесшумной стрельбы, продолжающий оставаться в живых крепыш дернул щекой, и по лицу его пошла краска. Заорал:

– Сучара… И ты, «баклан» и петух, заходишь в дом «законника» с железом и палишь в его людей?..

Бросив мимолетный взгляд на Вайса, Томсон торопливо нажал на спуск. Когда охранник рухнул на пол, подошел и дважды выстрелил ему в спину. Подумав, четвертым выстрелом разбил затылок.

– Он сказал, где Холод? – усомнился в необходимости такого расстрела Вайс.

– Он сказал, что ничего не скажет, – бросил Томсон. – Но он нам не нужен. Если эти двое были в доме, значит, было кого сторожить. Холод здесь, и его нужно просто найти.

– Что он тебе сказал? – уточнил Вайс. – Мне показалось, что ему не понравились твои руки.

– Кому понравится рука, сжимающая пистолет?

Сема Холод сидел на третьем этаже своего дома, в кабинете, стены которого до потолка были заставлены детективами всех мастей от Агаты Кристи до российских фантазеров, и разговаривал по телефону. Когда дверь открылась и он увидел то, что увидеть никак не ожидал, старинный друг Мартынова аккуратно положил трубку на стол.

– Мы прибыли слишком издалека, чтобы тратить время на представления, – сказал Томилин. – Нам нужен Холод.

– Это очень интересно, – раздумывая, чем сейчас занимается охрана, произнес Сема. – Вы прибыли издалека, из сотен тысяч домов в Новосибирске выбрали именно этот и, войдя, спросили меня, Холода, как вам найти Холода. Это очень интересно. Главное, правдоподобно. Может сложиться впечатление, что вы зашли случайно. Ну, что ж… Я Холод, дальше что?

Тот, которому на вид было около тридцати или чуть больше, вытянул вперед правую руку, и Сема сначала почувствовал удар, откинувший его ногу под кресло, потом приглушенный хлопок, а уже после – чудовищную боль, пронзившую его мозг молнией.

– Черт… – беззвучно взревел он, шевеля бескровными губами и валясь из кожаного офисного кресла. Завалившись на спину, он посмотрел на ногу и ужаснулся – из голени торчал острый, как шило, осколок раздробленной кости. Подступила тошнота, в глазах вспыхнули фиолетовые фонари… – Черт…

– Скажи ему, что у нас очень мало времени, – попросил Вайс, вынимая из шеренги книг на одной из полок томик Жоржа Сименона.

Присев над Холодом, Томилин, испытывая наслаждение от процесса, обратное тому позору, что испытал пять лет назад в лагере под Красноярском, стал с удовольствием наблюдать за наступлением болевого шока у «законника». Тогда, в лагере, над ним так же присел смотрящий. Это был не Холод – но какая в данном случае разница? – по мнению Томилина, положенцем всегда считается тот, кто находится в данный момент в более выгодном положении. За эту самую теорию его пять лет назад опустили, сейчас же он собирался получить компенсацию за моральные издержки.

– Где Мартынов?

Превозмогая боль, Холод покосился на разглядывающего иллюстрации к «Признанию Мегрэ» спутника стрелка.

– Интересно, твой импортный друг знает, что ты петух?.. Или вы партнеры?..

Побледнев, Томилин резко взмахнул пистолетом и наотмашь ударил авторитета по лицу. Холод дернул головой и глухо стукнул затылком по паркету. Из рассеченного виска хлынула кровь и мгновенно залила лицо «законника».

– Заткнись, мразь… – прошипел Томилин. – Я превращу последние минуты твоей жизни в ад, если ты будешь продолжать играть в героя!.. – и, изменив угол направления глушителя, снова нажал на спуск.

Крик Холода разорвал тишину дома, но его выдержали пластиковые стеклопакеты. Сема очень не любил, когда стройки вокруг тревожили его часы за книгами, и теперь звуки с улицы, равно как и звуки из дома на улицу, ударялись в германские окна и растворялись…

Его трясло как в лихорадке. Он знал, куда попала пуля, и смотреть на свое раздробленное колено не решался. Он боялся одного – потерять сознание и стать для этих двоих ненужным.

– Где Мартынов? – по слогам повторил Томсон.

– В Шарапе, – корчась не от боли, а от стыда за малодушие, простонал Холод. – У него документы на имя Громова Андрея… Пристань с базой на девяностом километре Ордынской трассы… Я забуду о вас, только уйдите…

Понимая, что, если после таких страданий это все равно ложь, и догадываясь, что продолжение пытки для Холода может стать обоснованной причиной придумывания новой, Томилин в последний раз заглянул в глаза авторитета и пробормотал:

– Понимаешь, какая штука… Когда я в лагере после побоев выдал ментам убийцу, вы меня опустили, но оставили в живых. По идее, тебя тоже сейчас нужно опускать, а я тебя убиваю, как собаку. Скажи, в этом и есть привилегия «законников»?

– Сдохнешь ведь, – ненавидя себя, пообещал Холод.

– Увы, тебе этим зрелищем не насладиться. А вот я порадуюсь всласть…

Пистолет дернулся в руке Томсона. Выщелкнув пустой магазин, он вставил новый и нажал на спуск еще восемь раз. Выщелкнул пустой магазин и снова заменил его полным.

– Вы, кажется, ненавидите своих бывших коллег по криминалу, а, Томсон? – заметил Вайс. – Он сказал, где Мартынов?

– Сказал, – успокоил его эмигрант-уголовник, не догадываясь, какой компромат на себя после сегодняшней ночи передал Вайсу перед возвращением в США.

Выйдя на улицу и усевшись в джип, начальник службы безопасности Малькольма вынул сигарету, блеснул в свете огней приборной панели золотой зажигалкой и спросил:

– Why any first passer, having seen you, names you by thepetukh, Tomson?[5]

– «Петух» по-английски – cock, – хрипло объяснил Томилин и по-русски добавил: – Я… драчлив.

– What is this drochliv?

– Пошел ты на фуй, козел нерусский, – в сердцах глухо пробормотал Томилин и по-английски добавил: – Я – гордая птица.

Объяснение Вайса устроило.

– Отдай! – донесся до его слуха женский голос сзади. Это сидящая на заднем сиденье женщина протестовала против каких-то действий молчавшего доселе Уилки-Ульянова. – Верни сейчас же!..

– Заткнись, – посоветовал Уилки и показал Вайсу в зеркало мобильный телефон. – У этой красотки все это время в джинсах была труба, а мы этого не знали!

– Если она по этой трубе куда-нибудь звонила, я тебе голову оторву, – пообещал, в свою очередь, Вайс.

– Да никуда она не звонила! – разозлился на Машу Уилки и ударил ее ладошкой по лицу, предупреждая дальнейшие протесты.

Некоторое время был слышен лишь гул трехсотсильного двигателя, однако несколько минут спустя тишину нарушил все тот же Уилки:

– Посмотрите-ка, что у нас тут есть в памяти телефона! Очень, очень занимательная видеозапись!..

Приняв телефон из рук головореза, Вайс с изумлением открывал для себя новые, не ставшие ему известными за пять лет черты характера Мартынова-Мартенсона.

«…Я тебя тоже люблю. И это впервые, когда я говорю такое женщине. Ты прости мою ложь, я никогда не был женат, поэтому не знаю, как ведут себя в таких диких ситуациях настоящие мужья. И я никогда не был влюблен и уже слишком стар для этого, но, наверное, когда-то нужно начинать… Когда все закончится, я вернусь, и мы приедем во двор, где растет сосна. Та, что напротив твоего окна. Она такая высокая, что по ней можно забраться на небо…»

– Немыслимо, – прошептал Вайс, вглядываясь в знакомые черты лица на экране телефона, – это просто немыслимо… Кажется, я едва не ошибся. Тут не бизнес. Тут другое…

Через сорок шесть минут джип с тремя мужчинами и женщиной мягко вкатился на территорию пристани Мартынова.

Глава 11

Мартынов сидел и спокойно наблюдал, как на песок ступили и, осматриваясь по сторонам, двинулись к воде трое мужчин, двое из которых были ему хорошо известны по недавнему разговору. У самого берега двое передали сумки третьему, и тот, взвалив их на спину, ступил на сходни и неловко стал подниматься на борт судна. Двое двинулись к дому, на первом этаже которого горел свет.

– Дядя Андрей, кто это?

Мартынова словно ударили сзади по голове бутылкой. Гул, во всяком случае, был похож на тот, который возник, когда в одном из баров Queen его двинул по затылку один из завсегдатаев. Стремительно обернувшись, Мартынов увидел Костю, приютившегося за его спиной.

– Ты… какого черта здесь делаешь?! – взорвался едва слышимым шепотом русский американец.

– Вы мне сами запретили чертыхаться, – напомнил пацан.

– Я тебе запретил, а не себе! – рассердился Мартынов. – Почему не в постели? Выдрать?

– Не выдерете. Вы всегда только пугаете. – Придвинувшись, мальчишка сообщил: – Я вижу – вы не спите, прячетесь. Решил выяснить. Тут гляжу – трое лохов баулы тащат… Чего это они в дом наш прутся?!

Положив руку на плечо мальчишки, Андрей быстро зашептал:

– Коль не спишь, будешь делать следующее. Сейчас уходишь в лес километра на два и там сидишь ровно двадцать минут. Вот часы… – сняв с запястья новый «Ролекс», Мартынов сунул его в руки Косте. – Потом возвращаешься и, если меня к тому времени на базе не будет, звонишь вот по этому телефону, – вынув из кармана трубку, Андрей выбрал номер Холода. – Скажешь, что я пошел с тремя на север. Он знает. Живешь дома и управляешь хозяйством… Все, пошел отсюда! – быстро проговорил Мартынов, видя, как парочка ступает на его крыльцо.

Рассовав выданные предметы первой необходимости по карманам, мальчишка поспешил в сторону бора. Мартынов же, дождавшись, когда запертая дверь трижды подряд встретит плечо одного из ночных гостей, выбрался из-за укрытия. Теперь можно покалякать с этими ребятами. Этого времени достаточно, чтобы выяснить намерения. Если все-таки все сложится вполне безобидно и эти трое просто зарвавшиеся туристы с вместительными кошельками, не составит труда турнуть их с пристани. Вероятно, его вежливость при первом разговоре ввела их в заблуждение, и теперь они просто решили наехать.

Если же у ребят серьезные мотивы покинуть область водой, то уже через двадцать минут Сема будет встречать их. И тоже водой.

Был еще и третий вариант. Эта троица занимает какую-то часть его, Мартынова, истории. Той самой истории, что началась десять дней назад и до сих пор не может закончиться. Кто эти люди – он не знал. Возможно, ответ следовало прочесть в пронзительном взгляде того, что с бельмом. Как бы то ни было, сейчас все выяснится…

– Решили угнать мой теплоход?

Двое на крыльце даже не вздрогнули. Лишь ослабили напор на дверь, и один из гостей стремительно спрятал в карман уже приготовленные отмычки.

– Или поживиться скарбом? И за то, и за другое бьют морду как минимум, и сейчас я воочию представлю вам эту страшную картину, – приблизившись к крыльцу, Андрей взялся за поручень и тут же увидел направленный ему в лицо ствол «ТТ».

Спустившись спиной вперед по лестнице, он остановился сразу, как только остановились напирающие на него двое.

– Сейчас мы взойдем на этот долбаный «Титаник», и ты поднимешь паруса, – сообщил знакомый Мартынову хозяин бельма. Он же являлся и хозяином снятого с вооружения, но так любимого знатоками хорошего пистолета. – Ты поведешь нас до Томи, а по Томи – до Томска. И получишь за это шесть тысяч долларов за работу и молчание. У нас скоропортящийся товар, парень.

– Гвоздики? – осведомился Мартынов после сильного толчка в спину.

– Гладиолусы. Не задавай идиотских вопросов. Хватит ребячиться, ступай капитанствовать.

У самых сходней, где их уже встречал без сумок третий, Мартынов обернулся через плечо:

– Можно последний идиотский вопрос? – «Тянуть, тянуть время, минут через десять малыш позвонит Холоду».

– Если хочешь заработать по голове, спрашивай, – разрешил сорокалетний и снова вынул из-за пояса спрятанный туда пистолет.

Мартынов послушно кивнул и в гробовом молчании перешагнул через низкий леер, как через нижний канат на ринге.

В рубке, куда его довольно бесцеремонно затолкнули, он встал перед штурвалом и стал смотреть куда-то вверх по течению. В этом направлении находились Нижневартовск, Новая Земля и Северный полюс.

– Что ты замер? – бросил тот, что заносил на борт сумки. – Отдавай концы, гуди и поехали. Что ты молчишь как рыба об лед?

– Как я могу завести дизель, если ключ под крыльцом? Это ж не танк.

– А ты не мог этот вопрос задать чуть раньше?! – оскалился переносчик сумок.

– Я хотел, вы не позволили.

Одноглазый рванул его на себя так, что Мартынов покачнулся.

– Ты сказал, что вопрос будет идиотским.

– На крыльце он выглядел бы идиотским, – резонно заметил американец.

Мурза принес ключ, на это ушло еще три минуты. Андрей деловито проверил показания приборов, включил зажигание, двигатель прокашлялся и неровно заработал. Еще через минуту ритм выровнялся и стал походить на шум работающего на солярке джипа.

– Поехали, родной, поехали… – поморщившись, произнес Мурза и положил руку на плечо Мартынову. Андрей послушно кивнул, взялся за рычаг, и в этот момент на пустующей палубе послышались торопливые шаги, и дверь в рубку резко распахнулась…

Мартынов ожидал чего угодно, но только не этого. Милиция – это было первое, что пронеслось в его голове.

Троица схватилась за оружие, но все, на что у них хватило времени, – это выбросить руки в сторону незваных пассажиров.

В их лица смотрели два пистолета с навинченными на них приборами для бесшумной стрельбы, и пальцы неизвестных точно так же дрожали от нетерпения…

– Стоп, машина, – услышал Мартынов знакомый голос. Он донесся до него откуда-то издалека и теперь неприятно удивлял слух легким акцентом.

Медленно подняв голову, американец увидел хорошо известного ему человека в компании незнакомого тридцатилетнего парня.

– Доброе утро, Вайс. Только не говори, что тебе тоже нужно в Томск самой долгой дорогой и обязательно на моем теплоходе.

Глава 12

– Будьте искренни, Мартенсон, – взмолился Вайс, не сводя глаз с троицы, – у вас с головой все в порядке?

– Нет, а что?

– А то, что в этот самый момент вы должны входить в кабинет мистера Малькольма в Вегасе. Ваш доклад должен звучать следующим образом: «Я разыскал русского, передал ему три миллиона долларов, а семь уже перечислены на резервный счет для последующего отмывания и перевода на счет компании». Вместо этого я нахожу вас на берегу Оби в какой-то глуши, где вы в рубище в компании с какими-то факинговыми гангстерами стоите у штурвала факингового корыта и путь собираетесь держать, как мне кажется, не через Атлантику. Поэтому я и тревожусь за вашу голову, Мартенсон.

– О чем они базарят, Адмирал? – рявкнул, не уводя ствола от Вайса, Мурза.

– Закрой рот, – тихо попросил Томсон, удерживая двоих гостей Мартынова от резких движений направленными в них двумя пистолетами.

– Вы в милитаристическом угаре, Вайс, – заметил Мартынов. – Где вы набрали столько железа? Только не говорите, что вас пропустили с ним в «Боинг».

– Мой юный друг воспользовался старыми русскими связями.

– Вот вы спрашиваете, Вайс, все ли у меня с головой в порядке. А все ли в порядке с головой у вас, если вы, вместо того чтобы в этот самый момент находиться в офисе компании в Вегасе, стоите на борту факингового корыта в Шарапе и выясняете с русскими наркоторговцами, у кого крепче прямая кишка.

– Я здесь выполняю свои обязанности, Мартынов.

– А я здесь под прицелом пистолета, на всякий случай! – усмехнулся Андрей.

– Где деньги, Мартенсон? – помедлив, спросил Вайс.

– Это хороший вопрос! Это очень хороший вопрос! Для того чтобы на него ответить, мне придется чуть отмотать назад историю моего нахождения здесь. Несколько недель назад я, как говорят, мчался из Ордынска в направлении Новосибирска и очутился покрытым бензовозом. Потом меня нашли в пяти милях от дороги и в миле от поселка. И с тех пор я ничего не помню! То есть я помню все, что со мной происходило до того момента, как самолет опускался на Москву. Но то, что со мною происходило в России, я, черт вас всех побери, не помню! И опустите ваши пистолеты, у меня давление поднимается при виде этой глупой картины! Все равно стрелять уже не будете!

Вайс чуть побледнел, и щека его дернулась – знакомый Мартынову верный признак того, что у начальника security «Хэммет Старс» начинает портиться настроение.

– Вы, вероятно, полагаете, Мартенсон, что старик Вайс заглотит эту блесну, широко распахнув пасть?

– Я не знаю, насколько широко ты будешь распахивать свою пасть, да только это есть правда, и от нее никуда не деться, – Мартынов размял шею и окинул взглядом картину перед собой. – Давайте стреляйте быстрее, что ли… Я, во всяком случае, у себя на родине коньки откину.

Затаив улыбку в усах, Вайс крикнул в темноту: «Уилки!»

Через минуту послышались еще шаги, и троица ночных гостей заметно заволновалась и затопталась с вытянутыми руками на месте. Кажется, к месту противостояния приближалось подкрепление, и это было не их подкрепление…

Тот, кого назвали именем Уилки, вошел не первым. Чуть задержавшись у низкого входа в рубку, он подтянул к себе и втолкнул внутрь женщину. Мартынову оказалось достаточно бросить на нее взгляд, чтобы узнать в ней ту, за которой он невольно наблюдал из леса. Тогда она сидела на лавочке, плакала, и рядом с ней лежал на лавке серебристый кейс. Сейчас она была в тех же джинсах, той же футболке, но чемоданчика с нею не было.

Он помнил свое восхищение ее фигурой и лицом, которое даже в рыданиях было прекрасно и мило. Сейчас он видел лицо гневное и вынужден был признать, что и это его не портило. Он ни разу не видел, как женщина улыбается, но верил, что это, наверное, восхитительная картина…

Изумившись стечению обстоятельств, Мартынов взглянул в ее глаза, и она встретила этот взгляд с той покорностью, которой доверяются судьбе…

– Что-то она совсем расклеилась, – заметил Уилки, глядя себе под ноги, где лежала женщина. – Чуть что – падает. Мертвого Мартынова увидит – в обморок, живого увидит – туда же.

– Это что за репризы, Вайс? – не скрывая своего недоумения, спросил Андрей. – Вы что, очумели? На кой вы эту девчонку сюда притащили?

Вайс занервничал, хотя виду не подал. Но он слишком долго работал вместе с Мартенсоном, чтобы тот этого не заметил. План с шоковой терапией не удался. Девка рухнула на палубу, русский зэк даже не моргнул глазом. После всего сказанного с экрана телефона такое ледяное спокойствие менеджера «Хэммет Старс» должно выглядеть либо невероятной актерской игрой, благо ставки на кону великие, либо… он действительно ничего не помнит.

Как бы то ни было, руки у всех шестерых порядком подустали, и нужно было либо следовать совету Мартынова – стрелять, либо искать компромисс. Не разглядев до сих пор в глазах стороны противостояния яркого ума, Вайс решил взять роль парламентера на себя.

– Переводите, Томсон… Сейчас мы все опускаем оружие. Если господам нужно в Томск, то пусть так и будет. В силу некоторых обстоятельств, которые начали внезапно открываться передо мной, я вынужден признать, что даже в условиях цейтнота мы никуда не торопимся. Мы все идем одним судном до станции назначения. В Томске господа сходят, мы продолжаем наше путешествие. Если вас устраивает такой вариант, прошу ответить мне.

– Короче, так, придурки, – дав знак Томилину молчать, Мартынов обращался к своим ночным гостям. – Если хотите жить, сядьте и не дергайтесь. Они тоже сядут и тоже не будут дергаться. Вы сойдете в Томске.

Вайс убрал оружие первым. Его примеру последовал Адмирал. Вскоре на палубе пахло не напряжением, а лишь запахом аммиака из судовой аптечки Мартынова.

– Странная у нас компания, – закуривая, заметил Вайс, разглядывая пассажиров теплохода. – Удравший с деньгами русский американец, трое наркокурьеров, русская женщина, два русских уголовника и американский гражданин, радеющий за интересы компании.

Томсон по привычке перевел, и Адмирал поинтересовался, почему Вайс решил, что они – наркокурьеры.

– Мартынов не ошибается, – перевел слова Вайса Томилин.

Два часа в рубке висела тишина, тревожимая лишь урчанием двигателя…

Когда Маша открыла глаза, она увидела вокруг себя темноту, а под головой подушку. Не обращая внимания на запахи, которые никак не могли появиться в ее ордынской квартире, она перевернулась на спину и положила руки на лицо.

Ей приснился ужасный сон. В ее квартиру ворвались двое, увезли – о боже! – на кладбище и разрыли Андрюшину могилу. Потом один из кошмарных гостей стоял над трупом, а она подошла к гробу и заглянула в лицо Андрея… Потом – суета, она ничего не помнит, и вдруг – совершенно отчетливо и ясно – лицо Андрея! Только уже не изувеченное смертью, а живое.

Если возможно такое, чтобы она проснулась не после его смерти, а до нее…

Отвлекшись от размышлений, она вдруг почувствовала, что кровать под ней движется, и движется ритмично, словно ездит на каких-то салазках.

И вдруг запахло машинным маслом, старым деревом и сыростью.

В недоумении Маша вскочила с постели и больно ударилась затылком о какой-то предмет.

«Боже мой, – подумала она, – где я?..»

Разобрав среди полной темноты очертания круглого оконца, она добралась до стены и прижала лоб к холодному стеклу.

На уровне ее груди колыхалась… вода. Она… плывет на каком-то судне…

На ощупь найдя ступени и поднявшись по ним наверх, ударившись еще три или четыре раза, она нащупала ручку двери и попробовала потянуть ее на себя. Не получилось и вытолкнуть дверь. И тогда она вернулась на постель, села и стала вспоминать.

И когда вспомнила, сердце ее забилось быстрее…

Глава 13

Зная Мартынова, Вайс мог смело утверждать, что после санкции Малькольма на отстрел русского консультанта и после неприятного инцидента, когда в гостинице двое из команды Вайса напали на Мартынова, последний мог уже сейчас перегрызть всех, кто находился на борту. Обид Мартынов не прощал, их помнил и сейчас был спокоен и лишь чуть встревожен навалившимися хлопотами лишь потому, что… действительно ничего не помнил. Даже если русский решился на игру, думал Вайс, все равно в его глазах горел бы неподдельный огонек ненависти. И этот огонек начальник службы безопасности «Хэммет Старс» узнал бы и насторожился. Однако русский выглядел странно. И появление на борту женщины, которой он всего неделю назад признавался в любви, и появление Вайса с его людьми воспринял равнодушно, невозмутимо…

События развивались столь стремительно, что присутствие на судне троих наркокурьеров Вайса не удивляло. Скорее забавляло. Что он меньше всего предполагал, направляясь в Россию, так это соседство со странными людьми, которые ходят по теплоходу, держа руки в карманах, и сверкают белками в темноте ночи.

А что делать? Устраивать перестрелку? Это просто стечение обстоятельств – успокаивал себя Вайс, глупость, и больше ничего. Соседям нужно до Томска – нет вопросов. Пусть идут. Но не до Томска. Томилин и Уилки уже в курсе и ждут сигнала. Лишние свидетели американских разборок на русской земле Вайсу ни к чему. Неизвестно, где и каким образом Мартынов наследил на ней за неделю, и не хватало еще, чтобы его, гражданина США, присовокупили и к этим событиям, да еще и к транспортировке наркотиков…

Кстати, почему Мартынов решил, что это наркокурьеры? Верить ему можно, но неплохо было бы и проверить…

– Спроси у них, что они везут, – приказал Вайс Уилки.

И через минуту получил ответ.

– Дословно переводить? – уточнил тот и, получив утвердительный кивок, бросил: – «Не суй рыло не в свои дела».

– Что такое «рыло»?

– Поросячья харя, – ответил Уилки.

– Что такое «харя»?

Ответить Уилки не успел.

Раздался грохот, заглушающий все звуки вокруг. Вайс с изумлением посмотрел в темноту, где громыхал металл, и тут же, не успев опереться, кувырком полетел вперед и едва не разбил голову о перегородку. Теплоход, движущийся на предельной скорости, вдруг тряхнуло, словно он налетел на мель, и нос, погрузившись на метр в воду, вынырнул, выбросив на палубу не менее сотни галлонов воды…

– Что такое? – взревел Вайс, вскакивая на ноги с пистолетом в руке, и тут же полетел назад, подчиняясь инерции качнувшегося вперед судна.

Через мгновение в просторной рубке теплохода сложилась та же ситуация, что и три часа назад, у пристани, – шестеро людей стояли друг напротив друга, разобравшись на тройки, и в руках от света приборной доски поблескивало оружие.

– Что такое? – прохрипел владелец бельма. – Капитан, ты забрел на красный бакен?

Вайс, взглянув на Мартынова, наконец-то овладевшего штурвалом, мог голову дать на заклание, что русский и сам не понимает, в чем дело.

– Якорь, – пробормотал, покусывая губы, Андрей. – Это якорь.

– Зачем ты его сбросил? – вскричал Вайс.

– Я его не сбрасывал.

Быстрый осмотр дал некоторые результаты. Теплоход стоял на месте. Его корма, развернувшись на сто восемьдесят градусов, беспомощно покачивалась на волнах. Остановка судна на скорости, видимо, производилась впервые, поэтому стальной лист носовой части выгнулся, как крышка консервной банки, и теперь представлял собой унылое зрелище.

Через полчаса движение возобновилось.

– Мартынов… – пробормотал Вайс, приблизившись к Андрею. – Я не знаю, что ты там задумал, но если опять что-нибудь случится, что-нибудь из того, что случаться не должно ни при каких обстоятельствах, например, борт вдруг отвалится или в небо взовьется воздушный шар с тобою в корзине… – Вайс склонил голову к плечу русского, – словом, я пристрелю девку…

– Стреляй, – разрешил Мартынов, еще не отошедший от толчка. – Но сначала выясни, жива ли она там…

За час, до того как случился этот разговор, в кабинет старшего следователя Ордынского РОВД Бабушкина вошел высокий мужчина лет около тридцати пяти и, поздоровавшись с хозяином, уселся на любезно предложенный стул.

Через четверть часа, то есть по окончании монолога следователя, начальник отдела РУБОПа по борьбе с бандитизмом молча стал лапать себя по карманам в поисках сигарет. Не найдя, смахнул со стола пачку Бабушкина и вытянул из нее сигарету.

– Это невозможно. Мартенсон мертв, – дважды рубанул он, и от следователя не ускользнуло, что майор зачем-то спрятал взгляд.

Бабушкин устало выбрался из-за стола и, распахнув полы пиджака, подошел к окну. Что он там высматривал, было не ясно, однако Метлицкий понял, что разговор предстоит долгий. Следователь, что очевидно, не из тех, кто с легкостью смахивает дела в ящик, едва ему намекнут на то, что они не подлежат расследованию. Он из тех, кто упрямо будет копать землю, если есть хотя бы один процент вероятности того, что под носом есть трюфель. Следующая фраза Бабушкина его в этом только убедила.

– Послушайте, – тихо, но упрямо произнес следователь, не отворачиваясь от окна, – я звонил вам не для того, чтобы получить эту информацию. И я, и вы теперь, выслушав меня, прекрасно понимаете, что Мартенсон жив. Мы говорим об одном человеке. Русском эмигранте, зачем-то вернувшемся на родину. По-видимому, он уже начудил здесь предостаточно, и у меня есть все основания полагать, что он начудит еще. Если вы не считаете возможным быть со мной откровенным, я просто сообщу в ГУВД области, и тогда, если Мартенсон всплывет в окружении каких-либо происшествий, беды вам не миновать. А происшествия, надо полагать, будут не из разряда нарушений правил дорожного движения. Я, конечно, могу добраться до истины сам, но если случится непоправимое, я вынужден буду сообщить вашу фамилию как фамилию человека, пожелавшего воспрепятствовать установлению истины и задержанию опасного преступника. Если вам угодно общаться со мной в таком формате, то, пожалуйста, возвращайтесь в Новосибирск…

Около минуты Метлицкий молчал и изучал тлеющий сигаретный окурок. Потом решительно вмял его в пепельницу и кивнул на стул, точно зная, что в оконном стекле Бабушкин видит каждое его движение.

– Садись. Вот уж не думал, что когда-нибудь снова придется к этому возвращаться… – И через полчаса, выкурив дневную норму, Метлицкий, устало откинувшись на спинку стула, закончил: – Такие дела, Бабушкин. Напрасно ты забрал у него паспорт и деньги. Сейчас он уже нашел, верно, новые документы, и это невероятно затруднит его розыск. И было бы лучше, если бы ты сам ко мне приехал. Сейчас придется ворошить все паспортные столы в области, чтобы узнать, куда поступила для нового паспорта фотокарточка Андрея Петровича Мартынова.

– Никаких проблем, – ухмыльнулся Бабушкин. – Мне собраться – только подпоясаться.

Через час, стреляя мышкой по фотокарточкам, появляющимся на экране монитора, Метлицкий и ордынский следователь будут искать знакомое лицо в базе данных отдела паспортно-визовой службы области. Однако еще до того момента, как оба они, дрогнув сердцем, укажут на экран, где будет красоваться фото и данные под ним: «Громов Андрей Алексеевич», случится одна забавная история.

В кабинете раздастся телефонный звонок, и дежурный по управлению, весьма довольный тем, что хоть одно должностное лицо находится в столь поздний час на рабочем месте, сообщит:

– Роман, тут мне каждые полчаса какой-то шкет названивает, да я понять ничего не могу. Какие-то дяди, какие-то теплоходы… На психа вроде бы не похож, психи в его возрасте не о теплоходах, а о заминированных школах рассказывают. Да и час такой, что до ближайшей контрольной по математике далековато…

– Сейчас спущусь, – пообещал Метлицкий и, оставив Бабушкина наедине с компьютером, сошел по лестнице в дежурную часть.

– Послушай разговоры, – и дежурный, отмотав на резервном магнитофоне десяток метров пленки, включил воспроизведение.

«…– Дядя милиционер, я звоню с пристани в Шарапе. Какие-то козлы затолкали дядю Андрея на теплоход и собираются отплывать.

– Тебя как зовут, мальчик?

После длительной тишины снова слышится вопрос дежурного:

– Мальчик, ты тормоз?

– Меня зовут Костя.

– Хорошо, Костя, кто такой дядя Андрей?

– Я не тормоз.

– Мы это уже выяснили. Кто такой дядя Андрей и зачем его козлы затолкали на теплоход?

– Ты почему такой тупой, ментяра? Я тебе говорю – козлы с оружием пришли и затолкали дядю Андрея на теплоход. Вам нужно срочно ехать в Шарап и накрывать всю эту шайку, а вместо этого ты мне задания задаешь!»

Через двадцать четыре минуты:

«…– Дядя милиционер, это опять я, Костя. Я на теплоходе.

– Молодец, Костя.

– Где подкрепление?

– Костя, давай я угадаю. У тебя родители уехали в город, бабушка спит, а тебе не спится? У тебя под одеялом, кроме телефона, есть еще деревянное ружье и фонарик… верно?

– Дядя, давай я теперь угадаю. У тебя в голове, кроме ваты, нет ничего совершенно. У меня садится трубка, и, если ты не дашь команду катерам брать на абордаж наш теплоход, скоро тебе, подполковнику, присвоят очередное звание – майор».

Через двадцать семь минут:

«…– ГУВД, дежурная часть, помощник дежурного Савельев.

– Дай-ка мне дядю.

– Какого дядю?

– С которым я полчаса назад разговаривал.

– Товарищ подполковник, ваш племянник звонит…

– Костя, это ты? – дежурный.

– Это я. Я тут их немного задержал, якорь скинул. Но если…

– Мы уже обсудили это. Костя, катера идут. Я только хотел кое-что выяснить… Костя, а о чем козлы разговаривают?

– А о чем козлы могут разговаривать? Говорят – в Томск нужно идти. И еще болтают что-то не по-нашему.

– По-чеченски?

– Не, как черные базарят, я знаю. Они на другом языке говорят. Я его в школе учил, но как называется, не помню.

– Понятно… Костя, а куда теплоход движется?

– К Новосибирску. Я так думаю, что уже подошел. Дядя, в трюме холодно, и трубке моей кранты…»

Метлицкий почесал пальцем висок и ткнул пальцем в магнитофон.

– Номерок списал?

– Да, – кивнул дежурный. – Принадлежит Громову Андрею Алексеевичу. Я пробил – не судим, не значится, не ищется. Зарегистрирован в областном поселке Шарап. Если хочешь, я тебе его по всем линиям прочешу.

– Испугал пацан? – хохотнул Метлицкий. – Прочеши, родной, прочеши…

Поднявшись наверх, он через пять минут не выдержит и вместе с Бабушкиным ткнет пальцем в экран:

– Вот он!..

Под фото Мартынова будет значиться: «Громов Андрей Алексеевич».

Глава 14

Уилки нехотя подошел к двери и глухо прикрикнул:

– Хватит долбиться, шалава! Сиди смирно и не трепыхай крылами!

– Позови вашего главного! – сорвав голос, крикнула Маша. – Ступай быстрее, урод!

Мысли в ее голове метались, как чайки, и искали выхода. Она поверить не могла, что видела живого Андрея, и теперь не было силы, которая могла бы ее остановить. Рубка находилась в двух шагах от лестницы, ведущей из каюты на палубу, и вряд ли те, кто находился в рубке, а значит, и Мартынов, могли не слышать ее стука. Слышал и Андрей – она была уверена в этом, но он не шел, а это могло означать только одно – он не мог этого сделать. Значит, нужно ему помочь.

Томсон не выдержал. Шагнув из рубки к дверям, он сорвал с нее щеколду, просунул руку в темноту и наугад схватил Машу за волосы. Обезумев от боли и унижения, она быстро поднялась и тут же получила удар по лицу. В глазах ее вспыхнул оранжевый свет и тут же сменился фиолетовой занавесью. Но не успела она даже открыть глаз, как следующий удар свалил ее с ног.

