Игорь Бурлаков

СТОЛИЧНЫЙ МИФ

Держите в голове полноту бытия. Полнота бытия — вот что имеет отношение ко мне, рассыпанное, как в осколках зеркал. Мы отражены в тысячах зеркал, которые не собираем, хотя эти отражения и есть мы.

Мераб Мамардашвили.

Введение в философию, с. 42

Мглистые заснеженные болота лежат на Руси вольготно и нескладно, точно пьяный мужик, в жесткой щетине кривых елок и серой ольхи; гнилой от самого своего рождения, колючий болотный цветок распускает холодные корни под жидкой грязью, накрытой снегом, белым снегом, что блестит под луной… Жаль, не было луны этой ночью, лишь туман цеплялся за снег. Мрак и туман. На редкость спокойная ночь. По кочкам и топям, что ведут грешных в ад, никто не скитался; не выли, не рыскали и не пугали прохожих пустым взглядом остановившихся глаз волки — голодные и злые, как провинциальная мафия.

Они чувствовали приближавшуюся с северо-востока бурю.

Над туманом и шестью слоями непробиваемой облачности светят звезды. На высоте десять километров воздух всегда чист. Лишь пыль перистых облаков пудрит Млечный Путь. Пустое пространство, звезды, ночь, холод. Разреженный воздух неощутим. Когда-то поднявшись с теплой земли, его струи больше не несут никому жизни. Он только дрейфует, дрейфует, дрейфует…

Он дремлет. Он спит. Пока хлесткий удар изогнутой стальной лопатки не порвет его сон. Все ближе вой, и адский звон, и вонь керосина — камера сгорания. Здесь летит между стен белый огонь, здесь чудовищная теснота, непереносимая давка; доля секунды в несусветной жаре — и после облегченное соскальзывание с сопла… В тьму, в холод, назад сматывается пушистая нить инверсионного следа. Час за часом она будет превращаться в ничто.

Покой. Снова приходит покой. Холод. Бесконечный холод. Звездный свет, летящий насквозь.

Две толстые турбины исправно качали через себя атмосферу. Изогнутый киль с шипением баламутил воздух. Маленькие черные электроны честно носились по своим беспросветным и бесконечным коридорам. Лайнер из Акатуя шел к Москве верным курсом.

Сонная одурь, душное забытье плавало в его полупустом салоне. В шестом ряду, справа от прохода, откинув голову на закрепленную на липах одноразовую салфетку-подголовник, дремал мужик лет сорока. Возможно, он был тощ. Возможно, ему просто великоват костюм. Или он не умел его носить. Или не любил.

Скуластое лицо. Ночной самолетный свет выделывал кожу в пергамент. Дрогнув, приоткрылись веки. В узкой изогнутой щели, точно посередине, зажглись золотые кольца.

Проснувшись, он ждал, пока неслышно шедшая по проходу из задней части салона стюардесса наконец дойдет и до его кресла. Она улыбнулась ему — ему люди отчего-то улыбались охотно. Откинула столик, поставила белый стаканчик с толстыми пенопластовыми стенками.

Горячий чай. Между небом и землей, между двух зорь, что может быть лучше? Душистый отвар черной жесткой травы, бывшего зеленого листа, терпкий и немного вяжущий — как и следует быть крепкому, настоящему чаю, чей цвет — благородное красное дерево.

Приятно пить чай, чувствуя, как далеко внизу проскакивают в секунду десять телеграфных столбов и знать, что на выглаженной ледником равнине изморозью покрываются гранитные валуны — противотанковые надолбы доисторического производства. Их укрыл до времени поднявшийся из подтаявших болот непроглядный туман. Поднявшийся и запутавшийся в непроходимых кривых перелесках.

Действительно, что может быть лучше?

Что может быть лучше: стюардесса у малиновой плюшевой занавески перед дверью в кабину пилота. Обернулась; полууспела полуприкрыть зевок. Ах, как хороша!

Как светлы ее волосы, и как голубы глаза, и мягкость в ней, и женская истома, и, господи, — ах, как хороша! Для мужиков любовь почти всегда секс, с ней можно было бы заняться любовью, она к этому располагала.

Стаканчик с чаем в руке у рта под тяжестью мечты начал крениться. Капля кипятка потекла по его отогнутому краю, набухла и, неохотно, как лепесток созревшей розы, упала вниз. Впилась в шерсть черных брюк. От внезапной нежданной боли дернулась рука. Чай сразу разлился весь.

И вот тогда в своих глубоких норах в заболотье взвыли волки. Небесные твари, что рыщут ночью в поисках корма — тощего зайца или хлопотуньи мышки, — попрятались раньше, чем первый ком мокрого снега пригнул чахлые деревца и, разбившись о землю, закружил липкой слепой пургой. Злая молния прожгла воздух. И еще одна. И потом почти без перерыва — словно кто-то лупил в ярости огненной палкой по земле.

Вьюга сбросила ставни с окошек домов брошенной деревни и вертела и трясла своими белыми юбками в пустых комнатах в диком бесстыдном танце — что там канкан…

Страшны деревни, где нет ни одного освещенного окна, давно нет. Где ветер и снег тянутся по выстывшим половицам. И где в печи лежит снег.

Но не все крестьяне сбежали в города. Кто-то прилег до страшного суда на погосте у околицы. Десяток могил под косыми сгнившими крестами с облупившейся темной краской. Поваленная ржавая железная ограда. Низкие продолговатые холмики там, где крестов уже нет. Время — басурманин, что ему вера?

Под полутора метрами тяжелой глины, под горбатой березовой крышкой у мертвецов раскрылись глаза: тревожный сон закончился с первым ударом молнии. Они смотрели вверх. В зенит. Туда, где сонный автопилот, жужжа гироскопами, вел самолет с северо-востока к Москве.

1

Измеряя вдоль кривые московские проспекты, пересекая поперек пустые ночные кольца, сладкий влажный воздух тек покойно и невозмутимо; он был холоден для человеческого тела, он был жарок для земли. Охмелев, молчаливый лед стал болтливой водой. Днем набухают почки. Ночью в фонарном свете ветки блестят, как телефонные провода. Весна, бледнолицая барышня, в марте тебя здесь нет, в апреле на тебя ничего не купишь, но май — май, вот когда ты будешь маяться во всей красе.

На старых удобных домах центра арки поднимаются к шестому этажу. Для себя строил их Сталин, не для людей.

Звякнув провисшей цепью, меж створок ворот, черных от старости и мшистых от копоти, на улицу осторожно протиснулся парень лет двадцати пяти. Застегнул доверху черную короткую куртку.

Посмотрел налево — днем там крошечный перекресток под нависающим балконом, вывеска «Хлеб» и проходная механического заводика. Но за полночь фонари горят не все, и сейчас узкий переулок кончается только тьмой.

Посмотрел направо: через сто метров — Садовое кольцо. Там в машинах водители немного пьяные и чуть обкуренные. Для них оранжевые фонари плывут и потрескивают на ветру. Идти туда не хотелось. Ничего хорошего в ночных улицах любого большого города нет. Кроме, быть может, городов совсем курортных. В Москве нормальные люди по ночам просто спят. А те, кто не спит… Для тех, кто не спит, на ночь Москва спускается в подземелье с факелами, в сон или в «Дум».

Паренек, постояв, углядел что-то на другой стороне переулка. Десять шагов — вот и вся проезжая часть, потом еще два вдоль тротуара; туда, где посапывает движком белая машина с раскосыми фарами и бегут близкие и далекие блики в ее свежей краске. Даже дальний огонь светофора — и то видно, как он сменился с зеленого на красный.

Открыл переднюю дверь. Сел рядом с водителем. Зевнул, еще раз зевнул, пожал протянутую руку.

— Ну и холод…

Водитель быстро вскинул глаза на зеленую строчку над зеркалом: 02:06. +5С. Легонько прижал педаль ногой, одной рукой выкрутил руль. Осторожно съехав с тротуара, повернулся к спутнику:

— Прошлый Первомай я встречал на даче у Макса и был пьян. Ты знаешь, Вась, позапрошлый Первомай я встречал на даче у Макса и был пьян.

— Да… Уже два часа, как май…

— Черт бы побрал фрау Шелике.

Собеседник кивнул, пристегнул ремень:

— Что это ты через центр решил?

— А то опять опоздаем. Как в тот раз.

— Как бегает? — Пассажир кивнул на гнутую приборную доску.

— Нормально. Гаишник стопит, так честь отдает. Не поверишь, денег почти не берут.

Умные люди сейчас закусывают, разливают, выпивают; и опять закусывают и снова разливают. Чтобы отвлечься, водитель попробовал сосредоточиться на машине.

Полгода на дорогах лед. Не так ухабисты, как скользки, московские дороги. Зимой городские власти день и ночь скребут асфальт и щедро сыплют песок и соль. Но на нашей широте снег просто падает с неба. А у неба ресурсов побольше, чем у людей. И часто, так часто под колесами булькает адский мыльный коктейль.

Удачливых людей здесь носит джип. Но для города слишком жестка его усиленная подвеска. Через четыре часа езды по асфальту это чувствует даже самая толстая задница. Тут нужны не длинные рессоры, а только полный привод.

На городских машинах это редкость. И американцы, и именитые гунны живут в тепле. Им достаточно переднего привода для новизны, а на самом деле, они, в большинстве случаев, обходятся задним мостом. Дороги сухие — лишнее железо на себе возить ни к чему. Изредка импровизируют полный привод: три кардана, раздатка под днищем, передние полуоси разной длины. Разве ж это «Мерседес»?

Нам ближе азиаты. Патентованная схема «Субару». Единый мотоблок, из него по бокам торчат передние полуоси, назад кардан и вверх — рычаг скоростей. Впереди — оппозитный двигатель. Два цилиндра влево, два цилиндра вправо. Это не просто блажь: у такого двигателя центр тяжести низкий, машину сложнее перевернуть. Полный привод, гидроусилитель руля, мягчайшая подвеска. Что еще может сниться непоседливому горожанину?

Левого непоседливого горожанина звали Леха. Ему было под тридцать, он любил черные пиджаки с острыми углами пол, блеклые желтые шелковые галстуки и из всех городов мира наиболее комфортно чувствовал себя в Москве. И этого не скрывал.

Говорят, есть новые русские. Новых русских нет. Они все те же. Вот к ним-то Леха и относился.

Правого непоседливого горожанина звали Вася. Он с женой поздно вернулся из гостей и на жизнь после трех коротких часов пьяного сна смотрел мрачно. Пару лет назад он кончил Университет. Его сразу взяли на телевизор. Но кровей он был пожиже, чем Леха, поэтому быстро уперся лбом в стену. Узка тень Останкинской башни. Тогда и переманил его к себе Алексей.

Вася обладал очень занятным талантом: он умел получать деньги. Часто, забрав товар, клиент не торопился подписывать платежку. Нормальный человек редко откажется от соблазна повертеть чужие деньги. А клиент у Лехи был особый, клиент у Лехи был штучный. Надо с него деньги так получить, чтоб хорошим отношениям это не совсем повредило. Вот здесь-то и подключался Вася. «Ну вы же нам собираетесь платить деньги? — А как же! — Ну так вы завтра их переведете? — Ну конечно…» Естественно, завтра деньги не переводились. Они и послезавтра не пускались в дорогу. Вася звонил, Вася ездил к бухгалтерам пообщаться и время от времени дарил самым старым, самым страшным и самым влиятельным бухгалтершам цветы. Спустя какое-то время они уже сами звонили Васе и спрашивали, дошли ли их деньги.

Васька плохо представлял, что может быть, если клиент откажется платить напрочь. Он только знал, что в этом случае должен получить ясный и четкий отрицательный ответ и сразу же перезвонить Лехе.

Нельзя сказать, что новые горизонты были сочней или радужней телевизионных. Но Васька знал точно, что без него оборот упадет совсем. Людям нравится, когда говорить приезжает интеллигентный человек, а не бык. Но в особенности он ценил то, что теперь он мог выпивать после работы (иногда вместо) с сотрудниками и не просчитывать словесные комбинации на десять шагов вперед.

Леха грустил, сознавая, как в десяти километрах от Окружной к западу и совсем немного, чуть-чуть, к северу, на холодной веранде за черными ночными стеклами — как там его не хватает… «Эх, фрау… Вы вполне бы могли обойтись помелом. Тогда б мне не пришлось встречать вас в Шереметьево…»

Вася дремал и мечтал поправиться пивом. Но не стал этого делать из солидарности с Лехой, который, с тех пор как купил новую машину, за рулем не пил.

Ночь аккуратно подбирала разбросанный по дворам лед. Меж пустых тротуаров, над которыми нависали голыми прутьями липы, меж высоких стен домов, в которых не светилось ни одного окна, под небом, с которого падала едва заметная глазу снежная муть.

2

«Что так сладко и страшно на сердце?» — думала фрау Шелике, пересекая границу СССР.

Может, оттого, что два якоря семейной истории — в Брянских лесах. Щеголь-танкист дядя Альфи и красавец лейтенант дядя Вилли. Да отец привез на память об апреле сорок четвертого семь кусочков брони в своем животе.

Но фрау Шелике, в отличие от них, Советы дали визу. Потому что фрау Шелике Советам продавала станки.

Что сказать о немолодой вечно худеющей женщине, крашенной из рыжеватого в черный цвет и у которой вечно все выходит не так, как надо? К России у нее была подсознательная аллергия, и ехать сюда никогда бы не поехала, если бы дела ее к этому не вынудили.

Двадцать лет назад герр Шелике затеял торговлю с Россией из чисто немецкого идеализма. Где-то он вычитал, что до восьмого века немцы с русскими говорили на одном языке. Например, русский медведь живет в берлоге. Слово берлога осталось, а ужасного берла, который там всю зиму спит, время заменило на медведя. Очень похожие нации. А что часто воюют — так это диалектика единства и смертельной схватки противоположностей, прямо по Гегелю.

В душе герр Шелике был идеалист и любитель помечтать. У себя в фирме он был неплохой администратор. По жизни — неплохой механик, способный собрать или починить розетку, автомобиль или станок для высверливания орудийных стволов. Но в быту — свинья свиньей.

Оттого-то фрау Шелике с ним последние годы и не жила. Сейчас, после его смерти, она признавала, что, пожалуй, будь она мужиком, она бы вела себя точно так же, как ее муж. Хорошо мужик пожил, ничего не скажешь.

Зимой герр Шелике умер. Но запущенные им проекты просто так нельзя остановить. Просмотрев унаследованные бумаги, фрау Шелике сначала долго и грязно ругалась, а потом решила покориться судьбе: в ее семье так или иначе все связаны с Россией. Теперь ее очередь. И она полетела в Москву закрывать оставшиеся контракты. Но одним визитом дело не ограничилось; сегодняшний полет был третьим.

— Я видела на Урале наши станки, которые работают по тридцать лет. Мне показали пресс, который не останавливается уже сорок лет. Но я никогда не слышала, чтобы тайваньский или японский станок мог продержаться хотя бы двадцать.

Сосед по бизнес-классу меланхолично сквозь сон кивал седой головой; седой, как раскрашенные луной непроглядные облака за иллюминатором. Круг луны слишком бел; ее взгляд слишком пристален; но даже это не могло заставить фрау Шелике забыть страх и сладкое чувство на сердце.

3

— Гляди, Лех, сколько фонарей понаставили!

— А ты, вот, говоришь, кризис, кризис…

— Ну чего не сделаешь для пропаганды… Или сами за бугор чаще летать стали? — Вася ругал правительство, оттого что был беден. Сказать по секрету — он и дальше будет его ругать, потому что никогда не разбогатеет.

Темное шоссе, где по лицу хлещут фары встречных машин, действительно преобразилось: от изогнутых шей любопытных фонарей рябит в глазах. Горбатый асфальт стал мягким бархатом. Так близко, что можно разглядеть уткнувшиеся в иллюминаторы лица, над дорогой плыл толстый короткий самолет. Его закрыл громадный плакат «Чингиз-Ойл».

Леха посмотрел на часы: по времени это вполне мог быть мюнхенский рейс. Успели, однако. И даже машину есть где поставить. Совсем хорошо. Скоро вальяжной, немного расслабленной походкой уверенного в почве под ногами, в том, что сверху ничего на него не капнет, и в самом себе — да, и в самом себе в особенности, уверенного человека походкой Леха отправился ко входу в аэропорт.

Воздух с землей связывает тусклое зеленое табло. Строчки неотвратимо падают сверху вниз. Жизнь лампочки — хаос быстрых вспышек. Перестук контактов за спиной для нее бессмыслен. Она не знает, отчего, почему и за что ей столько внимания. Она просто купается в любви, в надежде, в тоске, что приносят ей невидимые лучи, исходящие из внимательных и чуть прищуренных человеческих глаз, впивающихся каждую секунду в ее зеленую нить.

Приготовившись помечтать о жарком дне в Токио, о Париже, из которого зачем-то кто-то куда-то летит, о Мюнхене, где, если верить CNN, сейчас дожди, Леха встал напротив табло.

Рейса из Мюнхена не было. Как не было самолетов из Сингапура, Лондона и Нью-Йорка.

— Братан, ты зачем меня привез в Домодедово? — Вася думал быстрее, и поэтому не упустил возможности съехидничать. Леха захотел дать ему в морду. Но передумал. Посмотрел на часы:

— Заметь, сегодня мы не опоздали.

На пороге аэропорта их встретил ливень. Стена воды. Из темноты били жесткие струи, как из гигантского душа. В двух метрах впереди кончался козырек крыши, но брызги долетали до Лехиного лица — так сильно капли бились об землю. И откуда только принесло на их голову эту черную тучу?

Доехать до Шереметьево раньше чем через два часа — немыслимо. И, постояв молча, выкурив по сигаретке на пороге, Леха с Васей синхронно повернулись и не сговариваясь отправились по лестнице на второй этаж. Там за ярко-сиреневой дверью всегда открыт бар. Организм и душа требовали снять стресс.

Но скоротать час до рассвета кофе и коньяком не удалось. Мерзкую тоску лишь усугубили кислые лица прогневавших бога неудачников — кто другой может пить в ночь под Первомай в аэропорту Домодедово? Прихватив вязанку «Бадвайзера», Васька уволок Леху в машину. Лил дождь, его стук по крыше умиротворял.

Бедная фрау Шелике!

4

Фрау Шелике не была бедной. Оттого-то в три часа ночи в диком русском аэропорту ей было особенно неуютно. Она подождала пять минут обещанных торговым партнером пары мальчиков. Но никто ее не встречал.

Сделав вывод, что по дороге их похитила и убила безжалостная русская мафия, фрау Шелике, потянув за собой жужжащий роликами огромный черный пластмассовый чемодан, отправилась к выходу.

Только что кончился дождь. Намаявшись за вечер, ветер задремал. Стих, наконец. И налитая в лужи пустой автостоянки прозрачная вода стала потихоньку удерживать зеркало.

В замшевом мокром асфальте тут и там открылись глазки в параллельный мир. Они становились больше, они сливались вместе, скоро от автостоянки осталась только паутинка зыбких перемычек, а под ними — бездна. Страшно сойти с тротуара, кажется — улетишь. Оранжевый свет снизу ничем не отличался от того, что горел сверху. Точно такие же слепящие фонари.

Иллюзия жила не долго. Любопытный ветер заглянул в распахнутые окна — что-то он там надеялся подглядеть. В лужах заплясала огненная рябь. Зазеркальный мир отгородился. Ветер, обидевшись и не зная, чем себя занять, набрал полные горсти воды и подбросил их в воздух.

И тогда торец аэропорта, с мирным светом за зелеными занавесками, и даже реальные оранжевые огни вдоль дороги превратились в нарисованные мягкой водяной акварелью призрачные силуэты…

От группы бандитов отделился бритый сутки назад крепыш. Он взглядом, как компостером, пробил фрау Шелике навылет. Он быстро подошел к ней. Он не стал предлагать ей «Снежок» или доставать из кармана наркоманской кожаной куртки нож. Он просто взял ее чемодан.

От неожиданности фрау Шелике безропотно последовала за ним мимо двух зевающих, одетых по случаю Первомая в пуленепробиваемые жилеты и белые рубашки милиционеров.

Чемодан отправился в багажник «Волги», поверх жуткого вида железяк. Потом бандит подошел к задней двери, уперся коленом, правой рукой осторожно приподнял ручку вверх. Дернул. Выругался. Попробовал еще раз.

— Битте, фрау.

У нее подкосились ноги, и фрау Шелике была осторожно, но сильно запихнута в такси.

5

Приблизительно в это же время с трапа акатуйского лайнера в Домодедовском аэропорту сошли три банковских клерка в длиннополых синих пиджаках, два нефтяника в дорогих галстуках, дюжина проституток и четыре переводчика.

Колдун пропустил их всех вперед. Он их не одобрял: пьют водку для баловства, а не для серьезного разговора, считают дни до конца командировки. Саранча.

Ему нравилось, что его встречают. Глаза прищурились; в изогнутой щели блеснули два золотых круга. Хорошо, что его встречают. Но вот водила у ребят сегодня плохой. Он сможет отвести нас только в морг. Не надо садиться к нему в машину. Колдун подумал и решил добраться до города на попутке.

Свернул в служебный вход и через ярко освещенный коридор с двадцатью двумя наглухо задраенными железными дверями вышел на автостоянку. Постучал в крышу белой машины. Вжикнуло стекло.

— Братан, подкинь на Москву.

Леха просмотрел его с головы до ног. Тип башмаков порой красноречивее рта.

— Садись. — Леха снова обернулся вправо. — Я собираюсь пойти мириться с Аллочкой. Идем вместе?

— На кой черт я там нужен?

— При тебе она будет меньше ругаться.

Вася задумался. Колдун ладонью стряхнул с волос капли дождя. Леха протянул назад банку пива.

— Благодарствую.

Вася услышал, как за его спиной всхрипнуло баночное кольцо и широкий рот схлебнул пену.

— А что стряслось-то?

— Аллочка меня застукала.

— Ну, ты дал… Ты не прав.

— Вась, не грузи. Сам знаю. Сейчас доедем, наберу букет, да и пойдем.

Вася пожал плечами:

— Пошли. — Даже если бы они встретились с фрау Шелике, все равно ему не быть с утра трезвым. Май, май…

Леха опустил стекло и бросил пустую банку в урну. Она ударилась о ржавый край, несколько раз подпрыгнула на асфальте и закатилась под капот соседней машины. Переключил автомат, осторожно вылез из кривого ряда машин. Включил дворники посильнее — ночь и дождь заливали стекло.

6

«БМВ-328» — машина для энергичных людей. Размером с «жигуль», двигатель 2,8 литра, турбонаддув. Приемистая, чувственная, выносливая, как полупрофессиональная блядь.

Сначала ее бьют понемногу. Запчасти доступны и их выбор велик. Но быстро приходит день, когда Росинант рыцаря Страха и Упрека теряет форму. Его отдают стервятнику, тот разбирает машину дотла и продает россыпью. Вот оттого-то рынок запчастей для «БМВ» так богат.

Наискось от подъезда зала ВИП (бывший депутатский) стояла темная «БМВ» с большой трещиной на пластмассовом бампере. В ней сидели двое крепких мужиков. Пассажира звали «Добрый День». Водителя — Коля. Они внимательно следили, как там, где раскатан прямо в лужу красный ковер, ожидает персону большая и красивая машина.

Приказ предписывал Колдуна сопровождать, охранять и на глаза ему не показываться — он этого не любит. Но он задерживался — хотя самолет уже сел.

Добрый День еще раз посмотрел на часы. И тогда его лицо, обычно несколько отстраненное, стало еще загадочнее: в такие секунды вояки вспоминают Бусидо и прислушиваются, не свищут ли поблизости Валькирии. Может, это был высокий голос, что мерещился ему под Кандагаром? Или сопрано, что спело ему колыбельную, перед тем как на Богом забытую деревню в Сербии спустилась банда мародеров? Нет. Теперь это был соловей. Соловьи есть курские, орловские, а есть разбойничьи. Что-то новое обещало предчувствие.

Коля шевельнулся; нагнулся к лобовому стеклу. Добрый День мгновенно включился. Его глаза сфокусировались на точке в пятидесяти метрах впереди капота: там, в свете фар медленно проехавшего «Икаруса», блеснули золотые глаза. Потом колдун нырнул в машину непонятной марки.

Трогаясь, Коля подумал, что, может, смена транспорта — это к лучшему: белую машину в ночи сложнее потерять.

7

Шоссе без фонарей. Перекресток без светофора. Таксист вдруг нажал тормоз.

Обернулся назад — усталая, много повидавшая женщина; в ней не было радости от предстоящей встречи, как не было и тоски по оставшемуся за бугром миру. Весь ее мир — при себе, в дамской сумочке: телефонная книжка, пачка «клинекса» и любовный роман. Вот и все, что у нее есть.

Странная мысль явилась в стриженой голове: майская ночь их обоих равняет в правах. Человечьи глаза у нее, не звериные, пусть под изморозью одиночества, что приходит к нам не по нашей вине. Ее взгляд, блестящий ключ, провернулся у него в голове. Эос рождалась из пены морской, а это решение — из ночного тумана, сиреневого от галогенного света фар.

Почувствовав свободу, машина облегченно сцепила диски Ферадо, торопясь утащить себя влево: глупо торчать поперек дороги мишенью для трейлера. На асфальтовом проселке тоже можно не разойтись с подслеповатым местным рокером Димой — но это все-таки не Камаз.

Слева, справа глаз угадывает поляну в прошлогодней траве, выцветших спутанных прядях. Новая зелень пока только поросль. Она не лезет на глаза, она неслышно присутствует в пейзаже.

Опасная дорога: мокрый асфальт, полметра скользкой глины вместо обочины — на ней пешеходы-то скользят, не то что колеса, а дальше глубокий кювет, полный водою, в мягких податливых берегах.

По сторонам из земли поднялся штакетник. Два плавных поворота, чтобы не заснуть. Еще один совсем крутой, его надо проходить шагом. Теперь справа — лес. Черный лес.

Через голые кусты, осветив снизу кроны, сверкнул локомотивный прожектор. Сливаясь освещенными окнами в яркую ленту, неслись вагоны. Оказывается, это не лес, а тридцатиметровая лесополоса, за ней — пригородная платформа.

Опять поворот налево. Теперь железная дорога за спиной, по сторонам серьезные массивные заборы.

Из кустов на дорогу выпал мужик. Джинсы, телогрейка и один сапог. Другой он держал в руках перед грудью и задумчиво в него глядел.

Это наш рокер Дима. Где это он успел потерять свой мотоцикл? Наверное, по случаю праздника он просто перебрал свою норму. Обычно в это время кто-нибудь из его подружек садится за руль, Дима обнимает ее сзади, и она катает его по окрестностям до тех пор, пока он не протрезвеет. Если Светка — то еще ничего, но вот дура Ленка никогда не переключит дальний свет на ближний, сигналь ей, не сигналь. Слепит, стерва, — у «Урала» мощная фара.

Таксист терпеливо ждал, пока пьяный, немного покачавшись взад-вперед, улетит обратно.

Фрау Шелике ничему не удивлялась. Реальности в происходящем не было ни на грош.

Она увидела, как напрягся его правый локоть — он все-таки воткнул скорость, внизу с хрустом и искрами одна шестерня зацепила другую. Мотор попытался сбросить надоевших за ночь седоков, но не получилось на этот раз, не рассчитал, а может, он просто хотел оборвать кардан, просунуть его обломок в салон и хорошенько там все перемешать для смеха — так или иначе, не повезло, не выгорело ему; громко и обиженно хлопнул глушитель, «Волга» покатилась дальше. А в багажнике коровьим колокольчиком весело и призывно бренчали железки.

Машина качнулась на выступавшей из мокрой земли бетонной трубе. Потом двигатель смолк. Изнутри открыть дверь оказалось несложно.

Дождь кончился. С капота стекал пар. В трубе под дорогой журчала вода. За березками, над острой крышей дома, небо посветлело. Слева отчетливо доносилась музыка. Далекий фонарь — теплая желтая точка.

Он открыл калитку. Подошел к стене дома. Звякнул ключ. Сухо, коротко щелкнул замок. И еще один раз. Негромко вскрикнула дверная петля. Тьма за порогом оказалась совсем уж густой.

Фрау Шелике пошла к нему по скользким каменным плиткам. Теплые редкие капли бережно ложились на плечи и волосы.

8

Широким кругом шестирядное шоссе спускается с холма. Один долгий, длинный поворот к мосту. За черно-белым рельсом дорожного ограничительного барьера вниз уходит выпуклое поле. За ним — черная река. И снова поле.

Дождь кончился. Он ушел, прихватив с собой ночь. А света, настоящего света еще нет. Лишь тени подвел острый сумрачный карандаш у кромки леса вдали.

Дождь кончился. На асфальте — зеркало воды. Только тронь руль или педали, машина с дороги улетит. Три раза Коля терял клиента. И, видит Бог, в последний раз Коля испытал облегчение. Но жесткий взгляд соседа заставлял прибавлять ход; отморозки, они вообще мало боятся смерти.

Добрый День подозревал, что водила в белом обмылке решил их чисто стряхнуть с хвоста: мол, улетели ребята в кювет, сами виноваты. Ездить не умеют. Клеем, что ли, колеса у него смазаны… Не выйдет.

Встречный трейлер воздушной волной швырнул черную скорлупку на метр левее. Секунду машина шла правым бортом вперед. Вдруг, уже на обочине встречной полосы, капот оказался там, где надо. Поддав газа, Коля перескочил через разделительную линию обратно. Легко машина проскользила до края асфальта, здесь удалось найти равновесие. Коля быстро обернулся направо: на его ресницах и бровях повисли крупные капли пота.

Сумерки, сумерки… В кошки-мышки полагается играть ночью. Ночью человек всегда ведет себя немножко не так — недаром крутые ребята из НКВД любили серьезные допросы устраивать по ночам. Что в рулетку играть, что любовью заниматься — засветло срам.

За мостом свернули на грунтовку. Вниз, под горку вела колея. Посреди черного теста недавно паханного поля — серые стены фермы. По низу — нитка кустов. Перед ручьем Коля попытался разогнаться. Не помогло.

Стоило передним колесам попасть на песок, как двигатель взревел, а зад уехал вправо. Из-под колес повалил белый пар. Развернувшись поперек дороги, машина села на днище. Когда мотор заглох, стало слышно, как журчит между колес вода.

Белый призрак бодро взобрался по склону вверх. Там, на березовой опушке, из него вылезли трое — далеко, не разберешь кто, и справили малую нужду. Поиздевавшись, сели обратно и скрылись за гребнем.

Добрый День стоял в башмаках за триста долларов по колено в ручье и смотрел карту. Через полкилометра, на той стороне холма, грунтовка возвращалась к шоссе.

Поднял голову в небо. Свет начал выделять облачный барельеф. Вот что за странный звук чудился в ночи: визгливые шины.

9

Аллочка, Лехина невеста, имела младшую сестру, которую за липучесть звала Инфекцией. Инфекция охотно и часто, с разрешения и без, пользовалась вещами старшей сестры: поносить кофточку, надеть туфли в театр… В этом отношении она оказалась коммунисткой — как и дед-большевик, которого она очень любила.

В среду днем дошла очередь и до сестринского жениха. В принципе, Инфекция одобрила ее выбор. Хороший мужик. Лежа на Лехе сверху, поставив локоть на его широкую и твердую, как лавка, грудь, она размышляла, даст ли Леха прокатиться на своей машине от подъезда до арки или скажет, что торопится? И если скажет, что торопится, то как его уговорить?

У двери об пол разбилась тарелка с печеньем — Леха повернул голову и увидел, как Аллочка покрывается красными пятнами прямо на глазах.

Скандал грохотал отвязно, как майская гроза. Он расставил акценты: только теперь Леха понял, что жить без Аллочки он просто не сможет. И когда на робкое «привет» он слышал грохот бросаемой трубки — ему становилось очень больно.

«Действительно, запала она ему в печень», — подумал Колдун. Да и пора бы мужику остепениться. Но слышать дальше, как Леха киснет, Колдун не захотел. Поэтому перебил первым, что пришло на ум:

— А что, на Москве колдуны есть?

— Да есть. — Откликнулся Вася. — Да проку…

— Что так?

Вася пожал плечами:

— Живет тут один в Переделкино. Я как-то с ним пообщался. Говорит, приходит клиент: «Есть у меня компаньон. У него два глаза. Я думаю, для него это много». — «Оплата по факту». Прикол, да?

— И что, хорошо стоит?

— Да не жалуется. Говорит приятно. Прям по Карнеги.

— Карнеги?

Леха быстро обернулся:

— Классная книжка, как манипулировать людьми. Замечательно написано. Читается на одном дыхании. — Перестроился левее трейлера и нажал газ — длинный брезентовый бок за три секунды проскочил справа. Сразу ушел со средней полосы обратно; подумав, добавил:

— Но мы ведь приходим в этот мир не для того, чтобы манипулировать людьми?

Окружная московская дорога — самое неприглядное и опасное из колец. Дома защищаются от него полями железных гаражей и частоколом лесополос — кто как сможет.

Выйдя из машины, Колдун подумал, что есть детали, немного Леху оправдывающие. Инфекция действительно моложе Аллочки. Но всего на один год. Если сестры хотели, их путали даже родственники. Правда, не сейчас — пару лет назад.

Поэтому он от души пожелал, чтобы Аллочка Леху простила. Пусть в ее душе будет мир.

Он видел, как за тонкой розовой кисеей на востоке горит солнце. Он знал, что ночная буря унеслась прочь, что все это случайное безобразие скоро выдохнется и все утрясется. И небо все-таки станет к обеду чисто-голубым и прозрачным — как и должно быть небо первого мая.

Расчувствовавшись, Колдун даже устроил одну Лехину проблему, о которой тот не стал бы говорить вслух. А потом посмотрел в сторону Центра. Долго смотрел. Пока своим золотым глазом не увидел светящийся треугольник над одним из квадратных тупых шпилей. Маленькая пирамидка медового цвета. Временами она касалась черной иглы, временами парила на ней. Но, может быть, это играли воздушные потоки. К ней он и пошел.

10

В Москве рано просыпаются цветочницы. И откуда только берутся эти симпатичные барышни, говорливые и готовые весь длинный день московского метро улыбаться и собирать букеты?

— Тебя как зовут?

— Лиля. — Потупилась двадцатилетняя цветочная фея в своей клумбе. Из-под накрашенных только что и прямо здесь ресниц оценила клиента как прижимистого, но не скупого.

— Никогда не встречал такой красивой Лилии, — сказал Вася. Такой мясистой, кустистой да развесистой — нет. Жаль, но действительно нет. — Вот что, Лиличка. Нам нужен веник. Большой и толстый. Ты меня понимаешь? Не какая-нибудь э… фигня, а так, что было э… Я вижу, у тебя хорошие гладиолусы.

Сорт «Юрий Гагарин» в своей спецификации имеет рост 2.20. У основания его стебель толще кукурузного. Чашечки раскрываются по очереди. Неделю живое пламя сбегает по кончику вверх.

Десять палок и еще одну под бдительным Васькиным взглядом переложила на столе Лиля. Ловко перевязала прозрачной лентой.

— Так. Ну-ка, распусти веревку. Давай еще раз проверим.

Безропотно Лиля переложила охапку зеленых кольев по одному слева направо.

— Замени, пожалуйста. — Вася ткнул пальцем. — Видишь, помят.

Лиля вздохнула и, подойдя к соседке, поменяла вполне нормальный цветок на точно такой же.

— Пластик не надо. Нам идти близко. Посчитай, сколько с нас.

Пока разомлевший от пива Леха медленно вынимал из внутреннего кармана пиджака и расстегивал бумажник, Вася оглянулся вокруг: пустое утро. Час кружили, пока нашли цветы. Нет нигде, и когда уже незаметно для себя Леха стал сужать круги вокруг Аллочкиного дома, Вася углядел цветочниц у входа в метро «Октябрьская»-кольцевая.

Спешат домой задержавшиеся в гостях гуляки. Хмурым утром хорошо похмеляться. Идиотская мысль о грядущей головомойке на службе всплыла и нырнула, устыдившись Первомая. Потом. Все будет потом. А пока, пристроив на плече тяжелый букет, дожидаясь, пока Леха возьмет в киоске «Советское шампанское», Ваня глядел вокруг; просто глядел вокруг; мало машин и мало людей, и дома какие-то серые, и шум между их стен становится гулким и равномерным, как на реке в ледоход. Серое утро — решил Вася. Оно действительно было серым, пока тонкий солнечный лучик не выскочил из сиреневых облаков над Добрынинским универмагом и не заставил Васю крепко зажмуриться. Но глазам все-равно было очень светло, а лицо чувствовало тепло. Когда свет погас, Вася повернулся к Лехе:

— Все? Пошли.

Ее дом тут совсем рядом. Да и букет в машину не влезет. Подземный переход, потом перейти узкую улочку, налево через двор. Земля раскисла, с тропинки не сойти. Низкий забор. Аккуратно расставленные по углам автостоянки машины.

У подъезда они сели на лавочку. Вася пристроил букет между ног, отвернулся и громко чихнул. Полез в карман за носовым платком. Леха неторопливо об окованный угол скамейки открыл две бутылки пива. Он чувствовал необходимость выпить для храбрости.

По дороге Вася надеялся, что они быстро помирятся — очень выпить хочется. И Аллочка неплохо готовит. Это тоже надо ценить. С вечера ничего не ел. Вася смотрел в лужу с прозрачной водой и грязными краями. Наклонял голову, чтобы поймать отраженье утреннего тумана — наследника ночной непогоды; потом задумчиво произнес:

— Лех, может, я здесь подожду? Такая рань, она же спит еще.

Леха курил и пил с таким видом, как будто это должно было его спасти.

— Лех… Может, она на даче?

— Нет. Там родаки с Инфекцией. Аллочка ее видеть не может. А сама она здесь.

И Леха горько вздохнул. Но тут солнечный луч посмотрел ему в лицо. Он зажмурился, как кот. Как рыжий кот на батарее в подъезде дома, где жила Аллочка, что всегда улыбался ему, когда он входил. Батарея раскалена — не дотронешься рукой. Как он только не закипал? Лежал и грезил о далеком Египте, где так жарко всегда, и где сухо, и где когда-то все кошки были священными зверьми.

Луч пропал. Леха посидел, потом глубоко вздохнул. Встал. Васька отставил пиво, отдал ему букет и принял полупрозрачный пакет с шампанским.

Кота в подъезде не оказалось: весна. Он тоже, на свой лад, праздновал Первомай.

Второй этаж. Звонок. Леха одной рукой попытался поправить воротник. Сердце стучит, ну и дела! Где ж ты, красавица, открой!

Вчера у ее отца Леха точно узнал, что Аллочка остается на праздники в Москве. Да сколько же нужно времени, чтобы проснуться и надеть халат? Приложил к двери ухо: кажется, вода течет. Сейчас откроет.

Он еще раз позвонил в дверь; и через секунду она осторожно приоткрылась на ладонь, потом рывком распахнулась до стены.

Слова, все слова, что неделю собирал Леха, куда-то разлетелись, стоило лишь ему посмотреться в две спелые оливки, две сладких ягоды, заблестевших навстречу. И не мог бы он сказать ничего просто потому, что в горле у Лехи вдруг пересохло — так пересохло, что он даже и не стал пытаться разговаривать. И только протянул букет.

О чем-то Аллочка задумалась. Крепко задумалась. Васька отчетливо видел, как бледно-розовая кожа лба собралась в три поперечные морщинки. И замерли зрачки. И на мгновение проступили из щек косые желваки — как у серьезных мужиков в момент напряга.

Секунду спустя она выдохнула. Она взяла букет обеими руками. Опустила лепестками вниз. Переступила с ноги на ногу.

Первый удар обратил Леху в статую. Второй — уже со всего размаха, и над его головой взвился цветочный смерч.

Аллочка, сжав побелевшие от усилия губы, отступила на шаг и с пол-оборота, с хрустом (слабый пол, слабый пол…) нанесла третий удар.

Потом злобная фурия бросила ободранные прутья Лехе под ноги. Захлопнула дверь.

По полу площадки тянувшийся сквозняк раскладывал из лепестков пасьянс. Устилал кафельную плитку черно-красным душистым ковром. Лепестки танцевали вальс в воздухе, а потом ручьем тянулись к лифтовой двери.

Леха громко чихнул и начал протирать залепленные пыльцой глаза. Виновато обернулся к Ваське. Лицо Лехи было полосатым, как у индейца. Васька, зажимая рот, заржал и с совершенно истерическим хохотом начал сползать по стене.

За дверью Аллочка зарыдала и пошла на кухню. Она проплакала целых пять минут, потом отправилась умываться в ванную.

За пластиковой занавеской сидел молодой человек с намыленной головой и напевал «Yesterday».

— Заткнись.

И неожиданно всхлипнула еще раз. Он удивленно просунул голову за занавеску:

— Ты чего? Я думал, тетя Галя приехала.

Аллочка долго рассматривала в зеркале припухшие глаза. Молодого человека звали Антон, он был их дачный сосед. У него отключили горячую воду, и он напросился к Аллочке в гости помыть голову. Они вместе росли, у них так было принято.

— Чего стряслось?

— Леха приезжал.

— Этот здоровый жлоб?

— Да.

Она вышла и снова села на кухне. Русская молодая женщина. А в ванной Антон включил душ. Его волосы кончались ниже лопаток и были много гуще, чем у Аллочки. В Москве волосы пачкаются за три дня, а сегодня он собирался встретиться с барышней. С грязной головой — никак. Конечно, здорово, что удалось попасть к Аллочке. Однако, похоже, только что он чуть не влип в историю: Леха мужик крутой.

Антон задумался о смысле жизни:

«Я люблю стерв. Мне по душе неглупые обеспеченные молодые дамы, способные постоять за себя. Ибо холодно здесь, в нашем лучшем из лучших миров: к октябрю под одеждой выцветает загар, стирается об морозную сетку на стекле, и уличные тени, и об фонарный свет. К февралю в крови пропадают витамины. Растворяются в серо-коричневой тротуарной жиже, как в соляной кислоте.

Здесь должна быть воля твердой и злой, чтобы женщина оставалась красивой и беззаботной после восемнадцати лет. Чтобы блеск в глазах не стал лихорадочным.

От них сложно добиться проку. Это правда. Они не позволяют себя использовать. И это так. Но до тех пор, пока я обхожусь с ними по-людски, они честно платят мне тем же. И с ними легко и просто.

Иногда мне бывает больно, когда смотришь на милую и понимаешь, что у нее нет проблем — с кем скоротать ночь…»

До убийства дело бы не дошло. Хотя кто знает, что мог устроить Леха, увидь он Антона у нее в ванной. Нет. Ну морду бы еще набил, но убивать — нет. Не его уровень решения проблем. В тот короткий миг, когда букет в руках был еще цел, Аллочка просчитала все доступные варианты: мужика в ванной Леха простить не сможет. Да еще на глазах у этого алкоголика Васьки, черт бы его побрал. Не сможет. И захочет, да не сможет. Он бы ушел навсегда. А она, уже почти доведшая роман до свадьбы, позволить себе такого не могла. Но плакала она потому, что любила Леху. Любила Леху, ах, Господи, как!

Подкралась к окну. К выходу из двора медленно шли Васька и Леха. Над головой у Лехи мелькнул блестящий круг. Потом он передал бутылку Ваське. Васька остановился, из горла сделал несколько добрых глотков.

— Знаешь, — глядя на снова появившееся солнышко, сказал Леха, — это все-таки лучше, чем если бы она мне молча отдала букет. Правда? Она меня любит. Она же меня действительно любит!

Васька негромко рыгнул шампанским и согласно кивнул головой.

11

Невдалеке от Садового кольца вьется Лялин переулок. Хороша, должно быть, была та лялька — курноса, обширна и черноглаза, а может, просто любила все время делать ля-ля, что и по сю пору женщинам свойственно. Любовь ли, ирония или то и другое вместе — только память о ней в каждой белой табличке на углу.

На южной стороне улицы стоит здесь четырехэтажный дом, между синим реставрированным в ампир офисом Кзирэкса и коричневым сталинским линкором.

Серый дом впервые возник в бессонных бдениях старообрядца Николая Николаевича Самоплясова в 1890 году. Пустив под топор десяток дубовых рощ на Оке, он стоял первой гильдии купцом на Москве. К пятидесяти годам осенила угрюмого анахорета маета: ну вот еще баржу досок продал, а что дальше? Нет спокою душе. И решил чернобородый коммерсант строить дом. В детях проку не видел, потомство не удалось по причине постоянных отлучек, а доходный дом — хорошая перспектива на бессильную старость.

Но капитал не дозволял взойти. И долгих десять лет серый дом, с двумя лестницами, черной и белой, с крутоверхим нахальным подъездом, с шестью окнами по фасаду, мутил самоплясовские сны.

Строительная эпопея сломала его жизнь пополам. Базарным волком глядел он на первый камень, спускаемый в фундамент под водосвятие. Седым сухим старичком, в теплых валяных сапогах со срезанными голенищами и черном суконном сюртуке, поднялся он по чердачной лестнице пощупать стропила.

Стропила ему понравились — в сухом чистом дереве Самоплясов знал толк. Шел сентябрь 1916 года.

Время опередило коммунистов и извело буржуя: Николай Иванович Самоплясов помер своей смертью через месяц, простудившись и изойдя долгим мокротным кашлем на Вятке, осматривая перед покупкой очередную невинную дубовую рощу.

Дом о четырех этажах этой вестью не опечалился. Его миновали стороной культы личностей, он увильнул от репрессий. Пережил волюнтаризм и застой. Юннащие коммуналки, казалось, вот-вот заставят его каменные стены вздуться, и он лопнет, как воздушный шар увлекшегося пацана. Но в 1987 году давление вдруг спало. Зажившихся постояльцев выбросило на окраину: Братеево, Бибирево, Теплый Стан. А в расправившиеся деревянные перекрытия вгрызся МЖК.

Программист Вова, обстоятельный и умный мужик, быстро научился мешать лопатой цемент и резво бегать по лесам. Он работал двенадцать часов в день. Откуда только сила бралась в этом долговязом очкарике? Вовин недюжинный интеллект не позволил его обмануть, как безжалостно были обмануты многие; он действительно вселился в уютную квартирку на втором этаже.

Но нажитая астма быстро увела его в другой дом, с белыми стенами внутри и снаружи. Там страшно ночами и одиноко днем. Но и там Вова не задержался; а следующий его дом, который мы сами себе не строим, оказался далеко за Окружной. Вдова не смогла похоронить Вову в Москве. А кремировать не захотела.

Квартиру она сдавала, а потом, измучившись ожиданием неподъемного телефонного счета вслед съехавшему постояльцу, решила продать.

К этому времени она освоилась с жизнью в подмосковном Дмитрове, завела там себе работу и подружек. Да и дети после центровой томной бледности закраснели вдруг спелым румянцем. Им уже не хотелось возвращаться на чахлую траву топтаных газонов, травленную бензиновым свинцом и собачьей мочой.

А Лехины родители решили, что пора Леху женить. Тайные визиты Аллочки, периодически забывавшей свои пилюли в ванной комнате на видном месте, наводили на мысль, что к этому все идет. Они предпочли бы подарить жилье на свадьбу. Но дальняя родственница, продававшая квартиру своим подешевле из-за боязни огласки, ждать не пожелала.

Лехин клан не был богат. Однажды, вернувшись со свадьбы крестника, куда Леха не пошел, потому что не видел его уже лет десять, Лехина мать сказала: «Какой крутой у невесты отец! Представляешь, вокруг него постоянно три телохранителя». На что Лехин отец заметил: «Мужик дошел до такой жизни, что на свадьбу к родной дочери без трех амбалов прийти не может. А то ведь убьют». Подумав, вспомнив его серое лицо с вытаращенными глазами, добавил: «Непременно убьют».

Поэтому Лехин клан не был богат. Но Лехин клан и не был беден — и через месяц Вовина вдовушка отнесла тугой конверт в банк. Она знала, что Вова был бы доволен ею.

Вот именно в этой скромной двухкомнатной квартирке с высокими потолками и удачной планировкой на втором этаже серого дома в центре Москвы в пять часов ожил будильник. Сквозь сон слушая его писк, Леха попытался вспомнить, зачем же это ему в такую рань вставать.

Сон был бестолковый: стоял, как дурак, перед своей дверью и не мог войти. Потому что на руках держал женщину. Пожалуй, все-таки девушку. Держал так неудобно, что не мог высвободить руку и взять ключ. А положить ее на пол было отчего-то стыдно. Руки устали, хотелось домой.

Наполовину она — Аллочка. Наполовину — Инфекция. Тут Леха вздрогнул и рывком сел на постели.

В щель штор лился яркий свет. Черные цифры на сером табло мигали 5:04. синтез: Это пять часов вечера. Надо вставать, потому что в шесть в синем зале «Ландыша» соберутся друзья на его день рождения.

Неделю назад день рождения был на самом деле. Леха съездил к родителям повечерять и съесть традиционный пирог с капустой.

Отметить как полагается не вышло: три дня и три ночи они с Васькой составляли список оборудования для фрау Шелике. За неделю Леха понадеялся помириться с Аллочкой — что ж это за праздник без невесты?

В кухне раздался звонкий шлепок. И идиотское хихиканье. Леха подошел, осторожно заглянул — никого нет. Наверное, детишки под окном. С пола брезгливо за лапку поднял раздавленного таракана. Недоуменно пожал плечами и бросил в раковину.

В Москве есть напасть, поднявшая голову лет десять назад. Пессимисты говорят, что это из-за падения уровня жизни и что это будет до тех пор, пока он не вырастет вновь. Это правда. Реалисты напоминают о колебаниях численности. Действительно, численность кого угодно на планете, кроме человека, изменяется циклически. Так что и это правда. Оптимисты напасти не видят в упор. А путешественники рассказывают, что это еще что, вот в Нью-Йорке — спичечным коробком не раздавишь.

Белые, черные, рыжие — простите, тараканы. Встречаясь ночью с пристальным взглядом их блестящих микроскопических бусинок, может быть, ты смотришь в лицо их объединенному разуму, что, говорят, легко образуют инсектоиды — пчелы и муравьи. Один поэт рассказывал, как, обкурившись травы, он вышел на кухню под утро и вступил в телепатическую связь с Ним. Так или иначе, справиться с этой древней расой захребетников крайне непросто.

Леха быстро убедился, что в выживаемости таракан превосходит человека. Желтый порошок, что он рассыпал по углам кухни на ночь, вызвал у него красные аллергические пятна на шее. На тараканов это не подействовало.

Хитроумные ловушки, что таракан проходит насквозь и потом приносит страшную заразу в свое гнездо, время от времени жалобно трещали под ногами и пользы не приносили.

Был еще радикал Коля. Он предлагал пустить какой-то газ, но честно предупредил, что на кухне может слезть вся краска. Леха отказался.

Надежды, возлагаемые на Гену Шустова, не оправдались. Гена Шустов, серпуховский физик, в начале перестройки уговорил руководство института на последнюю валюту вместо научных журналов закупить французский препарат. Препарат был доставлен и сгружен в шустовский гараж. В последующие голодные времена, когда военные ядерщикам перекрыли кислород и высоколобый народ в подземных камерах ускорителя разводил на продажу шампиньоны, шустовский отдел процветал. За глаза Гену стали звать Папа Шустов. У физиков пропала нужда эмигрировать — по тому что в столицу из эмиграции вернулись тараканы.

За год практики лысый как колено в свои сорок лет Гена Шустов оброс клочковатой жесткой шевелюрой. «А он все говорил, что на теплокровных не действует», — любила повторять его теперь одетая в меха жена.

Но то ли остатки препарата в холодном гараже за столько лет испортились, то ли тараканы попались особо злые — не взял их импортный яд. Может, питало их мощь огорченье купца Самоплясова, так и не получившего ни разу доход на вложенный весь свой капитал; может, молодая красная кровь программиста Вовы, что дом-вампир впитал для крепости; у нас в Азии горцы в стены укреплений для надежности замуровывали лучшего бойца, а коммунисты укрепляли Кремль прахом собратьев — поди возьми такую твердыню; или горькие слезы худенькой вдовушки почернели и отрастили лапки — кто знает?

Однажды ночью, повстречавшись с этой нечистью в количестве двух дюжин голов, Леха стал подумывать, а не сменять ли ему квартиру? Ну а пока, с горя, решил после праздников съездить к отцу Андронику в Коломну — говорят, он заговаривает от тараканов.

Но сегодня тараканы пропали. И, повеселев, Леха отправился бриться.

Размазывая по щекам душистую пену из черного баллона, разогревая в печке заготовленный в пластмассовой коробке вверху холодильника бутерброд с сыром, заваривая крепкий чай — Леха провалился в привычный поток. Теплая струйка пара над повлажневшим снизу хлебом; упругость тянущейся вслед за откушенным куском нитки сыра; терпкий вкус чая — заставили сработать утренний рефлекс. И спускаясь по лестнице, слушая сквозь закрытую подъездную дверь глухой уличный шум, Леха остро ощутил свежесть и новизну нераспечатанного утра в правом кармане своего пиджака.

Десять шагов вдоль фасада по горбатому тротуару, через две трещины и лужицу вокруг чугунного люка с давленым крестом наверху. Налево, в арку. Обойдя лежащий поперек бетонный блок — чтобы не ездили машины — вышел во двор.

Ровное тепло спускалось с неба. Снег уже не может мешать свету гаснуть в земле. Но еще не появилась листва. На будущей неделе клен и три липы накинут тень на двор до октября.

Неспешно прогревая двигатель, Леха думал о том, как легко по Москве ездить в праздники. Улицы пусты. Грех в такую погоду сидеть в городе. Протер стекло, кивнул девчонке с пуделем.

Выезжая со двора, сам себе неслышно мурлыкал под нос: «Happy birthday to you, happy birthday…»

12

Клуб «Ландыш» имеет автостоянку, хорошую охрану и дюжину банкетных залов. На своих двух этажах он готов приютить свадьбы и поминки, приватные беседы и проходные дворы презентационных фуршетов. На любой вкус любителя выпить и закусить здесь найдется подходящая рюмка и кусок. А как потом захочется чего-то для души, то в баре всегда подвернется элегантная незнакомка.

Главный администратор собирался все это сообщество на праздники прикрыть. Не вышло. Откуда-то все время брались и брались клиенты. И тогда в последний момент с командирской башни вышел приказ поварам деятельность не прекращать, охране бдить. А главный менеджер исчез.

Он всегда с друзьями встречал весну. Это мог быть снежный мартовский денек в Голицыно и костер на поляне, это мог быть жаркий полдень тридцатого мая в Строгинском серф-клубе — запотевший стакан и потный лоб. Весну встречать нужно. Обычай, как и любая предсказуемость в поведении, делает жизнь проще.

Эту весну его банда встречала в Праге. Черный «Праздрой» и дешевая «Бехеровка» под сочные шпекачки — толстые розовые сардельки с чудесной чешской белой горчицей.

Так что главный менеджер из клуба исчез.

Нежный зам, его наперсница, наложница и тайный соглядатай совладельцев клуба, осталась на хозяйстве одна. Но густота ее нервной деятельности в таком всеобъемлющем качестве тоже потребовала разрядки. Алевтина, в пять ощутив прилив, со скоростью сто тридцать километров в час отбыла в Измайлово. Где в съемной квартире на Сиреневом бульваре ее ожидал любовник, верный ей с развеселых комсомольских времен.

Как и положено в праздники, на посты в охране заступили самые зеленые новобранцы и самые близкие к изгнанию неудачники. А в кухне точили ножи самые слабые духом повара. Не способные не то что припустить осетрину или сотворить плюшку, а и просто отстоять свою рабочую свободу в Первомай. Так считали они сами и от этого понапрасну расстраивались.

Леха уловил атмосферу, осматривая с Васей и его рыженькой лисичкой-женой уже накрытый стол. Но разве он был виноват в неудачном выборе дня?

Трое суток в начале недели старый хрен Петрович никак не мог решиться взять второй пресс. Небезосновательно боялся, что наедут в министерстве; но и отказаться тоже не мог, так как с фрау Шелике получал откат, на часть которого уже заранее зарились замы, любовница, секретарша, жена, дочь и внук. Три дня Леха по первому стону летел через весь город выслушивать старенького директора старенького завода.

Фрау Шелике было плевать на то, как они продавали ее станки. Что за беда, если директор получит процент в виде премии? Станок, добротный немецкий станок крепко встанет на бетонный фундамент в цеху оборонного завода любимого города, а этим вполне можно гордиться — думал Леха.

Да еще вышел скандал с Аллочкой; что за день рожденья без невесты? Но любил Леха ревностных ценителей халявной выпивки (сам был таким) и дразнить их дальше не пожелал — вот и назначил первое мая.

Первая стопочка — в узком кругу. Осадить минералочкой. И жирненькой рыбкой, и кусочком копченого сала в еловом дымку, и хрустким огурчиком. Всего понемножку.

Аллочка считала, что Леху спаивает Вася. Васькина жена жаловалась своей матери, что бедный Вася работает головой, а подрабатывает печенью. Возможно, Васька и Леха просто действовали друг на друга, как катализатор. Так ли, иначе — пьянка пошла.

Первый час Леха упустил. Как-то натянуто начинается общение. Еще Вася, ведший стол, не дошел до тоста за родителей. Еще треть гостей искала клуб, сбившись с пути, или подгоняла у зеркала в прихожей у себя дома своих женщин, бессильных покончить с косметикой. Еще рано было подавать основное блюдо; но то ли вчерашние дрожжи поднялись, то ли Первомай так действовал, то ли это просто была весна; вдруг незаметно все набрались. И застольная привольная беседа потекла свободно и легко, как в узких переулках вечерний сумрак. Они говорили о прошлых и будущих пьянках, о недоступных женщинах и слишком дорогих автомобилях, о радужных перспективах, за которые охотно, много и часто пили.

Охранник вытащил Леху на берег:

— Там паренек на вахте… — Он наклонился еще ближе к Лехину уху. — Утверждает, что к вам. Но в списке его нет.

— Идем. — Леха сразу поднялся.

Отставной капитан внутренних войск не имел встроенного правового сопроцессора, позволяющего милиционерам его возраста безошибочно определять, кого бить нужно, кого не нужно, а кого нельзя; кого держать и не пущать, а кому и руку под козырек — оказать уваженье; тех незаметных навыков, что позволяют нести службу приятно и не зазорно, себе и людям на радость. К сожалению, капитан этих хитростей не знал и оттого жил по уставу. Иначе он бы уладил проблему сам.