Неужели он этого не видит? Или не хочет видеть?

И вдруг она услышала… да, это был его голос, и он говорил:

– Эй, ты, полегче! Спятил, что ли? Это же девчонка!..

Что-то неописуемое охватило Машу, и она, превозмогая боль, уселась на палубе и уставилась на Мартынова изумленным взглядом. Если он играл, то сейчас должен был, стиснув зубы продолжать не замечать избиения. Значит, так нужно… Для них обоих.

Но он видел, как над нею изгаляются, и только лишь осадил мерзавца! Просто осадил словом! Что это за игра, она не понимала…

И следующий удар пришелся ей по щеке. От мощной пощечины она на мгновение потеряла сознание и, когда пришла в себя, поняла, что лежит лицом вниз на палубе, от которой пахло сырым деревом и рыбой…

– Ты, кажется, не расслышал меня? – снова услышала она угрожающий голос такого близкого, но такого непонятного сейчас человека. – Я же сказал тебе не трогать ее?

Палуба хрустнула, обозначая чей-то шаг.

– Ты кто такой… сука… чтобы мне говорить? – раздался в ответ голос того, кого уже сутки на ее памяти именовали Томсоном. – Фраер расписной, с куполами на грудях, которому не хватило место в России… Чего ты, авторитет, рванул в Штаты? Чтобы и там оказаться крысой?

– Stop!.. – раздалось над ее головой, и сразу после этого раздался короткий резкий звук. С таким звуком разваливается под ножом переспелый арбуз.

Подняв взгляд, Маша в свете габаритных огней судна и фонаря на мачте увидела, как мимо нее в сторону борта стремительно заваливается, как на канаты ринга, чье-то тело.

Но просто так упасть на борт и скатиться на палубу телу было не суждено. Что-то огромное, напоминающее тень от гигантского коршуна, взметнулось над ним, и звук повторился.

Маша даже не успела прикрыть ресницы – густая горячая струя крови ударила ее в лицо и заставила отшатнуться…

– Martenson!.. – взревел тот же голос, и Маша услышала клацанье затвора над головой. Если это сон, то он был по-прежнему ужасен.

Ей наконец-то удалось отползти в сторону и как следует разглядеть картину на палубе.

Томсон, тот самый спутник американца Вайса, о котором она не раз слышала от Андрея, лежал с подогнутыми ногами у левого борта. Голова его была неестественно запрокинута набок, отчего казалось – еще пара качков судна – и она отвалится совсем и начнет кататься, ударяясь то о мачту, то о входные дверцы, ведущие в трюм…

Рядом с ним, чуть отступив назад и держа руки на уровне груди, стоял Андрей. Сзади, упирая ему ствол пистолета в затылок, расположился Вайс. Чуть поодаль – Уилки, сторожащий каждое движение троицы с сумками. Нелепая была картина. Лунный свет и фонари палубы освещали происходящее, отчего она казалась еще зловещей.

– Убери пистолет, Вайс, – перевела Маша слова Андрея. «Если «gan» – это пистолет, то так оно и было», – подумала Маша. – Иначе я тебя уделаю.

– Брось дурить, Эндрю, – миролюбиво бросил Вайс и убрал оружие за пояс. – И перестань бить моих людей.

– Ты знаешь мои правила, – опустив руки, Мартынов посмотрел на Машу совершенно чужим взглядом, от которого по спине ее пробежали мурашки. – Не стрелять в копов, не бить женщин и не красть цветы с могил. Это значит, что я не позволю делать это и другому.

– Думается, ты обиделся на Томсона не потому, что тот ударил женщину. Кажется, тебя задело другое, – похлопав успокоившегося Мартынова по спине, Вайс заговорил уже деловито и размеренно: – Послушай, Эндрю, все, что хочет мистер Малькольм, – это знать, где его деньги. Ты сообщил ему, что нашел наследника. И сказал, что Марсельский банк приостановил течение срока действия договора. Это должно было означать, что семь миллионов долларов поступили на счета «Хэммет Старс». Но вдруг выясняется, что счета организации не обогатились и на цент. А это, в свою очередь, означает, что банк Марселя перечисление не произвел. Это очень странно, но управляющий заявляет, что ты предоставил отпечатки пальцев Малькова-младшего, но не предоставил тест «В». Артур отказался мазать губы ваксой?

– Я бы рад вспомнить это, но не могу, – бросил Мартынов, роясь в карманах. Найдя платок, он вынул его и протянул Маше. – Но меня смущает другое. Почему это вдруг я решил не предоставлять банку тест «В», Вайс?

– Господи, Андрюша!.. – вскричала Маша, уже отчаявшись что-то понимать. – Да он же послал в гостиницу двоих людей, чтобы те тебя убили!.. Ты расправился с ними, и только поэтому нам удалось бежать! Они хотели прикончить тебя и завладеть дактокартой Малькова, но ее у тебя тогда не было!

– Что она сказала?! – с яростью, видя, как зашевелилась троица у борта, рявкнул в сторону Уилки Вайс.

«Господи, – повторила Маша в немом отчаянии, – неужели он ничего не помнит?!»

После короткого диалога с Уилки для Вайса стало ясно главное. Скоро эта русская девка должна проклясть себя за свой язык. Так вот, оказывается, кто знает и помнит все лучше, чем Мартынов…

«Я не знаю, кто она, – стремительно размышлял Мартынов, стараясь выглядеть равнодушным, – но она только что подписала себе приговор. Если нас с ней и связывало дело, то до этого момента она была просто лишним грузом на теплоходе. Сейчас она – объект пристального внимания Вайса. Черт возьми… Этот серебристый чемоданчик… куда она его понесла тогда, с вокзала?..»

Его взгляд скользил по безупречной фигуре женщины, по овалу ее лица и роскошным волосам. Не будь он уверен в том, что не влюблен в эту женщину, он мог бы предположить, что их связывало что-то большее, чем дело. Но откуда она взялась в этом деле?

Мартынов отдал бы сейчас все, что имеет, лишь бы вспомнить те девять дней своей жизни.

Показавшиеся огни свидетельствовали о том, что теплоход приближается к мегаполису.

– Сейчас мы дважды войдем в шлюзы и дважды из них выйдем, – глухо сказал Мартынов, возвращаясь к рубке. – Потом будет город с двух сторон, а после – река, которая понесет нас к месту соединения с Томью. – Перейдя с русского на английский, он добавил: – Вайс, я хочу знать, что вы намерены делать с тремя этими неудачниками.

– Кажется, твои правила не включают отказ от стрельбы по наркокурьерам… Впрочем, если ты в состоянии убедить их сойти на берег, я с удовольствием сделаю то же самое. В более идиотском положении я не оказывался ни разу. Однако мне кажется, что предложение покинуть катер они воспримут с некоторым неудовольствием… – Вайс высунул голову из рубки и плюнул через борт. – Эндрю, если бы не опаска потерять двоих помощников, я бы уже давно дал команду стрелять. Маразм какой-то… Вместо того чтобы возвращать тебе память, я совершаю круиз по реке, которая немногим грязнее Гудзона.

Мартынов помолчал. Вайс прав. Трое спутников действительно никак не вписывались в канву их общего дела…

– Невероятно, – зловеще пробормотал Адмирал, обращаясь к двоим подельникам. – Это просто немыслимо… Тремя минутами раньше взойди на борт, и мы бы не видели этих рож. Вместо того чтобы спокойно ждать Томской пристани, мы совершаем увлекательное путешествие по Оби в компании сумасшедших, разговаривающих друг с другом на двух языках. Это разве не маразм?.. Я бы заплатил кому-нибудь, наверное, тысячу, если бы только он убедил эту троицу сойти на берег вместе с истеричкой.

– Послушайте, – громко сказал Мартынов, разворачиваясь и прижимая спиной штурвал, – я думаю, нам нужно прийти к общему знаменателю. И пусть тот, кого мистер Вайс именует Уилки, переводит дословно и быстро. Нахождение на моем судне семерых людей, которые могли здесь оказаться лишь по недоразумению, наталкивает меня на мысль о том, что это путешествие может плохо закончиться. Если бы я был уверен в том, что вижу перед собой уличных отморозков, которых по иронии столкнула судьба, то уже давно прыгнул за борт, предоставив возможность разбираться им друг с другом. Но ситуация другого порядка. Во-первых, задет мой интерес. Во-вторых, с одной стороны, я вижу готовых на все троих мужиков, таскающих по палубе сумки, и я подозреваю, что в них не сахарная вата. С другой – троих искушенных следопытов из-за океана. В некоторой степени они схожи со мной, и только их страсть разгрызать кости и вытирать кровь о штаны не позволяет мне назвать их своими коллегами. Так вот… – Мартынов замолчал и провел по лицам взглядом, стараясь достичь максимального понимания. – Нам нужно разойтись. Выход я вижу только один. Сейчас я, как капитан и штурман в одном лице, пройду шлюзы. После этого мы впятером – мистер Вайс, женщина, двое их друзей и я сойдем на берег. Теплоход я отдаю вам, Адмирал. Плывите на нем, на хрен, куда хотите. Хоть в Южную Африку. Если кто-то хочет возразить против такого плана, пусть меня убедит. Я хочу узнать, чем жизнь хуже смерти.

– У нас нет опыта вождения теплохода, – подумав, сказал владелец бельма.

– Сейчас самое время учиться, – прохрипел Мартынов. – Есть веское обоснование моего предложения. Через час или два после шлюзования эти трое перережут вас, как баранов. Им в Томск не нужно. Или вам придется делать то же самое, но сейчас, потому что я вас предупредил. Вам в Томск – нужно. В любом случае я успею спрыгнуть за борт, а вот вы со своими сумками – нет. И зэчара-пидор, который никак не может очухаться, – тоже нет. И мистер Вайс в силу своей неповоротливости, нет. Вам будет не до меня, вы будете стрелять друг в друга. Получается, что путешествие закончится короткой перестрелкой и трупами. Что среди этого сброда делает девушка, я понятия не имею. А потому успею столкнуть ее перед собой в воду. Приглянулась… Так что решайте.

Плеск волн по бортам был ему ответом, но на другое Мартынов и не рассчитывал. Возникшая пауза должна была стать кольцом, выдернутым из запала гранаты. И теперь она, виртуальная граната, находилась в двух стиснутых кулаках. И никто не мог поручиться за то, что, разожмись один, второй удержит тяжесть.

Напряжение росло, и Андрей, посмотрев на бельмо, повторил:

– Мы – сходим. Так будет лучше для нас всех. Штурвал крутится, как руль, очень похоже на управление машиной. Держитесь белых бакенов, с судами расходитесь левым бортом. Здесь не нужно высшего образования, особенно если учесть, что этот участок не контролируется водной милицией. В любом случае у вас есть вторая лодка, чтобы тоже покинуть судно. Но лучше уж вам сделать это через несколько часов.

– Нам нужно подумать, – сказал Адмирал.

– Думать некогда. Начинаются шлюзы…

Глава 15

Город блистал огнями с двух сторон. Спуская лодку на воду, Мартынов лихорадочно думал о том, что может случиться через час, через два. Как бы то ни было, он сделал главное – стрельбы уже не будет. А это шанс уцелеть. Посматривая на девушку, спускающуюся на шаткое дно видавшей виды лодки, он подумал еще и о том, какую роль может играть она в этом деле. Видимо, их связывали какие-то отношения, потому что просто так тащить на борт стороннего человека Вайс ни за что не решился бы.

– Черт возьми, – пробормотал только что помянутый начальник спецслужбы Малькольма, – я забыл на борту кейс!

Мартынов стремительно развернулся к Вайсу:

– Кажется, мы договорились…

– Это уже не корабль, Мартенсон, – тихо проговорил тот. – Здесь командую я. Не суетитесь, зачем это нужно вам ивашей женщине?

«Моей женщине?» – подумал Мартынов, наблюдая, как Уилки машет рукой наркокурьерам, призывая их поймать веревочный конец.

– Вы будете гореть в аду, Вайс, – прошептал Мартынов.

– В этом нет никаких сомнений, – равнодушно и сразу ответил посланец Малькольма. – Но и вам, кажется, райские кущи не гарантированы. Так что в ад мы отправимся вместе.

– Я там уже был и видел табличку: «Свободных мест нет». Однако, перед тем как уйти, я заметил один пустой котел, на котором виднелась бирка: «Вайс».

В тишине ночи раздались сначала три хлопка, потом еще четыре и после – один. Через пять секунд раздалось восемь хлопков сразу.

Удерживаясь за борта лодки, в которую спустился Уилки, Мартынов сплюнул за борт и что-то прошептал. Но что именно – не слышала даже Маша, сидящая в полуметре от него.

Томсон-Томилин окончательно пришел в себя, и первая фраза, вылетевшая из его пересохшего рта, была: «Я прикончу тебя, сука». Обращалось это, конечно, к Мартынову.

– Что сейчас произошло? – обращаясь к нему, пролепетала Маша.

– Они только что убили троих людей, – ответил Мартынов.

Качающееся на тихой воде судно еще долго находилось вне поля зрения случайных людей. Даже когда рассвет спустился на реку и по воде поползла дымка, уткнувшийся кормой теплоход привлекал выбравшихся на Обь рыбаков только по той причине, что волны плескались о борт развалюхи и явно мешали думать между поклевками о высоком.

А потом теплоход приковал интерес всех сразу и как-то быстро. Едва к нему причалил катер водной милиции с четырьмя сотрудниками на борту. Двое из них – один высокий, возраст которого явно не превышал сорока, перекинул свое могучее тело через леер и быстро пересек палубу, оказавшись в рубке. Второй, лет под пятьдесят, поспевал за ним как мог и вскоре тоже оказался в центре управления судном. Через минуту оба вышли, и один из рыбаков услышал сквозь легкие порывы поднимающегося ветра:

– Три трупа… следователя прокуратуры и оперативную группу…

Закончив разговор по телефону, Метлицкий растер ладонью лоб и бросил:

– Не верю.

– Вы, кажется, становитесь адвокатом дьявола, майор, – заметил Бабушкин, которого не меньше рубоповца впечатлили трупы в рубке. – Судно подходит под описание, на палубе – три тела. Об этом количестве принудивших Мартынова зайти на борт и говорил мальчишка. Я его, кстати, здесь не наблюдаю. Вы осмотрели трюм?

– Осмотрел. Пусто, – прострелив взглядом оба борта теплохода, Метлицкий вынул сигареты. – Посмотрите, Бабушкин, – по обе стороны болтаются концы со спусковых устройств. Не много ли посудин для одной задницы Мартынова?

– Неизвестные взяли его на борту внезапно, он мог и не поднять на теплоход вторую лодку. Веревки болтались всю дорогу. Но где мальчишка?

– Я не знаю, – просипел Метлицкий. – В трюме пусто. Ни вещей, ни припасов. Такое впечатление, что Мартынова брала в заложники не спецбригада, продумавшая каждый свой шаг, а беглые из следственного изолятора.

– Бросьте, майор! – покривился Бабушкин. – В заложники… Не окошмаривайте ситуацию. Малыш мог не понять существа происходящего. На Мартынова вышла какая-то бригада, и он по дороге расстрелял их всех и теперь находится в городе!

– Интересно, говорили они при жизни на английском?

– Что вы сказали?

– Ничего, это я так, вслух думаю.

– Не надо думать, товарищ Метлицкий! – вскипел следователь. – Нужно объявлять розыск по вашей линии.

– Я не был бы столь активным на вашем месте, – огрызнулся Метлицкий. – Я с вами, вообще, разговариваю только потому, что уважаю старость. Не пройдет и часа, как вы убудете отсюда по известным вам причинам – делом займется прокуратура. Лучше готовьтесь к передаче им материала по похищению Макаровой. И вообще… Показания опоенного маслом риелтора об избиении и похищении Макаровой, а также воскресение Мартынова – этого как-то маловато для такой бурной деятельности, которую вы проявляете.

Бабушкин улыбнулся и тоже полез рукой за сигаретами. Выстроенный план рушился на его глазах. Невероятно смешно и горько было ощущать себя возвращающимся из Новосибирска несолоно хлебавши по той простой причине, что за дело теперь берется прокуратура.

Бабушкин изначально не строил иллюзий. Ни одно громкое дело не может быть расследовано следователем районного отдела милиции только по той причине, что следователь этот действительно лишен возможности заниматься крупными делами. «Расти нужно было в свое время», – подумал Бабушкин и попробовал подойти к Метлицкому с другой стороны.

– Майор, а как вы будете чувствовать себя?

– В каком смысле? – не понял Метлицкий.

– Мы с вами провели работу, которой позавидует следователь Генпрокуратуры. Уж слишком все удачно складывалось – и моя догадка, и ваши рассуждения, и фото в базе данных… А сейчас придется все отдать и разъехаться по сторонам, словно ничего этого и не было – ни бессонной ночи, ни нашего желания что-то изменить. Как вы себя чувствовать будете? Я – отвратительно. Гадко.

Метлицкий вынужден был признать, что слова скорого пенсионера не лишены здравого смысла.

– Вот я и думаю…

– Вы берете отпуск за свой счет, я – на больничный, – иронично улыбаясь, заговорил вместо Бабушкина майор РУБОПа. – Прокурорскому сдаем материал, а сами – дверцей – хлоп! – по коробке – черный дым! – и вперед него на поиски Мартынова?

– Удивительно, – без улыбки констатировал Бабушкин и снял очки. – У меня объяснить лучше вряд ли получилось бы…

Метлицкий враз посуровел.

– Ну, ты брось это, старик.

– А что, малыш, кишка тонка? Неужели не хочется разобраться в этом деле, а?.. Знаете что, Метлицкий… Будьте-ка добры ориентировать все райотделы Новосибирска по приметам Мартынова-Громова. И мальчика. Зовут Костя. Одиннадцать лет. Последний, кстати, говорил о «козлах с оружием». Козлов в рубке я вижу, а вот оружия, как ни стараюсь, найти не могу. Это означает, что наш общий знакомый в данный момент находится где-то в городе, вооруженный, как пират перед абордажем. Выполняйте.

Метлицкому захотелось подойти к Бабушкину и ткнуть пальцем в грудь. Куча брызг была бы ему хорошим утешением. Однако вместо этого он снова вынул из кармана телефон и начал работать.

Выбросив за борт окурок, следователь тоже подумал о том, что имеет трубку. И первое, что он сделал, когда соединился с информационным центром Главного управления исполнения наказаний, – это попросил оператора:

– Подготовьте мне, пожалуйста, ответ на один вопрос. Звучит он так: кто является связями Мартынова в Новосибирской области по отбытию наказания в колониях. Письменный запрос я подошлю вечером.

Через полчаса, уже в машине, следующей в УБОП, он получил ответ. В городе Новосибирске проживал только один человек, находившийся вместе с Мартыновым в лагере во время отбытия им последнего срока. Им значился некто Семен Борисович Холод. Это было неудивительно, поскольку характеризовало Мартынова как человека весьма замкнутого, осторожного в связях. Поразило другое. Едва услышав знакомое имя, Метлицкий сбросил скорость и глухо пробормотал:

– Хорошая связь…

– Что вы сказали? – не понял Бабушкин, пряча трубку в карман.

– Я сказал – хорошая связь на воле у Мартынова, – сказано это было таким тоном, что при других обстоятельствах следователь обязательно подумал бы, что Мартынов и Метлицкий – давние друзья и сейчас выясняется, что один старый друг кое-что утаил от второго. – Сема Холод – городской авторитет. Вор старых кровей. Я знаю, где он живет, не суетитесь, Бабушкин, я вас умоляю…

Через час, в полном ступоре разглядывая в доме на обкомовских дачах трупы Холода, двоих его охранников и сторожа, Метлицкий разъярился:

– Этого не может быть! Мартынов не тот человек, чтобы стрелять в вора!.. Это ерунда самая настоящая!

– Не нужно рисовать ореол порядочности за спинами матерых уголовников, – сухо проронил Бабушкин, окончательно уверившись в том, что это даже более крупное дело, чем он рассчитывал. Убийство городского положенца – не кража велосипеда из сарая в Ордынске. И сейчас его мысли были заняты только тем, как сформулировать текст постановления, чтобы дело по факту убийства Холода и его людей было присоединено к делу об избиении риелтора и похищении Макаровой.

– Послушайте, не ведите себя как недоумок, – Метлицкий посерел лицом и сейчас был похож на сорвавшегося с цепи кобеля. – Я не причисляю уголовников к лику святых! Но вам должны быть известны некоторые тонкости нашей работы, на которых строится сыск и следствие!

– Что это вы имеете в виду? – уточнил Бабушкин, прекрасно понимая, что майор имеет в виду, однако сознательно глупя до последнего и изображая праведника, точно зная при этом, что это единственное условие присоединения одних дел к другим при отсутствии более веских оснований.

Метлицкий склонил голову набок и внимательно посмотрел на ордынского следака. Так он стал еще больше похож на пса. Рассердившегося и готового в бою.

– Ты просто делаешь вид, что дурак, или у тебя на самом деле не все дома? Мартынов – уголовник с понятиями и с серьезным стажем по серьезным делам.

– С чего вы взяли, что он с понятиями? – Бабушкин понял, что игру в подкидного дурака выигрывает. И сейчас слюнявил карандаш, поглядывая на майора поверх покосившихся очков.

– Если он в свое время на зоне ходил в корешах у положенца и ел с ворами, может ли это значить, что он «мужик» или сявка позорная?! Для него не то что выстрелить в «законника», но и плюнуть в его сторону все равно что сжечь церковь! А здесь я вижу изувеченный пытками труп городского криминального авторитета, коронованного воровским сходняком в Сочи еще в восемьдесят шестом году! И какой-то поселковый следачок-пенсионер, всю жизнь расследовавший дела о кражах овощей с огорода, заявляет мне, что это дело рук…

Метлицкий оборвался на полуслове и внимательно посмотрел на Бабушкина.

– Ах, вот оно что… «Дембельский аккорд» взять решил? Ну, так я тебе подмочу план мероприятий по яркому увольнению! – шагнув к трупу Холода, Метлицкий почти рухнул перед ним на колени. Положил руку на залитую кровью грудь вора и провел по ней ладонью, слегка прикасаясь. – Иди сюда, сыщик… Работал когда-нибудь с трупами? Можешь не отвечать. Я не силен в оценке времени вытягивания моркови из грядки, но десять лет общаюсь с бренными телами. Видишь – кровь не размазывается? Она засохла, Бабушкин. Это означает, что убийство совершено не ранее четырех часов назад. А теперь смотри сюда! – и Метлицкий, оголив ногу Холода, сильно прижал пальцы к его голени и отпустил. – Знакомая процедура? Опять можешь не отвечать. Я за тебя скажу. Смерть Холода наступила между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи. Сейчас приедет эксперт и подтвердит мои слова. А когда мальчик Костя сообщал о «козлах»? В пять с минутами. Не клеится, Бабушкин.

– Почему вы меня постоянно на «ты» именуете? – спокойно возмутился следователь. – Нет, вы определенно адвокатствуете. Надо узнать, зачем вам это нужно… Ваш расклад с трупными пятнами при помощи пульпации можно выбросить на помойку, Метлицкий. Давайте прекратим странные распри и займемся общим делом, майор. Я сделаю такой шаг первым и заверяю, что решительно согласен с раскладом по времени. Смерть Холода наступила между одиннадцатью и двенадцатью, и спорить с вами я не вижу оснований. Мальчик звонил в пять часов девять минут – и против этого также нечего возразить. Вы все правильно рассчитали. Итак, я сделал первый шаг к дружбе, – Бабушкин решительно поправил очки и поджал губы. – Но и вы уж тогда, будьте любезны, пойти мне навстречу. Сколько времени нужно, чтобы прикончить Холода и вернуться в Шарап? Пятьдесят минут на хорошей машине, не сильно превышая скорость! Таким образом, Мартынов имел возможность дважды съездить в Новосибирск и вернуться обратно для того, чтобы быть заведенным на свое судно какими-то «козлами».

Метлицкий шумно выдохнул воздух и стал мерить шагами кабинет. Покой он нашел у окна, но это был покой физический. В душе его клокотала лава, она мешала сосредоточиться и начать правильно рассуждать. Он знал Мартынова и готов был поклясться, что знал его хорошо. Бывают обстоятельства, в которых нутро человека выворачивается сразу, и суть его, добрая или непорядочная, становится откровением для всех. Он видел Мартынова в деле, он не сомневался в его принципах. Этот человек мог потерять память, но не разум. Если же склоняться на сторону рассуждений ордынского следователя, то выходило, что вернувшийся на родину эмигрант спятил или сорвался с цепи, что, впрочем, одно и то же.

– Немыслимо все это…

– Что вы сказали?

– Вы определенно не слышите, Бабушкин. Следствие старческого увядания. Что-то у вас рано началось… Но все симптомы, к сожалению, налицо. Ладно, черт с вами… – Метлицкий растер лицо руками, справедливо рассудив, что приказ о подчинении себя Бабушкину подписывал не он, а значит, и спрашивать будут не с него. – Чем мы займемся сейчас?

– Все зависит от того, как быстро вы вспомните, где в последний раз попрощались с Мартыновым, – не задумываясь, сказал Бабушкин и снял ненужные очки.

«Это не marasmus senilis, – мысленно добавил он к своему ответу Метлицкому, – это опыт, майор. Иначе с этим молодым поколением и старательным, но недалеким руководством никак нельзя. Вы меня сообща совсем без пенсии оставите…»

Глава 16

Мартынов следил за событиями, стараясь в них не вмешиваться. Понимая, что под тремя стволами людей, готовых на все ради выполнения задания великого босса Малькольма, его ум и умение выживать совершенно бесполезны. Он спокойно следовал указаниям Вайса и, так же как и женщина, молчал. Что он мог придумать… На берегу Вайс отправил одного из своих людей, Томсона, кажется, за машиной, и они сидели в здании речного вокзала на деревянных сиденьях. Закричать «на помощь»? Или подозвать сотрудника милиции? Даже если бы этот сотрудник не был убит, он был бы покалечен. А если милиционеров окажется больше, то люди Вайса и сам Вайс отойдут в тень и будут следить за происходящим… А Мартынова повяжут и предъявят катер с тремя трупами на борту. Следствие и выяснение правды – это уже вопрос второй. Главное, что он несколько месяцев, а то и год будет за решеткой. Так лучше здесь, на воле, ждать возвращения памяти. Вне стен тюрьмы всегда есть шанс сработать по своему плану, не ориентируясь ни на режим, ни на привычки «дубаков», ни на помощь сокамерников.

Томсон пригнал джип, это был уже второй джип за сутки, из чего следовало догадываться, что командировочные, выданные бригаде Вайса, велики и Малькольм надеется только на благоприятный исход дела.

Андрей удивился не тому, что они прибыли в гостиницу, а тому, что администратор улыбнулся ему и кивнул как старому знакомому. Бросив взгляд по сторонам, Мартынов понял, что этого дружеского жеста ни Вайс, ни люди его, поглощенные больше наблюдением за событиями в холле, не заметили. Отметив для себя факт знакомства с администратором как некий положительный момент, Мартынов проследовал на третий этаж, шествуя между девушкой и Уилки, который замыкал эту очень странную колонну.

Номер был просторен и прохладен. Андрей добрел до окна, рассмотрел площадь, раскинувшуюся перед ним, обернулся…

И почувствовал в голове невероятную тяжесть. В глазах вспыхнуло пламя, и последнее, что запечатлело его сознание, был крик женщины, оборванный обмороком, и саднящая, тошнотворная боль в затылке.

– Живой?

– А что ему сделается? Пять лет на профессиональном ринге, а перед этим пятнадцать – на любительском.

Пламени уже не было, была тошнота и привкус меди на губах. Разлепив веки, Мартынов стал свидетелем странной картины. Он сидел на гостиничном стуле, прихваченный скотчем вдоль ножек и подлокотников. В таком же положении напротив сидела женщина. Рот ее тоже был заклеен, видимо, Вайсу не пришелся по душе ее голос. Глаза женщины были полны слез, и в них царил ужас.

– Что за шутки, Вайс? – прожевал губами Мартынов. Его английский при этом был не совсем хорош, но так же, наверное, звучал бы и русский. Поведя налитыми кровью глазами, он прохрипел: – Ты что, обалдел? Развяжи меня немедленно…

– Прошу прощения, Мартенсон, что пришлось прибегнуть к такому варварскому способу, но я не представляю, как бы пришлось вас уговорить сесть и дать привязать себя, – объяснил его давний знакомый по «Хэммет Старс». – Томсон, конечно, переусердствовал, но, согласитесь, у него есть основания злиться на вас.

Мартынов осмотрел комнату. Уилки и Томсон сидели на стульях в четырехместном номере, явно предназначенном для спортивных команд или дальнобойщиков… Четыре кровати, столько же стульев и тумбочек, цветной телевизор и стол, который сейчас располагался между ним и женщиной. Застиранные занавески, потертые карнизы и выцветшие обои также не радовали глаз и оптимизма не внушали. В таком помещении не хотелось даже умирать.

– Я так понимаю, – проговорил, облизав губы, Мартынов, – меня ждет горькая участь. Иглы под ногти, дыба, перебивание суставов – я правильно мыслю? Я должен вспомнить номер счета, куда перевел деньги, а также подробности расчетов с Мальковым-младшим… Если я не вспомню, то пожалею, что родился на свет. Ну что же, раз выбор невелик, приступайте… Может, вы и правы. Я где-то читал, что когда человек теряет память вследствие удара или стресса, то для возврата оной нужно проделать с ним то же самое. Вайс, я очень хочу вспомнить все. А потому давай не медли. Дай команду этому пидору начинать, – Мартынов кивнул на Томсона. – У него, наверное, дерьмо в душе кипит. Пидор, он и есть пидор. «Петух» – по-нашему, по-тюремному. Знаешь, что такое «петух», Вайс? Это человек, которого трахнули на зоне или в СИЗО сокамерники за несовместимые с блатным миром поступки. Например…

– Заткнись, сука! – взревел, вскакивая и выдергивая из-за пояса пистолет, Томилин.

– Сидеть, – осадил его жестом Вайс, который по-новому начал понимать значение английского coock.

– Например, – невозмутимо продолжал Мартынов, – за связь с администрацией, с копами то есть. Это чмо передавало информацию обо всех событиях, происходящих в бараке. Или же заехал на зону с проклятой статьей – мать убил или ребенка изнасиловал. Попроси его снять штаны и пройтись по номеру. Мы попросим женщину отвернуться, а сами полюбуемся. Я тебе голову на отсечение даю, что у него на заднице татуировка в виде двух чертей с лопатами. Когда он ходит, черти ему лопатами в задницу уголь забрасывают. Давай, Вайс, приколись…

Шагнув к Мартынову, Томилин изо всех сил ударил его рукой по лицу. Опытный боец Мартенсон, чуть качнувшись назад, принял удар, но это был уже не удар, а шлепок. Но для рассечения брови этого оказалось вполне достаточно.

Рассмеявшись, Мартынов крутнул головой, и по комнате веером разлетелся алый бисер.

– У тебя чудная компания, Вайс. Педераст и молчун, в глазах которого светится образование в три класса и даунизм. И этой дружине Малькольм поручил дело ценою в десять миллионов?

Убрав наконец взгляд с Томилина, Вайс зашел за спину женщине и положил ей руки на плечи. От этого прикосновения она обмерла, и Мартынов увидел, как расширились ее зрачки.

– Мартенсон, Мартенсон… Ты всегда был невысокого обо мне мнения. Зачем мне портить твой внешний вид? У нас для этого есть девушка. Милее ее я, кстати, не встретил ни одной за все время пребывания в этой стране.

«Милее ее я не встречал в жизни, – подумал Андрей, уставясь в лицо напротив. – А я в этой стране сорок два года».

– Что ты задумал?

Вместо ответа Вайс повернулся к Уилки и бросил:

– Скоро?

Тот поднял со стола трубку и набрал номер. Перебросившись с кем-то парой фраз, он отключил связь и посмотрел на Вайса:

– Пять минут.

– Вот и хорошо, – согласился Вайс. – А пока расслабимся за разговором. Значит, у Томсона черти… Сидеть! – повторил он приказ гораздо резче, чем в первый раз. – У вас, Мартенсон, купола и храмы… А что значит кот в цилиндре на плече у Уилки?

Мартынов расхохотался.

Раздался стук в дверь, невозмутимый Уилки ушел встречать гостей, но вернулся с подносом, заставленным банками с колой и бутербродами, – заказ был сделан, видимо, тогда, когда Андрей был без сознания.

– Вор вокзальный ваш Уилки, – сказал Мартынов и снова рассмеялся. – Господи, боже правый! Америка – огромный пылесос, всасывающий выблядков, неудачников, проституток и педерастов всего мира! Эти уроды вскоре забывают, откуда родом, покупают домишки в Джерси и Солт-Лейк-Сити и начинают каждое утро поднимать во дворе звездно-полосатый флаг! Что может быть хуже нации, принимающей эту мразь со всей планеты, Вайс?

– Вы, кажется, забываете, Мартенсон, что входите в число этих, как вы их назвали, подонков, – деликатно заметил Вайс. – Что же вы приехали в Штаты?

– А потому, что такой мрази, как я, больше некуда ехать. Самые тупые полицейские и граждане, которых они охраняют, находятся именно в Штатах. Что же касается меня, Вайс, то мне не суждено занять хоть какое-то место в рейтинге добрых людей. Двенадцать лет из сорока с небольшим своей жизни я провел в самых жестоких лагерях своей страны. Еще восемь раз задерживался и общей сложностью провел еще около трех лет в следственных изоляторах без отбывания срока в зонах. Итого – пятнадцать! – просипел Мартынов, спокойно глядя на Вайса. – Но я никогда – запомни – никогда! – не бил женщин, не стрелял во власть, не пытал и не мочился в штаны при виде двоих сявок и одного зажравшегося американца. На вашем фоне порядочности мне это, конечно, не добавляет, но сам факт того, что я не нравлюсь тупице, педерасту и чванливому ублюдку, меня вдохновляет и заводит. И если ты думаешь, что сможешь выдавить из меня хоть слово, даже при том условии, что я обрету память, то очень заблуждаешься.

– Я не буду тебя пытать, – просто ответил Вайс. – Зачем мне в этой гостинице нужны лужи крови? К тебе вообще никто не прикоснется. Речь идет о женщине.

Мартынов невольно бросил взгляд на сидящую перед ним девушку, и это не укрылось от ее внимания. Неизвестно, какие выводы она сделала, но глаза ее вдруг налились влагой.

В дверь снова постучали, и Уилки вновь отправился в поход. На этот раз, жуя и вытирая о платок перепачканные колбасой руки, он ввел невысокого роста мужчину лет сорока на вид с чемоданчиком и добрым взглядом из-за толстых линз очков. Одет вошедший был неброско, но со вкусом: костюм, рубашка, без галстука, туфли на бесшумной подошве. Росту в нем было не более ста семидесяти сантиметров, и Мартынов, встретив этого человека где-нибудь на улице, мог запросто принять его за инженера НИИ, торопящегося домой к ужину.

Очевидно, главный разговор между ним и людьми Вайса состоялся чуть раньше, потому что мужичок, кивнув и разместившись за столом, сразу принялся священнодействовать. Распахнул чемоданчик и обнажил его содержимое. Среди нескольких десятков свернутых в рулон одноразовых шприцев виднелись коробки с ампулами и добрый шмат ваты. Профессионально очистив шприц от кожуры, неизвестный так же ловко управился с ампулой и выставил на стол склянку с бесцветной жидкостью, в которой легко угадывался спирт.

Треск стекла среди мертвой тишины показался звуком выбитого окна.

Женщина встречала эти манипуляции с ужасом в глазах и напоминала Андрею кролика, загипнотизированного удавом…

– Что вы хотите делать? – тихо полюбопытствовал он.

Вайс поморщился, словно сама необходимость ответа была ему неприятна.

– Видите ли, Мартенсон… У меня есть основания полагать, что эта женщина знает гораздо больше вас. Для подтверждения этого факта человек и вызван. Видите, мне вовсе не обязательно окружать себя интеллектуалами. Если гомосексуалист обладает хорошими криминальными связями, а вокзальный вор знает, как быстро найти машину или гостиницу без подозрений полиции, то мне вовсе не обязательно таскать за собой специалиста по компьютерным технологиям или ученого с мировым именем. Сойдут и эти. Но перед тем как начать… Мартенсон, у нас в Вегасе, как вы помните, есть еще один русский… Литвинский, кажется – да, Липки! – так у него на спине дракон нарисован. Это что означает? Якудза, что ли?

Посмотрев на замершего, словно в почетном карауле мерзавца со шприцем, Андрей покусал губу и, занимая мысли расчетами, выдавил:

– Я не знаю, как у вас, в Америке, а у нас, на Севере, дракон – тот же петух, только гребень больше… Останови этого дрища, Вайс. Если девушка на самом деле что-то знает, я скажу ей, чтобы она была откровенна.

– Вы же понимаете меня, Мартенсон! – возразил Вайс. – Слишком многое поставлено на карту! Я не могу рисковать. Мне нужна правда. Вы ее не помните. Она молчит и вряд ли будет откровенна, даже если вы попросите, потому что наверняка помнит данное вам обещание молчать в таких ситуациях. Боюсь, что это предусмотрено вами… Приступайте! – приказал Вайс человеку со шприцем.

– Будьте вы прокляты! – взорвался Мартынов, видя, как женщина стала извиваться при виде склонившегося над нею палача. – Что вы ей колете?!

– Вы, наверное, считаете, что в вену девушке вводится какая-то сыворотка правды или что-то в этом роде? Бог с вами, Мартенсон, такой пакости не существует. Всегда есть риск нарваться на внезапную смерть или бред сумасшедшего. Не всегда есть время перед введением такой сыворотки определить душевное равновесие человека. Есть более простой способ с простейшим из препаратов, доступных любой клинической больнице. Это кетамин, Мартенсон.

Мартынов похолодел.

– Кетамин?! Вы хотите вызвать у нее… синдром предсмертных переживаний?!

– Да вы неплохо, вижу, разбираетесь в галлюциногенах, Мартенсон! – искренне удивился Вайс. – Нужно будет пометить это в вашем досье в «Хэммет Старс»…

– Оставьте свою иронию, идиот! Я прожил пятнадцать лет в одном помещении с наркоманами!.. Она может впасть в кому!

– Нет-нет, – невозмутимо подчеркнул Вайс, – наш доктор уже готовит второй шприц. Если сердце девушки окажется слабее, чем ему показалось, он тут же введет стимулятор.

Андрей вгляделся в молочно-белое лицо женщины и увидел маску смерти. Ее нос и скулы заострились, щеки вытянулись… но даже в таком виде она была прекрасна в своей беззащитности.

– Ста миллиграммов кетамина достаточно, чтобы душа человека покинула свое тело, – начал проводить курс ликбеза Вайс…

– Можете не продолжать, – отрезал Мартынов, уже приняв решение. – Я знаю, что сейчас происходит…

Глава 17

Маша кричала настолько сильно, насколько позволяли легкие. Но проклятый пластырь на рту заглушал крик и забивал его обратно в рот. Наружу пробивался лишь едва неслышимый стон, но и тот ничего не значил из-за звука новостей из телевизора, включенного ее недавним обидчиком на теплоходе…

Сначала ей пришло в голову, что негодяи будут пытать Андрея. Его такое близкое и родное лицо было напротив, и она совершенно не понимала, как могло случиться, что он не встанет и не раскидает этих мерзавцев, покусившихся на нее. Но он был странен, поведение его было необъяснимо, и по всему чувствовалось, что он гневается на бандитов не потому, что она дорога ему, а потому, что он не может позволить мучить в своем присутствии женщину.

Но когда палач в костюме, натянув перчатки и набирая содержимое ампулы в шприц, бросил взгляд на ее локоть, оценивая вены, она едва не лишилась чувств. А потом пришла радость – если она не выдержит и все расскажет, то они не станут мучить Андрея.

Когда мерзкое лицо безжалостного палача склонилось над ней и эти поросячьи глазки стали всматриваться в ее зрачки, она вдруг подумала о том, что Андрею, пожалуй, не хотелось бы, чтобы она что-то вспоминала и о чем-то рассказывала. И Маша дала себе слово вытерпеть все, что ей уготовано. Быть может, Андрей не потерял память, а просто играет, и тогда своим признанием она сломает ему всю игру. Но, боже, почему он так жесток… Неужели дело его стоит дороже ее боли?..

Когда игла впилась в ее кожу, она решила, что пришла смерть.

Некоторое время душа ее находилась в полном отрешении от происходящего, а потом вдруг выпорхнула из тела и стала подниматься вверх.

Удивительное дело… Ей вовсе не было больно. Ей было даже… приятно. Она впервые в жизни видела себя со стороны не в зеркале и не на экране видео. Она видела свое живое отражение, и ей пришло в голову, что, будь у нее достаточно денег, этот курносый носик можно было чуть поправить… Пластические хирурги нынче дорого стоят…

Но прошла еще минута или две – она не следила за временем, и неожиданно для себя Маша вдруг поняла, что пора уходить. И даже не жаль прощаться с этим красивым крепким телом, с Андреем и всем, что их связывало. Если верить ощущениям, то скоро они встретятся. И не будет больше ни страха, ни переживаний, ни разлук. Они обретут покой и благоденствие…

Ей пора. Осмотревшись по сторонам, Маша посмотрела наверх. Потолка не было. Легкий ветерок коснулся ее щек, шевельнул волосы, и она медленно, словно вагон метро, двинулась туда, где отчетливо виднелось оконце, освещенное светом…

Но что-то заставило ее остановить свое движение и повернуть назад. Сделать это было невыносимо трудно. Где-то там, впереди, она слышала голос маленького Артура Малькова. «Ты любишь меня?» – спрашивала далекая Маша. «Я не знаю», – отвечал ей Артур. О боже, как ей хотелось поскорее подняться и увидеть и Артурку, ростом с метр, и себя, совсем крошечную, в хлопчатобумажных колготках с сандалиями из дерматина!

Но она подумала, что это может подождать. Перед ней в режиме онлайн проносились видения прожитого. И раздолбай первый муж с бутылкой в руке и мутным взглядом, и соседская кошка, которую она приютила у себя в двадцать лет после смерти хозяйки, и Андрей, прижимающий к окровавленным губам Артура чистый лист бумаги. Как она могла забыть!.. У Андрея тут есть еще дела!

И она, взметнувшись над столом и всем миром, понеслась наверх…

Она видела каждый день своей жизни, живого отца, торопящегося ей навстречу, мать, которая была почему-то равной с ней по возрасту, она видела торт, который ела на свой день рождения, – такой большой, с семью желтыми цыплятами… И самое измазанное кремом лицо за столом было, конечно, у Артура.

Но вдруг она почувствовала удар по сердцу. Он резанул ее как ножом. Маша никогда бы не подумала, что душа может испытывать боль, отделясь от тела.

И еще больше удивилась, когда почувствовала толчки на том месте, где должно быть сердце. Разве у души может быть сердце? У души может быть только душа…

И сердце остановилось. Его не может быть у души. Оно в теле.

Глава 18

– Сволочи! – хрипел Мартынов, пытаясь вырваться из сковавших его пут. – Оставьте ее в покое!..

– Что за кейс, Мартенсон, – сипел над самым его ухом Вайс, налегши на русского американца всем телом. – Что за кейс?! У тебя был кейс? Что в нем находилось?! Какой мост?! Какие змеи?!

Дословный перевод Томсона его явно не устраивал. Ему нужна была правда. Но добиться от русского ее было, кажется, невозможно.

– Ты не потерял память, сукин сын! Ты лжешь! За десять миллионов я сам бы косил под юродивого!.. Томсон! Давай сюда нашего лекаря!..

Мартынов обезумел. В горячечном бреду девушка была бы, наверное, менее откровенна, чем в своих ощущениях скорой смерти. Кетамин – страшная вещь в руках медика. Он умеет анестезировать, а может и остановить сердце. И сейчас он налитыми кровью глазами смотрел, как невозмутимый «лепила» шприцем вводит женщине стимулятор сердечной деятельности.

Она сказала: «Я люблю тебя». Она хочет, чтобы он пришел к ней хотя бы в смерти, чтобы им никогда более не пришлось расстаться…

Он готов был дать отрубить себе руку, чтобы вспомнить хотя бы минуту, проведенную рядом с этой женщиной. Но память, эта верная все годы память отказывалась работать на воспроизведение, схватывая, как мозг младенца, и навсегда запечатлевая только текущие события. Девять дней жизни вылетели в трубу, туда, куда едва не умчалась эта невероятной красоты женщина.

Она сказала: «Кейс». Он помнит его, он летел с ним в Россию. Не тот ли это кейс, что он видел… находясь в бору у ордынского вокзала, ожидая людей Холода? Он видел ее, плачущую и двигающуюся по дороге. Она ведет к реке. То есть – к мосту. И она бросила в воду кейс?

Он знал, что в нем лежит, потому что лично укладывал содержимое перед отлетом из Америки. Данные на Мальковых, банковские реквизиты, формуляры, бланки для дактокарт… Вайсу нужен счет, куда он якобы перевел деньги. Хотя почему – якобы? – он явно перевел, если французский банк перечислил, а деньги Малькольму не поступили.

Эх, знать бы, почему впервые в своей практике службы на Малькольма он, Андрей Мартынов, солгал и завладел чужими деньгами!

Когда женщина задышала и освобожденные от скотча губы ее широко раскрылись, набирая в переполненные углекислотой легкие воздух, Мартынов вздохнул и откинулся на стуле.

Он был спокоен, когда к нему приближался убийца в очках, потому что знал наверняка – Маша говорила, потому что помнила и знала. Он же будет говорить, вероятно, много, но вряд ли восхитит этим ожидания Вайса.

Игла вошла в вену легко. Этот мерзавец хорошо знал свое дело…

– Что, взяли, придурки? Ниггеры долбаные, четверо рэперов на одного – это не по-нашенски, не по-сибирски! Нехорошо на русского пацана посреди Куинн ночью нападать!.. Чего сидим, рты раскрыли? Часы, деньги, перстни на землю!.. А теперь скидывай одежду, я пущу вас по 125-й стрит в одних трусах!.. Пусть копы разбираются… Жалуйтесь теперь куда хотите…

– А его нельзя заставить по теме говорить? – сказал Вайс Томилину, и тот перевел врачу.

– Это не флэш-карта, это кетамин, – перевел слова медика тот. – Его сознание само темы выбирает. Самые яркие из тех, что он помнит.

– И долго это будет продолжаться?

– Он говорит, что сердце у нашего героя крепкое, выдержит долго, – отводя взгляд от очкастого, сообщил Тимсон.

– Ну, тогда, пожалуй, подождем… – согласился Вайс. – Только скажи доктору, что, если его пациент нечаянно ноги протянет, я ему голову отрежу. И пусть за девчонкой на кровати присматривает…

Мартынов сидел на стуле с бледным, словно посыпанным пыльцой лицом и шевелил губами. С уст его срывались фразы, но ни одна из них так и не смогла заинтересовать Вайса настолько, насколько заинтересовала последняя, совершенно не относящаяся к делу, которым он занимался сейчас.

– The secretary Malckolm Sondra in comparison with Mrs. Wise… queen sprint… Same the long, long… on the crossed district is necessary…[6]

– Сукин сын! – побледнев не хуже испытуемого, взорвался Вайс. Схватив со стола стеклянную вазу, он размахнулся в сторону головы Мартынова, но в последний момент переменил решение и направил сосуд в стену. – Проклятый сукин сын!! Черт, черт!.. Черт!! Пусть скажет, когда и где! – Схватив летающую в поднебесье русскую душу за шиворот, он уставился в сторону доктора. – И сколько раз!..

– Шеф… – с укором пробормотал Уилки.

С трудом справившись с яростью, Вайс оттолкнул от себя ватное тело и быстро подошел к окну. Случилось неприятное. И дело даже не в том, что теперь о Рене Вайс, австралийке по происхождению, писаной красавице и супруге Фитцджеральда Вайса, пойдут разговоры. Проблема в том, что он, Вайс, стал кровником Мартынова. Профессионал своего дела, он прекрасно понимал, что значит личная неприязнь в бизнесе. Теперь же выходило, что Мартынов его кровный враг. Фитцджеральд Вайс уже давно хотел распрощаться со своей Рене, уж слишком она была открыта для общества «Хэммет Старс». И только что выяснилось, что открыта она была даже более того, что выводило из себя Вайса.

Заставив себя успокоиться и разумно рассудив, что он долго искал поводы для развода и теперь нет необходимости мучить себя поисками таковых, он закурил и с улыбкой на лице развернулся к комнате.

– Уложите его на кровать напротив. Через час они придут в себя, и мы отправимся туда, откуда только что приехали. Будь проклята эта российская глубинка…

Когда Вайс говорил о том, что Маша и Мартынов будут в состоянии мыслить, он не подозревал, что это произойдет очень скоро. Точнее, он не подозревал, что так скоро очнется Мартынов. Но не минуло и получаса, как тот стал слышать разговоры в реальном времени. Не торопясь открывать глаза, он лежал и слушал, о чем говорят в номере. Еще через полчаса, когда ему стал понятен маршрут и цель предстоящего путешествия, он попросил воды и распахнул веки.

«Интересно, чего я наболтал в коме…» – подумал Мартынов, разглядывая на правах еще не до конца проснувшегося человека таинственный блеск в глазах Вайса.

– Что с женщиной? – спросил Андрей.

С ней было все в порядке. Лишь бледность кожи и поблекший взгляд свидетельствовали о том, что она не совсем здорова. Когда она усаживалась в машину и продвигалась дальше, уступая место Андрею, вряд ли ей даже приходило в голову, что всего полтора часа назад, чтобы запустить ее сердце, ей вводили атропин.

Джип миновал пределы города, выехал на трассу, и перед Мартыновым замелькали дорожные указатели. Восемьдесят из ста километров все ехали молча, погруженные в свои, неведомые другим думы. Когда же до Шарапа оставалось не более десяти километров, Мартынов не выдержал и заговорил первым:

– Вайс, у меня складывается впечатление, что ты точно знаешь, что делаешь. Куда мы едем?

– К дому, где растет огромная сосна, по которой можно забраться на небо.

– И вы знаете, где этот дом?

– Мы там были прошлой ночью. Да и вы там бывали частенько, любезный.

– Чего это вы меня называете любезным?

– Навеяло, – отозвался, не поворачиваясь, Вайс. – Наша спутница рассказала еще очень многое, после того как стали говорить вы, уйдя в забытье…

Подумав немного, он все-таки обратил свой взгляд на Мартынова.

– Теперь я верю, что вы потеряли память. Слушая женщину и представляя себя Мартенсоном, тем Мартенсоном, которого я знаю, мне трудно было бы понять такую вашу выдержку. Но что-то мне подсказывает, что вы обязательно вспомните. Наш друг лекарь сказал, что срочная амнезия не может длиться вечно и процесс воспоминаний возвращается, едва больной окажется в стрессовой ситуации, сходной той, что явилась причиной амнезии.

Мартынов вгляделся в дорожный указатель. «91». Еще некоторое время он сидел с безразличным лицом, но когда цифры на очередном указателе сменились на «92», он вдруг побледнел и стал вглядываться в дорожное полотно.

«Сердце! Оно бьется чаще, и пульс уже превысил сотню ударов», – подумал он и машинально взялся за грудь рукой.

Закрыв глаза, он увидел странную картину.

Навстречу ему движется огромный бензовоз.

Ничего необычного. Это просто бензовоз.

Мартынов открыл глаза и несколько раз сжал веки. Видение исчезло.

Не выдержав любопытства, он снова их сжал и в ту же секунду различил выезжающий из-за цистерны грузовик «Вольво», в стеклянной кабине которого хорошо различалось искаженное ужасом лицо водителя…

Мартынов снова раскрыл глаза, увидел свет и прижал пальцы к вискам. Видение было столь реалистично, что пальцы задрожали и на лбу выступили бисеринки пота.

Сжав виски, он сжал ресницы и увидел, как из-за «Вольво», совершая двойной обгон, выезжает желтый броневичок с зеленой полосой службы инкассации.

– Что это? – глухо бросил он, указывая на выжженную землю справа от дороги.

– Десять дней назад здесь произошла авария, – едва слышно отозвалась девушка. – Бензовоз столкнулся с «девяткой» и инкассаторской машиной…

Кровь прилила к лицу Мартынова, и он, осев на сиденье, упер мертвый взгляд в затылок Вайсу.

Это невероятное чувство – в течение пяти с небольшим минут вспомнить все, что с тобой произошло за последние десять дней.

Он обязательно вспомнит мелочи и додумает то, что больная память все-таки упустила.

Сейчас же ему вдруг стало страшно оттого, что он мог не вспомнить этого никогда. И черт с ними, деньгами, Вайсом и его людьми. Черт с ней, с Америкой… Влага заструилась у него по лицу от запоздалого страха за то, что он мог не вспомнить главного…

Когда джип свернул с трассы в Ордынское и люди в машине чуть качнулись, Маша почувствовала, как на руку ее легла горячая ладонь Андрея.

Она еще не понимала, насколько это важно. И только тогда, когда джип стал приближаться к ее дому, она ощутила сильное и долгое пожатие.

И душа ее вздрогнула от счастья, как там, в номере гостиницы во время наслаждения звучанием шепотков детства. Но покидать тело эта взволнованная душа уже не собиралась. Душа выздоровела.

Часть II

Глава 19

Первая лодка была найдена плавающей по реке в полумиле вверх по течению. Это удивления не вызвало.

Но когда Метлицкому сообщили, что вторая шлюпка с бортовым номером теплохода находится в миле от теплохода, он поначалу решил, что она-то как раз и оторвалась от борта. Во время осмотра судна он заметил спущенные на воду веревки и предположил, что вторую шлюпку тоже кто-то занял, однако было бы нелепо тогда предполагать, что такое возможно, поскольку было точно известно, что на судне находились Мартынов, подросток и трое неизвестных. Версии у майора РУБОПа было две: второй шлюпки не было вовсе, либо та просто оторвалась от крепежей. Например, после удара неуправляемого теплохода о прибрежный грунт.

Но когда ему по телефону сообщили, что на дне второй лодки обнаружены очистки от копченой колбасы и крошки хлеба, он порядком удивился. Мартынов не показался ему человеком, который в моменты смертельной опасности начинает интересоваться едой. Для Метлицкого было бы необычным видеть Мартынова, который, расстреляв троих людей и причалив к берегу, вынул бы узелок с продуктами и начал с аппетитом есть. Более того, Мартынов не был из тех, кто оставляет следы пребывания где бы то ни было.

Сейчас, когда вторая лодка нашлась, можно было считать вопрос закрытым и принять во внимание версию номер два. Однако в сообщении указывалось, что лодка обнаружена милей ниже по течению, а это могло случиться только в том случае, если лодкой тоже кто-то управлял. Бесхозные лодки не плывут против течения – они плывут по течению…

– Вы спрашивали меня на теплоходе, где мальчишка… – пробормотал Метлицкий, покусывая сигаретный фильтр и ведя машину в сторону Ордынска. – Кажется, теперь понятно, кто сошел с теплохода на второй лодке. Нечего и удивляться тому, что на судне не найдено ни вещей, ни груза. Как вы думаете, Бабушкин, сколько времени нужно для того, чтобы в полуторамиллионном Новосибирске разыскать одного пацана с багажом?

– Все зависит от того, знаем ли мы, куда он направился сразу после того, когда ноги его коснулись земли. А почему вы решили, что Мартынов не ушел с мальчишкой одной лодкой?

– А кто повел вторую?

– А багаж? – наседал Бабушкин.

– А откуда пацан вынимал хлеб с колбасой? Был какой-то багаж, был. Или пакет, или сумка, или что-то в этом роде. Кстати, вы обещали, что скоро расскажете мне о результатах предварительных экспертиз, – напомнил Метлицкий и покосился на следователя. – Личности-то убиенных хоть установили?

Прокуратура уже давно хозяйничала и на теплоходе, и в больнице. Активный следователь раздавал отдельные поручения направо и налево, позабыв о том, что чем больше таких поручений об установлении того или иного факта отдается, тем больше задействуется сотрудников розыска и тем меньше шанс найти зацепку, поскольку штат ориентирован на конкретные задачи. Удивительно, но факт – чем конкретнее звучит поставленная оперу задача, тем меньше у него возможностей работать по всем направлениям и ориентировать агентурную сеть… Постановка задач оперу сводится к ограниченному спектру деятельности, а раз так, то у него меньше самостоятельности. И, как следствие, возможности его ограничены.

Фактически после передачи дела прокуратуре – а не передать было невозможно, поскольку только несмышленый уже не догадывался, что события в Ордынском последних дней и расстрел на судне связаны одним умыслом, – Бабушкин остался не у дел.

Метлицкий также мог спокойно возвращаться к собственным делам. Людей у областной прокуратуры хватало. Так бы, наверное, и случилось, не окажись майор самым откровенным образом замешан в историю, начавшуюся еще месяц назад.

– Я, между прочим, в отпуске уже два года не был, – заметил Метлицкий, расположившись за уличным кафешным столиком. Он вместе со следователем оказался там случайно. Ехали, увидели вывеску «Кофе» и решили остановиться. Не кофе, конечно, их привело сюда. Нужно было ответить на один-единственный вопрос – а нужно ли ввязываться в историю, если неизвестно, устроит ли их обоих положительный результат поисков Мартынова. Ясно было одно – организовывать кооператив по расследованию убийств и замещать прокурорское следствие было решительно невозможно. Если Метлицкий еще мог как-то участвовать в деле – отдел по борьбе с бандитизмом как-никак, то Бабушкину следовало побыстрее убираться из города и гладить костюм к проводам на пенсию. – Прямо сейчас бы написал заявление и ушел на две недели. Пистолет все равно не сдавать, у меня разрешение на постоянное ношение…

– А я вот все не могу выкроить время для прохождения комиссии перед пенсией, – сознался Бабушкин. – Думается, что это никак не меньше четырнадцати дней займет. Все дела, дела.

Метлицкий сидел молча долго, словно столько времени ему нужно было, чтобы понять намек спутника. Между тем ему давно было все понятно, и от решительного ответа любой полярности его останавливали лишь раздумья о последствиях, которые обязательно должны были иметь место в случае промашки. Уволить, конечно, не уволят, но вот присвоения очередного звания и тринадцатой зарплаты придется ждать очень долго. Приняв все-таки решение, он посмотрел на Бабушкина испытующим взглядом.

– Скажи, следователь, тебя не мучит постоянно вопрос, который мы друг другу еще не задавали?

– А что тут спрашивать, – бросил Бабушкин, выдерживая экзамен на человека, который годился в понятливые напарники, – если все ясно? Два варианта: либо девушка жива, либо она убита. Трупа Макаровой на теплоходе мы не увидели. Это плюс. Но ее могли выбросить за борт. Это минус. Она могла уплыть на лодке с Мартыновым, а могла и с пацаном. Отвечать на вопрос – где Мария Макарова – так же преждевременно, как свидетельствовать о том, что трупы на борту – граждан США. Кстати, почему бы их не выбросить за борт после расстрела? Всплыли бы они, как известно, только через двое суток.

– Времени не было, – подумав, ответил Метлицкий. – Тела мы стали бы искать сразу, едва судно ударилось о берег. Так что тогда нужно было бы стрелку́ и кровь в рубке и на палубе замывать, и следы затирать. Что с трупами, что без таковых этот залитый кровью «летучий голландец» приковал бы наше внимание все равно… Дед, а ты знаешь, что нас наголо обреют, если кто узнает, что мы частным сыском занялись?

– А кто узнает? – прорычал Бабушкин. В глазах его светился желтый волчий огонь. – Разве ты не хотел сделать в своей жизни что-то, что шло бы на благо, но преследовалось руководством? Сколько идиотских приказаний ты выполнил, точно зная, что они принесут делу вред? А от скольких удержался только потому, что тебя останавливал либо несовершенный закон, либо глупый руководитель?

– Ты рассуждаешь, как преступник, – предупредил Метлицкий.

– Это ты сейчас рассуждаешь, как зажравшийся руководитель! Ты знаешь о Мартынове гораздо больше, чем те, кто не включил тебя в следственную бригаду по расследованию убийств на теплоходе. Я видел Мартынова, я говорил с ним, я прочитал в глазах его ум, но я тоже не у дел! Ты веришь в то, что Мартынова достанут те, кому поручено это сделать? Скажи – ты веришь в это?

– Ты как первый день на службе, дед, ей-богу…

– То есть ты хочешь сказать другими словами – ну, не достанут, и бог с ним, – лицо Бабушкина порозовело, как у мальчишки, который стыдится в компании старших оболтусов говорить о том, что курить вредно. – Но разве ты не хочешь сделать это сам?

– Это другой вопрос.

– Тот же самый! – вскричал следователь. – Итак, я ухожу в отпуск, точно зная, что он последний в моей службе. Другого шанса у меня не будет. Ты со мной или как? Или у тебя своих дел как грязи?

Метлицкий залпом допил остывший кофе и поставил чашку на блюдце.

– Дьявол бы тебя побрал, Бабушкин! Откуда ты вообще взялся? – С минуту подумав, он посмотрел на него с нескрываемой злобой и вынул из кармана телефон.

Майор Метлицкий долго разговаривал с кем-то, просил, убеждал. Он свидетельствовал о том, что два года без отдыха уже нанесли ему невосполнимый ущерб и что если так пойдет и дальше, не исключено, что случится криз. Он хочет две недели посвятить самому себе. Уехать на рыбалку, сплавиться на плоту на Дальнем Востоке, выпить водки и выспаться. Видимо, на том конце связи его поняли. Когда Метлицкий укладывал трубку в карман, на лице его трудно было прочесть какое-то конкретное выражение. Там светились и злоба, и раздражение, и удовольствие, и страх.

– Ты самый дрянной дед, которого мне приходилось встречать, – сообщил он Бабушкину. – Мы едем в Ордынск. Я хочу, чтобы ты увидел место, где Мартынов спас мне жизнь.

– Что?..

– Хватит прихериваться под глухого, – рассердился Метлицкий. – Когда ты узнаешь всю правду, тогда, быть может, ты по-другому будешь смотреть на сценарий этой истории. И еще одна истина, которая для тебя до сих пор была недосягаема, – смахнув со столика сигареты, майор встал и сверху посмотрел на Бабушкина. – Мария Макарова, похищенная неизвестными, – любовь Мартынова, ради которой он не один раз клал голову на плаху. Если бы я хотел достать Мартынова, я похитил бы Машу, с которой хорошо знаком и которой помог захоронить в Ордынске тело Мартынова. Тогда я не знал, что хороню другого. Мартынова в России могли искать только люди Малькольма – главы концерна «Хэммет Старс». Есть такая организация, занимающаяся спортивным менеджментом. Мартынов был послан разыскать человека, чтобы отдать ему долг. Сейчас же я склонен думать, что Мартынов был использован для того, чтобы просто найти кредитора. Малькольм захотел забрать все деньги себе, убрав и сына Виктора Малькова, и Мартынова.

– Вы рассказываете мне одну и ту же историю, но никак не можете заставить себя рассказать ее таким образом, чтобы у меня не было причин для новых неожиданностей. Еще вчера, когда из ваших уст прозвучала фамилия Мальков, я подумал о том, что когда-то давно эту фамилию уже слышал. И не просто слышал, а был с нею каким-то образом связан…

– Сколько лет ты живешь и работаешь в Ордынске?

– Живу всю жизнь, а работаю… – Бабушкин поправил на носу очки. – Да скоро тридцать два года уже. Подожди-ка, Рома…

По тому, как побелело лицо старика и тот впервые назвал Метлицкого по имени, майор понял, что скоро наступит черед удивляться и ему.

Дмитрий Бабушкин, немолодой уже мужчина, вспомнил один показавшийся ему странным случай, произошедший в самом начале его служебной карьеры. Его вызвал к себе начальник РОВД и, познакомив с двумя сотрудниками, прибывшими из Новосибирска – тогда Дима Бабушкин смотрел на этих двоих и гордился тем, что именно ему досталась такая почетная обязанность помогать ГУВД, – велел отправляться с еще двумя сотрудниками райотдела на адрес. Там, по информации разыскников-областников, должен был находиться подозреваемый в двух убийствах мужчина. Мужчину взяли, хотя и не без шума. Но дело все равно закончилось трагедией – мальчишка, сын задерживаемого фигуранта, напал на одного из приезжих и пробил ему голову молотком. И в уши старика Бабушкина ворвался хриплый рев тридцатилетней давности: «Он Воропаева завалил!..» Это кричал один из приезжих.

– Неужели…

– Это и были отец и сын Мальковы, – тихо проговорил Метлицкий. – Первого расстреляли по приговору суда за убийство убийц его жены, второй умер у меня на руках. И это последнему Мартынов должен был передать три миллиона долларов. Сейчас я понимаю, что Малькольм не собирался оставлять ему и цента. Он собирался убить и Малькова, и Мартынова, едва Андрей сообщит номер счета, с которого должны были перераспределяться средства. Теперь вы понимаете, Бабушкин, кто охотится за Мартыновым?

– Американцы, что ли? – проскрипел с недоумением следователь.

– Молодец, старик, с пятого раза сообразил. Ситуация усугубляется тем, что Мартынов не верит Малькольму, точно зная, что тот его использовал и собирался убрать, а Малькольм вряд ли информирован, что Мальков умер. Машу люди главы «Хэммет Старс» взяли, чтобы давить Мартынова. Вот такие дела, старик. Невероятные приключения американцев в России уже идут полным ходом, и только поэтому я спросил вчерашним днем – умели ли разговаривать на английском те трое, что сейчас перевезены с борта теплохода в городской морг. Это очень важно, если ты понимаешь, о чем я говорю…

Махнув Бабушкину головой, майор направился к выходу. Уже в машине, посмотрев долгим взглядом на следователя, Рома улыбнулся:

– Черт с тобой. Устроим мы тебе почетную отставку. Мне и самому хочется узнать, чем закончится эта история. Мы едем в Ордынск. К кирпичному дому, где растет сосна. К тому месту, где я в последний раз попрощался с Андреем Мартыновым и ни разу после этого не пожалел об этом знакомстве…

Глава 20

Для Маши было ясно: если Андрей вспомнил, но до сих пор не высказал этой правды вслух, значит, так нужно. Когда машина доехала до моста и Вайс с людьми стали выбираться наружу, призывая к тому же ее и Мартынова, она сообразила, что нужно повиноваться поведению ее спутника, каким бы удивительным оно ей ни показалось. Когда они на секунду остались наедине, прошептала: «Андрей?»

И он снова сжал ее ладонь.

Само место остановки показалось Маше подозрительным. Машина стояла точно на том месте, откуда она швырнула в воду кейс. Как об этом могли догадаться Вайс и его люди, она не знала, видимо, в забытьи могла сболтнуть лишнего. Какую гадость ей вводил в руку омерзительный человечек с мертвым взглядом? Само название «кетамин» ей ни о чем не говорило.

Спутники Вайса переговаривались между собой, и после короткой беседы Вайс дал знак следовать за ним. Спустившись к берегу, все пятеро направились вдоль нескончаемых, скрученных в зеленую веревку водорослей.

– Мартенсон, – не поворачивая головы, позвал Вайс, – как думаете, как далеко мог уплыть чемодан?

– Если его не подняли на борт, то он запросто мог оказаться в Обской губе.

– Это где?

– Этот океан омывает и берега Аляски, сэр.

– Вы глупо пошутили.

– А вы глупо спросили. Откуда я знаю, куда мог уплыть чемодан. Мог, вообще, никуда не уплыть. Или оказаться вот в этих сетях и быть выуженным рыбаками!

– Хорошая идея, – согласился Вайс. – Томсон! Пойдите и узнайте, кому принадлежат эти сети.