Когда они вышли за двери зала и остались в коридоре вдвоем, Леха на секунду остановился. Посмотрел в окно. Под влиянием выпитого у него в голове сложилась странная иллюзия: будто весь мир собрался внутри стен уютного зала, обтянутых зеленой рельефной тканью. Белая скатерть, столовые приборы, звон вилок и ножей, музыка, лица друзей, знакомых и просто приятных людей — и ничего больше вокруг нет.

Но стоило выйти в коридор, и Леха был вынужден признать, что это лишь только иллюзия, что большой мир по-прежнему существует, в нем полным-полно людей, которым до Лехи дела нет, а ему нет дела до них. Планета все так же кружится и летит сквозь вселенную, как и миллиард лет назад, и делает это неизвестно отчего и зачем.

Коридор кончился. Теперь по лестнице надо спуститься вниз. Две карликовые пальмы в авангардных гнутых горшках по сторонам прохода точно два куцых плейбоевских хвоста. Один короткий пролет лестницы, поворот. Чтобы воздуха было больше, архитектор здесь стену всю забрал в зеркала. Там, перечеркнутые в поясе красным поручнем, два человека спускались на первый этаж. Впереди шел худой мужик в дешевом черном костюме, на шаг за ним — пьяный громила выше его на две головы. Леха качнулся, засмотревшись на себя схватился за стену.

Вот и холл.

— Здорово! — Леха с удовольствием притянул к себе худого, длинного и кудрявого парня, бывшего соседа по школьной парте. Хлопнул по спине.

— С днем рождения, Леш.

Леха кивнул и принял упакованный в подарочную плотную бумагу с красными драконами компакт:

— Спасибо, Антош. Погоди минуту, я разберусь со списком. Там что-то напутали.

В перегнутом пополам листе с черным столбиком фамилий Антона не оказалось. Но ведь он там был! Леха помнил, как сам вписывал его своим аккуратным крупным почерком и под последней буквой, кончавшейся на «у», вытянул вниз круглый росчерк.

Проблему создала клубная секретарша Леночка. Вчера вечером Лехин список попал в ее наманикюренные ручки, потому что охране список полагалось отдавать перепечатанный и заверенный подписью менеджера. Безопасность — превыше всего.

Восемнадцатилетний ребенок Леночка работой дорожила. Хотя вопрос «Нравится ли тебе работа?» вызывал у нее искренний недоумевающий смех: в этом смысле она полностью фригидна. Новое поколение классно себя чувствует в нашем мире. Но слово «работа» для них лишено такого качества, как «удовольствие». «Это же работа. Какое от нее может быть удовольствие?» — искренне округляла Леночка красивые глаза.

В клуб Леночку устраивала вся семья — «От такой работы не отказываются» — заученно повторяла она подружкам. В ее душистой завитой головке было место многим интересным вещам: кусочку белого пластыря в натертом подъеме туфли, случайно брошенному на нее хищному взгляду главного менеджера, устройству Вселенной в книге Карла Сагана, что не влезала в крошечную дамскую сумочку, и Леночка носила ее с собой в пакете и читала в метро. И поэтому между ушек с задорными красными клипсами в тон мини-юбке свободных ячеек не оказалось. Все они были заняты черт-те чем — и последние пять имен из Лехиного списка выпали. Исчезли совсем.

Леха щелкнул извлеченной из внутреннего кармана пиджака ручкой, исправил орфографию. Леха был пьян и углядеть остальные пропущенные имена не смог. Повел Антона наверх.

Леха виделся с ним два раза в год. На своем и на его дне рождения. Это был тайный парад, смотр резервов, тщательно скрытых и тщательно опекаемых. Леха знал, что на помощь Антона может рассчитывать всегда — независимо от ситуации.

Вася распорядился налить Антону штрафную, застолье шло своим чередом. Неприличный анекдот, острая закуска. Но стоило беседе вновь понести Леху вдоль низких берегов ленивой речки — Леты, как через минуту охранник опять позвал его в реальность. Чтобы снова проводить его в холл.

Вернувшись в третий раз за стол, Леха с ходу схватил стакан: а то и выпить не успеешь, как за спиной опять появится офицер.

Вдруг адский план сложился в голове. А что, как навестить Инфекцию? Ведь Лехино большое сердце без любви разорвется. Тихонько спуститься вниз, в машине полбака будет, не меньше. Тридцать километров от Окружной — разве ж это далеко? С шоссе на мост, дальше по полю, потом от ворот воинской части — налево. За холмом окажется поселок. Давно Леха там не был. Но засветло вспомнит. В конце концов, можно спросить. А от водонапорной башни — третий дом. И черт с ней, с Аллочкой.

Леха встал, собираясь перемолвиться с Васей. И тут вспомнил… Леха вспомнил, что своего самого важного гостя он в список-то и не внес. Сразу протрезвел. Рысцой бросился к лестнице.

Напротив входа в холле стоял приземистый седой мужик в синем костюме. С широких плеч пиджак свисал, туго обхватывая бедра — модный силуэт. Из-под складки брюк внизу выглядывали остроносые башмаки, набранные из трех оттенков черной кожи. Зычный бас заливал зал:

— Да на х… мне твой список. А ну-ка позови-ка мне менеджера. Да я вас тут всех завтра уволю.

— Добрый вечер, дядя Георгий!

Дядя молча сгреб племянника, по-родственному отвесив чувствительный шлепок по спине:

— Ну, где твоя невеста? Идем, показывай! — И они отправились вверх.

Леха толкнул от себя дверь — и замер. Зал оказался пустым. Недоуменно оглянулся вокруг. А, черт, там стены зеленые, а здесь синие. Не тот зал.

Следующая дверь. Когда глаза привыкли к полумраку, Леха увидел шесть пар печальных, немигающих черных глаз, в упор рассматривающих пришельцев. На краю стола — граненый стакан, покрытый куском черного хлеба. Один кавказец наклонился к соседу, что-то сказал на ухо.

Третья дверь. Стойка бара и четыре столика. Сонная девица с чашкой кофе у окна.

Леха вздохнул:

— Ладно, давай пропустим по одной, а там, может, дальше пойдем искать.

Дядя Георгий кивнул.

13

Алексей Георгиевич до, во время и после войны слыл на Москве большим спецом по мощным прессам. Его хорошо знали на «Серпе», в те времена освещавшим жерлами своих домн ночные окрестности. Теперь сталь там не льют, не вымешивают броню механическим кулаком и на усыпанном металлическими костями сонном пустыре к югу от заводской ТЭЦ без дела ржавеет пятиэтажный динозавр-пресс. Цех вокруг него разобрали, а его трогать не стали, побоялись косящего по сторонам великана; это первая большая машина, собранная командой Алексея Георгиевича.

И под парящим в облаках зеленым заревом ночной плавки на «Шарике» Алексей Георгиевич был своим. «Буф, буф, буф» — почти как сердце стучали его пресса, и в такт им, ахая хрусталем, подмахивала громадная люстра в заводском клубе за забором.

Старики с военных заводов помнят его до сих пор. Суров был мужик, молчалив и крут. Как огненный бог Перун, что под утро приходил в его сны. Уж как они там столковались, не знал никто, но только с горячим металлом Алексей Георгиевич мог делать все.

Вот такой у Лехи был дед, а у дяди Георгия — отец. Не только легенда осталась в семье. Удивительно, до чего один человек может определить жизнь целого клана. Чаще всего Леха понимал себя как звено в цепи.

— Поругался я с невестой.

— Иван сказал, она девчонка покладистая.

— Вышло так.

— Что ж, я один из всей родни ее не видел?

Леха пожал плечами:

— Я все улажу.

Никогда и никто чужой не сможет причинить тебе такую боль, как ты сам. Не сами по себе неприятности огорчают людей, а осознание того, насколько же эти неприятности закономерны. Что-то в этом роде думал Леха, протирая зачем-то салфеткой рюмку.

Дядя Георгий видел Лехину печаль и оттого хотел Леху утешить. Да вот беда, явился он без подарка.

Эту привычку знала за ним вся родня. Георгий не был скуп. Он просто по службе давал и брал взятки. Оценивал посетителя влет; так таксер, еще не затормозив и не распахнув дверь, уже знает, сколько можно с клиента получить и стоит с ним связываться вообще. Георгий расценивал полученные доходы как оборотный капитал. На другие взятки. Но он давал, только когда деваться было некуда, много раз просчитывая соответствие размера персоне.

Оттого Георгий разлюбил подарки. Штамп «Годен», клеймо изгоя или оттиск профиля с залысиной — профессия на нас всех накладывает отпечаток.

Но он сидел и печалился вместе с племянником, до тех пор пока не заметил, что тоска серым флером совсем укутала мир, четырехугольная бутылка «Столичной» опустела наполовину, а Леха вконец окосел. Это хорошо: завтра грусть выйдет вместе с похмельем.

— Э, брат, да ты, я вижу, притомился… — и повел Леху вниз.

Скользя меж тем, острых и скользких, пьяных и застольных, общество, нимало не озаботясь исчезновением Лехи, плавно переходило к фазе расползания по домам.

И, оказавшись с дядей Георгием перед входом в клуб, Леха увидел прикуривающего у охранника Антона. Рядом стоял Андрей, Лехин дачный сосед.

Поздоровавшись, порадовавшись, что не перепутали его отчество, дядя Георгий оценил их состояние как достаточное; подошел к длинной машине, открыл переднюю дверь и дал команду своему водиле развезти их по домам. Нагнулся через сиденье, снял трубку. Повернулся к капоту спиной.

— Да, через полчаса буду. Да чего его звать, он тут по делу отошел. — Леха обнимался с чьей-то женой. — Лех, Лех, Людмила тебя с днем рожденья поздравляет. Да, да, скоро буду… Да.

Дождавшись, пока Антон с Андреем загрузят Леху в машину, Георгий Алексеевич перепрыгнул лужу и отправился домой пешком. Идти ему было двадцать минут, и эту прогулку он честно заслужил.

Много месяцев подряд он видел только черный асфальт. Вечно в Москве зимой под ногами что-то хлюпает. Лед и сугробы — не разгуляешься. А весной пустота сухих улиц радует глаз. И в октябре есть погожие дни, когда вслед листопаду вдруг выходит солнце и ветки застывают напоказ — как хрупкие мулатки, что дают в «Ландыше» стриптиз по ночам. Но нас не обманешь: годичный путь солнца, эклиптика, весной тени кладет не там, где в октябре. «Пятьдесят лет» — лет, не зим, писал в посольских анкетах дядя Георгий. Май полон миллионом надежд на самое теплое лето. Лето с миром и зеленой листвой.

Десять минут потребовалось, чтобы Леха с удивлением увидел свой дом на другой стороне переулка. Помотал головой: однако… Первым вылез Антон. С трудом вытащил наружу Леху. Потом выбрался Андрей. Придерживая Леху с обеих сторон, подтащили его к подъезду. Андрей подумал, потом на крошечной панельке слева медленно набрал «СП-132». Замок послушно щелкнул, но упругий досылатель не пожелал им показать всю ширь своей натуры. Опять его, беднягу, заклинило. Боком, им пришлось протискиваться боком. Вторая дверь — заперто.

— 532. — Ожил Леха. — Да я здесь сам доберусь.

Лестница, поворот, вдохнули, выдохнули, еще пролет — ох и высокие же этажи строили раньше, в хрущобе это был бы уже третий. А то и четвертый.

Сперва они хотели бросить Леху у двери. Но Антон вспомнил, как вот его так же как-то притащили домой, а он потом полчаса пытался вставить в замочную скважину ключи от машины.

— Давай ключ. — Прислоненный спиной к двери Леха, глубокомысленно посерьезнев, принялся обшаривать карманы.

В квартире Леха расслабился. Он еще стоял вначале, потом рухнул на пуфик. Пол дрогнул. Антон ждал, что в стороны брызнет щепа — но, наверное, внутри пуфик был железный.

Утерли пот. Тяжел стал Леха за этот год. Впрочем, Антон не смог вспомнить, когда он вот так его тащил бы домой — обычно это Леха развозит друзей по домам. Надо водички попить — сушняк душит.

Почувствовав за спиной движенье, Антон обернулся: вроде пусто в кухне. Или это почудился — шелест халатика? Подошел, остановился на пороге. Включил пока не очень-то нужный свет, внимательно все осмотрел: высокий холодильник в углу, черно-белая шахматная клетка шкафчиков на стене, блестящий никелированный тостер на столе в центре. Точно, почудилось. Никого тут нет. Повернулся к сопевшему над ухом Андрею:

— Ты чего-нибудь слышал?

— Нет.

Рядом отчетливо раздался шлепок по стене. Прежде чем Антон успел обернуться, над ухом истерично рассмеялась женщина.

На улице их нагнал пушечный выстрел захлопнувшейся двери. Уже сидя в машине, Антон обнаружил в побелевших пальцах правой руки дверную ручку. Вот что треснуло — а он-то думал, ребра.

Но с приборного щитка усмехнулся шестью круглыми лицами двадцатый век. Куда там Янусу с его двумя. Антон успокоился: чего с перепоя не почудится.

А Леха нашел в себе силы дойти до постели. Он куда-то плыл, но это головокруженье было слабым, ненавязчивым, от него почти не мутило. Одна мысль промелькнула только: как там поживает старушка Шелике? Но интуиция, редко подводившая Леху сильно, в этот раз убаюкивала: у Шелике все хорошо. Все, что Леха узнал о ней, когда звонил ей в Мюнхен по телефону, угощал ее обедом в ресторане, вел с ней переговоры в своем или ее офисе, — из всего этого он мог сделать только один вывод: с ней все нормально. Эта тетка просто так не пропадет. А что не звонит — так это, наверное, он просто забыл включить домашний телефон. Надо будет завтра заставить Ваську обзвонить все гостиницы. Куда она денется? И Леха заснул.

В чем-то Леха был прав. Как всегда, прав. Положение фрау Шелике в настоящий момент ее саму вполне устраивало; даже очень. А относительно этого самого положения достоверно можно было сказать только, что оно было горизонтальным. Остальное было во тьме.

14

Наискось от подъезда, облокотившись на руль припаркованной час назад «Волги», дремал Коля. Он дремал и улыбался во сне.

Длинный номер блондинки «Субару» вначале затаил адрес владельца. Техпаспорт был выписан на фирму, проследить бог знает каким нотариусом выданные доверенности не представлялось возможным. Концов нет. И когда полтора часа назад Добрый День услышал по телефону адрес — он удивился. Он удивился больше, чем самому ночному происшествию. Оценив, какие средства пущены в ход с самого начала, прагматик Добрый День решил дать отоспаться Коле. Пусть лучше спит сейчас, чем потом за рулем.

Не спуская глаз с освещенного окна кухни, Добрый День доложил, что белой «Субару» пока не обнаружил, но вот ее владелец прибыл в 22:17 нетрезвый на машине госномер такой-то, его охрана в количестве двух человек через две с половиной минуты отбыла прочь.

Тело расслаблено. Больше, чем у спящего Коли. Так сидеть Добрый День мог сутки. Это в болотной осоке тяжело или в снегу на морозе, а в теплой машине — отчего ж и не посидеть?

15

Сладко нежилось солнце второго мая на своих туманных простынях. Оно переваливалось ленивыми бликами в оконных стеклах. Потягивалось желтыми лучами вдоль пустых улиц. Пока не настала пора умыться ему холодным утренним ветерком. Но не так уж он был и холоден — бодрил, бодрил, совсем не отзываясь декабрем. Свежий ветер и яркое солнце — что может быть лучше с утра?

Пропустив трамвай, сошел с бульвара в переулок между Аланским посольством и Военно-Инженерной академией солидный мужик с собакой.

Мешковатые серые брюки, поношенный черный пиджак. У рубашки в тонкую вертикальную синюю полоску ворот раскрыт. На темных замшевых башмаках спереди налипла бульварная лужная грязь.

Со скромной одеждой контрастировала прическа. Чтоб так ровно и аккуратно расправить ежик, его нужно каждую неделю стричь добрыми руками не один год подряд. Хорошо, хоть не сто — как английский газон. Две глубоких складки на лице от внутреннего края глазниц к уголкам губ. Серые глаза. Малоподвижный, отстраненный взгляд, будто фокусировался он не на милиционере на крыльце посольства, а на блестевшей за его спиной водосточной трубе; не на нарисованном черной аэрозольной краской пацифике на стене академии, а на зеленом экране компьютера двумя дворами дальше и двумя этажами ниже, где сонный дежурный офицер никак не мог сделать выбор между «Думом», «Квэйком» и «Еретиком».

Не натягивая поводка, позволяя белой нейлоновой нитке провисать, у правой ноги трусил замшевый бульдог.

В центре города отловщики бродячих животных вывели особую породу собак и кошек — невидимок. Их много, но на глаза человеку они не попадаются никогда. Бульдог чувствовал их пахучие следы. Он не отказался бы полаять вот на эту тощую кошку, или перегрызть пополам вот ту болонку, или обнюхаться вот с той полукровкой. Та еще сучка, судя по запаху. Пес вздохнул: сегодня мы на службе.

Они неторопливо прошли переулок до поворота. Асфальт вел направо, а они повернули налево и по тропинке пересекли газон. Обошли угол желтой кирпичной жилой башни. Первый этаж — детская библиотека, за витринными стеклами пылятся на полках книжки. А справа поднялся высокий забор. Несколько лет назад за ним был детский сад. Потом его переделали под офис. В заборе — две низкие башенки, между ними — раскрытые ворота.

Сначала туда завернул пес, потом его хозяин. Войдя внутрь, они остановились. Так же неторопливо и размеренно, как все, что он делал, мужик осмотрел сначала стену двухэтажного здания, потом недавно высаженный сад.

Весна еще не включила свою иллюминацию. Но на деревьях и стриженых кустах уже висят ее надутые ярко-зеленые лампочки. Из городских властей она самая щедрая. Ей не жаль солнечного электричества.

Убедившись, что все здесь в порядке, мужик с бульдогом отправились дальше. Они обошли слева стоящую в упор к входной двери черную «Ауди». Здесь опять остановились. Мужик подобрал покороче поводок. Поднял глаза на черную табличку с тонкой надписью золотом. Нараспев прочитал: «Чингиз-Ойл».

16

«Чингиз-Ойл» держит несколько офисов на Москве. На Плющихе стоит светлокирпичный особнячок в псевдоанглийском загородном стиле. В погожий день огнем горит его медная крыша. Есть еще красный домик на Остоженке. Перед его высоким подъездом из маленького фонтанчика день и ночь бьет вода. Фонтанчик непростой: если присмотреться, то это окажется стилизованная до состояния бонсай нефтяная вышка. Работа Гриши Гусарского, известного авангардиста. Но это, конечно, если присмотреться. Просто так это не понять. Ну и кое-что строится в Кунцево.

Народ здесь меняется часто. Поначалу волонтеры искренне радуются зеркалам в лифте, кондиционерам даже в туалете и хорошей медицинской страховке. Вполне можно жить. Но спустя год зарплата уже не кажется такой большой. Проклятая теория относительности, самый большой иллюзионист двадцатого века, еще через двенадцать месяцев превращает ее в явно недостаточную. Народ тихо бунтует и устраивает сидячую забастовку. Тогда Чингиз приказывает очистить палубы. Команду списывают на берег. А светлые кабинеты наполняют радостные новобранцы.

Сам Чингиз говорил, что молодежи сначала надо дать окрепнуть, заматереть, зажраться и вырастить в себе амбиции. А уже потом посылать их всех на х… А про себя же он думал, что, пожалуй, ради этого карнавального месяца щенячьей радости можно допускать раз в два года кадровую неразбериху.

Но к неприметному офису в переделанном детском садике все вышесказанное не относится совсем. В этом трюме — потомственные канцелярские крысы. У них почти нет человеческих страстей и слабостей. У них нет пороков. Если они из организации уходят по своей воле — это очень дурной признак. Значит, судно дало течь и скоро, скоро сверкнет винтами и килем, сокровенным, что положено являть под дневной свет только докам, и пойдет считать мили до дна. Но из «Чингиз-Ойл» они пока не бегут.

Бывает, сюда даже наведывается сам Чингиз. Хотя он последний год хандрит и со своей красавицы яхты, намертво пришвартованной у крайнего пирса кагэбэшенского яхт-клуба в Водниках, слезает редко. Иногда в бинокль часами рассматривает берег, не имея ни малейшего желания на него ступать. Иногда ловит на жеваный хлеб бычков. А чаще, попив водянистого и, на вкус его жены, отдающего мочой дешевого пива, смотрит в небо.

17

Пройдя вдоль длинного стола большой кабинет насквозь, пересчитав шесть окон, смотрящих на отделение милиции, мужик с собакой остановился перед узкой черной дверью — слева от тени деревянной башенки напольных часов. Пес занервничал: значит, Чингиз уже здесь.

Без стука вошедший открыл черную дверь. Это комната отдыха. Здесь президенту полагается в полдень кушать жидкую овсянку, сваренную на воде племянницей-секретаршей. Потом полчаса отдыхать на диване.

Шторы подняты. В темном углу, куда никогда не достанет солнце, стоит сейф-циклоп. Большая серая квадратная голова на высокой забетонированной в полу ножке. Посреди дверцы — блестящий диск с цифрами. Рядом чуть слышно журчит холодильник. Три кресла в центре комнаты поставлены кругом. Два человека у окна. Пожилой обернулся, услышав шаги:

— Здоров, Петр Егорович, — голос основателя «Чингиз-Ойл» был низок и шерстист, как и он сам, мшистый гном, мутивший на Москве воду никак не меньше полувека. Вошедший переложил поводок в левую руку, посмотрел в желтовато-серое лицо Чингиза: стар стал, стар, и никакой загар этого не скроет, да что тут вообще поделаешь, потом пожал руку и неторопливо ответил:

— Здравствуй, Андрей Иванович.

От окна отошел человек помоложе — в бежевых вельветовых штанах и тонком льняном свитере. За несолидный возраст они звали его просто Слава. Петра Егоровича Слава не любил, потому пожал руку молча. Постояли, посмотрели друг на друга. Потом сели. Чингиз с видимым облегчением.

Чингиз залез в боковой карман черного пиджака и вытащил фотографию, протянул Петру. Маленькая полароидовская карточка: из земли торчит труба, на ней вентиль и ответвление в сторону.

— Это зачем? — Петр Егорович серьезно посмотрел на Славу. Тот ухмыльнулся:

— Для удовольствия. Мы эту штуку хотим вот там вкопать. — Он показал на глухую стену кабинета:

— Перед входом.

— Да? — безразлично произнес Петр Егорович. — А где именно?

— Где клумба была. Которую ты заасфальтировал в том году.

— Чего скажешь? — поинтересовался Чингиз. — По-моему, красиво.

— Красиво — копай. Но только потом будешь сам из машины перед воротами вылезать. Я клумбу снес, потому что из-за нее машину к подъезду не поставишь — а это нарушение безопасности. Так что я против.

Петр Егорович и так и этак поворачивал фотографии — ну, не иначе, как сам Гриша Гусарский вышел из запоя. Кроме него, такую страсть никому не сотворить. Стильный мужик. Ничего не скажешь. Стильный. Ему бы еще уши отрезать — вылитый Гоген.

— Что-то я не пойму… Гусарский уже как месяц за бугром. — Задумался вслух Петр Егорович. Посмотрел на Славу: — Я вот тут все подслушиваю, подсматриваю: кто с кем, что да как — не работа, стрихнин. Мне бы раньше молоко выдавали. В полдень по стакану. Интриги плету… А потом вдруг какой-то алкаш раздобывает прямой телефон Чингиза или тебя. А я ничего об этом знать не знаю. Представляешь, начальник отдела безопасности — и не знаю. Может, не надо мне тебя охранять?

Плохая ухмылка у Славы. Ну, да политик всегда сумеет отмазаться.

— Не наезжай. — откликнулся Чингиз. — Дался тебе твой Гусарский… Это не он. Это арматура с 12-23-бис. Я велел с вышки снять и сюда привезти. Дай, думаю, народ порадую. Представляешь? — Он щелкнул острым высохшим пальцем по фотографии: — Тут даже вентиль крутится. Я сегодня уже попробовал. А чего, нельзя там газон пододвинуть?

— Нет. Там какая-то труба старая из земли торчит и люк на ней, мне газовщики ее обещали переложить, но такие бабки попросили…

Петр Егорович задумался о деньгах и московских подземельях. Чингиз посмотрел на окно с решеткой и с тоской вспомнил свою яхту. Слава размышлял, отчего вояки такие тормозные; с другой стороны, а ты побегай по полю боя, где руки-ноги оторванные и кишки на проводах. Нормальный человек точно с ума сойдет. А вояки, ничего, спят даже потом. Что спят, даже детей делают. Но мозги у них все-таки совсем специальные.

— Так. — После паузы начал Петр Егорович свою грустную повесть, ради которой они собрались здесь. — Колдун, черт бы его побрал, благополучно долетел. Приземлился. Но сел в чужую машину и оторвался от нашей охраны.

Слава выругался. Чингиз прикрыл глаза — он об этом откуда-то знал с самого утра. Когда Петр Егорович ему позвонил, по разговору сразу почувствовал: уже знает.

— А что, может, машина ему мала показалась? — спросил Слава.

— Я ему президентский «Линкольн» послал.

Слава засопел: его так не встречали. Почесал нос:

— А кой черт его сюда вообще принесло?

Петр Егорович посмотрел на Чингиза. Тот пожал плечами:

— Посмотреть Москву захотел.

— А…

— Ребята проследили номер машины, вышли на хозяина. Вечером первого мая паренек, что вез колдуна в Москву, вернулся к себе домой на другой машине. Но наш человек его опознал.

— Постой, постой. — Проявил интерес Чингиз. — А что за наш человек?

— Добрый День.

Все трое выругались. Петр Егорович опустил руку, успокоил собаку:

— Лежать, лежать.

— Как, Добрый День? — вспомнил Слава. — Так мы же его на новый год похоронили?

— Да? — откликнулся Чингиз.

— Потом выяснилось, что это был не Добрый День. Это был Портвейн.

Все трое выругались. Слава заметно погрустнел:

— Я, Петр Егорович, твоей охраны боюсь больше, чем бандитов. Ей-богу. И откуда ты только берешь таких отморозков?

— А я люблю отморозков. — Петр Семенович усмехнулся: — Не нравится — возьми да издай закон против бандитизма. — Нехорошо ухмыльнулся: — Народ тебе потом памятник поставит.

На Москве три нелегальных системы: блатные, рекет и отморозки. Первые со вторыми как-то уживаются: не все гулять на воле лихим спортсменам, а в печальных местах закон правят не они. Приходится уживаться. На третьих управы почти нет. Когда кто-то кому-то отрезает уши крышкой от банки с тушенкой или взрывает бомбу на кладбище — так это они. Другим такое не с руки, а может, просто не под силу. Правда, отморозков остается все меньше и меньше.

— Так вот. — Петр Егорович посмотрел Чингизу в лицо:

— Три часа назад выяснилось, что эта машина, на которой вчера приехал пацан, принадлежит керосинщикам.

Все трое выругались.

— Сам я во все ваши сказки про Колдуна не верю. По мне, хочет слинять — пусть линяет. Пусть он теперь у них кровушки отсосет.

Слава заложил ногу на ногу:

— А я вот помню, Колдун мне как-то говорил, что у керосинщиков в пластах давление больше. Что он у них мог бы поднять добычу не на полтора процента, а на два-три.

Петр Егорович вздохнул:

— X… он свой поднимает. А не добычу. Этот аферист каким-то образом скручивает счетчики в наших нефтепроводах. Я бы очень хотел узнать, как именно он это делает.

— Но Колдун под запретом, — сразу прервал умную, в общем-то, мысль Чингиз.

Все трое помолчали; потом выругались.

— Это все… Но вот на Москве нас пытаются подвинуть. Так быть не должно, — продолжил Слава. — Как я с людьми работать буду?

Петр Алексеевич кивнул:

— Зря так керосинщики…

Чингиз молчал. Он считал. «Полтора процента у нас в минус и два процента у них в плюс — если Колдун говорил правду, вернее, если мы правильно его поняли, он ведь не врет, ему незачем — значит, три с половиной процента разницы. Это невозможно много. Треть фонда развития. Значит, на одну треть мы будем слабее их. Половина цепочек, что из ненадежных, несовершенных и крайне хрупких людей он сплел за последний год, рассыплется. А как сложно их составлять! Это не с камнями возиться, Колдуну намного проще, недра, они и есть недра…»

Чингиз вынул из карманчика рубашки валидольную трубочку. Сковырнул пробку. На ладонь вытряс ком ваты. Осторожно вынул из него светящуюся горошину.

Поднес ладонь с бриллиантом к лицу. Зрение меняется с возрастом, отчего-то теперь можно обходиться без очков; жаль, врачи говорят, что эта острота не надолго. Но камень нужно не только видеть — его нужно держать. Он ведь всегда прохладный, и его никак не согреть. Зеркалом глядишь себе в лицо. Камнем смотришь себе в душу. Некультурные, дикие люди одевают алмаз в золото. Зачем? Камень должен свободно катиться по руке — как же его увидишь иначе? Зачем ему клетка? Как с ним тогда играть? Менять этот кайф на яд завистливых взглядов — очень глупо; еще глупее, чем украшать себя для чужих людей. Хороший камень — он душу греет.

У Чингиза на яхте целый мешок камней. Они действовали на него вернее валидола.

— Хорошо. — Повеселевший Чингиз спрятал камешек в ватку и воткнул ее обратно в трубочку. — Станислав, Колдун у тебя хочет купить тачку. Ты продашь?

— Какую? «Вольво»? — Учуяв подвох, ответил обстоятельно: — Ну его… Не стал бы. Он же шизанутый.

— А ты, Петр Егорович?

— Мужик он правильный. — Петр Егорович помолчал. — Только с ним не сторгуешься.

— Вот. — Довольный Чингиз обвел их добрыми глазами. — Керосинщики сами с Колдуном не договорятся, даже если и очень хотят. Они же его просто не поймут. Здесь все дело в посреднике. На Москве всплыл посредник, которого Колдун терпит, а керосинщики уважают. Редкий посредник. Колдун под запретом, с керосинщиками у нас с осени взаимопонимание. Но если посредник вдруг от дел сбежит — на нас никто не обидится. Так?

Посредника Чингиз в расчет не брал.

Через полчаса Добрый День поднял трубку. Он выслушал несколько простых, в сущности, ничего не значащих фраз. Ответил утвердительно, потом завел машину и, проехав сто метров, высадил Колю на углу Садового кольца. Но на Кольцо он вылезать не стал, хоть и появилось у него такое желание — нечасто видишь эту улицу настолько свободной. Как всякая редкая возможность, в удовольствии ехать по любой полосе Кольца есть что-то само по себе привлекательное и соблазнительное. Но сегодня не с руки. Добрый День развернулся, снова поехал к дому Лехи. Там не остановился, только глянул на окно кухни и отправился дальше. Ему пришлось проехать два переулка против движения. Добрый День делал это крайне неохотно, но к его цели быстро подобраться иначе нельзя. Он остановился на бульваре рядом с трамвайной остановкой. Только встал, к машине сразу подошел мужик с собакой. Дернул заднюю дверь. Добрый День потянулся, снял стопор.

— Здравствуйте, Петр Егорович.

— Здорово. — Петр Егорович постучал по сиденью ладонью — пес запрыгнул, разлегся в длину. Не очень-то охотно он это делал: пыль. На заднем сиденье этой машины никто в жизни никогда не сидел. А Петр Егорович устроился впереди. Добрый День съехал с тротуара и медленно двинулся по бульвару вверх — в сторону Сретенки.

— После праздников Семеныч в Стокгольм летит. Ты — с ним. Для благопристойности. Я так думаю, месяца на два-три.

— Спасибо, Петр Егорович.

— Прикольная страна. Мы с Семенычем в том году ездили, зашли в ресторан покушать. Хорошо там, чистенько. А на стене портрет висит. Семеныч говорит, это Маркс. А я так решил — Энгельс. Борода, волосы — ну, точь-в-точь. Заспорили мы с ним. А потом оказалось — это ихний шеф-повар. Нам такие порции наложили, что мы съесть не смогли, так он вышел узнать, в чем дело. Думал, не понравилось.

Добрый День сделал вид, что удивился. Когда начальника с утра тянет на хохмы — дело к геморрою.

— Перед командировкой сдашь дела. Твой клиент исчезнет. Раз он тебя стряхнул с хвоста, еще раз стряхнет. Вот и все. И больше не появится. Все понятно?

— Да. — От Доброго Дня не требовалось согласия или несогласия. — Как с дополнительным бюджетом?

— Нет. Бюджет не превышай. Останови здесь. Да-да. Ну, бывай…

— До свидания, Петр Егорович.

Добрый День осторожно отпустил сцепление, проехал на первой скорости десять метров и остановился перед пустым перекрестком. Мимо под красный сигнал проскочил дед в белом «жигуленке». Добрый День терпеливо ждал. Он никогда не нарушал закон без нужды.

18

К утру Колдун преодолел окраины и вышел к центру. Маленький компас в его голове видел силовые линии и разворачивал его нос прямо по напряжению и не давал сбиться с пути. Конечно, окраины Колдуна интересовали, но времени у него было в обрез.

Что можно, вот так, с ходу, сказать о Москве? Столичная жизнь для многих россиян во многом более отдаленная и чуждая, чем жизнь на поверхности планеты Марс. Хотя каждый десятый россиянин живет в Москве. Слишком большими деньгами приколочен московский пейзаж. И эти деньги слишком хорошо видно, и слышно их запах. Но не только в фасадах здесь дело.

Масса объектов: посольства, представительства, штабы и штаб-квартиры каждый вечер выпускают на площади и улицы очень интересных людей, и этим людям надо с кем-то общаться, официально и интимно, им надо отдыхать и лечиться, и, хотят они того или нет, они несут свою культуру, свой образ мышления и свой способ действия в город. Инъекция космополитизма — подданства планеты, сознание принадлежности к человеческому роду в целом. Что может открыть глаза и уши шире?

Анонимность мегаполиса, плотность и количество населения делают возможными самые причудливые контакты. Кого только нет в Москве! Порой кажется, что если кому-то нужны марсиане, то их вполне можно найти здесь. Надо лишь разузнать, где они тусуются. Но можно обойтись, в принципе, и без этого.

Москва, действительно, совсем другой город, чем любой другой на Руси. Просто потому, что он в гораздо большей степени русский.

Москали, по своей сути, густые сливки. Это ж не город, это проходной двор. Среди тех, кто на виду, коренных москвичей почти нет. Они все пришлые. Они все из России. Кто приехал сам, кого позвали. Вернее, они все здесь не по своей воле, но кого-то пришлось соблазнять дареной квартирой, а кого-то нет, удалось сэкономить. Но родились и выросли они в тихих и далеких российских городках. Поэтому Москва — выжимка, концентрат, суть, соль страны.

Постояв на бульваре, Колдун свернул вниз. По набранным из розового мрамора трем широким ступеням спустился в сквер. В каменных щелях — пучки травы. Как подмышки неряхи-старшеклассницы. Обогнул по краю лужу, отвел осторожно рукой ветку сирени, стараясь не потревожить гроздь росы на коричневой, надутой соком шкурке в длинных искрах-прожилках зеленой коры.

Это площадь Семи Высоток. Здесь всегда тень. Здесь крайне редко бывает солнце. Кустики и скамеечки, да посыпанные красным песком дорожки. Семь зданий по кругу. Семь патронов в нагане. Меж мидовской клумбой и карандашом «Ленинградской» в солнечный туман ведет мост. Точно шипящий кот выгнул спину. Посередине четыре нитки трамвайных рельсов тянут солнечный блик.

Семь Высоток в Москве. Гробницей-пирамидой над Арбатом нависает МИД. Миражом над барханами в городском гулком шуме дрожит Университет. Вечно бродят по московскому горизонту коричневые айсберги. Ночью смертоносные глыбы осветит электрический свет — чтобы взгляд «Титаник» не смог разминуться.

Зачем Хозяин поднял небо на семь штыков?

Имперские трезубцы встали посреди барачных болот. Дворцы с вознесенными под крыши статуями в нищем послевоенном городе. Разность потенциалов — миллион вольт. Колдун оценил длину шпиля — никак не меньше. При таком напряжение в проводах-коридорах от дверных ручек будут сыпаться искры. Миллион вольт. Зарево синее пляшет над гранеными шпилями — оттого такой нервный московский шаг, оттого взвинченна и раскованна речь.

По воле хозяина на головы москвичей с неба пали каменные молнии. И разветвились у земли. Потрескивая в стенах, в город потек электрический ток. Пятьдесят лет спустя башня из слоновой кости не подымет социальное напряжение так.

У каменных громоприводов большой запас эмоционального хода. Как у многих вещей, что рождены во времена черного гения, который в этом мире вообще-то князь. Они еще долго будут дрейфовать вдоль горизонта. Можно на них не смотреть. Можно не поднимать от асфальта глаз. Пока в коричневой воде взбаламученных луж не увидишь ломаное имперское величие. Русскую сказку и мечту — как они есть.

Конечно, будь у Сталина телевизор, он бы не тратил деньги на каменных идолов: электроны обходятся куда дешевле кирпичей. И цветные грезы не может ограничить земное притяжение. Да что там притяжение, против них бессилен даже сам здравый смысл. Но не было у Сталина в каждом доме телевизора. Оттого и упирал он на архитектуру. Города и улицы легко переименовать, но семь высоток в Москве снести — слишком круто.

Котельническая набережная. Тень на кофейной воде: черная мельница. Черная мельница, булатные крылья на вороненом ветру. Опричники жили здесь.

Что миллион вольт Хозяину? Энергия. А нормальному человеку такое напряжение запросто жжет мозги. Пробивает изоляцию. И тогда в ход идут опричники: свинцовый кастет-противовес. Никак без них не обойтись, ни тогда, ни сейчас.

Красивые ребята. Герои фильмов и книг. Черные кожанки, широкие штаны. Любят мощные иномарки, деньги и веселых девчат. Для опричников много работы длинной ночью на Руси. Их пуще глаза хранит тайна. А они умирают молодыми, крутые тридцатилетние авторитеты-полковники. Ах, как им завидуют — их так боясь.

Колдун им не завидовал. Он их даже не осуждал: кто они такие, чтоб он судил их бесплатно?

Выше по течению слегка ядовитой реки — красавица «Украина». В ее раскрытые окна плывет хлебный дух с обступившего ее с двух сторон Бадаевского пивзавода. Когда идет дождь, на его дворе вспухает оранжевой фантастической пеной просыпанный на асфальт порошок-шампунь для мойки бутылок. Когда идет дождь, даже Кутузовский проспект не так шумит — лишь случайный скрежет изредка ляжет, ляжет и растечется чернильной кляксочкой в шелестящую акварель.

Университет. Стоит на отшибе. Оттого вырос самый большой. Аккуратно размеренный тихий квартал; как вся здешняя жизнь. А своевольные тропки скоро скроет брызнувшая с ветвей листва.

Напряжение здесь потрескивает в волосах. Сверхмощный магнит вытягивает из деревень головастых пареньков. Что такое Университет? Большое решето. Кому пустота — кому сталь. Философия полупроницаемых мембран: каждому свое, всем сестрам по серьгам; да, только, смотри, смотри, серьги не перепутай. Есть много теней у статного красавца. Одна из них — гигантская драга. Но каждому винтику — столичную резьбу. По мясу, по крови, по костям.

Худая «Ленинградская» барышня. Рослая и неприступная. Потому что стоит на Трех Вокзалах — тут девушке иначе нельзя. Волосы на макушке собраны пирамидкой. Высокие скулы над жестким жабо. Не то, чтобы чопорна, а просто не общительна. Часто окна пустые в ее номерах.

Сановный МИД. На углу из такси вылезла девушка. Отвернулась пола белого плаща. Ветра совсем нет, просто слишком быстро несут ее туфельки на низком удобном каблучке к гербастому подъезду. Опаздывает. Кто-то из жаркого Марокко отбил ночью нехорошую телеграмму, и теперь девушка до вечера будет ждать звонка своего начальника из соседнего кабинета, сидя перед телефоном с заветной бумажкой в руке; но это чуть позже, а пока лежит еще белый лист с черными цифрами в прохладной ячейке сейфа, в тонкой картонной папочке, ждет тепла девичьей руки.

Двухэтажная дверь. Тонна дерева и килограмм сто бронзы. Где ж ты, Илюша-швейцар? Или проснется, почуяв гостя, хитрый английский механизм?

Девушка уперлась коленом в створку. Правую руку положила на вертикальную палку дверной ручищи с оковками-набалдашниками на концах. И медленно в деревянном наборе появилась щель. В гигантской фальшивой двери раскрылась настоящая, куда меньше.

Колдун, пораженный, застыл. Но потом вспомнил, как в деревнях выпиливают внизу двери лаз для кошки. Покачал головой. Пошел дальше.

Красивы высотки. Под стать серому небу. Над Москвой синь не редкость. Но город запоминается в совсем без теней рассеянном свете. Высоту облака не ограничивают. Их пространство точно так же бескрайне, как солнечная пустота ясного дня. Высотки не лезут на глаза. Они постоянно присутствуют в пейзаже. Они дрейфуют. Хищный профиль, агрессивный фас, защитный цвет — прелесть и любовь высоких широт.

Спаленную землю унаследовали кроткие. Сколько экзистенциальных интеллектуалов завелось теперь здесь! А что за вкусные искусствоведки тянут сладкую травку, и пережевывают Пруста, и бродят по пустым комнатам площади Восстания!

Эту землю унаследовали кроткие. Над острыми шпилями уже давно не шипит синее пламя. А по низу дворцы обросли сеткой-мхом, что ловит осыпающиеся со стен облицовочные плитки. Того и гляди, шпиль МГУ сложится вдвое. Невидимая сила еще держит улицы на расстоянии. Новые дома еще не смеют переступить черту. Но стены потихоньку превращаются в белый дым, в еще одно московское наваждение.

Тропинка подвела Колдуна к концу сквера. Вот опять три ступеньки вниз. Обернулся, стараясь запомнить серо-коричневый сумрак. А потом пошел прочь.

С тротуара шагнул на мостовую. Оглядываясь кругом, пересек всю разметку и подобрался к мосту. От площади Семи Высоток начинается один из центральных проспектов Москвы. В Москве прямых улиц нет, жеманницы прячут свою суть. Все проспекты кривые. Кроме этого. Но уж зато он такой прямой, что с одного его конца всегда видно другой. Он кадит небу едким автомобильным ладаном в двенадцать полос. Он ведет к центру. Его зовут Садовое Кольцо.

19

Двигаясь по небу в лад с облаками, стуча в пинг-понг солнечными зайчиками, к двум часам дня второго мая солнце набрало свою максимальную высоту. Золотой глаз сощурился, летящий луч скользнул в тесную комнату старого дома неподалеку от Курского вокзала. Лег на пыльный красный ковер на полу. Скользкий корпус телефона вспыхнул и затлел белым огнем. Края пятна, густые пряди лохматил ветер, все время что-то переставлявший в небесах. Спустя миг телефон зазвенел. На втором гудке Васькина рука, сначала было проехавшаяся по ковру мимо, уперлась в трубку.

— Алло? Алло? — Женский голос. Протяжные гласные и легкий звон колокольчика где-то там, далеко, на тракте за лесом.

— Привет, Лиза. — Вася не спал. Не хотел уже спать. Но вставать было лень. Подумав, нашел компромисс: подвинул подушку повыше. Тихо в трубке, только шелест и негромкий треск.

— Вась, это ты? — неуверенно спросила Лиза. — Ты чего, простыл, что ли?

— Да нет. А чего ты вчера не пришла? Леха раза три вниз спускался.

— Правда? А как все было?

— Да как всегда. Только Леху дядя увез раньше времени.

— Да ты что? А как же Аллочка?

— Не было ее.

— Они что же, так и не помирились? Ужас. Бедный Леха. А Ленка там далеко?

— Сейчас дам.

Вася прислушался: за стенкой у соседей бормочет телевизор, на кухне тренькнула чашка. Ленка и теща пьют чай.

— Лен! Лена! Возьми телефон.

Через минуту в комнату вошла жена, с ног до головы закутанная в темно-красный байковый халат. Вася пережил промелькнувшую мимолетно на ее круглом личике неодобрительную гримаску, протянул трубку.

— Лизка звонит. — Потом спохватился, нажал кнопку, чтобы отключить микрофон:

— И ни слова о зеленом горошке. — И отпустил палец.

Но кнопка на стареньком телефоне срабатывала не всегда. Лиза все слышала и тихо ругнулась матом. Что, впрочем, не помешало начаться неспешному и обстоятельному разговору о том, что на ком было вчера одето, да кто с кем пришел и кто кому строил глазки; обычному женскому разговору по телефону. Вася, почесав шерстяной живот, отправился в ванную.

Ах, Лиза, Лиза! — думал Вася, рассматривая в помутневшем внизу зеркале свое опухшее после вчерашней пьянки лицо. Конечно, до китайца ему еще далеко. Но с перепоя иногда в нем появляется экое что-то не русское выраженье. Пить, конечно, надо меньше. Нельзя так свой организм огорчать.

Ах, Лиза, Лиза! На Москве таких девушек нет. Их земля — пушистые одуванчики, да кустистые пустыри, да в белый камень утоптанные дорожки. Тропинки под соснами. Чистый воздух, глубокая тишина и спокойная совесть — вот откуда Лизкины глаза берут свою одуряющую прелесть.

Василий думал так и в этом искренне заблуждался: он не знал ничего о подмосковном Калинине. Лизкин белый девятиэтажный дом стоял почти точно посередине между двумя ЦУПами — военным и гражданским, и работали там сплошь москвичи. Конечно, аборигены держали мегаполис на расстоянии, говоря «съездить в Москву», и действительно, имели некую патриархальность во взглядах; чистый воздух в Калинине был, это верно, а в остальном — город как город.

Ах, Лиза! На невском ветру, в сибирской глухомани, в табачном полумраке мюнхенских пивных любили большевики с душой спеть «Смело, товарищи, в ногу». Эта песня про тебя, Лиза. Уж кто-кто, а ты-то вполне могла в «В царство свободы дорогу» проложить собственной грудью.

Но не в груди тут было дело.

Японцы как-то изымали из продажи куклу Барби — потому что она урод. Наигравшись с Барби всласть, девочки заработают комплекс неполноценности, а мальчикам она навсегда разобьет сердце — никогда они не смогут встретить ее в жизни. В жизни Барби невозможна: ее пропорции тела — не человеческие. Таких ног в природе не бывает. Барби — мутант, уродец.

Лишь на старых иконах канонического письма живут, ее сестры. Худые, длинноногие, с надменными лицами не от мира сего — с ними даже отдаленное сходство делает принцессой современную золушку. Если, конечно, она научится ходить по подиуму.

Лизкины ножки — это целая сказка, «Тысяча и одна ночь». А то и две. А то и больше. Но разве в ногах тут было дело?

Лизка училась в Москве, на вечернем отделении в Университете. Месяц назад она сидела и скучала на лекции по этике. Пожилая узбечка увлеченно твердила о картезианских размышлениях одного грузина. Лизка смотрела на нее и поражалась: немного сутулая фигурка профессорши собирала строгий английский жакет в две сабли-складки по бокам. Будто это цветастый халат. И не Москва за окном — а древняя сказочная Бухара.

И тут Лизка почувствовала взгляд. Очень пристальный взгляд. Бросила в середину толстой тетрадки прозрачную ручку и повернулась направо.

Мальчик Коля, положив подбородок на ладонь правой руки, опертой локтем о стол, смотрел на нее. Его лицо было спокойно, как беспечально и расслаблено оно бывает у человека в глубоком сне. Глаза неподвижны. Так смотрит под утро на угли костра бывалый геолог в пустыне Коми или пустыне Намиб, грезя о доме на Большой Земле. Так смотрит волк на полную луну, чувствуя, что сейчас вой сведет судорогой горло. Так глядит пятиклассник на уроке в сентябрьское окно и наяву видит лето.

Вот что такое была Лиза.

Вася вернулся в комнату спустя час. Плотный завтрак и «Олд-Спайс» отбили перегар. Бритый и причесанный, Вася вполне был готов к приходу гостей — осмотрев его придирчиво, решила жена. Она сидела в кресле, подвинутом спинкой к постели — так Ваське дневной свет не мешал спать. Занавески у них в доме были очень прозрачные.

— Может, помирятся… — сказала она.

— А я вот со своим только ругаюсь… — в тридцати пяти километрах к северо-востоку вздохнула Лизка.

— А как же ты тогда с ним?..

— Так мы сразу к делу переходим.

— А если не сразу?

— Тогда ругаемся.

Через минуту Ленка повесила трубку. Поставила телефон на пол у стены. Подошла к окну. Вместе с Васей молча смотрела сквозь кое-где начавшие разворачиваться листочки на красное здание четырехэтажной школы — куда оба они ходили семь лет назад.

— Я уговорила Лизку съездить проведать Леху.

Они искоса посмотрели друг на друга. Хитрая выдра Аллочка в качестве жены шефа устраивала их намного меньше, чем Лиза. Да и для Лехи так будет лучше. Лизка мягкая, покладистая, такая умница…

Вася вздохнул: и Ленка, и он твердо знали, что планам их сбыться не суждено.

20

Лизка стала собираться. Больно видеть, как Леха мается. Наверное, поругались-то они из-за какой-то ерунды. Он ведь так ее любит…

Алка звонила три дня назад. Наотрез отказалась объяснить, что случилось, и только рыдала и рыдала в телефон.

Третий год Лиза училась на психолога. Кто из Лехиных друзей сейчас для него мог сделать больше? Она помирит их. Конфликтология — это просто наука. Лизка чувствовала, что миссия ей по плечу.

Разложила на диване четыре боди. Поразмыслив, выбрала черное. Жесткий корсет, тонкие кружева. Секс здесь ни при чем: так же тщательно Лизка одевалась на экзамены. В ответственный момент женщине важно быть уверенной в себе на все сто.

Черная блузка — скрипящий шелк. И черная юбка. Волосы назад, в пучок, со лба. Белый тон с них понемногу слезает — скоро будет опять пора подкрашивать.

Облаков полно на небе. Ветер стал сильней. Через полчаса после телефонного разговора Лизка уже стояла в легком летнем пальто на платформе Подлипки и ждала электричку.

Лизка — мамина дочка. Шесть лет назад мама отнесла Лизкин школьный аттестат в медучилище. Лизка отнеслась к этому безразлично. Но белый цвет ей оказался к лицу. Дела у маман в номерном НИИ шли все хуже и хуже, она надеялась, что с нужной специальностью дочь не пропадет.

Были девушки, которым обучение давалось крайне тяжело. Лиза к ним не относилась. Легко и просто она стала медсестрой.

Как нелегка жизнь медсестры в России! Но Лизка не жаловалась. Рано утром — в больницу. Вечером — в Университет. В одиннадцать вечера — домой. Короткий выходной — все удовольствия сразу. И опять неделя, долгая неделя, весь день на ногах и короткий сон.

Полгода назад на ночном дежурстве Лизка ворвалась в ординаторскую:

— Скорее, скорее, там у меня дед умирает!

Пожилой пьяный врач, лизнув Лизку взглядом кота, с сожалением положил карты на стол рубашкой вверх. Но остался сидеть:

— Да? Ну-с, и как зовут… организм?

С утра Лиза немного поплакала, а потом бросила к черту всю эту медицину. Но не жалела ни о чем. Единственное, что потеряла за эти годы, — только девственность.

Маман на это посмотрела одобрительно. Имеется в виду, на отвергнутую медицину. От второго она, как любящая маман, не могла не страдать. Она уже давно бросила свой отдел баллистики и поднимала торговлю в родном Калинине. Удачное место — рядом трасса, почти Москва, а склады в несколько раз дешевле. Любой правильный купец здесь будет держать базу. Маман начала потихоньку гонять трейлеры с шампанским для московских оптовиков.

Однажды, в семь часов утра, наблюдая спящую красавицу Лизку, маман задумалась: а не выдать ли ее замуж?

Задача поставлена. Через 4,5 секунды простая двухходовая комбинация была составлена и рассмотрена с шести сторон с учетом всех возможных последствий. Решение принято.

Первый ход. Как новогоднюю елку, с любовью и удовольствием, красавицу Лизу одевала маман. Броско, дорого, напоказ. Молодежное легкое золото — на пальчики, коровьи модные каблуки — на ножки. Сама маман предпочитала эфемерные шпильки; она говорила так, хотя почти всегда ходила в прочной немецкой обуви для домохозяек.

Лизка ежилась под колючими взглядами в поздней электричке. Как-то сказала подружке: «Доезжусь я так».

Второй ход. «Имеешь товар — запускай рекламу». Через день маман брала Лизку с собой в контору побренчать на компьютере и знакомила Лизку со всеми мужиками подряд.

Месяц спустя маман вспомнила юность и родительский дом: как она сидела летней ночью на веранде в обнимку со своей сенбернаршей, а под полом выли собравшиеся со всего Кратова кобели.

Лиза любила свою мать. И оттого копировала ее полностью: сначала образование, потом замуж. Сначала диплом — потом детей рожать. И еще месяц спустя маман признала, что ее план не сработал.

Следующая двухходовая комбинация была просчитана за 2,5 секунды: Лизка станет бизнес-леди.

Первый ход. Маман свозила Лизку весной в Египет. Из белой зимы — под белое солнце. Лиза в гостинице купила себе игрушку: серебряный шарик на длинной цепочке. Повесила на шею — красивый кулон. И целый день, поджав под себя ноги, сидела на пляже и трясла шариком над ухом, слушала, как внутри глухо бьется металл о металл — загадочно и нежно, точно поведанная по секрету большая египетская тайна.

Обратно Лизка вернулась бронзовой статуэткой — к радости всех, кто ее знал. Пока она разбиралась с пропущенной учебой, маман начала ход номер два. В мрачный подвал на окраине Калинина она сгрузила два трейлера зеленого горошка и привезла туда Лизку. Дала ей печать, документы на только что открытую фирму, на горошек и отставного полковника Васина в качестве личного шофера, охранника и опекуна — в придачу.

— Пока не продашь, — маман указала на ровные ряды коричневых коробок, уходящих во тьму, — в Москву не поедешь.

Лизка посмотрела на полковника Васина и вздохнула: мужик был с репутацией.

Маман его знала лет пятнадцать. Он служил военпредом в военном ЦУПе. Однажды он осматривал только что собранный и настроенный секретный компьютер с водяным охлаждением «Эльбрус-М». Огоньки на пульте горели, тест завершился благополучно. Тогда полковник Васин заглянул в чертеж:

— Головки болтов на пульте надо повернуть так, чтоб прорезь была под сорок пять градусов. Чтоб было как здесь, — он ткнул толстым волосатым пальцем в бумагу.

Бригада инженеров-электронщиков молча вынула из карманов отвертки и принялась за дело — такая у Васина была репутация.

В среду днем, за неделю до Первомая, Лизка с полковником Васиным сидели в кафе «Гном», куда он возил ее обедать по совету маман, и баловались плюшками. Она съела три и размышляла, не пополнеет ли, сожрав еще пять. В это время местные пацаны вскрыли дверь их старенькой «шестерки» и утащили забытую по рассеянности Лизкой сумку. Там были документы на фирму, на горошек, печать, деньги и Лизкины лекции по теории личности.

Лиза проплакала весь вечер. Маман кончила ее ругать и отключилась на пару секунд. Какой еще план она успела составить и просчитать — Лиза не знала.

Маман любила ее до полусмерти. Она так боялась, что если с ней что-то случиться, то Лизка останется совсем одна, без опоры в нашем лучшем из лучших миров — в самом деле, лучшем, но, увы, увы, весьма не приспособленном для мягких красавиц. Брак или свой бизнес — хорошие варианты. Жаль, что ничего из этого не вышло. Очень жаль.

Так что в печали сошла Лиза с электрички на Ярославском вокзале. Теперь нужно проехать одну остановку на метро. Либо по радиусу — до Красных ворот, либо по кольцу — до Курской.

Весной погода переменчива. С утра было солнце, а теперь его нет. Небо отяжелело и прижалось к земле. Наверное, скоро пойдет дождь. Лизка поторопилась из-под него уйти — и оттого попала на кольцо.

О чем тут же пожалела.

В вагоне метро растрепанная женщина пятидесяти лет уставилась на нее злобным взглядом. Она видела себя — какой она когда-то вполне могла бы быть. Но не стала. Так сложилось, что теперь она никому не нужна, что в руке ее тяжелая сумка и дырявый полиэтиленовый пакет, и согрешить с ней будет, действительно, мыслью греховной. Желчь поднималась выше, и страшная старуха вдруг взорвалась.

Она в голос ругала правительство и всяких проходимцев, что воруют у народа деньги и потом спускают их вот на таких вот смазливых б… Даже тени безумия не было в ее желтом лице. Она была абсолютно нормальна.

Мужики в вагоне отводили глаза; на перегоне «Комсомольская» — «Курская» поезда никогда не пустеют, ни в праздник, ни за полночь.

Закончилась визгливая речь традиционным «И пошла ты на…». Лиза выдержала секундную паузу, потом заглянула старухе глубоко-глубоко в глаза:

— Я там бываю чаще, чем вы на свежем воздухе.

Три секунды спустя народ заржал. Двери, зашипев, открылись. Лиза сошла на перрон.

Еще никогда ей не удавалось с «Курской» подняться и выйти наверх в одно и то же место дважды. Лиза с этим смирилась. Теперь она оказалась перед пригородными поездами.

Вспомнив, что бедный Леха, наверное, жестоко страдает с похмелья, Лиза взяла четыре банки пива и отправилась к полупустому Садовому кольцу.

21

К клубу частых и нежных любителей Лизы Леха не принадлежал. Но отношения у него к ней были самые дружеские — с тех самых пор, как три года назад на своем дне рождения их познакомил Васька, чьей дальней родственницей она была; весьма дальней, надо сказать, так что сразу и не поймешь, родственница она все-таки ему или нет. Лехе нравилось иметь у своего плеча Лизу, когда надо появиться где-нибудь с красивой девушкой. Лиза — это сказка. Долгая длинная сказка. Ее красота не скоропортящаяся. Леха видел, как со смазливых личиков многих его сверстниц слезает прелесть, кажется, только вчера еще притягивавшая глаз. Так тускнеет загар в сентябре. Жаль, очень жаль, но тут ничего не поделаешь. Лизкины черты другие. Они того высшего, самого высокого сорта, что лишь набирают прочность с годами. Время их только бережно и тщательно полирует, утончает акцент на вкусе и цвете. Они станут с возрастом более совершенными. Конечно, это холодноватая красота, что говорить… Ну, так мы живем в высоких широтах, у нас климат такой. Нам не привыкать.