Обернувшись к девушке, Мартынов посмотрел ей в глаза и громоко спросил:

– Послушайте, как вас там, леди, а вы смотрели на то место на воде, куда плюхнулся брошенный вами кейс? Под мостом баржа не проходила? Если учесть такую возможность, Вайс, то круг ваших поисков значительно расширяется. Тогда нам нужно идти в обратном направлении, поскольку никто не может поручиться за то, что баржа не была толкаема на юг.

Маша перевела взгляд на Вайса и поняла, что Мартынов попал в точку. В голове Вайса шла работа, и было видно, что он находится в легком замешательстве.

Еще около десяти минут они стояли у берега, вдыхая неприятный йодный запах прокисших водорослей, и только когда из ворот двора стоящего рядом дома вышел Томилин, Вайс посмотрел на Мартынова и заговорил:

– Вы же знаете, Мартенсон… Я должен вернуться в Нью-Йорк либо с документами, либо с вами. Для вас, как мне кажется, лучше было бы первое.

– А вы не рассматривали третий вариант, при котором я могу вернуться в США без вас, но с документами?

Томилин подошел, тяжело дыша. Видимо, он до сих пор не мог отойти от встряски на теплоходе, и чувствовал себя сейчас не лучшим образом.

– Два дня назад старик по фамилии Фомин хвалился в пивбаре, что выловил в реке серебряный чемодан.

По лицу Вайса пошли бордовые пятна.

– Как удачно ты сходил. Но все хорошо быть не может. А потому сейчас выяснится, что либо старик час назад умер, либо он выловил не тот чемоданчик.

– Фомин живет в том доме, – Томилин указал рукой на покосившийся сруб. – И он только что зашел к себе во двор с веслами и садком.

– Немыслимо, – прошептал Вайс, вглядываясь в лицо Мартынова и направляясь в сторону дома.

Получив тычок в спину от Томилина, который, кажется, и не думал прощать врага, Андрей двинулся следом за начальником службы безопасности Малькольма.

Когда во дворе их встретила крошечная собачонка, залившаяся таким беспрерывным лаем, что действительно становилось страшно от ее намерений порвать цепочку, Вайс бросил:

– Томсон, останься с нашими друзьями, пока мы с удачливым рыбаком поговорим.

Собака задыхалась от ярости. Скрипнуло сначала крыльцо, а после и дверные петли. Эти звуки пронеслись в голове Мартынова, он вдруг стал спокоен и даже невозмутим. Знающие его люди, среди которых здесь был только один, но он только что вошел в дом, могли бы сказать, что Мартенсон только что приготовился к драке. Томилину, ныне – Томсону, знать Андрея ранее не приходилось, и потому он уже проигрывал.

Жить старику оставалось ровно столько, сколько он намеревался хранить тайну о местонахождении кейса – Мартынов был в этом уверен, потому что он тоже здесь был единственным, кто хорошо разбирался в правилах поведения Вайса.

«Сколько он проморочит им голову? – думал Андрей. – Минуту, не больше. Потом Вайс покажет старику купюру, и тот сразу сдастся. И подпишет этим себе приговор. Скверно».

Времени на раздумья почти не оставалось, но и ошибаться было нельзя. Каким бы мерзавцем Томилин ни был, он все равно не дурак.

«Томилин, Томилин… Ручки, синие от перстней ручки… Трудно утверждать, но, кажется, подобные пейзажи на пальчиках рисуют в Верхоянских лагерях. Судя по цвету перстней, гаденыш откинулся года три назад. А кто у нас в это время под Верхоянском заправлял?.. Ага, конечно, Старостин… Он и сейчас заправляет. Ему еще лет десять париться. Витя Старостин, Седой… Он-то и давал наказ этому фраеру на пальцах знаки опущенца надолбить, только он, больше никто. Без ведома смотрящего такие вещи не делаются… Эх, Томсон, за что же тебя так народ в зоне невзлюбил?

Интересно, ловишься ли ты на немудреные блесны?..»

– Эй, петух…

– Чт… что ты сказал? – изумился Томилин, словно только сейчас услышал из этих уст подобное обращение. Рука его утонула за поясом и возвратилась оттуда, как и предполагалось, с пистолетом.

– Я вот все хотел спросить, да недосуг было. Что, если я по дороге маляву местным пацанам зашлю, что со мной путешествует зэк, отравивший жизнь Вите Седому? Скажу – Седого три года назад в ШИЗО «красные» прессовали по наводке Томилина, мол, Томилин администрации шепнул, что «законник» Седой в лагере правильного пацана казнил.

Лицо Томилина побледнело, в глазах его вспыхнул огонь. Процесс соображения в голове шел очень медленно. После казни Холода – новосибирского авторитета – Томилину, понятно, плевать было на братву, но… Разводить такие дела – тема долгая и подробная, потому что за сдачу вора администрации можно поплатиться жизнью, и рубить сплеча никто не будет. А Томилин, понятно, Седого не сдавал и никакого отношения к нему, вообще, не имел. Над ним расправились другие. Но вот само упоминание Мартыновым имени смотрящего за колонией альбиноса Седого вызвало у бандита замешательство.

Несколько секунд потери концентрации.

Удар рукой по кисти и второй – точно в лицо.

Самая больная точка на лице человека – окружность, очерчивающая нос, губы и подбородок. Удар – это знает даже начинающий боксер – чреват последствиями. Лучше претерпеть удар в ухо, слушая хруст хрящей, нежели подставить под удар подбородок или нос…

Удара Маша не заметила. Его не успел поймать ее взгляд, как не успел поймать его и взгляд бандита. И удивилась она лишь после того, как пистолет вылетел из руки Томилина, и тот, чуть качнувшись назад, стал заваливаться на Мартынова.

Класс боксера зависит от умения бить.

Стряхнув потерявшего в мгновение ока сознание Томилина, Андрей с досадой посмотрел на «вальтер», улетевший к собачьей будке. Ругаться с псом времени не было, жизнь старика в доме могла в любой момент оборваться.

– Жди меня здесь, – бросил Мартынов Маше и быстро вбежал на крыльцо.

Через мгновение он был в сенях. Еще через три секунды приоткрыл дверь в прихожую.

Картина запечатлелась в его памяти как неприятная, но назвать неожиданной ее было нельзя.

В доме пахло сырой рыбой и самосадом. В углу на узкой электрической плитке стоял и свистел вскипевший чайник. Снять его с раскаленной спирали было некому да и незачем.

Вайс стоял посреди комнаты, и в ногах у него располагался покрытый пылью, но еще не утративший блеска кейс.

На продавленном топчане сидел старик и, широко распахнув рот, смотрел на направленный ему в лоб прибор для бесшумной стрельбы.

– Мартенсон…

Во взгляде Вайса читалась досада. И ствол пистолета переехал с переносицы старика на грудь Андрея.

Мартынов быстро досматривал то, что не успел охватить взглядом в первое мгновение.

Кейс распахнут, бумаги в беспорядке. Значит, успел просмотреть. На топчане лежала смятая купюра в пятьсот рублей. Десять миллионов долларов Вайс поменял на восемнадцать долларов по курсу ММВБ.

Андрей помнил, теперь уже помнил, что среди бумаг была и та, изучив которую не составило бы труда узнать и номер транзитного счета, куда были переведены из Марсельского банка деньги, и код доступа, и дактокарта с отпечатками Артура Малькова. Все, что Вайсу требовалось для выполнения задания Малькольма, находилось сейчас у его ног в распахнутом чемоданчике.

Уилки развернулся к Мартынову и посмотрел на него тем долгим взглядом, с каким моряки в море сталкивают с доски труп недавнего товарища по общему делу.

Чуть качнувшись назад, Мартынов двинулся в угол, гле кипел чайник. Свист был единственным звуком, который тревожил сейчас тишину внутри дома.

– Что за привычка бежать впереди паровоза, Мартенсон? – подал голос Вайс. – Какого черта? Где Томсон?

– Я попросил его подождать пару минут.

Горячее этой ручки вскипевшего чайника Андрей никогда ничего не держал в руке…

– Нам нужно идти, мистер Вайс, – напомнил Уилки, разворачиваясь к хозяину.

– Да, ты прав.

Ствол пистолета еще раз очертил пространство, и раздался глухой хлопок.

Первое время Уилки стоял, словно пораженный громом. В глазах его застыло недоумение и усмешка. «Может ли быть такое?» – спрашивал его взгляд. С отверстием между бровей, уже без трети черепа и с этим вопросом Уилки выглядел более чем глупо. За спиной его, в углу, противоположному тому, в котором стоял Мартынов, сползала по стене густая слизь бордового цвета.

Через секунду, под глухое стариковское: «Твою мать, что делается-то…», Уилки грохнулся коленями о пол и завалился на спину. В этой позе американский гангстер русского происхожденияи застыл пред богом и собственной совестью.

– Мы оставим девку здесь, Мартенсон, – сообщил Вайс. – И уедем вдвоем. Мы отдадим мистеру Малькольму семь миллионов, три поделим. Это хорошие призовые, Мартенсон. Ты нужен мне там, в Вегасе и Нью-Йорке. Память мы встряхнем. Все будет в порядке.

Сказанное означало: сейчас нужно кончать деда, выходить во двор и убивать Машу и Томсона. С Мартыновым Вайс легко доберется до самолета и пересечет океан.

«Он уверен в том, что я не помню, как его люди пытались убрать меня в гостинице, – подумал Андрей. – Он знает, что я ничего не помню, а потому я сыграю роль партнера до аэропорта имени Кеннеди. Там нас встретят. Три миллиона Малькольм Вайсу, конечно, не отдаст, если бы босс был способен на такое, то не стал бы пытаться убрать меня в России две недели назад. Тысяч триста – это все, на что мог расщедриться Малькольм. Однако куда лучше получить их в виде одной доли, нежели делиться ими с Уилки и Томсоном…»

– В целом идея соблазнительна, – ответил Мартынов. – Но меня кое-что не устраивает в этом плане. Во-первых, я никогда не убираю подельников, во-вторых, я не оставлю девушку. И, потом, ты кое-что забыл, Вайс. А вот я хорошо помню. Когда ты в последний раз разговаривал по телефону с двумя своими посланцами? Я могу напомнить – это было ровно тринадцать дней назад. Они сообщили тебе, что обнаружили меня в гостинице с прескверной репутацией, и пообещали расправы скорой и бесшумной. Однако я оказался более предусмотрителен, чем они. И с тех пор ты не имеешь о них никаких сведений. Потому-то ты и здесь, Вайс…

Расслабившись, босс охраны «Хэммет Старс» рассмеялся и покачал головой.

– Даже спрашивать не хочется, что ты еще вспомнил…

И Мартынов, увидев перед собой дульный срез пистолета, стал следить за движением указательного пальца своего будущего убийцы…

Глава 21

– Я ненавижу эти провинциальные городишки, – поморщился Метлицкий, щурясь под солнечными лучами, пронизывающими ветровое стекло. – Здесь все друг друга знают и из свидетелей не выдавить ни слова.

– Это если тот, кто интересуется, сам не местный житель, – буркнул Бабушкин и стал опускать со своей стороны стекло.

Узнавший его старшина милиции на посту ГИБДД тотчас оторвался от будки и с лицом родственника после долгой разлуки стал приближаться к рубоповской машине.

– Как же, – сказал он, выслушав Бабушкина, – не было чужаков? Были, конечно. Черный джип «Крузер». Опять, наверное, на охоту приехали. Но вот сколько человек в машине было и как они выглядели – извините. Вы сами знаете, как теперь стекла тонируют.

– Когда они пост проехали? – поинтересовался Метлицкий, глядя прямо перед собой. Старшина ему не нравился, от старшины несло душком мздоимства.

– А вы, товарищ, позвольте спросить, кто будете? – полюбопытствовал инспектор вкрадчивым голосом, после чего майор окончательно убедился в том, что старшина живет хорошо, и живет он хорошо только потому, что служит на этом посту.

– Майором буду. Начальником отдела по борьбе с бандитизмом. Но в часы досуга не прочь и прочую шушеру половить.

Выяснилось, что джип «Крузер» въехал в поселок час назад и до сих пор не проезжал в обратном направлении, из чего следовало, что водитель либо задержался в Ордынске, либо проехал его насквозь, после чего выехал на трассу и последовал дальше. Однако если бы поселок являлся тем местом, где водителю нужно было заправиться или перекусить, то все необходимое было близ поста, и в этом случае внедорожник постоянно находился бы в поле зрения инспектора. Старшина же готов был поклясться, что джип проехал мимо и даже складывалось впечатление, что водитель точно знал, куда ему нужно.

Около дома Макаровой, дома, хорошо известного Метлицкому, они провели не более десяти минут. Стукнули в дверь на втором этаже, где проживала женщина (чем черт не шутит?), Бабушкин поболтал с соседкой, называя ее по имени, и когда стало ясно, что информации не прибавляется, выехали со двора.

Решение напрашивалось само собой.

– Едем на пост за поселком, – заявил Метлицкий. – Если джип выезжал, его должны были заметить.

– Об этом можно было спросить старшину, – сказал Бабушкин. – Ему связаться с тем постом – один раз тангенту на рации нажать.

– Не нравится мне этот мент. У него рожа продажная.

– Нельзя так о милиционерах, товарищ милиционер, – вздохнул Бабушкин. – Семипятов – человек заслуженный.

Метлицкий спорить не стал: Бабушкин для него был местным.

На посту, оборудованном точно так же, как и пост на въезде, скучал старший сержант. На вопросы инспектор отвечал бойко, говорил много лишнего, стараясь угодить человеку из области – в поселках любой человек из области большой, – и если бы его спрашивали не об одной машине, а о пяти, то беседа могла бы затянуться до вечера.

– Ладно, ладно, понял я, спасибо, – поблагодарил Метлицкий, уже не зная, как отделаться от сержанта, который следовал за ним и продолжал говорить. – Я понял, черный джип из поселка не выезжал.

И решение созрело.

– Будем ездить по Ордынску, пока не наткнемся на джип, – Метлицкий крутанул руль и выехал в первый же проулок. – Его, конечно, могут поставить в гараж, если водитель приехал к родственникам. Но в этом случае старшина должен был знать этих родственников, а не крутить луну. Значит, родственники отпадают. Чужого в свой гараж не поставят. Машина должна где-то светиться свежей кляксой.

Через полчаса поисков стало ясно, что в Ордынске джип отсутствует. Не помогли даже разведбеседы Бабушкина со всеми, кто встречался на дороге, и это было уже чересчур. Кто-то лгал – либо старшина, либо сержант, либо все, кто оказывался на пути рубоповской машины.

– Скажите, Бабушкин, – задумчиво заговорил Метлицкий, остановив авто в тени столетней ели. – А у вас тут нет подземных стоянок? Может, это главе администрации машину выделили, да тот ее к себе под дом загнал?

Следователь откровенно нервничал. Отвечать на риторические вопросы, ответы на которые Бабушкин знал давным-давно, ему не хотелось. У главы была «Тойота», подземного гаража у него не было, а гараж администрации они только что посетили.

– Идея, конечно, шаткая, но все-таки… – пробормотал Бабушкин, подпирая голову рукой и шевеля пальцами. – Эта дорога ведет к Орде. Это речка, майор… Может, они туда спустились?

– Очень шаткая идея, – заверил Метлицкий, – приехать в Ордынск и спуститься к берегу.

– Я готов выслушать более стоящую.

Не ответив, майор включил передачу и стал двигаться по пологому асфальтированному спуску.

– Шаткая, говоришь… – приглушенно проговорил Бабушкин, вглядываясь в очертания черного внедорожника в трехстах метрах от себя. – Я тебе одно могу сказать – у деда Фомина родственников на джипах нет. Самогоном не торгует, да и вряд ли к нему могли приехать из города на «Крузере», чтобы купить первача. Задолжать миллион братве не мог. Тогда какого черта эта тачка делает у его дома?

Выяснить это можно было только одним способом.

– Прав ты, конечно, – вздохнул Метлицкий, направляя машину к дому Фомина. Машина съехала на слежавшуюся пыль и теперь находилась в эпицентре пыльной бури. Раздражаясь все больше и больше, майор нажал на акселератор, и автомобиль выскочил на грунт. – Шаткая эта идея. Быть того не может, чтобы мы, войдя в эту халупу, увидели и Мартынова, и женщину, и англоязычных захватчиков ее. Бред. Я, вообще, не понимаю, зачем повелся на твои призывы…

Но уже приоткрыв калитку, он вынужден был стремительным рывком выдернуть из поясной кобуры «глок» и замереть на месте.

Бабушкин приютился за спиной гренадера Метлицкого и тоже превратился в статую. Неизвестно, чем приторговывал Фомин, да только пейзаж во дворе уверял обоих милиционеров в том, что это только прелюдия. Главное, видимо, ждало их внутри дома.

У самой калитки, едва не касаясь головой ограды, лежал детина лет тридцати… Закатившиеся глаза его свидетельствовали о глубоком обмороке, а распухшее лицо о переломе верхней челюсти. Оценив ущерб здоровью неизвестному, Метлицкий почувствовал легкий мандраж. Если бы на месте ушиба виднелась рваная рана, то можно было смело утверждать, что несчастного ударили по лицу бейсбольной битой или любым другим предметом, похожим на нее. Однако на лице потерпевшего от мощнейшего удара не было ни ссадины, и лишь невероятных размеров гематома лежала на нем, напоминая оставленный кем-то бордовый носовой платок. Били рукой. И ударить так мог только боксер. От понимания этого майор и чувствовал легкий тремор.

Полчаса, не больше, оценив цвет повреждения, засвидетельствовал он момент наступления обморока.

Успев только принять во внимание, что одежда пострадавшего дорогая, майор услышал у себя за спиной:

– Возле будки, рядом с шавкой – пистолет.

– Я его увидел, едва только вошел. Стойте здесь, Бабушкин, я в ответе за вашу пенсию, – сняв предохранитель, Метлицкой кошкой проскользнул в сени через приоткрытую створку и потянул за ручку дверь, ведущую в дом.

Майор остановился на пороге. То, что предстало его взору во дворе, было прелюдией того, что происходило в доме. Войдя в калитку, он об этом подумал. Сейчас он в этом убедился…

Глава 22

Расслабившись, босс охраны «Хэммет Старс» рассмеялся и покачал головой.

– Даже спрашивать не хочется, что ты еще вспомнил…

И Мартынов, увидев перед собой дульный срез пистолета, стал следить за движением указательного пальца своего будущего убийцы.

– Один вопрос, – вставил Андрей, поняв, что спусковой крючок добрался до своей критической точки. – Как ты будешь выбираться из России?

– Как там у вас говорят – «Yazyk do Kieva dovedet»?

– До Киева такой язык теперь, быть может, и доведет. Но вот в России он тебя приведет только до дверей, над которыми будет висеть вывеска «ФСБ». Ты как та корова, Вайс, – где ходишь, там гадишь. Если все лепешки, что ты набросал здесь за неделю, за тобой собрать, то язык твой тебя доведет только до острова Огненный. Это что-то вроде вашего Алькатраса.

Слово «Алькатрас» Вайс уже не слышал. Рядом с Мартыновым что-то взметнулось в воздух и, описав кривую, ринулось на него. По мере приближения разрывающего уши свиста становилось ясно, что это обыкновенный чайник, однако не придавать этому внимания было нельзя. Во-первых, этот чайник запущен Мартенсоном, который если и решается на то, чтобы что-то бросить, то делает это сильно и точно, а во-вторых, чайник был уже без крышки и… черт его знает, когда этот Мартенсон успел ее снять!..

Отстраниться или нагнуться было невозможно, Вайсу мешал возраст и отсутствие сноровки. Стальной чайник летел по прямой, как заряд из катапульты, и, когда в глазах Вайса вспыхнул огонь, а потом по этому огню прошлось пламя кипятка, он закричал прокуренными легкими. Ударившись обо что-то спиной, а после локтем и головой, он понял, что лежит на спине, а лицо, обваренное кипятком, пузырится и горит огнем.

– Fuck you!.. Fuck!..

Вайс корчился ужом по давно не мытому полу и молил бога, чтобы не пострадали глаза. Если правый еще слезился и различал свет, то левый, лоб над которым почти до кости рассек острый выступ дна чайника, не открывался и не закрывался. Было такое впечатление, что его просто вырвали.

Шагнув к несостоявшемуся убийце, Мартынов прижал ногой его руку, держащую пистолет, и заставил Вайса послать в свой адрес еще одно проклятие.

Ни слова не говоря, Андрей наклонился и собрал разлетевшиеся после бойни бумаги в кейс. Еще несколько минут он стоял над столом, смахнув с него остатки стариковского завтрака. Изучив каждый документ в кейсе, он убедился в том, что все находится в сохранности. Все до единой бумаги, уложенные его руками в этот чемодан в тот день, когда они попрощались с Метлицким, были на месте. Это означало, что в данный момент Мартынов является единственным наследником миллионов Виктора Малькова, отца Артура. Когда с содержимым кейса все стало ясно, Андрей отбросил обратно в угол пытающегося подняться на ноги и не замолкающего ни на секунду Вайса, подобрал с пола и уложил в кейс «вальтер» Вайса. И только когда выпрямился и развернулся к двери, услышал:

– А мне?..

– Что, тебе тоже чайником зарядить? – желая успокоить деда, как можно миролюбивее буркнул Мартынов и посмотрел на Фомина.

Однако сразу после этих слов дед обмяк и стал заваливаться спиной на стенку. Под ногами его запузырилась и стала разбегаться по комнате огромная лужа. Видимо, терпению старика Фомина пришел конец.

Бед ему Вайс не наделает, решил Андрей. Фитцджеральду Вайсу сейчас не до старика. Ему бы прозреть и быстро умчаться с этого проклятого места. Сейчас американец придет в себя, насколько это возможно, и будет решать вопрос с врачами.

– Если не обратитесь в больницу, Вайс, вам гарантировано заражение крови и потеря зрения, – шагнув к нему, Мартынов наклонился и взял босса службы безопасности «Хэммет Старс» за шиворот. – Не нужно тебе было, гунявый, беду на меня насылать. Я вас в Штатах всех имел, а ты со мной на разборку на родину мою приехал. В своем ли ты уме, Вайс?

– Зачем вы меня оставляете в живых, Мартенсон?.. – прохрипел тот, прервавшись от стонов.

– Должны же с кем-то поболтать менты после обнаружения теплохода и Уилки!

– А если они… – корчась от боли, Вайс все-таки держался и думал о деле, – доболтаются со мной… до того, что заставят рассказать о кейсе?

– Расскажи, – охотно согласился Мартынов. – Расскажи о том, как ты приехал забрать кейс с документами, как ваша компания расстреляла троих наркокурьеров на теплоходе, как вы похитили женщину, как кололи ей кетамин, как умер Уилки – расскажи. Все расскажи, не стесняйся, Вайс. На моей родине копы любят искренних людей. Заодно на тебя повесят еще штук десять убийств, четыре разбоя и шесть краж из продуктовых магазинов. Это Россия, сэр.

– Я богом клянусь, Мартенсон… – хрипел Вайс. – Если он дарует мне возможность жить, я найду тебя, сволочь! Консульство США…

– Оно в соседнем доме. Выходишь из ограды, поворачиваешь налево, еще сорок шагов на север – и там деревянный дом с зеленой крышей. На листе фанеры написано: «Консульство Соединенных Штатов Америки в Ордынске».

– Найду ведь, тварь…

Не отвечая больше, Андрей подошел к столу, смахнул с него початую бутылку с мутным пойлом. Вставив горлышко в рот Фомину, он перевернул бутылку. Самогон старик сглотнул, но в себя не пришел.

Усмехнувшись, Андрей вышел из пахнущего порохом и нечистотами дома и поймал бросившуюся ему в объятия Машу.

– Мы уходим.

Она потянула его к машине, но он остановил ее и повел в другую сторону. С удивлением она посмотрела на Мартынова. Перед ней был только лес и ничего больше.

– Нам нельзя в эту машину.

Оглянувшись, не направляется ли к этим стоящим на отшибе домам кто-то из местных, он увидел огромный столб пыли, который волокла за собой машина. Определить марку ее и цвет не представлялось возможным из-за той же пыли, которая ветром забрасывалась перед автомобилем и крутила крошечный торнадо.

Домов здесь было пять. Оставалось надеяться, что старик, пребывающий в доме в состоянии глубокого бесчувствия, не понадобился еще кому-то.

Через минуту Андрей, держа Машу за руку, вошел в лес.

…Майор остановился на пороге…

То, что предстало его взору во дворе, было прелюдией к тому, что происходило в доме. Войдя в калитку, он об этом подумал. Сейчас он в этом убедился.

На провалившемся диване с отломанными боковинами и треснувшей на спинке материей лежал старик. Запах того, что уже почти впиталось в дощатый выщербленный пол, не оставлял сомнений в своем происхождении. Это была не кровь. Старик то ли спал, то ли был без сознания. Понять точно было невозможно, поскольку рядом с ним на полу находилась полупустая бутылка с жидкостью, чей цвет также не препятствовал установлению истины. От деревенского самогона с одинаковой быстротой можно как уснуть, так и внезапно отключиться, что сном, по своей сути, уже не является.

Посреди комнаты лежал перевернутый чайник без крышки. Но самой главной достопримечательностью был не он и не сопящий дед.

В углу полусидя-полулежа расположился мужчина лет пятидесяти – если судить по вискам, побитым сединой. Более судить было не по чему, так как лицо второго живого человека представляло собой чудовищную маску. Кожа от него отставала лоскутами, пузырилась волдырями там, где были еще живые участки плоти, а обваренные веки напоминали вывороченные глазные яблоки.

Но это был живой человек. Он дышал. Он стонал и богохульствовал – если только Метлицкий правильно переводил с английского «бич» и «фак».

Впечатленный увиденным, Метлицкий посмотрел еще через плечо, туда, где он заметил ноги, вытянутые по направлению к центру комнаты…

В углу, слева от входа, лежал третий мужчина. Гораздо моложе этого обезображенного и одногодок того обезображенного, что до сих пор пребывал без чувств во дворе. Между бровями самого спокойного из встретившихся здесь Метлицкому незнакомцев зияло пулевое отверстие, и было ясно, что он-то точно ничего вспомнить и рассказать не сможет.

– Вы что здесь, с ума посходили? – шепотом изумился Метлицкий. – Да что здесь происходило, черт вас побери?!

И с этими словами он подошел и носком ботинка ткнул сопящего старика. Тот пожевал губами, глаза открыл, однако разума в них майор не заметил.

– Это Фомин, – сказал Бабушкин, которому надоело стоять на улице и смотреть на подбитого молодчика. – А этого… первый раз вижу. И, дай бог, в последний раз. Что с ним?

– Вы у меня спрашиваете?

Перевернув Вайса на спину, Метлицкий уставился ему в лицо яростным взглядом.

– Вызывайте «Скорую», Бабушкин, быстро, – смахнув с дивана засаленную подушку, майор подложил ее под голову хрипящему начальнику безопасности «Хэммет Старс» и склонился над ним. – Кто здесь был?

– I do not talk in Russian…[7]

В глазах Метлицкого сверкнул хищный огонек.

– You the American? What is your name?[8]

– Find Martenson…[9] – просвистел сквозь ошпаренные губы Вайс.

– Что он говорит? – Бабушкин страшно сожалел, что плохо учил английский. Метлицкого с его отвратительным английским он считал за полиглота. – О чем он рассказывает?

На диване смачно сопел старик Фомин. Общая картина потрясала воображение.

– It has made… Mart… enson? – Лицо майора приобрело землистый оттенок, когда он заметил едва заметный кивок. – And where the woman?

– The woman was stolen by he…

– Не молчите же, Метлицкий! – вскричал Бабушкин. – О чем вы с ним толкуете?!

– Он говорит, что этого убил Мартынов. Он же, Мартынов, похитил женщину. Я так полагаю, что мы с ним о Макаровой говорили… – рубоповец тяжело поднялся и отошел к окну.

– Спросите у него, когда Мартынов вышел из дома! – заводился Бабушкин, совершенно не замечая того, что Вайс давно был без сознания. Схватив за шиворот Фомина, следователь встряхнул его и отпустил сразу, едва тот разлепил веки. – Куда ушел Мартынов?

Фомин был готов потерять сознание вторично, но вовремя заметил знакомое лицо.

– Бабушкин… Что ж ты, мать твою, Бабушкин, так медленно ездишь? Тут народ убивают, а он задницу от кресла оторвать не может! Мало я тебе ее драл за яблоки в саду!

Через десять минут все события были реконструированы. Пониманию следователя и опера предстала картина вполне правдоподобная, хотя и чуть деформированная.

– О том, как Фомин дрался с Мартыновым и пытался выбить из его рук чайник, можешь забыть, – посоветовал Метлицкому ордынский следователь, – как бил по руке Вайса, чтобы отвести выстрел, – тоже. В остальном похоже на правду. «Вареный» вошел в дом с этим парнем, потом вошел Мартынов. «Вареный» убил парня… не могу понять, зачем… после чего собрался стрелять в Мартынова. Тот врезал ему чайником и стал собирать бумаги. Больше ничего дед не помнит. Женщину он не видел. Подробности узнаем у побитого во дворе и этого американца. Но пускаться в погоню за Мартыновым я не стану, – отведя майора в сторону, Бабушкин понизил голос. – Мое присутствие здесь будет оправданно. Я направлялся для допроса по своим делам и услышал крики – зашел. Твое присутствие не будет оправдано ничем. Сейчас я вызываю своих и жду, ты же выйди на дорогу и попробуй найти следы. Пыль на дороге толщиной с дециметр. Машину Мартынов не взял, значит, отправился пешком. Не может быть, чтобы его следов не осталось – не более десяти минут прошло…

Выскочив из дома, Рома вышел на дорогу и почувствовал приток адреналина. На дороге, удаляясь в сторону леса, виднелись следы двух пар ног. Как он и ожидал, отпечатки одной из них принадлежали женщине…

Глава 23

Пробежав по высокой и густой лесной траве около двух километров, Маша почувствовала, что силы оставили ее. Постоянно встречающиеся на пути завалы сухостоя заставляли изменять маршрут, дыхание сбивалось, силы таяли. Когда в двухстах метрах стали показываться вертикальные полосы света, обозначающие границу леса, она перестала бежать и шагом добралась до поваленной, изъеденной дождями и ветром березы.

– Андрей, я больше не могу…

Взмыленный, он вернулся к березе. Швырнув кейс в траву, повалился под ноги Маше. По тому, как свистели его легкие, она догадалась, что и ему этот кросс дается с большим трудом. Рубашка Андрея взмокла от пояса до воротника, лицо было влажно, словно он только что вышел из душа, он лежал на спине и смотрел в небо.

– Скажи мне, я прошу тебя, скажи… Ты все помнишь? Ты помнишь, кто мы друг другу? Скажи, что помнишь…

Перевалившись на живот, он встал на колени и уткнулся Маше в руки.

– Теперь я помню все. У меня просто до сих пор минуты не было, чтобы сказать, как я люблю… И скучаю.

– Что ты собираешься делать?

– Бежать дальше.

– Я не об этом. Что мы с тобой будем делать дальше? Мы снова вместе, у нас проклятый кейс, мы одни, вокруг – ни души. Что мы будем делать, когда выпьем чаю и выспимся – я хотела спросить.

Он поднялся и сел рядом. Маше вдруг припомнилось, что точно так же много лет назад на скамье перед ее домом сидели она и Артур – сын Виктора Малькова, соседа. Тогда казалось, что тишина и покой будут вечными. Так, наверное, и было двадцать с лишним лет назад. Но потом в жизнь ее ворвался, словно стихийное бедствие, этот человек со странной стрижкой и, не стремясь к этому, заставил полюбить себя. И с этого момента вокруг Маши только смерть.

– В этом кейсе – документы, – произнес он знакомым ей голосом – твердым и спокойным. – В данный момент только я имею доступ к счету, на который перечислены десять миллионов долларов. Перед нами непростой выбор, милая… Отдать деньги Малькольму – значит обозначить свое присутствие. А мы знаем, к чему приводит такой маячок… Можно деньги не отдавать, то есть – не перечислять их на счет «Хэммет Старс». В этом случае я открою охоту на самого себя, и нигде на этой планете я не буду в безопасности. Десять «лимонов» – слишком большая сумма для того, чтобы простить. И, потом, Малькольм и без этого потерял свое лицо. Он не может достать русского уголовника ни в Штатах, ни в России. Это не идет на пользу такому уважаемому в Вегасе и Нью-Йорке человеку, как Малькольм. Ему теперь уже мало денег. Ему нужно наказать меня. Вот два варианта наших дальнейших действий, Маша. Остается выбрать…

– Что ты сделал Вайсу и его дружку в доме? – помолчав, спросила Маша.

– Я понимаю, что от ответа на этот вопрос для тебя многое зависит. И буду искренен. Вайс застрелил Уилки, я ошпарил Вайса кипятком. Удачно окатил. Вторая группа инвалидности по шкале Минздрава России.

– Ты ведь ошпарил, чтобы защитить себя? – осторожно осведомилась Маша.

Мартынова это неожиданно рассердило.

– Нет, я просто хотел посмотреть, как у Вайса лопаются глаза.

– Не обижайся, – Маша прижалась к его плечу. – Просто я очень боюсь за тебя. Ты же знаешь, что сейчас к тебе прикован интерес не только Малькольма, но и русских властей. Тебе ничего не стоит нажать на спуск в момент опасности, но кому ты потом объяснишь, эмигрант, судимый, что убивал или ранил только потому, что защищал свою жизнь?

Подняв кейс, Мартынов взял девушку за руку.

– Нам нужно идти. В Новосибирске мы разыщем Холода, он поможет. А сейчас нам нужно пройти никак не менее пяти километров лесом и выйти на дорогу. У тебя есть деньги? Но сначала придется вернуться на мою базу.

– Ты с ума сошел? – испугалась Маша.

– В тайнике лежат новые документы на мое имя. Кажется, теперь я буду Деснины́м или Де́сниным. Не мог Холод проще фамилию подобрать… – Мартынов поморщился и потянул девушку за собой.

Пеший ход по лесу маршрутом длиною в десять километров – удовольствие малое. К тому моменту, как они вышли к базе и Мартынов увидел знакомые очертания своего дома, они уже выбились из сил и едва не теряли сознание от голода.