С другой стороны, с лица воду не пить. Но Лиза умница. Лиза по-настоящему умна. Часть своего интеллекта она тратит на имидж. Следит ревниво, как ее персону воспринимают окружающие. Обаяние Лизы — о, это тоже прелесть…

Да и поговорить с ней есть о чем. Иногда Леха даже жалел, что не член ее клуба. Но в сердце его жила Аллочка — так что сильно об этом он не расстраивался.

Лиза позвонила в третий раз. Переступила с ноги на ногу, как лошадка в деннике; на каменной плитке под каблуком хрустнула песчинка. Спит, балбес. Может, лучше было остаться дома?

Вкрадчиво и глухо лязгнул замок. Тяжелая дверь медленно подалась наружу.

— Привет, красавица! — Отчего это у мужиков с перепоя всегда голос хриплый? Но Леха улыбался ей, и Лизка проскользнула внутрь. На секунду прикоснулась своей щекой к его. Ох, и щетина! Теперь на пол-лица румянец. Поставила сумочку на пол, начала расстегивать пальто. Первая пуговица сверху, вторая… Она повернулась к Лехе спиной — чтобы он подхватил сброшенное пальто.

Немного все-таки Лизка сутулая; в клубке светлых волос над воротником — темные пряди. Леха повесил на левую руку пальто и совершенно механически поднял правую к наглой молнии под воротником; опомнился, однако. Немного смутился, чтобы это скрыть, открыл дверь шкафа и аккуратно повесил на плечики пальто — между своей старой шерстяной курткой и зеленым плащом.

Лизка разглядывала себя в зеркало; все-таки от Лехи здорово попахивает сивухой; красавица, конечно, красавица.

— Мы тебя вчера ждали…

— Маман не пустила.

— А чего случилось-то?

— Зеленый горошек.

Леха вспомнил, что Вася его предупреждал на счет зеленого горошка.

— Все обойдется.

— Я знаю. — Она наклонилась и подняла с пола сумку. Щелкнула замком. Протянула Лехе компакт:

— С днем рождения.

— Спасибо. Пойдем, может, чайку попьем?

На кухне Леха сел у окна. Моросит дождь, черный асфальт, ветер морщит лужи; брр… Застегнул доверху теплую байковую рубашку.

— Ты чего-нибудь ел сегодня?

— Нет.

— Давай, я чего-нибудь приготовлю?

— Не хочу ничего.

— Сразу полегчает. Сейчас…

Странная искра, что проскочила между ними в коридоре, на мгновение у обоих сузив зрачки, теперь казалась выдумкой. Все было нормально: Лизка нашла в холодильнике пакет молока, пару яиц. Молоко налила на дно глубокой тарелки, сверху яйца. И начала взбивать вилкой.

— Знаешь, Лех, я только сегодня отошла от этого горошка. А ты? Встретил свою фрау?

— Нет. Разминулись.

— Бывает. Я как-то мать встречала в Шереметьево, а из-за снегопада самолет посадили в…

— Да нет, села-то она в Шереметьево. Это мы с Васькой приехали в Домодедово.

— Пьяные, что ли, были?

— Лиз, ты же знаешь, я пьяный за руль на сажусь.

Щепотка соли, ложка сахара. Лизка еще раз попробовала поймать на вилку скользкую нить; не получилось — значит, хорошо размешала. Поставила тарелку в печку — прямо на вращающийся круг. Набрала мощность «десять» и время — три минуты.

Как в небе много облаков! Сумрак, а ведь только пятый час. Наискось улицу перешел мальчик с болонкой на поводке. Обошел машину у дома напротив. Кто-то шевельнулся там; а может, это Лехе почудилось. Отвернулся от окна: Лизка внимательно смотрела, как за сеткой с круглыми дырочками медленно вспухает омлет.

Леха попытался представить, как это могло быть: русская печь, которую топят по-черному. Поздно вечером можно снять заслонку, скинуть сапоги и сидеть и смотреть, как, почти не колеблясь, язычки пламени, высотою в ладонь, сплелись в разогретом чреве и не хотят расплетаться. И на длинной кочерге к самому огню подсунуть кусок баранины. Огонь вытопит весь жир; немного подкоптит. А когда смотришь на пламя, лицу жарко.

Живой огонь радует глаз. Этот свет красиво отражается в глазах и дереве стен. Шорохи и тихое посвистывание печи приятно для уха.

СВЧ-печь освещена электричеством, и в ней журчит маленький моторчик. Убого. Да что убого, просто смешно. Но Лизка в деревенской избе очень быстро состарится. Городской образ жизни пахнет синтетикой и хлоркой, зато здесь дольше живешь… Хорошо, что Лиза горожанка.

Леха не думал, что сможет есть. И когда Лизка поставила тарелку перед ним, что-то жидкое плеснулось в его животе. Но пар над тарелкой пах так соблазнительно… Ковырнул вилкой корочку.

— Ну кой черт понес ее из Германии на ночь глядя? Чтоб я еще раз согласился работать в праздники… Уж лучше водку пить. — Леха кивнул, принимая из Лизкиных рук стакан с пивом.

Спустя час они сидели в гостиной на диване. На экране телевизора неторопливо крутились клипы. Сытый мужик — совсем другой мужик. Пивная дымка в голове — средство получше розовых очков. Мир становится дружелюбным и теплым. Можно расслабиться, развалиться на диване и говорить о книжках и о том, что новые игрушки для компьютера «тормозят» даже на «Пентиум-166», вспоминать прошлые сплетни и думать о будущих. А за окном моросит дождь и темнеет, но сырость и холод пусть останутся там…

Леха вдруг увидел, куда она смотрит: поверх цветной обложки «Мира развлечений» на журнальном столике слева лежало серебряное кольцо. Просто колечко, вместо камешка — витой цветок, серебряная роза из пяти лепестков. Со своего тонкого пальца его сняла Аллочка — когда приходила неделю назад.

Леха погрустнел; и Лиза тоже. Потом она встала и вышла из комнаты. А Леха, скрипнув серой замшей обивки, пересел повыше; задумался: что для него Аллочка?

Года три назад Леха снимал под офис комнату в подвале на Арбате. А весь подвал занимал «Гуманитарный фонд» — организация с непонятным финансированием, занимавшаяся неизвестно чем. Но люди они были хорошие, и Леху соседство устраивало.

Однажды они с Васькой пошли на Калининский — позвонил приятель из министерства, надо было подойти, забрать документы. Идти десять минут — хоть воздухом подышать.

Осенний вечер. Кончился дождь. Температура — почти ноль. Сыро и никакого комфорта. Серые облака неохотно пропускали невнятное подобие света. Но после искусственного, подвального, они были рады и такому. Пересекли Арбат, поднялись по переулку к зданию-книжке, где в боковом незаметном подъезде их должны были встретить. Да, в общем-то, и не подъезд это, просто желтая лакированная дверь в белой стене, за ней шесть ступенек и узкий коридор. В конце его сидит вахтерша за письменным столом. У нее под ногами на каменном полу — электрический обогреватель.

Когда спустя час они снова вышли на улицу, все изменилось. На улице — минус десять. Леха и представить себе не мог, что температура может падать так быстро. Холодный ветер влетел в город и заморозил все, до чего смог дотронуться. На асфальт лег тонкий блеск льда. Целлофановой пленкой лед укутал все дорожные бугорки и трещины, не пропустив ни одной. Как стояли Васька с Лехой — так и заскользили к Арбату под уклон, махая руками, чтобы сохранить равновесие. Остановиться нельзя. За стены не схватишься — там тоже лед. Впереди вниз боком сползал мужик в «Волге», изредка сигналя, бессильный что-либо изменить. Леха скользил, скользил… И ничего с этим не поделаешь. Неспешное движение, все происходит плавно и само собой, и ты плывешь мягко и хочется, чтобы так было вечно.

К чему вся эта история? Ах, Аллочка, Аллочка! Так и я в тебе, милая, думал Леха, глядя на серебряное с чернью кольцо.

А Лизка стояла в ванной перед зеркалом. Поправила волосы.

Над тем местом, где она каждый день училась, в воздухе парит незримый лозунг. Логотип. Лиза его слева направо читала так: «Каждая хорошая стерва — уже наполовину ведьма». Появись он на самом деле на бронзовой табличке у входа — обиделась бы только половина молодых честолюбивых дам. Вторая половина — нет. Архаичные карты и выточенный на коленках магический кристалл им заменил мерцающий экран компьютера. Они пишут занятные программки и с их помощью могут заморочить даже самую чугунную, самую деревянную или просто пустую голову.

Глядя в свои зеленые глаза в отражении в зеркале, Лизка задумалась: а к какой половине относится она? И усмехнулась вдруг: вот уже и задумалась…

Про себя она знала не все, хоть и больше, чем, возможно, стоило. Но сейчас ее интересовал Леха. Лехино сознание религиозно: в нем есть образ светлого будущего — это его жизнь с Аллочкой, образ врага — это скандал с Инфекцией и, следовательно, словами ему ничего не объяснишь. Его нужно за руку отвести в другой мир. На планете миллиард мужиков живет без Аллочки — и хорошо живет. Она сделает Леху миллиард первым.

Удостоверившись, что в сумочке есть противозачаточные пилюли, Лизка по-кошачьи неслышно вышла из ванной. В комнате ее ждал кайфующий Леха, и оставалось надеяться, что у него хватит ума справиться с крошечными металлическими крючками на плечах и в надушенном паху. А не получится — ну что ж, она все сделает сама.

Лизка — ягодка волчья. Отрава того сорта, что французы разливают в хрустальные флаконы и пишут разборчиво «Poison». О чем она думала, идя по коридору? «Прощай, Аллочка. Умри с миром. Жаль, что тебе так не повезло…»

Впоследствии Лиза не смогла вспомнить, что именно повлекло ее на кухню: ведь делать ей там было абсолютно нечего.

В темном воздухе, на ладонь от пола, прозрачная, как сигаретный дым, висела она. Черно-белая Лиза. И глаза не зеленые — а оружейная вороненая сталь. Боевой механизм, владеющий колуном НЛП, якорями и ключами доступа ко всем известным болевым точкам. Средство порабощения двадцать первого века.

…Очнулась Лизка на улице. Принялась застегивать пальто. Поправила туфли. На одних носках — а ты попробуй бежать на таких каблучищах — понеслась по улице, вслед ветру, расчесывающему кусты.

Леха попил пива, потом закрыл за Лизкой дверь. Черт, ну до чего деликатная женщина, увидела кольцо и ушла, не прощаясь, Господи, неужели такие люди еще водятся на Москве?

Ах, Лиза! — Леха причмокнул: «Я люблю тебя, Лиза. Разве можно тебя не любить? Но я никогда не подойду к тебе близко. Никогда. Потому что я хочу жить. А жить с тобою нельзя, как нельзя это делать со Снегурочкой: Ярило обидится».

Ах, Лиза! Ей-Богу, жаль, что нам не по пути, Лиза. Так жаль, право. И дело вовсе не в ее сексуальной практике. Конечно, ее мальчики ее не красят. Но Лизка, с присущим ей тактом, умеет все обставить так, что не придерешься. И говоря честно, разве не более неприятно и тревожно было бы их полное отсутствие? Ведь тогда ее вполне можно было бы заподозрить в лесбиянстве или тайном членстве в какой-нибудь секте. Бывает и так. Так что и тут ничего плохого про нее сказать нельзя.

Дело в другом: редко в ком встречал Леха такую животную страсть к власти. Видя в вещах и событиях лишь свою сторону, Лизка с редким упорством и постоянством встревала в отношения между людьми. Был бы это секс — Леха сказал бы: «С упрямством похотливой сучки».

В сущности, Леха ничего не имел против похотливых сучек. Но в такой примитивной тяге манипулировать людьми есть что-то наивно-детское. Немного стыдное. Здесь что-то не так. Леха не знал пока — «как», он только мог догадываться «как». Чувствовал, что все по-другому.

И Леха попил пива еще, а потом лег спать, и ему снилась Аллочка, ему снилась Лизка, ему снилось лето, до которого оставалось уже меньше месяца.

Что с Лизой может быть дальше? Вполне вероятно, что ее перемелют мудрыми людьми устроенные жернова. Через год-другой она станет грамотно выученным специалистом, у нее появятся свои незаметные и маленькие радости, понятные лишь посвященным и совершенно непонятные непосвященным, и на жажду власти она будет смотреть свысока, как на невроз. Просто как на невроз. Она снимет, наконец, свои траурные одежды — униформу сестер-фанатичек. Патриархи ведомства, в которое она погружалась все глубже, такие жернова предусмотрели.

Так же допустимо, что некоторые люди, отдающие почти всегда при выборе предпочтение мужикам, купятся на ее отличные баллы и чисто русскую околовоенную родословную. Это много значит в некоторых делах на Москве. Кстати, там есть место и не таким стервам, если уж называть вещи своими именами.

Свои имена: местные спецы, полностью располагая некоторыми компактными и постоянными по населению барачными городками для лесорубов, ставили здесь свои романтичные и смелые эксперименты над мужскими коллективами. Оттого местные спецы не могут не быть впереди планеты всей в механике управления обществом. Они обнаружили крайне эффективные и весьма любопытные вещи и долгой практикой наработали элегантные, Боже, до чего же элегантные методики и решения! Но они, скорее всего, откусят себе язык, чем признаются в этом. Потому что нельзя вслух сказать, где они это нашли и какой ценой. Неэтично. Настолько неэтично, что выйдет международный скандал. Они только скрежещут зубами, видя вместо своих имен чужие, когда эти самые технологии приходят из-за бугра. Увы, какие бы ни были они продвинутые специалисты, их образ жизни не располагает давать свои имена…

Любопытство редко ходит под руку с приличием. Вернее, ходить-то они иногда ходят, но не далеко уйдут.

В этом случае Лизка пропадет с горизонта. Никто из старых знакомых не сможет ее найти. У нее получится насыщенная и интересная жизнь. Отчего нет? Вот только под старость она будет кричать по ночам и просыпаться в холодном поту.

Но вполне может быть, что и нет.

Капли дождя равномерно ложились на лобовое стекло. Добрый День протянул руку и включил зажигание. Качнул два раза педаль газа — иначе эта старушка не заведется. Так. Давай, давай, давай. Вот. Пошло. Все, сейчас в машине будет тепло.

Девица пришла — девица ушла. И хрен с ней. Самое время зайти к клиенту в гости. Да вот беда, сосед у него.

Именно сосед: за последние шесть часов, что Добрый День сидел под окном, через подъезд прошел только мальчик с болонкой. Но это было еще до дождя. А сейчас на кухне у клиента сидит спиной к окну сосед в белом. Халат, что ли, на нем? Может, пиджак такой?

Добрый День вполне мог нанести визит и сейчас. Ему не привыкать. Но нарушать инструкцию он не смел. Ее ведь неглупые люди придумали. Так что сиди солдат, жди.

В окопе под таким дождем — фигово. Мутнеет на душе и не согревает водка. А в теплой машине — отчего и не посидеть?

И он сидел. Но целый час сосед торчал на кухне в потемках, клиент выходил в другую комнату, то опять возвращался; черт их поймет, что у них там за дела.

Потом Добрый День не выдержал и снял наблюдение. Включил ближний свет и отправился домой спать.

22

Колдун поднял голову: прямо над головой в сторону солнца скользнул спутник-шпион. Сизое око телескопа и короткие обрубки трубок-антенн. Шесть последних витков не везло вакуумному бродяге. Одна серая муть в оптическом диапазоне. Но с утра в медвежьей шкуре, что накрыла всю среднюю полосу России, там, где топорщились седые складки дождя, открылся зеленый глаз.

Что видел спутник? Он видел, как на асфальт тротуаров и на траву бульваров низкое солнце лило благодать. Как стеклянный кот, воздух крыш, тянулся, зевал и искажал перспективу. И как, его дыханию в такт, дрожали над горизонтом купола церквей и сорок сороков телевизионных антенн. Политые в сумерках водой, солнечным огнем горели проспекты. Под тяжестью миллионов вольт провисали струны электропередач, по четыре в ряд, на длинных фарфоровых колках, контрабас или скрипка, поющие в унисон едва слышно басовое «до». Спутник не видел домов — только тени, не видел крыш — только блики. Город в кольце туманов и гроз.

Колдун разглядел больше. Навстречу ему горожане шли жмурясь: белый сумрак далекой, забытой зимы разменяли на белое солнце. Но не столько от света — они жмурились от солнечного кайфа. И Садовое кольцо лоснилось ухоженной шкурой.

Жил-был когда-то в этих местах дракон. Змий с крыльями. Зверь. Деньги любил. Молодых девок любил. Кто ж их не любит? Пошуметь, показать себя на Москве был не прочь. Но вот беда, не вписался, гад ползучий, в концепцию. Погорел.

Книги говорят, что смирил его монах Георгий молитвою. Народ говорит, что подкреплял он слово Божье длинным увесистым копьем. Так ли, иначе, гарцует теперь Георгий-Победоносец на белом коне на плакатах и иконах. А ящер рухнул на землю. Лежит теперь, с досады хвост грызет, рычит, скрежещет, сизый едкий дым пускает. Ночью тысячью глаз щупает занавески в задраенных окнах. Зовут его Садовое кольцо.

Не любят его соседи. Ценят, уважают, но не любят. А как его любить? Грязнуля он и первый панк на Москве. Дохнёт — черные разводы на стеклах и жирная гуталинная пыль на подоконнике. Лишь раз, в сказочно теплом октябре 93-го, стих. Да и то не надолго. Иначе как комендантским часом его не проймешь.

Те, кто своими чешуйками пишут ежедневный узор на его шкуре, Садовое кольцо не любят тоже. Для них он слишком тощ. Как заклинит светофоры — они и вовсе дуреют. Тут с ними связываться просто опасно, могут задавить.

Без Садового кольца Москве не жить. Все вокзалы и проспекты висят на его мощном хребте. Там, посередине, помечена белой краской дорожка для хозяев. Их мало, им больше не надо.

Колдун прошел по той стороне, где в переулки не пускают грузовики. Да там вообще пусто после семи и по выходным: офисы, офисы, офисы. В Центре жилых домов раз-два и обчелся. С этой территории собирается пятая часть российских налогов, двадцать процентов дохода страны. Дело не в том, что оскудел Самотлор или истощился Мирный. Просто деньги хозяевам они отдают здесь. Вот оттого и потрескивает в волосах Высокое Напряжение. Блестит в черном лаке машин, пахнет французской парфюмерией, делает лица людей усталыми и надменными.

Краем глаза Колдун увидел дом Ле Корбюзье. В тридцатых годах для Статкома построил его великий не то швейцарец, не то француз. Шестьдесят лет — а выглядит как прошлогодний. Куда моложе своих соседей.

Москва чуть вся не стала такой. При всем патриотизме, стоит заметить, что вряд ли бы она от этого проиграла. Ле Корбюзье, изобретатель «машин для жилья», в тридцатых годах уже строил на Москву планы. Он хотел снести весь центр и построить механизм для общения — город. Красивый, удобный, практичный, доступный всем. Но перед войной Сталин тратить на это деньги не пожелал. Диктатор хотел сначала завоевать планету.

От Ле Корбюзье на Земле осталось не так много объектов: столица Индии, монастырь доминиканцев в Южной Америке, часовни, несколько крупных жилых комплексов в Европе. Но это все было много позже. А одним из первых Ле Корбюзье признал Сталин. Говорят, что, кроме Статкома, Ле Корбюзье на Руси построил немало удобного загородного жилья в заповедных лесах. Но так ли это, иначе — точно неизвестно.

А для народа Ле Корбюзье придумал высоту потолков два двадцать. Но москвичи об этом не знают, и оттого его не клянут. Что, в общем-то, справедливо: он очень любил людей, и оттого его дома, несмотря на причуды планировки, людям очень удобны.

Его архитектура упорядочивает мысли, несет в мир гармонию, покой и совершенство. Поразительно точно силуэт, форму, профиль добрый мудрец настроил под человеческий взгляд. Оттого эти здания нельзя ни фотографировать, ни рисовать — ничего не видно, стеклянная оптика разрушает чудо. Они удивительно нефотогеничны.

Некоторые люди пускаются в кругосветку, чтобы осмотреть дома Ле Корбюзье. Говорят, того стоит. Но такое путешествие весьма дорого и тяжело. Здорово все-таки, что кое-что от Ле Корбюзье есть в Москве.

Рядом со Статкомом в московской географии авиационный клин. Он расходится от Главпочтамта к Садовому кольцу. Ампирный треугольник воздушных министерств, контор и ведомств. Заповедник тайных комитетов, что обитают в секретных офисах. Серым фасадом смотрит серьезный квартал на Новокировский проспект.

Здесь у стен из газона торчат спиленные фонари. Будто гигантский молот загнал уличных бетонных красавцев в траву по самые шляпы. Торчат из земли странные обрубки, и свет из них вдет не тротуарный, и не дорожный. Совсем не городской.

Это одного из обитателей роскошного второго этажа заела тоска. Дедушка свое отлетал, постарел, за штурвал его пустят только в музее. И так его замов измучила его злобная ностальгия, что однажды весной под окнами его кабинета прямо из газона взошли посадочные огоньки. К вечеру устанешь за столом сидеть, обернешься — и будто снова ждешь старта в кабине «Ту-16». Красота!

Офисы Колдуну надоели. Он захотел осмотреть другую сторону кольца. Он явил на Москве чудо: среди бела дня перешел Садовое кольцо поверху без перехода. Ночью, кстати говоря, это гораздо опаснее. Машин меньше, зато они едут куда быстрее.

Нормальному человеку такой подвиг не под силу. Он может это сделать только раз в жизни. Вернее, в ее конце. Дракон примет пожертвование, и любая милиция подтвердит, что он был прав.

По другую сторону кольца — дачные участки. Иначе, чем через Садовое кольцо, на них никак не попадешь. Пятьдесят процентов жизни хороших горожан, и девяносто процентов хорошей жизни вообще, проходит там.

Сталин, большой любитель парадоксов, часть Москвы вынес в лес. Направо от Перхушково, на узкой ухоженной дороге стоит покосившаяся автобусная остановка. Выцветшая желтая табличка с номером маршрута и черные буквы: «Госдача номер один». Здесь жил Сталин. Отсюда начинается подмосковная Москва. Чтоб было ему нескучно, чтоб было ему спокойно, вокруг Сталин поселил НКВДешников. Поэтому большая часть красивой земли под Москвой принадлежит им. Два дня в неделю на зеленой траве и чистом воздухе — без этого интенсивной столичной жизни не выдержать. Сталин был прагматик, он знал, что по-другому нельзя.

Треугольник Перхушково — Одинцово — Успенское первой описала Светлана Алилуева. Красивое место. Здесь легко жить. Но в силу симметрии на востоке Московской области есть его отражение-противовес: Кратово. Многие из обитателей Кратово про себя его называют «Подмосковный Израиль».

На Москве и раньше было много богатых людей. Но просто так потратить свои деньги на жилье при Брежневе было очень сложно. Вот и строились за городом. Если держались подобающей скромности, власти на это закрывали глаза. В Кратово тоже высокие заборы и тоже красивые дома. И девчонки там ничего. Но вот привкуса государственности — гарантированной безопасности и радужных перспектив — там нет.

Хороша природа средней полосы России в некоторых ее местах. Сам себе под нос мурлычешь: «Не слышны в саду даже шо-ро-хи…» Но, Боже мой, ох как дороги подмосковные вечера. Да эти дачи и не продают — слишком много наследников.

Вот оттого и думал, что «Судьба ГПУшника в России — одна из самых завидных», умный паренек Паша. После школы он поступил в хороший вуз. Все у него было нормально. Только драться он не умел. Девчонку вечером провожаешь — сердце колотится. Страшно. И пошел он в школу рукопашного боя при своем институте.

В конце двадцатого века образование достигло таких высот, что выучить можно кого угодно чему угодно. Был бы интерес. Паше искусство вышибания духа пошло впрок. Возмужал, стал увереннее, учился только на «отлично». Но за науку надо платить. И в составе оперотряда Паша патрулировал Москву.

В те годы в столице подняли голову хиппи. На каждом углу в Центре торчали патлатые мальчики и девочки в линялых джинсах. Бренчали на гитарах и вели пропаганду своего образа жизни.

На их свободную любовь хозяевам было плевать. Нашли чем удивить на Москве! Да мы тут кого хочешь поимеем. У нас тут с этим полная свобода. И что на треть хиппи были откровенно криминальной структурой — торговали травкой и джошем, как велят обряды их религии, властям было тоже плевать. Блатные же тянут шмаль, и никто им это не запрещает. Кайфовали-то заводилы волосатой братии в таких местах, куда простой милиции ходу нет. Так что вроде бы этого как бы и не было.

Но только КГБешники называли себя просто «фирмой». Только коммунисты называли себя просто «партией». И только хиппи назвали свою организацию «Система». Хороший хипп — «системный хипп». Очень авторитетный хипп — это «олдовый системный». Олдовость зависела от количества выходов на трассу — как у блатных от количества ходок. Московская Система. Питерская Система. Вообще Система.

Такая наглость хозяев расстроила. Тем более что к чисто еврейскому молодежному течению стали примыкать невинные и не ведающие чего творят русские парни — а это было видеть просто больно. Идеологическая диверсия гнилого Запада и Ближнего Востока; подрывная деятельность в чистом виде. И Паша с друзьями два раза в неделю ходил вычищать хиппей из Центра.

Вы думаете, приятно троим спортсменам бить одного пацифиста? Конечно же нет. Если б хоть кто-то из Пашиных знакомых узнал, чем он занимается, его перестали бы пускать в приличные дома и его девушка отказалась бы с ним спать. Поэтому об этой части своей жизни Паша молчал и молчит до сих пор, и не только в подписке тут дело.

В конце концов, Паша получил диплом сенсея и в опричники не пошел. Может, злости не хватило, может, органы вычислили, наконец, его дедушку еврея, а может, ему просто было из чего выбирать.

Так что нелегкий хлеб у опричников. Без дач им не выжить.

Энергичным сталинским временам пришла на смену куда более энергичная перестройка. Ускорение, интенсификация — не пустой звук. Заповедные поляны для государевых людей теперь обустраивают быстрее и лучше. Гигантский бульдозер сносит до глины плодородный слой вместе с болотцами, и кустами, и мелкими перелесками. Двухэтажный стальной нож играючи выковыривает пни и расшвыривает доисторические фундаменты. Местность разравнивает. А потом, день за днем, рокочущий бульдозер возводит искусственные холмики, невысокими гребнями разделяющие пространство на укромные сектора. Появляются уютные прудики — если не знать их биографии, кажется, будто здесь их вписал сам Господь Бог. Строители споро поднимают симпатичные домики, и ни одного похожего в поселке нет. Каждый занимает свое место. Потом коммуникации прикрывает учеными-биологами рассчитанный газон. Кое-где начинают послушно врастать в удобренный привозной чернозем пихты, голубые ели и лиственницы. И начинается сладкая жизнь.

Конечно, многие обитатели предпочли бы дома заказывать сами. Но они знают, что из этого выйдет — соседи почешут затылки и спросят друг друга: «Кой черт нам здесь строят новую школу?» Генеральный план на самом деле мало сковывает инициативу: двух похожих домов в поселке нет, всегда можно выбрать по вкусу; или не по вкусу, если уж его нет. Это не беда — был бы человек хороший. А уж изнутри жилище каждый благоустраивает сам. И тут для выделывания границ нет. Оригинальность — превыше всего. Большие деньги идут на то, чтобы обстановка была уникальной. Или хотя бы выглядела таковой.

Прекрасный пейзаж. Дома — будто грибы высыпали после дождя. А заборов нет. Образ жизни у обитателей такой, что заборов здесь не полагается. Только чистенькие дорожки, подсвеченные низкими фонариками. Черный модерновый узор на днище изумрудной чаши. Он поддерживает то, что не хватало поселениям прежних лет: простор. Открытое пространство. Свежий воздух бездонных небес.

Ах, поселки-невидимки на сказочных полянах! Вас не много, но вы есть. Охраняемые поселки бережет не только милиция, вас опекает изначальная мудрость пейзажного архитектора. Что видно с оживленной трассы? Ничего. В сторону отходит обычный асфальтовый проселок, через сто метров — плавный поворот за елки. Вот и все. Даже шлагбаум скрыт…

Свежий воздух, покой и поле за окном — что может быть лучше?

Тень с каждым шагом укорачивалась. Так всегда бывает, когда подходишь к солнцу. Колдун смотрел вперед. Там клубится Вечный огонь.

Ученые евреи смеются над нашим прахом в стене: «Кладбище устроили». По их мнению, стена может быть только Стеной Плача и туда следует засовывать записки умершим. А никак не пепел. Просто они крепостей строить не умеют. Мы тоже не умеем — Кремль проектировали итальянцы. Но в Азии в стену для надежности замуровывают лучшего бойца. Вот мы и модифицировали импортный агрегат на свой манер. Там такие люди лежат, что никому эту твердыню не одолеть.

А что хозяева ногами покойника попирают и что нехорошо напоказ в городе мумию держать — так это тоже чушь. Пусть враги завидуют — им стоять не на чем. А здесь есть основание. Краеугольный камень. Фокус силы.

А за углом горит газ. Наш солдат неизвестный. Это значит, что имя ему — Орда. Механизм вторжения, который не остановить. У христиан бога войны нет. И европейцы из европейцев, французы, придумали в начале века, что памятью павших солдат должно быть пламя. Из недр Матери-Земли вырванный газ светит тем, кто в ее толщу вернулся. Мягким черноземом, легким пеплом спаленных городов и деревень. Кто умер в сапогах, чья имперская виза на Европу была калибра семь шестьдесят две. Кто был нам родичем. Огненный бог жил в их душах — что клубится и стелется над окаменевшей звездой.

А между огнем и кремлевской стеною лежит гранитный люк. Когда-нибудь выйдет срок. Проснется скрытый под землей механизм. С шумом и грохотом метровой толщины плита поползет на свое место вперед. Всей своей многотонной тяжестью скроет огненное жерло стратегической шахты. Лязгнет затвор. Дрогнет земля. И начнется другая, совсем другая история…

Детишки на роликах, присевшие передохнуть поодаль, с интересом смотрели на Колдуна, пять минут не отводившего от пламени глаз. Потом решили, что ветеран недавно из похода, и, от греха подальше, разом укатили прочь.

А Колдун обернулся им вслед.

23

В семь утра в дверь Лехиной квартиры кто-то вставил ключ. Чуть повернул по часовой стрелке, потом назад. Закаленный язычок нащупал неразлучную подружку-бороздку. Лег животом на нее впритык. Воздух между ними вышел весь.

Второй замок, особо прочный и неприступный, заперт не был. И дверь на трех мощных петлях бесшумно раскрылась.

Войдя в квартиру, Анна Ивановна первым делом поставила на пол тяжелую сумку. Повесила в шкаф серый плащ. Провела пальцем по резной раме зеркала в коридоре. Сколько ни убирай пыль, все равно назавтра начинать все сначала.

Из укромного угла под ванной вытащила толстые черные резиновые рукавицы. Надела серый халат. И принялась драить всю сантехнику, начиная с унитаза.

Прислуга в Москве — особый вопрос. Для домработницы в приличных домах Сталин строил особую комнату между кухней и малым балконом. Несладко в колхозных полях, и розовощекие толстоикрые деревенские девчата за Москву держались. Хоть кухни для них были тесные и душные, но все нужное для работы есть, даже мусоропровод в стене. Хозяйка заходила сюда не каждый день.

В начале семидесятых новое поколение задало другой тон. Невысокие дома из желтого кирпича. Много этажей нельзя — охрана в лицах путаться начинает. Огромный холл, две ванны, тихая улица внизу. Хозяйки меньше нервничали, стали более образованными — у них было на это время, власти немного приспустили удила. Эти хозяйки чужого человека в доме терпеть долго не могли. Им хотелось уюта, а не проходного двора. Служанки теперь только приходили, а кухня стала очень большой: надо же было где-то размещать вывезенную с запада технику.

А сталинские линкоры понемногу сходили с баланса. Умерли те, ради кого их строили. Наследники не смогли противостоять втискивающимся в их тихие дворы блочным домам и даже целым маленьким фабрикам. Подъезд дурно запах, похорон здесь больше, чем свадеб. И прислуга давно разбежалась.

Поселившись отдельно, Леха за первые полгода сменил трех домработниц.

Первую Машу, что прислало Бюро, Леха просто боялся. Ей было восемнадцать. Лицо куколки. И взгляд антиквара: «Это мы толкнем за полцены. Это за треть. А вот то барахло и брать не будем».

Под Новый год Леха выпросил у маман стенные часы. Их деду до войны подарил нарком, но их никто никогда не заводил — бой очень громкий, ночью спать невозможно. Леха пообещал, что в память о деде они будут идти. Повесил их в угол гостиной. Но завести не успел: Леха обернулся и увидел совершенно безумный Машкин взгляд.

Леха перестал спать по ночам. Он вздрагивал от капнувшего на подоконник воробья. Через день решил понапрасну судьбу не испытывать и Машу рассчитал, а замки в двери сменил.

Вторая Маша, что прислало Бюро, закончила архитектурный институт. Убиралась она хуже Маши-первой. Леха готов был это терпеть. Но вот ненавидела она Леху от души, от чистого сердца, крепко и бесповоротно.

Она в своей жизни все правильно сделала. Поступила после школы в институт, тот же самый, что двадцать пять лет назад закончила ее мать. На последнем курсе с трудом забеременела от однокурсника и заставила его на себе жениться. У них так принято выходить замуж. Родила дочь и через месяц получила диплом.

Никак не могла понять: в чем ее обманули? Где обещанная нескучная работа в КБ, где малогабаритная, но все-таки своя, квартира, где отпуск на море, где законный престиж? Ее место там. Почему она здесь? Какого черта она моет полы этому буржую?

Вот в этом она ошибалась: Леха не был буржуем. Средний класс. Они называют себя Средний класс.

Люто ненавидела Леху Маша-вторая. Почувствовав однажды странный привкус в сваренном ею борще, Леха отложил ложку и призадумался. Стоит ли блестящий унитаз такого риска? Нет. Не стоит. Запил кусок хлеба стаканом налитой из-под крана воды и Машу-вторую рассчитал.

Третья Маша, что прислало Бюро, отличалась бездной в вечно блестящих глазах. Работать она не желала вообще. Когда Леха на это ей ненавязчиво намекнул, она присела на угловой диван в кухне и просто и доходчиво объяснила, какие именно специальные услуги по части секса и S&M она оказывает.

Минуты через две Леха справился с красными щеками. Машкину маркетинговую тактику он высоко оценил: продвижение товара хоть и не очень тонко, но просчитано. Чувствуется интеллект. Для дилетанта это круто. Поэтому Машу-третью Леха не просто выгнал, а порекомендовал соседу сверху. Что-то сильно мужик начал шуметь по ночам. Спать не давал. Да и вообще был занудой. Там Маша с мерцающими глазами задержалась на месяц.

К этому времени Лехины родители нашли ему Анну Ивановну. Всю жизнь отработала она в бухгалтерии маленького заводика. Была общественницей и профсоюзной активисткой. Поэтому спросить с нее за вывоз на дачный участок досок, в которые упаковывали продукцию, было некому. Новые времена развеяли заводик с вечно пьяными работягами в прах.

Брала она мало, работала много, убирала чисто. Они с Лехой были довольны друг другом.

Закончив с ванной, Анна Ивановна сняла перчатки. Присела в углу кухни, выпила стакан воды. От химии в горле все пересохло. И кровь к голове приливает. Но Анна Ивановна не могла находиться в покое.

Из холодильника на стол вытащила двенадцать пустых и не очень судков из нержавеющей стали. Наверху, там, где под скобку продевается съемная ручка, тонкая гравировка: «Кафе „Жасмин“». Сложила один на один в две сумки. Посмотрела на часы — 9:00. Татьяна уже открыла кафе. Сейчас отнесем судки, потом надо браться за пылесос. Как раз хозяин проснется.

Над ухом по холодильнику громко шлепнул тапочек. Анна Ивановна уронила сумки на пол. Осторожно обернулась направо: к гладкой поверхности прилип раздавленный таракан. А сзади, в коридоре, — никого не было.

Дышать стало нечем. Села на стул, полезла в нагрудный кармашек за валидолом. Совсем, старая, с катушек съехала. Что за блажь с утра мнится?

Кто-то снова хихикнул под потолком. Истеричная и вульгарная женщина. Шлепок. И на растянутый на коленях фартук упал раздавленный таракан.

Анна Ивановна не смогла встать со стула. Перекрестилась. Помирать ей было никак нельзя.

Тысяча долларов, отложенная ею с дедом на похороны, неделю назад была истрачена на рытье колодца на дачном участке. Душа противилась трогать эти деньги. Но без воды все посаженные в парнике огурцы загнутся. Сухое лето обещают.

На маленькую деревню хватает одного колодца. Но на каждом садовом участке в шесть соток роют свой. Потому что там живет особый народ, всю жизнь отработавший вместе, но не способный к кооперации напрочь. Они никому не верят и оттого все сами по себе.

На крошечном участке Анны Ивановны стоял теперь настоящий колодец, семь бетонных колец, и на три нижних всегда была вода. Через год в засунутые в швы тряпки заплывет глина и бетон срастется в монолит. Чистая, светлая вода. Если б не эта нужда, разве стала бы Анна Ивановна работать в свой возраст?

Тем не менее сейчас ей помирать было нельзя. Да и с катушек съезжать тоже. Хороший Леха хозяин, платит очень аккуратно, всегда вовремя — не то что на заводе в последнее время. Но с нечистой силой (Анна Ивановна ничего в ней не понимала, но знала, что хихикающая сила хорошей быть не может) связываться нельзя.

Написала записку и выскочила из квартиры, оставив ключи изнутри в замке. Прикрыла дверь. Щелкнул замок. Попробовала потянуть дверь на себя. Не идет. Значит, закрылось.

Пусто на улице. По асфальту ручьем течет грязная вода. Только что прошла поливальная машина. Там, где «Кзирэкс» выгораживает красными полосатыми стойками место для парковки машины директора, Анна Ивановна свернула в арку. Подошла к гладкой зеленой двери без вывески. Нажала черную круглую кнопочку звонка.

— Это я, Татьян Иванна! — Услышав движенье за дверью, громко сказала она.

— Здравствуй, здравствуй, — нараспев откликнулась ее ровесница из открывшейся щели и впустила Анну Ивановну внутрь. Квадратный холл, обтянутый зеленым крепом. Прямо вперед — зал кафе, направо — бар. Левая белая дверь — кухня. Туда и пошли они вдвоем, и там на чистый пластмассовый стол в углу и выставила Анна Ивановна посуду; подождала, пока хозяйка откроет книгу и отметит галочкой в специальной графе возврат.

Хорошо работать в таком кафе. Заходят пообедать фирмачи из соседнего офиса, местные приходят семьями. Много кто заказывает обеды на дом. Вот Леха — начитался книг про здоровую пищу и жрет на ночь глядя рыбу. Морда круглая, а стати и солидности — никакой. Может, молодой еще?

И налегке Анна Ивановна понеслась к вокзалу. Через полчаса пустая электричка увезла ее из Москвы. На садовый участок, где на веранде в пакетах из-под молока ждала помидорная рассада. Где вился теплый сквозняк между чисто вымытых стекол. И где никогда не поселится нечисть.

24

В двенадцать дня Леха стоял на кухне и держал в руках записку. Он хорошо выспался и оттого его несокрушимое благорасположение духа сегодня было особенно прочно, и его не омрачил ни валявшийся поверх клочка бумаги раздавленный таракан, ни сам текст записки, смутный и непонятный.

Некоторые люди из своей жизни каждые сутки вычеркивают восемь часов — для сна. А Леха прибавлял к шестнадцати часам бодрствования еще восемь — для волшебных и таинственных путешествий. В странный мир, где мы реальнее, чем можем позволить себе в жизни, где бывает страшно, где бывает так сладко, где бывает так интересно.

Желудок дал знать, что со вчерашнего Лизкинова омлета там больше ничего не было. И что давно пора обедать, не то что завтракать в первый или даже во второй раз.

Рассмотрим диспозицию. Три пенопластовых стакана сухой лапши. Две с грибами, одна с креветками. Натощак такую химию есть вредно. В холодильнике на средней полке много разных баночек с кетчупами и закусками. Но это для баловства, этим сыт не будешь.

В морозильнике — кусок мяса. Леха снял полиэтилен, понюхал. Нюхай не нюхай — пока мерзлое, все равно ничего не поймешь. Положил в печку оттаивать.

Конечно, можно покушать в городе. И кафе на углу скоро откроется. Но, кстати, это точно не известно — на праздники они могли и закрыться. Так ли, иначе, но голодным Леха из дома уходить не любил: на Москве это глупо.

Открыл дверцу, потрогал мясо. Мороженое, но уже можно резать.

Если бог посылает вам только мороженое мясо — режьте его, пока не отошло совсем. Получатся ровные ломти и это намного удобнее, чем возиться с мягким скользким куском. Хотя, конечно, мясо должно быть парным, или, в крайнем случае, охлажденным.

С мясом приятно иметь дело — красный малахит. Хрустит под ножом. Однако жестковато. Просто так его не зажуешь. Леха снова полез в холодильник.

Мышечные волокна тоньше волоса. Их связывает в пучки белок фибрин. Получается мясо. Немного кислоты — фибрин разрушается, мясо легче жевать. Поэтому горцы маринуют в уксусе старого барана целую ночь. Иначе не съешь.

Леха нашел в морозильнике пакетик с прошлогодней красной смородиной. Кислятина хуже лимона. Высыпал горсть красных шариков поверх ломтей мяса. Поставил в печь.

Повар всегда мужик. У женщин мозги другие; посудомойка, кухарка, это им доступно. Это для них. Если, конечно, у них не мужской склад ума. Да, в общем-то, не только в мозгах дело. Просто тяжелый это очень труд, тяжелый физически. Оттого и занимаются им крепкие мужики.

Леха серьезно относился к еде. Интересно, что будет с ним через десять лет? Станет ли он ставить еду выше секса? Всерьез задумался Леха. Ухмыльнулся: в сущности, и то и другое он ценил не так уж высоко.

Открыл печь. Ягоды полопались, но не потускнели. Поверх дымящегося мяса положил горбушку хлеба из холодильника. Закрыл дверцу снова.

И банка пива. Завтрак как завтрак.

25

Не майская погода. Слишком тепло, думал Леха, проезжая поверху котловину станции метро «Кунцево». Положил на опущенное стекло локоть левой руки. До чего непривычно ехать без включенной печки. И этот ветер — так касалась его только Аллочка. Доверчиво и нежно.

Что за черт! — выругался Леха. Он собирался встать в девять, когда Анна Ивановна включит пылесос, покушать и сесть за компьютер. За неделю там накопилось почти сто килобайт писем и из них половина не по-русски. Отчет надо написать. И про фрау Шелике надо что-нибудь написать. А отчего-то Леха ехал из Москвы, пути ему оставалось пятнадцать минут, и он знал, что он будет сегодня пить водку.

Ветер пах летом. Солнцем и бездельем. Пыль на обочине спеклась от недавних дождей, и редкие камушки казались приклеенными к ней намертво. Между Москвой и Одинцово — перелесок, и Леха увидел, как позеленели березки. Нет еще тяжелой многослойной листвы, только легкая дымка, зеленый туман, что садится из прозрачного воздуха и солнечного тепла на голые прутья, пахнущие сыростью и мокрой землей.

26

Поселок Дзержинский НКВД заложило в 37-м году. Зеки в черных бушлатах прорубили просеки в сосновом лесу, сложили кирпичные фундаменты и подняли срубы и обшили их вагонкой. Евростандарт того времени. Крестьяне, например, тогда туалетов вообще не строили, ходили по нужде на скотный двор.

Домиком на северо-восточной границе поселка майор Чувилев был жалован за Честную службу. Хотя, конечно, если вдуматься, не такая уж она была и честная — русская служба имеет свою специфику. Может, лучше сказать, за Верную службу? То же не так. Слишком майор был умен. Нет. Не за верную службу получил опричник надел земли под Москвой. Ну, уж тогда за то, что не попадался. Так ведь попадался. И не один раз. Но умел выкручиваться.

Умел выкручиваться майор, и когда дочка, дура синеглазая, влипла в историю с наркотиками, майор Чувилев думал не долго, но думал крепко. И чтобы запрошенную взятку дать и тем задушить нешуточный скандал на корню, решил дачу продать. Скандал серьезный и деньги серьезные.

А Лехин дед как раз запланировал через пятнадцать лет иметь пару внуков и подбирал для них дачу. Чтоб соседи были приличные, чтоб место было красивое. Приехал, посмотрел и согласился. На плетеном столе на веранде пересчитали деньги. Двадцать три тысячи.

Майор был в печали — дочка под монастырь подводит, а ведь засранке нет еще и двадцати. Нехорошо в компании нюхать кокаин, но еще хуже на этом попасться. Так глупо на этом попасться, Бог мой! Не в отца дочь, не в отца… Пожелтел майор от горя и выпитой в ночных одиноких раздумьях водки.

И Лехин дед был в печали — денег было жалко. Сам-то он мог пожить и на государственной даче.

Гениальный Сталин порой дарил старикам долгую жизнь: давал дачи с условием, что после смерти постояльца или пережившей его супруги наследники ему вернут недвижимость. Для этих дедов девяностолетний рубеж — норма. Внуки с них глаз не сводят. Внуки их с ложечки кормят. Дачу-то жалко отдавать…

Но майор и Лехин дед оба тратили свою жизнь только на то, что останется после них. Ничего кроме. Поэтому, помолчав, покурив, документ подписали и пожали руки. Выпили «Столичной» по граммульке. Вот так делали дела мужики на Москве в мае 1962 года.

27

Дом простоял без ремонта больше пятидесяти лет. Красили его из зеленого в зеленый цвет, провели воду и магистральный газ, а так, как стоял, так и стоит. И отстоял бы еще Бог знает сколько лет, если бы не сосед Шура.

Много лет назад сосед Шура был одним из крупнейших коллекционеров битловских пластинок на Москве. После школы бросал дома портфель и шел к магазину «Мелодия» на Ленинский проспект, меняться дисками. Он их называл «пласты». Приятный звук у виниловой пластинки, глубокий, волнующий, особенно если привозные колонки подключить через ламповый усилитель. Сейчас только самые дорогие усилители остались ламповыми, а тогда такими были почти все. Нельзя сказать, что этот звук настолько уж лучше. Он был просто другим. Потом школа кончилась, и родители запихнули Шуру в танковое училище в Киеве. Стал он военным. И дослужился до военного советника при каком-то диктаторе в банановой республике.

Новые времена отправили его в отставку. Но сплоченная офицерская банда с африканским прошлым оказалась на высоте: тряхнули стариной, пустили шапку по кругу и послали гонца по тропе славного боевого прошлого. Он и пригнал первый контейнер с бананами в Москву.

Слово русского офицера на экваторе весит много. Деньги за товар они возвращали потом. А в столице их бывший полковой врач хранил скоропортящийся продукт в одном из городских моргов. Рук, ног поотрезал за свою жизнь — не счесть. Очень авторитетный был доктор, администрация не могла не пойти ему на встречу.

Детишки на Москве стали кушать дешевые бананы, а Шура пошел в гору. И первым делом заложил на своем дачном участке терем.

Мужик собирался жить с душой: гараж на две машины, сауна, мастерская, погреб. Котлован вырыл — слона хоронить. И эта яма нарушила гидрологию почвы. Грунтовые воды под всеми соседями изменили уровень. Терраса, на которой Леха спал, поднялась на пять сантиметров. Окна заклинило, дверь перестала закрываться. Проклиная всех вояк на свете, Леха собирался устроить разборку.

Но, подняв фундамент, сосед скрылся. Промашка вышла в бизнесе. Хотели перейти на серьезную базу, арендовать холодильник. Но получилось недопонимание: хозяин холодильника задним числом попросился в долю. А груз уже в пути, ему прохлада нужна, а про бананы из морга на Москве слух пошел, да и покойникам тоже нужно место. Цейтнот. Погорячился Шура. Сильно погорячился. Оттого из Африки носа не высовывает.

А друзья приехали, фундамент толем закрыли. Вышел Леха с утра на Новый год на крыльцо и обомлел: ну и ДОТ сосед отгрохал. По пояс из снега торчит плоская крыша, узкие высокие бойницы, на полметра в бетон утоплена стальная дверь и дымок из тонкой трубы поднимается. ДОТ и есть ДОТ.

Солнце к вечеру скрылось за соснами. Тень от дома росла и росла. На верхней ступеньке крыльца сидел Леха и смотрел на редкие и пушистые облака.

Двумя ступеньками ниже, привалясь спиной к точеным столбикам перил, сидел и курил Макс. Максим был моложе Лехи на три года, тощ и белобрыс, в своей семье считался подающим надежды лингвистом, но ничем путным пока не занимался, потому что до женщин был очень злой. Он жил по соседству от Лехи, на этой же линии, через два дома.

Спроси Леху, о чем он думал сейчас — Леха бы сказал, что решает, нанять ему хохлов переложить фундаментные столбики под верандой, или хрен с ним, вдруг они осенью сами встанут на место. Леха бы умолчал, что он размышляет, не пойти ли ему через железную дорогу на ту сторону поселка, не дачную, где, по слухам, у Катерины сегодня «весь свинарник» собирается «как жахнуть». На самом деле Леха бы соврал. Он ни о чем таком не думал. Он не думал ни о чем вообще. Он смотрел, как в последних на сегодня лучах в светло-голубом небе купается алмазное зернышко самолета, он чувствовал, как воздух пахнет сырой землей и готовыми лопнуть почками, и пребывал в сладком забытьи, что иногда дарит нам текущая вода, живой огонь, небо и Бог.

— Лех. — Макс стряхнул пепел на крыжовник. — Мне Голос с неба был.

— Да? — Леха почесал коленку через выцветшие джинсы.

— Помнишь, месяц назад у тебя на веранде ночью сидели? — Макс затянулся, потом кивнул головой назад, где в открытой двери сквозняк полоскал занавеску. — Выхожу я с утра, а мне с неба: «Здравствуй, Максим. Как поживаешь?» Я говорю, нормально поживаю. И спать пошел.

Леха вспомнил, как это было: неподвижный ледяной воздух бодрит после табачного дыма. На веранде запотели стекла. Иней на земле. А солнце еще за горизонтом, но уже играют его лучи в сосновых верхушках. После той ночной пьянки народ отчего-то разбредался поодиночке.

Леха снова почесал коленку:

— Тетя Люка потом мне говорит: «Что это Максим такой суровый? С утра встаю, окно открываю, смотрю, он от тебя уходит. Я ему — здравствуй, Максим. А он чего-то под нос буркнул, даже не оглянулся, не поздоровался».

— Да? Тетя Злюка, говоришь?

— Ага. Я вот думаю, не выпить ли нам сегодня?

— В легкую?

— Конечно. У тебя «Ява» на ходу?

— С утра заводил.

— Давай в Одинцово за водкой сгоняем?

— Давай.

Их неспешный шаг, которым они пересекли сначала участок, а потом улицу, учащался сам собой. По гулкому, как пустая бочка, мостику спустились к калитке почти бегом. И скоро вдвоем выкатывали из сарая старенький мотоцикл.

Леха на ощупь повернул краник под бензобаком, закинул ногу, дернул стартер. Со второго раза движок завелся. Погазовал, погазовал.

Через орешник по тропке — в лес. Из утоптанной в асфальт земли торчат корни, не разгонишься — с дороги выбросят. Потом пять минут вдоль высокого зеленого забора дачи генерала Паулюса. Немца давно нет, и был-то он ведь не генералом, а маршалом — но название прижилось. Потом через ручей. Снова километр по лесу. И по бетонке, что ведет вдоль увитой колючкой стены военного завода. А там уже Одинцово.

Есть еще путь — по Можайскому шоссе. Там часто несутся на бешеной скорости черные машины со спецсигналами, на хорошем мотоцикле можно идти с ними наперегонки.

И конечно, до Одинцово можно доехать на электричке. Десять минут. Но Леха так никогда не делал.

А результат всегда один. Плешка. Там жизнь не спит круглые сутки, всегда найдется что выпить и чем закусить. А если не хватит водки, то шустрые продавцы в своих тихих гаражах разольют по вымытым прозрачным бутылкам еще. И народ водку выпьет, и следов не останется, и дым в голове развеется на следующее утро — последняя улика.

Леха включил скорость, чуть отпустил сцепление. Поджал тормоз. Держит. И вдруг заглушил движок.

— Знаешь, — сказал он чуть виновато, — мне трезвому страшно. Поехали на машине, а?

На обратном пути старенький Максов белый «жигуль» летел, как ракета. Очень уж ребятам не терпелось. Они так и не доехали до дома. Остановились на обочине за шлагбаумом у переезда, уже почти въехав в поселок. Разложили на помятом капоте припасы и принялись выпивать и закусывать.

Душный ветер принес им сумрак. Густая летняя синь осела по краю небес. Редкие прогуливающиеся перед сном дачники здоровались; кое-кто из молодежи присоединялся. Но не надолго: у всех на этот вечер были какие-то планы.

Леха стоял у левого колеса, Макс у правого. Об радиатор облокотилась миниатюрная девушка Светка. Они сдвинули стаканы, где на три пальца был налит коньяк. Опрокинули, скривились.

— Я говорил, не надо покупать коньяк в Одинцово, — переведя дух, едва слышно сказал Леха.

— Не все ж вам водку жрать, — мягким голоском ответила Светка. Она развернула шоколадку и поломала плитку на много мелких кусков. Отправила самый большой в рот.

— Да. Но за водкой поедем потом, — резюмировал Макс. Особенно тепло посмотрел на Светку. Она была ровесница Лехи. Много лет назад именно эта лошадка в первый раз отвезла его в рай. Что и позже неоднократно проделывала самым исправным образом. Но последние времена все больше разводят их в разные стороны. Порознь. С возрастом мы все становимся порознь. А жаль. В молодой поросли, что наводнила округу, душевности мало. На секс они смотрят, как на полезный для души и тела спорт. Их шепот «Я люблю тебя» на сбившемся дыхании чаще всего значит «Мне нравится с тобою трахаться». Ничего больше. Ничего сверх. «Вот мы, в наше время…» — думал Макс, глядя вдоль дороги. А было ему двадцать пять лет.

Леха кашлянул и разлил коричневую жидкость снова.

— За перспективы, — сказал Макс, счищая шкурку с кусочка колбаски.

— За радужные перспективы! — добавил Леха, поднимая стакан.

Светка коротким движением перебросила коньяк в себя. Брр, не иначе, как в Одинцово ракетное топливо разливать начали… Отчего-то обернулась назад. Дорога подымалась в гору. Желтые круги домашнего света клали на нее фонари, один за другим. Слева в темноте полулиства слилась в темную стену. Справа сосны, между ними дома, поодаль друг от друга. Кое-где в окнах горит свет. Своим чуть раскосым глазом Светка разглядела тонкую фигурку метрах в тридцати:

— Ребят, я вас сейчас с такой девчонкой познакомлю! Маш, привет! Давай сюда… Маш, это же я!

Девушка медленно шла в их сторону.

— Маш, познакомься, это вот Леха, это Максим…

Макс церемонно кивнул — рот у него был набит колбасой. Не открывая дверь, он просунул руку через опущенное стекло и залез в бардачок. Достал серый алюминиевый стаканчик.

Обычно, отправляясь в лес, они прихватывали посуду из дому. Но отчего-то она все время билась. Тогда дед Максима выдал ему походный комплект из алюминия. Но и он продержался не долго: несмотря на все ухищрения, стаканчики терялись один за одним. Сегодня с утра Макс пошел в лес, первый раз в этом году. И надо же, увидел под кустом свой стакан. Старый соратник за зиму ничуть не потемнел. Помыть его Макс помыл, ну а дальше, что ж, водка простерилизует.

— Да я не пью…

— И мы не пьем, — коротко хохотнув, сказал Максим. — Тут и пить-то нечего!

Леха разлил. Поднял стаканчик:

— Ну, Маша, за знакомство.

— Я не Маша. Я Оля.

— Тоже неплохо, — ответил Макс. Поднял стаканчик на уровень глаз (чокаться здесь было не принято):

— Очень приятно, что мы познакомились с тобой, Маша. Ой, черт, Оля. Ну, все равно, очень приятно.

И выпил. Выпил и пристально посмотрел на девчонку. Не видал он такой красавицы в поселке. Она из новой генерации, ей только минуло восемнадцать лет; до этого вечера они были для нее слишком взрослыми, а она для них слишком маленькой. А вот теперь — уже нет.

Светка поглубже закуталась в стеганую куртку, заштопанную на плече:

— Пора мне.

Макс смотрел туда, откуда пришла Оля — в гору. Темное небо уже совсем, а над дорогой вверху — голубая полоска. Там запад. Повернулся к Светке:

— Сейчас мы тебя подвезем.

— Садись назад, — сказал Леха Максиму, открывая водительскую дверь.

— Да я трезвый.

— Садись, садись…

Наверное, по этим просекам Леха вполне мог ездить вслепую. Но не настолько еще он был пьян — потому глаза открыл. Вовремя. Кто-то ехал с горы, немного вихляя, а здесь, чтобы разъехаться, надо одним колесом спуститься на обочину.

Конечно, можно сказать, что к тридцати годам они все тут алкоголики. Но это не совсем так. Просто кто-то в семье, кто много работал, кто неплохо пожил, но никогда не расслаблялся и расслабиться уже не сможет никогда, сквозь пальцы смотрит на забавы не совсем молодой уже молодежи и может быть, может, свою жизнь в чем-то пытается прожить через них. Что остается под старость? Потакать наследникам и надеяться, что недогулянное, недопитое и недотраханное будет кем-то все-таки завершено. Удовольствие для этих дедов — это несколько очень простых и понятных вещей. Других они знать не желают.

Светкин дед бросил пить водку и бегать за женщинами только пару лет назад — а мужику стукнуло уже семьдесят. Не только свое взял сполна, а и много чужого, должно быть, не упустил. Родня считает, что в движение этого старого гэпэушника приводил нечистый дух. Страшная энергетика. Светка его уважает — есть за что. Мужик всю жизнь был крут. А сказать проще, лют. Но времена изменились. Лаконичная мудрость предков становится недостаточной для жизни. Может быть, потомки об этом догадались и оттого и пьют?

Да, потомки любят выпить. И, положа руку на сердце, изредка они признают, что у них с этим есть проблема. Но выручает сосновый воздух, сухой и чистый; летом лица людей, только что приехавших из города, кажутся распаренными, потными, как из бани. А за городом воздух бодрит. Он снимает похмелье, он лечит с утра больную голову. Так что этой проблемы как бы и нет.

В конце тупика Леха остановился. Поднял ручник. Они вылезли вместе со Светкой. Она кивнула на прощанье, медленно открыла незапертую массивную железную калитку. По дорожке из желтого кирпича негромко проскрипели ее низкие резиновые сапожки. Она обошла вокруг ухоженной клумбы. Только что с нее сняли толевый шалашик, укрывавший ее от зимних морозов. Отличные розы. Светкина тетка сама возилась с ними. Роза — нежная культура. Каждый день надо подстригать, подкармливать, смывать мылом тлю. Тетка в том году умерла; и в память о ней розы теперь медленно вянут на корню.

В фасаде темного двухэтажного кирпичного дома открылась дверь. Желтый треугольник света лег на крыльцо. Светка вошла внутрь. За окном качнулся силуэт: Светкин муж встретил пьяную жену и, негромко журча, начал ей за это выговаривать. Все в порядке. Теперь можно ехать.

Преувеличенно аккуратно, как всегда, когда он садился за руль нетрезвый, Леха развернулся и на второй скорости поехал к развилке.

Темные аллеи под высокими соснами. Сосны, сосны вокруг. В сумрачном небе плывут их кроны-облака. Плоские, будто сложенные ладошки. А из земли им навстречу растут черные елки — непроглядные сугробы темного света, что успела уже намести ночь.

К западу елей становится больше. Длинные лапы свешиваются из-за забора, шуршат по крыше машины. Черное, зеленое, белое — цвета здешней зимы. Летом снега нет, гамма беднее. Но привычный глаз насчитает бездну оттенков темно-зеленого, скупость цветов поощряет воображение. Была бы привычка смотреть.

Колея оторвалась от забора. Неуверенно кружа между кустами, нырнув и разбрызгав по сторонам неглубокую лужу, Леха выкатился на середину поляны, остановился. Несколько елок по краю, округлый забор впереди под фонарем и гигантский дуб — втроем не обхватишь — в двух метрах.

Обернулся назад:

— Вылезем, покурим?

Макс неохотно оторвался от девчонки. Вылез за Лехой следом. Постояв на вытоптанном пятачке, они сели на поваленное дерево.

— Знаешь, Оль, — начал Леха, — иногда, под утро, мы ходим в Перхушково за пивом. Мы здесь всегда делаем привал. Хорошее место, да? Кстати, как насчет пива?

Ольга отрицательно помотала головой. Что-то нервное увидел в ней Леха. Но мало ли причин может быть у человека, чтобы он не мог расслабиться? Пожалуй, слишком долго он ее разглядывал; поднял голову вверх.

Сквозь пустую крону дуба видно небо и первые звезды. Ночь без облаков — холодная ночь. Но покуда тепло. А под ногой шуршат высохшие прошлогодние разрезные листья.

— Говорят, здесь сходится сто тропинок. — Леха кивнул в темноту. — Ты как насчет того, чтобы немного покататься?

Ольга поругалась вечером с родителями, и, когда Леха с Максом ее встретили, она шла ночевать на дачу к подружке. Обычный конфликт: родители видели кругом массу соблазнов и хотели держать дочь на коротком поводке. Ее это не устраивало. Хотя и девушкой легкого поведения, как шепнула Светка на ухо Максу, она не была. Потому, вздохнув, она сказала: «Поехали».

За водонапорной башней Леха повернул налево. Минут десять крался по грунтовке. Два или три человека попались навстречу. Поселок кончился, перелесок.

Леха выехал на шоссе. Мало машин. Слева поле, справа лес. Прямая дорога. Долго-долго поднимался на холм. На самой вершине съехал на обочину и выключил двигатель. Вылез наружу. Немного погодя за ним следом вылезла Оля.

Далеко впереди над оранжевым заревом плыла по небу тень. Черное облако, широкое снизу и заостренное вверху. Если долго не отводить глаз, на кончиках торчащих вверх растопыренных пальцев появятся красные огоньки; и, немного позже, желтые блестки рассыплются по всей поверхности.

— Это Университет. — Леха обернулся назад: Ольга стояла рядом с Максом, положив правую руку ладонью на его плечо. — Тебе повезло с погодой: его отсюда редко видно.

Они выкурили еще по сигаретке, потом Леха повез их обратно в поселок. Шоссе меж высокими соснами, невысокие пологие холмы, слабый запах бензина — долгий майский вечер в дороге по Подмосковью. Что может быть лучше?

На этот раз Леха объехал поселок слева, по грунтовой дороге, что идет сразу за его высокой стеной. Она отделяет поселок от перелеска, за которым снова дома. Лесов здесь нет. Так, перелески да лесополосы. Дома, дома, дома.

У ворот с красной звездой взял правее. Уже съехав на траву, сообразил, что на такой машине здесь можно и сесть. Но поворачивать обратно не хотелось и, стараясь держать ровно скорость и не крутить сильно руль, Леха попал в лес. Удачно разминулся с пнем, обогнул слева сломанную ветром ольху. Два поворота — и вот она, Груша. Погасил фары. И увидел, как луна отразилась в стоячей воде.

«Груша» — это лесной пруд, темная вода под склоненными ивами. Дорог к нему нет. Леха добрался по древней тракторной колее. Возможно, будь он трезвее, или не будь сейчас май, он бы предпочел оставить машину на опушке и идти пешком. Господи, сколько раз они ходили на Грушу…

На другом берегу затрещал лес. Потом Леха услышал хохот и неприличную ругань. На берег вывалились несколько человек. Один из них, под предостерегающие увещевания остальных, принялся раздеваться.

«Весь свинарник». Конечно, не весь. Эта часть компании просто решила освежиться. Они уже достаточно это сделали за долгую прогулку по лесу и вполне могли возвращаться пить дальше. Купаться, собственно говоря, никто из них и не собирался: вода как лед.

Пьяный стриптиз длился недолго; мужик попробовал воду ногой, выругался и выскочил на берег. Постоял, потом с разбега забежал по колено, развернулся и снова выпрыгнул на берег. Взял сигарету из чьих-то рук, прикурил, стоя спиной к воде. Поднялся на мыс — кусок берега, подмытый водой. Глина заскользила под мокрой ногой, и, успев зычно ругнуться, он боком рухнул в воду и скрылся под ней.

Поднятые брызги уже упали в воду, и волна уже плеснула лунным белым маслом и пришла, и отразилась под Лехиной ногой, а пловец все не показывался.

Леха подумал и начал снимать куртку. На той стороне Груши народ притих.

Посредине пруда плеснулась и рябью подернулась вода. Быстрая тень мелькнула под ней. Лунные блики разбежались по сторонам, и из-под воды взметнулась крупная голова с длинными, прилипшими к плечам волосами. Мужик нащупал ногами дно — теперь он поднялся выше.

Леха узнал его: заезжий гость, бывший одноклассник одного из здешних старожилов. Поминая его, обычно после паузы добавляют: «Тот самый». Да, Свинарник сегодня будет в ударе. Дикие крики до утра будут тревожить весь поселок в самых неожиданных его местах.

На самом деле они совершенно безобидны. Они так быстро и так сильно напиваются, что ни о какой агрессии или о сексуальной активности и говорить не приходится — слишком они для таких дел пьяные. Интересный нюанс: травка и промокашки с кислотой для них не существуют. Они и водкой достигают поистине наркотических высот и просветлений.

Отчего Леха не пошел к ним? Он и сам не знал. Но неудержимо повлекло его в машину, и скоро он осторожно выруливал, стараясь не провалиться колесом в тракторную колею. А на заднем сиденье притихли его пассажиры.

До утра их катал по округе Леха. Сказка леса, в котором все готово цвести и распускаться, способна свести с ума и заставить забыть самого себя, кто ты. Но Ольга была холодна. Ее раздражала беззаботность, с которой Макс хватал ее за грудь.

И на рассвете она с облегчением выскочила из машины перед своим участком. С завалинки поднялись три мужика в возрасте, еще крепких на вид.

К подружке-то Ольга так и не дошла. К утру беглянку разыскивало полпоселка. Поддержать отца пришли соседи.

Следом за Ольгой из машины вылез Макс:

— Здравствуйте. Меня зовут Макс. — И нагло и самоуверенно улыбнулся. Леха запихнул его обратно, пока осатаневшие родичи не успели набить ему морду, и повез домой.

Через пять минут, позевывая, они пожали друг другу руки и разошлись по домам спать.

Сладкая ночь кончилась; рассвет, свет, звезд уже нет. Наверное, стоило бы выспаться здесь, воздух так вкусно пахнет. Но не до сна. Не до сна этой ночью. Как Макс на нее смотрел… Господи, как он ей улыбался… Отчего одиночество на холодной веранде струится по крашеным доскам? И льнет к ногам? Как плохо, когда никто не сопит едва слышно на соседней подушке. И как жаль, что не услышишь «С добрым утром», едва только проснешься… Леха попил чайку, переоделся и завел свою машину.

Максу Ольга понравилась. Он в июне десять раз пытался ее отловить, но она холодно его отшивала. Он связан был в ее памяти с ночным побегом из дома. Это плохая связь. Но на одиннадцатый раз Максим смог ее уговорить; и как мягка душистая трава под кустом, он дал ей попробовать. К концу лета она забеременела, и Максим на ней женился и был счастлив. И никогда больше не волочился за окрестными барышнями, и думать не думал, что под юбкой у них кое-что есть.

Леха знал, что так будет. Он притормозил у дома Катерины. Она стояла посреди участка со шлангом в руке. Шшых, шшых — плескалась вода на заблеванные дорожки. Леха помахал ей рукой; она не заметила. Рассудив, что в таком состоянии она неважный собеседник, Леха отпустил тормоз и двинулся дальше.

Леха проехал пол-Москвы, и ни один гаишник его не остановил. Да он уже и не был пьян. Уже совсем светло было, когда он подобрался к своему дому. На стоянке, на темном от моросящего теплого дождя асфальте, увидел сухое пятно. Туда и поставил свою машину.

Кого это понесло из дому в такую рань? Не те у Лехи были соседи, не те. Даже худенькая девчушка из «United press», что по пять раз на дню летает из дому и обратно на своем темно-зеленом «Чероки» и бросает его где попало, то у подъезда, то поперек стоянки — женщина, что с нее взять — и та, должно быть, сейчас спит и видит во сне свою зеленую Канаду. Странно. Очень странно. Но Леха хотел спать, тревожная мысль не додумалась и расплылась между усталостью и похмельем.

Сухое пятно осталось от машины Доброго Дня. Они с Колей ждали Леху всю ночь, курили, нервничали, выпили литр крепкого кофе из термоса. И сняли засаду ровно в семь утра. За одну минуту тридцать секунд до того, как Леха вернулся.

28

Колдун остановился у «Интуриста». Еще рано подниматься наверх. Присел на лавочку у Театра Ермоловой. Оглянулся вокруг. Много в центре красивых женщин. Что можно сказать о них одним словом? «Худеют».

Эта странная мода пришла в мир недавно. Если кто здесь для привлечения человеческого вниманья использует женщин, значит, это обязательно жилистая костлявая барышня со злым, волевым лицом.

Может, в рекламных агентствах сидят одни извращенцы? Вряд ли. Рекламщики зарабатывают большие деньги. Поэтому про них никак не скажешь, что они всем скопом рехнулись. Нет, они люди ушлые. Они люди умные. Они не ошибаются. Они постоянно опрашивают народ, чтобы сладить для него наживку послаще. Отчего-то действительно в последние дни мужики желают видеть рядом с собой худых, плоских дам.

Раньше было не так. Чтобы рекламировать Венецию, Рубенс рисовал женщин, которые его современникам нравились. Они притягивали взгляд. Но сейчас его моделей не возьмут в манекенщицы — слишком толсты. Даже античные статуи и те великоваты. Им бы всем пришлось похудеть.

Конечно, на заднем плане всю историю парил эфемерный образ принцессы. Что такое сказочная принцесса? Идеальный секс-символ. Приз, предельно понятный для мужика всех времен и народов, — красота, намертво вписанная в институт государственной власти (полцарства в придачу, без этого принцесса не в кайф). Образ как образ, был и был, но массовым стал только сейчас.

С точки зрения гуманистов, это не так уж и плохо. Стремление человека уйти подальше от своей животной природы всегда заслуживает уважения. Там, в мире зверей, ничего хорошего нет. Звери мало живут. Звери плохо живут. Да разве ж это жизнь? Вечные поиски корма, отсутствие всякого родства и полная беззащитность перед внешней средой. Раз в год немного секса. Мир зверей — это мир, где старики умирают с голода и родители могут съесть своих же детей.

Некоторые религии похудание поощряют. В отрицании животной натуры они заходят очень далеко: их последователи портят маленьких мальчиков, чтобы они нечеловечески прекрасными голосами пели хвалу их Господу. Отрицая жизнь, так близко к смерти подошел их лидер, что приходится теперь ему являться своей пастве в специальном автомобиле со стеклянными пуленепробиваемыми стенками. Потому что иначе его за это убьют. Для этих религий аскеза — отречение от жизни — благо.

Другие церкви смотрят на похудание отрицательно. Господь, в своей милости, снабдил людей вполне приличным телом. Заботься о его здоровье, а красота придет сама собой. И наносить вред механизму-носителю души для того, чтобы он какое-то время выглядел красивее, — безумие и грех.

Атеист-реалист заметит, что похудание и печально, и грустно. На те деньги, что каждый год тратят на диеты, курсы и таблетки для похудания одни только американцы, весь этот длинный год можно кормить всю голодную Африку. Небольшой обмен — и на одном континенте люди немного потолстеют, а на другом перестанут умирать с голода. Но голод голодных и сытость сытых остаются при них. Каждому свое.

Врач скажет, что излишняя худоба мешает женщинам беременеть, да и потомство у краснощеких пышек будет жизнеспособнее, чем у их бледнолицых сестер — им же своих детей выкармливать просто нечем, грудь мала.

Большая часть мужиков-жизнелюбов согласится, что похудание — это бред. Хотя, при прочих равных условиях, предпочтет женщин худеньких. И, желая понравиться им, приличные женщины в благополучных странах еще долго будут худеть.

Потому что, с тех пор как люди спустились с пальм и вышли из пещер, они живут обществом. А в обществе люди делятся на три типа: крестьяне, воины и горожане.

Не от хорошей жизни доктора Римской империи придумали эту классификацию. У них просто мало было лекарств и инструментов. Основное средство — диета. Чтобы лечить людей правильнее и быстрее, врачи пациентов разделили на типы — каждому свой тип диеты. Норма-то у каждого своя…

Крестьяне. Крестьянство — это даже не образ жизни. Это просто религия. Брошенное в землю зерно даст урожай через полгода, а то и позже. Посаженный сад плодоносит через много-много лет. Причинно-следственная связь настолько неочевидна, что ни о каком расчете говорить не приходится. Людей движет Вера. Они верят в сумму традиций, обрядов и предрассудков, и это позволяет поддерживать необходимый для выживания уровень прагматизма. Православный церковный календарь — это же просто агрономический устав для средней полосы.

Крестьяне живут непосредственно на Земле. Они часто имеют дело с грубой пищей. От этого их кишечник длинней и вся пищеварительная система мощней, чем у остальных людей. Они и толстеют от этого больше всех. На их языке тощий — это значит «худой» (плохой), а полный — «раздобревший» (добро приобретший). Им худеть невозможно. Пожалуй, для Рубенса «мишенью» были именно они. Тогда ведь крестьян было большинство. И, посмотрев на рубенсовскую аллегорию Венеции, они однозначно решат, что этот город богат и силен. Он им понравится.

Охотники. Кочевники. Не так уж они и сильны. Они малорослы. Но зато ох как выносливы! В их организме внутренние органы приспособлены к долгим нагрузкам. И при стрессе у них чаще выделяется гормон гнева, чем страха.

Теперь их зовут «кадровые военные». Костяк армии. В дни войны им придают «пушечное мясо» — крестьян. С течением времени, слава Богу, техника снимает потребность в призывниках. «Русский каток» заменила атомная бомба, как лошадей — мотор. Воины тоже толстеют. Но толстый генерал — это комический образ, не типичный.

Горожане. Любят жить в муравейнике. В ущерб всему в их организме развита нервная система. Простая пища им вредна — кишки и челюсти слабы. Зато они легко и быстро перерабатывают информацию. Смысл их жизни — видеть и думать. Там, где остальные различат два оттенка, горожанин насчитает десять.

Горожане иногда называют крестьян «быдлом», а про вояк придумывают смешные анекдоты. В обмен те зовут их «гнилой интеллигенцией». Но это только когда подворачивается возможность. Поскольку горожане самые умные, она бывает редко.

Кем была принцесса? Горожанкой. Ведь ее родители управляли государством: интриговали, планировали и принимали решения. Обрабатывали информацию. Если они делали это хорошо, значит, они были горожанами. Поэтому принцесса могла быть только худой. И конечно, очень чувственной: одна горошина через дюжину перин — это не предел. Она дрессирована определять измену по взмаху ресниц.

Конечно, принцесс очень мало. Пока крестьян было большинство, этот образ казался сказочным и далеким, слишком деликатным для ходовой рекламы. Но как только численность горожан обогнала крестьян, массовый спрос перенацелил основной поток рекламы на них. Вот и глядят на нас сказочные принцессы с каждой глянцевой страницы, с каждого плаката, с каждого ролика на экране Ти-Ви.

Биология биологией — но ведь не все исчерпывается ею. Человек не животное. У него есть душа. Но и для души худенькие женщины предпочтительней.

Отказавшись от животной натуры, человек получил большой приз: секс. Кошка ищет любви два раза в год, человек может заниматься этим когда угодно. У него любовь зависит не столько от сезонного колебания концентрации гормонов в крови, сколько от нервной системы. А у кого она развита больше всего? У горожан.

Да, конечно, эти женщины плосковаты. Сухи. Костлявы. Их мучают бессонницы, они расчесывают укус комара до размеров ладони. Хлопот с ними не оберешься.

Но из простого прагматизма состоятельный человек выберет себе подружку постройней: так интереснее. Для него это будет вполне естественно — в конце концов, это более выгодное вложение капитала.

О, пылающий горн разврата! Сколько же оттенков добра и зла переливается в твоих розовых стенках! Огненные стрелы пронизывающих страстей и синие ядовитые огоньки измен под черным пеплом ревности…

Именно тебя искали русские баре в Париже и не жалели на тебя денег, хотя крестьянок могли покупать и продавать и выменивать на собак у себя дома, не трогаясь с места и даже не сходя с дивана.

И те, кто знает в этом толк, всегда выше оценят мужика, если его девушка тонкая. Женщина мужчины — это его второе лицо. А если не лицо, а маска, то профессионалу она скажет еще больше.

Принцесс, как и дорогих содержанок, мало. Это лишь образ. Абстракция. Неосуществимая мечта. Как круг и прямая — в реальном мире их нет. Но жить-то без них нельзя.

Вот и худеют молоденькие девушки, когда им хочется замуж. А после приходит забота о том, как мужа удержать. Грустная правда, печальная правда: состоятельные женщины в приличных странах постоянно сбрасывают вес. Модный «костюм Евы» штука трудоемкая и часто обходится дороже остального гардероба.

Армия не перевооружается, только когда она разбита. Женщина не худеет, только если она очень бедна или слишком богата. А средний класс всегда будет худеть.

Колдун посмотрел вслед уходящей хрупкой барышне. Потом — на свои руки. Покачал головой. Пожалуй, он бы не стал ее трогать: еще сломаешь чего-нибудь.

29

В три часа дня под Лехиной кроватью зазвонил телефон. Энергичные трели, хоть глухие и пыльные, легко проникают сквозь стены и двери и даже — сквозь сны.

С телефонной сетью у Лехи отношения были сложные. Леха прогрессу не враг, но бесцеремонность и настырность голоса из пустоты его раздражала. То ли дело, почта: когда надо, тогда и прочитал, хочешь — сейчас, хочешь, — после обеда, а хочешь — через год. Слова словами, но письменный текст внушает к себе больше уважения.

Леха иногда жалел подневольных служивых людей, что таскают на поясе пейджер. Конечно, начальству этот длинный поводок облегчает жизнь. А вот владельцу адский механизм может моментально испортить хороший обед или разбить мысль, с трудом складывавшуюся полдня. Леха пейджеры не любил.

Мобильный телефон удобнее. Сидя в пробке, всегда есть чем заняться. Но, например, на дачу Леха ездил как раз потому, что там его нельзя было найти. А там, где телефон ему нужен, он уже есть.

Странный слух есть на Москве. Будто те, кто должен быть в курсе всех наших дел, очень ловко решили свою вечную проблему: как недорого и надежно узнать, чем живут и промышляют самые активные люди на Москве? Как отобрать их из анонимной толпы и поднести к каждым устам микрофон? Очень просто. Учредить пару-тройку фирм мобильной связи. И там, где раньше деньги только тратились, они начинают даже понемногу зарабатываться. Что ни говори, к элегантным решениям ведет интенсификация!

Скрывать Лехе было нечего. Ничего незаконного он не делал. Пусть слушают. В случае чего, меньше будет вопросов. Но только ради этого брать телефон у него не было нужды.

Конечно, есть еще один повод. Лиза рассказывала, как на лекции в большой аудитории девчонки переговариваются друг с дружкой по телефону. Пускать пыль в глаза на Москве приятно и для души полезно — желчь отходит. Но Лехиного клиента этим все равно не проймешь. Они люди старорежимные. Вот «внук Лексеича» — это для них кое-что значит, да и то, надо сказать, немного.

Поэтому на ночь или садясь за стол Леха телефон всегда отключал. Но в последние дни об этом забыл. Глубоко в сознании жила мысль, что Аллочка позвонит. Или это оттого, что ложился спать засветло?

— Алло. Да. Я вас слушаю, — произнес Леха, не собираясь просыпаться до конца.

— Привет, Леша. — Мягкий голос, глубокий, с похрустыванием хрипотцы на высоких частотах. Занимает сразу весь диапазон. Наполненный голос. Леха рывком сел на постель. Потому что так говорит только Аллочка.

— Лех, я вспомнила, ты же код не знаешь. Запиши. 7-82.

— Подожди, возьму ручку.

От чьей двери этот код? Леха попробовал выкрутиться:

— Давай я лучше за тобой заеду, а?

— Да я уже у тетки сижу, Леш. Надо помочь ей накрыть на стол. Дорогу помнишь или тебя встретить?

— Нина Алексеевна? Конечно, помню. По Ленинскому до дальней «Электроники», потом разворот и направо.

— Да. К четырем успеешь?

— Конечно.

— Пока.

Под внимательным взглядом своей тетки Аллочка осторожно положила трубку на телефон. Боялась спугнуть мир. Он был такой хрупкий…

За окном — море скользящего света между летящего пуха летних туч. Внизу греются на солнышке плоские черные крыши высоких блочных домов Юго-Запада. Яркий сине-белый мир. Из-под потолка, вдоль косяка оконной рамы, вьется пушистая зеленая коса. Еще месяц — и она ляжет на подоконник. Полгода назад Аллочка привезла тетке росток; зеленый колобок размером с яйцо. Хрупкий, рассыпается в руках. Аллочка вспомнила, что тогда она приехала вместе с Лехой. Это он пристроил белую коробочку с землей над окном.

На столе — две чашки чая, сахарница с длинной серебряной ложкой и вазочка с печеньем. А на Аллочку внимательно смотрела из-под полуопущенных век Нина Алексеевна.

Аллочкина тетка прошлой зимой схоронила мужа. Осенью перенесла инфаркт. После больницы перебираться к детям не захотела, предпочитая жить хозяйкой в своей квартире. Худая, бледная, бродила она весь день по пустым комнатам. Слушала, как по стеклу скатываются капли дождя, как в батареях журчит горячая вода, как в кухонной вытяжке подвывает ветер — единственный собеседник ее грустных дней.

Три дня назад Нина Алексеевна решила собрать родню на свои именины. Хотя, старая атеистка, она, разумеется, церковные праздники ни ставила ни в грош. Просто решила вдруг, первого мая под утро, что до своего дня рождения она не доживет. Старикам иногда мнится и не такая чушь. Но на близких в последний раз ей хотелось посмотреть. И конечно, Аллочка, любимая племянница, не могла не приехать помочь накрыть стол.

Иногда с чужим человеком проще поговорить о том, о чем полагается знать только очень близким людям. Так бывает. Жаль. И бывает чаще, чем стоило бы. Аллочка, наверное, скорее удавилась бы, чем рассказала о настоящих причинах скандала с Инфекцией своей матери. Хоть именно мать водила ее раз в полгода к своему гинекологу. Честно рассказать все и поверить совету она могла только одному человеку — Лехе. Совсем недавно она поняла, что других близких людей у нее в общем-то и нет. Но это сейчас было совершенно невозможно. И, догадываясь о том, что этот вариант все-таки, несмотря ни на что, самый правильный и самый эффективный, она вдруг выложила тетке все.

Тетка поставила чашку на стол, звякнув немецким фарфором, предпоследней оставшейся чашкой из трофейного сервиза, привезенного дедом. Последняя чашка была в руках у Аллочки. Тетка слегка улыбнулась. Потом, не тратя ни секунды на размышления и обдумывание, скучным голосом просто перечислила, одно за другим, остальные обстоятельства дела:

— Сегодня съедутся родственники, и они ждут, что ты, Аллочка, будешь с женихом. Потому что тебе, Аллочка, пора замуж. Такого жениха, как Леха, скоро не найти. А время не ждет. Посмотри вокруг: масса девиц с завышенными требованиями выходят замуж за Бог знает кого, когда их надежды не сбываются. Поэтому ты должна поступить разумно. Родня ждет, что ты поступишь мудро. Иначе тебе придется выходить замуж за гораздо большую свинью. Так ведь, Аллочка?

Аллочка подумала-подумала и кивнула.

— Что касается мужиков вообще… — Тетка поджала тонкие губки: — Они все свиньи. Насчет этого глупо иметь иллюзии.

Тут тетка смолкла, хотела что-то добавить, но все-таки, подумав, не решилась. Аллочке показалось, что она вспомнила о том, как много лет назад чуть не развелась со своим ныне покойным мужем — что-то такое Аллочка слышала мимоходом, вскользь.

Тетка отпила чаю и продолжила:

— Живые люди, надо сказать, вообще не сахар. А скандал с Инфекцией просто непристойность. В сущности, еще неизвестно, чью семью он характеризует хуже: Лехину или нашу. Инфекция поступила дурно, это верно. Но она мне такая же племянница, как и ты, Аллочка. Кроме того, другой родной сестры у тебя нет и не предвидится. Лучше такая родная сестра, чем никакой. Ты согласна?

Аллочка кивнула. Она думала о Лехе, поэтому тетку слушала с пятого на десятое. Душа Аллочки была, скорее, мечтательна, чем меркантильна. В двадцать три гораздо больше иллюзий, чем в шестьдесят. Вернее, кое-что видишь отчетливей и яснее, чем когда-либо после — когда время наденет те или иные очки. Для жизни они полезны — не задумываясь, говоришь: «Так не принято. Не положено. Она не нашего круга», но поле зрения они сужают совершенно безнадежно. Аллочка еще не успела этими очками обзавестись, потому что была еще очень маленькая, и оттого видела многие вещи как они есть. Она смеялась, когда ей было смешно, она плакала, когда ей было больно, она повизгивала, когда ее хорошо ласкали.

Мир Нины Алексеевны, где законченные стервы живут ради денег с законченными свиньями, был Аллочке чужд. Она так жить не собиралась, потому что у нее не было такой нужды в деньгах.

Аллочка хотела Леху, но, дотронувшись до него сейчас пальцем, она бы отдернула руку. Аллочка хотела Леху, но не знала, как это сделать. Аллочка лишь чувствовала напряжение и невозможность справиться с этим напряжением.

И позвонив Лехе, она поняла, что поторопилась. Может быть, пройди день или два, все само собою стало бы прежним. Вздохнула: кто знает? Кто знает, что еще натворит этот балбес?

К счастью, мир кухни — салатов, ветчины и сыра, который надо было резать, зелени, которую надо было мыть, вскоре ее отвлек. Одно женское занятие перетекало в другое, и мысли о Лехе ушли до поры.

Леха посмотрел на часы: три ноль три. Еще можно жить. Холодный душ прогнал сон до конца. Леха мылся, Леха брился, Леха начищал зубы. Выдавил на ладонь голубоватый гель из прозрачного тюбика, размазал по зачесанным назад волосам. Пусть блестят.

Аллочкиным родичам он нравится. И, чтобы доставить ей удовольствие, сегодня Леха будет выглядеть как принц. Она это заслуживает. А с именин он отвезет ее к себе домой, и всю ночь у них будет праздник. Даже не верится, что через час он ее увидит, что сядет рядом, что поцелует в щеку, когда войдет.

«Ух, Аллочка! Ну я до тебя доберусь сегодня!» — думал Леха, надевая рубашку.

Выбрал светлый пиджак. Май уже почти лето. Галстук с сиреневым всполохом. Может, тает кристалл, оплывает гранями. Может, голубая роза. Не поймешь, что там, на скользком шелку. Голубое пламя. Блик. Немного приспустить узел, пусть воротничок ляжет свободно.

До выхода — десять минут. Леха уже просчитал, когда сядет в машину, когда из тоннеля под Октябрьской площадью поднимется на Ленинский проспект, когда оставит слева памятник Гагарину…

Говорят, советы не любили авангард. Не тут-то было. Один памятник на площади Гагарина чего стоит. Этот блестящий монстр — брат металлического Меркурия из Рокфеллер-центра, отсвечивает полированными боками и тем сильно огорчает реалистов. Советская власть любила авангард. Казимир Малевич, автор «Черного квадрата», тут как-то украшал Красную площадь к ноябрьскому параду. Но, как всякая настоящая любовь кое в чем парадоксальной до абсурда русской души, она была раньше очень хорошо и со вкусом скрыта.

…И когда доедет по Ленинскому проспекту до Юго-Запада. В запасе есть десять минут. Что можно еще полезного успеть сделать? Леха вспомнил, что Аллочкина тетка любит ирисы. Надо найти ей букет. Без букета в гости нельзя.

Пожалуй, сначала надо завернуть на Таганку — хороший магазин рядом с гастрономом, только там одностороннее движение — ладно, выберемся через двор. Если там ирисов нет, то, как раз по дороге, притормозить у «Таганской»-кольцевой. Вроде там можно останавливаться. Если и там их нет, значит, придется посмотреть на Октябрьской. Но это запасной вариант. Или, в крайнем случае, завернуть на метро «Юго-западная».

Леха напрочь забыл про завтрак и только что не приплясывал, спускаясь со своего второго этажа. Не дождавшись, пока мотор полностью прогреется и зеленая лампочка погаснет, тронул педаль и выскочил через арку в переулок и свернул на кольцо. Переехал мост через Яузу, объехал справа въезд на эстакаду над Ульяновской улицей, развернулся под эстакадой и ушел в переулки. И через две минуты, через двор, по тротуару, Леха подобрался к цветочному магазину.

Двухэтажный одиноко стоящий особнячок, тротуар, мощенный шестигранными плитками, белая арка, желтые двери, распахнутые настежь. Налево — отдел игрушек, направо — цветы. Весенний сквозняк торопился выдуть застоявшийся за зиму запах пластмассы от самолетных моделей и легкую гарь электрических обогревателей, всю зиму мешавшую цветам уснуть.

Времени — в обрез, но, конечно, Леха сначала пошел посмотреть на полуметровых трансформеров. Вещь! Жалко, в его времена таких не было. Взрослые любят играть в игрушки. Владелец магазина как-то устраивал здесь гонки на радиоуправляемых машинках. Народу собралось…

— Сколько лет? — спросила молоденькая продавщица.

Леха неохотно отвернулся от витрины с солдатиками:

— Что? Нет, я так, посмотреть… У меня еще нет… — И пошел к цветам. Там мужик расплачивался за большой букет роз с продавщицей. Больше никого не было. Дожидаясь, пока девчонка освободится, Леха огляделся по сторонам.

Наверное, здорово вот так, круглый год, по восемь часов в день быть среди зелени. Проживать треть жизни. Приходишь на работу зимой затемно, а здесь яркий свет и розовый дух… Только на полу кое-где грязная зимняя вода — принесенный на каблуках и растаявший снег.

А может, и не так здорово. Говорят, эти цветы пичкают сильными гормонами, и концентрированными удобрениями, и слегка ядовитыми консервантами — чтобы дольше не осыпались их нежные лепестки. На окне они безвредны, а вот если дышать этим целый день в магазине — бывает аллергия.

— Это ирисы? — Леха недоверчиво посмотрел на невзрачный веник. Толстые стебли, мятое зеленое жабо под надутой синей головкой. Вот розы, он знал, это цветы. Или еще гладиолусы. А это безобразие просто какое-то…

— Нет, не тот… Левее. Ага. — Продавщица сняла со стеллажа и расправила в руках прозрачный пластиковый пакет с едва заметной давленой сеткой. Леха еще раз критически осмотрел букет. Ладно, времени нет, пора ехать. Вздохнул, расплатился и пошел к машине.

Пропустил троллейбус, через все полосы повернул во двор за таганским гастрономом. Хорошо ехать в праздники, когда машин мало. Теперь направо, на площадь. А погода, погода-то прелесть!

От души — по тормозам. Прямо впереди снизу вверх качнулся багажник черной «Волги». На площади — море машин. Хорошо стоят: и вдоль, и поперек. Леха уже потянул рычаг, чтобы сдать назад и развернуться налево через полосу — но сзади в упор встал синий сорок первый «Москвич». Баба за рулем. Леха выругался. Приехали. Прощай, свобода! Вот уж не думал, что попадет в пробку…

Дракон ценит человеческое внимание. Очень высоко ценит. И когда работяги откладывают свои отбойные молотки и перестают чесать ему спину, когда по случаю выходных не хватает гаишников, и, неприлично поигрывая своими палочками, они ленятся сгонять с него надоедливых мух-нарушителей, Садовое кольцо начинает скучать. И со скуки играет в пятнашки.

Набирает полную площадь машин, а потом глушит самый большой трейлер и сбрасывает с проводов троллейбусные рога.

Ах, пробки, пробки… И пожарники, и милиция — все стоят здесь. Никакой спецсигнал не поможет. Тут нужен бульдозер.

С девяносто второго года количество машин в городе удвоилось. Говорят, власти скоро перестанут регистрировать и ставить техосмотр автомобилям старше шести лет. Чистить улицы начнут с самых беззащитных. Предлогом будет экология; но московский выхлоп столь ядовит не из-за плохо отрегулированных или изношенных двигателей, а из-за качества бензина.

А налоги! Господи, какие налоги! Свет не видел таких поборов! Особенно если учитывать угонщиков и ГАИ. Но, несмотря ни на что, количество машин в городе растет.

Господи, вы когда-нибудь видели пробку на Таганской площади? Печет солнце, народ в машинах потеет, от сизого дыма слезятся глаза, першит в горле и тяжелеет голова. Скорость потока — один метр в минуту. И нет надежды. Напрочь.

Леха подвинулся на шаг вперед. Включил кондиционер. В пиджаке без него жарко. В городе вообще лучше не опускать стекол. В кондиционере мощный фильтр, не то три ступени, не то пять. Копоти не чувствуешь. Легче дышать. А иначе в пробке не выжить. Вздохнул; посмотрел в зеркало.

За ним следом подвинулся синий «Москвич». За рулем сидела Анечка. У нее были длинные каштановые волосы, достававшие ей ниже лопаток, тщательно расчесанные в один гладкий поток за спину. У нее были крупные, спокойные, чуть заторможенные темные глаза. Ей было двадцать пять, про ее телосложение, не будь оно столь женственно, вполне можно было бы сказать «крепкое». «Москвич» — жесткая машина, руль тяжелый, скорость тут не просто так переключаешь — ее надо «воткнуть». Слабая женщина на «Москвиче» далеко не уедет. Анечка была сильной.

Подъезжая к площади, она увидела желтый свет. «Проскочу, значит, возьмут на работу», — загадала Анечка желание и нажала газ. Она успела проскочить почти на красный сигнал. И из-за этого чуть не влетела в Леху и попала в пробку.

Справа от нее сидел ее муж и проклинал судьбу за то, что доверил женщине руль. Этого нельзя делать никогда. Говорят, в Саудовской Аравии им вообще права не дают.

Но куда было мужику деться? Машину подарили ее родители через неделю после того, как Анечка родила дочь. Пару лет Анечке было не до езды, и муж в одиночку обминал двери и терял зеркала. Месяц назад Анечка получила права и теперь потихоньку начинала ездить сама.

— Давай, давай вправо. Вон в ту дырку. А, черт! Ну ты и тормоз!

— Да ладно тебе, — откликнулся сзади друг дома Вася.

Они ехали к нему на Курский попить пива. Пешком они бы туда уже дошли. — Я же говорил, надо было сесть в метро.

— Да ну ваш вонючий бомжатник. В машине лучше. Сидишь, как дома на диване. Светло, сухо. Чего тебе неймется? — Волненья в Анне было ни на грош. Одна лень. В пробке это помогает.

— Сейчас вон тот подвинется, встань за ним, — не унимался муж. — А то так до ночи просидим. Давай, давай, Анечка…

Но в дыру справа влезла потрепанная «Волга». Муж яростно посмотрел на наглеца. И вмиг остыл, увидев ясные и холодные глаза Доброго Дня.

— Кой черт понес этого придурка через Таганку? Ехал бы по набережной… — бормотал себе под нос Коля. — Ненавижу пробки.

Добрый День кивнул.

Слева микроавтобус поддал под зад синий «жигуль». Захрустело стекло. Мгновенно из машины выскочили два парня в черных кожаных куртках, один нагнулся к раздавленному фонарю, стал выковыривать пальцами остатки цветного стекла. К ним подошел долговязый водила микроавтобуса в белой футболке. Они втроем присели на корточки у погнутого бампера.

Коля, не отпуская сцепление до конца, подполз еще на метр вперед. Справа в упор оказался борт Камаза. Зацепит — вскроет, как консервную банку. Поедет дальше, а потом будет честно утверждать, что ничего и не заметил. Прямо на капот коптила «Победа». Раритет. Дровами, что ли, они ее топят?

Аллочка закончила косметику в шестнадцать ноль три. Кто знает женщин, поймет, что это был подвиг. Для женщин сидение перед зеркалом с кисточкой в руках — род медитации. Черты Аллочкиного лица не были бледными и такого взыскательного отношения к себе совершенно не требовали. Аллочкина белая кожа легко впитывала солнечную позолоту, светлые волосы летели по ветру сами собой. Сейчас ей просто нужно было успокоиться.

Жаркий денек. Аллочка пошире раскрыла окно. В Европе господствуют западные ветра. Оттого на Юго-Западе Москвы воздух часто пахнет полем. Уже подсохла земля, но еще не поднялась во весь рост зелень, и ветер срывает крупинки чернозема и несет их в город.

На Юго-Западе нет заводов. Лишь научные и учебные конторы, да жилые кварталы тянутся до самой Окружной. Огромные белые блочные дома с голубыми и розовыми полосками.

Посмотрела вниз. Через двадцать три этажа, там, где козырек подъезда кладет тень на траву двора, Лехиной машины не было видно.

Аллочка готова была ждать его хоть до утра. Но Леха был мужик пунктуальный. Опоздать он не мог. Значит, что-то случилось. Вышла с кухни в прихожую, нашла под зеркалом телефон. Набрала номер. Она его помнила наизусть.

Никого нет. Вздохнула. Положила трубку. Подошла снова к окну. Постояла молча минутку, потом набрала номер еще раз. Пятый гудок. Шестой. Посмотрела на часы. Шестнадцать ноль шесть. Наверное, за последние дни она просто стала неврастеничкой. «Ну, кто-нибудь, ну возьми же трубку», — изо всех сил взмолилась Аллочка. Когда нам плохо, мы все верим в Бога. «Только бы с ним ничего не случилось. Ну, пожалуйста. Ну, возьми же, возьми…»

Оп. Щелчок. Тишина. Звонкий шлепок по голому телу. Зловредное хихиканье. И короткие гудки.

Аллочка села на пол. А в дверь позвонил первый гость.

30

Многие люди на Москве покупают автомобиль только для того, чтобы не спускаться в метро. Их пугает давка, пристальные взгляды и обезличивание. Некоторые из них в своем индивидуализме доходят до того, что забывают, сколько стоит жетон. И гордятся, что не пользуются общественным транспортом. Но автомобиль в городе — это общественный транспорт. Общественный транспорт для среднего класса.

При помощи автомобиля люди еще легче становятся толпой, чем без него. Отдельно взятые индивиды сливаются в единый транспортный поток. В один человеческий вид как он есть.

«Мы даем свободным людям средство свободного передвижения» — девиз «Дженерал Моторс». В Москве этой свободы нет. Взамен выбора скорости и направления движения город предлагает только участие в тех или иных массивных потоках. Дымная гусеница переползает со скоростью двадцать километров в час с одного перекрестка на другой. Москва дает лишь возможность выбрать поток по душе. И возможность выбрать ту или иную вероятность попасть в пробку.

Многие люди в Москве боятся въезжать в центр в час пик — когда очень многим людям нужно ехать больше всего. Самые умные из них бросают машину недалеко от Садового кольца и спускаются в метро.

Цели человека как вида часто противоречат целям человека как персоны. Особенно когда дело доходит до выживания. Поэтому личность так сильно пугают толпы и пробки. Хотя противоречия здесь не больше, чем в огне и воде, которые вместе движут любой паровоз, или в ночи и дне, которые суть вращение земли да свет солнца.

Через час Леха увидел впереди просвет. «Ах, Аллочка, Аллочка, ты простишь меня. Ты меня дождешься, я знаю…» — думал Леха, проползая еще один метр вперед.

Редко что бывает просто так. Наверное, есть какой-то смысл в том, что он стоит здесь. Человеку без смысла нельзя, человек без смысла умирает.

На заднем сиденье лежал букет ирисов. То-то тетка обрадуется…

— Это не «101», — сказал Анькин муж и крутанул ручку настройки до упора. Он все никак не мог успокоиться.

От радио свиста и радио скрежета Анна скривилась. Она чувствовала, как ее тушь потекла по ее лицу. Она сидела и не понимала, как пять лет могла прожить с этим придурком.

Когда доедут, надо будет не забыть зайти в «Людмилу» купить лак. Вчера она, когда ставила машину у подъезда, поцарапала крыло. Маленькая вмятина и белый штрих длиной в ладонь. Анечка слышала, что такие вещи полагается чем-то обрабатывать. А то ржаветь будет. Но чем именно, она забыла и потому, чтобы муж не ругался, замазала царапину лаком для ногтей. Хорошо получилось. Но флакон кончился весь.

Муж снова выругался и выключил приемник. Стали слышны далекие и близкие гудки машин — бессмысленные и бесполезные. Анечка случайно коснулась его руки. Брр… Неужели это он, Боже мой, он, суженый-ряженый, который иногда в порыве страсти шептал ей в розовое ушко: «Ах, ты моя поблядушечка!»

Вася сзади молчал. Он тихо увял десять минут назад и только негромко сморкался в свой синий клетчатый носовой платок. Еще пара минут, и его солидарность лопнет, он выскочит из машины и отправится домой пешком.

На тротуаре чадили лихачи. Они думали обойти всех, но уперлись в бетонные клумбы. Вернуться обратно в поток они смогут не скоро.

Добрый День полчаса не отводил глаз от неподвижного Лехиного затылка в пятнадцати метрах впереди. Жара, свет и угарный газ взбесят кого угодно.

— Я его сейчас убью, — сказал, наконец, Добрый День. Достал из кобуры подмышкой ПМ, дослал патрон и рванул дверь. Дверца открылась на десять сантиметров и гулко ударилась в борт «скорой помощи».

— Мужик, ты чего, охренел? — Сверху из окошка высунулось бородатое круглое лицо. Водила пытался разглядеть вмятину, но с его места это оказалось невозможно. Добрый День посмотрел налево — грузовик. Даже в окно не вылезешь. Опустился в кресле ниже, поставил запястья на панель и прицелился сквозь лобовое стекло.

Но белый «Субару» плавно тронулся. Тронулся и пропал на солнечной свободе. Одним духом Леха пролетел всю Таганскую площадь, через два светофора не останавливаясь и влился в пустое Садовое кольцо.

Коля посмотрел на посеревшего Доброго Дня. Как бы мужика удар не хватил. Достал из бардачка завернутую в тетрадный листок «беломорину». Воткнул прикуриватель. Распалил косячок, не глядя, протянул направо.

Надо продержаться еще полчаса. Потом полегчает. Скоро сладкий дымок выгнал из салона бензинную гарь. Добрый День порозовел, но остановившимися глазами продолжал по-прежнему смотреть вперед. Как будто мог уследить за Лехой. За всеми его поворотами и движениями по огромному городу, в котором им его теперь не найти. Не догнать. Не поймать.

31

Леха шагнул в лифт. Нажал кнопку. Дверцы сомкнулись. Желтая кабинка качнулась и медленно понесла Леху наверх, постукивая и отсчитывая семьдесят два метра вертикального пути к светлому небу, доброму небу, на котором ждала Леху Аллочка.

Поправил галстук. Узелок съехал влево. Что с него взять, он же шелковый. А пряжка ремня на месте. Но посмотреть на часы Леха заставить себя не смог. Вышел на площадку, постоял, вспоминая номер квартиры. Сердце дрогнуло, когда нажал медную кнопку звонка.

После теткиного звонка родня послушно съехалась. Но, зная ее здоровье, долго не засиживались. И Леха застал уже не всех. Чему обрадовался: ехал-то он сюда исключительно ради Аллочки.

Отдав цветы, на правах родственника, пусть будущего, поцеловал тетку в щеку. Нина Алексеевна взяла его под руку и повела к столу. В гостиной она сдала его на попечение своему племяннику и Аллочкину кузену Косте.

Это был единственный человек в комнате, помимо Нины Алексеевны, которого Леха знал в лицо. По возрасту он был равен Аллочке, по толщине был поперек себя шире, хороший компаньон в смысле выпить и закусить. Он пока еще брил бороду, но уже внимательно присматривался к своему дяде, вернее, к его торчащей скребком вперед короткой рыжеватой бородке, собираясь в летнем отпуску завести такую же.

Костя усадил Леху рядом с собой, нашел ему чистый прибор, положил в тарелку салат и налил в стопку водки. Напротив них за длинным столом сидела пара старичков и еще пожилая женщина у окна — вот и все гости. Леха действительно здорово опоздал.

Нина Алексеевна пошла в кухню за Аллочкой. Она подумала, что ей было очень приятно пройтись под руку с этим большим мужиком. Леха сможет прокормить семью. Леха сумеет защитить жену. От него так и хочется иметь детей. Надо сделать так, чтобы он достался Аллочке. Или Инфекции.

На кухне Аллочка делала вид, что моет посуду. Но все у нее валилось из рук. Она с тоской посматривала в окошко и жалела о том, что не может вот так просто взять и убежать куда глаза глядят. Надо помочь тетке прибраться после гостей. Конечно, можно все бросить на Костика. Это ведь ему отойдет теткина квартира после ее смерти. Но он уже слишком набрался. Проку от него никакого нет. Придется досидеть до конца.

— За гостеприимство, — сказал Леха, увидев, что Костик уже поднял рюмку. Ох уж эти рюмки. Вмещают сто грамм, а по виду никак этого не скажешь. Но Лехе надо было выпить.

Он высидел чудовищную пробку на Таганке, он мчался сюда по Ленинскому проспекту со скоростью сто сорок километров в час; так что заслужил. Действительно, заслужил. Да и перед разговором с Аллочкой надо было выпить тоже. Как ни крути, без водки не обойдешься.

Опрокинул, закусил тем, что попалось под руку. Выдохнул. Колбаса слишком острая. Горло дерет.

Аллочки между тем рядом не было. Говорить с ее родичами Лехе было не о чем. Костик — добрая душа, но в ожидании невесты Лехе было не до него.

Леха вдруг вспомнил, что последний раз кушал вчера. Он удивился, оглядел стол, а потом принялся равномерно и методично поглощать все, до чего мог дотянуться.

Родичи искоса (вежливость не позволяла им разглядывать его прямо) смотрели на Леху. Судя по всему, они смотрели одобрительно. Пожилая женщина у окна незаметно коснулась своего шиньона на затылке, поправив прядь, и начала про себе высчитывать, что именно она сможет подарить на свадьбу: фритюрницу или комбайн.

Пожалуй, не стоило Лехе пропускать вторую рюмку. Хотя, с другой стороны, дело уже сделано. Аллочка его сама позвала, и вот он уже здесь, о чем тут еще говорить? Но какое-то гнетущее предчувствие шевельнулось внутри. Леха нервничал, не понимая от чего. И поэтому выпил вторую рюмку.

Водка прошла не то в три, не то в пять глотков. Это все от того, что рюмки у них здесь неправильные. Слишком узкие — не размахнешься. Зажевал длинным куском сладковатой и надушенной укропом маринованной селедки, потом тыльной стороной ладони стер с подбородка две пролитые водочные капли. С кем не бывает!

Рядом с ним слева села Аллочка. И холод от нее шел, как от совсем ледяной рыбы. Прямо как из проруби. Аллочка собралась быть вежливой до одури и полного самозабвения. Она морщилась, чувствуя, как справа от нее жрет и пьет толстомордая скотина, которая только что кого-то оттрахала и, как ни в чем не бывало, думает, что это ей (скотине) сойдет с рук.

Нет. Не сойдет. Ох не сойдет!

Прежде чем Аллочка собралась с духом, Леха повернулся к ней. От неожиданности она спросила:

— Тебе чего-нибудь положить? Ты чего-нибудь хочешь?

Леха на ухо, но так, что слышал весь стол, прошептал:

— Да. Тебя. Но не сейчас. Чуть позже.

Тетка, в этот момент стоявшая в дверях, в ужасе отшатнулась назад: ей показалось, будто в кухне лопнула газовая труба. Но это Аллочка зашипела. Ей и так маленький скунс весь день грыз печень. А теперь в голове большой шаман забил в свой бубен, созывая духов. Женская истерика — это поезд метро. Сел на «Курской», вышел на «Комсомольской». Никак иначе. Пока вагон, с грохотом и искрами, не совершит в железобетонной трубе все положенные эволюции — выхода нет.

— Алексей! — Взвизгнула Аллочка. — Ну ты и сволочь!

Леха выронил вилку. В наступившей абсолютной тишине он отчетливо услышал, как два раза она подпрыгнула на паркете и улеглась.

— Катись обратно к своей сучке! Я сижу, жду тебя здесь, а ты отклеиться от нее не можешь! Пробки на Москве! — Аллочка набрала воздуху побольше, и голос ее подскочил на октаву вверх:

— Какие пробки в Москве в праздники в четыре часа дня! У, старый вонючий импотент! Подонок! И как меня только угораздило с тобой связаться! Чертов извращенец!

Тут у Аллочки перехватило дыхание. Но в тишине ей вдруг снова послышался звонкий шлепок по голому телу, его раскатистое эхо под высоким потолком и издевательское «ха-ха». Она побледнела больше, и голос зазвучал еще громче:

— Думаешь, я не знаю, как тебя зовут девчонки в конторе за глаза? Кобель Солнышко! Подумать только, Кобель Солнышко! Меня от тебя просто тошнит.

Обидно ей было досмерти. Ее, принцессу, этот засранец предпочел какой-то шлюшке. Взял и предпочел. Поэтому Аллочка поливала его всем дерьмом, какое только могла придумать, — чтобы ей было проще от него отказаться. А это все-таки было очень, очень нелегко.

Преодолев шок, Леха понял, что это она всерьез. Под руку ему попалась пластиковая бутылка с лимонадом. Он предпочел бы минералку. Он взял ее за горлышко и налил в почти пустой костиковский высокий стакан. Поставил не глядя бутылку на место — все это не отводя от Аллочки глаз.

Коротким движением выплеснул весь стакан на нее. У Аллочки отвисла челюсть. Глаза раскрылись еще шире. Она смолкла. Леха поднялся, обеими руками взял ее за плечи. Она послушно встала — а может, это он ее приподнял.

Какое-то время в ванной она сосредоточенно смывала тушь. Потом дверь открылась, на пороге стоял и негромко сопел Костик. Из-за его плеча выглядывала Нина Алексеевна. Сидящий на краю ванны Леха щелчком стряхнул пепел с сигареты на пол и вопросительно на них посмотрел.

— Это моя невеста, — сказал наконец он. — Закрой дверь.

Костик размышлял секунд пять. А может, десять:

— Я на кухне. Если что надо будет…

И прикрыл дверь.

— Ты всю стену водой уделал, — всхлипнув, сказала Аллочка. — Ее теперь перекрашивать придется. — Снова всхлипнула.

Зажурчала вода, потом Аллочка разогнулась и принялась внимательно рассматривать свои глаза в зеркале: немного припухли. Ай-яй-яй!

— Аллочка. Я тебя очень люблю. Но как это все понимать, милая?

— Ты сам все знаешь. — Она чувствовала сильную усталость, и ей безумно захотелось вдруг уткнуться в его плечо, уцепиться намертво и долго жаловаться на свою горькую девичью судьбу.

Но точка покоя была уже пройдена; железный безумный зомби, имя которого — ненависть и ревность, уже принялся собирать себя из обломков. Аллочка еще раз посмотрела в зеркало, потом сняла с вешалки махровое полотенце и принялась вытирать мокрые и липкие волосы. И начала говорить серьезно:

— Алексей. Ну что ты меня заставляешь говорить то, что… О чем мне больно даже думать? Катись домой, к своей толстой клуше…

— К кому к своей? Ты чего несешь?

— Конечно, ты у нас самый умный… Но не надо делать из меня полную дуру… О! — Она посмотрела прямо на Леху:

— Это фрау Шелике была, да?

Аллочка вдруг вспомнила довольный сытый смех немолодой вульгарной женщины. Ее передернуло:

— Лешик, ничего у нас с тобой не получится… — И горько, Господи, как горько, качнула головой.

Леха вздохнул. Он ничего не понимал. Леха подумал, что, пожалуй, надо позвонить Лизе и попросить подобрать специалиста для Аллочки. Эх, хорошо держать собаку: им хоть прививки от бешенства делают.

— Хорошо. Я позвоню тебе на днях. — Сидеть дальше в теткиной ванной было бы полным идиотизмом. А что делать — Леха не знал. Он любил Алку и видел, что любое его слово сейчас причиняет ей боль. Он поднялся, не задумываясь, по привычке, потянулся к ней поцеловать перед уходом; она отшатнулась. Он посмотрел на ее брезгливо поджатые губки:

— Я буду в Москве. Звони.

Леха призвал самого мощного специалиста в подобных делах: время. Оно улаживает и не такие конфликты. Люди прощают друг другу почти все. Время, время — наш верный адвокат в конечном счете улаживает все, даже самые запутанные наши дела.

«Ну их на хрен, этих женщин», — думал Леха, садясь в машину. Первый раз в жизни опоздал к Аллочке. Первый раз!

Вздохнул: Аллочка была так близка. Так близка, Господи. Меньше вытянутой руки.

Однако садиться за руль в таком состоянии не стоило. Ездить так по Москве нельзя. Леха отстегнул ремень, вылез и запер дверцу.

Теплый вечер. Что ни говори, весной приятно жить на Руси. Не так важно где, не так важно с кем. Доброе расположение духа и веселый нрав в мае нам всем дарят массу удовольствия. Май, май, твой теплый воздух после снега и льда и твой долгий вечер вместо черно-белых январских сумерек радует глаз.

Зимой мало дня, зима — холодная блондинка, ярко-синие глаза из белых облаков открывает ненадолго, неохотно, и из утренних сумерек красавица белоснежна переваливается сразу в вечерние — с боку на бок. С ней в кайф жить только белому медведю. А вот лесные медведи, уж на что «бурые», так и то спят. Так-то вот на Руси зимовать!

Холода прибавляют пушистости бороде и зверью, цвет снега и вкус льда навсегда влит в играющий мех, что на самым холодном ветру хранит в своей толще май. Светлый май, чьим длинным вечером так приятно жить на Руси.

Леха подождал, пока пискнет сигнализация, и пошел к шоссе.

Кобель Солнышко! На работе так Леху никто не звал.

Аллочка все перепутала. Эта кличка какое-то время была у Лехи во время попоек в дачной компании, которую отчего-то в поселке народ называл «Весь свинарник».

Кобель Солнышко! Ну надо же! Вот память!

Дело было так: десять лет назад пьяного Леху тащил домой Васька. Они ввалились в лифт, куда только что вошла женщина с колли после утренней прогулки. Потом Леха вспомнил: она хотела нажать кнопку, увидев их, но не успела.

Чем собака понравилась Лехе — он так и не смог вспомнить. Он присел на корточки и схватил ее за лапу. Какое-то время они рычали друг на друга, глядя прямо в глаза, потом Леха полез с ней обниматься, и они с грохотом рухнули на пол.

Васька боялся собак, а собачница опасалась пьяного Лехи. Тем не менее у них хватило мужества растащить их по сторонам. Хозяйка, убедившись, что шея у собаки цела, пробормотала только: «Ну, ты и кобель…»

Вот так и получилось Лехино прозвище. Очень редко его так называли, и то за глаза. Как и полным именем Алексей: на работе в ходу имя-отчество, а вовне — Леха. Аллочка наедине звала его Лешик. И с сексом его прозвище никак связано не было.

А может, и было, но он об этом еще не знал.

Леха собирался дойти до первой попавшейся большой улицы и поймать такси. Несколько лет назад они с Васей хотели скинуться и поставить памятник пассажиру: обледенелый силуэт с протянутой рукой у дороги. Стой не стой, какой бы вид у тебя приличный ни был, очень тяжело остановить частника или такси. И времена-то ведь были еще вполне безопасные. Теперь голод навел порядок. Только подними руку — и выстраивается очередь. Хочешь — выбирай, хочешь — торгуйся. Леха собирался доехать до дома за двадцать пять штук. До Курского вокзала почти любой повезет.

Кобель Солнышко! Ну и память! Леха остановился попить пива. Выбрал «Жигули» без этикетки. Никаких консервантов. Вкус, конечно… Ну, так если сусло выливать сразу в холодную водопроводную воду, только такое пиво и получится. Но в водянистом вкусе есть своя прелесть.

Лехе нравились власти, которые город для него сделали гораздо комфортней: десять лет назад так просто ни сигарет, ни пива он бы не смог взять. Кто бы согласился работать в праздник? А теперь он насчитал два лотка со фруктами, три с газетами и несколько палаток, работавших в праздник под вечер. Там сидят совсем не альтруисты. Им просто деваться некуда.