Пробравшись к ограде и видя за каждым кустом сотрудника наружного наблюдения, Мартынов вошел в дом, отнял от стены в прихожей доску и сунул руку в образовавшуюся щель. В ней находился, как и ожидал Андрей, не обнаруженный никем полиэтиленовый пакет. Развернув его, он еще раз рассмотрел паспорт российский и заграничный, водительское удостоверение, карточку пенсионного страхования – знать бы, где он трудится и кто перечисляет за него налог! И медицинский полис. Холод расстарался на славу. Особенно впечатлял адрес регистрации в паспорте – «Новосибирск, ул. Озерная, д. 21». Все правильно. Сема «прописал» его в частном доме каких-нибудь алкоголиков, которые до этого зарегистрировали у себя еще и сотню азербайджанцев и таджиков – торгашей с овощного рынка.

Оставалось пожалеть только о том, что, пряча документы, он не уложил в пакет пару тысяч долларов. Но Мартынову и в голову не приходило, что документы он будет забирать из схрона при таких необычных обстоятельствах. Все правильно… Знал бы прикуп – жил бы…

На выходе из дома, когда он уже решил быстро пересечь двор, он услышал за спиной:

– Дядя Андрей… – и обмер.

– Костя?!

Мальчишка, похудевший и расстроенный, ринулся к нему из-за будки, где хранились весла, смола и прочее, необходимое для плавсредств. Он ворвался в объятия бывшего уголовника, как врывается сын в объятия наконец-то вернувшегося отца.

– Я думал, вы не вернетесь, – плакал он, размазывая по грязным щекам слезы.

– С чего это ты так решил? – ощущая приток неизвестных доселе чувств, неуверенно спросил Мартынов.

– Я думал, вас убьют… Там, на теплоходе, я сильно испугался.

– Ну, что ж ты так категорично мыслишь, парень? Я ведь… – и тут Мартынов опомнился. – Где ты, говоришь, испугался? На теплоходе?

– Я забрался на борт и все видел. А потом сбросил якорь. Думал, остановимся.

– М-да… – выдавил Андрей, представивший, что было бы, если бы Вайс удосужился проверить трюм. – А когда ты покинул теплоход?

– А когда вы все сошли. Затащил сумки во вторую лодку, спустил, как вы показывали, и – на весла. Но это чепуха, дядя Андрей. Гораздо труднее было сумки до базы дотащить. Но я объяснил дядьке-дальнобойщику, что везу тренеру мячи, и он меня до самой базы довез. И даже помог сумки донести до домика. И велел передать вам, что вы самый настоящий гад, если велите таскать ребенку такую тяжесть.

– Сумки?..

– Да, я их здесь спрятал, вы не волнуйтесь. Черта с два менты найдут. Там, похоже, героин или еще что-то в этом роде. Я на вокзале у таджиков такой порошок видел…

Ничего не понимая, Мартынов двинулся к месту хранения багажа. Сумки он видел. Это были очень большие сумки, их было пять или шесть. И у него в голове не укладывалось, как мальчишка смог допереть их до базы. Но трепет он испытывал не от понимания мучений пацана, решившего поступить по-хозяйски, а от новой четко очерченной проблемы. Как только доблестные сотрудники ГУВД начнут квалифицированный шмон его базы, если таковой еще не случился, находка пяти сумок, до отказа набитых наркотой, вызовет у них состояние шока. Через пять минут после этого братва в погонах начнет выстреливать в небо пробками из бутылок шампанского. Если удастся уйти от других обвинений, то пять сумок с транзитным товаром ментам на кого-то все-таки нужно списывать! Иначе их всерьез воспримут за дебилов! Откуда у вас, коллеги, столько героина? Да вот, героин нашли, а права собственности установить не можем… Да они скорее убийство «темным» оставят, нежели такое количество отравы!

Героином на поверку оказался качественный кокаин. Это только усугубляло положение. И дело даже не в том, что «кокс» дефицитнее «геры». Куда проще будет приписать кокаин Мартынову, зная о его американском гражданстве, нежели вменять ему транзит афганского зелья! Кокаин идет каналом, начало которого в Колумбии. А это хотя и Центральная, но все-таки Америка… Почему бы не предположить, что Мартынов решил подзаработать и пригнал в Россию от своих друзей в Америке партию товара? Доказательства? Пожалуйста: товар обнаружен на его базе.

Мартынов потянул за ручку одну сумку, потом другую. В каждой из них находилось приблизительно равное количество порошка, и Андрей с ужасом понял, что Костя принес в дом не менее пятидесяти килограммов высококачественного кокаина.

– Молодец, парень… Хозяйственный мужик. Без меня база не пропадет…

Это «без меня» Косте решительно не понравилось.

– Понимаешь, парень, – Мартынов покусал губу, – мне нужно будет надолго уехать. Но ты можешь быть уверен в том, что мы обязательно встретимся. Я обещаю тебе. А сейчас беги в дом и принеси мне весь перец, какой найдешь в доме…

Организация шашлыков и достаточное количество специй на базе гарантировали, что мальчишка вернется не с пустыми руками.

Перевернув просмоленную лодку и постоянно думая о Маше, которая ждала его в лесу и, конечно, волновалась, американец вырыл яму и свалил в нее сумки. Это заняло довольно много времени, потому что трудно копать землю, но втройне труднее копать яму в песке. Засыпав сумки перцем, он столкнул песок на прежнее место, разровнял, и на образовавшийся могильник перевернул лодку.

– Собакам, если приедут с ними, это место не понравится, – объяснил он ничего не понимающему мальчишке. – Костя… Я хочу, чтобы ты остался на базе. Здесь полно еды. Если будет туго, продавай что-то из вещей и аппаратуры. В любом случае, если тебя с ними задержит милиция, им придется искать потерпевших, а потерпевший – это я. – Мартынов посмотрел на заскучавшего мальчишку и усмехнулся: – Я понимаю, что оставляю тебя в сложном положении, но другого пути у меня сейчас нет. Как все образуется, мы снова будем вместе.

Он уже собрался уходить, как вдруг в голову ему пришла страшная мысль. Он присел и положил руку на плечо Кости.

– Но если ты вдруг решишь, что самый ликвидный на этой базе товар находится под лодкой, можешь забыть о моем существовании. Не прикасайся к наркотикам ни по какой причине, пацан, понял? Никогда. Чем ближе ты к наркотикам, тем дальше от тебя люди – запомни это на всю жизнь. И еще кое-что… Я нашел твоего отца.

– Моего отца? – повторил мальчишка, и настроение его пошло на убыль.

– Да, твоего отца. Его зовут Эндрю Мартенсон, он американец. Узнав, что ты у меня, он просил меня рассказать тебе кое-что о себе. Он известный боксер, чемпион США. Он проживает в Америке и ищет встречи с тобой. Он хочет забрать тебя к себе навсегда.

Угрюмо ковырнув носком кроссовки песок, мальчишка пробурчал:

– Не слишком хороший он отец, если я живу на улице. Я хочу быть здесь и с тобой. Если он приедет за мной, я убегу.

– Поверь мне, когда ты увидишь его, ты переменишь свое решение.

– Я хочу быть с тобой, – едва слышно пробормотал Костя. – Если он появится, я убегу. Если ты отдашь меня – ты предатель.

Мартынов грустно улыбнулся:

– Поверь мне. Я не предатель. Ты увидишь отца, и с этого момента в твоей жизни все изменится.

– Так уже было.

– Это не тот случай. Слушай меня внимательно, малыш. В ближайшие дни за тобой приедут. Не уходи с базы ни на шаг. Еды хватит на добрых две недели. Если хочешь остаться со мной, делай, как я говорю. Приедет человек, он напомнит тебе об отце и заберет с собой.

– Я посмотрю, как он заберет меня с собой.

– Если ты заартачишься, мой дорогой, – в голосе Мартынова появились стальные нотки, – то не видать тебе ни меня, ни отца, как собственных ушей. Делай, как я говорю, как если бы это велел твой отец. И все будет в порядке. Ты хочешь, чтобы мы никогда не расставались?

– Ты знаешь.

– Тогда слушайся меня.

Потрепав мальчишку по голове, Мартынов неловко помялся, махнул рукой и скрылся в темноте. Прощаться он так и не научился. Последние несколько лет его никто не ждал, не встречал, а значит, он ни с кем и не расставался.

К вечеру им повезло. Микроавтобус «Тойота», заметив на дороге голосующих мужчину и женщину, сначала проехал мимо, а потом дал задний ход.

Через полчаса – за двадцать минут до въезда микроавтобуса в город, где Мартынов собирался найти приют у старого лагерного друга, дежурный по ГУВД Новосибирской области сообщит по райотделам города и области, что в районе села Верх-Ирмень двоими неизвестными – мужчиной и женщиной, совершено нападение на пассажиров микроавтобуса «Тойота». Двое из пострадавших находятся в районной клинической больнице Ордынска. Еще через пять минут дежурный по Ордынскому РОВД исполнит просьбу Бабушкина – сообщать ему обо всех происшествиях в районе.

– Они угнали микроавтобус, – скажет следователь Метлицкому в трубку, – и направляются в сторону Новосибирска. Ты где сейчас, Рома?

– В десяти километрах от города.

– Тогда развернись и наблюдай. Минут через пять они должны появиться. Второго такого шанса может не представиться.

Еще через полчаса в реанимации Ордынской РКБ очнется и сможет давать показания с карандашом в руке Томилин.

– Я из тебя сейчас все иглы выну, гаденыш, – зашипит Бабушкин, выпросив пару минут у доктора для разговора наедине. – Здесь не Вегас, козел, здесь я и прокурор, и босс!

Если говорить с переломанной верхней челюстью Томилин не мог, то карандаш по бумаге после таких слов в его руке забегает очень быстро.

Через четверть часа Бабушкин будет знать если не все, то хотя бы главную истину минувших дней. За все время ему придется задать не менее двадцати вопросов и столько же раз упрашивать доктора убраться из палаты. Когда доктор начнет звонить начальнику Ордынского РОВД, Бабушкин, складывая вчетверо исписанные листы, выйдет вон.

Через две минуты информацию будет знать Метлицкий.

Но микроавтобус «Тойота» серого цвета мимо него так и не проедет.

За три километра до контрольного пункта ГИБДД Мартынов сбросит скорость и остановит машину. Обойдя микроавтобус, он распахнет дверь и протянет руку Маше.

– Что опять случилось?

– Пересадка.

– Боже мой, Андрей!.. Зачем? Давай поскорее доедем до этого Холода, я уже не могу ни ходить, ни стоять…

Но Мартынов будет непреклонен. Выйдя на дорогу, он махнет рукой и около них, резко сбросив скорость, остановится бежевая «шестерка».

– Триста рублей до Центрального рынка, шеф, – скажет американец и на предложение добавить ответит: – Вот пятерка, больше ни копейки. Если мало, я найду, у кого билеты дешевле.

Минуты через три или четыре они проедут мимо машины, в которой сидел и внимательно вглядывался в проезжающий мимо караван авто майор РУБОПа Метлицкий.

Они не увидят друг друга.

Глава 24

Выезд из России. Вот все, что сейчас волновало Мартынова. На его базе в тайнике находились документы на имя Деснина Максима Юльевича – второй комплект документов, приготовленных Холодом. Громова больше не было. Андрей был уверен, что сыщики, занимающиеся его теплоходом, уже установили данные и теперь идут по следу. Но никто, кроме Холода, да, пожалуй, того человека в отделе виз и разрешений ГУВД, не знал о том, что был еще и Деснин. Настоящая проблема заключалась в другом. Маша.

После ее рассказа становилось ясно, что грамотные сыскари из ГУВД уже давно связали историю с теплоходом с ее историей и теперь рассматривают ситуацию как одно дело. То, что на Мартынова будут теперь вешать всех собак, не так страшно. Если менты до сих пор не «слотошили» Томилина и старика в доме, так это только вопрос времени. Судя по биографии Томилина, молчать долго он не будет и, находясь в уверенности, что Вайс уже не страшен и бояться теперь нужно не Вайса, а русской зоны-мамы, разговорится как пить дать!

Выскользнуть из России с паспортом Деснина Мартынов сможет, не вопрос. Бывали ситуации и похуже. Но что делать с Машей? С паспортом Макаровой соваться в кассу аэропорта – это все равно что самой прийти в ближайший РОВД с показаниями. Тут же возьмут в оборот и начнут крутить, что займет никак не меньше полугода. Слишком много дел наворотил в чужой стране Вайс – слишком долго их расследовать. Прокуратура сейчас наверняка рвет и мечет. Еще бы – трупы появляются, как грибы после дождя, и главные подозреваемые по-прежнему неуловимы.

Нужны документы. Любые. Только бы вылететь из России. И в данном случае уже не важно, куда. Лучше, конечно, в Англию. Там у Мартынова есть человечек, который ему должен. Он-то и справил бы паспорт и прочее.

Убираться из страны без женщины Мартынов зарекся. Фраза о том, что «их много связывает», уже просто потеряла всякий смысл. Поразмыслив еще по дороге в Новосибирск, Андрей понял, что дальнейшая жизнь его без этой женщины невозможна, как невозможна дальнейшая жизнь в России. За все то время, что они вместе, Маша ни разу не дала повода подумать о себе как о женщине легковесной, пустой. Вот и сейчас, когда другая на ее месте уже давно направилась бы в милицию и все честно рассказала – а счесть это предательством было бы нельзя, поскольку все ее показания подтверждали бы невинность Мартынова, она продолжала терпеть невзгоды, следовала за своим мужчиной и терпела, терпела, терпела…

В какой-то момент Мартынов подумал – а не поступить ли именно так, как велит сердце? – сказать Маше: «Зачем тебе все это нужно? Отойди в сторону, выжди и иди к Метлицкому. Объяснись. За это время я успею пересечь океан и устроить вызов». Но он отбросил эту идею сразу же, как только та пришла ему в голову. Это – предательство. Этим он скажет Маше: «Мне с тобой трудно. Один я уже давно бы улетел».

Но трудно ли было ему с ней? Сейчас он мог сказать с уверенностью – присутствие рядом этой женщины давало ему уверенность. Он питался силами от нее. Он любил и был любим.

– Ты чему улыбаешься? – удивленно спросила Маша, когда они вышли из Сбербанка, где она сняла последние сбережения и закрыла счет.

– Меня позабавила ситуация. Вайс вытащил из квартиры женщину, у которой в карманах был паспорт и сберегательная книжка. Ты всегда носишь с собой документы?

Она рассмеялась.

– Я ждала риелтора и приготовила все, что он просил. Так мы сядем в эту же машину или по всем правилам политического детектива возьмем другую?

Мартынов покачал головой и махнул водителю бежевой «шестерки» – «уезжай!». Тот недоуменно пожал плечами и включил передачу. Было бы сказано. Парочка расплатилась, но вышли они не у Центрального рынка, а у Сбербанка. Их дело…

И только сейчас, остановив у самого входа в банк машину, Мартынов впервые упомянул обкомовские дачи – вотчину Холода. Пусть теперь сыскари отслеживают маршрут! Микроавтобус, скорее всего, уже найден. Но сколько у них времени уйдет на поиск транспортного средства, увезшего Мартынова и Машу от «Тойоты»? А если и найдут, то какой пункт назначения он им назовет? Банк? Ну, выяснится – Макарова сняла со счета сорок восемь тысяч рублей и закрыла его. И что дальше?

Тут же, в подвернувшемся магазине по продаже сотовых телефонов Андрей купил две трубки и зарегистрировал их на свободное от подозрений имя Деснина. Выйдя на улицу, он набрал Машин номер, ввел его в память телефона без имени и заставил Машу сделать то же самое. Регистрационные документы вспыхнули от зажигалки и погрузились в урну.

– Не забудь PIN-код, дорогая, – улыбнулся он Маше. – А не то возникнут серьезные проблемы как раз в тот момент, когда они вовсе не обязательны.

– Интересно, Максим Деснин, – заметила она, – как ты теперь сможешь воспользоваться своими счетами в России и в Америке?

– Для этого существуют счета на предъявителя. Я вижу кафе… Но в помещении нам делать нечего, рядом с крыльцом жарится мясо на шампурах…

С веером шампуров Мартынов отошел от мангала и тут же принялся останавливать такси.

– Первый раз в роли альфонса, – сознался Андрей, вгрызаясь в шашлык на заднем сиденье. Водитель был не против такого обеда, лишь бы жир не капал на чехлы да сок не лился на коврики. – Доедем до Семы, я отплачу – отдохнем и выспимся по-королевски.

Выспаться им, равно как и отдохнуть, не пришлось. Еще за двести метров до кованой ограды дома Холода Мартынов вдруг попросил водителя не подъезжать к воротам. Быстро выйдя из машины, он утянул за собой Машу и завел в тень раскинувшегося в соседней ограде вяза.

– Ерунда какая-то.

– Ты о чем? – Маша уже ничему не удивлялась, а просто машинально задавала вопросы.

– Во дворе Холода стоит черная «Волга».

– У тебя мания преследования, Мартынов! И, вообще, ты странен и тем пугаешь меня. То людей начал бить ни с того ни с сего, то черные «Волги» тебя в ступор вводят! Господи, да ничего не происходит! Ну, приехал кто-то к человеку…

– Люди, которых Холод рад был бы видеть, на черных «Волгах» к нему не ездят, – проведя пальцами по двухдневной щетине, пробормотал Мартынов. – И никто из тех, кто живет в этом месте, вот уже лет пятнадцать как на черных «Волгах» тоже не ездит. Потоскуй-ка минутку в одиночестве…

Отделившись от стены, он медленно пересек улицу и приблизился к ограде дома, стоящего на другой стороне. Через минуту он вернулся и сел на лавочку рядом с Машей.

– Я же говорю – ерунда какая-то. На крыше машины штыревая антенна высотой два метра. Это рация. Ночью моросил дождь, дорога влажная, наша обувь грязна, колеса же этой чернявой влажны только с внешней стороны. Протектор шин снизу сух. Машина стоит на этом месте около суток. В кабине скучает парень с журналом. Мне это не нравится.

– Что парень скучает с журналом – не нравится?

– Мне все не нравится.

Первое время их знакомства, еще три недели назад, Маша думала, что Мартынов таким образом нагоняет жути, чтобы казаться значимее. По мнению некоторых мужиков, чем больше они имеют серьезных врагов, тем больше это должно нравиться женщине. Разыгрывать на пустом месте осторожность и ум – беспроигрышный вариант. Спустя уже несколько суток после первого знакомства девушка поняла, что Мартынов не старается выглядеть интереснее, чем есть на самом деле, а наоборот. В беде он ведет себя простецки, но это результат того, что он хорошо к ней приготовился. И настоящих врагов у него даже больше, чем он мог бы нарисовать перед ней мнимых, прими он такое решение.

Сейчас же, зная, в какой переплет Андрей попал после их прощания в Ордынском, Маша стала беспокоиться относительно его здоровья. Врачом она не была, но тонким женским чутьем, наитием, а не разумом, почувствовала в Мартынове серьезные перемены. Амнезия не проходит бесследно. Последние часы нахождения рядом с ним она чувствовала все признаки того, что в медицине именуется «манией преследования». Он, конечно, не рисовался. После того что уже случилось, в этом не было никакой необходимости, да и Мартынов был – она уже знала точно – не из тех, кто опускается до такого минимума в стремлении завоевать сердце избранницы. Да и зачем это было бы нужно? Разве не очевидно, что Маша любит его до беспамятства?!

Сейчас же она была встревожена. Мартынов увидел черную «Волгу». Да, понятно, даже детям понятно – на таких ездит прокуратура и милиция. Но если в каждой черной «Волге» узнавать прокуратуру, а в каждом аккуратно стриженном молодом человеке в джинсах и кожаной куртке видеть опера, то лучше уж не ездить по городам и весям, а сидеть дома.

– Андрей, а ты не думал о том, что кто-то из продажных функционеров МВД мог приехать к Холоду и просто загулять?

– Маша, ты бы смотрела поменьше сериалов… Это гулянье может закончиться тем, что один не доживет до пенсии, а со второго на воровской сходке сшибут корону, – он прервался и посмотрел ей в глаза. – Прости, я совсем забыл, что ты вряд ли понимаешь, о чем я говорю. Но тебе придется посидеть здесь еще минутку.

Она не успела опомниться, как Мартынов снялся с лавки, как коршун с телеграфного столба, и стал удаляться в сторону дома Холода.

– Бред какой-то, – со страхом наблюдая за знакомой походкой, прошептала Маша. – Еще три недели назад я даже понятия не имела, за что могут сбить корону…

Обойдя дом, Мартынов посмотрел на камеры, контролирующие доступ к ограде. Всего их было четыре, и располагались они в точном соответствии с принципами расстановки часовых на зоновских вышках. Любой из участков местности контролировался какой-то из камер-вертухаек.

Улыбнувшись, Андрей прижался к стене спиной и стал двигаться под одну из камер. Ее не отвлечешь изнутри разговором, оптика – бесстрастный наблюдатель. Да и некому наблюдать. Но разве является это преградой для того, кто часть жизни провел в лагерях? Эти привычки не забываются, как не забывается первая любовь и первый опыт разбитого носа.

Камеру не уговоришь и не обманешь, с часовым проще, у него есть мозги, которые всегда можно запудрить. Но зато камера ни за что не сможет перегнуться через ограждение вышки и рявкнуть: «А это что за падла там затихарилась?!» У камеры свой сектор контроля, от которого она не отойдет ни на секунду, ни на сантиметр.

Мертвая зона. Притча во языцех. Она, расположенная меж сектором обзора зеркала заднего вида и сектором обзора зеркала внутри салона, может стать на скоростном шоссе причиной гибели. А может и явиться спасением в ту минуту, когда мент заглядывает в окно, а ты сидишь под подоконником.

Дождавшись поворота камеры в другую сторону, Мартынов быстро забрался на забор и стремительно обрушился вниз, перекатившись к стене уже внутри ограды.

Камера вернулась обратно и очертила пространство. Оператору, если только таковой сидел перед монитором, снова должно было привидеться одиночество, и только ветка вяза, что совсем недавно находилась в покое, качалась из стороны в сторону.

Лежа на земле, Андрей осмотрелся. Знать бы раньше, засыпал бы Холода вопросами о технологии охраны его дома.

Камеры на стенах дома внутри двора были, но эти уже не двигались, а просто тупо смотрели своими циклопьими глазами туда, куда их направили. Сообразив, что, если идти прямо и никуда не сворачивать, он не окажется объектом интереса ни одного из аппаратов, Андрей встал, машинально отряхнулся и медленно двинулся к дому.

Рядом с каменной стеной особняка он повторил знакомую процедуру – прижался к стене спиной и таким образом проследовал до угла.

Идти к крыльцу Мартынов не решился. В любой момент двери могли распахнуться, и первый встречный сразу стал бы лапать то место на своем теле, где расположена кобура. Мартынов не любил ситуации, в которых он заведомо проигрывал. А потому, посмотрев вверх, он секунду подумал – больше для очистки совести, чем для анализа, и уверенно взялся руками за выступ стены.

Гробовая тишина во дворе и внутри дома Мартынова настораживала и заставляла передвигаться быстрее. Чем скорее он разуверится или убедится в своих опасениях, тем быстрее уберется из дома или протянет хозяину из окна руку. Сейчас, когда стена была рядом с ухом, а окно первого этажа уже под ногами, он должен был слышать и раскатистый голос Холода, покрикивающего в телефонную трубку, с которой никогда не расставался, и долбящие звуки Dolby Digital кинотеатра, который не переставая крутил кино для единственного затворника этого особняка. Уже давно должен был слышаться топот охранников, не прекращающих исполнять указания босса. Но ничего этого, как ни силился, Андрей не слышал. Или не хотел слышать из-за того, что у ворот стояла черная «Волга», которая находиться здесь не должна была по определению.

Слава архитектору и вкусам Семы – построй эти двое дом в стиле модерн, взбираться по его округлым стеклянным стенам с такой легкостью вряд ли бы удалось. Но Сема был склонен к старым веяниям, и эти ступенчатые стены в стиле готик как нельзя лучше подошли бы для тренировок альпинистов, заплати они такую сумму Семе, что ему не оставалось бы ничего иного, как разрешить.

Окно на втором этаже открылось с той же легкостью, с какой открывается душа случайного партнера по складчине в очереди за пол-литрой. Протянув руку, Мартынов без труда отвел в сторону незапертую створку и, чрезмерно рискуя, заглянул вовнутрь.

Кабинет Холода предстал перед ним в странном виде: кресло было перевернуто и лежало на полу, несколько книг из стеллажа валялись на полу, стол сдвинут в сторону, но не это заставило сердце Мартынова биться, словно ему ввели адреналин.

У стены, рядом с кожаным диванчиком, которым хвалился Сема как «диванчиком из кабинета ЧК (в Самарском музее уступили)», чьей-то рукой была аккуратно очерчена жирная меловая линия. Вглядевшись в ее абрис, Мартынов увидел очертания человека, которого сейчас на полу уже не было, но который обязательно был, а иначе зачем кому-то понадобилось рисовать такие линии?..

В этот рисунок может улечься любой человек, подними первого очерченного с пола. Но вот этот уголок, описанный рукой, вооруженной мелом… Такое впечатление, что художник, ведя мел вдоль ноги лежащего, чихнул и рука отъехала в сторону, вырисовав правильный треугольник. Анатомия человека не предусматривает таких выступов на теле. Но такой рисунок обязательно получится, если эксперт аккуратно, без насморка, вырисует полу халата, откинувшуюся в сторону.

«Я хожу дома, Мартын, как барин! Непременно в брюках и халате!.. Хочешь, и тебе велю принести такой?..»

Можно уже уходить? Или попробовать убедить себя в том, что совсем недавно на этом полу лежал не Сема, а кто-то из его гостей, который оказался гораздо пьянее Мартынова, раз позволил нарядить себя в халат с шитьем? А Сема, дай бог, не в морге, а всего лишь в СИЗО. Дает показания, путает «красных» и наезжает на адвоката.

Уйти и не разобраться в этом Андрей не мог. Во-первых, это был дом его друга, и, потом, от Семы много что зависело в деле отъезда его и Маши за границу. И Мартынов, стараясь не издать и звука, перегнулся через подоконник и, как огромный питон, сполз на пол.

Но уже через мгновение ему пришлось вновь превращаться в питона. По коридору звучали шаги, а в этом крыле второго этажа находилась – он это помнил – только дверь в кабинет.

Не раздумывая и секунды, Мартынов встал под полог, спускающийся от самой головы оленя со стеклянными глазами. За спиной его, в нише – «тещиной комнате», располагался сейф. В этом крошечном закутке Холод хранил деловые бумаги, переписку с лагерными друзьями, архив дел своих, порочных и богомерзких, ружьишко и прочие мелочи. Теперь, стало быть, маленький тайничок за плотным пологом, спускающимся от башки с огромными раскидистыми рогами, уже не является тайной для сотрудников милиции. Если и был повод заглянуть туда и перевернуть все вверх дном, то нынче подвернулся как раз тот случай.

«Зачем я здесь?» – с тоской подумал Мартынов, слыша шаги вошедшего в кабинет человека. Но он уже ответил на этот вопрос, когда решился войти через окно.

Глава 25

Бабушкин и Метлицкий встретились вечером этого же дня. Чтобы не давать повод начальству отзывать из отпуска, Роман отключил свой телефон и подключил другую трубку, номер которой теперь знал только ордынский следователь. И сейчас, ожидая Бабушкина в холле гостиницы «Новосибирск», майор сожалел о том, что нельзя вернуться в собственную квартиру и принять душ. Коллеги из РУБОПа, не найдя возможности связаться с ним по телефону, могли в любой момент приехать к нему домой. Любое серьезное происшествие в городе могло стать основанием для отзыва Метлицкого, и дать повод руководству снова вернуть себя в отдел майор не хотел. Разберутся без него – справедливо рассуждал он, так бывает всегда, когда начальник убывает в отпуск, но одно дело, когда начальника действительно не найти, он лежит на пляже в Судаке, и совсем другое, когда давит диван с газетой в руке по месту регистрации. Тут сам бог велел отвлечь шефа от скуки…

Бабушкин не звонил уже два часа, и Рома стал подумывать о том, не побеспокоить ли нового друга звонком. Еще днем они договаривались встретиться здесь, и не могло быть, чтобы пенсионер МВД позабыл о месте и времени.

Рома вынул трубку, посмотрел на нее, словно пытаясь в табло увидеть все, что происходит сейчас со следователем, но уже через минуту с удовольствием прекратил это занятие – в холл вошел, близоруко озираясь, Бабушкин.

– Я здесь, папа.

Бабушкин извинился за опоздание и тут же объяснил его причины. Из услышанного Метлицкий выяснил для себя кое-что необычное. Во-первых, Вайс не ослеп, как думалось первоначально, он даже не потерял и одного процента зрения. Другое дело, что лицо его теперь нуждалось в долгом лечении и заботливом уходе. После дозы обезболивающего он начал сносно разговаривать на английском, то есть, помимо фраз, напоминающих предсмертные, типа: «Найди Мартенсона», врать и изворачиваться. Так, выяснилось, что в домике Фомина трое из Америки оказались случайно. Путешествуя по российской глубинке, они вдруг захотели свежей рыбки. Так они оказались в домике старика. Тот согласился помочь, но в последний момент, когда уже почти можно было садиться за стол, в дом ворвался Мартынов, известный Вайсу как Мартенсон, и стал угрожать компании двумя пистолетами с глушителями. Потом он убил Уилки. Что стало с Томсоном, Вайс не знает, потому что Томсон вышел из дома за минуту до появления Мартенсона…

Понимая, что остановить «бред» больного не удастся, а скоро появится и следователь из прокуратуры, и переводчик, пятидесятилетний Бабушкин около минуты ходил по коридору и случайно оказался в кабинете главврача. Игорю Севастьяновичу Корниенко, представителю того простого русского населения, которому решительно наплевать на все вокруг, если у внука праздник в детском саду – хоть «Титаник» войди в Орду, не было дело и до американского пациента. Все указания он уже дал, осталось заполнить пару документов, и можно уходить на праздник. Все просьбы Бабушкина относительно того, что нужно выиграть время и направить Вайса в область (возможность два часа беспрепятственно беседовать с Вайсом), остались неуслышанными.

– Какой чудной костюмчик, – с досадой заговорил Бабушкин, заметив на кушетке перед исписывающим бумагу врачом отутюженный костюм медвежонка.

– В городе достали, – рыкнул, не отрываясь от писанины, Корниенко. – Здесь шаром покати… И не проси, Дмитрий, пусть прокуратура приезжает и сама разбирается. Мне хоть американец, хоть поляк – все едино. Лечение ему дают, а мне – уж извини – к внуку нужно. Пока приду, пока тот переоденется… У него роль медведя.

– Это я понял, что медведя, – пробормотал Бабушкин и, попрощавшись, вышел.

Удивленный тем, что надоедливый следователь ушел сразу, Корниенко с воодушевлением принялся дописывать документ.

Далее события в Ордынской клинической больнице разворачивались не совсем обычно для заведения данного статуса.

Вайс уже пришел в себя достаточно, для того чтобы заявить о консуле и адвокате, непременно из США, и теперь лежал и обдумывал, как в условиях языкового контакта тянуть время и разыгрывать смертельно больного человека. Зная от многих русских эмигрантов-уголовников о беспределе, царящем в системе следствия и правосудия, Фитцджеральд Вайс решил просто не понимать того, что ему говорят. Это был самый верный способ защитить себя от беспредела до прибытия адвоката, поскольку применять беспредел к человеку, который не понимает, что от него хотят, просто глупо.

Когда в палате появился седовласый следователь, ровесник Вайса, глава службы безопасности «Хэммет Старс» с явно глупым выражением лица стал по-английски благодарить вошедшего. Разыгрывать дурака было легко и приятно, особенно потому, что Бабушкина Вайс узнал сразу и прекрасно понимал, что он не адвокат.

Однако дальнейшие события убедили Вайса в том, что происходит что-то неладное. Вошедший присел на стул подле кровати больного и позвал кого-то по имени «Машья». На этот призыв откликнулась пожилая тетка лет шестидесяти, она-то и принесла в палату шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Сразу после этого она вышла и больше не показывалась.

Мужик никуда не торопился – это Вайс понял сразу. Он прицелился в потолок, стрельнул в него из шприца, положил прибор на стол, после чего… вынул из кармана плюшевую башку медведя и напялил себе на голову.

Вайс остолбенел и попытался позвать на помощь.

Ничего не вышло. Больница словно вымерла. А русский мужик с башкой медведя на голове стал говорить что-то, упоминая слова «Мартынов», «Мальков», «10 миллионов долларов» и «эвтаназия». Произнося последнее слово, он интимно помахивал шприцем, и весь вид его свидетельствовал о том, что ни консула, ни адвоката Вайс не дождется.

Глава центра безопасности «Хэммет Старс» с ужасом смотрел на пластмассовые медвежьи глаза во лбу вполне серьезного гостя и вспоминал то рассказы Томсона о русских копах-маньяках, то рассказы Уилки о зверствах русских врачей в тюрьмах-больницах. Когда наступил подходящий момент для инъекции, русский закурил и раздул огонек сигареты, и Вайс даже без переводчика догадался, что за отсутствием спирта и ваты дезинфицировать место укола ему будут огнем.

Вайс попытался позвать на помощь, но русский перехватил шприц как кинжал и прицелился в грудь пациента. И Вайс раздумал кричать. В нем жил ужас, и каждая клетка его тела гудела уже не от боли, а от дурного предчувствия. Решив, что лучший способ выиграть время – это разговор, Фитцджеральд Вайс начал говорить. Чтобы не заморачиваться паузами, которые обязательно возникнут, если фантазировать, он, прекрасно понимая, что его все равно не понимают, стал рассказывать правдивую историю его появления в России.

Когда он закончил, русский покивал… закатал рукав своей рубашки и сделал себе инъекцию. На столике нашлись и вата, и спирт, запах которого тотчас разлился по палате, напоминая Вайсу, что он, американец, в больнице и поступать с ним подобным образом ни в одной цивилизованной стране мира, страшащейся ядерного возмездия, не имеют права.

Оставшись в палате наедине с самим собой, Вайс почувствовал слабость и стал кричать. Через четверть часа к нему зашла та самая бабка, что приносила шприц. На этот раз она держала в руках судно.