Леха забывал, что сам-то он в ночь под Первомай ехал в аэропорт. Но, попивая пиво, стоит ли думать о таких вещах?

И отчего-то сел в метро.

32

В час пик в метро ехать тяжко. Но четвертого мая в семь часов вечера поезда шли почти пустые. Тот, кто хотел попасть в гости, — уже попал. Тот, кто хотел уехать за город, — уже уехал. После семи в праздник мало резонов сниматься с места. Вечером в такой день хорошо сидеть дома, думал Леха, подходя к стоящему у платформы синему вагону с распахнутыми настежь дверьми.

Сел на пустой диван. Поезд стоял минуту. Леха отчего-то вдруг прикрыл глаза. Кто ждет его дома? Никто. Иногда у него бывают приступы аллергии, поэтому Леха не держал ни кошку, ни собаку. Аллергия беда многих горожан. Да и при Лехином образе жизни, наверное, выжил бы у него только удав: его не надо выгуливать и кормить можно раз в месяц. Правда, мышка для него стоит доллар. Или два?

Многим девчонкам в возрасте пятнадцати лет родители покупают собаку. Собачникам проще знакомиться. Не только оттого, что есть общий предмет, общая тема для разговора. Собака человека — это часть его личности. Она выдаст те черты его характера, которые хозяин может попытаться скрыть. Кошки и собаки не умеют врать, они ведут себя так, как чувствуют. Обманывать может только человек или немногие обезьяны. А домашние животные — это ходячий ярлык дома. Посмотри, поиграй — и все станет ясно.

Но Леху дома встретит тишина. К домашнему зверью ее никак не отнесешь.

Ах, Тишина, покладистая барышня! Ты всем мила. В твоих руках лежит ночной сбивчивый шепот и едва слышный скрип. Прихотливый танец, размеченный стыдливым «ах» и бесстыдным «ох». И силуэт на фоне окна и сладкая полудрема с чистой совестью исполненного долга.

Ах, Тишина! Ты и днем иногда любишь встревать в разговор после меткого слова — и просто одним своим наглым присутствием дать знать, что к чему. Что почем. Более весомо в русской речи — слова или умолчания?

Но, милая Тишина, иногда и ты можешь надоесть.

Хлопнули двери. Вагон дернулся, Леха открыл глаза. Напротив сидела девушка. Слева от нее два парня. Она что-то сказала одному, потом раскрыла обернутую в прозрачную пленку книжку.

Эти трое — одна компания. Смотреть, кроме как на них, Лехе было некуда. А девочка красивая. Узкое лицо. Кудри до плеч, молоденький нежный каштан. Белая футболка, синие джинсы. Ношеные белые кроссовки. В целом: высокая, худенькая и, пожалуй, плоская.

Ребята помощнее. У левого шея расходится в стороны сразу от ушей. Здоров мужик. Хотя, какой он мужик, им всем лет двадцать — двадцать три.

Одеты недорого, но по какой-то системе. Это не мода — такой тип одежды от нее свободен. Студенты. Московские студенты — вот кто они такие.

Девушка сидела от ребят независимо и на них как будто бы не глядела. Но Леха видел, что она очень точно чувствует их позу. Наверное, они были родственники. Может, дальние — слишком разные на лицо.

Девушка посмотрела на Леху: серые глаза, мелькнула нитка белых зубов под быстрой улыбкой. Хороша? Ох хороша!

Леха подавил нервный зевок и понял, что сегодня вечером он ее трахнет. Леха встал, качнулся слева направо вместе с вагоном на автоматической стрелке на потайном разъезде и плюхнулся на сиденье рядом с ней, чуть не отшибив себе спьяну задницу.

— Меня зовут Алексей.

Она закрыла книжку, заложив страницу указательным пальцем, и вопросительно и строго, как совсем взрослая дама, посмотрела на него. Леха прочитал выскочившее из-под ее ладони заглавие: «Карлос Кастанеда». Кивнул на книжку:

— Знаешь, Кастанеда много писал о вратах. О вратах между мирами. Зря только он искал их в пустыне. Они здесь. В Москве.

Ее ресницы дернулись, глаза раскрылись шире.

— Москва — это гроздь миров. В каждом своя логика и мотивы поступков. В каждом свой смысл слов и предметов. Это касается даже повода к рождению и причины смерти. Разве нет?

— Ну, люди-то везде люди, — нерешительно ответила она.

— Касты — это круто. Для них даже телевизионные программы разные. Знаешь, одни кодированные, другие нет. Даже в беде они отправятся на разных «скорых» к разным докторам в разные больницы. И если не повезет, то лягут на разных кладбищах.

Наверное, она открыла рот. Или Лехе показалось? Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть.

— Границы между мирами непроницаемы. Но существуют врата. Они стоят на любом перекрестке. И, если поймаешь ветер… Вот. Как эти двери.

Станция «Проспект Вернадского». Никто не сел в вагон. Никто из него не вышел. Ребята, вначале прислушавшиеся к их разговору, теперь дремали. Двери захлопнулись. Поезд пошел дальше. Грохот в тоннеле — слов не разобрать. И Леха наклонился к ней ближе, а она доверчиво подставила розовое чистенькое ушко, пахнущее лавандой.

— Врата есть везде, просто в Москве их больше. Оттого и несет людей в Москву. Их притягивают врата. Тысячи путей из грязи в князи. Но в Москве жизнь для чужака — ох нелегка.

Она кивнула. Потом еще раз.

— Ты мне нравишься, — глядя ей в глаза, абсолютно честно сказал Леха. — Как бы нам пообщаться? Ты, я вижу, собираешься выходить…

Она вздохнула и, не оборачиваясь, протянула книгу назад. Ее приятель, почувствовав тяжесть на своих могучих коленях, неторопливо с удовольствием зевнул и открыл глаза. Взял книжку, запихнул в рюкзачок из блестящей серой ткани, что лежал рядом. Леха успел рассмотреть приколотый значок пацифиста.

— Мы сейчас идем в общагу в Универе. Хочешь, пошли с нами.

— С удовольствием. Твои друзья не откажутся со мной выпить?

— Нет, конечно.

Поезд остановился. Они вышли на перрон.

— Алексей, познакомься, это Петя, мой муж. — «Очень хорошо», — подумал Леха, глядя на него снизу вверх. — А это Вася, мой бывший муж. «Ух и ни хрена себе!» — отметил Леха, обнаружив, что его собственная ладонь в два раза уже Васиной. Ребята днем хорошо выпили, потом их разморило на солнышке, и сейчас они во всех оттенках переживали отходняк после дешевой водки. Поэтому Леху они восприняли крайне вяло. Не то, что они его проигнорировали, просто им было не до того.

На эскалаторе Леха с девчонкой оказался сзади. Он наклонился к ней:

— Первый раз в жизни вижу такую большую… — Слов не было, и он только причмокнул: — Охотницу. Обалдеть. Черт, ты действительно Большая Охотница. Как тебе это удалось?

Она развела руками.

На поверхности они повернули из дубовых дверей павильона метро налево, к палаткам. Три бутылки водки — Леха еще раз прикинул на глаз массу и возраст ребят. На самом деле студенты пьют очень мало. Но габариты этих ребят его впечатлили. Три бутылки, не меньше. Никак не меньше. И пиво. Сколько пива он набрал — Леха точно не помнил. Что влезло в рюкзачок, то влезло.

Гигант подхватил опасно потрескивающую котомку на плечо, и, помахивая откупоренными бутылками пива и прихлебывая на ходу, они двинулись к Университету.

— Я думаю, что если мне понадобятся марсиане, то я быстро их найду в Москве. Серьезно. — Леха помолчал, заглядевшись на высотку. Потом повернулся к девчонке:

— Что-то есть в этих башнях. Улицы, города, станции переименовывают, а вот с ними ничего сделать нельзя. Вот я бы их взорвал.

— Зачем?

Леха подумал, что, пожалуй, этот разговор слишком похож на манипуляцию. Загадывай загадки, как в «Тысяче и одной ночи», — и добьешься своего. Женщины так любопытны. Так любопытны — почти как мужики. Но людьми манипулировать глупо. Никто не говорит, что плохо, никто не говорит, что невыгодно. Но многие понимают, что это очень глупо.

— Знаешь, сам не знаю… Не знаю… Расскажи лучше, как тебе Москва?

— Нравится. — Она секунду помолчала. — Я бы хотела здесь остаться.

Леха ничего больше не говорил. Он только слушал, поддакивая, об экзаменах на четвертом курсе физического факультета, о шпаргалках, о практике, о девочках, о мальчиках…

Они сошли с шумного Ломоносовского проспекта в узкую калитку в высоком заборе из черных стальных прутьев-копий. По тропинке, наискось, вышли через сквер, почти лесополосу, к самому маленькому особнячку университетского комплекса — социологическому факультету. И по асфальтовой дорожке отправились к высотке. Неспешный шаг, почти свежий воздух, голубое небо над головой — что еще надо человеку?

Леха не прибавлял шага, отдаваясь томлению и позволяя густой красной похоти неспешно переливаться и радужными пузырями булькать внутри. Но удивительно быстро они подошли к высотке. Леха остановился на ступеньках и посмотрел на тяжелую поперечную балку подъезда, потом поднял голову выше, выше… Но солнце в Лехиных глазах смеркалось — потому что вожделение ему туманило голову. Леха поглядел на девчонку: они оба знали, что очень скоро он ее трахнет.

33

Тихий денек в Грузинском переулке. Выложенный из красного кирпича, дремлет фигурный подъезд. Мимо изредка, раз в полчаса, проезжают машины.

Красный кирпич бывает разный. Он может быть ярко-оранжевым, что легко бьется и крошится в руках. Из него дачники строят свои фундаменты.

Он может быть темно-красным, что впитал в свои звонкие поры из воздуха жирную копоть и оттого отталкивает, не принимает воду, она висит на нем крупными капельками и скатывается вниз. Это кирпич промышленных стен и тюрем, безысходный, устрашающий.

Бывает крашеный кирпич. Его красят специальной краской раз в году. Самая главная кокетка в Москве — несгибаемая кремлевская стенка. Румянится, прихорашивается, и потому никогда не стареет.

А бывает кирпич гладкий, как кафель. Он темен с рождения не просто так, а для солидности, как темны для престижа посольские костюмы и длинные лимузины, его цвет — темно-темно-малиновый. Грани острые и прямые. Он тяжел, он плотен, он убедителен — как гранит или мрамор.

Вот из этого дорогого кирпича и был сложен и подъезд, и особняк в Грузинском переулке. Каменщик-щеголь, простая кладка для тебя скучна, и ты выделывался вдоволь, выводя округлые арки над окнами, заставляя орнамент выступать из стен, а то и вовсе вращая кирпичи вокруг оси, и так, и этак, как тебе захотелось. И все тебе, мастеру, сошло с рук. Бахвалился умением класть кирпич, к чему тебе бетон, для чего тебе сталь? Ты и так гнул стену, как хотел. Что из того, что кирпич прямоугольный? Красив фасад. Не одну сотню лет отстоит каменная роспись, удаль русских мастеровых.

Подъезд, три ступеньки вверх. Козырек-кокошник. Три арки, одна в одну. Нарядная оправа для дубовой двери. Когда-то за ней жил буржуй. А сразу потом завелся здесь исследовательский институт. Сначала одна комната, потом две, потом неудержимый поток ломал стены и перекрытия, пока не затопил весь особняк.

Сеяли здесь что-то, а может, кого-то сажали. Всяко случалось. Но в настоящий фавор сельскохозяйственный институт поднялся после войны. Здесь ученые выводили особые сорта зерновых, пригодные для выращивания после ядерной войны. Отгремит атомная атака, хлеб станет отравой. Но зарядят селяне свои сеялки просом из секретных амбаров — и к осени страна будет сыта.

Однако грядущую войну хозяева отменили. И теперь институт летит дальше по инерции, рассыпаясь на глазах. Летучий голландец современной науки. Жизнь здесь выдохлась. Так в пустой бутылке пива есть только слабый осадок на дне и долго, долго еще будет оставаться пивной дух. А самой субстанции, ради которой стояли стены, уже нет.

Жаль… Жаль? Как бы не так! Когда пустеют военные НИИ и заводы, это замечательно. Это прекрасно. Это значит — еще поживем.

Но воздух покоя, атмосфера размеренности и дух солидной самоуверенности засекреченных ученых и их закрытых тем останется здесь навсегда.

Точно в пять напротив института притормозила черная машина. Чуть рыкнул двигатель, задирая переднее правое колесо на высокий тротуар. И сразу же скрипнули тормоза, выдавая любителя энергичной езды. Двигатель смолк. Секунду спустя из машины выскочил Добрый День. Оказавшись на улице, он стал двигаться неторопливо, как и полагается бывшему военному.

Во всем четвертом мая было что-то, что располагало к неработе. Освободившись из пробки, Добрый День отпустил Колю поспать. А сам, беспричинно покружив, попетляв по Москве и не ощутив от этого ни радости, ни прояснения в мозгах, решил, что нуждается в передышке. Пришло время использовать запасной источник душевной энергии. Добрый День позвонил Леонову и сказал, что он едет.

Два шага к подъезду и по одному — на каждую его удобную ступень. Открыл дверь. Скрипнули петли.

Квадратный холл. Широкая лестница поднимается по левой стене на второй этаж. Много света идет из окон под высоким потолком. Под ногами — выцветшая красная дорожка с зелеными полосками по краям. Впереди — желтый конторский стол. На нем стоит лампа и рядом телефон времен товарища Сталина. И распахнутая конторская книга с синими страницами. В ее середину вложена деревянная линейка и пластмассовая ручка. А за столом сидит пожилая женщина, совсем седая.

Услышав шаги, подняла лицо от детектива, закрыла обернутую в газету книжку. Очки и светлые, светлые глаза.

— Здравствуйте. Леонов здесь? — спросил Добрый День.

— Средний или старший?

— Алексей Дмитриевич.

— Его еще нет. Но он только что звонил, сказал, что выезжает.

Добрый День кивнул и пошел дальше, отчего-то вдруг обернулся на вахтершу и подумал, что, наверное, она сидела здесь и лет двадцать назад. Нет, тогда тут стоял усатый прапорщик.

Добрый День привычно свернул в узкий коридор и легким бесшумным шагом быстро пошел мимо широких двустворчатых дверей, давным-давно крашенных грубой масляной краской в густой белый цвет. Маленькие таблички сверху: «104», «105». На следующей двери номер отсутствовал.

Когда-то здесь была конюшня. Еще остались, высокие кирпичные арки. Но сейчас, нажав по очереди семь кнопок на цифровом замке, Добрый День попал в теплицу.

Далеко вперед тянутся ажурные перекрытия. Железный паук вытянул их из серебряного алюминия. Через стекла текут солнечные лучи. Ярко, светло и душно. Добрый День на ощупь нашел черную прямоугольную коробочку на стене у двери — после темного коридора глаза не успели привыкнуть к такому яркому свету, ничего не видно — и, одну за другой, отключил белые гирлянды под потолком. Они подмешивали свой электрический свет и тепло к солнечному.

И только тогда Добрый День увидел под ногами белый ковер. Замерший на лету туман прихоть Бога сложила в кружева. Лилии. Белые лилии. Нежный цвет. От кислотных осадков, дождей с черной копотью вас хранит стекло. От тени облаков избавляют лампы. Прозрачную воду вы превращаете в зеленый сок. Черный чернозем — в белые лепестки. В белый, белый мираж…

Добрый День сел на табуретку. Поставил локти на колени. Подпер кулаками подбородок.

Лилии сегодня — это большой бизнес. Технология почти как у лука. Современные лилии бывают двух видов: «срезка» и «домашние».

Лилия «под срезку» очень быстро растет, потому что каждый лишний день на грядке прибавляет — к себестоимости новые счета за свет, воду и отопление. Как расцветет, ее сразу срезают, упаковывают в длинные картонные ящики и везут из Голландии по всему свету. Лилии покупают влюбленные и дарят девушкам. А если не дарят, тогда девушки покупают их себе сами.

«Домашние» сорта поднимаются много дольше. Зато легко переносят пересадку в горшки и долго, очень долго живут и цветут на окне в добропорядочных домах. Это символ благополучия, это символ согласия в семье и склонности к естественной красоте. Иногда их даже посылают по почте: три тугие луковицы в вате вместе с маленьким пакетиком подкормки.

Сами по себе лилии долго не протянут. Без человеческого внимания комнатные существа — цветы, кошки и собаки — существовать не могут.

В лилейном почти полностью автоматическом конвейере углядеть романтику может только законченный эстет. Потому что компьютер ее тщательно сцеживает и бережет на конец. Вся романтика достается влюбленным, для которых, в конце концов, и крутится это колесо.

Но даже в массовом производстве всегда есть одно узкое место: разработка новых сортов.

Многовековая селекция довела сорта лилий в наши дни до такого разнообразия, что их почти нельзя скрещивать между собой. Цветки настолько разные, что несовместимы друг с другом. Генетически совместимы. Механически — нет. Пыльца в пестик не пролезает. Или все-таки пролезает, но зародыш настолько велик, что сразу рвет ткань в лоскуты. Или сроки оплодотворения совсем разные, и пыльца вызревает, когда партнер уже отцвел. Проблемы, проблемы, проблемы…

Конечно, у науки есть тысяча и один способ, как такой запрет обойти. Собственно говоря, это уже не наука. Это искусство. Пара фирм у американцев, три или четыре у голландцев. Все они созданы под конкретного дизайнера. Чародея, знающего, как устроено Бытие, и умеющего задавать вопросы Богу. И способного хоть изредка услышать ответ. Но это знание — тайна. Тайна бронированных сейфов и зашифрованных компьютерных программ. Умных голов, которые на это кладут всю свою жизнь.

После того как зародыш развился до луковицы, все основные хлопоты с новым сортом оканчиваются. Промышленники луковицу шинкуют и выращивают стандартным клонированием («глазками», как картошку), и считают продукцию на тонны.

Все дело в том, как получить луковицу. Чемоданчик с луковицами модного сорта пять лет назад, во время последнего лилейного бума, стоил несколько сот тысяч долларов. Получить сполна такие деньги тоже проблема, но не для Доброго Дня. Да в спокойной Голландии это много, много проще, чем у нас.

Разжившись гонораром, дизайнеры снова запираются в своих лабораториях и колдуют дальше. Они хитры, поэтому выбирают наиболее реальные варианты. Наиболее простые. Потому с каждым шагом остаются только все более сложные — цветочные дизайнеры сами делают с каждым годом свою головоломку серьезней. Они давно бы уперлись в стену, если бы не прогресс, что каждый месяц рождает новые и новые средства, одно причудливей другого. Дизайнеры двигаются дальше, стараясь подгадать свежую мутацию к новой лилейной волне.

…Что-то шевельнулось за спиной. Добрый День обернулся. Медленно открылась тяжелая дверь. За ней — пожилой мужик в белой рубашке и аккуратной серой тройке.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич.

Добрый День поднялся. Время, время, бесстрашный возница, куда ты гонишь? На пороге остановился и посмотрел назад. Снег, облако, свет — все вместе и ничего порознь, вот что такое эти цветы. Закрыл за собой дверь.

Они прошли по коридору до торчащего из стены пожарного крана. Напротив него — лаборатория Алексея Дмитриевича.

Большая комната. У стены потрепанный письменный стол. На нем полупустая бутылка «Бахриони», две чайные чашки из темного стекла, сахарница и коробка с пакетиками чая. Рядом кофемолка и коричневый электрический чайник, похожий на «БИКовскую» пластмассовую зажигалку, вставшую на торец.

Со стула поднялся паренек в светлом пиджаке.

— Здравствуйте. — Добрый День кивнул и пожал руку. Говорить ему не хотелось. Сел у окна.

Паренек — это Леонов-младший. Они вдвоем с Леоновым-старшим приехали на десять минут позже Доброго Дня, но беспокоить его не стали и убивали время в заумной беседе о тонкостях политики внутриинститутского управляемого бардака и попивали сухое вино.

Остроту теме придавал один любопытный факт: Леонов-младший разговорился с девчонкой из бухгалтерии (ее отец тоже работал здесь), и она рассказала, какую сумму бухгалтерия рассчитала и начислила, а директор института сполна получил в качестве отпускных неделю назад: семьдесят восемь лимонов.

Средняя зарплата — где-то в сто шестьдесят раз меньше. Выводы относительно судеб науки из этого скромного факта идут далеко, так далеко, аж до Полярной звезды — с точки зрения Леонова-младшего. Что с него взять, он еще маленький.

Леонов-старший понимал больше и ничего нового в этом не видел. Интересная в этом смысле у деда с внуком вышла дискуссия. О временах, что постоянно меняются — никогда не меняясь. Но даже и такую тему можно исчерпать. И только тогда Алексей Дмитриевич пошел за Добрым Днем.

— Чай, кофе, вино? — спросил Алексей Дмитриевич.

— Чай.

Паренек бросил в чистую чашку пакетик с позолоченной картонкой на конце нитки, налил сверху кипяток.

Алексей Дмитриевич развернул на столе отчет — бледно отпечатанные на дешевом принтере листы бумаги.

— Если кратко — шестая серия вся посохла. Напрочь.

— Вся?

— Вся.

Добрый День тяжко вздохнул: его мечта с голубой каемочкой опять отодвигалась в будущее. Белая лилия — да, это возможно. Нет проблем. Но с голубыми прожилками на краях — никак.

— Высохли? — переспросил Добрый День.

— Напрочь. Я их статикой заряжал, думал, так пыльца намертво налипнет. Ничего не получилось. То заряд стекает, то сохнут…

Может, и слушал его Добрый День. По крайней мере, делал вид. В инженерной генетике он не понимал ничего. Поэтому думал совсем о другом. И мысли его были черней черного.

С утра Добрый День навел справки. Он давно в «Чингиз-Ойл» и знает, что здесь к чему. Приятель из личной охраны Чингиза шепнул, что Хозяин с первого числа не спит. До утра горит свет в иллюминаторе. Чингиз сидит, смотрит на телефон, иногда — на деревянный настил причала.

Дело стоит. Приказ не выполнен. И, что хуже всего, никто не торопит. Никто не звонит. Никто не спрашивает, как идут дела. Они ему верят. Они бояться ему помешать. А он, знаменитый Добрый День, не может приказ исполнить.

Добрый День сам себя признавал человеком недалеким, даже ограниченным. Но на интуицию никогда не жаловался. Добрый День чувствовал, что его миссия обесценивается. И что с каждым часом он сам обесценивается вместе с ней. Как так получилось? Почему?

Добрый День не делал выводов. Просто вдруг, посмотрев на коричневую доску на стене с непонятным графиком, он понял, что все обойдется. Все будет как надо. Легко и просто все будет кончено к утру. Не надо никуда торопиться. Можно еще посидеть в этой чистенькой лаборатории и послушать умных людей. А потом снова вернуться в теплицу. И все у него получится.

— А они светиться-то потом не будут? — спросил Добрый День, отхлебывая чай.

— Нет, конечно. Да это разве радиация?.. Это так, баловство, — с явным сожалением произнес Алексей Дмитриевич.

— Да… — протянул Добрый День, просматривая смету. — Черт, я ехал, думал, шестая серия уже взошла. Жаль.

Достал бумажник, отсчитал одиннадцать купюр по сто долларов:

— Через неделю я, может, в Швецию поеду. Если что привезти надо, так мне список нужен по-русски и по-английски. Я перед отъездом зайду, заберу.

Грядка с белыми лилиями Доброму Дню не принадлежала. Ему вообще мало что принадлежало в этой жизни. Зато и отобрать нельзя. И украсть нельзя. Те деньги, что он на нее угрохал, отобрать было еще можно. А вот грядку — нет.

Наивный Алексей Дмитриевич верил, что Добрый День собирался заработать на лилиях деньги. Плохо он знал отморозков. Просто Доброму Дню однажды было видение: лилия. Белая лилия, глубокая чашечка, синий край. Нежный оттенок. Филигранная резьба. Тонкий росчерк голубым пером по белому лепестку. Снилась она ему с тех пор. Он мог нарисовать ее одним движением, не отрывая карандаша от бумаги. Но вот беда, ученые говорят, таких цветков на свете не бывает. В этом Добрый День с ними соглашался: они умные, им виднее. Действительно, до сих пор не бывало. Ну и что?

Жаль только, что, когда Доброго Дня убьют, цветы замерзнут. Кончатся деньги, электрики отключат свет, и лилии загнутся. Сначала облетят лепестки, останутся только зеленые безнадежные стебли. Потом посохнут и они. И через полгода безделья и безденежья уйдет на пенсию, на покой, мужик, который их растил. Может, тогда в теплице действительно посадят лук, а может, заколотят дверь до лучших времен.

Но пока Добрый День здесь, с его лилиями ничего не случится.

34

Сталин не скупился на комнаты для своих студентов: ровный куб, четыре на четыре на четыре. Пустое пространство над головой помогает думать. Помогает мечтать. Большое окно. Длинная ребристая батарея. Для начала пятидесятых — весьма щедро. Да что щедро? Это же просто роскошно!

Две кровати вдоль стены. На ближней к окну мирно похрапывал Вася. На второй сидела девушка, положив локти на придвинутый стол. С другой стороны стола, осев на спинку стула, сидел Леха. Зашумела вода в туалете, через минуту оттуда вышел Петр. Пять нетвердых шагов — и он сел рядом с женой. И сразу очень медленно и плавно откинулся назад. Негромко об стену стукнула его голова. Повалился вправо и уснул.

«Хрустальный корабль нагружен тысячью девушек, тысячью удовольствий», — разделяя слова паузами, как считалочку, переводил Леха. Он оперся стеклянным взглядом об одинокую бутылку на столе, она гнулась и все норовила из-под него ускользнуть.

«…A million ways to spend your time

When we get back, I'll drop a line…» — хрипло обещал Джим Морисон с магнитофонной пленки. Девушка оглянулась на мужа, потом неторопливо потушила сигарету и осторожно встала, стараясь не качнуть стол.

Над пепельницей расплылось сизое облачко дыма, а из него тонкая струйка потекла к потолку. Но бежевого шара-лампы она не достигла: ее разметал, растворил невидимка-сквозняк.

Девушка подошла к Лехе. Ее каштановые кудряшки коснулись его головы. Щекотно. Леха поднялся, взял ее за правую руку. Они молча стояли, рассматривая друг друга в упор; а может, просто задумались о чем-то своем; а может быть, он считал ее пульс. Та-та, та-та, та-та… Вспомнив, наконец, зачем он здесь, Леха обнял и поцеловал ее в теплую щеку.

— Ну ты и алкаш… — грустно сказала она.

— Не-а.

— Ты часто знакомишься на улице?

— Нет. Никогда.

Она не поверила, а Леха сказал правду. Он неплохо чувствовал себя в своем мирке и не собирался его покидать. Потому что это очень страшно — ловить ветер и говорить с судьбой.

А она обернулась к мужу:

— Если он проснется, он тебя убьет.

Леха еще раз поцеловал, уже дольше и глубже; от ее губ пахло водкой и табаком. Нашел кнопку-заклепку на ее джинсах. Он держал ее между средним и указательным пальцами, ладошкой подталкивая девчонку к двери.

— Леша, Леша, что ты делаешь!

Крепко обняв ее за плечи, Леха повел ее к двери. Вот и коридор. Пусто. Открытое окно. Широкий подоконник. Ждать дальше уже не было сил.

Повернул ее к себе спиной. Осторожно подтолкнул за плечи. Она медленно легла животом на подоконник. Стянул до колен ее джинсы, вместе с тем, что под ними оказалось. Подумав, достал из часового кармашка резинку.

Здоровы ребята. Конечно, убьют. Но Леха знал, что его нельзя остановить. Как нельзя отменить ветер, как нельзя задержать вечер или весну над Москвой.

Она потянулась, оттянув назад лопатки. Переступила с ноги на ногу, зевнула, а потом сложила руки под голову, обернулась и очень серьезно произнесла:

— Я принадлежу только своему мужу.

Леха шлепнул ее по розовой попке. Сегодня его врата здесь, и их петли, судя по всему, не будут скрипеть. И, двинув вперед, Леха почувствовал огонь и закинул голову, когда весь мир вокруг через охватившее его плоть кольцо вдруг собрался в одну точку, точку, из которой когда-то все и началось.

Пополам с табачным дымом, наверху вился сумрак — голубой коктейль окон, выходящих на север. Весна за окном, май. Неподвижная верхушка липы. Листьев нет. Ветру не за что зацепиться. Но сладкий сок уже поднимается от корней. Раздувает коричневую кожицу веточек-пальцев. Весна, господа! Весна. Единственное время года, когда все меняется к лучшему. Даже наши надежды.

…Где-то далеко-далеко на пол упал стул. Это во сне Петр подтянул ногу. Он спал и улыбался, и во сне ему снился дом.

Он был родом из далекого северо-восточного городка; вернее, что-то уж совсем восточного и крайне северного. Так крайне северного, что даже и неизвестно зачем.

Проезжая по шоссе мимо таких вот городов, иногда диву даешься, как там люди живут. Серые пятиэтажки прямо в поле, чуть в стороне — химзавод. Ладно, зимой, встал на лыжи да поехал кататься. А каково весной, осенью и летом? Когда тепло, глина оттаивает, черная грязь запросто снимет с тебя сапоги, в ней вообще можно утонуть. Другое дело, что восемь месяцев года на земле лежит снег. Ходишь лучше, чем по асфальту. Снег, он ведь белый. Снег, он почти живой. Уж точно живее, чем эта вываренная смола под ногами в Москве.

Жизнь там идет, как и везде в России. На горе за колючей проволокой стоит десять коттеджей со спутниковыми антеннами. Там в позапрошлом году поселилось руководство завода. А из-под горы, из городка, на них смотрит народ и гадает, что же это они умудрились загнать и кому. Но с течением времени и эти сплетни заглохнут.

Работы, кроме как на заводе, никакой нет. Но она не обременительна. Нет, оно, конечно, какие худосочные москали там бы так и сдохли, но местный народ на завод зла не держит. Работа как работа.

Северный ветер и короткий день век за веком пригибают людей к земле. Они низкорослы и коренасты, не столько сильны, сколько выносливы. Этот климат придуман не для людей. И как же они живут здесь?

А живут люди хорошие здесь хорошо. Можно водку пить в одиночку и в компании, до синих искр в глазах, и никто тебе слова не скажет, а не хочешь пить водку — так можно жениться. Жениться и скучать рядом с супругой долгими зимними вечерами, пока воет степной ветер за окном. Так можно, опять же, и не скучать с ней. Или, наоборот, со скуки заниматься черт-те чем: Петин старший брат, например, целыми ночами играл с женой в подкидного дурака на щелбаны.

В этих народных забавах, по малости лет, Петр мало что еще понимал. Но домой его тянуло. Родаки, друзья, степь — Петя скучал, скучал по ним с каждым годом все сильней и сильней. Жаль, билет в те края от Москвы стоит сейчас под штуку баксов. Большие деньги для студента. Петя боялся, что, если вернется домой, уже не сможет собрать денег на обратную дорогу. Там их заработать просто негде.

Вот и сидел он в Москве. Петр был «отличник». Когда через пять лет он станет очевидно перспективным, это поможет ему жениться на москвичке. Он был готов к такому шагу, потому что так советовал ему один добрый человек, выучивший его в школе предмету физике. Петя ему верил и знал, что так будет.

…Господи, кайф-то какой! Уложив на постель уснувшую на полдороге красавицу, Леха оглядел стол. Нашел красную с белым пачку и вытащил из нее сигарету. Осторожно размял в пальцах, прислушиваясь к едва слышному треску хорошо просушенного табака.

Что может быть слаще выкуренной сигаретки после долгих приятных трудов? И легко станет на сердце, и постепенно уймется его бешеный пульс. Покой. Придет покой. Расслабленная сосредоточенность. И тогда ясность духа, абсолютно свободного от суетных желаний и похоти, откроет еще одну тайную, скрытую грань в нашем лучшем из лучших миров.

Леха почесал ухо и чиркнул зажигалкой. Не горит. Еще раз. Все равно не горит. Посмотрел на свет — в полупрозрачном синем флаконе нет ни капли. Вышел весь газ. Зачем-то еще раз чиркнул. Точно, кончилась. Леха вспомнил, что другой зажигалки в комнате нет.

Повел плечами: зябко. Надел пиджак и вышел из комнаты. Постучался в соседнюю дверь. Никто не ответил. И в следующую запертую дверь ищущий дробный звук улетел безвозвратно. Никто не откликнулся.

По случаю праздников на две недели студенты разбежались по домам. Никого нет. Потом они вернутся. А пока в коридорах тишина. Полутьма.

Не только шаги может вернуть эхо. Эхо может отразить и безмолвие. На секунду стены поплывут, и в вязкий газ превратится пустой воздух, и нечем станет дышать. Леха ударился об стену, но устоял. «Ну, ты, мужик, и набрался!» — довольно подумал Леха. Но очень хотелось курить. И он пошел дальше. Поворот, перекресток, лестница вниз. Зачем-то Леха считал двери, в которые стучал. Но когда очередная вдруг взяла и неожиданно открылась, он сразу позабыл цифру; так бывает после приятного сна, открываешь глаза, и за мгновение память обнуляется, стирая дотла лицо прелестной незнакомки утренним светом.

— Привет. У тебя есть зажигалка?

Паренек в очках молча запустил руку в задний карман серых дешевых джинсов, вынул спички. Посмотрев на Леху, сам чиркнул спичкой о помятый коробок. Леха затянулся, кивком поблагодарил. И пошел обратно.

А Кузьма сел за стол и опять раскрыл учебник. Немало бедолаг коротает праздники в Москве. Кузин номерной научный город далеко от Москвы. Друзья разъехались, все, что осталось Кузе, — это со скуки «долбить» физику. Кузьма собирался в этом ремесле достичь больших высот.

Но непокорные цифры хитрой науки кружились и дрожали в воздухе и не желали оставаться на листе. И смысла в них не было никакого.

«А из этого» — аккуратная формула в две коротких строки, изящна и элегантна даже с точки зрения третьекурсника — «очевидно, следует…» формула в одну строку. Кое-какие буквы в ней были прежние. Две. Нет, три. Больше ничего общего. Минут пятнадцать Кузя рассматривал эти формулы и три слова между ними и даже не представлял, с какого конца за это безобразие браться. Верхнюю упростить до нижней или в нижнюю вставить скобки? Кто же это такую свинью подложил ему, Ландау или Китайгородский? Кузьма с ними обоими соглашался, связь между этими формулами есть, но вот какая — он понять не мог.

Он не смог этого понять и через полчаса, когда исписал три тетрадных листка мелким вязким почерком. И когда Кузя отчаялся, из склеившихся страничек тощего учебника выпал белый листок.

В прошлом году другой третьекурсник спросил у своего преподавателя формулы перехода и, сдав экзамен, оставил листок в учебнике. Десять строк, которые полубогам, парящим в небесах, оказалось лень записывать. А может, они народную бумагу экономили. Или хотели закрыть премудрость от непосвященных?

Кузя еще раз прочитал листок и повеселел. Но тут раздался стук в дверь. Кузя неохотно захлопнул учебник. Опять этот жлоб.

— Привет. Снова я. Слушай, я заблудился, — шумно дыша водочным перегаром, сказал Леха. — Ты не знаешь, где здесь такая девчонка живет, с каштановыми волосами? Кудрявая такая…

— Зовут-то как?

Леха почесал затылок.

— Не помню. — Леха ошибался: он не мог об этом помнить. Он ведь даже ее об этом и не спросил. — У нее один муж — Петя, а бывший муж — Вася, кажется. Нет. Наоборот. Ты их должен знать, здоровые такие.

— Нет. Не знаю.

— Я с ними сидел, вышел огоньку стрельнуть. Представляешь? А обратно вернуться не могу.

Кузя вздохнул. Препирались они еще минут пять, после чего Леха ушел.

«Научная судьба в России — это судьба клана», — глядя в учебник, думал Кузя. Ученые вырабатывают Know-How, свод правил «Знаю как». Одни знают «как», другие — нет. Значит, на этом можно нажить денег. Но товар скоропортящийся, его легко могут украсть. Поэтому торговля им очень серьезное дело, и справиться с ней способен только клан. В одиночку не выстоять.

Один доктор, по фамилии Штольц, был озабочен тем, что однажды, в сумрачный и холодный год, малые дети стали умирать много чаще. Неизвестно откуда в город пришла легочная инфекция. Ее природа неясна. Лекарства не действуют. Врачи бессильны.

Доктор Штольц решил положить конец этому безобразию. Он засел в больничном морге и начал копаться в пораженных легких. Острым скальпелем делал тонкие срезы и глядел на них в микроскоп. Доктор Штольц потрошил детские трупики день за днем в течение года.

К концу поиска он начал сходить с ума. Ему слышались детские голоса. Трупикам было больно. Тогда доктор Штольц стал колоть им перед вскрытием морфий. И они перестали плакать. У него хватало ума делать это потихоньку, чтобы никто не видел.

Доктору Штольцу повезло. Зараза неизвестной природы оказалась старым знакомым, только в неожиданном соседстве. Достаточно добавить к известному лекарству пару компонентов — и ребенок выздоравливает.

Но большая часть славы и денег досталась патриарху штольцевского клана. Именно он решал, кого доктор Штольц будет лечить, а кого нет. Не только в деньгах дело. Услуги, льготы, положение, статус. Патриарх был прагматик. На его уровне шел в ход такой термин, как «научная школа»: кто где сядет на кафедру, а кто пойдет в министерство. Здоровье собственного ребенка — весомый аргумент даже для самого бюрократистого коммуниста.

Доктору Штольцу не очень-то все это нравилось. Но вылечить он мог только ограниченное количество детей. Он не был судьей и не хотел решать, кто из них умрет. Если патриарх берет этот грех на себя — это его проблема. Да что говорить, сделать рукой под козырек, опубликовать статью и вот так просто отдать за бесценок итог года работы, тяжелой работы, доктор Штольц не мог. Жалко ему было. А как не жаль: еще раз за такой труд, он знал точно, по своей воле он не возьмется. Потому что ему хочется жить. Жить! А не копаться в детских трупиках.

Служа клану, он сам когда-нибудь станет патриархом. А это на Москве круто. Он видел сам — очень круто.

Возможно, они совершали преступление: исследования-то велись на деньги Сталина, а авторские права они присваивали себе. Нехорошо. Сталин на них за это обиделся. Его можно понять: средства он им выделял немалые, почет оказывал, а они часть товара припрятывали для себя и отпускали по блату. И в конце пятьдесят второго года Сталин дал приказ навести порядок.

Несладко пришлось патриарху. Опричники в шесть секунд раскрыли всю его мафиозную сеть и обошлись с ним, как с негодяем. Они отняли у него деньги, они отняли у него власть, жестоко мучили, а потом убили. А народ на это смотрел с пониманием и одобрением. За услуги такого уровня врачей ему все равно платить было нечем.

Доктор Штольц медленной скоростью отправился в Магадан. Поскольку врач он был хороший, он и там без работы не остался. Он любил лечить, а кого именно — ему было плевать. Он лечил мужчин и женщин, зеков и опричников, преступников мнимых и преступников настоящих, судей и детей. Так там и остался, не вернулся после амнистии, что вышла ему от маршала Берии, когда тот после смерти Сталина остановил дело врачей-вредителей.

Может, климат по душе пришелся; может, люди; кто его разберет. Чудак он был, доктор Штольц. Но ученый. Большой ученый.

Физики от медиков не далеко ушли. Их инструменты — синхрофазотроны, суперкомпьютеры и реакторы — чудовищно дорогие игрушки. И их патриархи деляг к ним допуск.

Произошел где-то прорыв, по всему видно, что там есть нечто, за что хозяева готовы платить, — вот и поворачивает весь поток на эту крошечную точку. Под чье имя дадут больше ресурсов — больше лаборантов, аспирантов и менеэсов, тот и сгребет и лавры, и деньги. Это называется «Пустить на открытие».

Конечно, есть элита элит — теоретическая физика. Бумага да карандаш — все, что им нужно для работы. Свобода? Как бы не так! Не завися от техники, они в гораздо большей степени зависят от патриархов. Экспериментаторам даже проще: машинка работает — значит, ты прав. Взорвалась атомная бомба — все видят, что не обманывает партию товарищ Курчатов. Не взорвалась — извольте дать объяснения товарищу Берия. Вот и все. Все очень просто.

«Машинки» теоретиков проверить почти невозможно. На ощупь, по прихоти, их ранжируют патриархи. Их немного в этой области, они цепко держат власть. А, поскольку их язык никому не доступен, проверить или оспорить приговор не может никто.

Возможно, будь иначе, мы все жили бы во дворцах и в отпуск летали бы на Марс. Почему бы и нет?

Но, точно так же, возможно, что будь иначе, мы бы все до сих пор ночью спали вповалку в пещерах и отбивались от мамонтов каменными топорами.

Науке это неизвестно — извести кланы на Руси не смог даже товарищ Сталин. И достоверно можно сказать только то, что большую часть вкусной водки и грудастых красивых баб в московских саунах потребляют классные специалисты. А совсем, совсем не бандиты.

Кузя чувствовал, что, пожалуй, он не настолько крут, чтобы играть в эти игры. Он собирался получить диплом и по турпутевке махнуть навсегда за океан. На Кузином уровне дядюшка Сэм оставляет больше денег, чем дядюшка Боря. Потому Кузя совершенно сознательно не заводил друзей и близких подруг здесь — он боялся, что это может ему помешать, что это будет его мучить там… Странное, должно быть, это чувство — ностальгия.

В это время Леха скитался меж закрытых дверей. В конце концов ему это опротивело, и он стал громко орать, надеясь, что кто-нибудь откроет дверь или прибежит охрана. Но этими истошными криками он только распугал всех оставшихся студентов, и они твердо решили не открывать совсем.

В числе их была и Большая Охотница до мужиков. Встав с утра пораньше, она ведь так и не поняла, что с ней было вчера — наяву это или только приснилось? Мнимости геометрии и мнимости женской логики имеют одинаковое происхождение: слабое знание аксиом. Но эта мысль показалась ей слишком завернутой, да и не спят приличные девушки с человеком через час после знакомства. Нет, не спят. Она предпочла о Лехе забыть. И только ухмылялась отчего-то, улыбалась и жмурилась…

Кузя оторвался от сладких мыслей о будущей научной карьере. Кто-то молотил в дверь. Кузя вздохнул, подтянул джинсы, подошел к двери, повернул в замке ключ. Осторожно выглянул наружу.

— Опять ты здесь? — удивился Леха. — Ну, дела! Ну у вас тут и коридоры!

Устал бродить Леха, тяжелый сегодня день, да и выпил много. Поэтому он вдруг задумался: а зачем ему вообще возвращаться?

Кузя полез в задний карман за спичками.

— Братан, выведи меня отсюда, а?

Кузя пожал плечами. Хотел сначала Леху послать, но передумал: мужик серьезный.

— Пойдем.

Он проводил Леху до лифта. К Лехиному удивлению, лифт оказался в десяти метрах, за углом. Леха оторопело посмотрел на раскрывшуюся дверь, вошел в кабину. Кузя остался снаружи, достал кнопку «1» своим длинным пальцем, с синим пятном от авторучки на обкусанном ногте. И сразу быстро отдернул руку перед заскрипевшей по рельсам дверью.

Что было потом с Кузей? Он не уехал в Штаты. Некоторым ученым хозяева не разрешают эмиграцию. Хотя некоторым — разрешают. Но только в тех случаях, когда для страны это выгодно.

Заокеанский министр обороны как-то публично сказал, что на две трети оборонный потенциал в области математики построили эмигранты из России. Конечно, он был прав.

Но у этой правды есть другая, не менее очевидная сторона. Военная математика — это компьютеры. Научный потенциал эмигранты строили там, а в любой крупной конторе здесь обязательно стоял незаконный клон IBM, снаряженный самыми современными ворованными программами. Одна сторона радовалась тому, что они лидеры и что тот, кто настроен воровать и копировать, никогда не сможет их перегнать. Другая сторона радовалась халяве и утешала себя тем, что так ли уж важно, сорок мегатонн рванет над супостатом или только тридцать девять? И действительно, так ли уж это важно?

Вот это и имеют в виду ученые-экономисты, когда говорят «дивергенция экономических систем». Разделение труда в планетарном масштабе. Одни готовят кадры, потому что умеют лучше это делать, другие используют эти кадры — потому что умеют лучше это делать. Жаль только, что после начала этой программы все мало-мальски умные люди на Руси стали крайне недоверчиво относиться ко всем отечественным разработкам в тех областях, где технология поддается взлому. Хорошо хоть в остальных они доверяют.

Так что, не пустят Кузю в Америку. Но он будет жить здесь и когда-нибудь получит орден. В этом есть большой смысл: когда с русским человеком выходит неприятная история, власти снимают с него «железо» и «груши». Но квартиры и дачи не трогают. Таков уговор. Чем больше наград можно снять — тем больше шансов, что саму персону оставят в покое. Так что через сорок лет у Кузьмы будут большие потребности в орденах.

На улице уже ночь. Леха вышел из западного подъезда, что многим кажется гораздо красивее и значительнее главного. Он тоже как бы главный — но не для всех. Леха обернулся. Минуту постоял на ступеньках, глядя на огромное здание.

Тарас Бульба, посылая сынов учить латынь, знал, что она им никогда не понадобится. Сталин, отправляя дочь в Университет, понимал, что та история, которую ей расскажут его красные профессора, никого отношения к жизни иметь не может. Уж он-то знал историю, он был самым большим корифеем Истории — он ведь сам ее делал.

Но даже в таком образовании они видели прок. Привольная жизнь, без забот и хлопот, даст возможность человеку построить себя самому. И не так уж важно, что будет ему мешать немного, что будет предлогом: чтение скандинавских мифов или устройство «BFG». Лишь бы сильно не отвлекало. Хорошее образование — это высокий уровень причастности к судьбе человечества. К истории среднего класса. Ничего больше. Этого достаточно.

Людей этим майским вечером в университетской округе не было совсем. И хоть рассказывают всякие ужасы про университетский парк, где, говорят, одинокую девушку могут изнасиловать даже в двенадцать часов дня, Леха с удовольствием сошел с асфальта и прогулялся по мокрой земле. Господи, как же хорошо сбежать из коридоров! Леха дышал и не мог надышаться. И шел, пока за забором не увидел купола астрономической обсерватории. Задумавшись о звездах, он вдруг вспомнил, что уже очень поздно. Пора домой. Поймал такси.

«Ну и денек! Все успел: помириться и поругаться с Аллочкой, познакомиться и соблазнить девчонку, выпить и закусить. Даже пешком прогуляться получилось. Герой, однако. Теперь и помирать не страшно».

Университет остался за спиной. Через минуту слева и справа за тротуарами из земли поднялись черные холмы, черные высокие стены — в узкой ложбине шоссе пересекало гребень Ленинских гор. Сверху мелькнул узкий мосток.

Говорят, в толще этих гор подземное озеро-водохранилище, что на случай беды бережет чистую, отфильтрованную воду для всего города. Запаса хватит надолго. Потихоньку вода утекает — кое-где, почти рядом с набережной, бьют из склона прозрачные вкусные ручьи.

С Воробьевых гор машина выскочила на Метромост; выскочила и повисла между небом и землей.

Внизу калачиком свернулась река. Крутой склон-подкова остался позади. Там черный лес, пустые ветки над темной водой. Мокрые тропки. А вокруг моста — облака. Близкие, рыхлые, редкие…

Ветер стих. Улеглась рябь на реке. И Леха увидел, как всплыли из-под воды облака-отраженья. Куда легче и прозрачней настоящих…

А дорога уже приближалась к земле. Впереди Комсомольский проспект. Город поворачивался к Лехе своим более центральным боком. А Леха задремал…

Он вылез из машины напротив арки. Поднял голову, посмотрел в свои темные окна. В полнеба уже — ночь. Вздохнул: вот я и дома.

Лехина голова мотнулась влево, он даже не понял, что это; но колени уже подгибались, кто-то подхватил его за пояс. Через мгновение Леха лежал в машине на полу перед задним сиденьем.

«BMW» с треснувшим бампером, присев на задние колеса, рванула с места. И сразу слилась с бликами фонарей в стеклянных лужах, с бесцветными в ночи машинами, со слепящим светом встречных фар дальнего света. Переулки и темные окна высоких домов приняли и растворили черную машину в своем необъятном желудке. Машина слилась с городом. Плывущим в ночи огромным неповоротливым городом.

35

Неподалеку от центра есть особые парки, отделенные от мира высокой стеной. Они чище Сокольников. Они пустее Измайлова. Прелой листвой всегда пахнет здесь воздух. Здесь всегда, по обычаю, тихо. Городской шум отдален. Он глух и расплывчат. Лишь иногда в его вязком киселе чайной ложечкой звякнет вороний крик; и потухнет в равномерной полутишине. И зеленая трава тут самая густая. Нет больше в городе такой сочной и крепкой травы — земля здесь очень богата. А поверху дубы растянули зеленую ткань. Там, где в кронах прорехи, открывается небо. Оно не мешает, оно не нарушает сумрак и покой давно сложившегося городского леса.

Одна беда: с дорожек в этих парках не сойти. Потому что вокруг — могилы.

Что такое «человек»? Животное, которое хоронит своих предков.

Жизнь животных причудлива. Но даже самые странные их обряды имеют в своем основании прагматизм: полет журавля и форма зубов крокодила, цвет крыльев бабочки и клекот глухаря. Мертвых они или едят, или бросают где придется. Заботится о них им ни к чему. Только один вид живых существ на Земле к покойникам относится иначе.

И именно этот вид распоряжается остальной жизнью Земли. Человек по своей прихоти — даже не по расчету — меняет среднегодовую температуру и толщину озонового слоя. Сначала он ходко истреблял попавшую под руку живность — потому, ему было выгодно так, сейчас он ее охраняет — потому, что ему теперь выгодно этак. А в сущности, его отношение к животному миру не изменилось: если потребуется, за пару дней человечество опустит небеса на землю, и ядерная зима подведет итог эволюции миллиардов земных видов, и под новыми ледниками откроется новый планетарный музей. Чудовищна мощь людей. Им нет на Земле конкурентов.

Кладбища — это тот рычаг, на котором человек перевернул мир в свою пользу. Вырыв первую могилу, он вырыл фундамент для своих космодромов и атомных реакторов.

Обычай хоронить предков появился шестьдесят тысяч лет назад. Ученые-антропологи утверждают, что в те времена в Европе было много людей, владеющих огнем и каменными топорами. Все они были очень схожи между собой.

Лишь одно племя, стоявшее неподалеку от нынешнего местечка Мустье, здорово отличалось от других. Не по виду — по образу жизни. Эти люди в своих пещерах рисовали на стенах картины и закапывали умерших в специальных местах, мужчин отдельно, женщин отдельно.

Их соседи времени на такую сентиментальную ерунду не тратили. Были у них дела поважней. Потому они и вымерли. Вернее, вымерли-то они не сами по себе: племя художников-могильщиков за шестьсот веков полностью поглотило, разогнало и, увы, сожрало своих более рациональных соседей. Подавляющее большинство современных людей устраивает кладбища и крайне отрицательно относится к тем, кто этого не делает. Развеять по ветру прах — это наказание.

Стоит заметить, что держать картинные галереи и устраивать шумные похороны, возможно, является просто рационализмом более высокого уровня. В конечном счете более практичным.

Осознание себя человеком трагично, потому что отрывает человека от матери-земли; человек никогда не будет един с ней, как един с ней бегущий по степи волк и летящий над облаками сокол; даже мертвого, человека от земли отделит каменная грань склепа, непроницаемая стена цинкового гроба или просто дерево.

Осознание себя человеком прекрасно и удивительно, потому что приподнимает над физической природой вещей, дает возможность слиться с миром на уровне Бытия.

Крайности — удел суровых фанатиков. Скучнее съемок порнофильма разве что жития святых. Большинству людей баланс между животным и неживотным в собственной натуре доставляет огромное удовольствие. Любовь — типичный компромисс между ночным помутнением разума, дикими инстинктами, темными страстями и чисто человеческой добротой и альтруизмом. Жаль, зыбка эта грань… Но чего только не уживается иногда в одном теле!

Чем выше статус, тем непроницаемей гроб. Более всех человечны Хозяева — у них есть на это ресурсы. Поэтому стенки их мавзолеев, пирамид и склепов сопротивляются коррозии сотни лет. Это символизирует их неживотную природу. Их гуманизм.

Средний класс практичнее. Они воспитывают детей для того, что бы те кормили их в старости. Поэтому они платят за их репетиторов, отдают в спецшколы и устраивают в институты. «Поднимать детей» — это их термин. Но вся эта деятельность имеет смысл только при одном условии: не забывать своих родителей. Без этого все эти крайне трудоемкие хлопоты — чушь. Средний класс дрессирует в детях память. Это получается с таким большим запасом прочности, что дети очень долго помнят их даже после их смерти. Красиво хоронят, приходят на могилы, приносят цветы. И приводят своих детей…

Для пролов кладбище — это инструмент управления собственным поведением. Их покойники — верстовые столбы. Быстрому кораблю для навигации нужен неподвижный маяк. Шустрому контрабандисту для выживания нужен неподвижный пограничный столб. Варясь день за днем в житейской рутине — как заметить, куда ты идешь?

Принц Датский, взяв в руку череп бедного Йорика, совершил моментальное путешествие в прошлое. Память — это намного сильнее и точнее, чем дневник. Но ей нужен подходящий импульс.

Сядь на скамеечку в погожий денек. Налей себе сто грамм. Выпей и посмотри на вправленную в камень фотографию. Механизм сработает сам собой: проявит острое, пусть печальное, воспоминание; запахи, свет, мысли — все станет как тогда. Память перенесет в прошлое. И оттуда можно поглядеть на «сейчас»: что удалось сделать, что нет, какие надежды сбылись и какие иллюзии рассеялись. И так ли уж много потерял тот, кто не живет больше буднями? И много ли выиграли оставшиеся? На кладбище в голову приходят любопытные мысли… Наши покойники — наши маяки.

В одном южном городе целая улица вымощена надгробными плитами с еврейского кладбища: так хозяева снизили активность местной общины. Сделали людей податливей. Мертвые — сильный инструмент саморегуляции для живых. Но, конечно, только для тех, кто этих покойников лично знал.

Так ли, иначе, кладбища для людей — серьезное дело. Города без них не стоят. И жизнь без них идет как-то криво.

Московские могильщики — ребята на подбор. Трезвые, крепкие, обходительные. Душа радуется, когда смотришь, как ловко и аккуратно они ладят новый холм, как грамотно и профессионально украсят могилу похоронными красными гвоздиками. И как бережно и серьезно ведут разговор с заказчиком.

Почти все московские могильщики сидели. Пожалуй, это самая лучшая реабилитационная программа для бывших зеков, о которой кто-либо когда-либо на Москве слышал.

Хорошо, когда родные лежат недалеко от дома: часто можно ходить. Но центровые кладбища давно переполнены. И новых покойников возят хоронить за сорок километров от Окружной.

За чертой города все немного не так. Здесь не успел еще подняться лес. И оторопь берет, когда видишь перспективу: холмики, холмики, холмики, от горизонта к горизонту выпуклое необъятное поле в крестах. А повернешься в другую сторону — тоже не лучше: заброшенная пашня, пространство совершенно без границ. Для тех, кто сегодня пьет, для тех, кто сегодня спит, для грешников и праведников, всем место здесь есть… Конечно, кое-кто из горожан ляжет в чужой земле, кто-то отправится блудить к русалкам, но большинство попадут сюда. И это правильно. Ведь так положено человеку.

По будням здесь пусто. Да и по праздником народу немного. Далековато все-таки. А уж ночью и вовсе никого нет.

Это Москва никогда не темнеет. В ночных облаках зарево над центром играет до утра. Тьмы нет в большом городе. Но за городом жизнь другая. Уйдя из-под купола за Окружную черту, горожане теряются. Они стоят и ждут, хлопая ресницами: когда же глаза привыкнут ко тьме?

Не дождутся. Сегодня ночью над кладбищем не будет луны. Сегодня ночью тьма здесь ляжет особенно густо. И туман, что уже пополз из травы, окажется самым плотным и неразбавленным за весь месяц. Те, кто ночью не спит, сегодня будут в ударе. А света до света не станет совсем. Есть емкое и жуткое название кладбища для официальных бумаг: полигон. Так вот, страшно, страшно сегодня будет на одном из подмосковных кладбищ-полигонов. И очень темно.

На вершине холма рявкнул движок. Две невесомых трубы фарного света поднялись вверх, и сизые и лохматые космы тумана повисли на их огненных стенах. Через миг свет рухнул на дорогу. С гребня вниз покатилась машина. Она подпрыгивала на высоких буграх, она вздрагивала на асфальтовых трещинах, она проседала в залитые холодной водой промоины. Зудел на одной ноте радиаторный вентилятор, и от этого ход машины казался плавней, чем это было на самом деле.

Под горой передние колеса осторожно покинули асфальт. Слева направо качнулся корпус, едва слышно скрипнули пружинные амортизаторы. Еще несколько метров — и фары погасли. Движок стих.

Ничего кругом нет. Ничего. Сколько ни смотри в темноту, ничего не видно. Господи, страшно-то как слепым жить на белом свете…

— Зажги ближний свет, — сказал Добрый День. У него было такое ощущение, будто он произнес эти слова на ощупь. Обернулся к сидевшему рядом Лехе:

— Вылезай. Приехали.

На улице Леха скрестил руки. Потом провел ладонями по локтям. Казалось, там выступил иней: неприятный у него был сосед всю дорогу.

Пряди желтой травы под ногами. Островки потеснившей ее зелени. Трава не трава — так, мох. Дальше в луче фар Леха видел кресты. Ровные ряды деревянных крестов в шахматном порядке занимали все поле.

Леха поднял голову. Нечто бесформенное и черное нависло сверху. Оно только что приплыло и собиралось спуститься и растереть об землю ночных посетителей своим каменным животом. Опоясанные кольцами голодные хоботы спускались к земле все ниже. Все ближе они подбирались к лицу. Слепые, они выслеживали теплые облачка пара, что тянулись вверх от губ незваных гостей…

Леха почувствовал, что инстинктивно задерживает дыхание.

Добрый День тоже посмотрел вверх. Тьма и есть тьма. Чего туда глядеть? И вдруг увидел валькирию. Костлявая голая стерва с зелеными глазами проплыла над ним. От нее слабо пахло чесноком и «Obsession for men». Она обернулась, посмотрела Доброму Дню в лицо. И пропала во тьме.

Добрый День почесал затылок и задумался: к чему бы этот запах?

Коля в это время искал в багажнике лопату. Лампочка в багажнике давно перегорела, и он перебирал, громыхая, железки на ощупь. Потом обошел машину с другой стороны. Остановился перед капотом. Коля не верил ни в какую нечисть. Но подходить сейчас близко к Доброму Дню не решался: от него шел холод. Могильный сырой холод.

Вогнал лопату в землю. Выворотил ком. Распрямился, посмотрел на Леху. Сделал два длинных шага и снова копнул. Опять посмотрел на Леху. «Поместится», — сказал его взгляд. И начал рыть.

Мужик работал размеренно, каждый взмах лопаты не просто так; Коля копал со смыслом, оставляя на склонах небольшой скос наружу, чтобы земля не ссыпалась вниз. Он не понимал, зачем Добрый День затеял весь этот цирк, для чего клиент ехал не в багажнике, а на заднем сиденье.

Добрый День не смог бы ему на это ответить. Вернее, не захотел бы. Все дело в том, что Добрый День струсил. Вот заловит ОМОН на шоссе. Труп в багажнике — как ни крути, это труп. Это уголовное дело. И ни деньги, ни связи здесь ни при чем. Не отмажешься. А так — сидят два нетрезвых коммерсанта на заднем сиденье, и черт их разберет, кому из них верить. Они ведь все хороши. Своруют деньги, а потом милицейский широкий лоб вместо своего подставить норовят. Поди разбери, кто из них кому сколько должен… Вот поэтому-то и был жив до сих пор Леха.

Туман подползал ближе. Скоро башмаков не будет видно. Течет, как вода. Довезти клиента до кладбища — девяносто процентов дела. Добрый День посмотрел на Колю. Тот уже скинул куртку, было видно, как под тонкой водолазкой ходят мышцы. Вроде Коля не торопится, а куча мокрой глины растет быстро. Хорошо! Однако валькирия предвещала бой.

Валькирия предвещала бой…

— Коль, брось лопату. Отдохни, — сказал негромко Добрый День. Толкнул Леху. — Теперь ты копай.

— Не буду, — пробурчал Леха.

— Я тебя сейчас замочу. Надоело мне тебя сторожить. Потом помогу ему копать. Быстрее получится, да? Согласен? Но копать мне лень. И ему лень. Поэтому рыть землю будешь ты. Я тебе целый час жизни дарю.

Коля заржал. «Прикольщик, Добрый День. Ну, прикольщик! Одно слово, отморозок». Бросил лопату, вытер с лица пот. Взял с капота куртку, полез во внутренний карман за сигаретами. Похлопал по карманам — а зажигалки-то и нет. Где-то посеял. Подошел к машине, воткнул прикуриватель.

Леха снял пиджак, аккуратно свернул, положил на капот. Взял лопату. Вздохнул и осторожно наступил в вырытую яму.

Добрый День подошел ближе. Потом сел на корточки перед капотом, прислонился спиной к теплому радиатору. Прикрыл глаза.

Равномерно чавкала глина. Хорошо копает. Слышно, как зевнул Коля. Где-то высоко-высоко гудит самолет. И ночь кругом. Тьма. Кладбище. Сырость.

Сейчас он рубанет лопатой слева. Или пырнет? Нет, наверное, рубанет. Лопата — большая сила, когда в умелых руках. Добрый День вдруг спохватился: а если он левша? Да нет вроде. Не левша.

И тогда Добрый День примет обещанный валькирией бой. Можно ребром ладони в висок. Или под подбородок? Тоже неплохо. Добрый День не знал еще, как он поступит. Он только жмурился и сопел в ожидании нестерпимого и жгучего кайфа, что обещала ему летучая зеленоглазая тварь.

В луче фар поблескивали таблички с написанными именами и датами. Свежие даты. Таблички недолго простоят. Мастера, глотая вредную пыль, уже режут буквы на каменных плитах, подводят их золотом. А пока пусть будут таблички. Нельзя же человеку лежать совсем без ничего. Чавкает глина. С невидимого во тьме челнока сваливаются нити тумана; пока ветерок вдруг не спутал их все, не смешал в паклю. В сизое мочало, что цеплялось к крестам. А воздух-то какой! Нет, хорошо все-таки, что выбрались за город — хоть воздухом подышать.

…Краем глаза Добрый День угадал движение во тьме. На свет фар со стороны поля осторожно вышел дедок в кирзачах и телаге. Кепка красная с надписью «Coca-Cola». А глаза под ней — испуганные.

— Здорово. — Хриплый пропитой голос. Никто не ответил. Леха перестал копать и оперся о лопату. Добрый День встал с корточек.

— Чего безобразничаете? Тут нельзя безобразничать, — сурово начал дед. — Это кладбище.

— Вали отсюда, — посмотрев на него пристально, тихо сказал Добрый День.

— Это наше кладбище. Нечего вам тут делать, — очень серьезно ответил дед.

— Видишь яму? — кивнул Добрый День. — Отдохнуть не хочешь?

Коля шевельнулся — и дед пропал. Только на траве пятно сбитой росы. В темноте где-то чавкнула вода и невнятно кто-то выругался. Где — не понять.

— Копай, копай. — Добрый День снова сел. Что-то зашуршало вокруг. Оглянулся — а это дождь заморосил. Пре скверная погода, надо сказать, у нас в России бывает. Зато следов никаких не останется.

Убедившись, что дед убежал, Коля повеселел. Он боялся, что Добрый День пошлет его вдогонку, а поди найди этого ханыгу между крестов. Не видать ничего… Все ноги пообломаешь. Да и хуже нет, как мочить кого забесплатно. С этого-то обычно и начинаются всегда всякие неприятности…

Залез в машину, включил приемник. Нажал одну кнопку, потом другую…

«Well шу name is only number

on the piece of plastic film».

«Dynasty», — подумал Леха. — «У этого придурка хоть номер был. Человек в начале жизни получает в роддоме номерок на ногу, и в конце жизни, в морге, ему тоже привязывают номерок к большому пальцу. А у меня и такого не будет». И так Лехе стало себя жалко, аж слезы на глазах чуть не выступили.

— Копай, копай. — Снова ожил Добрый День.

А черная мгла становилась все гуще. Купол света вокруг машины неумолимо сжимался. Меньше и меньше пространства живым. Им нечего делать на кладбище. Здесь — дом мертвых.

Некоторые философы говорят, что в мире нет зла. Есть лишь дефицит добра. А зла нет. Его просто не существует. Это ложь. Ложь того, кто хочет, чтобы о нем забыли и упустили в расчетах. Того, кто хочет, чтобы перестали его опасаться. Когда его не ждут — вот тогда-то он и оборачивается к людям своей жуткой стороной.

Говорят, нет тьмы. Есть просто недостаток света. А тьмы нет. Есть лишь вакуум, в котором мало фотонов. И это ложь. Есть черный свет, пронизывающий насквозь. Черный свет, вечная смерть, вековечная тьма…

Ночью на кладбище стояла та самая тьма, которая не есть отсутствие света. Она сама по себе тьма. Она сама по себе смерть.

Можно сказать, что это оборотная сторона вещей. Человек легко делит причины и следствия на положительные и отрицательные, на хорошие и на плохие. Мессу он уравновесит Черной мессой, вещество — антивеществом. Но иногда, делая то, что остальные сочтут мудрым, он говорит вдруг о том, что нельзя делить мир на черное и на белое, что тот, кто не с нами, совсем не обязательно против нас, что не нужно воевать на уничтожение, чтобы победить, — человек признает, что в мире гораздо больше осей симметрии, чем одна. Не черное и не белое — это ведь вся радуга. Жить-то, конечно, от этого не легче. Но это смотря кому, думал Леха, лопатой откидывая землю наверх.

Однако сейчас кругом была тьма. Добрый День чувствовал, как она пока скользит лениво вдоль светлого пятна, отчего-то не имея ни нужды, ни желания приближаться к нему.

…Ноги у Лехи промокли совсем. Струйка воды стекала по откосу. Дождь завис в воздухе. Водяная пыль так до конца и не опустилась на землю. Не хотела превращаться в грязь. И такая чернота кругом — как будто ты уже помер.

Но почему-то казалось Лехе все время, что подует ветер и поднимет нижний край занавески, и там окажется день, а эта ночь — только обман. Свет совсем близко — протяни руку. Настоящий дневной свет. Нереальность происходящего была удивительна. Леха сам порой сомневался: а он ли это стоит здесь и копает землю? Или это снится ему?

Пора: могила уже по пояс. Леха взял со дна давно подобранный камень. Небольшой, как раз помещается в кулаке. Хорошо лежит. А лопату придется метнуть — что в ней проку, пусть хоть внимание отвлечет. А уж дальше — дальше как получится. Не поворачивая головы, краем глаза, Леха следил за задремавшим Добрым Днем. Сейчас. Пора.

В темноте где-то далеко лязгнуло железо. Послышался глухой удар. Леха, Коля и Добрый День одновременно повернулись на звук.

С холма, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, катился джип. Секунду спустя из-за гребня выскочил второй и запрыгал под уклон, отрываясь от земли сразу всеми своими четырьмя колесами. Первый так себе — рабочая лошадка, а вот второй разукрашен всласть: две выхлопные трубы, справа и слева, поднимаются из-под передних крыльев сразу наверх, вдоль ветрового стекла, над крышей салона загнуты назад, край косо срезан. Между ними — широкая планка с раллийными фарами: пять глазастых круглых фонарей. Впереди, как таран у крейсера, — лебедка. Разлапистые подножки во всю длину машины горят никелем. С хрустом цепляют и с корнем выворачивают кусты — пожухлый после зимы репейник. А резина! Бог мой, свет не видел такой широкой резины!

Качнув повисшей на радиаторе веткой — дорожным трофеем, чудище остановилось. Следом, капот к капоту, прямо к недокопанной могиле подполз второй джип. Одновременно хлопнули дверцы, синхронно на землю выскочили шесть человек. Выстроились полукругом перед «BMW».

Последним вылез приземистый и широкий мужик лет тридцати пяти. Он огляделся: в холодный воздух от теплой земли поднимался туман, казалось, земля дымится у них всех под ногами. Сплюнул в сторону от могил, потом почесал толстую волосатую шею; воротник расстегнут — на такой шее никакую рубашку не застегнешь. Обернулся к оставшемуся сидеть на заднем сиденье деду в телаге и красной кепке:

— Они?

Дед еще раз посмотрел вперед. Подумал. Как будто на нашем кладбище в три часа ночи полным-полно отморозков.

— Да. Это они.

Тогда пахан осмотрел всю троицу еще раз. И чего им, нехристям, по ночам не спится? Безобразничать, кроме как на кладбище, негде? Совсем у людей крыша съехала…

Час назад он сидел и горько думал, что вот жить ему на Москве негде. Совсем негде. А вот надо же из Москвы квартира к нему сама приехала. Дешевле он их не отпустит. Все, сволочи, отдадут. Молчат. Правильно молчат. Знают, придурки, что виноваты. Вдохнул воздуху побольше и вышел вперед.

Пахан открыл рот, чтобы начать разборку. Добрый День подпрыгнул и с пол-оборота навернул ему пяткой в нос. Не останавливаясь, прошелся кулаками по грудной клетке соседа. Он что-то еще успел сделать — прежде чем они свалили его на землю.

Они не поняли, что произошло. Они здорово запыхались, хотя каждый из них весил раза в два больше, чем Добрый День. Они не успели еще заметить, что на ногах их осталось только трое. Они продолжали думать, что их гораздо больше. Поэтому и попинали они его, лежачего, без особого энтузиазма — они не успели даже рассердиться. Так, для порядка. Все равно уже дохлый.

Один из них, по имени Саша, вытер кровь с рассеченного и гудящего лба и вспомнил, как однажды, по молодости, шел вечером к девчонке. Хороша была девка, надо сказать. Время — часов десять, не раньше. Тротуар вдоль Садового кольца пуст. Он один. Никого больше. Надо перейти улицу перед магазином «Людмила», и все, уже пришел. До перекрестка — десять шагов.

На светофоре стояло несколько машин. Переключился сигнал с красного на зеленый. Увидеть, что именно произошло, Саша не смог, хотя смотрел прямо вперед. Удар, негромкий скрип. Все.

«Восьмерка» осталась стоять поперек полосы, заднее левое колесо повернуто на девяносто градусов. Мужик за рулем осел и не шевелится. Ребята вручную откатывают «пятерку» на обочину — сама она уже не идет, из капота летит пар. Еще двое выскочили из «Нивы», обошли ее кругом, потом отогнали машину на тротуар. А вот еще мужики стоят между багажником и капотом двух черных «Волг», что-то выясняют.

Всех делов-то — одна секунда. Вот они стояли на светофоре. Вот сменился сигнал. Все было хорошо. Все куда-то спешили, у всех на вечер был план. Одна секунда все поменяла. И когда разогнаться-то так успели, чтоб заднее колесо на «восьмерке» почти вывернуть?

Пахан встал на четвереньки. Он был очень крепкий мужик. Из носа до земли тянулась кровавая сопля. Тяжело, очень тяжело поднял голову. Вдруг отшатнулся назад. Саша резко обернулся.

Его напарник, неестественно выгнув вперед грудь, оседал вниз. Фары джипа высветили до дна его вытаращенные и уже мертвые глаза. А за его спиной стоял, чуть пригнувшись, Добрый День. Он стоял, его лицо свела судорога. Оно было белым. Зрачки-точки ощупывали горизонт. Живой и невредимый. Он пошел на Сашу и последнего державшегося на ногах лося.

Прямой удар в грудь отшвырнул его на два метра назад. Никакой блок не спасет. Слишком весовые категории разные. Саша был все-таки выше его на локоть.

Добрый День валялся на спине. Он больше не встанет. Через секунду Саша увидел, как он шевельнулся. Подтянул колени к лицу. Оп! Он уже на ногах. Мало того, он пошел на Сашу вновь. Он шел и ухмылялся, и в его безумных глазах горели угли.

И тогда Саша бежал. Бежал с поля боя. А над ухом шипело злобное дыхание настигавшего его кладбищенского зомби. Давным-давно мертвого зомби. Как его убьешь — ведь он же уже мертвый!

Саша, как кенгуру, скакал во тьме среди могил, пока не зацепился ногой за цементный цветник и со всего размаха не ударился головой о гранитную плиту. Так и лежал до утра, пока его не подобрали свои.

Туман густел. Фары «BMW» уже не доставали до крестов. Белые струи плыли вдоль земли, отчеркивая и проявляя каждую промоину, каждый бугорок. Белая вата. Белый мох.

Слева в темноте мужик в черной рубашке попытался встать. Оперся на ногу. И жуткий вой наполнил окрестности. Клекот, почти лай. Бессмысленный, звонкий.

А над полем боя снова пролетела валькирия. Добрый День посмотрел ей вслед: ему показалось, что она была довольна. Потом оглянулся, поднял с капота левого джипа свой пистолет. Прихрамывая, пошел направо, где сидел Коля, привалившись спиной к переднему колесу.

— Где? — спросил Добрый День.

— Убег, сволочь.

Добрый День обнял его за плечо, помог встать. Вместе они добрели до своей машины. Добрый День сел за руль.

— Как на войне… — пробормотал себе под нос Коля. Добрый День улыбнулся:

— На войне намного хуже.

Завел машину. Руки, ноги ходуном ходят. Преувеличенно осторожно тронул. Так, что Коля даже не заметил начала движения. Въехал на дорожку, что ведет к шоссе. Левое колесо нашло асфальт, потом правое. На секунду отвлекся на темное пятно слева — а, черт, это не клиент, это дуб такой. Нога дернулась, машину кинуло от одной обочины к другой. Выровнял.

А за спиной, над кладбищем, начался ливень. Вода размывала стенки могилы. Струи холодного дождя пузырились во тьме на ее дне. Кто-то лежал на спине на ее краю и со злости выпускал пули одна за одной в бескрайнее небо. Короткая струйка вылетавшего из дула огня становилась невидимой уже через два метра.

Дедок, увязая своими кирзачами в размокшей земле, побежал за подмогой. Он держался линии, где кресты и поле разделяла колея. Он бежал, а в душе сам себя нахваливал: «Не было в прогнозах ночью дождя. Соврал телевизор. Вот не одень я сапоги промок бы весь. Как есть промок бы. В моем возрасте предчувствия насчет погоды не обманывают. Начет денег — обманывают, а насчет погоды — нет».

К утру дождь смыл все следы. Пахан простил неудачную разборку своим ребятам. Ему самому потом три ночи снился кошмар. Один и тот же кошмар. Он видел, как сатанински гогочущий Добрый День тянется костлявой длинной рукой к его глазам. Пахан просыпался в тот момент, когда острая сталь касалась его глаз. Потому что на пальцах у Доброго Дня были вороненые трехгранные когти.

Но это было потом. А пока Добрый День шел к Москве по мокрому шоссе со скоростью сто пятьдесят километров в час и знал, что сегодня он Леху убьет.

36

Иван Подколзин уже пятнадцать лет гонял по России тяжелые грузовики. Раньше, конечно, это дело было куда прибыльней, чем сейчас. Но «дальнобойщик» без куста хлеба никогда не останется.

Не всякий шофер сможет повести прицеп. Нет, вперед-то, конечно, любой шофер поедет. Тут большого ума не надо. Газку подкинул, сцепление отпустил. Чего ему не поехать?

Но настоящий шофер определяется по тому, как он умеет пятиться. Если водила с «газика» ставит машину задним бортом на портал, так экспедитор, а то и еще два мужика за ним смотрят, машут руками и орут время от времени: «Вася, давай! Давай, Вася! Стой! Стой… твою мать!»

Чтобы получить права с разрешением на прицеп, надо отучиться два месяца. Два месяца инструктор показывает, как пятиться. У трейлера есть точка вращения, где прицеп ложится на седло тягача. Вот ей-то и надо играть. Чуть руль влево, чуть вправо, поймал, а теперь веди, веди потихоньку, не теряй. Оп. Сложился прицеп. Давай сначала.

Но водить трейлер — примитив. Гораздо интереснее длинная трехосная камазовская фура с прицепом. Вместимость та же — восемнадцать тонн, девять на грузовике, девять на прицепе. А степеней свободы больше. Одна ось вращения — там, где треугольное коромысло прицепа цепляется за крюк под задним бортом грузовика. Вторая — передние колеса прицепа могут поворачиваться сами по себе. Конечно, кое-кто передние колеса прицепа блокирует, но это неправильно. Зачем лишать себя маневра? А маневр получается большой. Где «жигуль» пройдет, там и Иван Подколзин встанет под разгрузку. Сначала прицеп загонит, а потом и грузовик. Нынешние коммерсанты, из экономии снимающие склады Бог знает где, это свойство фуры с прицепом очень ценят. В некотором смысле она гораздо удобнее трейлера. Если, конечно, шофер хороший.

Приятно идти по трассе. Сто — сто десять. Больше не надо. Подберешь передачу, и только руль подкручивай. Да на подъеме, если очень крутой, газку подкинешь — благодать. Движок журчит под сиденьем, асфальт летит под огромное стекло.

Но эта ночь — нечто особенное. Неприятности начались в Тольятти. Из-за вечной чехарды с неполной загрузкой образовался у Ивана пустой грузовик и станок на семь тонн в прицепе. Так ездить нельзя. Да вот вышло. И задал этот станок Ивану несладкую жизнь. Поворачиваешь руль влево — а прицеп грузовик обратно переставляет. Тормозишь — не тормозится. Не езда, а сплошное мучение. Да еще дождь пошел. Эх, была бы нормальная развесовка — добрался бы до Москвы засветло. А так едешь, едешь, и конца этому не видно.

А ночь убаюкивает. А магнитофон сломался. Не поет. Два раза ловил себя Иван на том, что начинал клевать носом. Но остановиться — страшно. Те еще места. Сольют соляру, да еще самого разденут. Не годится. Надо ехать дальше.

Мрачно смотрел вперед Иван. Где-то за ушами чувствовал, как рывками ходит слева направо по подшипнику передняя ось прицепа. Но пер дальше. Отдыхать здесь нельзя.

На обочине стоял парень. Иван запоздало сообразил, что без попутчика ему до Москвы не доехать. Но тормозить пришлось долго. Проклятый прицеп болтался из стороны в сторону. Никогда не брал Иван попутчиков. Даже девок для баловства не сажал. Серьезный был мужик. Но лежать к утру в кювете ему очень не хотелось.

Леха увидел, как у проехавшего мимо очередного трейлера вдруг зажглись тормозные сигналы. Тоскливое «Вууу-у!» окатило окрестности. Как сорок миллионов лет назад, когда здесь по ночам резвились динозавры. Тормоза перестали скрипеть. Грузовик остановился. Зашипел горячий воздух, выходя из тормозных цилиндров.

Леха подбежал, встал на ступеньку:

— Здорово. В Москву подкинешь?

— Садись.

Тронувшись, Иван за восемь секунд перебрал семь скоростей. Камаз — он приемистый, как «жигуль». Если, конечно, нагружен не под завязку. И если, конечно, хорошо ухожен.

Слева, почти подрезав их, вылетела черная «BMW». Навстречу близко шел грузовик, его шофер не успел еще переключить дальний свет на ближний. Луч просветил салон машины насквозь. Левый силуэт показался Лехе знакомым.

— Сто пятьдесят идут, — вслух подумал Леха.

— Наверное, — откликнулся шофер.

— Не доедет он так до Москвы.

— Не доедет.

— Меня Алексеем зовут.

— А меня Иван. Слушай, Лех, я не пойму, ты чего, голубой, что ль?

— Ты чего?

— А цветы в волосах зачем носишь?

Леха поднял руку. Выругался.

По дороге он споткнулся, упал и своротил крест. В волосах запутались остатки бумажного венка. Липкие, хрен выдернешь.

Лехе не хотелось разговаривать. Не до разговоров ему было. Слишком много для одного человека — только что выкопать себе могилу, а потом бежать через кладбище и перепрыгивать через ограды. Вой и крики побоища еще звенели в его ушах.

Грузовик катил прямо. Пучок света от фар вяз во тьме. Впереди — узкий коридор. По сторонам ничего не видно. Только черные стены, смыкающиеся над головой. Ребристый бетонный потолок, с которого время от времени на лобовое стекло падают капли воды. И какая только чушь не мерещится по ночам!

Но надо жить дальше. Кругом ночь. Кругом дождь. До Окружной километров двадцать. Другого трейлера ему не поймать. Маленький переключатель в голове (имя ему — нужда) совершил чудо: Леха повеселел, обернулся к шоферу:

— Я думал, дальнобойщики всегда по двое в рейсы ходят…

— Да нет. Я вот в одиночку. Когда кто-то другой за рулем — не люблю.

— Машина — вторая жена.

Иван кивнул:

— Конечно.

— А колесо спустит — как его менять? Вон какое здоровое, один-то и не подымешь.

Иван пожал плечами:

— Поднимаю же…

Иван был нелюдим, и оттого всегда ездил один. Да и делиться ни с кем не надо. Кивнул назад:

— Спальник как-то уютнее становится, когда в нем спит только один человек.

Леха вздохнул:

— Видел раз в январе, когда гололед на шоссе… Полные кюветы трейлеров. И слева, и справа.

— Трейлер — машина безопасная. Сидишь высоко, масса большая… Но вот зато опрокидывается. А много ли ему надо, если центр тяжести высоко?

— Да…

37

В мае рано светает. Раздвинув облака, у самой земли из темноты высунулась белая ладонь. Круглое пятно. Растопыренные пальцы.

Земля в испарине. Из тьмы в сумрак осторожно выглядывают фасады домов. Сквозь длинные прорези в чугунных решетках журчат, сливаясь в канализацию, лужи, что ночью понаделал дождь. Еще слишком рано для дворников. Еще слишком рано для собачников и их собак. Ночные гуляки как раз пьют посошок. А ночные гости уже собираются вылезать из постелей, им пора прощаться и одеваться. Их в прихожей уже ждут пустые и холодные башмаки.

Рассвет — это похмелье. Берет сомненье в смысле жизни. Берет сомнение в необходимости ночных безобразий. При искусственном свете прекрасные дамы медленно теряют волшебство — сумрачный спектр другой породы. То ли ночное освещенье рассчитано мудрыми инженерами для их удобства, а скорее всего, это их косметика подобрана точно под неяркий и интригующий клубный свет; но с утра иных их попутчиков мучает мысль, не обознались ли они ночью. Нет. Не обознались. Просто есть время собирать камни, и есть время разбрасывать камни, есть время жрать водку, и есть время эту водку… Главное, не спутать порядок.

Ах, милые дамы! Как суровы вы бываете на рассвете, выпроваживая посетителя вон. Вас искупает только вечер.

Прошедший вечер. А теперь, увы, на дворе уже сумерки. Мягкие сумерки, берегущие покрасневшие от ночных развлечений глаза. Сумерки…

Но ночные мысли пока не сменились дневными заботами. Ведь настоящего света пока еще нет.

Под утро гаишники теряют бдительность. Они пересчитывают деньги и потому по сторонам не глядят. Добрый День беспрепятственно пролетел пол-Москвы, притормозив только раз перед поворотом на Садовое кольцо — высадить Колю. Он посмотрел Коле вслед. Сжалось сердце, когда увидел, как тот заковылял в свою подворотню.

И бросил сцепление. Правый поворот — теперь он на внешней стороне кольца. Осталось немного. Хорошо, мало машин. Но пустой дорогу не назовешь. За кинотеатром «Новороссийск» развернулся, притерся к тротуару. Свернул вправо, во двор. Осторожно проехал мимо стеклянной пристройки к магазину, мимо песочницы, через вытоптанный газон. Остановился за двумя жавшимися бортами друг к дружке синими мусорными контейнерами.

Постоял несколько секунд у дверцы: надо успокоиться. Отряхнул штаны от глины, на грязную рубашку набросил куртку.

Раньше в Сибири говорили: «Тысяча рублей — не деньги, тысяча верст — не конец». По эту сторону Урала мужики осторожней: «Бешенной собаке сто верст не крюк». Первый стакан Добрый День всегда пропускал за нее. За бешеную, бешеную собаку.

Но он умел прикидываться. И неторопливой походкой неплохо отдохнувшего в ночном кабаке человека отправился в арку. Обошел вкопанный железный столб.

Вот он, Лехин дом. Сверху светлый, внизу еще темный. Вся улица — десять шагов. Когда рука коснулась ледяных кнопок, в памяти всплыл код. Так. Угадал. Теперь второй код…

Внутри темно. Тусклая лампа под потолком. Живут здесь люди солидные, люди благополучные. Им по ночам в подъезде свет ни к чему. Квадратная лестница-спираль вокруг лифтовой шахты. Второй этаж.

Достал отмычку. Аккуратно вставил, покачал из стороны в сторону. Верхний замок — не проблема. Вот если закрыт сейфовый — тогда беда. Тогда придется выходить на улицу и лезть в окно. Хоть и высокий здесь второй этаж, Доброго Дня не это пугало: хуже, что какой-нибудь полуночник увидит его в окно да позвонит в милицию. Если бы Добрый День успел приехать затемно, он, конечно бы, сразу полез в окно.

Оп. Есть! Теперь повернуть ручку. Вот мы и дома. Добро пожаловать, Добрый День.

На пороге Добрый День остановился. Глухо булькнула труба в туалете. За окном проехал грузовик. Громко тикают часы в гостиной. Пахнет пылью. Никого живого Добрый День не учуял. Закрыл за собой дверь.

Он видел план квартиры, снятый для него в БТИ. Хорошо представлял, что где стоит. Знал, что на сигнализацию Леха квартиру последнее время не ставит, потому что Леха купил новый модем к своему компьютеру и тот конфликтует с охранной системой. Что-то там индуктивность у них не совпадает — так сказал Доброму Дню эксперт из охранной фирмы.

Поле боя главнокомандующему полагается осматривать лично. Сперва Добрый День зашел в спальню. Постоял на пороге, поводя носом слева направо, неизвестно к чему принюхиваясь. Кровать слишком широкая. Добрый День на ней поместился бы поперек. Она ему не понравилась.

Гостиная. Красный паркет. Приоткрытая занавеска дает блик во весь пол, от стены до стены. Громко стучат часы. Маленькая картинка в тонкой металлической раме на белой стене. Пейзаж вроде бы. Добрый День присмотрелся: а может, и натюрморт. Не поймешь…

В кухне пусто. Тостер на столе блестит. Добрый День не забыл заглянуть в ванную и кладовку. Ничего интересного. Тогда вернулся в гостиную, подвинул поближе к двери кресло. Сел. Достал из кармана носовой платок. Расстелил на коленях. Вытащил из кобуры ПМ, дослал патрон, положил на платок. Сначала пристроил руки на подлокотники. Потом опустил их вниз: болят.

Добрый День приготовился ждать. Как готова ждать зарытая в землю мина. В погоду, в непогоду, днем и ночью она лежит тихо, она ждет своего часа. Лишь тоненькая проволочка дрожит на ветру… Добрый День пребывал в полудреме. Но внутри него был взведен боевой механизм.

Скоро в замочной скважине загремит ключ. Потом шикнет хорошо смазанный замок. Откроется дверь. Войдет клиент. Сначала он зайдет в туалет, потом в кухню — выпить воды. А потом пойдет в спальню — переодеться. И вот тогда Добрый День его встретит. Одна пуля в живот. Клиент отлетит к стене и ляжет на спину. Вторая — в голову. И можно будет уйти.

Конечно, клиент может зайти и не один. Так бывает. Но у ПМ длинная обойма. Так ли, иначе, клиент рано или поздно сюда придет. И это будет правильно.

В кухне кто-то хихикнул. Добрый День вскочил на ноги. Положил пистолет в кобуру, пошел в холл. Заглянул в кухню.

Никого нет. Абсолютно никого нет. Натренированный взгляд спустя секунду уловил изменение в обстановке. Что-то изменилось здесь с того момента, как Добрый День заходил сюда в первый раз. Какая-то мелочь. Что?! Окно? Нет. Подоконник? Нет. Холодильник? Нет. Чайник на столе, приоткрытая дверца печки, пол…

Ага, пол. Маленькая черная точка на полу. Добрый День нагнулся и секунд десять рассматривал только что раздавленного таракана. Впрочем, может, это он сам его и раздавил.

Чертовщина какая-то.

За спиной раздался шлепок. Добрый День мгновенно развернулся. На пол упал еще один раздавленный таракан. А из темного угла за холодильником на Доброго Дня посмотрел серый человек.

Серый невзрачный человек. Худой, жилистый. Невысокого роста. Он вошел так, что Добрый День его не услышал — хотя Добрый День сидел и ждал именно этого. Он стоял спокойно, без лишнего напряжения, но и не расслабляясь совсем; держался уверенно. Потому что он был здесь на работе. Серый человек. Профессионал, которому по силам убить Доброго Дня. Кого же еще мог испугаться в этом мире до полусмерти, до затмения мозгов Добрый День? Только самого себя.

Палец автоматически выбирал свободный ход курка невесть как взявшегося в руке пистолета. Потом Добрый День спохватился и нажал изо всех сил. Но эта никчемная доля секунды от страха растянулась в сотни раз. Он отчетливо запомнил, как перестали тикать часы. Добрый День жил теперь между Тиком и Таком. Грохнул выстрел. Из угла фонтаном брызнула штукатурка.

Серый человек рассыпался на куски. Но вместо него в пустом углу появилась полненькая растрепанная женщина лет сорока и обиженно и немного истерично хихикнула. Стрельба ей не понравилась. Она сняла с ноги тапочек и со всего размаха врезала Доброму Дню по лбу.

С Добрым Днем еще никто так не поступал. Он выпустил всю обойму веером. Тишина. Пустой угол. Но за спиной через секунду кто-то снова противно хихикнул, теперь явно угрожающе. И Добрый День получил тапочком по затылку.

В холле Добрый День ударился об дверь. Отскочил, еще раз с разбега попытался ее выбить. В глазах потемнело. Он как-то все-таки умудрился повернуть ручку. Подвывая, сбежал по лестнице, выскочил на улицу. Через минуту из соседнего двора вылетела черная «BMW», отшвырнув к стене мусорный бак. А в воздухе у земли повисла едкая вонь горелой резины. Сизая дымка текла над неглубокой лужей, пока ее не развеял ветер, лениво поволочив куда-то по земле белые обрывки бумаги из рассыпавшегося мусора.

38

Сосед Лехи сверху, Степан, стоял на кухне у окна и нервно закуривал сигарету. «Совсем Леха охренел. Нет, пора мужику жениться». Еще раз набрал его телефонный номер. Никто не отвечал.

Положил сигарету в пепельницу, прошел через холл, открыл дверь, за которой спал сынишка. Ну, если Леха его разбудил!

После того как жена выгнала последнюю домработницу, жизнь дома осложнилась. Нужно быть йогом, чтобы, спокойно созерцать, как темная пыль бодро въедается во все горизонтальные и вертикальные поверхности, и понимать, что просто так ее уже от них не отдерешь. За липкость, за клейкость, а вернее, за необычность цвета пыль на Москве зовут «Морской». Морская пыль, вот что мажет шторы и подоконники в серый цвет.

Но Степан, мужик ушлый, мужик неглупый, быстро нашел выход. Он закрыл свой компьютер паролем и теперь, под предлогом вредности для глаз, пускал поиграть сына, только если он пропылесосит всю квартиру.

Вчера вечером сын отыграл сразу все свои честно заработанные за неделю часы. И теперь спал. Или не спал? Степану показалось, что у него открыты глаза.

— Эй, ты спишь? — спросил Степан.

— Надо включить магию, — ответил сын и перевернулся на другой бок. В дверном проеме тихо ахнула жена.

Степан выругался, вернулся в кухню. Сухая сигаретка успела на полсантиметра истлеть. Затянулся. Значит, с компьютером, а следовательно, и с уборкой в квартире опять придется прощаться. Очень это грустно.

Леха не брал трубку. Ох и сукин сын! Тогда Степан посмотрел на свою растрепанную жену, зябнущую спросонок, кутавшуюся в темный халат с драконом на спине; ну, Леха, ну, сукин сын! Потом Степан набрал номер местного отделения милиции и рассказал, что в квартире под ним перестрелка, и продиктовал адрес.

39

— Ты знаешь, что это? — Иван небрежно кивнул направо.

— Нет.

Иван хлопнул обеими руками по рулю и рывком повернулся к Лехе:

— Это же Бутырская тюрьма! Вон, смотри, видишь, главные ворота! — Когда черная стена уплыла назад, повернулся обратно к дороге:

— Ну, ты отмочил… — Покачал головой. Его голос стал снова тихим:

— Живешь в Москве, а Бутырской тюрьмы не знаешь…

Иван погрустнел и до Садового кольца молчал. Что-то вспоминал свое. И Леха молчал. Хотел сказать — к чему ему тюрьма? Но передумал.

Перед светофором на въезде на кольцо Иван подъехал к тротуару. Дальше ему было налево, Лехе направо.

Леха взялся за ручку, потом обернулся назад:

— Спасибо.

Иван посмотрел ему в лицо:

— Все утрясется. Бывай.

Леха постоял на тротуаре, дожидаясь зеленого сигнала. Перешел улицу. Посмотрел в ту сторону, куда уплыл грузовик.

Кое-где сизый дым облачками висел над асфальтом, неохотно расходясь на ветру. Тепло в городе. Хоть только-только закончился рассвет. В городе разница между дневной и ночной температурой невелика: слишком много земли закрывает асфальт. От этого ночью теплее и влажность всегда выше. По сравнению с областью климат в Москве куда более морской. Во всяком случае, уж точно не такой континентальный.

Через две минуты к остановке подкатил троллейбус «Б». Леха вошел и встал у задней стенки. Почти все сиденья пустые. Рано еще. А может, праздники. Ехать пятнадцать минут.

Добрый День во многом ошибался. Точно так же, как и любой из нас ошибается каждый день и изо дня в день. Добрый День порою видел призраков. Но разве не призраки, не галлюцинации некоторые вещи, которыми мы живем? Которых так боимся или на которые так надеемся? Ведь в действительности их просто нет. Да они и никогда и не существовали, быть может…

Но вот в чем Добрый День оказался прав, так это в том, что Леха с кладбища поедет домой. Только рассвело — а он уже вышел из-за угла в Лялин переулок.

Посреди дороги напротив его подъезда стояла синяя «пятерка» с мигалкой на крыше. Рядом с ней — двое милиционеров в серой форме. Короткие автоматы на боку. Один постарше, с черными короткими усами, курил. Другой помоложе, в очках; дорогая металлическая оправа. Довольно респектабельный вид; не очень-то он вязался с автоматом. Очкастый глянул на Леху, зевнул, поднял голову вверх. Что-то высматривал он там, в темных окнах.

Леха обошел их со стороны стены. У входной двери набрал код. Шагнул внутрь. Тихо, тепло, сумрак. Уютный подъезд, надо сказать. Посмотрел на почтовые ящики — потом, потом, не до почты сейчас, пошел к лестнице.

Вдруг за спиной громко хлопнула дверь. Леха вздрогнул от неожиданности. Обернулся: лапка досылателя опять соскочила. Господи, как бьется сердце! А ведь, думалось, после этой ночи отучился бояться навсегда. Надо будет позвонить дворнику. Пусть приедет из своего Крылатского и починит дверь. Начал подыматься по лестнице.

Леха думал о том, как войдет в квартиру и сразу отправится в ванную. Включит воду погорячее, снимет мокрые штаны и бросит в угол. Босиком прошлепает по полу в спальню, возьмет со стола полупустую пачку сигарет. Вернется в ванную. Вода тем временем наберется на ладонь. Он осторожно и медленно сядет в ванну, давая телу привыкнуть к почти кипятку. И будет лежать в воде, и будет курить, и стряхивать пепел на пол, и чувствовать, как сладко ноют, отмокая в горячей воде, ссадины на ногах…

Повернул с лестницы на площадку. До двери осталось два шага. Вынул из кармана ключи. Вдруг между дверью и косяком он увидел щель. Щель! Кто-то внутри его квартиры подвинул стул и ругнулся. За дверью мелькнула тень. Дверь приоткрылась. На пороге стоял коренастый бычок лет тридцати. Сантиметровый ежик на голове. Новенькие джинсы и серая водолазка. Злые глаза.

Леха подпрыгнул и со всей силы впаял ногой по замку. Дверь с лязгом захлопнулась. Внутри кто-то истошно завопил. Леха вогнал ключ в сейфовый замок и повернул два раза. Дверь дрогнула от удара изнутри. Бейся, бейся. Этот замок открывается только ключом. Развернулся и побежал вниз.

На ступеньках подъезда налетел на усатого милиционера. Перевел дух:

— У меня в квартире грабители. Их надо задержать. Идем, идем!

Старший вздохнул:

— Ну и дом! Одни разборки.

Они неторопливой рысцой поднялись вслед за Лехой на второй этаж. Кто-то методично колотил по двери изнутри. Время от времени что-то орал матом. Не разобрать. Гулкие удары разносились по всему подъезду.

— Я их блокировал внутри. Поднимаюсь, смотрю, дверь приоткрыта. И кто-то глядит изнутри. Ну, я дверь захлопнул, а потом за вами пошел. Я слышал голоса — он там не один.

Пожилой милиционер посмотрел на аккуратную металлическую табличку вверху — номер квартиры. О чем-то задумался, вздохнул. Подвинул автомат за спину дальше:

— Ты прописан здесь?

— Да.

— В дверях парень в джинсах стоял?

— Да.

— Тогда открывай.

Леха вытащил из кармана ключ. Черт, никак в отверстие не попасть. Руки дрожат. Услышав в замочной скважине лязг, грабители внутри притихли. Прежде чем повернуть ключ до конца, Леха обернулся. Милиционеры стояли спокойные, будто неживые. Предстоящее задержание их не волновало ни капли.

Еще пол-оборота. Дверь на себя. Оттуда как пробка вылетел милиционер в фуражке, но без кителя, добежал до лифта. Рукава рубашки засучены по локоть. Следом выскочил стриженый парень в джинсах. Они остановились, тяжело дыша, посреди площадки.

Таких злых, красных и взъерошенных милиционеров Леха давно не видел. Вернее, он не видел их никогда.

— Здравствуйте, — очень холодно сказал он. — Я хочу знать, что вы делали в моей квартире?

После звонка Степана дежурный связался по радио с мобильным патрулем и направил его к Лехе домой. В чем, с его точки зрения, явно не было нужды: что-то поздновато для пьяного дебоша, да и дом спокойный. Там никогда ничего не происходит. Крайне нудно иметь с тамошними обитателями дело: половина жильцов — снимающие квартиры иностранцы. При виде милиции они напрочь теряют желание говорить по-русски. А если чего и скажут, так только одну фразу: «Надо пригласить адвоката». Ловить там нечего. Вернее, некого. Но сигнал надо обработать.

Поэтому через десять минут после звонка два милиционера вошли к Лехе в квартиру. Они увидели на полу в кухне битое стекло и еще теплые гильзы. А под потолком плавал пороховой дым.

Леха вытер у порога ноги о половичок и пошел на кухню. Кто еще там хихикает?

Увидев погром, выругался. Белая любимица, отрада души холостяцкой, СВЧ-печь, прострелена насквозь. Навылет, твою мать. И как рука-то поднялась? Стекло под ногами — люстру разбили. Вот ее ему не было жалко совсем: подарок тетки на новоселье, страсть и ужас под потолком, да еще, того и гляди, на голову рухнет. Он давно бы ее снял — да боялся, тетка обидится. На подоконнике лежал милицейский китель.

— Поглядел? Сдавай ствол и поехали. Оформлять будем, — сказал стриженый. Он был прав: гильзы есть, человек нашелся, дело ясное, дело понятное, на его языке это называется «Бросить палку» — получить отметку о завершении дела. В конце концов, если у человека на кухне стреляют, то это не просто так. С этим Леха был вполне согласен. Но на сегодня у него были другие планы.

Леха обернулся:

— Какого черта вы здесь устроили перестрелку? Чего, тир, что ль?

Леха снял с холодильника записную книжку. Щелкнул ручкой. Ткнул пальцем в парня в штатском. Леха говорил негромко, твердо, очень внятно:

— Назовите, пожалуйста, вашу фамилию. Я уважаю нашу народную милицию. Но за устроенный погром у меня в доме вы ответите.

— Народная милиция, народная милиция… — услышал он из холла.

— Какой народ, такая и милиция. Но, вообще-то, мы, конечно, лучше. Доброе утро.

Местный участковый, Алексей Степанович. Ему тоже позвонили, но он пришел позже всех. Ему надо было побриться и одеться — жил-то он тут, рядом. Он хорошо выспался, погода ему понравилась, и оттого он стоял в проходе и улыбался. Он вообще улыбчивый был мужик.

Напряжение как-то сразу спало. До патруля дошло, что ведь действительно с этим домом лучше не связываться. Остановить Леху на улице они могли — это было бы задержание. А вот вытащить его из квартиры — нет. Скандал будет.

А Леха посмотрел еще раз на интеллигентного мужика средних лет в очках и с автоматом за спиной и подумал вдруг, что минуту назад он поднимался вместе с ним. А ведь их обоих могли убить вместе.

Участковый оглядел кухню. Присвистнул. Покачал головой:

— Труп найден?

— Нет, — ответил парень в штатском.

— Кровь где-нибудь есть?

— Нет. Нигде нет.

— А чего есть?

— Гильзы стреляные.

— Он уже сказал, что их подбросили?

— Нет.

Леха открыл окно. Посмотрел на солнце. Потом обернулся:

— Алексей Степанович, мне нужно сделать заявление. Давайте в сейчас отделение сходим, я хочу, чтобы заявление сразу же было зарегистрировано.

— Хорошо.

— Сейчас, мне переодеться надо.

Леха сходил в спальню, потом в гостиную. Вроде все цело. Подвинул на место кресло. Надо срочно искать новую домработницу. А еще лучше, — жениться.

Достал из шкафа джинсы, снял грязные штаны, аккуратно повесил на стул.

После того как Леха умылся и причесался, вид у него стал поприличней. Глаза только сумасшедшие с недосыпу. Но вот этого никак не скрыть.

40

Многие умные люди в Москве зарабатывают себе на хлеб человеческим горем. Наш страх и наша боль им источник дохода.

У них автоматический оптимизм. У них непроницаемые лица. Наше страдание отскакивает от их искусственного иммунитета. Они никогда ничего не гарантируют, хотя почти всегда берут наши деньги вперед. Они берут много, но очень редко выполняют свои обещания. Уж где силен их профессионализм, так это в раздаче обещаний и надежд. Их слова — дым, их слова — туман, в их речах редко живет только один смысл, их слова легко и просто выворачиваются туда-сюда-обратно, и на изнанке всегда мелким шрифтом напечатан подтекст. «Посмотрим», «попробуем», «поглядим» — вот и все, что эти люди нам скажут толкового.

Народ их не любит. Потому что как же быть прижимистым, раз у ребенка болит зуб? Но не только на зубной боли на Москве может подняться специалист.

Вот, к примеру, к гинекологу на прием пришла семнадцатилетняя школьница. Ну как же тут ему удержаться? Ну как не напугать стеснительного ребенка до полусмерти, а потом взять, да и продать ей что-нибудь в цветастой упаковке? Деваться ей некуда, купить она купит, вреда от антибиотиков большого нет — скорее, профилактика, да и деньги не такие уж огромные… Это называется MLM, «многоуровневый маркетинг». Для того чтоб на верхушке пирамиды кто-то купил квартиру, тысяча девушек со страху пару месяцев мужиков будет обходить за километр. Разумеется, потом это пройдет.

Хорошему врачу нет нужды заниматься такой ерундой. У него дела поважней. Жаль только, что в целом он обойдется много, много дороже.

Ну а если у вас не девочка, а мальчик? Думаете, легче? Не тут-то было. Вот, наконец, ваш ребенок подрос. Ему уже восемнадцать. Идет он однажды пьяный домой — и вдруг ни с того ни с сего начинает скандалить с ментом. Не со зла и не от хулиганских намерений, которых у него просто нет. От молодой глупости. Мозги-то у него еще пока не отросли — рано еще. И мент-то этот вроде и не мент, а солдат срочной службы внутренних войск родом из Владимира, и лет ему больше восемнадцати на один или два — так, пацан в милицейской форме.

Но грозит ребенку тюрьма.

Отец со страха нанимает законника. Улыбчивый и элегантный пожилой адвокат цепляется за несуществующие погрешности в документах и переносит слушание дела со среды на четверг. Потому что в среду судья суровый и молодых хулиганов потоком отправляет на пару лет в Бутырку — так говорит адвокат, а четверговый судья — барышня только три года после университета и оттого молодых студентов жалеет, сильно не казнит — и это вам тоже говорит адвокат. И действительно, растроганная барышня отпускает наследника условно, на поруки к заплаканной невесте.

Невеста плачет, потому что специально для суда она добыла справку о том, что она беременна, а теперь, когда дело кончено, она просто вашему оболтусу хорошая знакомая, а вовсе и не будущая мать его детей. Ей от этого грустно. Ей от этого пусто и тоскливо внизу живота.

А батя чешет затылок: за два дня работы и одно перенесение дела сроком на один день он заплатил адвокату половину от стоимости новенького «жигуля», который собирался купить сыну; батя мужик не глупый и понимает, что, в сущности, он легко отделался.

Вот и заставь после этого народ на Москве любить врачей и адвокатов…

Врачи и адвокаты отсиживаются за железобетонным фасадом: раз не к лицу народу жить быдлом, а хочет народ быть группой лиц, личностей и персон — пусть платит. Пусть вкладывает в уважение к себе не пустые слова, а настоящие живые деньги. Если и вправду в обществе высоко стоит личность, ее права и ее здоровье, значит, люди готовы тратить ресурсы именно на это, а не на водку, баб и путешествия. Действительно, чтобы самые лучшие люди шли в доктора и юристы (а не в бандиты или банкиры), значит, они и жить должны лучше всех.

Но разве наши врачи и наши адвокаты живут лучше всех? Что-то не видно. Налоги, опять налоги и снова налоги… Порой юристам кажется, что они просто сборщики налога на порок для хозяев. Конечно, и им остается кое-что — как и руке, из горящего огня таскающей вкусные пощелкивающие каштаны: маслянистый глянец.

Вадим Варнавский чужие проблемы всегда решал хорошо. Он их решал блестяще. При словах «головная боль» в «Чингиз-ойл» всегда говорили: «Надо пригласить Варнавского».

Он был родом из приличной еврейской семьи. В восьмом классе его мать, тихая интеллигентная женщина, дала взятку классной руководительнице. И при помощи бритвы (ластик чернильную надпись не взял) Вадик стал русским. Пока только в классном журнале. Потом в паспорте. В те времена это открывало сказочные перспективы.

Вадик мечтал стать журналистом. Ему это снилось ночью, ему это виделось днем. Родичи в складчину купили ему на день рождения «Зенит». Вадик снимал его со своей тощей груди только на ночь. Он носился с ним, как индеец Большое Облако со своим главным волшебным амулетом. К концу десятого класса Вадик знал вполне прилично английский язык и имел массу публикаций. В его папке лежали даже «Вечерка» и «Комсюк» — везде нашлись добрые люди, приветившие талантливого мальчика. Одна дорога у него была впереди — на журфак.

Выпускной вечер. Школа — прощай! В руке твой аттестат, а впереди — радужные перспективы. Но Вадик не добрал баллов. Забрал его место какой-то отставной спортсмен, а может, кто-то из детишек провинциальной номенклатуры — словом, по-еврейски обильная интеллигентная прослойка журфака в этом году оказалась на одного функционера меньше. Вадик был в трауре. И мама отнесла его документы на юридический факультет.

Что ждало его впереди? Отменился яркий фейерверк центровых газет, очень сытая жизнь и высокий статус. В те времена столичный журналист на Москве — это было круто. Но радуги впереди нет. У радуги отключили цветность. Вадика ждала пыльная контора, поцарапанная и выцветшая поверхность письменного стола, серый свет из немытого окна без занавесок. И никаких перспектив.

Конечно, есть путь в адвокатуру. Но коридор на второй этаж особнячка в центре, где над представительством японской фирмы «Чори» располагалась Московская коллегия адвокатов, был крайне узок и весьма извилист. На Москву тогда хозяева спустили разнарядку — сколько адвокатов держать в городской коллегии, конкретное число. Превышать лимит нельзя.

Можно сказать, что лимит породила идеология. Хозяева в принципе, всю дорогу охотней давали деньги на рекламу юристов-нападающих, чем юристов-защитников. Деревенский мудрец Анискин и столичные интеллигенты-Знатоки — это следователи. В фаворе был сыск. Потому что так хотели хозяева.

Но так же можно сказать, что лимит произошел из обнаженного практицизма. Адвокатская борьба за подсудимого иногда доходила до того, что хорошо стимулированный адвокат выкрадывал из дела документы — когда получал дело на ознакомление. Увеличение лимита могло просто расстроить столичное судопроизводство. Поэтому государству было предписано строго контролировать численность адвокатов.

Но, может, именно и поэтому, жизнь в Московской адвокатской коллегии была так весела. Оттуда народ выбывал только ногами вперед, под звонкие похоронные трубы и громкое рыдание моложавых симпатичных вдов. Или с руками за спиной, под тихий коридорный шепот и быстрые взгляды коллег — что случалось, несмотря на полную опасных и острых командировочных приключений жизнь, весьма, весьма редко.

У Вадика надежд на адвокатуру было мало. Московские юристы жили долго и места там освобождали очень медленно. Так что ждала Вадика скучная, никому не нужная контора. Потому что в не скучных конторах, в нужных конторах, судя по всему, сидят ребята из Военно-юридического института. Но что о них говорить? Разве могут эти конторы быть интересными для смышленого еврейского мальчика? Нет.

Траур над головой Вадика не развеялся. Его аура была густо-черной. Он по-прежнему печатался в столичных газетах, правда, теперь на правовые темы. Но из легкого и порхающего стиль Вадика стал едким и устрашающим. Пока не подул ветер перемен.

Карты клались то так, то этак. Вадик как-то даже подумывал о Земле Обетованной. Не очень серьезно, правда; не в том дело, что в тот год там шла война, и в каждом доме устраивали герметичную комнату, и выходили на улицу с противогазом на боку, и каждый день ждали химического удара.

Надевать противогаз Вадика научили еще в школе, и глубине своей души он был мужик рисковый.

Просто он Москву любил больше. Каждый правильный кулик хвалит свое болото, Вадик хвалил Москву. В конце концов, может быть, случайно — хотя кто-то эту случайность назовет неизбежностью, оказался Вадик в юристконсультах у Чингиза.

За год Вадик отрастил себе брюшко. Вадик стал господином Варнавским.

Дабы противостоять окружающей среде, юристы сбиваются в команды. Банда как банда. Во главе предводитель, круговая порука, черная касса. О, когда их много, с ними очень трудно сладить! Девиз адвокатской конторы — «Много клиентов — много независимости». С Ивановым поругался — остался Петров и Сидоров. А когда у тебя только один клиент, от которого ты зависишь полностью, — ох и несладко же чувствует себя интеллигентный человек на Руси.

Но Чингиз много платил. Чингиз не только много платил, Чингиз имел хорошую репутацию. Вадим как раз женился, надо было где-то жить. Жить-то, конечно, было где, жене ее родители выменяли однокомнатную квартиру, но Вадик хотел иметь кучу детей. Тогда Чингиз купил большую квартиру неподалеку от Строгинского залива и предложил ее Вадику в рассрочку на десять лет. Вадим, поговорив с родичами, согласился.

Чингиз ему хорошо платил. Постоянно набегали доплаты за сверхурочные, командировочные, премии — Вадик собирался рассчитаться с Чингизом гораздо раньше десяти лет. Но уходить от Чингиза он не хотел. Как не мог этого сделать каждый, кто хоть сколько-нибудь долго общался с Чингизом: мужик он был, надо сказать, обаятельнейший.

Пятого мая в девять часов утра Вадим Варнавский сидел на кухне у себя дома и чистил киви. Пятилетняя дочка с другой стороны круглого стола внимательно наблюдала, как с зеленой блестящей ягоды под узким лезвием ножа свивается в кольца коричневая кожура. Если бы Вадиму самому приспичило съесть киви, он, конечно бы, чистить не стал.

Пискнул телефон. Жена, которую Вадим всегда звал Ириша, отвернулась от плиты, где в турке медленно пухла кофейная шапка. Протянула руку к подоконнику и неохотно взяла трубку.

— Да? Одну минуту.

Сняла кофе с плиты. Щелкнула кнопкой, и малиновый круг медленно потух в глубине темного стекла. Повернулась к Вадику. Он взял телефон левой рукой, отставив подальше большой и указательный пальцы, наиболее перемазанные соком.

— Слушаю вас. — Безличный голос вежливого человека, весьма недовольного тем, что его отрывают в праздник от семьи, от домашних утех и радостей. И вдруг сразу, без перехода, Варнавский потеплел:

— Здравствуйте, Андрей Иванович… Да-да, конечно… Так…

Ириша налила кофе в чашку, поставила перед Вадимом на стол. Вадим машинально снял ее с блюдца и, не глядя, хлебнул; обжегся, выдохнул в сторону от телефонной трубки. Ириша еще несколько секунд постояла рядом. Потом, наверное, что-то угадала из его бессвязных ответов — пошла в спальню.

Открыла шкаф. Перебрала висящие по одной на пластмассовых плечиках белые рубашки. Выбрала с узким воротничком. Положила на постель.

Ничего от нее муж не требует. Только одно: белые рубашки. Белые рубашки каждый день. В Москве очень дымно, воротник и манжеты к вечеру почти черные. А эту липкую копоть очень тяжело отстирать. Как-то встала стиральная машина, так Ириша бегала к подружке на другой конец Москвы со своей кастрюлькой, чтобы там их кипятить.

По-настоящему белая рубашка изо дня в день — непростое дело. Это надежный показатель уровня. Поэтому у Ириши всегда в доме есть запас. Что-что, а белые мужнины рубашки она не доверит никому.

Вернулась в кухню.

— Понял… Да, сразу перезвоню. До свидания, Андрей Иванович. — Вадим положил трубку на стол и вздохнул:

— Уф!

Взял с тарелки недочищенную ягоду, принялся дальше спускать с нее кожуру.

— Ты на работу пойдешь? — глядя на киви, спросила дочь.

— Что? Ага. Мы завтра съездим в зоопарк. Ладно?

Она серьезно кивнула.

— На, кушай, Лидочка. — Он прикоснулся рукой к ее головке — жесткие волосы. Вся в отца. Его кудрявая шапка росла сразу во все стороны и не поддавалась никаким расческам. Раньше Вадима это беспокоило — никак не прилижешь, а теперь стало все равно. Ровесники уже начинают лысеть, а вот он еще долго продержится в молодых.

Встал, отправился бриться в ванную еще раз.

Через сорок минут одетый по форме «похороны банкира в летний сезон» Вадик Варнавский выпрыгнул из машины и открыл дверь офиса «Чингиз-Ойл». В бывшем детском саду было тихо. Из-за стойки выглянул начальник охраны:

— Здорово.

— Привет, — откликнулся Вадик. — Степановна уже здесь?

— Только что пришла.

Вадик кивнул и повернул в левый коридор. Здесь окна непрозрачные — их заменили стеклянные блоки. Говорят, прочнее кирпича. В коридоре только одна дверь — в самом конце. Черная дверь и табличка «Бухгалтерия». Вадик нажал ручку.

— С добрым утром, Елена Степановна.

— Здравствуй, Вадик. — Главный бухгалтер была дама крупная и, с точки зрения щуплого Вадика, женщина почти что необъятная.

Очень жесткий юмор — но Вадик легко мог представить ее запряженной в плуг. На ней только так пахать. Знай покрикивай.

Степановна охотно надевала черное. Носила много золота. Была подвижна, весела и непосредственна и могла послать матом кого угодно, если к ней обращались не вовремя. По слухам, она работала с Чингизом последние двадцать лет.

Выдвинула ящик стола, достала пять тугих пачек в банковской упаковке. Подвинула по столу ведомость:

— Распишись.

Вадик поставил закорючку и, прикасаясь пальцем, пересчитал пачки: одна, две, три, четыре, пять. Все. Раскрыл дипломат, пристроил между двумя черными кожаными папками.

— До свидания, — сказал Вадик.

— Если что — я здесь тебя жду до трех.

Он кивнул.

На обратном пути Вадик задержался у стойки охраны. Начальник обернулся в открытую дверь дежурки:

— Петь, собирайся. — Через минуту оттуда вышел двухметровый Петя — какой-то новый охранник, Вадим его не знал.

— Здравствуйте, Вадим Эммануилович.

— Привет. Поехали.

Начальник охраны не сказал ему «счастливо». Он не сказал ему «ни пуха», а Вадик не ответил ему «к черту». Но он все знал. Вадик это понял. В «Чингиз-Ойл» все про всех знают.

Петя опасливо вывел машину из плотного ряда. Боялся поцарапать. Слишком новая «Вольво». Еще даже лак не потускнел. Вадим сидел сзади — надо собраться с мыслями. Хотя чего собираться-то: Чингиз продиктовал четкую последовательность действий, думать сейчас не надо. Думать придется позже.

Из переулка в переулок поворачивала машина. Что-то пусто кругом. Вадик делил улицы на два состояния: слишком много народа и подозрительно пусто. Пятого мая кругом было подозрительно пусто.

В «Чингиз-Ойл» все про всех знают. Как, кстати, и везде на Москве. Здесь почти все, почти всё, почти про всех знают. Потому как скрыть этого нет никакой возможности. Чего не знают, того и знать не надобно, потому как это занудно и просто скучно. Но молчат.

Когда-то острое слово ценилось в обществе. Теперь — прикушенный язычок. Люди молчат не из страха; здесь один хитрый мудрец за большие деньги поставил дело так, что если знающие люди и скажут чего лишнее, так им просто никто и не поверит. Скорее всего, их даже просто не поймут — о чем это они? Понимающие люди на Москве это знают. Оттого они и молчат.

Пятнадцать минут по центру — эх, разве это прогулка? Ни то ни се. Остановка. Вот и приехали.

Вадим открыл дверцу, степенно вылез на тротуар. Только теперь он заметил, что на улице день, что на улице пасмурно, что на улице того и гляди пойдет дождь. Свежо, совсем нежарко в пиджаке. Рабочая погода. Вадик искоса посмотрел на лакированную дверь в стене: вывески нет. Только прямо перед входом кусок тротуара другой. Асфальт накрыт серым мрамором. Пятачок два на два. Гладкий, но не скользкий. Очень приятно для ноги. А по сторонам двери — две квадратные тумбы. Это инфракрасные горелки. Зимой в них круглые сутки горит газ, и пятачок перед дверью всегда чист. Когда народу мало — он даже сухой. Выскочил из машины, нырнул в подъезд, а ноги и низ брюк сухие. Очень удобно. А проходящие мимо женщины здесь меняют шаг, поднимают коленки выше. Они стучат каблуками, стряхивают с каблуков липкий снег. Тоже неплохо. «Керосинщики» — они все немного филантропы.

Не просто так Вадим смотрел себе под ноги: идти внутрь ему было страшно. Могут ведь и голову отвинтить. Вполне могут. Чингиз об этом его честно предупредил. Страх. Вадик чувствовал страх. А хорошо-то как на улице: серое небо, скоро заморосит дождь, на другой стороне улочки бредет куда-то бомж в подвязанных бечевкой кедах, а на щуплом деревце на другой стороне улицы распустились листочки. Красота!

Крутанулся на каблуках и нажал дверную ручку.

— Здравствуйте. — Ему на глаза попался молодой парень в темном костюме.

— Я Варнавский, я к Георгию Алексеевичу.

— Здравствуйте. Пожалуйста, проходите.

Вадим на какое-то время задержался перед широким и длинным коридором; потом вспомнил дорогу. Секрет особнячка, тремя окнами смотрящего на улицу, в том, что наружу он выходит не фасадом. Три окна — это не фасад. Вернее, это ложный фасад. По-настоящему, это торец. А само здание на десятки метров тянется от улицы прочь. Там, в глубине трех его дворов, соединенных круглыми арками, тоже есть подъезды, и, кстати, гораздо удобнее и шире этого, и есть где удобно поставить машину, и въезжать-то с той стороны, с набережной, гораздо удобнее — но сегодня Вадим обязан был войти здесь. Ибо миссия его была официальна донельзя.

Перед кабинетом на третьем этаже Вадим жестом остановил потянувшуюся к кнопке селектора секретаршу:

— Как он?

Она тяжело вздохнула и покачала головой:

— Сидит. Второй день сидит.

Она думала отоспаться на выходных, а потом съездить к подружке на дачу. Вместо этого она второй день торчала на работе и таскала в кабинет тяжелые пачки личных дел. Одну за другой. Судя по упорству, с которым начальник их читал, в конторе скоро начнется небольшое землетрясение. Но, конечно, об этом сказать Вадику она не могла; только вздохнула еще раз и нажала селектор.

Георгий Алексеевич позавчера вечером с бодуна крупно полаялся с женой. По поводу выпивки. Нет, по поводу денег. Или все-таки по поводу выпивки? А черт их там разберет. Полаялся и полаялся. Дома делать было нечего, вот и подался он на работу. Но и тут заняться нечем — никого на рабочем месте не найдешь. Даже поговорить не с кем. Тогда, со скуки, он полез в личные дела. Иногда там попадаются такие любопытные вещи…

Когда на пороге появился Вадим, Георгий Алексеевич ему искренне обрадовался. Ну, наконец хоть что-то происходит!

— Присаживайся. Чай, кофе, минералка?

— Здравствуйте, Георгий Алексеевич. Водички — да, сушняк что-то…

Георгий Алексеевич приподнялся, протянул руку через стол. После рукопожатия сел обратно. Похоже, рука-то у ходока дрогнула…

Вадик выбрал левое кресло у стола совещаний. Поставил дипломат на пол, потом сел вполоборота и откинулся на неудобную спинку.

Они оба посмотрели на вошедшую через минуту секретаршу с подносом. Хорошо движется. Плавно. Не уронит. Вадик сразу отпил глоток — во рту и впрямь пересохло. Убивать его, судя по всему, не собирались. Значит, можно начинать.

— Людям бывает сложно понять друг друга. К сожалению, это происходит довольно часто. Но, с другой стороны, людям свойственно договариваться. Ведь все обошлось, Георгий Алексеевич, не так ли? Произошло недоразумение. Я приехал принести извинения.

Георгий Алексеевич едва слышно кашлянул. Он знал, где служит Варнавский. Но понять, куда ходок клонит, он не мог. Оттого кивнул неопределенно, не то, чтобы сверху вниз, но и не то, чтобы слева направо. Дождавшись этого момента, Вадик протянул руку вниз, поставил дипломат на колени. Щелкнул замок. На черную полировку стола легли пачки. Как будто из мореного дуба выступила бледно-зеленая плесень.

Что такое взятка? Взятка, господа, это почти как секс.

Жизнь течет, где-то маячат цели. Особой нужды ни в чем нет. И вдруг эта особая нужда возникает. Прямо на пустом месте возникает и заставляет искать в совсем чужом, совсем незнакомом человеке близости и душевного расположения.

Сначала созревает решимость. Отчего бы не попробовать, черт возьми? В самом деле, отчего бы и нет? Кому из нас что человеческое чуждо, раз руки есть — так, значит, берет. Конечно, берет. Отчего ж не брать?

Когда решимость дозрела и ее набиралось достаточно, начинаются тонкие намеки. Осторожные консультации. Но те, кто консультируют, никогда не скажут всей правды. Даже если и захотят — все равно постесняются. Потому что это слишком приватная жизнь — кто, кому, сколько…

Но вот и этот этап позади. Назначено и получено рандеву. Вокруг располагающая тишина. В комнате, кроме вас двоих, никого больше нет. Немного стыдно. И как-то неудобно, в самом деле, даже. Ну как вот так снять с себя всю цивилизованность и перейти от полунамеков сразу к грубому материализму?

Сегодня — или никогда. Раз пришел, надо. Пора обнажаться от и до. Так неуклюже в первый раз… Обнажение, телесное ли, духовное, — это жест доверия, который сложно переоценить. А у субъекта ваших домогательств, особенно если он человек с приличной репутацией, базовый инстинкт все-таки должен какое-то время побороться с благопристойностью…

Ну вот и поборолся. Вот и все. Официальные отношения стали частными. Если повезло, то появился очень, очень интимный друг. У вас двоих есть совместная тайна. Большой и весьма приятный секрет. И не тайна тел, след победы бренной плоти над бессмертной душой, а тайна умов. Эх, взятка — это совсем не как секс. Это гораздо, гораздо круче.

И романтический флаг вьется на мачте — флаг желания, презревшего условности и закон, вымпел только что свершенной измены против сковывающих животные и жизненные инстинкты когда-то данных клятв.

С течением времени общаться будет все проще и проще. Образ жизни и способ ведения дел на Москве редко у кого обходится иначе.

С этого момента с сексом начинается расхождение: секс гораздо безопасней. За секс по согласию власти реже наказывают.

Георгий Алексеевич молчал. Вадим негромко повторил:

— Произошло недоразумение. Мы извиняемся. Проблемы нет. Без обид.

Георгий Алексеевич знал, что брать нельзя. Не тот у него уровень, чтобы пересекаться с Чингизом. Но, поглядев на стол, он понял, что в комнате заметно посветлело. Мать моя, сколько тут денег! Глаза у Георгия Алексеевича заблестели. Зрачки дернулись влево, потом вправо, потом замерли посередине:

— Без обид, говоришь?

— Да.

Ах, гори все синим огнем! У него лично обид на Чингиза нет. Ведь как чувствовал, дома не усидел! Встал, сгреб пачки в руку, подошел к сейфу. Что-то там покрутил, поколдовал с круглым диском, туда-сюда — за широкой спиной не видать. Положил деньги внутрь, достал короткую бутылку виски.

Отделения в сейфе мелкие. Водка в рост не входит. А наискось ставить — как-то несолидно. Конечно, не было нужды Георгию Алексеевичу прятать бутылку в сейф. Да старая привычка брала свое. Взял со стола стаканы, вылил остатки воды под кустик в красивый горшок на окне. Неторопливо поставил на стол и налил до половины соломенной жидкости. Сел рядом с Вадиком.

— Ну, будем… — Чокнулись. Все. Сделка совершена. Черт, ну и гадость…

Вадим сразу откланялся. Алексей Георгиевич посмотрел ему в спину: ну до чего странно евреи толстеют — в бедрах, прямо трапеция какая-то ходячая.

Интересно, под кем это только что провалилась земля? Подвинул телефон, набрал номер. Долго ждал.

— Алло? Здравствуй, Альберт Петрович. Как дела?

Разговор о том о сем, ни о чем в целом. Отчего-то Георгий Алексеевич знал, что рыть здесь без толку.

Позвонил еще. Этого нет, а тот отдыхает… Но, осознавая, что поднимает легкий переполох, Георгий Алексеевич продолжал розыски. Но и спустя полчаса во всем противоречивом хозяйстве непорядка не обнаружил.

Снаружи-то группа, конечно, выглядит как монолит. Особенно когда на нее наезжают. На самом деле, в действительности, это просто общая тусовочная площадка. Внутри есть шесть разных группировок. Они совершенно непохожи. Их цели плохо понятны друг другу. Так вот, все это хозяйство, которое кое-кто на Москве, не будем говорить кто, называет «керосинщиками», стояло на Москве в эти праздники как никогда крепко. Причин для каких-либо напрягов не предвиделось. Совсем. Вот-вот собирающихся всплыть последствий от предыдущих акций вроде бы не намечалось (в кои веки-то!).

Крепко задумался Георгий Алексеевич. Чингиз под старость мог спятить, но это маловероятно. Всю жизнь Чингиз был славен тем, что платил рубль там, где с других спросят десять. Обманул его Чингиз, это ясно. Но вот где?

Оранжевый луч локатора в голове кончил обшаривать потаенные уголки и закоулки. Вдруг Георгий Алексеевич треснул кулаком по столу: «Леха!.. твою мать! Да я же родного племянника только что продал! Ах ты, жидовская тварь!»

Вскочил, рысцой бросился к сейфу, потом к двери. Будто мог догнать Варнавского.

Вадик влез на переднее сиденье черной машины, поближе к Пете. Сразу схватил телефон. Набрал номер, повернулся налево:

— Ты езжай, езжай…

— Ага.

— Алло? Это Варнавский. Варнавский, говорю.

В трубке забренчал «Регтайм» — секретарша соединяла его с Чингизом.

— Алло. Все в порядке… Да… Благодарю… Благодарю. До свидания, Андрей Иванович.

Положил трубку на место. Дождя-то, похоже, и не будет. Перевел дух. Ну и денек! Обошлось ведь, а!

— Здесь направо. Давай к Политехническому. Давай, давай быстрей.

— А там где?

— Там видно будет.

Вадик, непоседа, вертелся на сиденье и так и этак.

— Нет, нет, сейчас направо. — Мимо тянулся, тянулся Политехнический музей, и конца ему не было видно. — А теперь налево. Стой. Сдай назад.

Вадик завертел головой. Потом что-то увидел:

— Тормози!

Машина остановилась напротив автобусной остановки. Сразу со скамеечки поднялась худенькая девушка лет восемнадцати. Черненькая, зеленые штаны-резинки и красная кофточка в обтяг. Серенькие туфельки. Немного опухшее личико, чуть-чуть косметики. За ней медленно поднялась вторая девушка, беленькая. Платье-распашонка кончается чуть ниже пояса. Сумка из блестящей черной клеенки на боку. Одеты не по погоде — еще слишком прохладно. У их профессии с климатом в России вечные неувязки. Вадик опустил стекло — когда черненькая наклонилась.

— Еще кто есть? Мне нужно чего-нибудь… Во! — Он сжал кулак.

— Нет, — лениво ответила она. — Такого сейчас нету.

— Эх! Ну-ка отодвинься, дай-ка я на ту погляжу.

Вадик посмотрел на вторую. Ох и страшна! Уж лучше эта.

Самые оборотистые мастерицы давно откочевали в закрытые клубы. Там публика проверенная и почти безопасная. А настоящему профессионалу на улицах в Москве стоять нужды нет. Не очень-то эти девицы подходили ему. Но у Вадика внутри был кипяток. Мужика приперло. Инфаркт хватит, если не разрядиться. Повернулся налево:

— Петь, ну-ка, вылези, покури… Вон, видишь, мороженое иди скушай.

Они с Петей одновременно открыли дверцы. Вадик посадил девчонку назад, успев хлопнуть ей по заду. С хрустом потянулся. Казалось, он прямо сейчас оторвется от земли и взлетит в серое небо. Воровато оглянулся, а потом полез за ней следом.

Редко машины проезжали мимо. Беленькая девушка снова села на свою скамеечку. Руки сжаты на сумке, как будто кто-то собирался ее отнять. Глаза уперты в резной камень Политехнического музея. Прислонившись к боковой панели автобусной остановки, на которой с одной стороны была карта Москвы, а с другой — довольная балерина в невинной тюлевой пачке протягивала всем желающим коробку конфет, стоял Петя и смотрел на машину.

Ничего не видно. Стекла сзади слишком темные. Хотя нет. Вот дрогнул багажник. Или почудилось? Он переглянулся с беленькой и ухмыльнулся, а потом сплюнул на тротуар и достал сигарету. Похлопал по карманам — зажигалка-то осталась в пиджаке. Обернулся к беленькой:

— Зажигалка есть?

— Сейчас. — Она достала из сумочки красную пластмассовую зажигалку. Не вставая, протянула ему.

— Благодарю, — сказал Петя вместо «спасибо», подражая Варнавскому.

41

Георгий Алексеевич в этот момент открывал дверь Лехиного подъезда. Поехал он к Лехе исключительно ради того, чтобы взять да разбудить любимого племянника и отправиться вместе с ним куда-нибудь посидеть-отдохнуть, посмотреть на девочек, обмыть нежданную удачу да посплетничать о Чингизе, которого Георгий Алексеевич никогда и в глаза не видел.

Других поводов Георгий Алексеевич не имел и иметь не мог. Ибо сама мысль о том, что Леху и Чингиза могла связывать связь, была, есть и будет бредовой — так думал он, подходя к двери Лехиной квартиры.

И вдруг сердце его заколотилось: Георгий Алексеевич увидел над фигурной дверной ручкой отпечаток огромного башмака. Обернулся; потом осторожно нажал кнопку звонка. И, прислушиваясь, придвинул вспотевший лоб к черному пластику. Еще раз нажал кнопку.

Мягкое бронзовое «баммм» улетело в тишину безвозвратно. Никто там, в квартирных глубинах, не завозился, никто не заглянул в глазок, никто не приблизился к двери.

Еще раз нажал кнопку. Потом еще. Но только тишина была ответом ему.

Так с антенны радара сбившегося с траектории и заблудившегося в космосе спутника в черную пустую бесконечность падает электромагнитный импульс — неутомимый гонец, посланный, чтобы вернуться назад с вестью о Земле. Но голубой планеты впереди нет, и посланец не вернется вовеки, рассеявшись по всей вселенной.

Ответа нет. Это был плохой признак. Георгий Алексеевич позвонил в Лехину дверь в шестой раз. Никого нет. Оглянулся вокруг: на площадку выходит еще одна дверь. Потоптавшись на месте, Георгий Алексеевич пересек выложенный серой плиткой квадрат и позвонил.

Через минуту внутри лязгнул засов, дверь открылась. В щель выглянул бородатый мужик в очках.

— Здорово, — сказал Георгий Алексеевич.

— Привет, — немного поразмыслив, ответил бородатый. Наморщил лоб:

А, здравствуйте. Проходите. — И открыл дверь пошире.

Полгода назад, когда Лехины родаки решили взять в этом доме квартиру, Георгий Алексеевич, на всякий случай, решил устроить проверку продающей родственнице. Уж очень она была далека; в сущности, родственником на самом деле был ее покойный супруг, а не она, и толком, кто они такие были, в родне не знал никто.

Георгий Алексеевич надел костюм поскромней и с утра в воскресенье обошел всех потенциальных соседей, особенно вдумчиво ведя разговор с соседом внизу. Конечно, ничего интересного ему раскопать тогда не удалось, но вот сосед напротив, слава Богу, его запомнил.

Потому что сосед напротив имел хорошую память. Он помнил даже программиста Вову, бывшего хозяина Лехиной квартиры. Они с Вовой вместе начинали работу в вычислительном центре неподалеку и вместе бегали здесь по строительным лесам. Вместе мокли под моросящим дождем и вместе, гуськом, осторожно переходили по стропилам пропасть под снятой крышей. Узнав, что Леха в чем-то Вове родич, он свое хорошее отношение к покойнику перенес на него.

Георгий Алексеевич показал рукой за спину:

— Я дядя Алексея. Чего случилось?

Бородатый задумался:

— Да ничего не случилось. Вы не волнуйтесь. Какие-то придурки с утра влезли в подъезд и малость похулиганили. Вон, досылатель на двери оторвали. Кто-то милицию вызвал, а они, как приехали, так давай сразу свидетелей собирать. Ну, я-то им дверь не открыл, а Леха, он вот молодой еще… Я потом еще раз к двери подошел — вижу, участковый с твоим Лехой идет. И милиции — тьма.

Георгий Алексеевич выругался. А потом облегченно вздохнул: живой.

— В отделение, наверное, пошли.

— А отделение где?

— Минуть пять ходьбы. Из подъезда выйдешь и иди налево до перекрестка, а там еще раз налево. Увидишь.

— Спасибо.

— Да не за что.

На улице Георгий Алексеевич шагнул к машине, а потом вдруг остановился. Внутренний сторож, инстинкт-хранитель переключил его чувства в субманиакальный режим. Мир вокруг потерял в цветности, но выиграл в деталях в деталях тревожного цвета.

Вот человек идет по той стороне — зачем он обернулся? Еще один быстрый взгляд бросил вокруг Георгий Алексеевич, потом нагнулся к водителю:

— Ты поезжай, Василий Егорыч, поезжай. Мне тут пройтись надо…

Отпустив водителя — к чему лишний глаз сейчас? — Георгий Алексеевич ленивой прогулочной походкой отправился к центру города. Он неторопливо шел по середине тротуара, время от времени поглядывая на другую сторону улицы. Там первые листочки обсыпали липу, что облокотилась веткой о красную кирпичную школьную ограду.

Его большая и черная машина проехала вперед сто метров. Помигав правым фонарем, повернула в переулок. И тогда, за три шага, походка Георгия Алексеевича сразу стала упругой. Он сам подобрался. Его чуть красноватый курносый нос приподнялся вверх. Надо было идти отрабатывать полученные от Чингиза деньги.

Солнце за облаками поднималось выше, а Леха сидел в кабинете на втором этаже отделения милиции и давал показания. Мелким разборчивым почерком он исписал десять страниц. Ровные строчки — как на машинке.

Леха писал все честно: как его похитили вчера вечером неизвестные бандиты, как вывезли за город, как заставили копать могилу. Как потом была большая драка между вышеупомянутыми неизвестными бандитами и другими неизвестными бандитами, и как потом вышла на кладбище перестрелка, и как возвращался он обратно на трейлере. Леха писал все. Документ есть документ. Он правду любит.

Участковый сидел у окна и курил мелкими редкими затяжками длинную сигарету. Изредка поглядывал на Леху. Терпеливо и доброжелательно ждал.

Не секрет, что жильцы этого дома своему участковому доплачивали. В самом деле, никто не делал из этого секрета. Им хотелось спокойствия и качественных услуг, а он эти услуги с удовольствием им оказывал. Участковый всех жильцов знал в лицо. Они его — нет. Да им это ведь и не нужно. Леха недавно поселился здесь, поэтому Алексей Степанович как-то зашел к нему, представился. Дал свою визитку. Сверху один служебный телефон, снизу другой. Слева — домашний. «В любое время. Я здесь живу рядом, так что подойду быстро. В любое время».

Наконец, Леха сложил листы в стопку, прочитал с начала до конца. В двух местах вставил запятые. Потом перенумеровал крупными цифрами страницы вверху справа и крупно расписался на каждой внизу. В конце поставил еще одну подпись и по памяти записал все свои паспортные данные. Поискал на столе скрепку — не нашел. Отдал так.

— Можно сигаретку?

Участковый кивнул:

— Конечно.

Леха вытащил из помятой пачки за кончик сигарету — немного табака из нее высыпалось, и бумажная оболочка казалась сдутой. Прикурил. Пламя занялось на пустом кончике, потом осело и превратилось в серое пепельное кольцо.

Первый лист был прочитан до половины. Потом участковый, скрипнув ножками стула, резко отшатнулся к стене. Поверх бумаги внимательно посмотрел на Леху. Быстро прошуршал всей пачкой.

— А где здесь про стрельбу на кухне?

— На девятой странице.

Участковый нашел девятую страницу. Долго-долго ее рассматривал. Наклонился к Лехе:

— Они тебя били? Синяки остались?

— Нет.

— Может, у тебя на автоответчике какие-нибудь угрозы записаны?

— Нет.

— А что есть?

— Заявление. Мое заявление.

— Доказухи же никакой нет, — тоскливо сказал участковый. Уставился в стену. Потом вдруг сообразил, что уже всерьез начал воспринимать весь этот бред.

Можно, конечно, и такое заявление зарегистрировать. Но над ним же будет смеяться все отделение. Все отделение! И правильно будет смеяться.

— Вот что… Ты ни с кем не хочешь посоветоваться, прежде чем… Знаешь, родственники там… Может, адвокат?

— Нет. Мне нужно, чтобы заявление было зарегистрировано прямо сейчас.

Леха не собирался по-другому выходить на улицу. Участковый это понял.

— Давай знаешь как сделаем? Ты посиди, а я еще раз перечитаю. Хорошо?

Леха кивнул. Посмотрел в окно: много туч. Но если так пойдет дальше, к обеду ветер их сгонит с неба и солнышко появится на весь день, на весь оставшийся день.

После того как Леха записал на бумаге происшествия, они превратились в лишенные эмоций факты. Вынужденное бездействие — пока участковый вчитывался в каждое слово — начало вдруг укладывать события в подобие схемы.

Утренний погром в квартире. Погром, конечно, сильно сказано. Но печку жалко.

Путь к дому. Так себе. Хотя нет. Мужик сказал, что все обойдется. Это запишем в «плюс». Хотя, конечно, к делу это прямо не относится.

Кладбище. Чтоб такое забыть, надо еще раз родиться.

Дальше вспять ничего значимого нет. Ничего. Только скандал с Аллочкой. Это если считать вспять, а если по порядку, то первым будет, конечно, скандал с Аллочкой. Потом похищение и кладбище. Потом стрельба на кухне. Что здесь общего?

Неужели Аллочка наняла бандюг? Тут Леха чуть не заржал. Но сдержался: момент не тот, участковый обидится. Полный бред.

Во-первых, у Аллочки нет денег. Ну, дадут ей родаки сто долларов на булавки, так и то раз в месяц. А на шмотки — так это сначала надо объяснить. К тому же, женщины, в принципе, не любят одежду покупать в одиночку. Аллочку, например, по магазинам водит мать. Так что денег у Аллочки нет.

Во-вторых, Аллочка не может так поступить. У них так не принято. Потому что никак не может она связаться с такими людьми. Для таких людей она просто мешок с деньгами, она знает, что им гораздо проще отнять у нее деньги, чем кого-то идти для нее за них убивать.

В-третьих, Аллочка ведь его любит.

Собственно говоря, в таких деталях Леха обсасывал сладкое имя Ал-лоч-ка просто потому, что ему было приятно это делать. Мятным леденцом оно липло к языку и скользило по губам: Ал-лоч-ка.

Аллочка! Господи! Где я должен быть, и где я есть, Господи, ну почему же я такой идиот? — думал Леха, стряхивая длинный, загнувшийся вниз хоботок пепла в пепельницу.

Неизвестно отчего, в памяти всплыла фрау Шелике. Вот интересно, а она-то где зависла? И кой черт ее понесло на праздники в Россию? Надо будет заехать на работу, послушать автоответчик. Может, там что-нибудь есть. Ну так фрау Шелике они с Васькой как раз и не встретили. Вообще, не пересекался с ней Леха. Значит, фрау Шелике исключаем.

Скандал с Аллочкой; кладбище; перестрелка на кухне. Идиотизма полно. Смысла — нет. Леха привык иметь дело с пусть нечеткими, но схемами. И сознание недоступности смысла было сейчас крайне мучительно.

За дверью послышались голоса. Леха повернул голову: дверь открылась настежь, в комнату вошел и остановился посредине Георгий Алексеевич.

— Здорово. — Леха встал, они пожали руки. Леха повернулся к участковому:

— Это мой дядя.

Знал Леха кое-какие ходы на Москве. Он собирался поговорить с Георгием Алексеевичем, но действовать он собирался не через него. Леха уже прикидывал, откуда он будет звонить и где будет встречаться, денег это бы ему не стоило совсем, потому что это ему стоило бы услуг. Кое-кто не прочь узнать кое-что о тех, с кем он работает. Не для дел, а так, для информации. Для общей картины. Расплатиться деньгами Лехе было бы проще, но деваться сегодня ему было некуда. Он желал забыть о ночных отморозках напрочь, так, чтобы в его жизни они больше не появлялись. Совсем. Никогда.

Дядюшка в эту концепцию не вписывался. Вернее, встреча с ним здесь вписала его, скажем так, кверху ногами. Оттого-то взгляд Лехи через секунду стал невесел и серьезен, а у дядюшки зачесались ладошки.

Дядюшкин хитрый глаз моментом оценил пачку бумаг на столе перед милиционером и прибавил к этому Лехин солидный вид. Вывод: действовать надо прямо сейчас.

— Ч… — Он подавился именем. — Ребята принесли извинения. Я им сказал, что проблемы нет.

Леха на дядюшку обиделся. Но был он мужик не злой. Подумал. Посмотрел на милиционера:

— Извини, что побеспокоил. Я не хочу делать заявление.

— Если нужно, я могу его пока в сейф положить полежать.

— Спасибо, не стоит.

Леха протянул руку. Участковый чуть согнул листы, постучал торцом пачечки об стол, выравнивая край. Подал Лехе. Леха сложил вчетверо, убрал в боковой карман пиджака.

— До свидания.

— Всего хорошего.

Закрыв за ними дверь, участковый облегченно вздохнул: пронесло. На этот раз.

На улице стало как-то веселей. Листья, Господи, действительно листья на деревьях! Не у всех была беспутная ночь. Кто-то зеленел и распускался, и пах сладким соком, надеясь на будущее солнце, и оказался прав. В облачной прогалине блеснул белый луч. Сверкнул и погас, но чувствовалось, что он скоро появится снова.

Отойдя десять шагов от висящей поперек тротуара пластмассовой, синей с белым, таблички «Отделение милиции», племянник с дядей остановились.

— Ну, рассказывай, почем Чингиз оценил мою голову?

Дядюшка расстегнул единственную пуговицу на своем пиджаке. Неторопливо вытащил пять пачек. Сначала три из левого внутреннего кармана, потом две из правого. Протянул Лехе.

— Ты на машине? — Леха оглянулся вокруг.

— Отпустил.

— А… — Леха рассовал пачки по карманам. Потом, подумав, вытащил обратно последнюю — вроде все они были одинаковы на вид. Все хорошо пахли машинным маслом, благородным духом настоящих новых денег. Сорвал бандероль. На глаз, не вымеряя, отделил десятину от всей суммы.

— Возьми, пожалуйста, — себе под нос, но адресуясь к Георгию Алексеевичу, сказал Леха. Дядя деньги взял.

— До свидания.

Леха кивнул, повернул назад, прошел мимо булочной, за мусорным баком свернул в арку. Георгий Алексеевич посмотрел ему вслед. И почувствовал облегчение: сегодня пронесло. В этих делах есть большой минус: могут оторвать голову. Георгий Алексеевич имел в виду себя.

Совсем не за то, что взял и тут же отдал деньги. За это убивать грех. Система наказывает только за конкретно нанесенный ущерб.

Вот Петровичу, например, как-то не повезло: дал он зятю деньги, чтоб тот выступил учредителем чего-то там для дела нужного. А зятек, мало того, что часть денег неизвестно куда подевал, так еще и начал выделываться, требовать увеличить долю. Совсем с катушек съехал. А когда ему попробовали вправить мозги, привел на совещание в офис бандитов. Вот только после этого народ и стал собираться отстрелить ему голову. Но Петрович, человек уважаемый, отговорил. У него тоже был резон: зять взял дочь Петровича уже с ребенком. За это зятя Петрович очень ценил.

Так что за взятку, взятую и неотработанную, никто бы ничего Георгию Алексеевичу на Москве не сделал. Дело было в другом. Совсем в другом.

Чингиз играет с кем-то в кошки-мышки. Дурное занятие. Особенно на майских праздниках. Много лбов треснет.

И, принюхиваясь к весенним запахам улиц — смолки и прохладного мокрого ветерка, — Георгий Алексеевич отправился пешком домой, мириться с женою.

42

В десять ноль три Колдун кончил разглядывать проходящих дам. Да и не разглядывал он их вовсе, а так, присел отдохнуть. Потому что наблюдать проходящих женщин в этой точке Москвы лучше вечером в будний день. А уж никак ни с утра в праздники.

В праздник здесь пусто. Окрестности улицы Горького — дворы, подвалы, первые, а часто и все последующие этажи вроде бы жилых домов — офисы. Народ приезжает сюда по делам. К вечеру буднего дня улица Горького — это длинный судок с салатом. Каждый компонент сам по себе. А аборигенов тут мало. Они интересны — кто ж с этим спорит, глаза этих стариков повидали много интересных вещей, но попробуй найди их в этом потоке…

Стайкой выходят вечером из подворотни между «Интуристом» и Театром Ермоловой молоденькие девушки. Университетские студентки. Их желтый дом — сразу за гостиницей. Эта территория МГУ называется «На Моховой». В Москве их любят: в пиццерии у подножия «Интуриста» их кормят со скидкой, а Столичный банк выдает им свои пластиковые карточки, на которые государство им перечисляет стипендию. Маленькие девочки после занятий снимают очки со своих ласковых глаз и идут к метро. Они протискиваются через толпу проституток перед гостиницей. И жадно и искоса их рассматривают…

А на дороге в три ряда припаркованы машины. Пожилая, одетая в спортивный костюм, усталая женщина о чем-то разговаривает с водителем. Сторговавшись, она оборачивается в сторону гостиничного подъезда. Негромко, но внятно и ясно, объявляет: «Девушки — натуральные блондинки». И из толпы, послушно и безропотно, устремляются в ее сторону обесцвеченные хохлушки. Рослые кошечки в высоких сапогах.

А мимо, группками, к метро идут женщины постарше. Рабочие лошадки банков, Думы, контор и ведомств. Потому что русский человек с двумя-тремя высшими образованиями, непьющий и работящий, окажется, скорее всего, женщиной.

Одного математика мобилизовали не то в сорок третьем, не то в сорок четвертом году. С одной стороны, ему пообещали радужные перспективы. С другой стороны, ему пообещали ад на земле и на небе. Стимулировали как полагается. И выдали под расписку папку с техзаданием. Мужик сел, почитал-почитал и затосковал.

Он был должен за полгода рассчитать гироскоп для баллистической ракеты. Компьютеров в те времена строить еще не могли, а вручную такой труд должен был занять никак не меньше пары лет. Судя по всему, месяцев через восемь, ну, может, через девять, но уж никак не больше, его объявят саботажником и поступят с ним как с негодяем.

И он знал, что это будет правильно. Потому как кругом война. И ракеты, которые вот-вот начнут летать, должны летать правильно. Поражать цель. А без гироскопа — основы инерциальной системы наведения — все эти огнехвостые чудища не более чем смешной фейерверк.

Мужик нашел решение. Он пошел в математическую школу и из двух классов аккуратных девиц собрал процессор. Девицы с хрустом крутили ручки арифмометров и что-то там складывали, а что-то делили. Они не знали толком, что именно. Вычел, умножил передай листок дальше. Вот все, что им было известно, потому что цель работы была тайной. Но, почти без опоздания, гироскоп был рассчитан.

Тогда, сейчас и потом жизнь на Москве без работающих женщин остановится. Новые времена к ним благосклонны: дают возможность лучше выглядеть и медленней стареть. Новые времена оставляют им больше личного времени. Стирку, готовку, мытье посуды и другие домашние дела теперь дозволено перекладывать на механизмы. Перекладывать в большей степени, чем десять лет назад.

Но то — будние дни. А сейчас у подъезда ворковала на незнакомом наречии группа пожилых туристов, собираясь куда-то за ощущениями и переживаниями в набег. Тротуар пуст. Колдун встал со скамеечки и подошел к подъезду гостиницы. Хотел войти спереди — но с фронта вход надежно закрыт.

Когда-то здешний фотоэлемент с удовольствием ловил человеческую тень. Стеклянная стена легко распадалась надвое, с тихим подпольным жужжанием прозрачные двери разъезжались по сторонам. Но было ли так на самом деле — никто не упомнит уже.

Может, механизм не сошелся характером с московским климатом. Ведь механизм был родом из теплых стран. И как-нибудь ветреной ночью смерзлись в один комок его железные шестеренки и потрескалась, и рассыпалась в пыль пластмасса. К утру двери перестали автоматически раскрываться. И тогда Дед Мороз взял свою белую тушь и на холодном оконном стекле проставил январскую визу.

А может быть, каждый раз показывая гостю всю свою ширь, механизм пускал в холл слишком много метели и снега. От клубов ледяного пара дрожала охрана. От обернувшегося водой колкого снега блекли лаковые башмаки гостиничной прислуги. И как-то ночью тяжелый ломик в ловкой руке объявил приговор электрическому швейцару. И он сдал пост.

Так что с фронта дверь не раскрылась. Тогда Колдун зашел в левый фланг. Здесь дверь обычная. Ее легко запирать на засов. Россия — это вовсе не страна медведей. Россия — это страна железных засовов. Колдун кивнул охране и прошел прямо к лифту. Дожидаясь кабинки, обернулся к стойке регистрации.

В гостинице сейчас затишье. Те, кто торопится обежать все местные чудеса и красоты, уже давным-давно в городе. В мае рано светает, и час назад архитектура стала доступной для туристических «мыльниц». Еще с вечера владельцы зарядили их самой разноцветной и самой слайдовой фотопленкой. Ну а те, кто всем развлечениям света предпочитают ночные, бессонные сны наяву, уже лежат по своим мягким постелям. Крепко спят. По-настоящему спят. И во сне видят сны о Москве.

Вот и лифт. Теперь дорога на самый верх. Недолгое заключение в светлой кабинке. Остановка. Из лифта надо повернуть направо, на железную пожарную лестницу. Закрывая за собой коридорную дверь, Колдун поежился, свежо на ветру.

На плоских крышах давно уже лето: черный гудрон не упустит солнечный жар. В мягкой липкости скользнет и завязнет любой солнечный луч.

Сразу после укладки смола гладкая и блестящая. В ней плавают синие тени облаков. Раз-и, два-и, три-и — медленно вальсируют они с одного невидимого глазу бугра на другой. В погожий день плоская крыша добродушна. Она ласково чмокает подошвы башмаков.

Но недолго крыше быть зеркалом. Хозяин-ветер в Москве редко ходит без пыли. Крупинки городской копоти въедаются в гудрон намертво. На черном поле вырастает серый мох. Шершавая накипь. Ноздреватый асфальт. Жесткая шкурка, как у дельфина.

Колдун остановился перед поручнем. Он не собирался на него облокачиваться: тонкие трубочки с трудом держат сами себя. Куда уж им еще кого-то удержать. Аж вздрагивают на ветру.

А может, это сейчас кто-то проехал под землей, и прутья ограды попали в резонанс с подземной дрожью и гулом. В центре много подземелий, там круглые сутки катаются длинные тяжелые трейлеры. Там ходят поезда. Московские дворики часто скрывают в своих глубинах пахнущие разогретым машинным маслом вентиляционные шахты. Они пронизывают зыбучие плывуны до самых глубоких и тайных московских пещер.

А ветер и вправду сильный. Сильный, а теплый. От него не хочется отворачиваться. Действительно, летний. Колдун посмотрел вдоль улицы Горького. Сколько же в Москве светофоров! Целая галактика трехцветных пульсаров.

Никогда они не останавливаются. Лишь иногда, поздно ночью, на глухих перекрестках, они дремлют в один средний глаз. Отмигиваются желтым светом от редких машин. Но к утру светофоры опять переходят на положенный ритм.

Все важные светофоры в Москве управляются из единого центра. За его железными дверьми стоит специальный компьютер. Он день и ночь подгоняет светофоры и регулирует регулировщиков. А когда страсть на дорогах выдыхается и напряжение спадает, он открывает протоколы прошлых пробок и пишет сценарии будущих. Он знает, где ездить опасно, а где аварий не бывает никогда. Он оптимизирует, направляет, бесконечно подстраивает потоки людей. На всех перекрестках медные компьютерные щупальца поднимаются из укромных люков и раздуваются на концах в цветные стеклянные пузыри.

Когда на переходе вместо ожидаемого «зеленого» вдруг снова зажигается «красный» — это работает компьютер. Это значит, что где-то случилась заминка, и компьютер теперь пропускает потоки, стараясь разгрузить переполненную дорогу. Далеко не всем нравится зависеть от электронной души. Хотя многие люди считают, что без нее ездить по Москве было бы гораздо медленней и опасней.

Но светофоры в Москве мигают не только для людей. Компьютер кодирует в раскладе огоньков, в их паузах и якобы случайных перескоках, текст. Странный текст для луны. Один такт тысячи светофоров — одна страница. За ночь в небо уходит целая книжка земных радостей и печалей.

Компьютер знает даже про облака, ведь он каждый день читает прогноз погоды. В дождливые ночи одна и та же страница повторяется по многу раз.

Светофоры мигают, сигналят тем, кто без тела, обходясь одним светом, скитается в вакууме по пепельным лунным полям. Бледные тени пристально смотрят на нас.

Свет луны — жаркий свет. В полнолуние раскатывали на траве льняные холсты. Жесткий свет за ночь выжжет все краски. Останется пепельно-белый. Кое-кто объяснит это особым видом бактерий, что садится на ткань из росы. Но не все в это верят. Особенно те, кто ради серебряного загара вылезет ночью из сырой глины болот. Когда люди бросают кладбища — вы думаете, жизнь там кончается? Нет. Она там только начинается.

С вещами вообще происходят странные вещи, когда на них никто не смотрит. Один философ выводил необходимость Бога из той мысли, что кто-то должен приглядывать за нашими вещами, пока мы сами на них не глядим — иначе они просто исчезнут.

Программист, исказивший электронную душу городского компьютера, не был сумасшедшим. Как и не был лунатиком, променявшим дневной свет на второе светило. Он был слишком большой реалист — может быть, больше, чем стоит быть потому что не так уж и много вещей в нашем мире реально существуют. Он был слишком большой реалист, поэтому Колдун смог купить его. И теперь, каждую ночь, когда над Москвою восходит луна, светофоры дуреют и программа-вирус перекачивает на луну маленькую частичку земной жизни. Радости, печали, сплетни, слухи — желанный корм для скучающих хозяев луны. Они нас понимают: не так уж далеко ушли люди к солнцу; до сих пор женских циклов тринадцать в году — по числу лунных месяцев. Ночью люди другие…

Дневные люди лунатиков недолюбливают. Они считают, что с ними иметь дела против правил. Они считают, что дневной мир прекрасен и что тот, кто против, — опасный бунтарь.

Но мир дня — денег, обязанностей, дел, работы — только часть мира вообще. И иллюзии, сны, мечты, наваждения и томления — точно такая же часть этого мира. Любой человек знает, что жизнь гораздо сложнее, чем он себе представляет. Наш мир совсем не кончается в одном городе, в одной стране, на одной планете. Он бесконечен не только в пространстве: иначе откуда вновь и вновь появляются странные мысли о предыдущих воплощениях? Жаль, видимый горизонт так мал — мальчик, перебирающий песчинки познания, сидит на берегу Океана, у которого все дно в этом песке.

Дело устойчиво, когда мало зависит от конкретных людей. Чем система больше, тем ее люди меньше представляют себе, что именно и для кого они делают. И в самой большой системе — в мире, где даже волосок не падает просто так, это свойство доведено до абсурда. Люди просто живут: работают, пьют и отдыхают, безобразничают, молятся и смеются. И вращают колесо.

Тучи над головой разошлись. Сквозь восточные облака к земле потянулись желтые лучи. Их свет отложил на запад сизые тени. Колдун смотрел в сторону солнца. Там где-то ему померещился купол Исакия. Тяжелый колокольчик покачнулся над Солянкой. По Чайна-тауну поплыл неслышный звук. Но, может быть, Колдун просто слишком сильно прищурился. Колдун подумал о том, что пора ему, пора возвращаться домой.

Конечно, далеко не все он успел посмотреть. Слишком много любопытных вещей в подсознании москвичей. Но пора возвращаться домой.

Колдун вернулся к лифту, спустился на первый этаж. Постоял возле телефона, но звонить никому не стал. Махнул рукой и отправился в аэропорт.

43

Ровно тридцать лет назад, хмурым весенним утром, на восточной окраине Москвы могучая рука бросила в оттаявшую грязь белые бетонные блоки. Они быстро пустили вниз железные корни коммунальных труб и взошли кварталом девятиэтажек.

Через год или два, в эту же самую произрастательную грязь, та же могучая рука высадила прутики-саженцы. И они тоже пустили корни, и выросли скоро в высокие, коренастые тополя.

Год-другой прошел в отдыхе и тишине. А потом новостройку опоясали ведьмины кольца рыжиков-гаражей. Густо высыпали. Один к одному прижимают бока, будто боятся, что не хватит им на земле места. Блекло-рыжие, красно-бурые то ли от выцветшей охры, то ли от ржавчины, то ли от того и другого вместе. Помеченная фэновскими аэрозольными баллончиками, длинная полоса неровного тонкого железа тянется, на сколько хватает глаз.

А прямо над ней по изогнутому бетонному лотку с высокой эстакады съезжают машины, одна за одной. Окружная дорога — громкий сосед. Кажется, дышишь не воздухом, а этим равномерным грохотом. Он такой же материальный, как железо, бетон и асфальт.

Дорожка вдоль дома кончается тупиком. Водитель черной машины этого не знал, оттого без толку взвизгнули его тормоза. Подпрыгнув на бордюрном камне, машина вылетела и остановилась на зеленой траве.

Целую минуту черная «BMW» со свежей вмятиной над лючком бензобака стояла недвижно, будто внутри машины никого не было. Потом невидимая рука повернула ключ, двигатель стих. Открылась передняя дверца. Мужик внутри отстегнул ремень, повернулся боком. Опустил ноги на землю.

На мусорный бак в пятнадцати метрах позади, между вторым и третьим подъездами, села только что вспугнутая ворона. Она внимательно смотрела своим круглым блестящим глазом на машину, ожидая от нее нового подвоха. Но водитель не шевелился. И скоро птица занялась своим делом: принялась раскачивать большую картонную коробку, лежащую на самом верху.

А Добрый День сидел, смотрел, как тень дома прямо перед ним обрывается острым углом. Добрый День морщился, его мучила изжога. Его мучила изжога, потому что ситуацию он чувствовал нутром.

От Лехи Добрый День выскочил на Садовое кольцо. Потом с кольца свернул налево, попал на шоссе Энтузиастов. «Шоссе Энтузиастов» — хорошее название: юмористы-большевики так переименовали путь колодников на каторгу, Владимирский тракт. Проехав все шоссе до окраины, Добрый День оказался на Окружной.

К этому времени он немного пришел в себя. Его страх немного унялся. Но заставить себя повернуть обратно Добрый День не смог. А за город ехать ему было незачем. И тогда он стал кружить вокруг Москвы. Остановиться Добрый День не мог: задание не выполнено. Вся чудовищная энергия, что он обладал, упиралась ему в загривок и требовала действовать, и настаивала на активности, и приказывала не сдаваться.

Лехин дом находился не в центре города. И когда Добрый День чувствовал, как ужасная кухня приближается слева, ему становилось тяжело дышать. Он стирал со лба пот и отодвигался на крайнюю полосу. Но скоро дорога уводила машину немного подальше, и язык страха отползал обратно за разделительный барьер.

Когда бензобак опустел, Добрый День съехал в город передохнуть. Теперь он сидел, смотрел вокруг. Глаза его, помимо воли, механически отслеживали обстановку.

Вот открылась дверь третьего подъезда. Показалась бабуля с сумкой. Сумка в красную и зеленую клетку. Тощая пружина закрыла за бабушкой дверь. На двери был когда-то кодовый замок. Потом его вырвали из баловства местные пацаны. Только железный остов остался, да три проводка — синий, красный, зеленый — мелькнули, пока дверь была открыта.

Старость — не радость, чтоб меньше болели ноги, на Востоке пожилые люди обувают их в резиновые калоши. А бабуля, видно, собралась в соседний магазин — вышла в шлепанцах. Красных мягких шлепанцах на резиновой подошве.

Шлепанцы! Добрый День зарычал. Ворона перестала возиться в коробке. Повертела туда-сюда своей головкой с черными прилизанными перышками. Но настороживший ее звук уже смолк. Снова начала раскачивать коробку. А Добрый День задумался о том, что происходит сейчас в главном офисе «Чингиз-ойл».

— Ну кой черт он поперся на кладбище? — в третий раз задал Слава дурной вопрос. Вопрос был плохой, вопрос был бессмысленный. На него не смог бы ответить даже сам Добрый День. Если бы, конечно, стоял он здесь. Хотя Слава очень надеялся, что до этого дело не дойдет. Не любил он Доброго Дня. Слава посмотрел на Чингиза, ласкового, точно майское солнышко за окном, на Петра Егоровича, бледного от злости, как синяя окалина. Видно было, что никто не собирается ему отвечать. Слава продолжил:

— Ей-Богу, поубивают нас всех твои отморозки, Петр Егорович… Надо бы его…

— Пусть сперва вернет бабки, которые я сегодня за него заплатил, — сразу ответил Петр Егорович.

— Ага, — резюмировал Чингиз. И все трое выругались.

Добрый День завел машину. Что ни говори, приятно для мужского уха журчит мотор. И место красивое. Здесь неподалеку живут две девчонки, с которыми Добрый День время от времени общался. До Кати ехать пять минут. До Веры десять. Жаль, к ним нельзя сейчас. Ждет там, наверное, не дождется его чингизовская братва.

Наверное, не дождется, подумал Добрый День. Хорошие девчонки, надо сказать. Эх, жизнь…

Заглушил мотор. Вылез из машины. Добрый День не собирался никуда ехать. Он просто хотел попрощаться. Аккуратно закрыл замок, включил сигнализацию. Похлопал по крыше: спасибо за службу. Ты не подводила меня, черная красавица. Но, знаешь, дороги… Дороги, они, бывает, расходятся.

Посмотрел на ворону: маленькая птичка методично раскачивала коробку из-под телевизора. Равномерно хлопали черные крылья. Неожиданно коробка попала в резонанс, некоторое время балансировала на краю контейнера, потом рухнула наружу. Птица с карканьем отлетела в сторону. Потом спустилась ниже. На лету схватила что-то блестящее и сразу поднялась на сук.

Мусор рассыпался во всю ширину асфальтовой дорожки. Местный дворник плохими словами будет поминать бомжей; никогда не поверишь, что вороне такое под силу.

Добрый День прошел мимо всех шести подъездов, потом повернул на улицу. По грязной тропинке пересек вытоптанный, укатанный, как асфальт, газон. Дождался зеленого сигнала, ступил на переход.

В два — нет, в три ручья идет поток. Всегда тесно на этом шоссе. Час пик, не час пик…

Встал на обочине. Поднял руку. И тут же, вынырнув из среднего ряда, подкатил старенький «Москвич». Дед за рулем проскочил дальше на десять метров. Увидев, как неторопливо идет к нему возможный пассажир, всплеснул руками и дал задний ход. Но опять опоздал с тормозом — Добрый День едва успел прижаться к грязному борту стоящего на обочине грузовика. Молча открыл переднюю дверь, протянул деду полтинник:

— В Домодедово.

И принялся отчищать грязь с правого рукава куртки. Три жесткие пружины упирались в него снизу, едкий синий дым «Пегаса» щекотал нос. Вот это жизнь! Когда Окружная мелькнула сверху и осталась позади, на душе как-то сразу полегчало.

Прощай, Москва. Мне здесь было весело. Что говорить, мне здесь было хорошо. Но приключения, видимо, желают продолжаться.

44

Добравшись за полчаса до Юго-Запада на такси, Леха минут сорок плутал меж белых домов. Он искал свою машину.

Вчера Леха нашел дорогу к Аллочкиной тетке с первого раза, но ему просто повезло, или, может, его несли крылья любви. А сейчас он не спал всю ночь и оттого в домах путался. Его глаз был приучен к архитектуре центра. Там фасады отличаются совсем другими деталями. А на Юго-Западе все было ему на одно лицо. Москва — это очень разный город.

Вернее, это вовсе не город. С точки зрения архитектуры, единый город Москва в действительности не существует. Москва — это просто куча городов и деревень, объединенных общей дорожной системой.

Что может быть сходного в вечернем костюме улицы Горького и спальным мешком Матвеевского? В чем связь Хаммер-Центра и бревенчатых изб Сокола? А суровый полированный гранит Усопшего напротив кремового торта Блаженного, это вам как?

Надо сказать, старая московская архитектура вообще слаще новой: розовый Большой театр так и хочется съесть, начав с верхних шоколадных коней. Разве что-нибудь в нем есть общего с трубами заводов Заставы Ильича? Нет. Редкий, редкий индустриалист будет от его труб получать удовольствие, разглядев в них фаллический символ. А нормальному человеку от заводских труб захочется кашлять.

Нет, не город Москва, не город — скажет архитектор.

А вот с точки зрения теории систем — Москва великолепный город. Эта теория говорит, что чем больше друг от друга отличаются входящие в систему компоненты, тем она устойчивее. Тем сильнее она развита; тем система живучей и надежней. Это значит, что московским архитекторам и дальше будет позволено чудить. Потому что, когда вся Москва станет на одно лицо и Кутузовский проспект сроднится с Измайлово, столичная жизнь на Москве кончится.

В очередной раз свернув налево, Леха всерьез задумался: был он уже в этом дворе или нет? Вроде был. А вроде нет. Решил позвонить Аллочкиной тетке, спросить ее номер дома и как к ней идти. Но оказалось, записную книжку он оставил дома. Продолжая обшаривать на всякий случай карманы, Леха шел дальше — и вдруг увидел свою машину.

Повеселел, доставая ключи. Отключил «сигналку». Завел двигатель, поднял капот. Нашел в багажнике пластиковую бутылку с кипяченой водой, долил доверху бачок омывателя. Потом протер мягкой плюшевой тряпкой стекла. Осмотрелся, прикинул, как будет выезжать: народ за ночь понаставил машины в упор. Спереди и сзади не наберется и полметра. Ничего. В таких делах хуже некуда, когда кто-нибудь советует. Обязательно поцарапаешься. Одному спокойнее. Хорошо, когда руль с гидроусилителем: колеса до конца можно на месте поворачивать.

Воздух теплел. Весной две погоды: одна ночью, другая днем с десяти утра. Ночью спишь под толстым одеялом, а днем можно запросто на солнце сгореть. Хотя, конечно, майский загар под Москвой — роскошь, его нужно выжидать, его нужно ловить. Май есть май: все-таки еще холодно.

Через пятнадцать минут Леха уже выбрался со двора и по узкой дорожке съехал в искусственный овраг, где на дне лежало нужное ему шоссе. Опустил стекла. Ветерок — хорошо. Судя по всему, к обеду солнце будет по-настоящему припекать.

Леха еще раз посмотрел на совершенно пустой тротуар. Неизвестно откуда у фонарного столба вдруг появилась фигурка. Леха притормозил.

— Привет. — Колдун открыл дверцу.

— Здорово.

Колдун основательно уселся, потом повернулся к Лехе:

— В аэропорт не отвезешь?

Леха подумал: а почему бы и нет? Жилка-интуиция шевельнулась там, где-то в голубом клубке спутанных желаний и намерений, бывшем когда-то расчесанной пряжей, а к этому часу спутавшейся неизвестно во что. В то самое «что» или «нечто», во что превращается моток спагетти с одним началом и одним концом, после того как его вынешь из кипятка и положишь в миску. Сказать честно, Леха и сам не знал, чего он хотел. Он почувствовал что-то такое, что повлекло его сейчас в аэропорт.

— Отвезу. Тебе куда?

— В Домодедово.

— Накинь ремень.

— А чего, пищать будет?

— Да нет.

А вот у меня, если ремень не застегнешь, пищит. Я эту пищалку и так и этак отключал — не отключается. Так я ремень приладился сзади за спинкой застегивать.

Леха покачал головой: круто. Он в пять минут доехал до Окружной, проскочил ее поверху. На развязке ушел вправо и по размашистому клеверному лепестку спустился назад, на кольцо.

С Лехиной стороны через соседнюю полосу виднелась Москва, со стороны Колдуна — чернели поля. Это, скорее, исключение: город давным-давно перепрыгнул свой ограничитель. Часто дорога идет просто между домов. Слева город и справа город. Слева Москва и справа Москва. Через пятьдесят лет Окружная станет для нас чем-то вроде Садового кольца.

Конечно, может быть, рост города прекратится. Так бывает в мире: в Нью-Йорке последнюю станцию метро построили в 1942 году. Больше город не рос. Но мы не англосаксы. Мы берем числом.

Больше людей — больше налогов. Это первый резон. Людям органически присуща активность. Они все равно что-нибудь будут делать в силу своей человеческой природы. Строить, производить, создавать. Значит — платить налоги.

Второй резон — большая плотность населения позволяет точнее настроить общественные механизмы. Найти на каждую потребность своего человека. Отделам кадров есть кого просеивать. Есть из кого выбирать — больше генетических вариантов. Территория начинает жить интенсивнее — и опять же, больше приносить дохода. Наполеону девятнадцатого века нужны были большие батальоны. Современным Наполеонам нужны большие города.

Так что, скорее всего, город будет расти. И через пятьдесят лет, когда Окружная станет чем-то вроде Садового, здешняя архитектура будет казаться архаичной и почтенной просто в силу своего возраста. «Старый центр» — будут уважительно говорить об этих белых шестнадцатиэтажных домах.

Народ будет смотреть и видеть в них свою Историю. Здесь станут гулять парочки, чтобы позаимствовать, взять напрокат недостающий им всегда романтизм. Ах, романтизм! Поминая тебя, имеют в виду «итальянистость», а обходятся часто всего лишь «цыганщиной».

Так вот, из романтических домиков на гуляющих туристов, раздвинув занавески, будут глядеть аборигены. Местные жители будут гордиться своей пропиской, и проклинать свое неудобное жилье одновременно, и говорить друзьям за чашкой чая, что в Центре жить стало совсем невозможно, и что они мечтают разменяться куда-нибудь в Голицыно или в Лобню. Там тихо, там свежий воздух. Там можно бегать по утрам, не будучи токсикоманом. Но, на самом деле, по своей воле они на это никогда не пойдут — потому что без Центра для них жизни нет.

Пожалуй, стоит прожить каких-нибудь пятьдесят лет, чтобы увидеть это все своими глазами. Путешествия во времени — самые дешевые и комфортабельные. Живешь-живешь, а мир за окном меняется сам собою.

Но пока лишь чернеют поля там, где умные московские головы уже мыслят полутораметровые канализационные трубы и прикидывают будущие станции скоростного метро. Пока здесь мокрые лобастые поля. С редкой прозеленью. Весна почти кончилась. Так, мелкие детали остаются. Все уже почти сделано.

Шесть дней назад со спящей земли Весна за кончик стащила белую простынь. Что говорить, к концу зимы покровы измяты и весьма нечисты. Их не жалко смывать дочиста. Нет травы, нет листвы поначалу. Но черному телу недолго быть голым. Земля просыпается. Моросит дождь, и все, что может расти, — растет.

Моросит дождь, и кажется под вечер, что это осень вернулась. Странная неопределенность черной весны. Чье сердце вынесет осень, зиму и снова осень? Приходит в сумерках такая тоска…

Но сегодня к утру Весна подарила дымку. На пустые окна повесила зеленый тюль. Развернула припрятанную листву. Вот и все. Шестого мая к полудню весна кончилась почти вся.

45

Ниночка жила в поселке в пяти километрах от аэропорта. Слишком близко жила — чтобы спать ночью крепко, позабыв напрочь о самолетных двигателях. И слишком далеко — для того, чтобы на работу ходить пешком. Хотя вряд ли б она решилась идти в аэропорт пешком.

Летом на обочине слишком пыльно. Мелкий песок и пыль тянутся вслед грузовикам. Коричневая пудра кружится и липнет к лицу. После такой прогулки надо мыть голову и чистить туфли.

Зимой, весной и осенью машины в пять минут забрызгают с ног до головы жидкой дорожной грязью. Она масляниста на вид, черна на цвет и едко-солена на вкус. Гвоздики в обуви от нее ржавеют. Если не смазывать сапожки касторовым маслом, то скоро на их коже выступят белые кристаллики.

Поэтому Ниночка никогда не ходила на работу пешком. Ведь с утра и до позднего вечера напротив ее дома останавливается автобус. По весенней распутице скользкие глинистые следы гусеничных тракторов тут и там пересекают асфальтовый проселок. Натыкаясь на них, автобус пускается в слалом. Страшно — ух!

В аэропорту Ниночка оформляла грузы для своей турфирмы. Сидела Ниночка вместе со сменщицей в маленькой комнатушке на втором этаже, прямо под неоновой надписью «Москва» — если смотреть со стороны летного поля. Черный письменный стол, два стула: на гнутых трубках натянуты два клочка темной клеенки с мелкими дырочками — сиденье и спинка. Вот и вся обстановка; не считая полупустой чашки кофе на столе перед телефоном.

Хорошо — окно большое. Зеленоватое стекло в дюралевой раме. За ним — ровное поле. Слева бетонный забор. Справа — зубчики леса на горизонте. Низкий, приземистый тягач осторожно тянет Ту-154 мимо длинного здания аэропорта. Горит на солнце красная полоска над иллюминаторами. Медленно крутятся широкие колеса на тонконогом шасси.

Ниночка почувствовала взгляд и неохотно отвернулась от окна. На стуле с другой стороны ее стола появился мужик. Небритое лицо, черная нейлоновая куртка. Он смотрел на нее в упор:

— Привет.

— Здравствуйте, — растерявшись, ответила она.

— Тебя как зовут?

— Нина.

Добрый День оценил ее волосы: распущены, но расчесаны волосок к волоску. Будто одним пластом из светлого клена отхватил их секунду назад теплый резец. Теплый резец в доброй руке.

— Ниночка, давай слетаем в Стамбул? Окунемся в Золотой Рог, сходим в мечеть, позагораем — хорошо позагораем, там сейчас в самый раз, а летом там будет жарко — а потом я на тебе женюсь, а?

— Э… — Ниночке было девятнадцать.

— Что, красавица, служба не пускает?

— Ага.

— Тогда отправь ты меня сегодня шоп-туром в Турцию. Надо — во! — Он провел большим пальцем возле шеи. На суставе была свежая ссадина.

Ниночка кивнула и сорвала с телефона трубку. Добрый День сосредоточился: кофе, судя по запаху, — растворимый.

Ниночка знала, что ее турфирма сначала оплачивает чартерный рейс — перелет из Москвы в Стамбул, а потом набивает в самолет столько народу, сколько туда войдет. А туда входит много, пока пилоты не опомнятся и не начнут ругаться сильнее обычного; намекая таким образом на особую премию за риск. Но намек не будет понят, и премия не будет выплачена — потому что риска никакого нет. Ил-86 — хороший самолет. По его салон-сараю табунами ходят мешочники, а он в это время летит в Турцию. Летит в Турцию над облаками, горами и морем со скоростью двести метров в секунду.

— Без места полетишь? — Ниночка отняла микрофон ото рта.

— Конечно. Вон, на сумку сяду.

Она кивнула и продолжила что-то напористо объяснять голосу из пустоты. Потом бросила трубку и выдвинула ящик стола. Достала пачку пропечатанных квитанций за перевес багажа:

— Давай паспорт.

Добрый День полез в карман куртки. Написав первую строчку детским аккуратным почерком, Ниночка вздохнула: нет у нее хватки ушлых девиц из московского офиса. Те клиента не то что разводят, они с ним играют. А она, простушка, такого мужика упускает! Подняла глаза:

— А я вот когда полечу туда, обязательно все облазаю.

Ниночка снова вздохнула: она в Стамбуле не была никогда. Хотя отправила и встретила багажа, наверное, уже с тысячу тонн. Пересчитала деньги, отдала сдачу. Прочитала длинную надпись, потом поставила росчерк поверх зеленой печати. Разорвала бумагу пополам, левую половину отдала Доброму Дню.

Добрый День неторопливо проверил, как она переписала из загранпаспорта его фамилию латинскими буквами, потом положил документы во внутренний карман куртки. Застегнул его на «молнию». Добрый День улыбнулся: теперь он уже не просто беглец. Он член туристической группы 32/7. В Стамбульском аэропорту турки за пять долларов дадут ему визу.

Ниночка посмотрела на розовые пластмассовые часики-браслет: пора. Сейчас из красного «Икаруса» у третьего подъезда уже начали выгружаться челноки из тургруппы 32/7.

Они вместе подошли к двери. Добрый День вышел первым. Пока она запирала замок, он, опершись обоими руками о поручень балкона, быстро оглядел зал.

Хорошо в аэропорту в летную погоду. И плохо, когда маешься, пережидая снегопад или грозу. Толпа в каменном зале неудержимо растет и неукротимо звереет. Да, конечно, в такой толпе легче затеряться. Да, конечно, с такой толпой легче миновать таможенников, когда аэродромные службы откроют шлюзы. Но вот беда, снявшись с места, так тяжело останавливаться; ведь дорога уже щекочет пятки, а впереди мерцают радужные перспективы.

Они прошли бок о бок весь узкий балкон до конца, потом спустились на служебном лифте на первый этаж. Пересекли зал. Добрый День придержал Ниночке тугую стеклянную дверь подъезда:

— Спасибо тебе, Ниночка.

Она поняла, что сейчас он шагнет назад и из ее жизни пропадет навсегда. Ее розовые ненакрашенные губки на мгновение вытянулись в трубочку. Потом она вспомнила, что только что, благодаря ему, она в первый раз в жизни наехала на своего начальника и добилась своего. Кивнула, улыбнулась и выскочила на улицу.

46

Пройдя контроль, Колдун обернулся. В сумраке редких газовых ламп блеснули два золотых колечка в его глазах. Потом он пошел дальше. Скоро его скрыли спины улетавших из Москвы пассажиров.

Леха посмотрел ему вслед. Постоял, поглядел на табло. Зеленые строки плыли так же плавно и обстоятельно, как и неделю назад, в ночь на первое мая. Люди кругом другие. Но все так же они кого-то ждут, того, кто еще кружит в небе. Или в последний раз прощаются у всех на глазах с теми, кто в это небо вот-вот уйдет. Ложка сладких слез, ложка горьких слез. На полный стакан безучастности. Получится аэропорт. А прохладная безучастность это спокойные глаза тех, кого уже проводили давно, или тех, кого никто не встречает. Они серьезны, они не ищут в толпе знакомых лиц. Они пройдут через нее, не замедляя шаг и не оглядываясь.

Эти люди реально смотрят на вещи: человек всегда одинок. На страшный суд не пошлешь заместителя, и там не помогут связи. Каждый отвечает за себя сам — когда дело доходит до серьезных вещей. А разве не из них состоит жизнь приличного человека?

Но в глубине души своей Леха был идеалист. Он верил, что в следующий раз, когда ему нужно будет лететь, его обязательно отвезет в аэропорт жена. И что она немного всплакнет на прощанье.

А если не всплакнет, то он ей… А почему, собственно говоря, не всплакнет? Он мужик умный, он не может ошибиться в выборе. Потому что, зачем же ему ошибаться?

Леха вздохнул, оглянулся вокруг. Подошел к прилавку у стеклянной стены, взял банку пива. Прихлебывая на ходу, никуда не торопясь, отправился к выходу.

Погода сегодня — лети хоть куда. По краям неба уже осела пена, и солнце для нас налито в край. Далеко-далеко, почти на горизонте, в самом конце взлетной полосы, стоит самолет, в котором сидит Лехин попутчик. Секунду за секундой пилот терпеливо выжидает команду: сегодня в воздухе тесно. Но вот, наконец, диспетчеры в небе над Домодедово нашли место и для него.

Турбины — на максимум. Отпущены тормоза. Земля под пилотской кабиной качнулась вниз, потом вернулась назад. Квадратные плиты поплыли под днищем. Частый лес посадочных фонарей плавно тронулся с места. Те, что ближе, — бежали быстрее, те, что дальше, казалось, застыли на месте. Постепенно гул самой ровной на свете дороги заполняет салон. Скорость растет. Дрожь берет всех пассажиров — от кончика носа до кончиков пальцев. Внутри бумажников зашевелились монеты. Тяжелые перстни отгибают пальцы, норовя колебаться сами по себе. Вибрация проняла всю машину — от стеклянного колпачка штурманской кабины до включенных мигалок на крыльях, от иголки антенны до поднятого к небу хвоста.

И сразу оборвалась: шасси отделилось от земли. Незаметно качнувшись с крыла на крыло, машина осторожно приноровилась к воздуху. Потом хвост резко просел вниз, едва не чиркнув по бетону. Оттолкнувшись жаркой и жесткой струей, самолет ушел в небо.

В его иллюминаторах мелькнул солнечный блик. Лехе померещились два золотых кольца. И скатанной пружиной одна мысль внезапно расправилась в его голове, устроив там полный порядок. Леха понял вдруг, понял очень ясно и твердо, раз и навсегда, что мужик, которого он привез в аэропорт и который известен на Москве под именем Колдун, в реальности не существует.

47

Добрый День смотрел, как самолет, показывая спину, набирает над лесом высоту. Ныряет в голубой океан. Подальше от пыли, подальше от кривизны наземных дорог. Любая точка планеты ему — сутки полета. Он может даже обратить времена года, приземлившись в другом полушарии. Там сейчас вместо весны осень, и вместо лета будет зима.

Красивая машина. Жаль, скоро уйдет из вида. Добрый День подумал, что вот так же легко скоро оттолкнется от земли его самолет. Два часа полета — и посадка. А из Стамбула вечером его ждет второй перелет. Еще южнее, еще жарче. Там, куда немец-посредник месяц назад набрал крепких ребят. Говорят, там надо обработать территорию. Опыт вождения тяжелой гусеничной техники и знание стрелкового оружия — обязательно. По слухам, многие «Угольки» знают русский язык. У Доброго Дня, правда, были некоторые сомнения относительно своего английского. Разговорного. Командовать-то он мог хоть по-китайски.

Хорошо тут жмуриться на солнышке. Не хочется уходить. За последнюю неделю Добрый День и забыл вовсе, какого цвета небо и что это вообще за штука такая — погода. Целую неделю для него существовали только метеоусловия. А хорошо-то как на солнышке!

Добрый День вздохнул: пора на посадку. Еще раз повторил про себя свое новое имя. Поднял сумку. Он только что ее купил и набил всякой всячиной. Не то, чтобы с особым смыслом, но достаточно, чтобы оказать должное уважение таможне. Самолет, Стамбул, Африка — хорошие перспективы. Вполне можно жить.

Добрый День повернулся, чтобы подойти к подъезду. В трех метрах впереди увидел Леху. Леха стоял и смотрел на него.

В голове Доброго Дня ударил высоковольтный разряд. Между контактами реле проскочил белый огонь, приварив их друг к дружке насмерть. Добрый День понял, что вот сейчас он его убьет.

Клиент оторвался от него в пробке. Клиент умудрился выкопать себе могилу и выжить. Из-за него Добрый День должен бежать из Москвы. А каково получить тапочком по лбу? Все. Клиент — не жилец.

Мертвая зона окружила их. Кольцом вокруг вспух бетонный пол, отсекая пространство. Ни звука, ни ветерка. Ничто сюда не проникнет извне. Их двое на дне каменной чаши. Никого больше. Только серый круг света над головой — вот и все, что осталось от внешнего мира. Их двое — и сейчас Добрый День его убьет.

Сейчас клиент отшатнется, повернется плечом, чтобы бежать. Тогда нерв обожжет мышцу и правая рука метнется вперед. Глазом за ней не уследить.

Но Леха стоял. Он стоял и смотрел, и взгляд его был немного надменен и слегка насмешлив. И отчего-то вокруг вместо пахнущей кровью арены снова оказался аэропорт.

Добрый День еще раз посмотрел ему в лицо — не ошибиться бы. Потом вынул из кармана авторучку. Записных книжек никогда не держал, поэтому нашел в кармане бумажную купюру. Развернул на ладони, написал три слова и длинный столбец цифр. Протянул Лехе:

— Когда я тебе понадоблюсь, я буду здесь. Внизу — это мой идентификатор.

Леха прочитал до конца столбец. Посмотрел на Доброго Дня. Они оба знали, что Добрый День хороший специалист и нет его вины в том, что он не справился с заданием. Леха кивнул. Добрый День понял, что он может идти.

48

Вскипевший чайник негромко щелкнул и отключился от сети. Еще немного пошумел по инерции, но под недоуменным Аллочкиным взглядом быстро сник и скоро смолк совсем.

Аллочка с утра сидела одна на кухне у себя дома. Она скучала. Она смотрела в окно и видела солнечное небо и не имела ни малейшего желания выйти под ним прогуляться.

Светлый дворик за ночь позеленел. Непривычно видеть ветки одетыми. Ночью был дождь, а теперь грязь уже подсохла. Еще вчера мир за окном был только черно-белым и немного коричневым, а теперь стал цветным. Но серая меланхолия разводила белилами цвета за окном. Печальной иногда бывает жизнь для молоденьких девушек-невест.

Сейчас светло, и ночь отчаяния уже позади. Бесконечная ночь в холодном, ясном, прозрачном потоке, что неумолимо влечет в бездонную пропасть. Но, к счастью, время побеждает все. Злая вода понемногу уходит из души. Аллочка ждала, когда земля там высохнет и потрескается и пустота абсолютного безразличия сменит злую печаль.

В начале недели она мечтала о дне, когда, наконец, эти мерзкие праздники кончатся. Потому что очень плохо в такие дни носить траур. В трауре есть одна грань, потенциальный барьер. Когда печальный потенциал ниже порога — хорошо пойти в гости, выпить водки или «откупорить шампанского бутылку», перечитать «Женитьбу Фигаро» или, в конце концов, взять, да и поставить кассету со смешной, тупой и доброй американской комедией. И все будет хорошо. И снова жизнь будет в кайф.

Но когда порог преодолен — тогда чужая радость только раздражает. На душе тошно, сидишь и молча глядишь на пришедшего тебя поразвлечь друга. Слушаешь его болтовню и искренне желаешь дать ему в морду. И не делаешь этого только оттого, что знаешь, что и от этого тебе на душе легче не станет.

Но, вот, наконец, праздники прошли. Пустые дни протянулись резинкой, а потом рассыпались в пепел, и весенний ветер унес его прочь. А Аллочке легче не стало. Потому что все вокруг осталось по-прежнему. Все осталось как было, а скоро с дачи вернется одна большая свинья — ее маленькая сестренка. Зла на Инфекцию Аллочка давно уже не держала, но понимала, что видеть ее попервости будет ей нелегко. Ох как нелегко!

Говорят, в каждой приличной семье есть свой скелет в шкафу. Своя большая и жуткая тайна. С этой точки зрения Аллочкина семья за последние дни стала еще приличней. Прямо-таки катастрофически приличней. Аллочка сидела и перебирала в голове своих подружек. Неужели о каждой из них можно сказать что-то такое? Да… А если вопрос повернуть иначе: а о ком нельзя? Но даже и эта мысль Аллочку не развеселила.

Зато она вспомнила, что собиралась заварить чай. Бросила щепотку-другую мелких, трубочкой свернутых листиков из железной квадратной баночки в белый чайник, осторожно залила кипяток. Меланхолично пощупала давным-давно отрезанный кусок хлеба — совсем черствый. Совсем засох. Запихнула его в тостер.

Сказать честно, по большому счету, Аллочке было плевать на Лехиных шлюх. Они ей не конкуренты. Ни как женщине, ни как человеку: ресурсы не те. Другое дело, что Леха действительно не подарок. Но в этом смысле они все друг друга стоят — Аллочка была самокритична. Бог ей послал возможность немного побыть стервой. Ну кто от этого сможет отказаться? Кому бы это не понравилось… Любая женщина об этом может только мечтать.

Любая женщина часто об этом может только мечтать. Модные образы стервозности лишены. Один полюс — унисекс. Пожалуй, моду на нынешний унисекс создали голубые модельеры. Они не могут справиться с настоящей женщиной, вот и мечтают о доступном эрзаце, слабом ее подобии. Другая крайность — сексуальность в ущерб всему. Когда нет возможности на любовь, которая создает персону, то приходится заменять ее похотью, которая превращает человека в кусок мяса. Это печально, как и любое другое следствие нищеты и предрассудков.

Не использовать в женщине женщину — это все равно что ослепнуть на один глаз. Женщина глупа там, где умен мужик, и мудра там, где он бессилен. Слабаки называют это женской стервозностью.

Аллочка знала, что она права во всем. Посмотрела на тостер, потом осторожно тронула его пальцем. Положила сверху ладонь. Черт! Он же из розетки выключен!

Кто-то позвонил в дверь. Аллочка раздраженно встала, подтянула пояс. На ходу оглядела себя в зеркале: короткий кукольный халатик, розовая, волнами стеганная синтетика. Топорщится сзади. Нужно чуть распустить пояс. Ну, вот и все. Можно открывать.

На пороге стоял Леха. Он молча посмотрел на Аллочку, потом отодвинул ее к стене. Пошел в ее комнату. На пороге стукнулся о косяк. Остановился посередине ковра. Некоторое время Леха покачивался взад-вперед, колебимый невидимым ветром, а затем рухнул на пол.

Он рухнул так, что в серванте в стенке подпрыгнула на стеклянной полочке хрустальная ваза. У соседей внизу качнулась и заиграла зайчиками по стенам люстра. А Леха, свернувшись калачиком, подложив под щеку кулак, сладко заснул. Леха не был так уж сильно пьян. Просто мужику изрядно досталось за последние сутки. И это напряжение дало себя знать.

Аллочка подошла и тихонько села рядом. Положила руку на плечо. Вздохнула: дотащить Леху до постели она не в силах. Посидела немного, потом, убедившись, что ему хорошо на ее стареньком вытертом ковре, принесла подушку, подсунула ему под голову. Подумав, распустила шнурки на его выпачканных в глине башмаках.

Возможно, ее родители, ее тетка и ее подружки ее не поймут. Аминь. Скорее всего, Инфекция скажет себе под нос какую-нибудь скабрезность. Черт с ней, пусть живет. Аллочке нужен был Леха, потому что Леху она любила. Остальное — неважно. Ничего в ее жизни более важного нет. Пусть Леха делает все, что захочет. Пусть курит. Пусть пьет. Пусть путается черт знает с кем. Только пусть, пусть он будет с ней…

Леха спал. Аллочка закрыла распахнутую квартирную дверь, стараясь не шуметь. И отправилась на кухню готовить обед.

49

Окно Лехиной кухни смотрит на север. Солнце здесь бывает только ранним утром или поздним вечером. Днем серый сумрак. Не полутьма и не полумрак. И не полусвет. Сумрак, сумрак, без теней и резких границ.

В этом сумраке уютно себя чувствовать привидением. В сером воздухе призрака сложней вычислить. Особенно это приятно, когда фигура, скажем так, к совершенству не слишком близка, а на тебе надеты не доспехи и не безразмерный балахон, а всего лишь халатик да шлепанцы. Мягкая тень недвижно висела в центре кухни. И следила, как из телевизора осторожно выглядывает таракан.

Не так-то просто жить внутри телевизора. Недаром некоторые фирмы в гарантийном талоне на русском языке печатают предупреждение: гарантия аннулируется в случае повреждения устройства по вине попавшего внутрь насекомого. Внутри телевизора может уцелеть только интеллектуал, умеющий разбирать надписи на английском языке. А может, этот таракан был экстрасенс, и своими страшными усищами он чувствовал невидимое электричество. Но и интеллектуалам бывает нужда выйти на улицу. Может, ему захотелось есть, а может, его сегодня вдруг заинтересовал секс, а может быть, ему просто стало скучно и одиноко. Захотелось общения. Ни дыхания, ни тепла живого человека таракан не почувствовал. Оставив позади дюжину прекрасных теплых щелей, он выполз на разведку.

Посреди кухни бесшумно качнулся едва уловимый силуэт. С поджатой ноги прозрачная рука сорвала тапочек. Слышно, как босая пятка наступила на пол. Потом кто-то чертыхнулся: линолеум-то холодный. Но не было на кухне людей. Напрасно таракан водил усами. В кухне было только материализовавшееся ожидание. Его таракан учуять не мог.

Короткий удар. Мимо. Ай-яй-яй! Не попала. Еще удар. Шмяк! Вот и все. Тараканьего рая нет. Бог просто посмотрел на то, что от его чада осталось. Подумав, задул насовсем его тлеющий уголек. А пустой хитиновый остов упал на пол.

Она надела тапочек обратно на ногу. Раскрыла дверцу шкафчика под мойкой, вытащила веник. Аккуратно замела шестилапую тварь на розовый совок. Выбросила в мусорное ведро.

Минутку она еще постояла посреди кухни, просматривая своими острыми и хитрыми глазками все щели и щелки. Но тараканов в Лехиной квартире действительно больше не было. Этот был последний.

Миссия выполнена. Здесь ей больше делать нечего. Она победно хихикнула: свобода! И сразу ее едва видимый контур растекся. Внутри раскрылся замочек. Она распалась, мгновенно рассеялась по всей планете, по шести ее континентам, пяти океанам, почве, мантии и ядру. Облегченно влилась в мир, в его атомы, силовые поля, в свет, из которого неделю назад и была создана.

Эпилог

1

Весна, когда цыплят заводят, и осень, когда цыплят считают, разделены целым временем года. Надо сказать, самым теплым временем года. В этот сезон работать не хочется напрочь.

Конечно, трудовая жизнь летом на Москве не кончается. Трудовая жизнь летом на Москве продолжается. В семь утра начинают чистить тротуары дворники и часом позже встают к прилавку продавцы. Днем улицы полны машин и по строгому графику почти круглые сутки идут поезда метро. День за днем растут дома. Подземные трубочисты отключают горячую воду и готовят к зиме одну из самых мощных в мире обогревательных систем.

Тоже вопрос, отчего это в конце двадцатого века в столице ядерной сверхдержавы летом нет горячей воды? Пессимисты говорят, хозяева на кипяток для народа прижимисты, а туристы — что в высоких широтах без ежегодного ремонта нельзя и что даже в Стокгольме горячую воду летом отключают на месяц.

А в полях вокруг города зреет хлеб. А в каждой клеточке зеленого листа бьется жизнь. День за днем свет, воздух, соленая вода превращаются в сладкий сахар. Сплетается метровой длинны молекула ДНК. Мегабайт за мегабайтом смысл жизни ложится на ее тонкую нить.

Конечно, Москва летом не спит. Москва летом дремлет. Те, кто в деловую спячку имеет право впасть, — немедленно в нее впадает. Пустеет Дума. Разбредаются университетские профессора. Перестают издаваться книжки. И на любой стоящий вопрос голосом автоответчика скажет секретарша: «Попробуйте позвонить через две недели». Каникулы, курорты, отпуска. Дачные романы.

О! Дачные романы! Любой, кто знает в них толк, посветлеет лицом, вспоминая, какой тонкий кайф — эта недолгая, ежегодно возобновляемая связь с одной и той же милой соседкой. С подругой, знакомой Бог знает с каких времен. В респектабельной периодичности есть своя романтика, кто знает, быть может, гораздо более тонкая и острая, чем романтика тайных встреч в уединенных местах, из которой она вырастает.

День за днем жаркий зной. В полдень лето стоит. В бесконечные дни хорошо сидеть на крыльце, и смотреть на облака, и чувствовать, как проходит время.

Нельзя войти в одну реку дважды — когда-то догадался один мудрец. Поток унесет ту воду, в которой ты был, далеко-далеко по течению вниз. В реке будет уже другая вода. Мудрец говорил о том, что мы идем через время вброд, чувствуя его всем своим телом.

Прошло много сотен лет. Другой мудрец уточнил, что это не мы идем сквозь время. Все гораздо серьезней: время проходит сквозь нас. Он имел в виду, что мы не вольны идти или не идти. Он говорил о том, что это совершенно от нас не зависит.

Прошло совсем мало лет. Третий мудрец, человек мрачноватый, добавил, что время сжигает нас. Хоть и предсказывал Нострадамус (во всяком случае, так его толкуют), что в конце второго тысячелетия доктора изобретут бессмертие, движение во времени для большинства людей, к сожалению, это дорога к смерти, и этот процесс необратим.

Хорошо сидеть на крыльце летним днем и смотреть, как плывут по небу облака, и чувствовать, как проходит время. Дни рожденья, свадьбы и поминки — хрупкие вешки на обочине. Но к чему спускаться с тракта? Пусть несет поток, пусть висят белые облака, пусть жарко от солнца. Поток времени, вектор времени — это так просто: каждую секунду мир становится другим. Там, где кончается одна вещь, сразу начинается другая, а мир един, от бабочки до человека, от белого хвоста реактивного самолета в небе до черноты, что прячется между досками дачного крыльца. Мир одно целое, и он движется, быстро движется, но для всех нужных вещей в нем находится достаточно места. В нем содержится достаточно времени, чтобы пережить эти прекрасные вещи всласть и насладиться ими до полного пресыщения. Как этим днем, всего одним днем жаркого лета. Только не надо никуда спешить.

Но даже бесконечные дни когда-нибудь кончаются. Однажды утром смотришь в окно и понимаешь вдруг, что лето прошло и что три месяца пролетели одним днем. И еще одна часть жизни навсегда канула в лето.

2

Пекло кончилось, осень бодрит. Стоит кончиться лету, и снова людно на ВДНХ. Погожим днем солнцу вольно лежать на павильонах. Ампир, модерн, азиатская месса, статуи и позолота — чисто столичная эклектика веселит глаз. Все стили здесь, кроме готики.

Народ с удовольствием бродит по торговым рядам. Присматривает для дома достижения народного хозяйства. За чистыми стеклянными стенками есть мебель и одежда, кухонные механизмы и башмаки, автомобили и электроника. В витринах стоят полезные и приятные вещи. Реже попадаются вещи полезные, но неприятные — это там, где начинается медицина. ВДНХ — мир прагматиков. Поэтому здесь предметов приятных, но совсем бесполезных просто так не найти. Но это вовсе не значит, что их здесь нет.

В павильоне напротив главного входа, слева на втором этаже, за углом притаился прилавок. За ним, на полке у стены, три стеклянных шара на высокой подставке. Три прекрасных волшебных шара. В их глубине идет снизу вверх малиновый снег, и танцуют сиреневые всполохи, и вьются розовые змейки.

Может быть, это редкие умельцы на секретном военном заводе от нечего делать выдувают из кварца стеклянный баллон. Закачивают в него благородный газ неон. Вешают на расчалки витую спираль. Включишь ток — внутри запляшет высокочастотный разряд. Много маленьких молний с неуловимой для человеческого глаза быстротой сменяют друг друга, сливаются вместе в безостановочной пляске лишенных инерции тел как и положено любому блику или обману человеческого зрения.

Так же вполне может быть, что это ловцы человеческих душ создали этот странный аппарат. Он неумолимо приковывает к себе человеческий взгляд, и кажется, будто уже никогда не сможешь от него отойти. Так и будешь смотреть, пока душа не выйдет из тела прочь. Она окажется там, за стеклом, с дюжиной других пленниц, чтобы розовой, с фиолетовым краем тенью биться, биться целую вечность о холодное толстое стекло.

Три волшебных шара стояли на полке, а самый большой и самый ценный — на полу. Рядом — аккуратная табличка: «Не продается». То ли нет таких шаров на складе — все уже раскупили, то ли мастеру редко удается поймать и посадить в колбу такую редкостную тварь-галлюцинацию, и оттого ее грех продавать. Ее надо ставить рядом с прилавком для привлечения людей. Не продается большой шар, и все тут. Сколько стоит, столько не продается.

В метре от шара на корточках сидел Коля. Он зашел сюда купить шнур для музыкального центра. Поднялся на второй этаж и увидел этот прилавок. Коля уже полчаса смотрел на шар. За его спиной стояли два коренастых серьезных паренька. Они искоса переглядывались. Молча дожидались, когда бригадиру надоест и можно будет идти дальше.

Коля смотрел на шар и думал о жизни. Он недавно купил новую машину, а теперь присматривал квартирку попроще на окраине. С тех пор как Добрый День исчез, дела у Коли пошли в гору. В «Чингиз-Ойл» всегда много дел для умных людей. Для умных и энергичных людей.

Коля думал о том, что он не знает точно, чем поминать ему Доброго Дня. Плохим или хорошим. В конечном счете, кто знает — дела пошли сейчас у него в гору из-за того, что Добрый День исчез и теперь зря не мутит на Москве воду? Или, наоборот, Добрый День исчез, а заменить его некем, а все знают, что Коля с ним работал последние полгода и был ближе всех, и потому Колю стали выше ценить? Кто знает…

Ох, Добрый День, Добрый День… Человек-кошмар. И как пережить-то его удалось? Интересно, где это сейчас на себе носит его Земля?

Иглокожий змей внутри шара свернулся в жгут, а потом встал на хвост. Слева направо мотнул головой. Потом его глаза остановились на придвинувшемся Коле. Коля отшатнулся: в розовом всполохе ему померещился холодный электрический взгляд Доброго Дня.

3

Далеко от Руси носит земля Доброго Дня. Есть неподалеку от Кимберли один городок. Там живет много русских людей. Самые свирепые и жестокие из них охраняют алмазные копи. Самые умные и проворные из них этими копями владеют. Ну а просто хорошие люди сверлят под землей скалы. Вернее, сверлят-то не они, сверлят черные. Белые руководят. К горным мастерам обращаются, как к князьям — по титулу и по имени: «Master Leon», «Master Alex». Хотя, конечно, сказать, что русских здесь много, может только Добрый День.

С каждым стаканом воды он глотает соляную пилюлю. Иначе с потом вся соль выйдет из организма и остановится сердце. Жарко здесь. Здесь не просто пьешь воду — здесь соблюдаешь питьевой режим. Но пища африканеров — каша с мясом или мясо барбекью без каши — идет ему впрок. А московская кожа слезла с него на третий день вместе с легкой душевной печалью.

Город здесь тихий. Все так говорят. Но когда под утро Добрый День отвозит свою черную подружку в ее черный район, он кладет на заднее сиденье «узи». И снимает его с предохранителя. Все так делают.

Днем вдоль дороги голосуют обезьяны. Издалека они выглядят точно как хиппи. Пожалуй, только слишком обросшие и пропыленные. Но останавливаться нельзя: обчистят машину. Они знают, что стрелять по ним для забавы закон запрещает. Добрый День, как всегда, закон чтит.

Здешней стаей заправляют Вожак и Визирь. Местные жители их различают, Добрый День пока еще нет. Он их просто угадывает по размеру — они самые здоровые. Вожак и Визирь с утра и до вечера сидят рядом с супермаркетом. Они неподвижны, и иногда глаз обманывается, принимает их за серый камень. Они поджидают одинокую женщину, вырывают из ее рук сумки с продуктами и бегут прочь.

Черные женщины рассказывают своим детям, что Вожак и Визирь караулят именно их. Может, и вправду они хватают одинокого человека и бегут с ним прочь, откусывая от него на ходу и перекидывая друг другу тело? А местный начальник полиции, если увидит, то садится в свой джип, и несется за ними, и стреляет им вслед из своего «магнума»? А потом, если повезет, возвращает родственникам погибшего обглоданную пятку?

Правда ли это, или женщины просто сплетничают, Добрый День не знал. Но он видит, что обезьян здесь много, а есть им нечего и что белковое голодание иногда творит странные вещи даже с людьми.

У Доброго Дня другие заботы. Он командует взводом «угольков». Вчера днем его вызвал к себе его непосредственный начальник. Помолчав для солидности — народ тут степенный, народ тут неторопливый, народ тут цену себе знает, — оглядев Доброго Дня из-под солнцезащитных очков снизу доверху, он предложил ему сесть.

— Покажи свой ствол.

— Я не хожу днем по городу с оружием.

Начальник кивнул. Задумался. Потом молча выдвинул ящик стола. Вытащил пистолет. Протянул Доброму Дню:

— Возьми. Ходи, как все. Ты напрасно думаешь, что ты здесь самый крутой.

Добрый День взял — он был мужик дисциплинированный.

«Угольки» из его взвода его уважают. По-своему они его даже любят. Они еще не знают, что на пятницу Добрый День запланировал рейд, и что он запланировал встречный бой, и что он запланировал тридцатипроцентные потери в личном составе. Но, может быть, ему все-таки удастся снизить их до двадцати трех.

Добрый День над этим много думает. Он третий вечер подряд сидит на заднем крыльце отведенного ему домика, сидит и думает. Планирует. Размышляет. А над ним от края до края горит синее небо, а под небом лежит красная пустыня Намиб.

4

Каждые три часа — Кофе-Пасс. Серьезные мужики в «Шелике ГМБх» смотрят на свои часы и отключают свои компьютеры. Они спускаются в столовую. Они рассаживаются вокруг большого стола, на котором урчит и мигает зеленым огнем хромированная кофеварка. Они наливают пенистый кофе и начинают его пить. И закусывают неимоверным количеством белого сливочного мороженого и взбитыми сливками.

На русский вкус, пить такой кофе совершенно невозможно: сердце трепещет. Чай с таким же содержанием кофеина однозначно называют «чифирь». Но немцы на работе пьют.

Они пьют кофе и вспоминают то светлое зимнее время, когда старый хрен Шелике дал дуба. Они говорят, что он не просто дал дуба, он дал им знатную передышку. И что в конечном счете, как всегда, он подложил им большую свинью.

Потому что с тех пор, как фрау Шелике… Да-да, именно с тех пор, как фрау Шелике завела себе нового шофера, хорошая жизнь в «Шелике ГМБх» кончилась. Иногда им даже кажется, будто это покойник встал из гроба, стряхнул прах, надел серую юбку и натянул черные колготки и теперь принялся наверстывать упущенное. Они думают так и искоса посматривают на фрау Шелике.

Фрау Шелике сидит у окна. Это ее место. Она приглядывает за тем, как седые мужики в джинсах и свитерах накачивают свои мозги ее кофеином, и чувствует, что говорят о ней, и от этого у нее слегка розовеют щеки.

Фрау Шелике к осени значительно похудела. Это потому, что она перестала со скуки принимать на ночь снотворное и потом от бессонницы грызть в постели сырные чипсы. Так же верно, что политика «Шелике ГМБх» дала странный крен в сторону Востока, и это вызывает завистливое недопонимание коллег-конкурентов. И все это, действительно, из-за того, что фрау Шелике завела себе нового шофера.

Скрыть это сложно. Для Мюнхена он выглядит слишком нетипично. Здесь в кожаных куртках ходят только наркоманы. Но ему на это плевать. Новый шофер фрау Шелике ни слова не понимает по-немецки. Но водит на удивление хорошо. На автобанах нет ограничения скорости, поэтому никто его не штрафует за крайне быструю езду. Что такое Германия для шофера? Два часа ходу на хорошей машине поперек. Не то, чтобы страна маленькая. Дороги хорошие.

Получив ключи от машины, он первым делом открыл капот. Немало порадовался, увидев, как радиаторная решетка поднялась вместе с капотом наверх. Умеют немцы облегчить жизнь рабочему человеку! Но, долго и тщательно осмотрев начинку, мудро решил ее руками не трогать. Так и катается, не поднимая капота.

Вроде бы все хорошо у него. Как-то раз он выжал полный газ на скорости в сто километров в час и обнаружил, что у машины начали проворачиваться колеса. Мотор слишком мощный. Как не уследишь — все покрышки на асфальте остаются. Но, в целом, мужик жизнью доволен. Вот только поговорить ему не с кем. Язык ему не дается совсем. Будто завернули его голову в ватное одеяло, слов не разобрать, одно «кар-кар-кар». И сказать он ничего не может. Пробовал — не понимают.

Так и молчит. Будто дал он обет безмолвия. И ничто не может разрушить его спокойную сосредоточенность. От этого раз в месяц его берет тоска. Ткань бытия улетучивается между пальцев, и все вокруг кажется ему нереальным.

Он подходит к окну в надежде, что хоть небо-то над нами одно. Но и это не так. Небо над Москвой вечером оттенка синего, а здесь нет. Здесь оно красноватое. Звезды другие. И луна набоку. Над Москвой серп смотрит рогами влево или вправо. А здесь рога висят вниз или торчат вверх.

У него появляются жуткие подозрения, что он уже умер. Что он не на Земле. Он что-то говорит, говорит фрау Шелике, она слушает тихую музыку незнакомого языка и чувствует только очень глубокую и темную печаль.

Тогда она звонит Фреду, своему бухгалтеру, и тот срочно выдумывает ей какое-нибудь неотложное дело в Москве. Она укладывает в папку пачку глянцевых проспектов. И вскоре, вместе с шофером, летит в Москву.

В аэропорту их встречают, но по дороге он просит остановить на маленьком перекрестке. Он один выходит из машины, и перепрыгивает кювет, и исчезает. Он четверть часа идет сосновой аллеей к себе домой. Иногда ему попадаются навстречу соседи. Они здороваются, они говорят ни о чем.

Дома он раскрывает ворота гаража. Полдня гремит инструментами, неторопливо настраивая, как пианино, свою старенькую «Волгу». А потом едет на ней в Шереметьево.

Он стоит на пятачке у одного из подъездов Шереметьевского аэропорта. Разговаривает с корешами. Дожидается хорошего рейса и отвозит одного-двух клиентов. И вот тогда к нему снова возвращается хорошее расположение духа и здоровый авантюризм. Он возвращается в свой домик, ходит покурить с соседом, выпивает с ним стопку-другую — когда как и идет к телефонному автомату напротив отделения милиции.

Автомат к своим лоялен, связь не обрывает. И не клянчит дополнительных монет. Голос в его трубке громок и разборчив, даже когда к платформе в тридцати метрах за спиной подходит электричка.

Мужик набирает номер и начинает воспитывать по телефону свою двадцатитрехлетнюю замужнюю дочь. Она это терпит. Поскольку папа из Германии всегда привозит что-нибудь для внука в подарок.

А фрау Шелике нужно занять себя чем-нибудь до того момента, как, возвратившись вечером в гостиницу, она увидит в холле дожидающегося ее мужика в кожаной куртке. Вот она и надоедает весь день Лехе. Больше в Москве ей все равно делать нечего. Лехины дела от этого значительно пошли в гору.

5

Лехины дела действительно пошли в гору. А Васька, вследствие улучшения дел, в конце этого лета попал в самый центр дикого леса за тысячи километров от Москвы.

Этот большой лес делит надвое железная дорога. Слева елки и справа елки. Зимою их длинные пальцы синеют от холода, зимою подножное снежное сияние держит их на весу. Зимой одни елки в лесу зеленые, и их зелень-жизнь радует глаз. Но весной поглядишь на колючую темную лапку — и жалко ее станет, жалко до слез. Никогда ей, бедной, не цвести.

Маленький разъезд в глубине сине-зеленого леса нежило вечернее солнышко. Сладко отдыхал ось от летнего жара трем белым домикам под зеленой крышей, длинному сараю вдоль железнодорожных путей и гибкой наезженной колее, загадочно уводившей солнечный блик в неизвестность, в сторону, за кучи белого слежавшегося песка. И даже задремавший товарняк, и тот, казалось, с удовольствием принимал отпущенное ему на сегодня тепло.

Но тепловозный гудок вдруг разлетелся во все стороны над рельсами. Может, разлетелся он насовсем, а может, вернулся из леса через секунду-другую протяжным эхом. Но этого никто никогда не узнал. Потому что через секунду после гудка тихонько урчащий дизель был пущен машинистом на полный ход. Он громко застучал всеми своими цилиндрами и качнул локомотив вперед. Качнулся и состав… Но устоял. Лишь от головы к хвосту проворно перескочил клацающий железом перестук. Тогда дизель загремел еще громче. Над тепловозной крышей взлетел и повис раскаленный густой выхлоп. Будто вода, он рябил и дразнил солнечные лучи. Дизель втянул в себя еще ведро соляры и подбросил ее сажею вверх. И выхлопные трубы вогнали ее в облако, наливавшееся с каждым мгновением непроглядною черною мглой.

И только тогда вагоны медленно поплыли. Дизельный грохот куда-то пропал. И стал из-под него слышен скрип вагонных пружин, да шелест колес.

В последнюю стрелку, прощаясь с разъездом, постучал тепловоз, потом десять цистерн с нефтью. Много красных высоких вагонов. И последней подошла к нему платформа. Длинная платформа с опущенными бортами.

На платформе — большой грузовик. Шесть огромных колес держат кузов-фургон. Толстый металл, грубая сварка. Люки, лючки и круглые отвинчивающиеся крышки-заглушки там, где будут подключаться внешние кабели. Раскрой люки все — останется железное решето. Железное решето с большими дырами.

А в конце платформы, облокотившись о крепежный трос, стоял охранник Саша по кличке Большой Брат. Он почесывал через тельняшку свой толстый живот и смотрел, как разматываются из-под платформы на запад черные шпалы.

На стрелке платформа дернулась. Стальной гулкий удар под днищем — через разболтанный стык перепрыгнуло колесо. Грузовик шевельнулся. Тросик, на который опирался Большой Брат, незаметно стал жестким, как рельс, а потом, когда платформа перестала качаться, снова провис.

А слева придвинулись ближе кучи серого, плотно слежавшегося еще много лет назад песка. Ни дождь, ни весенняя грязь этот песок уже не возьмут. Каждая буря осенью посыпает его мелкими обломками сосновых сучков. И каждый ветер весной сеет бурые, уже отслужившие свое, сосновые иглы.

Через гребень перемахнул Васька. Остановился. В левой руке у него была бутылка водки, и в правой руке у него была бутылка водки. Большой Брат сразу его заметил:

— Вась! Давай, Вась!

Васька прицелился и побежал наперерез. Он ровным размашистым шагом выбирал метр за метром разделявшее их пространство; пространство пустого воздуха, чуть окрашенного поднятой поездом теплой пылью. Васька поднял голову, примеряясь к последнему рывку.

Дорога чуть повернула. Вдруг Ваську ослепили стеклянные круги. На заднем краю платформы они полыхнули солнцем. Полыхнули так, что он вскинул руки к глазам. Обо что-то зацепился ногой. Поскользнулся и растянулся во весь свой рост.

— Черт! — Большой Брат громко хлопнул себя по колену — земля из-под ног неудержимо плыла вместе с Васькой и водкой. Большой Брат присел на корточки, еще раз проверил карманы лежащего на краю платформы бушлата: деньги, документы — все на месте. Свернул потуже, встал, приготовился бросить, как только Васька поднимет голову.

Но Васька уже бежал снова. Прямо в лицо ему так близко, так ярко горели два солнечных глаза. А у него в руках были целые бутылки.

— Давай, давай! — снова заорал Большой Брат. Через несколько секунд Васька поравнялся с платформой. Большой Брат нагнулся, ухватил его под мышки и рывком втянул наверх.

Поезд перестал разгоняться. Не быстро и не медленно, в самый раз, чтобы не могла догнать лютая лесная мошкара, он стучал колесами под сосновыми ветками, нависавшими сверху, нависавшими сверху, но не закрывавшими солнце, что садилось почти точно позади. Нависавшими, пахнувшими душистой смолой от разомлевших, распаренных на солнце игл.

На краю платформы, свесив ноги, сидели рядом Васька и Большой Брат, курили и из-под руки смотрели назад.

— Отправил, — сказал наконец Васька. — Они уже почту закрывать хотели, пришлось тетку уговаривать. Так что все нормально.

Поезд шел на восток, телеграмма улетела на запад. Кругом лес. Елки, елки кругом, да сосны, и на сотню километров вокруг нет ни одной человечьей души.

Здесь дикие ягоды едят непуганые мишки, от которых человеку спасения нет: бегает медведь быстрее и по деревьям лазает лучше, а с ножом на него лучше и не ходи. Здесь летом можно почувствовать взгляд и, обернувшись, встретиться с волком. Волк не собака, но с ним можно поговорить, и если наезжать без истерик, то он уйдет.

А ночью хорошо запалить костер, и тогда на его огонек послушать свежие городские сплетни соберется вся лесная братва. Но на свет лесовики да кикиморы не полезут, и если по нужде от огня далеко не отходить, то до утра с вами, может, ничего и не случится.

Этот лес живет сам по себе. Этот лес живет сам для себя.

Человек ему совсем не нужен. Миллион лет назад сосны и ели были точно такими же, и зверье с тех пор не сильно изменилось. Все так же бегает друг за дружкой, ест друг друга потихоньку, подвывает от голода каждую зиму и каждую весну делает детей. Ну, может, когти стали поострей, да глаза позорче. Пройдет миллион лет с того дня, как через лес проедут Васька с Большим Братом, снова будет летний вечер на высокой широте, а лес не изменится. Человеческий глаз не найдет различий.

— Прикинь, — сказал Васька, ковыряясь вилкой в банке тушенки, выбирая желе. — Нет, ты только представь себе… — Он низко над банкой подхватил губами трепещущий комок и поставил руку с вилкой на локоть, почти ткнув ей в свисавшую с потолка тусклую аккумуляторную лампочку: — Через миллион лет по этому же самому лесу будут ехать два… уж не знаю кто, и везти оборудование. Крутое оборудование для поиска свалок. Знаешь, говорят, что самые интересные месторождения — это свалки предыдущей земной цивилизации. Они там производили чего-то себе нужное, а потом, попользовавшись, свозили на свалку. Это барахло полежало+полежало, а теперь мы их разрабатываем. Радиоактивные отходы, токсичные отходы, брошенные машины, домашний мусор — а через миллион лет из-за этого нашего дерьма люди друг в друга стрелять будут. Представляешь?

Большой Брат молчал. Он был печален. Они уже одолели за вечер бутылку, а хмеля все нет. Они ехали уже долго и успели рассказать друг другу все анекдоты. В приемнике сели батарейки, а лес за стеной фургона никак не кончается. Большой Брат думал о том, что, судя по всему, по России путешествуют только глубоко несчастные люди.

Душно внутри фургона. Пахнет пластмассой. В Москве, перед отъездом, все, что можно, заклеили целлофаном. Все кнопочки и лампочки в этой жирной белесой пленке. Сажая Ваську с охранником в фургон, Леха на прощанье вкрадчиво посоветовал не пить. Они это поняли так, что лучше не попадаться. Но что еще можно делать в фургоне, что катит по рельсам из России прямо в Сибирь?

Пропустив еще стакан, Васька решил проветриться. Открыл люк. Кругом ночь. Держась за подрагивающий тросик, спустился на платформу. Встал боком к ветру.

Абсолютная тьма скользила по лицу. Товарняки в основном ходят ночью. Днем они отстаиваются на боковых полустанках, на запасных путях. Днем железная дорога забита электричками и пассажирскими поездами, а вот когда стемнеет, приходит время бессонных товарняков.

Поезд шел километров сто двадцать в час. Васька и не представлял даже, что товарняк может так разогнаться. Если отпустишь трос — снесет. Или просто выкинет при первом же толчке.

Крепко держась левой рукой за поручень трапа, Васька расстегнул молнию на джинсах. Так, главное, не облиться.

Завтра они прибудут в место назначения, и командировка закончится. Не с руки ему вот так кататься по Руси. Но деваться некуда. Грузовик Бог знает сколько стоит. Пожалуй, Васька гордился, что Леха ему доверил такую миссию. Вася человек верный, Вася человек надежный. Груз доедет в полном порядке и сохранности… Неужели миллион лет до нашей эры здесь так же ходил товарняк?

Додумать свою мысль Васька не успел. Из-за поворота вылетела станция. Обычная пригородная платформа. Горят фонари, от края до края полным-полно людей — неизвестно откуда взялись они в этот час.

От них до Васьки был один метр. Открыв рот, держась одной рукой за поручень, другой за… Васька моментом пролетел платформу всю. И кому не хватило брызг — тот видел радугу.

А потом была снова тьма. Абсолютная тьма, в которую с хохотом унесся товарняк.

6

В Москве уже стемнело, когда на свет Божий из медных телеграфных жил черной матовой краской вытекли слова Васькиной телеграммы. Дежурная барышня взяла в руки пахнущую озоном и ксероксным порошком бумагу. Открыла толстую конторскую книгу. Прочитала и набрала телефонный номер. Занято. Она должна была дозвониться, а потом прочесть текст вслух. И от этого сообщения на верхнем этаже старинного многоквартирного дома неподалеку от Чистых прудов обязательно поднимется легкий переполох.

Неподалеку от Чистых прудов есть несколько таких высоких домов. Раньше здесь были многолюдные коммуналки, но уже лет шесть прошло, как люди здесь не живут. Народ тут только работает. Арки перегорожены железными воротами. Документы на входе проверяет милиционер с автоматом. Замкнутые дворы от края до края полны машин. Со всех углов фиолетовой оптикой глядят телекамеры.

Но даже внутри этих рычащих, хорошо охраняемых заповедников есть специальные зоны. Здесь за тонкой сеткой или просто красными бакенами, отсекающими посторонних, за особые деньги особые люди обеспечивают особую безопасность тем, кто в ней особо нуждается.

А по узким лестницам темных подъездов с раннего утра вверх-вниз носятся молоденькие симпатичные мальчики и девочки в дорогих костюмах. Им жаль тратить время, дожидаясь лифт. Они спешат. Они вечно спешат. Под вечер у них бывают только два сильных желания: больше денег и спать.

На лестничной площадке пятого этажа углового подъезда, прямо напротив лестницы на двери висит белая табличка «Начальник объекта тов. Хань». Здесь сидят представители Южно-Китайских текстильных фабрик. А за дверью налево обитает Леха. Железная дверь с картонной карточкой «Офис 022».

Сильно перепланировать коммуналку строители не дают: стены здесь держат нагрузку верхних этажей. Просто так их передвигать нельзя — дом может рухнуть. Все так и осталось с дореволюционных времен: входная дверь, квадратный холл, несколько высоких дверей, ведущих в разные стороны.

В комнате налево одиноко сидит Семен Иванович, отставной военный. Он здесь главный бухгалтер. Проводки он делает не каждый день — товар у Лехи штучный. Но работы у Семена Ивановича хватает. Дело не в том, чтобы вовремя сдать баланс — это любой бухгалтер сможет сделать. Любой человек, окончивший курсы, за небольшие деньги составит нужные бумаги. Но если вот так просто платить налоги, то вся контора обязательно скоро обанкротится.

Богу — Богово. Цезарю — Цезарево. Беря в руки Цезарево золото, соглашаешься играть по его законам. Семен Иванович хороший игрок. Он знает пару удачных ходов.

Он не перечисляет деньги по договорам за маркетинг, потому что это смешно. Он не имеет дел с офшотом, потому что при Лехиных делах это глупо. Он просто берет ручку и так разносит финансы по балансовым статьям, что отбирать деньги после этого мытарям становится грех.

За этот талант его и ценят. За это и получает он каждый квартал премию. Законы меняются, все время надо придумывать что-нибудь новенькое. Одному думать Семену Ивановичу тяжело. Поэтому он частенько садится в свою машину и едет в налоговую инспекцию. Там один добрый человек за немалые деньги в его размышлениях ему помогает.

В комнате направо сидит консультант Семен Георгиевич. Мужик давно уже на пенсии, а всю жизнь после института отработал в тихой конторке по названием не то «Снаб», не то «Сбыт», а может, «Экспорт» или даже «Импорт» чего-то там такого, чего никто никогда не мог с первого раза выговорить до конца. Он нужен редко, но платят ему для того, чтобы он всегда был под рукой. Потому что его нельзя в станках обмануть. Если станок может обрабатывать металл, то, значит, Семен Георгиевич знает, где он уже стоит, кто и что про него говорит и сколько обходится к нему сервис. А если не знает — то за день-другой умеет навести справки. Семен Георгиевич приходит с утра раньше всех, честно два часа на свежую голову читает инструкции и технические описания, а потом его глаза устают. Остальное время он отдыхает.

Второй стол в его комнате сейчас пуст. Время от времени сюда садится Вася. Он тихо матерится и подсчитывает на калькуляторе текущие расходы. Потом подклеивает в авансовые отчеты чеки из магазинов. Чеки за дискеты, чеки за фильтры для кофеварки и за всякую другую нужную конторскую ерунду. Но уже неделю стол пуст. Вася неделю назад отправился в командировку.

Васькино место — самое лучшее во всей конторе. Отсюда видно пол-Москвы и почти всю Останкинскую башню. А из Лехиного кабинета — только двор. Так оно лучше, так принято, потому что так безопасней. Но так гораздо, гораздо скучнее.

В холле за секретарским столом сидит Светка. Год назад она была подающим надежды программистом. Она работала у одного невероятно талантливого однокурсника. К нему со своими заботами приезжали серьезные люди. «Братан, напиши нам такую программу, чтобы братва от дел не отлынивала и чтобы работяги наконец-то перестали крысить». Он такие программы писал, и народ был ими доволен. Но раз-другой на его пейджер сбрасывались занятные предложения от неизвестно как его вычисливших фирм по трудоустройству. В конце концов сманила мужика заграница. А оставшийся здесь его компаньон объявил на следующий же день после его отъезда: «Программы пишет „Microsoft“. А мы их только ставим заказчику. Все ясно?» Светке пришлось срочно искать другую работу. И по знакомству с Васькой оказалась она у Лехи.

Она снова большой человек в фирме. За ее спиной — все важные Лехины документы. Светка знает, как из этой бумажной каши быстро и правильно извлекать нужную информацию.

Время — полседьмого. Давно можно уйти. В особенности это относится к Светке. У нее дома сидит только что пришедший с работы молодой муж. Молодой муж сидит дома голодный, потому что накормить ужином его некому, ему тоскливо и скучно. Но Светка и два Семеныча уйти пока не могут. Они хорошо знают, что от них требуется не только работа. Специалист — это здорово, но специалистов на Москве достаточно. От них ждут лояльности. Лояльность на Москве всю жизнь в дефиците. Лояльность — это большой плюс. Вот потому они и сидят, сумерничают вместе с Лехой.

В холле зазвонил телефон. Через полуоткрытую дверь хорошо слышно Светкин голос. Семен Иванович что-то в нем угадал; отбил на клавиатуре «Alt-Tab», сменив на экране окошко «Сумасшедшего госпиталя» на таблицу «Exel». Почти одновременно с ним, в комнате напротив, Семен Георгиевич сложил вдвое газету и бросил на стол.

В холл они вышли синхронно. Леха сидел на уголке Светкиного стола:

— Они два дня в каком-то тупике стояли.

— Обошлось? — спросил главбух.

Леха кивнул:

— Их в тупик по ошибке загнали. Завтра должны доехать.

— Надо было самолетом… — заметил Семен Георгиевич.

— Все равно потом перегружать на поезд. — Леха щелкнул зажигалкой: — Обошлось на сегодня. Я так думаю, можно расходиться. Семен Иванович, ты мне ключи с печаткой оставь, я сегодня сам под охрану сдам.

— Хорошо.

Леха сел на Светкино место, когда она ушла на кухню мыть чайные чашки. Подвинул поближе пепельницу. Жена хочет, чтобы он прожил дольше, поэтому дома ему не дает курить. Леха с ней согласен — это правильно. Но пока отказаться от сигарет на работе он не может.

Первым ушел дед. Ему целый час ехать в Царицыно, а завтра рано вставать. Завтра с утра Светка положит ему на стол тоненькую пачку листов с цифрами. Ее снова надо будет читать.

Бухгалтер какое-то время еще возился с компьютером, сохранял до следующего раза свою смешную игру. Завтра с утра его ждет долгая беседа с клиентом. Когда две конторы в торговле меж собой используют пять юридических лиц, иногда бывает сложно выяснить, кто кому из них сколько должен.

Надел пиджак. Подкидывая в левой руке портмоне с правами, на стол перед Лехой поставил железный пенал для ключей. Короткая трубочка. Синяя пластилиновая нашлепка для печати наверху. Пожал Лехе руку. Неслышно за собой прикрыл дверь.

На кухне гулко тренькнул фарфор. Убрав чашки и высушив полотенцем руки, Светка подошла к окну. Раскрыла косметичку, подвела губы. Аккуратно и сосредоточенно поправила тени у глаз.

В Москве у многих женщин синяки под глазами. Это не отек от нарушения обмена веществ. Это просто легкое потемнение кожи. Может быть, это сказывается климат, северный короткий день и привычка сильно нагружать глаза. Может, московские женщины просто мало спят. Так ли, иначе, закрасить синий цвет, не нанеся ущерб коже, очень сложно. Синий цвет просто маскируют другим, более мягким оттенком. Тонким слоем гигиеничной сухой краски — мелкого, бархатного порошка.

Перед выходом она позвонила домой. Муж должен подойти к метро ее встретить — слишком поздно одной идти через парк. Скоро ушла и она. Мелькнул в дверном проеме зажатый под мышкой длинный зонт в красную и зеленую полоску. Прежде чем стукнула дверь, Леха услышал «До свидания». Леха остался один. Потушил сигарету в пепельнице, а потом пошел в комнату налево. Сел у окна.

Наверное, ночью будет дождь. Наверное, ночью будет прохладно. Циклон, дожди, осень. Листья свое отвисели. Они еще держатся на ветру, они еще долго не станут желтеть. Но под утро в Москве бесшумно взорвется сентябрь, к рассвету на мокрых тротуарах окажется много-много ярко-зеленого конфетти.

Леха сидел, думал о всяких разных вещах. О том, как крайне несовершенные и, что говорить, весьма, весьма порочные люди могут вместе построить дом, в котором он сейчас сидел, прокопать тысячью нужных ходов холмы, на которых этот дом стоит, и создать весь этот мир вокруг. Любой, кто хоть раз видел изнанку людских систем, уже никогда не сможет поднять на них руку — потому что каждый гвоздь в этом мире полит человеческим потом. Каждый кирпич в этой стене согрет теплом руки. Каждую ступень в лестнице кто-то живой придумал и когда-то нарисовал на бумаге, кому-то было нужно, чтобы она сбылась. Частички людских жизней во всем, что есть вокруг. Что говорить, жизни эти временами были скучны, изредка занятны, а порой даже отвратительны. А вот город получился в целом — великолепный. И это есть чудо. Потому что логически объяснить, как все это произошло, — возможности нет.

Темно за окном. На Москву спустились облака. Верх Останкинской башни пропал из виду. Подножные прожектора уже не достают флаг. Казалось, в серый круглый ком небесного пуха воткнута светящаяся игла.

Леха молчал. Он думал о том, как через темный лес идет товарный поезд, и что завтра грузовик прибудет к месту своего назначения. Грузовик, доверху набитый электроникой. Самой лучшей электроникой для поиска нефти, которую только мог для Колдуна отыскать Чингиз.

Content

Игорь Бурлаков
СТОЛИЧНЫЙ МИФ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Эпилог

1

2

3

4

5

6