– Пошла вон, корова! – взревел Вайс. – Зови сюда доктора! Доктора зови!!

– Doktor v detskom sadu, – произнесла странную фразу сестра. – Ego vnuk segodnya medved v «Kolobke».

– Какой факинг мед-ведь?! – взревел Вайс. – Мне нужна медпомощь! Какой колобок?! Зови доктора, кобыла, пока я тебе мозги не вправил!..

– Seychas, seychas, sladky, – отозвалась с понимающим лицом старуха, – ya Petrovnu kliknu, ona ukolit.

– Ху из зис Петровна, старая ведьма?! – вскипел Вайс. – Вот из зис «кликну»?!

Петровной оказалась молоденькая медсестра, похожая на Сондру, но с железным взглядом. Она пришла в палату с подносом и, несмотря на все протесты американского пациента, вонзила ему в ягодицу иглу. Через минуту гнев Вайса схлынул, через пять захотелось спать. И он обязательно заснул бы, но на пороге появился какой-то тип в форме с погонами, на которых красовались синие просветы, и произнес магическое слово «прокуратура». Его сопровождали двое в штатском, и один из них сообщил Вайсу, что он переводчик.

– Что он говорит? – наконец-то прервал свое молчание после долгой фразы больного следователь Новосибирской областной прокуратуры. Взгляд его был при этом обращен к переводчику.

– Он сказал, что его тут десять минут назад хотел убить милиционер, на голове которого была голова плюшевого медведя, – застеснявшись, сообщил переводчик. – Он хотел убить господина Вайса инъекцией из шприца, но потом сделал укол себе и ушел.

Через час был найден новый переводчик, после чего выяснилось, что первого следователь уволил совершенно напрасно. Коллега первого повторил все слово в слово, после чего прокурорский вздохнул и обратился к главврачу, который почему-то был мрачнее тучи, хотя оснований к тому вроде бы не было:

– Когда он сможет адекватно воспринимать действительность?

– Тут сразу ответить нельзя, товарищ следователь. Травма могла оказать самое неблагоприятное влияние на психику… Бабушкин, сволочь… Нужна консультация с психиатром, анализы опять же…

Странного пациента было решено оставить в Ордынской РКБ и известить посольство США в Москве. В поселке городского типа Ордынске найти консула Соединенных Штатов Америки так же затруднительно, как и толкового переводчика.

– Ну, и что мы имеем в итоге? – с недоверием спросил Метлицкий, выслушав Бабушкина. – Ну, оставят Вайса, как ты предполагаешь, на несколько дней в Ордынске, а что нам это дает?

– Это нам не дает ничего, – согласился следователь. – Но, может быть, нам даст что-то полезное для дела это? – И он вынул из кармана и положил на стол крошечный цифровой диктофон. – Я писал его и видел в глазах правду.

– А ты хорошо разбираешься в глазах человеческих? – с еще большим сомнением проговорил майор.

– Тут все на английском, – спорить Бабушкин не стал. – Силен в языках?

Английский Метлицкий знал, но для того чтобы понять истину, нужно знать разговорный. В противном случае любое заявление на пленке можно истолковать с точностью до наоборот. Это как если бы перевод Дэна Брауна делал учитель средней школы, хотя бы и высшей категории.

Но Метлицкий знал такого переводчика. И именно преподавателя высшей категории, пусть даже не в средней школе, а в университете.

– Есть одна дама, – поморщившись, пробормотал майор.

– Что, обещал, да не выполнил? – понимающе поддержал Бабушкин.

– Да как бы сказать… Скорее – ничего к тому не располагало, а сделал.

Через два часа в аудитории на факультете иностранных языков порозовевший Метлицкий и таящий улыбку Бабушкин сидели рядом с тридцатилетней, похожей на двадцатилетнюю девушку преподавателем английского и читали:

«Я приехал в Россию по заданию мистера Малькольма, главы организации «Хэммет Старс». Моей задачей был поиск и устранение русского эмигранта Мартынова, приехавшего в Россию четырьмя неделями ранее…»

– Выходит, трупы на теплоходе «Костромич» – не в то время и не в том месте оказавшиеся проходимцы, убийство их – дело рук Уилки. Но теперь с него не спросишь… – Бабушкин бормотал, словно сомнамбула, уже по-новому оценивая произошедшее. Он сидел за студенческим столом, но ностальгии по юношеской поре не чувствовал. – Вайс, его люди, Мартынов и Макарова, ушли лодкой. Значит, второй лодкой отчалил от «летучего голландца» мальчишка? Значит, это он уволок сумки, которые видел Вайс, но которых мы не нашли при осмотре?

– Очень может быть, если не предполагать, что сумки были унесены рыбаками за пять минут до того, как они сообщили о бесхозном «Костромиче». Для меня сейчас гораздо важнее другое, – покусав губу, майор подтолкнул диктофон к Бабушкину. – Мартынов не знал, что Вайс и его ублюдки побывали в доме Холода. А это значит…

– Это значит, что нам нужно поторапливаться, – следователь выбрался из-за тесной парты и стал собирать со стола ручку, листы бумаги и прочее, что он успел вытащить из карманов за время разговора с преподавателем. – Он если уже не в доме старого лагерного друга, то приближается к нему. Мартынову сейчас за отсутствием документов и связей податься больше некуда!

Девушка все время сидела в дальнем углу аудитории и проверяла студенческую писанину. Однако внимание ее занимали в данный момент не префекты, пасты и другие временные формы, а движения за столом, за которым расположился ее давний знакомый.

– Так как, Метлицкий, – раздался ее голос в тот момент, когда опер и следователь крадучись пробирались к выходу, – ждать тебя в гости в будущие выходные или нет?

– Обязательно, – заверил Рома. – Я же обещал…

– Знакомая песня.

На крыльце, доставая из кармана ключи от машины, Метлицкий покосился на спутника:

– Какого черта ты себя колол в вену, если не врешь? Надумываешь-придумываешь для красоты повествования?

– Глюкозу, майор Рома, нужно колоть себе периодически. Если уж не колоть, то хотя бы пить прямо из ампулы. Мозги прочищает, энергией заряжает.

Глава 26

Мартынова больше занимали не шаги неизвестного в полуметре от его ног, а Маша, которая ждала на уличной лавке и бог знает чье внимание могла привлечь. Стоящий рядом с ней кейс в этих местах не в диковинку, но одежда девушки после перемещения по лесу явно требовала ремонта или замены, в крайнем случае – стирки… Кроме того, мимо нее мог в любой момент проехать милицейский автомобиль… Сидящую на лавке женщину в грязной потрепанной одежде и с дорогим чемоданом под ногами вниманием явно не обделят.

Андрей повернул, как мог, голову и покосился за спину. Там располагался швейцарский сейф Семы с секретным замком, которым хозяин при жизни баловался как игрушкой. Перебрав, он под настроение закрывал глаза и вводил наугад невидимую для себя комбинацию из восьми цифр. Изготовитель утверждал, что подобрать ключ к коду можно, но для этого необходимо перебрать двенадцать миллионов комбинаций, что само по себе является делом немыслимым. Набрав код и не зная его, Сема ставил рядом «четок» коньяка и принимался за вскрытие собственного сейфа. Обычно на это уходило от получаса до сорока минут. Непонимающим, в том числе и Мартынову, Холод объяснял, что нет ничего хуже для вора, чем потерять квалификацию. Это говорил человек, который в деньгах давно уже не нуждался. Сема соглашался с тем, что теперь он вор «неправильный, ибо вор не должен окружать себя роскошью», однако сам же и объяснял потом, что нынче быть иным вором невозможно, поскольку времена меняются. Главное, «не ссучиваться и не торговаться с ментами».

Теперь верхняя дверца сейфа была распахнута, отделение, если там что-то и находилось к прибытию прокуратуры, пустовало. Видимо, в Новосибирске не один Холод имел склонность к баловству с секретными замками. Но нижняя дверца была заперта, и Андрей вдруг с ужасом подумал о том, что кому-нибудь может прийти в голову заняться ею после короткого перекура. В том, что сейф криминального авторитета будет выпотрошен до конца, сомневаться не приходилось.

«Может, дверца просто прикрыта так, что кажется запертой?» – с надеждой подумал Мартынов, но тут же забыл об этой мысли, потому что услышал хрипловатый голос стоящего за пологом человека, который разговаривал по телефону:

– Ну, где там эти «медвежатники»? Или вы думаете, я здесь еще двое суток торчать буду?

Нужно было принимать какое-то решение. Изловчившись, он влепил хук в челюсть противнику.

Отлетев назад и рухнув на спину, ощутив ужасную боль от вынужденного разгибания, неизвестный оторвал затылок от паркета и… в ту же секунду получил второй удар в челюсть, который оказался гораздо сильнее…

– Черт побери… – шептал Мартынов, перебираясь через подоконник, – черт побери… Проклятие рода Мальковых никак не хочет оставить меня в покое…

Зацепившись за ручку оконной рамы, куртка треснула и разошлась по шву. Не обращая внимания на мелочь, не могущую испортить его и без того ужасный внешний вид, Андрей переполз через подоконник и встал на знакомый выступ – готический каприз. Уже снаружи он притянул створку и, за отсутствием других вариантов и времени, спрыгнул на землю.

…– Невероятно везет нам нынче на безжизненные тела, Бабушкин, – прохаживаясь вокруг стула, на котором сидел с перевязанной головой следователь прокуратуры, заметил Метлицкий. – Да еще медведь едва не казнил внутривенно гражданина США в больнице, – он расхохотался.

В комнате помимо побитого представителя прокуратуры находились двое спецов из отдела компьютерных технологий, участковый и двое понятых из соседнего дома. По всему чувствовалось, что последние испытывают большое удовольствие от общественной работы, которую при других обстоятельствах ни за что не стали бы выполнять.

Объяснять свое присутствие здесь во время нахождения в отпуске майору долго не пришлось. «Ехал порыбачить на озеро за дачами, вижу – вы стоите. Грех не заглянуть по знакомому адресу». Если бы не уверенность в том, что Мартынов может оказаться в этом месте, Метлицкий ни за что не появился бы здесь. Уже зная, какие события случились за время его «отпуска», он был почти уверен в том, что его могут вернуть на рабочее место. Но не приехать он тоже не мог. В конце концов, можно объясниться. В городе каждый день криминальные разборки, в России каждые две минуты происходит убийство. Если на этом основании не давать начальникам отделов по борьбе с бандитизмом две недели отдыха хотя бы раз в два года, то вскоре некому будет работать вообще.

Начальники Метлицкого приезжали в этот дом в день убийства Холода. Нападение на следователя прокуратуры огромной головы оленя со стены – не столь значимый повод, чтобы возвращаться сюда еще раз. Это оставляло некоторые шансы Роману – можно будет уговорить коллег не сообщать о его присутствии здесь.

– Все это, конечно, смешно звучит… – бормотал следователь, прикладывая руку то к одному больному месту, то к другому.

– Нет, что вы, какой может быть смех, – заверил его Метлицкий. – Взбесившееся чучело животного порой гораздо опаснее рецидивиста.

– Но кто-то же на меня напал!.. – сорвавшись, прокричал прокурорский и тут же застонал.

– Да! Я так же думаю! – сменил тональность майор. – Я не верю в Джуманджи! Зато верю в криминалистику! У окна пыльные следы от мужской обуви сорок третьего размера! Олени не ходят в ботинках!

Рассмотрев что-то под окном, Метлицкий подошел, наклонился и стал рассматривать телефонную трубку.

– Это ваш телефон?

– Мой в кармане… – был ответ.

Разобравшись с телефонным меню, опер некоторое время кликал кнопками, потом нашел что-то и сверился со своими наручными часами.

– Последний и единственный за сегодня звонок с этого телефона был два часа назад. Узнайте номер этой трубки и установите мне владельцев обоих телефонов, – посмотрев на раненого следователя, он бросил трубку спецам из управления «К» и покачал головой. – Что-нибудь пропало из этой комнаты за то время, пока вы находились без сознания?

Ответ был отрицательным. Если преступник и унес что-то из этого дома, то только собственные ноги.

Покачавшись на носках и перекатившись на пятки, Рома честно взглянул в глаза ордынского следователя и сказал довольно странную для всех фразу:

– У него хобби такое – телефоны терять. Я уже сбился со счета, сколько трубок он посеял, – окинув всех взглядом, он вздохнул и сел на стул. – А вот теперь, товарищ Бабушкин, я даже приблизительно не смогу вам подсказать, куда направится Андрей Петрович Мартынов.

Бабушкину адресованное ему заявление не понравилось. Он смотрел на пол, туда, где хорошо различались отпечатки следов обуви гостя, причинившего так много хлопот районной прокуратуре в лице ее следователя. Эту или очень похожую на эту обувь фирмы ЕССО Бабушкин видел в районной клинической больнице, когда рассматривал вещи пациента Лайера. Подошва, как бы то ни было, не отличалась ничем.

– Немыслимо, – пробормотал он, подходя к стене и рассматривая зияющие в ней рваные углубления, – как он мог оторвать башку от стены. Она же тремя двухдюймовыми дюбелями была к стене пристрелена…

– Кто – он? – подскочил раненый.

– Олень, – посмотрев на него долгим взглядом, сказал Метлицкий и потянул за собой Бабушкина. – Хотя это, конечно, очень смешно звучит.

Глава 27

Увидев Машу там, где они расстались, Мартынов облегченно вздохнул и уселся рядом с ней на скамью. На лице его девушка могла прочитать ответы на все вопросы, которые могли только возникнуть у нее за его отсутствие.

– Он… умер?

Андрей огляделся. Хуже ситуации он представить не мог. Менты в доме Холода – полбеды. С ментами они вдвоем быстро бы разобрались. Не стреляли бы, конечно, – упаси бог! – они бы их «заделали» по-другому, как в лучшие времена под Хатангой. Палит в милицию только идиот. Умный человек милицию обманывает. Этим он ничуть не отличается от самой милиции, которая мечтает обмануть его. Но все это имело смысл, если бы Холод был живой.

Мартынов мог, конечно, предположить, что пола халата, очерченная мелом, – не принцип отождествления трупа. Он помнил, как в порыве гостеприимства Сема и ему предлагал флашрок. Может статься, что заночевал в доме кто-то из таких же, близких, да и принял подарок. А потом его… очертили мелом. Вместе с подарком.

Но Мартынов, рассудив, отказался от этой версии. Есть вещи, которые угадываются не по прописным истинам, а наитием. Когда в зоне кто-то умирал, то из трех тысяч матерей по всей России безошибочно хваталась за сердце в тысячах километров от Хатанги только одна. Холод был для Мартынова названым братом – так он считал, во всяком случае, связь такая образуется сердцем, а не разумом, и сердце подсказывало – это Семин абрис виднелся на полу в кабинете.

О сне и горячей ванне следовало забыть. Равно как и о нормальной пище. Эта пустыня с зыбучими песками не имела границ. Впереди маячил лишь горизонт, да и тот мог оказаться миражом…

Лишь снова оказавшись в городе, Мартынов отрешился от стратегических раздумий и отдался тактике.

– Маша, ты веришь в то, что браки свершаются на небесах?

– Браки, Мартынов, свершаются в ЗАГСе, – после кросса, который начался так давно, что уже и не помнила, когда, и который обещал не закончиться вовсе, она была настроена категорично.

Центр Новосибирска очень напоминал Мартынову центр Нью-Йорка в будний день – беспрерывный шум автомобильных двигателей, потоки людей, избыток рекламы, тряска асфальта от проезжающих под ногами составов подземки. И, хотя Новосибирск более ничем не напоминал Мартынову Нью-Йорк, настроение его улучшилось.

– Маша, не хотелось бы влезать к тебе в душу, но… ты пошла бы за меня?

Девушка еще некоторое время продолжала сидеть на лавочке в тени деревьев на главной аллее города, но потом вдруг выпустила из руки банку колы, и напиток, шипя и пузырясь, стал расползаться темной лужей по промокшему от недавнего дождя асфальту.

– Что ты сказал?

– Я сказал – выходи за меня замуж.

– Андрей… – в груди ее что-то колыхнулось, но, когда встретилась глазами с Мартыновым, насторожилась, и, как вскоре выяснилось, не напрасно.

– Видишь ли… – американец помялся. – Они ищут Громова и Макарову. А вот чтобы начать искать Деснина и Деснину…

Маша с сожалением посмотрела на упавшую жестянку. Разговор стоил гораздо меньше пятнадцати рублей, уплаченных за колу.

– А как же венчание по русскому обычаю? – проговорила она, стараясь глупому своему положению придать хотя бы оттенок комичности. – Венцы над головой, удерживаемые свидетелями? Свечи?..

– Все это будет, – он рассмеялся, заметив в ее глазах печаль. – Это обязательно должно случиться. ЗАГСам я не верю, и вскоре ты убедишься, почему. Что же касается венцов, то у тебя весьма смутное представление об этой процедуре. Знаешь ли ты, что во время венчания венцы обязательно должны быть надеты на голову венчающихся, несмотря на то что очень тяжелы? Если венец не будет надет, то в народе такой брак считается недействительным, незаконным и является дурным предзнаменованием.

– Мне не верится, что со мною все это происходит, – призналась Маша. – Это какой-то дурной сон. В нем даже предложение стать женой выглядит как маскарад. Ты хоть знаешь, что такое свадьба в жизни человека, Мартынов? – с тоской проговорила она.

– Да, знаю. Это такой день в жизни человека, когда он одевается наиболее нарядно, чтобы прыгнуть обеими ногами в… лужу, – небольшая пауза в конце подсказала девушке, что Мартынов представляет свадьбу даже более ярко, чем выразился. – Но я все-таки верю в соединение перед алтарем. И не верю в ЗАГСы, и через час – не более того – ты поймешь, почему.

За двадцать минут Мартынов по справочнику разыскал тот самый отдел записей актов гражданского состояния, на территории которого был зарегистрирован, успел остановить такси, и они прибыли к парадному. У крыльца стояли несколько авто с лентами и бубенцами и наводили на Машу жуткую тоску все то время, пока она еще двадцать минут сидела на уличной лавке и ждала Мартынова.

Вскоре он появился в дверях и махнул ей рукой.

– Здесь все расписано на три месяца вперед, – объяснила она ему невозможность скоропалительных решений. – Мартынов, этот срок дают, как и при разводе, чтобы люди хорошенько подумали! Ты хорошо подумал?

– Не заставляй человека ждать.

– Какого человека, Мартынов? – возмутилась Маша и тотчас оказалась в небольшом зале напротив миловидной женщины лет под сорок на вид, поперек которой была натянута какая-то золоченая лента.

– Сегодня в вашей жизни важный и волнующий день, – начала та без лишних слов, – родилась новая семья. Поздравьте друг друга, я объявляю вас мужем и женой.

Мартынов привлек Машу к себе и одарил одним из самых восхитительных поцелуев.

– Распишитесь, пожалуйста, – попросила «Мисс ЗАГС», протягивая молодым длинное, как дротик, перо.

– Что здесь происходит? – вырвалось у Маши.

– Это не самый смешной вопрос, который мне приходилось слышать здесь за десять лет, – нараспев, видимо, еще не отойдя от мажора, констатировала «Мисс» и стала проявлять признаки нетерпения – в коридоре под присмотром полусотни родственников ожидали своего часа молодые.

– Мартынов?..

– Он не Мартынов, он Деснин, – подсказала «Мисс», с пониманием поглядывая на молодую, – а вы, на всякий случай, Деснина.

– Что сие значит? – изумленно воскликнула Маша, когда они оказались на крыльце заведения.

– Это значит, что теперь мы будем вместе в печали и радости, нищете и достатке, здравии и болезни и проживем долгую жизнь и умрем в один день. Я же говорил тебе, что не доверяю ЗАГСам. Пять тысяч – и ты моя. Если бы у маньяков со средним достатком хватало сообразительности, то дела об изнасиловании не доходили бы не только до суда, но и до милиции.

– Что ты ей втюхал помимо пяти тысяч?

– О, это займет много времени…

– Тебе хватило пяти минут, чтобы провернуть дельце. Думаю, рассказ займет втрое меньше времени.

Мартынов озорно улыбнулся и вдруг привлек девушку к себе и поцеловал. На этот раз, как показалось ей, более искренне, чем в присутствии свидетельницы.

– Я сказал ей, что мы раковые больные. Тебе осталось месяц, мне – два.

– Нет, это не моя жизнь, я уверена в этом, – пробормотала Маша уже в машине, следующей в неизвестном ей направлении. – Я даже не знаю, куда сейчас еду после регистрации…

– Мы едем… – Мартынов извлек из кармана свой паспорт и показал ей разворот второй и третьей страницы.

– УВД Ленинского района города Новосибирска… – в ступоре повторила вслух прочитанное Маша.

– Точнее сказать, в подразделение, выдавшее этот документ. Я очень хочу видеть человека, подписавшего этот паспорт.

– Это же… сотрудник милиции? – скользнув взглядом по затылку водителя, прошептала Маша.

– Это верно. Начальник паспортного стола. Появление на свет нового паспорта, как и рождение новой семьи, равновелики по сроку исполнения. У нас столько времени нет. Кроме того, мне нужен твой заграничный паспорт в течение одних суток.

– Но это же… сотрудник милиции, – уже в отчаянии повторила Маша, – которого ты не знаешь так, как знал его этот Холод!

– Это верно, – упрямо повторил Мартынов и стал смотреть прямо перед собой.

Всю дорогу она равнодушно взирала на суету горожан, не имеющих представления о том, что есть такое настоящая суета. И уже когда стало ясно, что они приехали – Мартынов полез в карман за деньгами для расчета, – в ней что-то оборвалось, и она, резко развернувшись к Мартынову, захотела сказать что-нибудь резкое и обидное.

И увидела эти глаза. Они были наполнены такой тоской и болью, что пожалела о том, что чуть было не сдержалась. Однако и ему следовало заметить, чем жила в этот момент девушка. А потому она, сглотнув сухой комок, не решилась на большее, кроме как:

– А почему это тебе два месяца, а мне – один? – на ресницах ее стояли слезы.

Положив на ее щеку ладонь, Андрей осторожно смахнул капельки росы с ресниц. И этот порыв нежности заставил Машу разрыдаться.

– Перестань плакать, милая… Нам сейчас в фотоателье. Не хочу, чтобы моя жена выглядела в паспорте в день свадьбы как в день похорон.

Уложив ее себе на колени, он сжал ее плечи.

– Все будет в полном порядке. Обещаю. Главное, чемоданчик больше в реку не выбрасывай, если я задержусь на пяток минут…

Глава 28

Информация сотрудников управления «К» Метлицкого не удивила, но и не обескуражила. В глубине души он надеялся услышать фамилию Мартынова, хотя при свете разума было очевидно, что тот не настолько глуп, чтобы в такой ситуации регистрировать трубку на свое имя. Фамилия Деснин не говорила майору РУБОПа ровным счетом ничего. Удивило другое, хотя и в том после недолгих раздумий ничего странного не было. Номер телефона, оставшийся в памяти телефонной трубки, тоже принадлежал Деснину. Такое бывает. Человек идет в магазин сотовой связи с паспортом и покупает сразу несколько телефонов – для себя, для жены и других, кому посчитает нужным. Таковое случается сплошь и рядом, но не каждый из таких покупателей забывает телефон в доме убиенного криминального авторитета.

Да еще эти туфли ЕССО…

Деснин – это Мартынов?

Вопрос столь же резонен, насколько наивен. В Новосибирске тысяча человек может иметь туфли ЕССО, и из них не меньше десятка могут иметь несколько зарегистрированных на свое имя трубок.

Между прочим, и Метлицкий, и Бабушкин сами едва не входят в этот десяток. У Метлицкого туфли как раз ЕССО, а на имя следователя Ордынска зарегистрировано две трубки – его и жены, – так выходит дешевле по тарифу, предоставляемому оператором сотовой связи сотрудникам МВД.

Очень жаль, что при заключении договора с таким оператором клиент не предоставляет ксерокопию паспорта. Впрочем, разве это проблема?

Через полчаса Метлицкий имел данные паспорта Деснина, любезно предоставленные магазином.

– Ленинское УВД, – усмехнулся Рома, – протянув лист с информацией Бабушкину. – Нужно познакомиться с начальником паспортного стола. Обрати внимание на дату выдачи паспорта Деснину, папа. То же число и тот же месяц проставлены в паспорте Громова, то есть в новом паспорте Мартынова!

– Еще раз назовешь меня папой, буду звать тебя «сынок».

– Договорились, папа, – сразу согласился Метлицкий.

Если бы они знали, что в эту минуту Мартынов выходит из паспортного стола Ленинского РУВД, то, наверное, потом вряд ли могло случиться то, что случилось…

Сидеть в очереди Мартынов, конечно, не стал. Он прошел по коридору, снова убеждаясь в том, что ничего не меняется в России вот уже много лет. В паспортный стол стоят бабушки, которым по определению нечего в паспортном столе делать. Они первыми штурмуют отделение, когда начинается обмен паспортов, несмотря на то что обмен будет длиться несколько лет. И стоят в очереди численностью в несколько сот человек, не допуская до заветной двери человека, которому в кабинете начальника действительно что-то нужно.

Не обращая внимания на настороженные взгляды демонстративно прислонившихся к косяку «последних», он распахнул дверь и прошел к письменному столу начальника. Этого майора милиции Андрей видел впервые в жизни.

Рядом с милиционером сидел какой-то мужчина лет сорока на вид – почти ровесник Мартынову, и по расслабленным лицам американец догадался, что если и решается сейчас какой вопрос, то к числу служебных отнести его невозможно.

– Вы кто? – удивленно и добродушно поразился наглости гостя майор.

– Максим Юльевич Деснин, вам звонили.

Майор поворошил память и снова посмотрел на Мартынова.

– Деснина я не знаю. Мне никто не звонил.

– Семен Борисович Холод звонил, как же вы забыли.

Еще раз подумав, майор кивнул собеседнику на стуле, и они с пониманием распрощались. Видимо, вопрос решался действительно ничтожный: или просьба о маленькой услуге, или подписание договора о совместном поедании шашлыков на берегу Оби.

– Я, признаться, Холода такого…

– Помните, помните, – не стал ввязываться в порожние разговоры Мартынов. – И он просит вас оказать ему маленькую услугу. У меня на руках паспорт, который был выдан одновременно мне и еще одному человеку по фамилии Громов. Сейчас я женился, и мне нужен паспорт жены на ее новое имя.

Холода майор, конечно, помнил. Более того, он хорошо его знал. Более того – лично. Но было одно обстоятельство, которое мешало ему правильно разобраться в своих чувствах к посетителю. Майору было достоверно известно, что Семен Борисович Холод, криминальный авторитет Новосибирска, был убит в своем доме несколько дней назад.

Начальник паспортного стола не родился начальником паспортного стола и сразу майором милиции. Прежде чем занять такую модную в РУВД должность, равную по положению должности хлебореза на зоне, он прошел немало дорог и познал немало тайн милицейских будней. Ему, бывшему оперуполномоченному уголовного розыска, не нужно было расспрашивать кого-либо и выяснять, что делают сотрудники правоохранительных органов в квартирах убитых людей с криминальным прошлым. Смерть недоступного авторитета – это лучший повод покопаться в его личных вещах и документах, ибо ничто не наводит оперов на раскрытие других преступлений так умело и правильно, как архивы глав криминальных сообществ.

И сейчас майор находился в неоднозначном положении. С одной – мог претворяться в жизнь банальный оперативный эксперимент. В доме Холода нашли нечто, что могло вызывать подозрения относительно чистоплотности его, майора. И теперь «закрышеванный» опер под видом посланца Холода пытается либо развеять эти подозрения, либо добыть доказательства об их резонном существовании.

С другой стороны, перед ним мог сидеть человек от Холода, но морочащий майору голову. Решив воспользоваться связями авторитета с милицией и смертью первого, человек мог пытаться наладить контакт, что после смерти Холода в некоторой степени компенсировало для майора такую потерю. Какая разница, в конце концов, кто платит?

– Я знаю, что Холод убит, – разглядев что-то в глазах майора, решил выбросить карты на стол Мартынов. – И вы это знаете. Но Холод не мог просить за мента, как не мог играть на ментов, а в паспорте, если вы приглядитесь, – Андрей бросил корочки на стол, – моя фотокарточка. Мне действительно нужен паспорт жены на новую фамилию.

Взяв документ в руки, майор долго смотрел на фото, на признаки подделки, если таковые имели место после того, как паспорт оказался в руках прохиндеев из РУБОПа, не обнаружил таковых и вынужден был согласиться, что сидящий перед ним человек прав.

– Давайте паспорт жены. Завтра заберете новые документы. После четырнадцати часов.

– Вы не поняли, – Мартынов бросил на стол пачку сигарет и закурил. – Паспорт нужен сейчас.

– То есть как это – сейчас? – опешил майор, который подобных просьб не слыхивал даже от Холода.

– Сейчас – это значит в течение получаса.

– Это невозможно!

– Видите ли… ухмыльнувшись и покусав губу, Андрей интимно склонился над столом. – Мне нужно срочно покинуть страну. Сегодня. Если этого не произойдет, то меня задержат ваши коллеги, и у них в руках окажется этот паспорт.

Посерев лицом, майор машинально выдвинул ящик стола и смахнул в него документ.

– Ну, или паспорт Громова! – словно ребенку, объяснил ситуацию Мартынов и беззвучно рассмеялся. – Перестаньте паниковать, майор. Если бы я сомневался в ваших возможностях, то пришел бы к другому человеку. Да, еще… На новое имя жены мне нужен паспорт, как вы понимаете, заграничный. Сейчас.

– Но это же не моя компетенция!

– А на бабло потерпевших от оргпреступности хавать – это твоя компетенция? – Откинувшись назад, Мартынов смачно сплюнул в урну. – Не морочь мне голову, козел. Ты не вор и не мент, ты падаль продажная, а потому не тряси чешуей передо мной и делай, что тебе говорят, сука! Холод помер, так что если мне придется сдать тебя, то ближайшие лет пять-восемь ты будешь на «красной» зоне чинарики у параши сшибать. Надумал или мне выйти?

Окаменев лицом, майор около минуты соображал, пытаясь найти в словах собеседника хоть нотку фальши. Если бы ему удалось узнать хотя бы в одном слове блеф, гость не вышел бы из этого кабинета иначе, как в сопровождении конвоя и в наручниках. Но чем дольше начальник паспортного стола размышлял, тем крепче уверялся в том, что услышанное не что иное, как пророчество и реальная возможность выбора. Даже Сема Холод, налаживая с ним контакт, не уложился в месяц. Он уложился в два. Этот хам потратил на вербовку ровно одну минуту. При этом он альтернативу представил таким образом, что становилось ясно – другой при всем богатстве выбора нет и быть не может.

Дотянувшись до телефона, майор осторожно, не сводя глаз с Мартынова, снял трубку.

– 02? – сострил на всякий случай Андрей.

Смеха не было, да и кто бы его ждал.

Майор разговаривал с кем-то из находящихся здесь. Через минуту вошла девушка с таинственным взглядом – такой бывает обычно у выполняющих скабрезные поручения лиц, – забрала со стола оба паспорта и исчезла так же незаметно, как и появилась.

Второй звонок был, видимо, в ГУВД. Получить заграничный паспорт действительно непросто. Нужны результаты проверок различных инстанций, заявления, заполненные бланки и прочие капризы власти, всегда с большим трудом отпускающей своих граждан за границу.

Сорок минут Мартынов пил с майором чай, говорил о спаде кривой преступности, жаловался на ломоту в пояснице и выслушивал советы, как правильно ломоту снимать. Через сорок минут внесли первый документ. Из содержащихся в нем сведений следовало, что он принадлежит гражданке России Десниной Марии. Еще через двадцать минут, уложившись таким образом в обозначенный Мартыновым час, принесли второй.

– А ты говорил, что это невозможно, – уже по-дружески упрекнул майора американец. – Ну, бывай, начальник. Даст бог – свидимся, не даст – еще лучше.

И, уложив паспорта в карман, он развернулся и вышел из кабинета.

– Нехорошо, товарищ, без очереди лезть и по часу сидеть, – послышалось ему в спину. – Наказание какое-то с этими блатными…

– Леди, – не оборачиваясь, прохрипел Мартынов в ответ и утер наконец-то скользнувшие со лба капли пота, – сидеть по часу – это вовсе не наказание, уж поверьте мне…

Он вышел на улицу и с неровно бьющимся сердцем перешел дорогу. Через стекло закусочной «Аллегро» на него смотрела Маша.

Глава 29

– Сукин сын, – в отчаянии просипел майор и откатился на кресле к стене. Если бы он мог, он уже сейчас позвонил бы, и мерзавец не прошел бы по улице Новосибирска и сотни метров. Можно было сказать, что документы он делал под стволом пистолета. Плевать, что пистолет не найдут – главное, он сообщил. Но потом обязательно изымут документ, который сдавался при получении нового, и выяснится, что старый паспорт тоже был выдан с нарушениями инструкций, и никто на майора две недели назад ствол не направлял, коль скоро он не сообщил! Да и уголовник этот, кажется, не из тех, кто даром воздух сотрясает. Если он разговорится, то бумаги Холода отныне будут проверяться еще более внимательно. А сколько майор таких паспортов по просьбе Холода сделал? А скольких зарегистрировал по указанным адресам? А скольких снял с регистрации?! Сукин сын…

Эго майора бушевало, требуя возмездия. Но возмещать было нечем, да и возьми он на себя труд компенсировать моральный ущерб, эго потрепалось бы еще круче.

Рекорд изготовления документов ранее принадлежал некоему Мухобоеву, паспорт которому был изготовлен в течение восьми часов. Сегодняшний рекорд, как и рекорд Боба Бимона, улетевшего в 1968 году на 8,9 метра, продержится тоже вечность.

Через полчаса после ухода Деснина начальник паспортного стола успокоился, справедливо рассудив, что если уж он выбрал для себя столь труднопроходимую и грозящую опасностями судьбу добровольно, то нечего и задираться на нее, на судьбу.

Он собрался идти на обед, как вдруг дверь снова без стука распахнулась и на пороге возникли двое в штатском. Один, что вошел первым, был молод и высок настолько, что второго не сразу заметил… Но потом появился и он – пожилой, лет пятидесяти, а то и больше, и невысокий. Вошли и прикрыли за собой дверь. Сегодня у начальника паспортного стола был просто какой-то день открытых дверей.

– Чем могу? – решив урезонить гостей с порога, спросил, как отрезал, майор. Обычно именно с этого начинается полный отказ по всем позициям во всех без исключения госучреждениях.

– Понятия не имею, чем вы можете, – вякнул гость первый и развалился за столом. Его примеру последовал и седовласый, разве что локти на столешницу не завалил. – Паспорт Громову выдавали?

Майор похолодел. Неприятная история продолжалась.

– Я с кем сейчас разговариваю? – справился он.

Молодой вывалил на стол из кармана ключи, полный патронами магазин от «ПМ», мятую пачку сигарет, два презерватива, и где-то между магазином и «Гусарскими» на лакированную столешницу шмякнулось красное удостоверение. Гость протер его, обдул и протянул майору.

– Начальник отдела по борьбе с бандитизмом УБОП при ГУВД Новосибирской области… – прочитал майор, вернул корочки и одарил второго вопросительным взглядом.

– Следователь Бабушкин, можете поверить мне на слово, – сообщил седовласый, который, кажется, наименее всего был расположен к необоснованной потере времени.

– Вот вы меня спрашиваете, – поверил на слово майор, – выдавал ли я паспорт некоему Громову. А разве я могу ответить вам на этот вопрос так, как вам хотелось бы, при том условии, что паспорта выдаю не я, я их подписываю?

– Добро, – заключил молодой. – Громову паспорт подписывали?

– Может, подписывал, а может, и нет – если речь идет о времени, когда я мог находиться в отпуске.

Метлицкому надоело самому крутить луну и наблюдать за вращаемой чужой. Он вынул из пиджака сложенную вчетверо ксерокопию паспорта Громова и протянул майору. Не согласиться с тем, что подпись на второй странице была его, майору было трудно, однако он был бывшим опером, а не придурком.

– Если экспертиза подтвердит, что подпись моя, то я соглашусь, конечно. А так как я могу сразу делать какие-то заявления? А что случилось?

– Ксерокопию прислали из налоговой инспекции. Громов зарегистрировался как ПБОЮЛ. Я могу взглянуть на документ, который Громов сдал вам взамен полученного нового?

– Он, скорее всего, уничтожен, – сказал майор.

– Странно, – заметил Метлицкий. – Подпись свою не узнаете наверняка, Громова не помните, а то, что его старые документы уже уничтожены, – помните.

– Не нужно пытаться ловить меня, – проскрипел начальник паспортного стола. – Я не сказал, что помню, я сказал – «скорее всего, уничтожены».

– Как-то быстро вы их уничтожили, – вмешался Бабушкин, – словно ненавидели. Но все-таки пойдемте, посмотрим?

Права свои майор знал – уж на этом провести его было невозможно. Эта сволочь, что приходила перед этими двоими, его развела как лоха. Но сейчас не тот случай.

– А вам не кажется, уважаемые, что вы не у себя дома? С чего вы решили, что я встану и пойду что-то смотреть, не зная, о чем вообще идет речь? Подскажите-ка номер телефона вашего начальника, – убедившись, что следует в верном направлении, майор смахнул с аппарата трубку и уставился на Метлицкого.

Коварно усмехнувшись, Рома посмотрел на следователя и покачал головой. С уст его не сходила ядовитая усмешка.

– Что такое происходит в этом мире, Бабушкин? Куда он, гад, катится? Он построен на совершенно необъяснимых противоречиях и шокирующих коллизиях! Ты посмотри, дядя Дима: Королев отправил Гагарина в космос, но ничуть этим не загордился, Жорес Медведев – не только величайший из ботаников, но и скромнейший из людей. Наш легендарный красный дипломат Коллонтай всю жизнь проходила в одной шубе, а перевернувший весь мир Ленин – в одном пальтишке и при этом еще и стеснялся брать у крестьян мед. Но зато начальник паспортного стола, поменявший паспорт уголовнику-рецидивисту на новую фамилию без решения суда, сидит и залупается, словно только что спас Евразию от птичьего гриппа!

– Послушайте, товарищ!.. – вскричал майор.

– Нет, это вы меня послушайте, – тихо перебил Метлицкий. – Тот человек должен снова появиться у вас. Ему нужен еще один паспорт. Старый ему засветили, а новый он может получить только у вас по рабочему каналу. А у вас здесь, майор… канал, к сожалению.

– Я помню Громова, ко мне обращались…

– Кто?

– Да какая разница в данном случае, коль скоро идет речь о превышении полномочий? – умело вспыхнул паспортист. – Да, я сделал ему паспорт, но откуда мне знать было, что это… нечестный человек?

– Ловко, – заметил Бабушкин. – «Нечестный человек». Это так у нас теперь выражовываются милиционеры, а не представители комитета солдатских матерей. Браво. Но вас не смутило, что портрет на карточках один, а фамилии разные?

Майор понес чушь. Он пытался объяснить следователю и начальнику отдела по борьбе с бандитизмом, что на портреты он внимания не обращал, и если в том есть чья вина, так не его, это точно.

– Он был у вас, – уловив известное лишь ему одному в бегающих глазах паспортиста, понял Метлицкий.

– Да если бы он был, то я!..

– Он был здесь сегодня! – вскричал Рома и вскочил со стула. – Дмитрий, немедленно следуйте в кабинет изготовителей документов! А мы тут, два майора, раз на раз подружим…

Выскочив из кабинета майора, Бабушкин боялся только одного – не успеть.

И он не успел. Дверь делопроизводителей была заперта, но из замочной скважины, куда следователь пытался прильнуть взглядом, удивительно похоже пахло горелой бумагой. Совершенно несвойственный запах для помещений, где запрещено курение и разведение открытого огня.

– В очередь встаньте, совесть иметь нужно, я здесь с утра стою, – раздались в унисон несколько голосов.

И под взоры изумленных посетителей, ожидающих своей очереди за свежими документами, пятидесятилетний следователь отошел к стене и ринулся на обитую дерматином дверь.

– И правильно! – поддержал его, вваливающегося вовнутрь, хор мужиков за спиной.

У окна стояла симпатичная молодая девушка с криминальным взглядом и что-то старательно переворачивала на весу рукой, держа это что-то над хрустальной пепельницей. При появлении седого мужчины она вздрогнула, и из руки ее вывалился уголок российского паспорта. Та часть его, что еще не пожрало пламя.

– Дай-ка мне подержать, крошка, – попросил Бабушкин, берясь одной рукой за шею красотки, второй – за кусок того, что еще недавно именовалось паспортом. – И теперь – за мной…

Из кабинета под оглушающую тишину коридора вышли двое – мужчина и девушка. Со стороны казалось, что папа поймал нашкодившую дочь за курением и теперь ведет к маме разбираться.

– Правильно, – подтвердил первоначальную оценку происходящего один из посетителей. – С ними так и надо.

Увидев раскрасневшегося начальника, девушка заплакала. За ней захлопнулась дверь, и она села на стул. Страдания ее были столь велики, словно она не распоряжение выполняла, а действовала по собственной инициативе. Ей – что? – ей говорят – жги и затирай следы, она жжет и затирает. Но вот ведь как все плохо обернулось… А он обещал квартиру и жить вместе. Вот только с женой разведется.

Метлицкий принял в руки кусок недогоревшего картона и осмотрел его со всех сторон. Все, что можно было прочесть на бывшем паспорте, было: «… ОРТ». Подняв на майора тяжелый взгляд, он коротко бросил:

– Его новая фамилия? Биографические данные? Место регистрации?

Если бы майор сказал, что паспорт выправлялся не ему, а ей, не случилось бы ничего из того, что случилось после. Но майор не сказал.

– Деснин… Деснин Максим Юльевич.

Глава 30

Маша видела его, идущего через дорогу, и пыталась понять по его глазам, оправдан ли был такой риск. Явиться в учреждение правоохранительных органов, находясь в розыске, и начать качать права был способен только Мартынов. Она восхищалась им, боялась за него до боли в сердце, и вот сейчас, когда он с рассеянным взглядом и влажным лицом зашел в кафе и подошел к столику, она вынуждена была признать, что не поняла ничего. С таким выражением, что присутствовало на лице Мартынова, с равной вероятностью можно следовать и на трон, и на плаху.

– Маша, мой телефон у тебя?

Если это было главной проблемой сейчас, то она готова была расплакаться от счастья.

– Ты мне его не давал.

В глазах его неожиданно сверкнул страх. Это было что-то новое. Наклонившись над столиком, девушка вопросительно изогнула брови – ее в большей степени волновал разговор с работниками паспортного стола.

– Я потерял телефон, – и только сейчас, когда появилась возможность обыскать себя, не вызывая удивления посторонних – в кафе можно выворачивать карманы, в паспортном столе это выглядело бы странно, он стянул куртку и стал жать ее в руках, словно хотел выдавить из нее всю воду, если таковая в ней присутствовала. – Где я потерял телефон? Когда я в последний раз звонил? Ах да, мы сверяли номера… Значит, он остался в какой-то из машин – чего очень мне хотелось бы в такой ситуации, либо… Либо я обронил его в доме Холода, Маша. И это…

Она впервые видела его растерянным до такой степени. Он выглядел так, будто у него вынули на рынке кошелек с зарплатой.

– Послушай, ты находил решение и в более сложных ситуациях. – Ну, что такое телефон? Ну, найдут, предположим… Вычислят, что телефон принадлежит Деснину, что звонил он Деснину… Боже мой. Боже мой.

– Иногда женщине просто нужно дать выговориться до конца, – мимоходом заметил Мартынов, бросая на тарелку рядом с не допитым Машей чаем купюру. – Сколько у них времени, чтобы понять, что Деснин – это я? В худшем для нас случае – полчаса, в лучшем – они не поймут вовсе. За все время нахождения в России после пятилетнего отсутствия я узнал только одного сыскаря, способного потрепать мне нервы. Если по следу моему идет он, то нам нужно убираться отсюда как можно скорее.

– Ты говоришь о Метлицком?

– Я думаю, что после теплохода и домика старика в Ордынске без его конторы тут не обойдется. Но второй раз он не будет ко мне столь благосклонен, – и он встал, натягивая куртку. – Маша, я хотел поговорить…

– Я еду с тобой, – поняв, о чем, отрезала она. – Куда бы ты ни ехал. Но если ты прямо сейчас скажешь мне, что ты сожалеешь о знакомстве со мной, тогда, конечно, ты можешь поговорить со мной и попытаться убедить в том, что мне нужно пойти к Метлицкому и все рассказать. Ты ведь об этом хотел со мной поговорить? Как же тогда быть вместе в беде и радости? Ты не думал об этом, когда заводил в ЗАГС, верно? А следовало бы.

Мартынов рассмеялся. Об этом он действительно не задумывался.

– У нас сорок минут, чтобы добраться до аэропорта, – сказал он, взяв Машу за руку и посмотрев на ее часы. – И будем молить бога, чтобы регистрация рейса до Ганновера уже шла. С билетами проблем не будет, я уверен.

– Ганновер?

– Из Новосибирска в Нью-Йорк самолеты не летают. И потом, я не смогу сейчас воспользоваться счетами. Половину моих средств Холод перевел в Россию, половина по-прежнему в банках на Каймановых островах. И здесь и там я могу воспользоваться известным тебе приемом с дактокартой, но согласись, что лучше уж с отпечатками Мартынова появиться в Ганновере, чем в Новосибирском филиале Внешторгбанка.

Всю дорогу Мартынов бормотал, и Маша замечала в нем новые черты, которые не были знакомы ей ранее. В их первую встречу перед ней возник неразговорчивый мужчина с железной хваткой и взглядом хищника. Конечно, не это увлекло ее в отношения с ним и не хищнические повадки Мартынова притягивали. В нем кипела жизнь, понять которую захотела бы, наверное, любая. Оказывается, в этом мужчине, повадками напоминающем киборга, дурные привычки, и любовь, и страсть как-то уживаются… Но сейчас, видимо по той причине, что марш сквозь строй он совершал уже не в одиночку, старая оболочка стала местами рваться, обнажая Мартынова нового, Мартынова настоящего.

Во взгляде его стал присутствовать страх, не животный, уродующий мужчин, а человеческий, раскрывающий всю глубину души человека, опасности не страшащегося, но постоянно о ней думающего, человека любящего, заботливого. Маша была уверена в том, что имей Мартынов возможность действовать в одиночку, этот страх обязательно пропал бы, уступая место рефлексам, нажитым в неволе и воспитанным в непроходящем желании жить. Но чего стоят рассуждения об Андрее как о бывшем заключенном, как о негодяе, по общепринятым меркам, чего стоят слова о том, что он – хищник и стервятник, когда в глазах его сейчас царит страх за нее, женщину?

Она не знает, как он жил до нее. Сколько раз брался за нож и скольких обвел вокруг пальца. Придет время, он обязательно расскажет. Не может быть, чтобы не рассказал. Но это будет рассказ о прошлом, рассказ о том, кем был он и куда могла бы завести его судьба, не произойди той ночной встречи в Ордынске. Теперь, когда это случилось, когда она имела уже с десяток доказательств того, что Мартынов не брался за нож ради азарта или денег, она была уверена и в том, что он не делал этого и в прошлой своей жизни. Той жизни, о которой она не знает и в которую он теперь пытается ее привести.

Проблем с билетами действительно не было. Несмотря на то что регистрация на Ганновер началась четверть часа назад, у стойки со скучающим таможенником и сотрудницей аэропорта в зале VIP было тихо и безлюдно.

– Если мы пройдем регистрацию сейчас, – тихо проговорил Маше Мартынов, мы окажемся в замкнутом терминале для ожидающих рейс. Выход оттуда только на летное поле. Если мы задержимся и зал наполнится преследователями, если о них можно вести речь, то мы не пройдем регистрацию – нас увидят в зале. В любом случае будут проверены кассы и рейсовые листы… Но если легавые поленятся проверять документы да не увидят нас в зале ожидания… тогда, быть может, они просто доложат, что объект проверен, и убудут…

– С каких это пор ты стал оглашать свои размышления?

Мартынов пожевал губами и посмотрел в сторону спаренных дверей, на которых виднелись таблички с силуэтами фигурок противоположного пола.

– В кейсе есть то, что никак не должно находиться у меня при досмотре ручной клади.

Маша обмерла.

– Надеюсь, речь идет не о голове Вайса?

– Нет, речь идет о его пистолете. Мне вдвойне неприятно его таскать с собой, учитывая, что из него был пристрелен Уилки.

– Боже мой, – оглядываясь по сторонам, заговорила Маша, – боже мой… Я сойду с ума. И ты таскал это с собой через весь город?!

Андрей подхватил кейс и направился в уборную. Объяснять, что ему не хотелось оказаться перед новой партией отморозков Малькольма или просто русскими дегенератами с пустыми руками, не стоило. Сейчас как раз тот случай, когда женщине не дано понимать очевидное. Женщина в шоке. Они так и говорят, когда сталкиваются с мужской проницательностью, – «Я в шоке». Им трудно признать, что мужчина оказался предусмотрительнее. Другое дело, что пистолет этот оказался совершенно бесполезен, когда неприятность случилась в микроавтобусе… Но все случаи не предусмотришь. Зато под рукой оказалась отвертка. А полчаса назад могло случиться так, что нужно было бросать этот кейс к чертовой матери и палить, уходя, из трофейного «вальтера».

Оказавшись в туалете, Мартынов машинально осмотрелся. Трое у писсуаров, двое в кабинках. Этой публике сейчас не до его манипуляций. Притворив за собой дверь свободной кабинки, он поставил на стульчак кейс, осторожно открыл его и еще раз осмотрел содержимое. Все бумаги, открывающие ему доступ к деньгам Малькольма, находились в порядке. Разве что были сероваты от пыли, видимо, старик не слишком заботил себя сбережением чужого имущества. Как кейс был открыт русским «левшой», так и лежал где-нибудь под продавленным диваном в распахнутом положении. Не хватало пары документов, их, видимо, дед пустил на самокрутки. Но, слава богу, бумага для принтера не самый лучший заменитель папиросной, а потому остальные документы находились в сохранности. Но и те, которых недоставало, не могли помешать имеющему весь пакет перевести деньги на нужный ему счет.

Вынув «вальтер», Мартынов защелкнул замки пустого чемодана и освободил от него руки. Приподнял крышку сливного бачка и опустил в него пистолет. «Вальтер» выпустил из своего нутра десяток пузырей, заполнив себя водой и выпустив воздух, замер на дне.

«У меня нет другого выхода. Я понимаю, что заряженный ствол может оказаться в недобрых руках, но у меня нет иного выхода. Радует лишь то, что крышку поднимать будет не пассажир – ему незачем ремонтировать сломанный унитаз, первым пистолет, скорее всего, увидит уборщица или сантехник. Этим ствол вроде как тоже не нужен…»

Убедив себя в том, что пистолет обязательно будет сдан в милицию, Мартынов успокоился. Можно было избавиться от него в Новосибирске или по дороге в аэропорт, но по старой, въевшейся в его душу привычке он не хотел избавляться от оружия до того момента, как начинал чувствовать себя в безопасности. Конечно, зал ожидания в аэропорту в час милицейского аврала – не самое безопасное место, однако во всем нужно знать меру. Подойдут сержанты и скажут без задней мысли: «Предъявите багаж к осмотру» – и никуда не денешься, после 11 сентября в Нью-Йорке и 1 сентября в Беслане попробуй начни заявлять о своих конституционных правах…

Взяв с подоконника стопку бесплатных журналов, взвесил на руке. «То, что надо».

Невероятно, но больше всего Мартынову хотелось выпить. Подойти к барной стойке и попросить стакан русской водки в запотевшем стакане. Жахнул бы! Жахнул – с удовольствием! Отпустила бы тревога, расслабились одеревеневшие от постоянного напряжения ноги и руки, голова полегчала бы на пару килограммов – лишнего в ней накопилось за эти дни…

Он подавил усталую усмешку, подумав о том, что ему сказала бы после этого Маша (жена!).

Жена… Смешно все это получилось. Смешно и грустно. Наверное, не так она видела свою свадьбу… Впрочем, какая свадьба? Ее же не было… Была продажная стерва из ЗАГСа, сам ЗАГС и они, без свидетелей, колец и намеревающихся как следует оттянуться родственников и друзей.

Не будет никакой свадьбы. И брак нужно расторгнуть сразу, как появится возможность. Если уж быть им вместе, то не в силу обязанностей, взятых таким образом. Мартынов не должен быть женат. Но разве может это помешать сделать женщину счастливой?..

Думай он о чем-то другом, возможно, он и оказался бы через минуту там, где намеревался быть – рядом с Машей. Но аэропорт и близость свободы настолько опьянили его, что он совершил ошибку, которую никогда бы не позволил себе совершить еще полчаса назад.

Он вышел в зал не как беглец, а как пассажир.

Он шел по залу с невидящим взором, распознавая перед собой лишь конечный пункт следования…

Оставшись одна, Маша долго не могла справиться с волнением. Ох… Он бы еще в туалете ничего не натворил. По нему видно – устал. Издерган, измотан, нервы на пределе…

Маша посмотрела в сторону туалетов. И придумала для себя знаковый сюжет. Если он выйдет и благополучно дойдет до нее, значит, все будет в порядке. Они пройдут регистрацию и, никем не замеченные, поднимутся в воздух. В Германии ему будет легче, и он снова возьмется за ум… Значит, полет в Нью-Йорк будет действительно приятным. Стюардессы иногда не лгут.

И в этот момент – ни минутой раньше, ни минутой позже, что избавило бы от необходимости совершать опрометчивые поступки, раздалась телефонная трель…

Эти дни утомили Машу. Сделали ее сознание недвижимым и безвольным. Несколько суток кряду без сна и еды. Забота об Андрее, этот кошмар на теплоходе и в гостинице… Не случись этого, она бы обязательно вспомнила, что ее телефоном еще несколько дней назад завладел Вайс, а потому звонить он не может по определению. Он и звонит-то не так, как этот, настроенный по умолчанию – обычной трелью, переливчатой и нудной.

Но телефон прозвенел в кармане, и она сунула в карман руку и вынула телефон. И только когда услышала далекий, прорвавшийся сквозь прожитые недели голос, поняла, что совершила ошибку.

– Не выключайте связь, это важно, – услышала она голос Метлицкого, – кто бы вы ни были, Андрей или Маша. Я не знаю, где вы находитесь, но коль скоро мне удалось связаться с вами, я говорю вам – вы в опасности. Вы в чудовищной опасности. И речь сейчас идет даже не о преследовании вас сотрудниками милиции, им незачем вас преследовать после получения показаний от мальчика, Фомина и Томилина.

– Что вам нужно, Рома? – не выдержала Маша. И удивилась своему голосу – сухому, сорвавшемуся.

– Ради бога, не перебивайте меня! У меня садится трубка. Где бы вы ни были, пусть вас отныне не тревожит присутствие рядом милиции, – слыша это, девушка вдруг обратила внимание, что Метлицкий ни разу не произнес «милиция» в смысле «я» или «мои коллеги». Он не хочет быть узнанным, если вдруг ведется запись. Значит, он не играет, иначе ему незачем было бы водить Машу за нос – она отлично знает, где и чем тот зарабатывает себе на хлеб. Но что за глупость, отчего ему таиться, помогая Мартынову, если достоверно известно, что Мартынов не виновен? – Передайте Андрею – из больницы… – в трубке раздался писк, подтверждающий уверенность Маши в его искренности – сыщик не стал бы проводить оперативный эксперимент с разряженной трубкой.

– Да что передать-то?! – шепотом прокричала она. – Нет, только не сейчас! – взмолилась она, прижимая телефон к уху. – Рома, вы слышите меня? Скажите же хоть что-нибудь!..

Ответом ей была оглушительная тишина.

– Господи, когда это все закончится?!

Где Андрей? Где он?

Он прошел по общему проходу первый ряд кресел, и, едва оказался в пространстве меж вторым и третьим, мужчина, сидящий с краю, резко опустил газету – название ее, «Вечерний Новосибирск», мелькнувши, исчезло – и уставился на Мартынова одиноко сверкающим глазом из-под марлевой повязки, скрывающей пол-лица.

Глава 31

Андрей непременно прошел бы мимо, узнав Вайса, и его не остановил бы даже пылающий, словно крошечная геенна огненная, моновзгляд янки. Но продолжать идти, удерживая в руке кейс, когда из-под полы пиджака тебе в живот смотрит дульный срез прибора для бесшумной стрельбы, способны только люди, недооценивающие ситуацию. Мартынов к таким не относился, а потому давал себе отчет в том, что может случиться при совершении им такой глупости. Понимал это и глава службы безопасности «Хэммет Старс».

Раздастся хлопок, который на фоне гула аэропорта не услышат даже сидящие рядом с Вайсом пассажиры в зале ожидания. Мартынов завалится на пол, а Вайс закричит о враче и бросится к Мартынову делать искусственный массаж сердца, как тот делал это однажды в Вегасе. Один дурачок бросился на Малькольма в казино «Дженни», Вайс нажал на спуск, а потом стал делать массаж на ране. После такого нетрадиционного лечения бедняга скончался через минуту, а прибывшие копы пожимали руку Вайсу за гражданский долг и клялись, что найдут убийцу хотя бы ради того, чтобы поступок джентльмена и человека (Вайса) не выглядел как глупость.

Когда возле тела Мартынова соберется толпа (ох, какая толпа соберется возле тела – в России-то!), Вайс спокойно заберет кейс, как если бы он был его, уберется из свалки и отправится на свой рейс.

– Добрый день, мистер Вайс! – как можно громче приветствовал одноглазого визави Андрей. Убедившись в том, что все обратили внимание и на маску Вайса, и на кейс в руке его собеседника, которым Мартынов потрясывал в воздухе, Андрей прокричал еще громче, уже по-русски: – Я слышал, вам обварили все лицо? Как же вы с таким лицом полетите теперь в Америку? А что скажет ваша жена, а Малькольм?

– Молодец, – спокойно похвалил Вайс. – Теперь меня, конечно, запомнят.

Поднявшись, он подошел к Мартынову, обнял его за плечи и подтолкнул в сторону туалетов.

– Все запомнят, как двое мужчин приветствовали друг друга и проследовали в бар, – сказал он, повторно толкая в спину Мартынова, который изо всех сил старался понять – заметила Маша инцидент или нет.

Но ее от места разговора отделял весь зал, рядом с ней, загораживая сектор обзора, ходили нескончаемой чередой люди. Нет, она не видела… Он просил ее сидеть тихо и не быть примеченной как наиболее яркий пассажир. Требование само по себе было смешным, поскольку невозможно было представить в этом многолюдном зале кого-то ярче Маши, но на этот раз, словно в насмешку, судьба затолкала ее в угол тяжело дышащего сотнями голосов зала и скрыла от людского взора.

Перед туалетом Вайс проявил учтивость – он расплатился за посещение за двоих.

– Вайс, вы ставите меня в неудобное положение, – шепнул Мартынов. – У нас в России традиция: за двоих в туалет платит только кто-то из влюбленных. Нас неправильно поймут – вы если и похожи на девушку, то только на очень старую девушку. А еще на очень страшную девушку.

– В вашей долбаной России все через задницу, – огрызнулся Вайс, не обращая на болтовню Мартынова никакого внимания. Втолкнув плененного в зал с писсуарами, он захлопнул дверь и вонзил меж ручкой и косяком швабру. – Не пытайтесь спровоцировать меня на скандал, иначе я вас действительно поставлю в неловкое положение. Кейс!

Андрей поставил его на пол, но это все, что он сделал.

– Мартенсон, я имел в виду, что вы должны отдать его мне, – и Андрей увидел, как пистолет дрогнул в руке Вайса.

– Но тогда вы выстрелите.

– Я могу сделать это прямо сейчас. И тогда не придется ломать голову над дилеммой. Кейс!

Аккуратно поставив чемодан на мраморный пол, Мартынов упер в него ногу и толкнул. Стальной кейс поехал к Вайсу и остановился в шаге от него. Морщась от боли, он наклонился, поднял и встряхнул его. Звук его устроил.

– Здесь все?

– Все, что тебе понадобится, урод.

– Хамство вас никогда не украшало, Мартенсон, – посмотрев на пистолет, словно ему точно не было известно, снят ли предохранитель, глава безопасности «Хэммет Старс» как-то нехорошо посмотрел и на Мартынова. – Вы затеяли опасную игру, Мартенсон, и сейчас мир является свидетелем ее логичного завершения.

– Философские беседы не самая сильная ваша сторона, Вайс. Видимо, вы горите желанием меня прикончить. За ошпаренную рожу, за едва не сорванную вашу командировку, за жену свою, наверное… Вы в курсе, что мы с ней ладили?

– Она мне призналась, – ненавидя Мартынова всей душой, выдавил Вайс, что вы не лучший из мужчин.

– В самом деле? И как часто она вам делает такие признания?

Отшатнувшись от пистолета, который дернулся в руке Вайса, Андрей вдруг подумал о том, что видел свою смерть в разных ситуациях. В зоне, с ножом в животе, рядом с «запреткой». В Штатах, где-нибудь в Queens, он лежал и истекал кровью после побоев битами, в Вегасе любой, кто хорошо знал Мартенсона, мог разрядить в советника Малькольма весь магазин «кольта». Но Андрей никогда не думал, что в зал последнего своего судебного заседания он отправится из общественного туалета, то есть с «параши». Конец был так реален, что ему вдруг пришла в голову нелепая мысль попросить Вайса вывести его за территорию аэропорта и убить в лесу. Огорчение от близкой позорной смерти было столь велико, что желание жить и чувство самосохранения вернулись к нему лишь после внезапно вспыхнувшей ярости.

Выживший в лагерях строгого режима, он должен был пасть от пули забредшего на его землю янки.

Вайс, решительно направляя длинный ствол в левую половину груди бывшего служащего «Хэммет Старс», этой вспышки не уловил. Лимит времени, выделенный для разговора с Мартенсоном, был исчерпан. Он мог нажать на спуск в любой момент и так бы сделал в первое мгновение их появления в туалете, но желание посмотреть в глаза тому, кто переспал с его женой, и, следует догадываться, не единожды, всякий раз снимало палец с крючка. Сейчас же пора было уходить. Выстрел в грудь, выстрел в затылок – и уже через несколько секунд он выйдет из туалета с кейсом в руке и войдет в зал ожидания для VIP-персон. В этой долбаной России все иностранцы почему-то – VIP-персоны. Что афроамериканец, что желтомордый выходец из Шанхая. Предкам Вайса эти животные прислуживали на ранчо, присматривали за скотом и всякий раз были биты плетью, когда это им удавалось не слишком блестяще.

На него никто не обратит внимания. Он в перчатках, у него паспорт гражданина самой великой страны. Кто подумает, что он каким-то образом причастен к смерти русского уголовника-эмигранта?

И в тот момент, когда спусковой крючок поехал назад свободным ходом, отмеряя последние мгновения жизни неудачника Мартенсона, дверь потряс грохот.

Сломанная швабра переломилась, как спичка, и укороченная наполовину ее часть со щеткой залетела под ноги Вайсу.

– Я, кажется, что-то пропустил, верно?

На пороге, удерживая «глок» в вытянутой руке, стоял седоватый мужчина лет пятидесяти на вид. Помедлив, он вошел и стал обходить Вайса, продолжая держать пистолет на уровне его бровей.

Андрей качнулся и оперся о дверь кабинки. Впервые свою жизнь спасал не он сам, а счастливый случай. Но почему-то этот счастливый случай явился в лице придурковатого следователя из Ордынска. Как объяснить такой невероятный факт, Мартынов не знал, да и не стремился к этому. Если пару секунд назад возможность умереть составляла более девяносто девяти процентов, то теперь ставки на бирже преисподней упали до прямо противоположных значений.

– Как вы вовремя… Бабушкин, кажется?

– У вас неплохая память для потерявшего ее, – заметил следователь, не сводя глаз с Вайса.

– А у вас, видимо, неограниченные полномочия.

Вайс, пытаясь понять суть совершенно бессмысленного разговора, вздрагивал ресницами единственного глаза и дрожал правой рукой.

– Ехал мимо, – объяснил Бабушкин, – дай, думаю, заеду. Не пытаются ли американцы устроить бойню в туалете? Но вы напрасно ждете подкрепления, Мартынов. Его не будет.

– Тогда почему вы здесь? – С лица Андрея наперегонки бежали струйки пота – выходить из стресса всегда сложно…

– Разве вы не понимаете? – удивился ордынский следователь. – Я хочу восстановить справедливость. Сдается мне, вы дюже претерпели от банды этих негодяев, – глядя на Вайса, следователь кивнул в его сторону. – И есть только один способ прекратить этот гон.

Грохот выстрела заставил Мартынова вздрогнуть и обрушиться спиной на дверцу кабинки.

Он смотрел на Вайса широко раскрытыми глазами и не понимал, как такое могло случиться. Пуля вошла главе безопасности «Хэммет Старс» в глаз, заставив ослепнуть навсегда. Но страдать в темноте долго ему не пришлось. Пронзив мозг, пуля вышла и утащила с собой его добрую часть.

– Поднимите его пистолет, Андрей Петрович, быстро, – скомандовал Бабушкин, наклоняясь и отрывая кейс от пола. Последнее было сделано вовремя, потому что расползающаяся бордовая лужа уже грозила коснуться его основания.

Мартынов машинально отвалился от дверцы, шагнул и наклонился…

* * *

Метлицкий гнал машину в аэропорт Толмачево, не обращая внимания на светофоры и встречный транспорт. Лицо его было влажно, глаза слипались, и он, постоянно наклоняясь к рулю, вынужден был, превозмогая боль, заставлять себя разгибаться. Рубашка его с левой стороны в нижней части была пропитана кровью так, что хлопок блестел, словно шелк. Кровь сочилась из раны и сбегала на брюки, так что и те были пропитаны до самых колен.

Роме хорошо были известны последствия ножевого ранения в живот. Рука убийцы дрогнула и лезвие ушло левее. И теперь вместо распоротого кишечника и пневмоторакса налицо была просто рана живота без повреждения внутренних органов. Но разрез был столь велик, что еще полчаса езды на машине могли привести Метлицкого на стол уже не хирурга, а патологоанатома.

«Где же Бабушкин?..» – в который раз проворачивал в своей голове, не давая сознанию затянуться пленкой равнодушия, опер. Трубка начальника отдела по борьбе с бандитизмом была разряжена, и последнее, что он услышал в ней, призывая Машу внимательно себя слушать, было: «Заканчивается регистрация на рейс…» и тишина. Вопроса о том, где женщина и Мартынов, теперь не стояло.

Интересовало другое.

Где же ты, старик?..

Глава 32

– Поднимите его пистолет, Андрей Петрович, быстро, – скомандовал Бабушкин, наклоняясь и отрывая кейс от пола.

Мартынов машинально отвалился от дверцы, шагнул и наклонился. И вдруг услышал то, что не донеслось до его понимания в первое мгновение.

Рука его застыла над «вальтером».

Побледнев, Мартынов медленно выпрямился и внимательно посмотрел на свой кейс в руке следователя.

И тут же поднял руки над головой.

– Мартынов, – тихо позвал Бабушкин. – Марты-нов? Что это с вами?..

– Я тут с вами, гадами, совсем расслабился, – хрипло проговорил Андрей, растирая руки над головой, чтобы дать им хоть немного тепла. – Довели, суки, человека, до ручки. Скоро уже совсем в «овощ» превращусь.

– О чем вы, Мартынов?

– Куда сейчас пойдем? В лесок за летным полем?

– Я вас не понимаю, – Бабушкин насторожился.

– Поднимите его пистолет, сказал мент уголовнику, – с усмешкой прошептал Мартынов. – «Поднимите его пистолет…» – и во второй раз повторил он. – А как только я сделаю это, так сразу заработаю пулю в лоб.

Бабушкину этот разговор показался интересным. Он взялся за ручку кейса обеими руками и с участием на лице склонил голову.

«В этом туалете должен кто-то появиться!» – думал Мартынов. Не может быть, чтобы никому из толпы не пришло в голову помочиться или помыть руки!

Еще недавно он с облегчением подумал, что все закончилось. Но уже через секунду, когда все понял, все прожитое и еще не прожитое навалилось на него с двойной силой.

И вдруг сверкнула еще одна мысль, и она была еще ужаснее предыдущих.

Если Бабушкин знает, что делает, хватаясь за кейс, значит, ему в мельчайших подробностях известна история кейса и история рода Мальковых. Рассказать ему всю подноготную могли только три человека: он – Андрей Мартынов, Маша или Метлицкий. Маша в зале, но если бы Бабушкин и вышел сейчас на нее, она, перепуганная, не смогла бы выдавить из себя и слова! Сделать этого раньше он не мог, да и она не стала бы молчать – такое не забывается, амнезия случилась с Мартыновым, а не с девушкой.

Значит… Это значит, что не нужно более заморачиваться разгадками тайны – чей это «глок».

– Давайте порадуемся за следователей прокуратуры, которые уже через час начнут открывать шампанское, – сказал Мартынов. – Вот кто, оказывается, убил начальника отдела по борьбе с бандитизмом УБОПа при ГУВД Новосибирской области Метлицкого… Вайс. Ну, а бандита в домике Фомина, понятно, прикончил неоднократно судимый Мартынов. Социологи правы – тюрьмы не перевоспитывают людей, они их изолируют от общества.

Бабушкин покусал губу и покачал головой.

– Невероятно… Откуда такая сообразительность?

– Не первый раз меня убивают, следователь. И еще… Увидев сейчас кейс в твоей руке, я вспомнил случай в больнице.

– Какой случай? – искренне удивился Бабушкин, поудобнее располагаясь с пистолетом у входа.

– Сначала один вопрос. То, что вы занимались моим поиском вместе с Метлицким, я уже понял, поэтому на этом не останавливайся. Но как узнал, что я в аэропорту, и как понял, что в туалете?

– Это два вопроса, ну, да ладно. Майор УБОПа не слишком горел желанием придержать тебя в России. Не знаю, что вас связывало, но тормозил он меня порядком. Приходилось время от времени отрываться от него. А в последний раз возникла необходимость ткнуть его в бок. Видите ли, Мартынов… – Бабушкин сухо улыбнулся. – За все то время, что прошло с момента нашего первого знакомства, я уверился в том, что разговаривать с вами нужно лишь с оружием в руках. А где его взять следователю, держащему в руках пушку только раз в месяц? Что же касается ответов на ваши вопросы… Куда направится Мартынов с кейсом? Конечно, в аэропорт. А там, в зале ожидания, сидит девушка Маша, которая на вопрос сотрудника милиции «Где Андрей?» решила ответить честно… Так что за случай в больнице ты вспомнил?

– Ты жаден, Бабушкин. Твоя жадность когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку. В больнице ты изъял у меня золотые часы, цепь и деньги, но оставил одежду. И сейчас, увидев, как ты хватаешь кейс, я просто совместил два события и понял – ты устал быть бедным. Тебе уже пятьдесят, а за душой – ломаный грош… Для тебя важно забрать у человека ценности. Так, по-твоему, он лишен возможности жить и чувствовать себя свободным. А оружие и брюки ты ему оставляешь, даже не желая думать о том, что для меня главное – брюки, а не деньги в них… Бабушкин, у меня уже руки затекли, сукин ты сын… Стреляй, что ли.

Пятнышки с пятак на скулах следователя появились не случайно. Соглашаться с правдой о себе столь же неприятно, как и выслушивать ее от человека, которого видишь второй раз в жизни.

– А я что, командовал тебе «руки вверх»? Чего ты их задрал?

– Дурак ты, Бабушкин, – улыбнулся Андрей. – Отсюда и беды все твои. В анатомке судебный медик свалит меня на стол и ну раны зондировать. А зонд-то в дырочку и не входит. Медик, конечно, начнет экспериментировать, и выяснится, что пуля вошла в меня в тот момент, когда мышцы были вытянуты вверх, то есть я держал руки над головой. И как при таких обстоятельствах мы с Вайсом могли убить друг друга одновременно, прокуратура решительно не поймет. А поскольку обнаружившим трупы является Бабушкин, то к нему будет много вопросов. Стреляй.

– А если я тебе в голову девять граммов вгоню?

– А ты попробуй, – радушно разрешил Мартынов. – Да чтоб с первого раза вышло! Второй выстрел сломает весь план! А я посмотрю, как седовласая задница, держащая пистолет один раз в год на плановых стрельбах, попадет мне прямо в лоб… И еще… Я вот тут подумал, Бабушкин… Не стоял бы ты спиной к дверям. Войдет кто-нибудь пописать, а тут бандит человека грабит. Ты же не в форме, следователь, получишь по затылку. Обязательно получишь!

– Ты, Мартынов, не жди посетителей, – собеседник американца почесал стволом «глока» висок. – Бабульке у входа я показал удостоверение и приказал никого не впускать. Так что не жди, что она кого-то пропустит, после того как увидела удостоверение.

– Конечно, не пропустит, – согласился Мартынов, – до тех пор, пока не увидит еще удостоверение… майора милиции.

Ордынский следователь вонзил взгляд в блестящий зрачок американца. Зеркальное отображение событий, происходящих за его спиной, ему не понравилось.

Резко развернувшись, он выбросил перед собой руку, но встречный выстрел на противоходе свалил его на пол, как куклу.

В дверях, опершись на косяк, стоял промокший от крови Метлицкий. И рядом с ним, поддерживая майора одной рукой и держа в другой дымящийся «макаров», подгибался под тяжестью центнера веса старшего коллеги один из сержантов, которого Мартынов приметил сразу по прибытии на аэровокзал.

– Хороший допрос, американец… – просипел, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть, Метлицкий. – Все слышал, объявляю благодарность…

– В задницу себе ее засунь! – прорычал Мартынов.

– Мне уже сунули… Не в задницу, но все равно обидно… Значит, так, гражданин США… Иди в зал за Машей и улетай отсюда к чертовой матери. А вот это… – майор окровавленным пальцем указал на кейс, – оставишь мне. Я не Бабушкин, ты знаешь, куда я содержимое пристрою… Сержант проконтролирует. Страна тут от внешних долгов задыхается, а они десять миллионов туда-сюда таскают…

Посмотрев вокруг себя мутным взглядом, Метлицкий пробормотал:

– Только в голову не приходит… как мне объяснять все это, чтобы правдоподобно выглядело… Я ж в отпуске, Мартынов! – восклицание заставило Метлицкого схватиться за бок и побледнеть. – Американцы, трупы, теплоходы… Ерунда какая-то получается – кому что вменять и что как объяснять?..

Поправив на себе одежду, Андрей улыбнулся и посмотрел на часы. Время еще было.

– Значит, так, майор. Сейчас быстро делаю тебя подполковником и уезжаю, – покосившись на Бабушкина, лежащего на полу без сознания, Мартынов указал на него и пощелкал пальцами. – Что бы ни говорил этот мерзавец, сдай кейс руководству. Пусть все будет так, как скажет Бабушкин. Я уверяю тебя, что положение свое признательными и чистосердечными показаниями он не улучшит. Я тебя уверяю, Рома! А ты в больнице скажешь своим паханам, что Вайс и его бригада – контрабандисты. Они гнали из Колумбии в Россию через Штаты кокаин. Пятьдесят кило чистого веса. На обмен покупатели приехали без денег, и началась бойня. Что бы ни говорили Вайс и Томилин, твоя версия будет правдоподобной.

– Это очень хорошая версия, Мартынов. Это просто документ, а не версия, – похвалил майор, он уже терял силы, и сержант с трудом удерживал его на себе. – К ней еще бы полста кило «кокса»… и я был бы главным в этом городе…

– Поведешь опергруппу на мою базу. Заглянешь под лодку. Под ней в песке пять сумок, в каждой – по десять контейнеров. На целлофане отпечатки пальцев тех, кого вы нашли на теплоходе. В них же – пули из пистолета Томилина. Пистолет Томилина в конуре у дома Фомина. В голове Уилки – пуля из пистолета Вайса. Пистолет Вайса – в этом бачке. Спрятал, гад, да Бабушкин его настиг. В голове Вайса – пуля из твоего пистолета, который у тебя похитил Бабушкин. Он был заодно с Вайсом, это он налаживал контакт с продавцами кокаина. Когда продавцы их обманули и спрятали кокаин на моей базе, а покупатели приехали без денег, случилась пальба. Меж покупателями начались распри, и все, что мы видим сейчас, – их результат. Бабушкин хотел завладеть кейсом, думая, что Вайс хранит в нем деньги для покупки кокаина. Да и правда – кто бы стал русского милиционера посвящать в подробности?.. Это ты предъявишь своим вместе с результатами дактилоскопических, трасологических и баллистических экспертиз.

Теперь что им предъявят Бабушкин, Вайс и Томилин? Бред про чемоданчик с десятью миллионами долларов? Кому поверят? Ну, вскроют они чемодан, и что дальше? Бумага, бумага, бумага… Очень много бумаги. Чтобы понять, почему ее так много и что с нею делать и как использовать, нужно найти меня. А зачем, спрашивается, это делать при наличии ясной и правильной версии майора, простите, подполковника Метлицкого?

Метлицкий посмотрел на Мартынова и потом – на кейс.

– Не жалко расставаться?

– Жалко у пчелки в попке, Рома. Главное – крепкая мужская дружба.

– Послушай, Мартынов… Мне тут пришло в голову… Бабушкин рассказывал мне о своем разговоре с Вайсом в больнице. Сейчас мне ясно, что он просто с ним договаривался. Не могу понять только, как им это удалось при наличии языкового барьера…

– Какого барьера, мент? – насмешливо бросил Андрей. – Твой Бабушкин на английском шпилит не хуже меня! Я едва не умер от страха, когда, после того как я представился ему Лайером в больничке, он заговорил. Слава богу, что он не сообразил сразу, если вообще сообразил.

И Метлицкий, изумленно посмотрев на американца, забормотал бескровными губами:

– А что бы он без тебя потом делал с твоим чемоданом? Эти бумаги нужно превратить в деньги…

– Рома, он же тебя не в голову ножом ударил, а в бок! Ты почему тупишь, как дитя? Даже следователь из Ордынска понял, и я думаю, что это только благодаря твоим рассказам, что для получения денег нужна не моя подпись, а мои отпечатки пальцев! Ты же уже был знаком с этой шуткой. Если ты попросишь сержанта пошнырять по карманам Бабушкина, то, думается, он найдет там и ваксу, и валик, и чистый лист бумаги. Он убрал бы меня и откатал пальцы. И с этого момента он мог перевести деньги на любой счет в любой стране мира! Мира, понимаешь? У него пенсия скоро, у Бабушкина?

Метлицкий широко улыбнулся, демонстрируя два ряда ровных зубов. И тут же, почувствовав боль, сменил улыбку на гримасу.

– Старичок поначалу, видимо, действительно хотел громкое дельце отыграть, чтобы уход всем запомнился. А когда понял, что запахло реальными деньгами, сорвался… Черт побери, Мартынов, он неделю до пенсии не дотянул…

– Он знал, что, когда станет хозяином кейса, я обязательно его найду. Но вышло даже удобнее для него. В одном месте оказался и кейс, и я.

Метлицкий вдруг вздрогнул, и его потянуло к полу. Сказал:

– Вызовите этому пенсионеру МВД «Скорую». Не хватало еще, чтобы он тут… от потери крови ноги протянул… Рад был встрече, Андрей… А сейчас я, с позволения присутствующих, вырублюсь на минутку…

И Метлицкий тут же сдержал слово. Сержант опустил офицера УБОПа на пол и прокричал что-то в рацию – что именно, Мартынов уже не разобрал. Если посадка на Ганноверский рейс еще не закончилась, то оставалось, по его подсчетам, не более пяти минут.

– Чемоданчик оставьте, гражданин, – напомнил напарник Метлицкого. Вокруг текла ручьями кровь, и дышать нечем было от кисло-сладкого запаха сгоревшего пороха, но все это не помешало сержанту заметить, что Мартынов пробирается к выходу с кейсом в руке, то есть вопреки указанию начальника.

– Надоели вы мне все, запарили, – выдохнул Мартынов, с грохотом устанавливая кейс рядом с сержантом. – На! Министерству финансов России это сейчас просто необходимо!

Нервно подмигнув опешившему милиционеру, Андрей наклонился, бережно потрепал за плечо Метлицкого и со словами: «Я тоже рад видеть тебя, Рома», вышел вон.

«Bouing» с ним и Машей на борту поднимется в воздух и возьмет курс на Ганновер через двадцать минут. Пассажир с купленным билетом на место 7 В так и не займет свое место при посадке.

Метлицкий щелкнул замками кейса и, уложив его на стол, распахнул.

– Сюрприз… – прошептал Метлицкий. – Десять миллионов долларов в ценных бумагах… Их осталось только арестовать и изъять из банковского оборота…

– А что это у нас? – продолжил он после длинной паузы, и в глазах его зажегся озорной огонек. Выкладывая содержимое из кейса, он считал вслух. – Три, пять, девять, пятнадцать… пятнадцать рекламных проспектов «Ва-Банк». Сукин ты сын, Мартынов, сукин ты сын! – улыбнулся.

Закурив, скинул со стола кейс и с удовольствием глубоко затянулся.

Глава 33

Самолет набрал высоту, и только теперь для Маши стал очевиден факт, который раньше она не могла представить без усмешки: она летела в Соединенные Штаты Америки.

Она летит в Америку…

Скажи ей кто-нибудь об этом месяц назад, она бы улыбнулась и сказала: «Хорошо бы…» Но сейчас, спустя месяц, когда «Боинг» германской авиакомпании нес ее строго на запад, происходящее казалось ей уже не таким мифическим.

– Я совсем не знаю, как вести себя там, – сказала она, потом поняла, что сказала смешное, и заулыбалась.

Улыбнулся и Мартынов. Он вспомнил времена, когда мучился теми же проблемами. Это происходило много лет назад, и все простое ему тогда тоже казалось невозможным.

– В Питере была?

– Ну, да…

– Америка моложе этого города на Неве на восемьдесят лет. Поэтому и ведет себя как малолетняя дурочка. В Нью-Йорке я расскажу тебе о правилах поведения. В Нью-Йорке сейчас двенадцать часов ночи, у нас столько же дня. Если мы будем жить «по Москве», то по прилете на берега Гудзона минимум неделя уйдет на акклиматизацию. В наших условиях это непозволительная роскошь, милая. Малькольма нужно брать за шиворот в тот момент, когда у него мозги работают плохо, а у тебя голова свежа… Одну минуточку! – перегнувшись через подлокотник, Мартынов жестом подозвал стюардессу. – Мисс, я хотел бы попросить у вас снотворное.

Засыпая, Маша думала о том, что жизнь не такая уж плохая штука, если иметь рядом мужчину, знающего шесть основных категорий правил поведения. Интересно, какие две он приготовил ей напоследок?

Она дважды просыпалась, смотрела в иллюминатор. Ей очень хотелось пить, но она боялась позвать стюардессу, чтобы не разбудить Андрея. В своем беспокойном сне он был столь беззащитен, что ей хотелось прижаться к нему… Он сказал: я приду к Малькольму и улажу дела. Как Мартынов улаживает дела, ей было хорошо известно, и одно только это заставляло женщину тревожиться об их будущем. Быть может, если его сейчас не будить, он отдохнет и придумает что-нибудь получше своего первоначального плана? Быть может, обратится в ФБР?

Она не могла знать о том, что мысли Мартынова были далеки от ее предположений. Андрей в эти часы думал совсем о другом. Маша спала в тот момент, когда он встал из кресла и, пробормотав подходящее для всех случаев универсальное sorry пассажиру у прохода, вышел из салона.

В служебном пространстве он улыбнулся и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Этого можно было и не делать, поскольку поступать так вправе каждый пассажир. Но если быть учтивым среди американцев, то они перестают подозревать тебя в чем-либо. Это было, наверное, настоящее и главное правило игры на чужом поле, которую Мартынов вел уже несколько лет. Американцы – сложная нация, их мозг нафарширован условностями, возведенными в ранг стандартных величин. Если ты будешь их подозревать, тебя обязательно обворуют. Будешь бояться – обязательно изобьют. Продемонстрируешь презрение – сообщат в полицию как о неблагонадежном. Американцы услужливо стараются походить на тех, кем ты их представляешь.

А потому Мартынов, улыбнувшись стюардессе и подмигнув ей, получил в ответ шикарную улыбку и как бонус – одиночество у телефона спутниковой связи. Стоимость разговоров по нему входит в цену билета. И неважно, сколько времени ты будешь болтать с подружкой из Калифорнии, находясь на высоте тридцать пять тысяч футов над Австралией.

Набрав по памяти номер, Андрей еще раз просчитал время – не ошибся ли, делая аналогичные расчеты в кресле полчаса назад. Однако выходило, что в Новосибирске сейчас ровно десять часов утра.

– Слушаю вас, – раздался в трубке голос, от которого у Мартынова застучало сердце. Этот чуть хрипловатый и постоянно виновный в чем-то голос подсказал Андрею, что директор детского дома Крутов снова находится в тяжелейшем материальном положении. У Крутова сейчас та же головная боль, что и все время нахождения его на посту директора: чем кормить детей и во что их одевать в период меж думскими выборами.

– Валентин Игоревич, это Мартынов, вы помните меня?

– Как же, конечно, помню! – отозвался собеседник, и по еще более усилившейся вине в голосе его Мартынов понял, что подаренный ему ноутбук Крутов продал, чтобы выручить денег и накупить на них более необходимое для дома. – Вы премилый журналист из питерской «Полярной звезды», сделавший нам подарок!

Премилый – это он о прическе, догадался Андрей, вспомнив, с какой стрижкой явился в Новосибирск. Сейчас от нее не осталось и следа – Мартынов летел в Америку в том же виде, что и пять лет назад, – небрежно разбросанные по всей голове волосы, выражающие презрение ко всему окружающему миру.

– У меня к вам просьба не совсем обычная, Валентин Игоревич. Точнее, это даже не просьба, а предложение. Вы хорошо знаете область? В Шарапе бывали?

Крутов Мартынова не разочаровал. В спортивном лагере близ Шарапа каждое лето отдыхает его внучка.

– Замечательно, – заключил американец. – Тогда вам не составит труда разыскать под Шарапом базу «Синяя лагуна», принадлежащую Андрею Петровичу Громову – его там все знают, – и на базе отыскать одиннадцатилетнего мальчишку по имени Костя. О нем мне сообщил Громов, я же, как вы понимаете, такую тему пропустить не мог. Мальчик – круглый сирота и вряд ли добровольно поедет с вами в детский дом…

– То есть как – в детский дом? – запротестовал Крутов. – Вы плохо представляете себе процедуру помещения в дом детей.

– Я очень хорошо ее представляю, и вы сейчас в этом убедитесь. Так вот, я нашел отца мальчика. Тот проживает в Америке, его имя – Эндрю Паоло Мартенсон. Вы поместите ребенка в детский дом на полное обеспечение, а через два месяца Мартенсон предоставит вам права на ребенка и ответы на все вопросы, которые возникнут у вас. Мартенсон намерен забрать мальчика в США, где ему, как вы понимаете, будет гораздо лучше, чем на базе и тем паче в детском доме.

– Вы меня заставляете нервничать.

– Это скоро пройдет. Мальчика зовут Константином, ему одиннадцать лет. Вы направитесь на базу прямо сейчас. Мальчик будет сопротивляться, возможно, вам придется даже применить к нему разумную силу педагогов. Мартенсон говорит, что его ребенок очень вспыльчив…

– Андрей Петрович, вы не представляете, какие трудности могут возникнуть у этого Мартенсона! Россия сейчас пресекает все попытки увоза детей за границу!

– Я читаю газеты, – резко отрезал Мартынов. – Но в них написано об усыновлении. А в нашем случае речь идет о воссоединении отца с сыном! Мартенсон просил вас сообщить ребенку о себе следующее: он известный боксер, чемпион США среди профессионалов, ему 43 года, и он проживает в Лас-Вегасе. Вы запомнили?

– Что тут запоминать? – боксер, США, Лас-Вегас.

– Правильно. Через месяц на счет вашего детского дома поступит благотворительный взнос на сумму сто тысяч долларов.

– Что?..

– Я сказал – если вы исполните пожелания Эндрю Мартенсона о помещении Кости Мартенсона в свой детский дом, счет последнего увеличится с тридцати рублей до ста тысяч долларов. Как только мистер Эндрю уладит все свои дела в Вегасе, он вернется за сыном.

– Я все сделаю.

– Я был в этом уверен. Как только ребенок окажется у вас, вы пригласите журналиста из «Московских новостей» и попросите его осветить подробности этого дела в газете. Прочитав статью, Мартенсон поймет, что сын в безопасности, и увеличит ваш счет еще на сто тысяч. Это все, Валентин Игоревич. Желаю удачи.

Повесив трубку и кивнув появившейся как по заказу стюардессе, Андрей вернулся на свое место…

Она шевельнула рукой и задела локтем сумочку, в которой находилось свидетельство того, что гражданин США Эндрю Мартенсон является обладателем десяти миллионов долларов.

Нет, ФБР – это, пожалуй, лишнее. Тридцать лет назад, когда Малькольм заключал с отцом Артура Малькова контракт, все было по-другому. Сейчас Россия и Америка хвалятся перед всем миром своим взаимодействием в деле поимки опасных международных преступников. После отлета из России она, Маша, и Андрей вне закона. Вне русского закона. Так, скорее всего, и будет указано в просьбе выдать их русской прокуратуре. На большее ума у русской прокуратуры вряд ли хватит. Для нее достаточно того, что кто-то стоял рядом, когда кого-то убивали, и что этот кто-то вдруг стал хозяином баснословной суммы. Сажали и менее виновных из числа совершенно невиновных.

А что ФБР? Просчитает все шансы и организует гонку за Мартыновым. Американцы тоже не любят, когда их граждане обогащаются на большие суммы, если только те суммы не выигрывают в лотерею.

Она закрыла глаза и стала ждать. Через восемь часов, когда «Боинг» с грохотом опустит свои шасси на посадочную полосу аэропорта имени Кеннеди, она распахнет ресницы, догадавшись тотчас, что уснула незаметно для себя. На нее будет смотреть уже бодрый, умывшийся Мартынов, и лишь тонкие красные прожилки в глазах убедят ее в том, что он волнуется.

– Мы в Америке, Маша.

И не будет для нее более странной фразы за последний месяц.

Глава 34

– Otel «Hilton», – бросил Мартынов водителю такси, который уже собрался было вместе с пассажирами встретить носильщика с чемоданами. Но носильщика не было, и таксист страшно удивился.

Машу это невероятно развеселило. Но уже в машине она, позабыв обо всем на свете, до боли сжимала ладонь Андрея и вглядывалась в окно такси. Разноцветные вывески, освещенные полуденным солнцем, чужой, но приятный запах внутри машины околдовали ее и превратили в сомнамбулу. Казалось, она была увлечена только созерцанием картины вокруг себя, все остальное – как то: борьба за мир, криминогенная обстановка и оставленная в России квартира – ее совершенно не интересовало.

Стекло машины было похоже на экран телевизора. А эти картинки – рекламы таблоидов, небоскребы, многоуровневые автострады – она как раз и видела каждый день по ТВ во время демонстрации фильмов. Чтобы до конца осознать, что она не в продолжающемся сне, а в реальной жизни, Маша опустила стекло, и в лицо ей тотчас ударил ветер, который, как ей казалось, имел тот же запах, что и в России… Это было невероятно: она – в Нью-Йорке…

– Скоро тебя перестанет удивлять все это, – понимая, какие чувства овладели женщиной, пообещал Мартынов. – Тебя будут интересовать дела, а не то, что им сопутствует. Не успеешь удивиться, как рекламы, Эмпайр-стейт-билдинг, Манхэттен и зеркальные витрины перестанут тебя интересовать.

– Почему? – прошептала завороженная Маша.

– Радугу, которая висит в небе больше пятнадцати минут, перестают замечать.

Статую Свободы разглядеть как следует ей не удалось, и теперь она, словно обескураженный такой несправедливостью турист, вертела головой в ее поисках.

– Скоро ты увидишь ее во всем великолепии, – сказал понимающий все без слов Андрей. – И поверь, она не такая уж крутая баба, какой хочет показаться.

Он выполнил обещание. В «Хилтоне» заказал номер со стеклянной стеной, и, пока рассчитывался с портье и выпроваживал его за пределы номера, она стояла у толстого, начисто вымытого снаружи стекла и с высоты, на которую ей никогда не приходилось забираться, если не считать полета на самолете, во все глаза смотрела на статую, расположившуюся на островке близ Нью-Йоркской гавани.

– По ночам у нее светится голова, – усаживаясь на широкую кровать, сказал Андрей, притягивая Машу к себе. – На самом же деле в голове этой пусто, и ничем от Севастопольского маяка она не отличается.

Я буду звонить тебе каждый час, – поцеловав девушку, он встал и принялся собираться – это было неожиданностью, Маша не думала, что начнется так скоро. – Но если я не позвоню в какой-то момент, то это не значит, что со мной случилась беда. Я могу просто отключить телефон из соображений необходимости. Мне будет гораздо спокойнее, если я буду уверен в том, что ты находишься в номере. Все, что тебе нужно, есть в холодильнике и баре. Вечером я вернусь. Но с того момента, когда моя нога перешагнет порог этой комнаты, и до той минуты, когда она перешагнет порог в обратной последовательности, ты должна находиться здесь. Не отвечать на телефонные звонки – звонить сама ты тоже не должна. Вот, в принципе, и все.

У двери он остановился.

– Скоро все закончится.

– Однажды я уже слышала это, – побледнев, жестко бросила Маша. – Ты возьмешь меня с собой.

– И тогда все пропало. Я не буду думать о деле. Я буду думать только о тебе. Малькольм возьмет меня за шиворот и будет долго смеяться над моей глупостью. Чтобы не услышать этого смеха, я пойду один.

Завалившись на кровать, она мертвым взглядом посмотрела в потолок. Ей казалось – едва он выйдет из номера, больше никогда не вернется.

Они еще в России договорились терпеть расставание и боль. И если она сейчас сорвется, она нарушит обещание. Она все испортит.

– Ты будешь звонить?..

– Каждый час.

И слово свое он держал до половины четвертого текущего дня.

«Он в метро», –спокойно подумала Маша.

В шесть она заплакала и с ненавистью стала смотреть на могущественную статую, олицетворяющую собой покой и душевное равновесие.

В девять часов вечера, когда в начавшем темнеть небе сквозь смог стали проглядывать первые звезды, Маша, свернувшись на кровати калачиком, уже ни о чем не думала.

В двенадцать, поднявшись с постели и дойдя до стеклянной стены, она прижалась к ней лбом и до боли в глазах стала вглядываться в сияющую бирюзовым светом корону статуи.

Ночь миновала, и это была самая длинная ночь в жизни Маши. С трудом оторвавшись от оконного стекла, она прошла в ванную и посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрели изуродованные тоской и отчаянием глаза сумасшедшей женщины.

Она осталась одна в чужом городе чужой страны за тысячи километров от того места, где ей первый встречный мог протянуть руку помощи.

«Он больше не придет», – в который уже раз подумала она и вышла из ванной.

Дойдя до окна, Маша распахнула одну из створок и вышла на балкон. И тотчас в уши ударил страшный гул тысяч автомобилей. Ветер рвал на ней майку, разбрасывал, закручивал волосы, и она подумала о том, как, наверное, хорошо было бы им здесь с Андреем, останься он с нею и забудь обо всем.

Но он не позвонил. И она точно знала, что это значит. Он не может находиться в метро столько времени. Ему в подземке вообще нечего делать. Он взял напрокат новенький «Форд».

Она посмотрела вниз, туда, где под ногами ее проползали, словно тараканы, бесконечные вереницы разномастного транспорта…

Эпилог

Газета «МОСКОВСКИЙ КОНСУЛЬТАНТ», 23.07.2006:

«Как сообщалось уже «МК», Управлением по борьбе с организованной преступностью при ГУВД Новосибирской области задержаны члены международного преступного сообщества, перевозившего транзитом через США из Колумбии крупную партию кокаина. Удивителен не тот факт, что Россия уже давно стала страной с отрытыми дверьми для различного рода проходимцев, а то, что в данное сообщество входил действующий сотрудник милиции, имя которого прокуратура Новосибирской области называть отказывается, ссылаясь на тайну следствия.

Но разве может являться тайной то обстоятельство, что криминальные структуры, в том числе и международные, уже давно конкурируют между собой за право содержать в своем штате как можно большее количество сотрудников правоохранительных ведомств, в том числе и международных? Сращивание преступности с сотрудниками силовых структур есть характерный признак действительности.

Задержанный отделом по борьбе с бандитизмом сотрудник-имярек отказывается от показаний, настаивая на том, что стал жертвой заговора. Однако вряд ли милиция смогла фальсифицировать события таким образом, чтобы и отпечатки пальцев на оружии, изъятом у сотрудника-оборотня, принадлежали ему, и пуля, выпущенная из этого оружия, была подменена. Кроме того, следствием установлено, что у начальника отдела по борьбе с бандитизмом Метлицкого Р. не было личных оснований оговаривать задержанного, нанесшего подполковнику УБОПа ножевое ранение.

Поведение задержанного при такой доказательной базе кажется по меньшей мере странным. В этой ситуации нелишним было бы вспомнить сомнения Станислава Ежи Леца:«Стоит ли биться головой о стену? Ну, окажешься в соседней камере, а что дальше?»Удивительно подходящие под описываемые события слова.

Следователь прокуратуры Новосибирской области, расследующий это дело, счел необходимым провести психиатрическую экспертизу задержанного. Из этого следует предполагать, что находящийся в СИЗО сотрудник милиции либо всеми силами старается убедить следствие в собственной недееспособности, то есть уверить, что на момент совершения преступления неадекватно воспринимал собственные поступки, либо дает показания, объективно заставляющие прокуратуру такие экспертизы в отношении себя проводить.

Как бы то ни было, обе версии можно принимать с оптимизмом. Задержанный милиционер через неделю должен был уйти на пенсию по выслуге лет. Пенсионеры МВД, стоящие на пороге вечной праздности, обычно делятся на две категории: на тех, кто пытается в последний час своей службы обществу совершить самый запоминающийся поступок, то бишь раскрыть громкое преступление, оставив после себя яркий след, и на тех, кто, пользуясь своим служебным положением, стремится обеспечить свою старость доходами, не указанными в денежной ведомости. По какой из двух указанных дорог пытался пройти арестованный прокуратурой подозреваемый, обществу пока не ясно.

В своем последнем выступлении Генеральный прокурор РФ заметил, что прокурорское следствие – тонкий инструмент в руках профессионала.

Так что, как говорится, вскрытие покажет…»

Газета «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС»,23.07.2006:

«Удивительные события происходят в мире бизнеса. Еще не стихли эмоции после очередного нефтяного кризиса, едва не подорвавшие авторитет доллара, как на арену для демонстрации своих самых худших качеств выбрался бизнес спортивный.

Известная не только в США компания «Хэммет Старс» со своим многомиллионным бюджетом поставила под угрозу срыва проведение десятка боксерских поединков на аренах Лас-Вегаса, Нью-Йорка и Чикаго. Кризис компании стал очевиден, когда по непонятным пока причинам вчерашним днем в головном офисе «Хэммет Старс» в Лас-Вегасе завязалась перестрелка. Прибывшие к месту событий сотрудники полиции и ФБР стали свидетелями увлекательнейшего зрелища: зеркальное тридцатидвухэтажное здание компании было охвачено огнем. В результате неразберихи и возникшей паники мэром города было объявлено о повышении опасности до «Оранжевого уровня» и химической тревоге. Но срочную эвакуацию жителей из домов, прилегающих к зданию, пришлось отменить, когда стала ясна причина «стихийного бедствия».

Внутриклановые разборки околоспортивных кругов, строящих свой бизнес на миллиардных состояниях, отколачиваемых в ходе проведения боев и на тотализаторе, зашли в тупик, и результатом столкновения интересов стала банальная разборка в худших традициях русской мафии. Последнее озвучено не случайно, поскольку в результате первоначальных разбирательств ФБР арестовало около десятка русских эмигрантов, получивших гражданство в США. Однако при смене паспорта не меняется ни образ мышления, ни мораль.

Говорить о каких-то результатах расследования пока не имеет смысла. ФБР свято чтит традиции изолировать прессу и общество от правды. Известно лишь, что в данный момент, помимо русских эмигрантов, агенты арестовали еще и около двух десятков граждан США – сотрудников «Хэммет Старс».

Примечателен еще один факт… Вчерашним днем в российском городе Новосибирске (это что-то вроде нашего Анкориджа, если судить по количеству снега) было совершено убийство главы службы безопасности «Хэммет Старс» Ф. Вайса и одного из его сотрудников (русского эмигранта Дж. Уилки). Не связывать вместе два этих факта было бы просто глупо. Однако если не удается выяснить подробности здесь, у руководителей местного отделения ФБР, то выяснять надо у русских…

Однако пройдет несколько дней, и мы узнаем, что все-таки случилось в самой могущественной компании – организаторе спортивных состязаний. Как учил Господь наш Иисус Христос, нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано.

В любом случае вряд ли нам придется рассказывать читателю о русских эмигрантах, облагородивших Америку…»

Примечания

1

Если я буду спать, когда вы закончите, разбудите меня(англ.).

2

Что с ним делать? (англ.)

3

Выруби его (англ.).

4

Скажи ей, что она нас не интересует и мы оставим ее в покое, как только увидим его (англ.).

5

Почему любой первый встречный, впервые увидев вас, именует вас петухом, Томсон? (англ.)

6

Секретарша Малькольма Сондра по сравнению с миссис Вайс… королева спринта. Той же нужен долгий, долгий… бег по пересеченной местности… (англ.)

7

Я не разговариваю на русском (англ.)

8

Вы американец? Как ваше имя? (англ.)

9

Найдите Мартенсона… (англ.)

Content

Сергей Зверев
Наследство хуже пули

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть II

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания