Евгений Сухов

Джоконда улыбается ворам

Часть I. Заказ на «Мону Лизу»

Глава 1. Апрель 1911 года. Париж. Роковая красотка

В последний год известный археолог Омоль Теофиль занимал должность директора Лувра, однако не собирался отказываться от своей основной профессии и ежегодно выкраивал время, чтобы съездить на раскопки в Грецию, где снискал международное признание. Пресс-конференция, созванная дирекцией музея, была посвящена отчету о его работе в новой должности, а также последним научным исследованиям, и Омоль Теофиль чувствовал себя по-настоящему именинником. Для удобства приглашенных были принесены стулья, однако их не хватило, и большая часть журналистов разместилась у входа и вдоль стен. Вооружившись блокнотами, они записывали выступление директора.

Пренебрегая кафедрой, принесенной для удобства, Омоль Теофиль, заложив руки за спину, прохаживался перед журналистами и с присущим ему терпением отвечал на самые неудобные вопросы.

– И последний вопрос, господин директор, вам не приходила мысль о том, что кто-то способен украсть «Мону Лизу»?

Поправив пальцем сползающие очки, Омоль Теофиль с удивлением посмотрел на эффектную журналистку, закованную, словно в броню, в длинное приталенное темно-красное платье; ее хорошенькую головку украшала шляпка с небольшими полями, кокетливо наклоненная набок. Звали журналистку Жаклин Ле Корбюзье. Несмотря на молодость, девушка была весьма успешным репортером и являлась одной из немногих, кто был допущен в консервативное мужское братство журналистов.

Как же тут не потесниться, когда встречаешь столь прекрасное и одухотворенное личико! Впрочем, наивное личико девушки было весьма обманчивым, она принадлежала к самому радикальному крылу феминистского движения, которое в последнее время все активнее набирало силу, и вполне серьезно полагала, что женщины ничем не хуже мужчин. Устроившись на стуле в центре зала, она покуривала длиннющую тонкую сигарету из какого-то неестественно черного табака, хотя надо признать, что ей шло абсолютно все: от шляпки со страусиными перьями до громкого смеха. Директору было известно, что Жаклин Ле Корбюзье преподносила себя как женщину независимых взглядов, лишенную предрассудков, тем самым значительно увеличив число своих поклонников (в списке значились три важных чиновника из департамента искусств, а в число горячих обожателей входил сам министр Батист Шале). Имея серьезное покровительство, она нередко позволяла себе весьма скандальные выводы.

Волевым усилием подавив нарастающую улыбку, Омоль Теофиль подумал о том, что и сам был бы не прочь (в разумных пределах, разумеется) поволочиться за очаровательной журналисткой. Впрочем, в соперничестве с самим господином министром его шансы приближались к нулю. Так что единственное, что ему оставалось, так это лепить любезные улыбки и делать вид, что его совершенно не интересуют ее гипертрофированные прелести.

Вместо того чтобы рассказывать о сенсационных находках в храме Аполлона, где он был не только руководителем, но также идейным вдохновителем проекта, вынужден рассказывать о малоинтересных экспонатах Лувра.

Последний вопрос несказанно удивил. Он выбивался из разреза всего того, о чем на протяжении последнего часа шла речь, но отвечать на него следовало. Журналисты, привыкшие к провокационным вопросам молодой напористой коллеги, взяв в руки карандаши, с любопытством посматривали на директора Лувра, ожидая его ответа.

– Понимаете, дорогая Жаклин… Ничего, если я вас так буду называть? – обезоруживающе улыбнувшись, поинтересовался Омоль Марсель Габе Теофиль.

На красивых губах промелькнуло нечто похожее на усмешку.

– Разумеется, господин директор, мне это просто необходимо.

В зале послышался сдержанный смешок.

– Вы всерьез полагаете, что кто-то способен украсть «Мону Лизу»? На сегодняшний день в Лувре самая надежная система защиты. Ваше предположение выглядит так же неправдоподобно, как если бы вы предположили кражу колокольни собора Парижской Богоматери! – уверенно объявил Омоль Теофиль, хлопнув крышкой серебряного брегета, красноречиво показывая, что выделенное время подошло к концу.

– Браво, господин директор! – захлопал в ладоши крупный журналист в зеленом сюртуке. – Весьма достойный ответ, лучше и не скажешь.

Вперед вышел главный хранитель музея Фернан Луарет:

– Позвольте от вашего имени поблагодарить господина директора за содержательную беседу.

Зашаркав стульями, журналисты поднялись со своих мест и потянулись к выходу. Завтра на первых полосах газет будет опубликован его отчетный доклад в новой должности директора Лувра, и это было приятно!

Последней уходила Жаклин Ле Корбюзье. Омолю Теофилю показалось, что она как будто бы искала повода, чтобы остаться с директором наедине: проходя мимо его стола, девушка задела стопку бумаг, лежавших на краю, тотчас рассыпавшихся веером по просторному залу. Обескураживающе улыбнувшись, Жаклин уверенно наклонилась, чтобы поднять исписанные листки бумаги, лежавшие в двух шагах от директорских ног.

– Извините, господин директор.

В какой-то момент Омоль Теофиль замер, ожидая, что узкое платье, не выдержав насилия, разойдется по швам. Однако катастрофы не случилось: женщина с грацией молодой тигрицы подняла листки.

– Позвольте я вам помогу, – переполошился директор, сгребая рассыпанные бумаги в кучу.

Призывно улыбнувшись, Жаклин произнесла:

– Ну-у… если вам это будет не трудно.

Омоль Теофиль сделал вид, что ничего не произошло. Молодая бесстыдница считала его доисторическим экспонатом, точно таким же, какие он откапывал в античной Греции.

– Совсем нет, – устремился директор за листками, валявшимися в самом углу зала.

Директор едва не крякнул от досады, почувствовав, что вдоль спины ощутимо потянуло (застудил поясницу лет десять назад во время одной из экспедиций и теперь постоянно мучился болями), и с ужасом подумал о том, что может не разогнуться. Эта скверная журналистка о его пассаже разнесет всему Парижу!

Преодолевая болевые неудобства, Омоль Теофиль сумел разогнуться, даже вылепил нечто похожее на доброжелательную улыбку. Весьма жаль, что журналистка не оценит его подвига, совершенного во имя ее очаровательных глаз.

– Кажется, эти уже ваши.

– Благодарю, – ответила Жаклин, забирая протянутые листочки.

– А может, у вас как-нибудь найдется для меня время, чтобы выпить по чашечке кофе? – набравшись смелости, предложил Омоль Теофиль.

– Непременно, – легко согласилась Жаклин. – Но только после того, как вы возьмете меня в свою археологическую экспедицию. Вы так вдохновенно о ней рассказывали.

– Боюсь, что это случится нескоро. В настоящее время я все-таки директор Лувра, а это ко многому обязывает… Вот только если вдруг меня неожиданно уволят, – очень серьезно произнес Омоль Теофиль, – тогда у меня будет очень много времени, и я смогу пригласить вас даже в кругосветное путешествие.

– Что ж, в таком случае мне придется немного подождать, – лукаво ответила шалунья. – Всего хорошего, господин Теофиль. Рада случаю поболтать с вами.

Уверенной быстрой походкой девушка заторопилась к выходу. Слегка наклонившись, чтобы не задеть страусиными перьями дверную перекладину, ушла, оставив после себя лишь васильковый запах духов.

– Да-с, – невольно вздохнул Омоль Теофиль.

От таких встреч только одни сплошные разочарования. Пожалуй, нужно ограничить встречу с подобными роковыми красотками. Все-таки ему уже не двадцать пять лет.

Глава 2. Девушка в голубом

Лучшего кофе, чем в ресторане «Галеон», Луи Дюбретону пить не приходилось. А все оттого, что готовили его по старинному рецепту, привезенному из Центральной Африки, державшемуся в строжайшем секрете. Из-за чашечки раскаленного напитка Луи Дюбретон готов был проехать половину города.

Сам же ресторан располагался в старинном арочном подвале с высокими потолками, заложенном еще в пятнадцатом веке, где в давние времена хранились бочки с вином, предназначенные для королевского двора. Но пять лет назад предприимчивый хозяин решил обустроить в подвале ресторан, который вдруг стал пользоваться невероятным спросом у парижан.

Подвал, лишенный штукатурки и выложенный красным огнеупорным кирпичом с клеймами королевского дома, уже сам по себе внушал немалое уважение. Одно время в этих подвалах размещалась темница для государственных преступников: до сих пор в них сохранились чугунные кольца, торчавшие из стен, к которым привязывали злоумышленников (сейчас всего-то декорация к необычной обстановке ресторана; проснись в них красноречие, так они могли много бы чего поведать).

– Что желаете, месье? – подскочил официант в красном фраке, угодливо склонившись.

Одежда официантов была еще одной особенностью заведения, в них гарсоны напоминали заплечных дел мастеров, будто бы материализовавшихся из прошлого.

Улыбка у официанта выглядела плотоядной. Луи Дюбретон невольно задержал взгляд на крупных зубах гарсона, которыми впору переламывать косточки заключенным.

– Вот что, милейший… – Луи Дюбретон перевел взгляд на меню. От обилия наименований невольно разыгрался аппетит, он вдруг почувствовал, что невероятно голоден и в один присест способен слопать половину блюд меню. – Принеси мне для начала утиную грудку с гарниром из фиг.

– У вас хороший вкус, месье, – одобрительно закивал официант, широко чиркнув карандашом в раскрытом блокноте. – Хочу вам сказать по секрету, утка у нас сегодня отменная.

– Очень надеюсь… За такую-то цену! – буркнул Луи. – И еще вот что, принеси мне трюфели.

– О-о! – восторженно протянул официант, подняв глаза к сводчатому потолку. – Очень хорошо понимаю ваш выбор. Трюфели доставили на нашу кухню всего лишь несколько часов назад. Уверяю вас, вы не разочаруетесь.

– Насчет трюфелей не уверен, но вот кофе здесь и вправду замечательный. Так что принесите мне чашечку, пока я буду дожидаться своего заказа.

– Уверяю вас, месье, вам не придется долго ждать, – заверил официант и, махнув полами сюртука, быстро удалился.

За соседним столиком сидела привлекательная девушка в голубом платье и шляпке, делавшей ее облик еще более женственным, и крохотной серебряной ложечкой ковырялась в растаявшем мороженом. Не столь часто можно встретить женщину сидящей в полнейшем одиночестве, а уж со столь изящным профилем – тем более. Такие женщины встречаются лишь в сопровождении кавалеров и толпы неугомонных поклонников. Здесь же, на глубине средневекового подвала, она выглядела экзотической райской птахой, случайно запорхнувшей в убогую клетку.

Подняв голову, девушка уверенно встретила взгляд Луи Дюбретона.

– Извините меня, мадемуазель, мне не хотелось бы выглядеть навязчивым, но такая красивая девушка, как вы, не должна сидеть в одиночестве.

Отведав очередную ложечку мороженого, мадемуазель равнодушно ответила:

– Вы хотите сказать, что это неприлично?

– Ну-у…

– И что сидеть в одиночестве может только девушка легкого поведения? – голос прозвучал столь же безучастно.

– Не подумайте чего-нибудь плохого, мадемуазель, но наше общество весьма консервативно.

– А разве по мне не видно, что я не из того разряда женщин и пришла сюда только для того, чтобы отведать мороженого, оно здесь невероятно вкусное.

– Ваше одиночество просто бросается в глаза окружающим, вас могут не так понять. Например, вот те молодые люди, что стоят у входа, – слегка кивнул Луи Дюбретон на двух мужчин в коротких пальто, – они весьма заинтересованно посматривают в вашу сторону. Вы позволите мне оградить вас от нежелательного знакомства?

Красивая головка чуть качнулась:

– Вы очень настойчивы. Впрочем, пожалуйста, место не куплено.

Луи Дюбретон расположился напротив девушки. Теперь, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, она казалась ему еще привлекательнее. Весьма выразительными были крупные миндалевидные глаза, взиравшие с откровенным любопытством. Но что самое удивительное, они были разного цвета: правый светло-зеленый глаз взирал внимательно и выглядел невероятно серьезным, зато левый, с голубым оттенком, был бесшабашно вызывающим.

– Вы позволите мне один вопрос? – спросил Луи Дюбретон, понимая, что всецело угодил под гипноз необычных глаз.

– Разумеется, если он, конечно, не будет бестактным.

– Чем может заниматься такая красивая девушка?

– Вполне мужским занятием – журналистикой.

– О! Не так часто приходится встречать женщину-журналиста или репортера.

– Вы правы! Но со временем нас будет больше.

– Уверен, что журналистика от этого только выиграет, у женщин очень цепкий взгляд. Они все подмечают и ничего не упускают из вида.

Подошел официант и, не выражая удивления, выложил на стол заказ. Трюфели аппетитно благоухали, вызывая зависть у клиентов, сидящих за соседними столиками.

– А вы гурман, – констатировала незнакомка.

– Не без того, – согласился Луи Дюбретон, вооружившись вилкой и ножом. – Не люблю себе отказывать в удовольствиях. – Если желаете, я могу вам заказать порцию. Официант мне по секрету сказал, что на кухню их доставили сегодня утром.

– Мне не нравится марсельская кухня, – поморщилась девушка.

– А я как раз от нее в восторге!.. Простите, я не представился, меня зовут Луи Дюбретон.

– А меня Жаклин Ле Корбюзье. А чем вы занимаетесь, господин Дюбретон?

Молодые люди, с интересом прежде поглядывавшие на молодую журналистку, прошли в соседний зал в надежде отыскать новый предмет обожания. Однако место для этого они выбрали не самое подходящее.

Луи Дюбретон чувствовал себя охотником, сумевшим изловить жар-птицу. Вот только не обжечься бы!

– Я художник.

– И что вы рисуете?

– Например, сейчас я копирую «Мону Лизу».

– Вот как, весьма интересно. И ваше занятие приносит вам прибыль?

Трюфели и в самом деле оказались необыкновенно вкусными. В это заведение следует заглядывать почаще.

– Да, у меня кое-что получается. Надеюсь, что со временем я преуспею. Сейчас я как раз над этим работаю.

Крохотными глотками девушка поглощала кофе, с откровенным интересом наблюдая за тем, как Луи Дюбретон разделывался с утиными грудками. Луи не опасался за манеры, швейцар-гувернер, проживавший в их доме, прививал ему правила этикета тоненьким прутиком, настоянным на соляном растворе. Так что наука пошла впрок и даже в самом изысканном аристократическом обществе он чувствовал себя весьма комфортно. Но сейчас, находясь под прицелом девичьих глаз, Луи Дюбретон испытал некоторую робость и очень опасался, что столовые приборы могут выскользнуть из его пальцев.

– Настолько удачно, что вы можете позволить себе трюфели?

С утиными грудками было покончено, и теперь косточки аккуратной кучкой лежали на краю тарелки. Настала очередь ароматного кофе. Собственно, ради этого он и явился в ресторан «Галеон».

Отпив маленький глоток, Луи равнодушно произнес:

– Просто мне иногда везет.

– Вы играете в рулетку?

– Что-то вроде того… Вот сейчас встретил вас. И мне почему-то кажется, что наше знакомство будет продолжительным.

– Вы так считаете? – пожала плечами Жаклин. – А вот мне думается, что напрасно. Знаете, мне нужно идти, я сюда зашла всего-то на полчаса.

– Позвольте проводить вас. Все-таки в наше время и одной…

– Хорошо, – согласилась Жаклин, вставая из-за стола. – Вы очень убедительны. Но не хотела бы вас обнадеживать, у вас нет никаких шансов.

Луи Дюбретон поднялся следом. Разговор принимал неприятный оборот. Следовало спасать положение.

– Неужели я так плох?

– Вовсе нет! Просто вы не в моем вкусе.

Приподняв длинными тонкими пальчиками край платья, девушка ступила на лестницу.

– Дайте мне шанс убедить вас в противоположном! – в отчаянии воскликнул Луи Дюбретон. – У меня получится! А потом – вкусы меняются.

– Не уверена.

– Неужели мы с вами никогда не увидимся?

– Возможно, что как-нибудь случайно.

– Ради вас я готов совершить невозможное.

Поднимавшаяся по лестнице девушка приостановилась и внимательно посмотрела на Луи.

– Вот как? Вы говорите «невозможное»?

– Именно так.

– Два часа назад я была на пресс-конференции директора музея Лувра господина Омоля Теофиля, и он нам сказал, что украсть «Мону Лизу» столь же невозможно, как украсть колокольню собора Парижской Богоматери.

– Очень смелое заявление.

– Мне тоже так показалось. Он весьма остроумен, – сдержанно высказалась Жаклин. – Так вы способны на невозможное?

– Что вы имеете в виду? Чтобы я украл колокольню собора Парижской Богоматери или «Мону Лизу»? – невольно удивился художник.

– Вы меня так и не поняли. Я начинаю даже жалеть, что эта наша встреча последняя.

– А если я все-таки сумею сделать для вас нечто невозможное?

– В таком случае приходите в редакцию «Пари-Журналь». И прошу вас, не провожайте меня! Здесь недалеко, я доберусь сама.

Близость красивой женщины кружила голову, от нее пахло ароматом лесных цветов. Интересно, она знает о том, насколько она хороша? Подозревает ли она о своей власти над мужчинами?

– Как скажете, но я уверен, что мы не расстанемся надолго.

Женщина едва улыбнулась и быстрой походкой, насколько ей позволяло зауженное книзу платье, направилась к угловому зданию с вывеской «Пари-Журналь».

Глава 3. 15 апреля 1452 года, Винчи. Я назову его Леонардо

Роженица лежала на узкой деревянной кровати подле высокого узкого оконца, укрытая тонким холщовым одеялом. Лицо бледное, измученное, на высоком широком лбу обильно проступали бисеринки пота. Прикрыв отяжелевшие веки, женщина протяжно застонала, а две свечи, стоявшие в изголовье, пустили под самый потолок облачко копоти.

– За доктором послали? – строго спросила тощая старуха с высушенным желтым лицом у хозяйки дома – крепкой черноволосой женщины.

– Послали, – отвечала одна из женщин, находившихся в комнате, – вот только никак не является.

– Наш доктор все время так, – недовольно пробубнила старуха, – когда он нужен, так никогда его не дождешься. Наверное, опять где-нибудь с приятелями в трактире сидит.

Старуха присела на стул рядом с роженицей и, растянув бесцветные губы в щербатой улыбке, спросила:

– Как ты себя чувствуешь, деточка?

– Болит, – пожаловалась роженица, – внизу живота…

Отхлынувшие воды на какое-то время принесли облегчение, а потом вновь, скривившись от новой раздирающей боли, Катерина завопила в голос:

– Не могу более!

– Конечно, милая, ты ведь рожать собралась. Без боли ребеночка не родить. – Потрогав упругий живот роженицы, старуха неодобрительно покачала головой: – Ребенок очень большой, как бы не перевернулся. Вот что, ждать больше не будем. А то совсем худо станет… Литта, принесите кувшин с водой.

– Сейчас! – Придерживая длинное платье, девушка выскочила за порог.

Через открывшуюся на мгновение дверь в комнату хлынул поток весеннего воздуха, остудив раскрасневшееся лицо роженицы. Через минуту девушка вернулась с кувшином и протянула его старухе.

Взяв кувшин, старуха заглянула женщине в глаза, расширенные от боли.

– Ничего, Катерина, потерпи, скоро все закончится.

– Моченьки моей больше нет терпеть, что же он меня так мучает! – прошелестела она пересохшими губами.

– Это всегда так бывает, значит, потом много радости принесет. Ну-ка, деточка, подними головку, испей водицы, – поднесла она ко рту роженицы чашку с водой. Заливая белую рубашку, роженица сделала несколько судорожных глотков. – Вот так, миленькая, вот так… Отпей еще.

Катерина вдруг выгнулась и закричала, расплескав на подушку остатки воды.

– Ой, не могу! Розалина, голубушка, сделай же что-нибудь!

– Сейчас, милая, сейчас! – забеспокоилась старуха. – Стянув с роженицы одеяло, сказала: – Ноги согни, дуреха! Ноги… Вот так. А теперь тужься, милая, что есть силы тужься!

– Больно мне! – завопила Катерина.

– Потерпи, немного осталось… А вот и головка его показалась… Пошел, сердешный, – протянула повитуха ладони. – Сейчас я его вытяну. Эх, ты!.. Еще и не с такими справлялась! Все хорошо будет! Потерпи малость. Эх, какой громадный уродился, – всерьез подивилась старуха. На лице разродившейся женщины отразилось блаженство. Пересохшие губы растянулись в улыбку. – Сейчас мы тебя освободим, милок, – пообещала старуха и коротким несильным ударом отсекла остро заточенным ножом пуповину, предоставив младенцу свободу. Младенец сморщил красное личико и громко закричал.

– Сынок у тебя родился, – старуха поднесла ребенка к лицу Катерины. – Посмотри, какой он у тебя красивый. Копия мессер Пьеро!

Дверь с шумом распахнулась и в комнату вошел доктор в темном плаще с капюшоном. Следом за ним проскользнула молодая румяная девушка:

– Сюда, доктор.

– Ну-с, где роженица? – слеповато глянул он по сторонам.

– Разродилась Екатерина, – посмотрела на вошедших Розалина. – Мальчик у нее!

– А я-то думал. Оно и славно…. – спокойно отреагировал доктор.

– Ну чего стоишь, Литта? – повернулась повитуха к девушке. – Беги к мессеру Пьеро, порадуй его вестью о сыне. Глядишь, отрезом на платье пожалует.

– Бегу, Розалия, – обрадованно пискнула девушка. И опрометью бросилась в распахнутую дверь.

– Да смотри не упади, – напутствовала старуха, – а то лоб расшибешь!

* * *

– Мессер Пьеро! У вас родился сын! – вбежав в комнату нотариуса, восторженно воскликнула Литта.

Новость о рождении сына мессер Пьеро встретил безмятежно, если не сказать равнодушно. Не обремененный брачный узами, он мог назвать еще три дома в Винчи, где за прошедшие два года у него народились наследники. Их появление на свет никак не повлияло на его судьбу и не прибавило оснований для радости. Принадлежавший к потомственным нотариусам, мессер Пьеро мог позволить себе некоторые фривольности, а так как он был мужчиной видным и весьма состоятельным, то редко какой девушке удавалось устоять перед его обаянием и настойчивыми ухаживаниями. Но с Екатериной, в отличие от прежних его возлюбленных, Пьеро связывали длительные отношения и в Винчи упорно говорили о том, что после рождения ребенка он непременно на ней женится.

Едва улыбнувшись, мессер подошел к буфету, где в высоких стеклянных бутылках настаивалось домашнее вино, и разлил его в два высоких бокала. Девушка, не решаясь пройти в комнату, дожидалась ответных слов Пьеро. Ободряюще улыбнувшись, Пьеро взял бокал и, протянув один из них девушке, спросил:

– Как тебя звать?

– Литта.

– Давай выпьем, Литта.

– Господин Пьеро, я не пью, – отрицательно покачала головой девушка.

– Ты не хочешь выпить за рождение моего сына? – нахмурившись, спросил Пьеро.

– Разве только один глоток, – смущенно произнесла девушка, сдаваясь.

– За здоровье младенца пьют всегда до конца, – напомнил Пьеро. – Неужели ты хочешь, чтобы мой наследник заболел?

– Как вы могли о таком подумать, мессер Пьеро! – обиделась девушка, взяв у нотариуса бокал.

– Вот и прекрасно! – весело произнес Пьеро, слегка дотронувшись краем бокала до ее фужера, извлекая тонкий звон.

Выпив содержимое в три глотка, мессер ревностно проследил за тем, как девушка выпивает вино. Последние глотки давались ей с трудом, но она, преодолевая отвращение, вливала в себя напиток.

– Еще немного! Вот так, – удовлетворенно произнес Пьеро, забирая у девушки пустой бокал. – Уверен, теперь он будет здоров!

– Кажется, я опьянела, – произнесла Литта. – Вино очень крепкое. Меня не держат ноги.

– Тебе нужно ненадолго прилечь, – проявил участие Пьеро. – Давай я провожу тебя в спальню.

– Я зашла к вам на минутку.

– Тебя никто и не задерживает. Немножечко полежишь, придешь в себя, а потом пойдешь по своим делам.

Бережно ухватив девушку за талию, Пьеро провел ее в смежную комнату.

– Вот сюда, тебе здесь понравится.

– Господин Пьеро, я падаю, – девушка обхватила шею мессера. – Даже не знаю, что со мной.

– Ничего страшного, я тебя поддержу, – взяв девушку на руки, сказал мессер, – это всего лишь вино.

Он подошел к кровати и аккуратно положил ее на темно-красное покрывало. Горячее девичье дыхание невероятно волновало его, обжигало кожу.

– Ты прекрасна, Литта, – произнес Пьеро, поцеловав обнаженные плечи.

Темно-каштановые волосы девушки разметались на атласной подушке. Крупные карие глаза взирали на него снизу вверх в покорном ожидании, серебряная цепочка с крохотным распятием упряталась под прозрачную блузу. Тугая ткань платья обтягивала крепкую девичью грудь, и не будь на них прочных тесемок, сплетенных в узор, платье с треском разошлось бы по швам.

Лицо у девушки было скуластое, с аккуратным заостренным маленьким подбородком; нос прямой, чуть удлиненный, с чувствительными ноздрями; лоб высокий, выпуклый, а кожа, подсвеченная многими свечами, выглядела матово-желтой.

– Я хочу посмотреть на тебя всю, – признался Пьеро, все более волнуясь.

Поспешно расстегнув на девушке блузу, он провел ладонью по длинной шее и, преодолев с ее стороны легкое сопротивление, потянул за тесемки платья. Освободив аккуратную высокую грудь, он принялся ласкать ее пальцами, наблюдая за увеличивающимися багровыми пятнами на шее, а потом поцеловал каждый сосок.

Стянув платье с девушки, взиравшей на него со страхом и желанием, Пьеро невольно воскликнул:

– Бог ты мой! Я в жизни не видел ничего прекраснее!

– Господин Пьеро, вы так говорите всем своим женщинам?

Приложив палец к губам девушки, Пьеро произнес:

– Только прошу тебя, больше не говори ни слова.

Сняв камзол, мессер аккуратно перекинул его через спинку стула и лег рядом с Литтой, почувствовав прохладу ее ног.

– Ты вся дрожишь, – заметил Пьеро, касаясь ее обнаженного живота.

– Со мной такое впервые, – призналась девушка. – Я боюсь…

– Я знаю… Обещаю, Литта, быть с тобой нежным. А теперь немного потерпи, – Пьеро повернулся, почувствовав под собой еще никем не тронутое девичье тело…

* * *

– Надеюсь, я тебя не разочаровал? – спросил мессер, надевая камзол.

– Мне не с чем сравнивать, господин Пьеро, – потупила взор Литта.

– Да, конечно…

– Как вы назовете своего сына? – спросила девушка, поднимая со стула свое платье. В Литте проснулось чувство вины, и хотелось как можно быстрее скрыть наготу.

Вопрос застал мессера врасплох. На его любовные приключения местные красавицы смотрели весьма снисходительно, зная, что, кроме ласк, каждую из них он задаривал дорогой одеждой, обеспечивал деньгами. Две из них в прошлом году от любвеобильного нотариуса благополучно разродились дочерьми, которых Пьеро назвал Биатриче и Лизой. Каждая из матерей и сейчас не была обделена вниманием Пьеро, взявшего на себя все расходы по содержанию детей. Никто не сомневался, что так будет и в этот раз, тем более что Катерина родила мальчика.

– Пожалуй, я назову его Леонардо, – уверенно проговорил Пьеро. – С греческого это означает подобный льву. Леонардо да Винчи.

Достав из комода кожаный кошель, мессер развязал шнур и, отсчитав сто пятьдесят дукатов, протянул его девушке.

– Пятьдесят дукатов можешь оставить себе… Эта плата за твою красоту, а остальное передай Катерине. Скажи, что я появлюсь у нее послезавтра.

– Хорошо, господин Пьеро, – ответила девушка. – А что же в таком случае вы будете делать завтра?

Мессер положил ладони на плечи девушки, еще не остывшие от его поцелуев.

– Завтра я хотел бы побыть с тобой. Ты получишь еще столько же, если согласишься прийти.

– Хорошо, господин Пьеро, – слегка поклонилась Литта, – я буду у вас.

Закрыв за девушкой дверь, Пьеро подошел к расправленной кровати и накинул на испачканную простыню покрывало (будет теперь прачкам работа!). Криво усмехнувшись, подумал: «Если бы кровать умела разговаривать, так поведала бы немало трогательных любовных историй».

Пьеро налил себе бокал вина и выпил одним махом. Красивое сухощавое лицо нотариуса тронула легкая надменная улыбка. Сын… Что ж, подобное происходит не каждый день, событие надо отметить по-настоящему – следует угостить друзей хорошим сладким вином!

Счастливо улыбнувшись, он подумал о том, что вряд ли кто из его приятелей может похвастаться столь значительным потомством в двадцатипятилетнем возрасте.

* * *

Дверь неожиданно распахнулась и в комнату вошел отец – нескладный долговязый мужчина лет пятидесяти пяти с длинными руками и дынеобразной головой. Высохшее ссутулившееся тело пряталось под синим плащом; на тощих ногах туфли с большой золоченой пряжкой и загнутым носком. Макушку покрывала бархатная черная шапочка, из-под нее, напоминая проволоку, торчали желтого цвета волосы, из-за которых в городе его прозвали Соломенный Беллини.

Глянув на смятую кровать, Беллини, неприязненно поморщившись, укорил:

– Не хотел бы я вмешиваться в твою жизнь, Пьеро, ты уже взрослый человек и имеешь право на собственную жизнь…

– Я это знаю, отец.

– На лестнице мне попалась девушка, просто я хотел у тебя спросить, это случайно не твоя…

– Можешь не продолжать, отец, – быстро произнес Пьеро, – эту девушку зовут Литта. Я встречаюсь с ней уже полгода.

– Ах вот как, – безрадостно протянул Беллини, осмотрев стул, стоявший рядом. Тонкие ножки, изогнутые в виде звериных лап, выглядели невероятно хрупкими. Существовал риск, что они прогнутся под нелегкой ношей и беспомощно разойдутся в стороны.

Соломенный Беллини решил рискнуть: пододвинув к себе стул, он осторожно на него присел. Дощечки, выразив неудовольствие, лишь коротко пискнули.

– Но, кажется, у тебя была Катерина? Ты с ней расстался?

– Она родила мне сына… Как же я могу отказаться от него?

– Все правильно, я как раз хотел с тобой поговорить об этом, – голос отца оттаял. – Городок у нас небольшой, каждый человек на виду. Тем более наша семья, потомственные нотариусы… Сейчас в городе много судачат о тебе и Катерине. Я бы не хотел, чтобы о нашей семье говорили плохо. Это может скверно отразиться на нашем семейном деле.

– Ты предлагаешь оставить Катерину? – удивился Пьеро, присаживаясь рядом.

Комната была залита солнечным светом, и Пьеро имел возможность рассмотреть на лице отца каждую пору. Увидел, что за последний год тот изрядно постарел и рыжая борода, всегда являвшаяся предметом его гордости, значительно посеребрилась, а под глазами, ставшими вдруг печальными, набухли темные старческие мешки.

Сердце Пьеро болезненно кольнуло от жалости, – отца он любил.

– Ты неправильно меня понял, Пьеро, – примирительно продолжал Соломенный Беллини. – Грех оставлять родных детей, пусть даже незаконнорожденных. Дело в другом… Я пришел тебе сказать, что ты должен жениться.

– Но, отец, ведь я…

– И не спорь со мной! – в голосе отца прозвучал металлические нотки. В такие минуты возражать ему было нельзя. – Уже все решено. Ты женишься на дочери судьи, шестнадцатилетней Анжеле, несравненной Анжеле. Она сущий ангел, – губы старика разошлись в мечтательной улыбке. – И знаешь, я тебе где-то даже завидую.

– Хорошо, отец. Когда же свадьба?

– Через месяц. Времени вполне достаточно, чтобы подготовиться к женитьбе.

– А что же делать с Катериной и сыном?

Вопрос не застал Беллини врасплох, к предстоящему разговору с сыном он подготовился обстоятельно:

– Я думаю, что им лучше всего на время съехать из Винчи. Мне бы не хотелось, чтобы на моего незаконнорожденного внука показывали пальцем. Лучше всего им отправиться в деревню Анхиано, там живет мой кузен, он присмотрит за ними.

Глава 4. 22 августа 1911 года. Париж. Где «Мона Лиза»?

Луи Дюбретон подошел к зеркалу и застегнул черный выходной сюртук на все пуговицы, затем тщательно повязал на шее желтый атласный галстук. Поморщился – явно не в тон! К черному цвету подобает что-нибудь понейтральнее, не столь вызывающее. После некоторых колебаний он предпочел синий галстук в тонкую белую полоску. Отошел на два шага от зеркала, чтобы осмотреть себя в полный рост, и остался доволен: черный сюртук и визитные полосатые брюки с высоким цилиндром выгодно подчеркивали его стройную ладную фигуру.

Весьма, весьма!

Для завершения облачения требовался штришок, который не будет бросаться в глаза и вместе с тем еще более подчеркнет выходной костюм. Открыв шкаф, Луи Дюбретон вытащил трость из черного коралла, инкрустированную золотом. То, что требуется! Теперь можно выходить.

Сложив карандаши и эскизы в папку, Луи Дюбретон вышел из дома и, поймав проезжавший мимо экипаж, распорядился:

– До Лувра, любезнейший! Домчишь быстрее – получишь сверху пятьдесят сантимов, – пообещал Дюбретон.

– Оглянуться не успеете, как домчу, – заверил кучер, энергично взмахнув вожжами.

За последнюю неделю это был четвертый визит в Лувр.

Не останавливаясь перед прочими выдающимися экспозициями, он по длинному коридору прямиком направился в «Квадратный салон», где размещалась «Мона Лиза». Луи работал над написанием картины «Мона Лиза» в Лувре и терпеливо, не обращая внимания на посетителей, заглядывающих через плечо, делал эскизы. Оставалось всего-то поймать ее знаменитый печально-улыбающийся взгляд, и можно было считать, что задумка исполнена.

Замысел картины к нему пришел давно, в тот самый момент, когда он впервые перешагнул Лувр и самая знаменитая женщина мира буквально пленила его своим взглядом. Но у холста все время стояли почитатели, кто с любопытством, а кто с откровенным изумлением взиравшие на полотно. Равнодушных не находилось. Оставалось лишь удивляться, каким это чудным образом картина, написанная четыре столетия назад, не имевшая ничего общего с наступившей действительностью, продолжала будоражить воображение современников.

Гений Леонардо да Винчи сумел преодолеть запредельное: проник туда, куда доступ простым смертным был запрещен, пересек границу непостижимого и остался навсегда в современности со своими творениями. При этом великий тосканец поднял планку мирового художественного творчества на такую высоту, что просто уничтожил своим гением многие поколения художников, пришедших после него, но так и не сумевших своим дарованием дотянуться даже до его пояса.

В бесшабашную юность из-за этой картины Луи Дюбретон хотел переехать в Париж, втайне рассчитывая заполучить от Леонардо да Винчи хотя бы искорку его гениальности.

Направляясь в Лувр к картине «Мона Лиза», Луи Дюбретон одевался во все самое лучшее из уважения как к величайшему творению, так и к его гениальному создателю. Всякий раз, когда он пребывал перед картиной, тщательно копируя ее, он испытывал значительное волнение, неизменно его вдохновлявшее. Так должно быть и на этот раз…

Луи почувствовал, как при подходе к «Квадратному салону», где долгие годы висела «Мона Лиза», учащенно забилось сердце. Слегка умерив шаг, Луи Дюбретон даже принялся считать шаги. Эту дорогу он помнил наизусть и мог бы дойти до картины даже с закрытыми глазами.

А вот и «Квадратный салон»… Луи Дюбретон уверенно пересек зал и в недоумении остановился подле того места, где должна была висеть «Мона Лиза». Вместо картины было всего-то четыре металлических колышка, на которых некогда висела «Мона Лиза».

– Проклятье! – невольно чертыхнулся копиист.

Служащие сняли картину, даже не предупредив. А ведь он проснулся в самую рань специально только для того, чтобы рисовать «Джоконду» в одиночестве; чтобы не слышать едких замечаний посетителей о том, что копия значительно уступает оригиналу. Порой они назойливы и возникает желание поломать кисточки о головы критиков.

Луи Дюбретон испытал неподдельное разочарование. Встреча с прекрасным откладывалась на неопределенное время.

– Послушайте, – обратился художник к смотрительнице, худой, преклонного возраста женщине, сидящей на стуле в углу зала. – Вы не могли бы мне подсказать, куда подевалась «Мона Лиза»?

Подслеповато глянув на подошедшего художника, она произнесла:

– Что, простите?

Луи Дюбретон невольно закатил глаза: старушка не только подслеповатая, но еще и глухая – и этому чудовищу доверяют оберегать величайшую картину мира. Будь он служителем музея, так не отошел бы от шедевра ни на шаг.

– Мадам, я хотел у вас поинтересоваться, где картина «Мона Лиза»? – указал художник рукой на свободное место между двумя картинами.

Пробудившись от грез, старуха с удивлением воззрилась на четыре колышка, на которых прежде висела картина. Поднявшись со стула, она подошла к стене, как если бы хотела убедиться, что это вовсе не обман зрения, не фокусы иллюзионистов, не игра воображения. Однако картина не материализовалась. Ее просто не было!

– Странно, – удивленно проговорила смотрительница. – Куда же она подевалась?

Губы Луи Дюбретона невольно скривились в ядовитую насмешку: смотрительница говорила так, будто разговор шел не о великой картине, а о франке, закатившемся под диван.

– Именно это я и хотел у вас выяснить.

– Но ведь «Мона Лиза» все время висела на этом самом месте, – продолжала удивляться старуха, показывая на торчавшие из стены колышки.

– Я полностью с вами согласен. А может, ее украли? – смело предположил художник.

И вдруг неожиданно для самого себя разволновался от высказанного предположения. Галстук вдруг сделался невыносимо тесным, и он рывком ослабил узел.

Старушка рассмеялась мелким неприятным смешком.

– Занятная шутка! Вы это всерьез?

– Я вовсе не шучу, мадам, – голос художника окреп. – Это вполне могло произойти.

– Это каким же образом, молодой человек? – сурово спросила старушка, посмотрев на Луи Дюбретона поверх очков.

– Самым обыкновенным. Любой из посетителей мог снять ее со стены, затем сунуть в мешок и вынести из здания.

– Здесь есть смотрители, хранители, – боевито уперла она руки в бока. – Охрана, наконец! И вы думаете, они позволят вынести?

В старушке понемногу просыпался демон. Не самая подходящая минута, чтобы вступать с ней в перепалку, но Луи Дюбретона было уже не остановить.

– Извините, мадам, но какой от вас может быть толк, если вы сидите в своем углу и не видите дальше своего носа?

– А вы нахал, молодой человек! – взвизгнула старуха. – Сегодня же я обращусь к господину директору, чтобы он распорядился не пускать вас больше в музей!

Продолжать разговор дальше не имело смысла. Подхватив под мышку папку, художник вышел из «Квадратного салона» и быстрым шагом направился в служебное помещение, где размещался кабинет начальника охраны.

Служебные помещения Лувра как бы существовали отдельно от музея. Не уступавшие ему по площади, они представляли собой изолированный мир, совершенно незнакомый посетителю, со сложной системой переходов, длинных извилистых коридоров и потайных дверей. Возможно, что он был не столь торжественным и помпезным, как представительская, центральная, часть музея, – с залами, заполненными впечатляющими картинами, гравюрами и статуями великих мастеров прошлых исторических эпох, – но не менее интересная. В служебных помещениях музея существовала своя жизнь, которая не была видна посетителям музея, здесь пребывала административная служба, охрана, реставраторы и все те, кому вменялось следить за блеском фасада музея. Впечатляли многочисленные узкие коридоры, зачастую лишенные лоска, собственно, они были точно такими же, какими существовали сотни лет, невольно погружая в атмосферу средневековой Франции, и по которым можно было кратчайшим путем пройти из одного корпуса до другого. Узкие коридоры как будто были нужны для того, чтобы перемещаться по временным эпохам.

Потянув на себя служебную дверь, Луи Дюбретон оказался во времени Ренессанса. На овальном потолке, затертом толстым слоем штукатурки, просматривались фрагменты фрески «Тайная вечеря», нарисованной неизвестным мастером эпохи Возрождения. Лица были изображены настолько искусно, отражая противоречивые эмоции памятного вечера, что их можно было принять за живые. А вот одежды апостолов лишь неряшливо собраны в складки, как если бы их расписывали подмастерья. Кто знает, может быть, так оно и было в действительности.

Луи Дюбретон прошел по небольшому холодному коридору и остановился перед высокой деревянной дверью со старинной медной ручкой. Прежде в этом крыле проживали фрейлины королевы, и, дотронувшись до металлической поверхности, Луи Дюбретон невольно подумал о многих поколениях любовников, что тайком, со свечой в руках пробирались темными коридорами к своим возлюбленным. Сейчас в этой комнате находился кабинет начальника охраны, добродушного сорокапятилетнего здоровяка Пьера Мориса.

Коротко постучавшись, художник дождался снисходительного «войдите» и, приоткрыв нешироко дверь, прошел в комнату.

Круглый, краснощекий (не то от благодушного настроения, не то от выпитого бургундского), он располагал к себе с первого же взгляда, и у Луи с начальником охраны сложилось нечто вроде приятельских отношений.

– О-о, Луи, дружище! Какими судьбами? – удивился Пьер Морис. – Опять пришел рисовать «Мону Лизу»? Она тебя явно очаровала. – Неожиданно сделавшись серьезным, добавил: – Впрочем, не только одного тебя. Я тут тебе такое могу порассказать…

– Господин Морис, картина…

– А может, ты хочешь нарисовать с нее копию и продать ее как подлинник какому-нибудь американскому толстосуму? – погрозил пальцем Пьер Морис, добродушно улыбаясь. Заметив, как сконфузился художник, миролюбиво произнес: – Ну что ты в самом деле? И пошутить нельзя? Так в чем там у тебя дело?

– Господин Морис, «Моны Лизы» нет на своем месте, – приглушенно произнес Луи Дюбретон.

– Что значит «нет»? – рыжеватые ресницы начальника охраны невольно затрепетали, как если бы их потревожил ветер.

– Я пришел, чтобы дорисовать копию, а вместо нее увидел только пустую стену, – развел он руками.

– Забавно, однако! Ха-ха-ха! – энергично рассмеялся Пьер Морис. – Ты меня рассмешил. Хочешь сказать, что картину «Мона Лиза» кто-то украл? Я правильно тебя понимаю? Никогда не подозревал, что ты такой шутник. Да ты присаживайся, чего стоишь.

Луи Дюбретон потерянно опустился на стул.

– Признавайся, любезный Луи, ты, видно, вчера очень хорошо провел время, вот тебе и мерещится всякая чертовщина. У нас в музее ничего не пропадает, тем более «Мона Лиза». Ты давай прими со мной рюмочку, подлечи голову, а там все встанет на свое место. – Достав из шкафа две рюмки и бутылку «Бордо», он аккуратно налил вино в приборы по самую кромку.

– Послушайте, господин Морис, я прекрасно себя чувствую, мне не нужно никакого «Бордо»! – протестующе отставил он от себя рюмку с вином.

– И все-таки ты его выпей, – настаивал Морис.

– Даже если я сейчас выпью, то картина вряд ли появится!

– Эх, знаю я вас, художников, сначала всю ночь курят абсент, а потом мерещится невесть что!

Покосившись на разлитое в рюмки вино, начальник охраны взял стопку за длинную ножку, после чего аккуратно выпил содержимое в два глотка.

– Господин Морис, я вас умоляю пройти со мной в «Квадратный салон» и убедиться, что «Моны Лизы» на месте нет.

Промокнув салфеткой испачканные губы, произнес:

– Что ты с ним будешь делать! Давай взглянем.

Спрятав фужеры с бутылкой вина в стол, Пьер Морис вышел из кабинета, увлекая за собой художника. Вышагивая по паркету, он повел его по длинному коридору, где прежде бывать Луи не доводилось.

– Ты женат, Луи? – неожиданно спросил начальник охраны.

Уверенные шаги начальника охраны гулко звучали в пустынном коридоре. Луи Дюбретон с живым интересом разглядывал росписи на стенах. Надо полагать, что к ним приложило руку не одно поколение художников. Поражало другое: через многослойную мазню неизвестных придворных художников неожиданно проглядывали творения великих мастеров, заставлявшие приостанавливаться.

Лувр хранил немало секретов, в том числе и тайну настенной росписи, и Луи Дюбретон невольно поежился при мысли, что в это самое время за ним наблюдают толпы привидений почивших художников. Странно, что подобного не чувствовал начальник охраны, – энергично стуча по ореховому полу подковками, он заставлял приведения в страхе шарахаться по сторонам.

– Не женат, но у меня есть любимая девушка.

– Вот видишь, не женат, – довольно протянул Пьер. – А если была бы семья: жена, дети, то это ко многому бы тебя обязывало… Иначе сказать, тебе было бы чем заняться. Ну да ладно, что с тобой поделаешь, – обреченно отмахнулся начальник охраны.

Прошли в «Квадратный салон». Там, где прежде висела картина «Мона Лиза», неприглядно зияла пустота.

– Ну что я вам говорил? – сказал художник, указав на свободное место между двумя картинами.

Пьер Морис выглядел слегка озадаченным. Чувствовалось, что в этот самый момент ему не хватает бутылки «Бордо», спрятанной в столе кабинета. По нескольку раз в день он проходил через «Квадратный салон», не обращая никакого внимания на развешанные картины. Большей частью он их просто не различал, впрочем, как и остальные полотна, висевшие в других коридорах. Для него они были нечто вроде декора или обоев в комнате, когда к ним привыкаешь, и вот теперь он вдруг сделал для себя неожиданное открытие – стена без «Моны Лизы» выглядела пустой и невероятно уродливой.

Скривив губы, Пьер Морис пристально рассматривал четыре крюка, торчавших из стены. К своему немалому удивлению он обнаружил, что те были ржавыми и бросали вызов великолепию полотен, развешанных в «Квадратном салоне». «Интересно, где они взяли такие безобразные крюки? – пришла первая мысль. – Наверняка отвернули в каком-нибудь клозете. Уж для картины Леонардо да Винчи могли бы подобрать нечто более эстетичное».

Неожиданно губы начальника охраны разлепились в довольной улыбке. Повернувшись к расстроенному художнику, он проговорил:

– Как же я мог запамятовать? Какое у нас сегодня число?

– Двадцать второе августа, – удивленно отозвался художник. – А что?

– Ну, вот видишь! – обрадованно продолжал начальник охраны. – Именно в этот день ее должны были забрать фотографы.

– Какие еще фотографы? Почему же мне не сказали об этом, ведь я копирую картину каждый день?

– Ну, знаешь ли, – вплеснул руками Морис.

– И для чего она им?

– Они делают альбом, состоящий из картин Лувра, и у них есть разрешение брать любое полотно. Им здесь в Лувре выделили отдельную комнату.

– Но когда они успели? – изумился Луи. – Я пришел с открытием музея, а картины уже не было.

Пьер Морис нахмурился. Этот художник его изрядно раздражал, а ведь при знакомстве показался весьма симпатичным малым.

– Ее забрали вчера.

– Но ведь вчера был санитарный день и Лувр был закрыт!

– Значит, они ее забрали позавчера, – нашелся Морис.

– Но позавчера я рисовал картину до самого закрытия Лувра и ушел последним. Никаких фотографов я не видел.

До чего же он может быть надоедливым!

– Значит, они пришли ночью и забрали картину, у них есть договоренность с господином директором, – раздраженно произнес начальник охраны, давая понять, что вопрос закрыт.

– Господин директор решил отдать им картину ночью? – обескураженно переспросил Луи Дюбретон.

– Да, именно так. У тебя есть еще какие-нибудь вопросы?

Художник лишь пожал плечами. Удовлетворенно кивнув, Пьер Морис сказал:

– Завтра подскажу главному хранителю, чтобы на место «Моны Лизы» повесили какую-нибудь другую картину. А то эта пустота весьма скверно действует на мое настроение.

Едва кивнув на прощание, начальник охраны зашагал в свой кабинет, где его дожидалась недопитая бутылка «Бордо».

– Проклятье! – невольно выругался Луи Дюбретон, посмотрев на пустующее место между двумя полотнами, где еще позавчера висела картина Леонардо да Винчи.

– Что вы сказали? – подошла смотрительница и смерила художника недовольным взглядом.

– Я говорю, что вы сегодня замечательно выглядите, – буркнул Луи Дюбретон и поплелся прочь из зала.

Прояснить ситуацию с исчезновением «Моны Лизы» мог главный хранитель музея – Фернан Луарет, проработавший в музее без малого тридцать лет. Прирожденный искусствовед, знавший историю едва ли не каждой картины, помещенной в Лувре, он сочетал в себе обширность знаний с недюжинными организаторскими способностями, и, как шутили сотрудники музея, без его ведома не шевелился даже веник. Фернан Луарет без конца что-то организовывал и выдумывал, чтобы улучшить представленные экспозиции. Порой он превращал Лувр в одну большую строительную площадку, чем несказанно раздражал не только сотрудников, вынужденных перешагивать через сваленные в коридорах доски и брусья, но и посетителей, которым невозможно было прислониться без боязни, чтобы не вляпаться в искусство вечерними и выходными костюмами. Как бы там ни было, но дело понемногу двигалось, и залы, сбросив с себя паутину лесов, вскоре представали в обновленном виде.

Омаль Теофиль, являясь директором Лувра, в действительности больше исполнял представительские функции: любил встречать многочисленные международные делегации, что неизменно посещали Лувр; не упускал возможности предстать в обществе видных политиков и вел себя таким образом, как если бы намеревался в ближайшие недели перебраться в кресло премьера. Или, по крайней мере, министра. А потому он с удовольствием спихивал организаторское бремя на своего незаметного, но такого незаменимого помощника. Так что в действительности истинным хозяином Лувра являлся господин Фернан Луарет.

Глава 5. Вызывайте полицию!

Кабинет Фернана Луарета располагался на втором этаже близ древнегреческой экспозиции, через окна просматривался прекрасный вид – широкий двор, разделенный идеально прямыми аллеями. Может быть, именно поэтому главного хранителя нередко можно было увидеть, стоящим у окна со сложенными на груди руками. Фернан Луарет не чурался мечтательности, хотя среди маляров и штукатуров его можно было встретить гораздо чаще, чем в собственном кабинете.

Дюбретон прошел по длинному коридору, по обе стороны которого висела нескончаемая череда шедевров многих стран и различных исторических эпох. На подставках стояли бюсты великих политиков и полководцев, о которых нынешнее поколение людей даже не слышало; по углам были установлены скульптуры античных богов и богинь, и всякий, кто на них взирал, ощущал собственное несовершенство.

Луи спустился по широкой мраморной лестнице на одни пролет вниз и, нырнув в небольшой узкий коридор, остановился перед небольшой дверью. Сдержанно постучавшись, терпеливо дождался приглашения и вошел в кабинет главного хранителя, крохотный, будто бы монашеский, чулан. Из роскоши в кабинете только лишь медная пепельница, лежавшая в центре стола, заполненная окурками (надо полагать, что место ее было среди организованного хаоса, названного музеем, но по капризу случая она оказалась в кабинете Фернана Луарета), и темно-синий костюм господина хранителя, в котором он, собственно, и пребывал.

Впрочем, в комнате была еще одна достопримечательность – фикус, стоявший в самом углу кабинета. Огромный, с широченными листьями, поднимавшийся под самый потолок, он вполне мог быть современником египетских пирамид. Поглядывая на эту зелень, невольно возникало ощущение, что Фернан Луарет расположился в тропическом лесу.

– Чем могу быть полезен? – холодно произнес главный хранитель, увидев посетителя.

Учтивую, наполненную холодом фразу можно было воспринимать как проявление откровенного недовольства: «Я весьма занят, и если у вас нет ко мне серьезного дела, так можете проваливать на все четыре стороны».

– Господин главный хранитель, я художник… – начал было Луи Дюбретон.

– Я знаю, кто вы такой, – неожиданно ответил Фернан Луарет, – мне уже докладывали о вас. Вы копируете «Мону Лизу». Вы весьма искусный копиист. Мне приходилось видеть и ваши картины, они выставлены в художественном салоне у мадам Морини.

Луи Дюбретон выглядел слегка смущенным: оказывается, его популярность распространяется гораздо дальше «Квадратного салона». Действительно, он выставил две картины в одном модном салоне, но вот никак не думал, что на них обратят внимание.

– Совершенно верно, я передал ей кое-какие картины. А потом мы с ней договорились…

– Так что вы хотели мне сообщить? – перебил хранитель, давая понять, что время дорого. – Вы закончили копировать картину?

– Не закончил, господин Луарет. Сегодня «Моны Лизы» на месте не оказалось.

Фернан Луарет внимательно посмотрел на художника. На полоумного тот не походил; в нем не было ничего такого, что роднило бы его с уличными художниками, околачивающимися на Монмартре. Вполне респектабельная внешность преуспевающего человека. Правда, галстук оказался немного не в тон сюртуку, но такую погрешность можно назвать нарочитой небрежностью. Сейчас неаккуратность весьма популярна в среде художников.

– Что значит «не оказалось»?

– Ее нет на месте. Там пусто! Вместо картины четыре ржавых колышка. Я спрашивал у смотрительницы, но она не знает, где находится картина.

– Вы говорили об этом с господином Морисом, начальником охраны?

– Разговаривал. Начальник охраны сказал, что картину забрали фотографы.

– Кхм… Вот оно как… Что-то я об этом ничего не слышал. Минуточку, – полистав блокнот, он озабоченно хмыкнул: – Что-то у меня ничего по этому поводу не записано. А он случайно не сказал, к каким именно фотографам отнесли картину?

– Он сказал, что они работают в Лувре.

– Может, это директор отдал распоряжение, о котором я ничего не знаю? – задумчиво протянул хранитель. – В нашем деле такое случается. Один говорит одно, другой распоряжается по-своему, а в результате потом невозможно отыскать концов. В этом музее никогда не будет порядка! Филипп! – громко позвал секретаря главный хранитель.

Из соседней комнаты выскочил молодой человек лет двадцати.

– Слушаю, господин Луарет!

– Вот что, любезнейший. Позови ко мне в кабинет начальника охраны господина Мориса. Мне интересно знать, чем он там занимается.

– Слушаюсь, господин главный хранитель, – охотно откликнулся секретарь и тотчас исчез за дверью.

Не прошло и пяти минут, как появился Пьер Морис.

Огромный, краснощекий, он вплыл в кабинет непотопляемым кораблем, заслонив своим в два обхвата туловищем природу, произраставшую подле окна. В небольшой комнате его оказалось настолько много, что он занял половину помещения, отодвинув в глубину пространства главного хранителя с художником. Стоять рядом с такой махиной было неуютно.

– Что у вас там произошло? – перешел в атаку Фернан Луарет.

– Вы это о чем, господин Луарет? – безмятежно поинтересовался начальник охраны.

– Я вас спрашиваю, куда подевалась картина «Мона Лиза»?.. Да сядьте вы наконец, а то давите своими размерами!

Толстяк под строгим взглядом хранителя будто бы скукожился и опустился на указанный стул. Так гигантский корабль раскалывается надвое, когда налетает на подводный риф.

– Я уже говорил вот этому молодому человеку, – кивнул он в сторону Луи, – картину забрали фотографы, они готовятся к какой-то выставке.

– Какие фотографы? Почему об этом ничего не знает главный хранитель музея? Из какой они газеты? Журнала? «Тан»? «Пари-Журналь»? «Ревю де Монд»? Мы вообще запрещаем выносить кому-либо картины из залов, что это за вольность?

Начальник охраны выглядел растерянным. Вздохнув, он заговорил:

– Никто и не выносил, господин главный хранитель. У них есть в Лувре своя комната, где они проводят съемку. Они забирают туда картины, а утром возвращают.

– Кто отдал такое распоряжение?

– Такое распоряжение отдал господин директор, – озадаченно протянул Пьер Морис. – Готовится альбом живописи музея Лувра, вот они и фотографируют наиболее ценные экспонаты. В последнее время они забирали «Мону Лизу» каждый вечер.

– Почему в таком случае они не принесли картину утром?

– Наверняка они не успели ее отснять.

– Хорошо. Где прячутся эти ваши фотографы? – раздраженно прервал Фернан Луарет.

– Около «дворика Сфинкса».

– Пойдемте к ним! Я хочу выслушать их объяснение, почему они так долго держат у себя «Мону Лизу».

Распахнув дверь, хранитель размашистым шагом заторопился к «дворику Сфинкса».

– Господин Луарет, разрешите мне пойти с вами? – увязался следом Луи Дюбретон.

– Что с вами поделаешь, пойдемте!

Фотостудия занимала просторное помещение с большими окнами, выходящими в сад, стены были увешаны отснятыми картинами и портретами. В центре мастерской, занимая почетное место, висела громадная фотография «Моны Лизы». Еще одно фото «Джоконды» столь же впечатляющих размеров лежало на столе. Склонившись к нему, фотограф с реденькой бородкой тщательно ретушировал сложенные ладони.

Не удивившись столь представительной делегации и, по всей видимости, не замечая волнения главного хранителя, мастер улыбнулся прямо ему в лицо и с энтузиазмом заговорил:

– Очень хорошо вас понимаю, господин Луарет, вы пришли взглянуть, как мы работаем. Сейчас я как раз ретуширую «Мону Лизу», но уверяю вас, это не последний вариант. Мне нужно отобрать еще полсотни снимков, чтобы определить, какой из них будет лучше. А уже потом можно будет составлять альбом…

– Господин Лемье, я бы хотел знать, где вы прячете «Мону Лизу»? – прервал фотографа главный хранитель Лувра.

– Что-то я вас не совсем понимаю, о чем вы говорите. Картина там, где ей и положено быть, – недоуменно захлопал глазами фотограф, – в «Квадратном салоне».

– Картины там нет!

– Что значит «нет»?

– А то, что она исчезла и никто не знает, где она находится!

– Позвольте, но я здесь при чем?

– Нам известно, что каждый вечер вы забирали ее к себе, чтобы сделать фотографии. Забирали и несколько дней назад. Так извольте нам объяснить, где она?! – взвизгнул главный хранитель Лувра.

– Извольте разговаривать со мной в надлежащем тоне! – вскинул заостренную бородку фотограф. – Я не брал картину. И вообще «Моной Лизой» я уже более не занимаюсь. Я отснял столько фотографических пластинок, что знаю ее теперь лучше, чем сам Леонардо да Винчи.

– Когда вы брали ее в последний раз? – вытер пот со лба главный хранитель, понимая, что происходит нечто непоправимое.

– Пять дней назад. Об этом имеется запись в ваших книгах. Можете спросить об этом у господина Пьера Мориса, он сам закрывал за мной дверь.

– Это так? – повернулся Фернан Луарет к сконфуженному толстяку.

– Да, кажется, это было в среду.

– А более он к вам не обращался? – Фернан Луарет попытался спрятать за высокими интонациями отчаяние.

– Не припоминаю.

– Господин главный хранитель, – шагнул вперед художник, обратив на себя внимание присутствующих. – А может быть, картина у реставраторов? Я как-то случайно слышал, что господин директор хотел передать ее им. Вот, взгляните, – поднял он со стола фотографию. – Правый уголок картины немного потемнел. Так бывает. С возрастом картина становится более темной, нужно просто очистить верхний слой лака.

– Я совершенно не пойму, что происходит! – в сердцах воскликнул Фернан Луарет. – Если господин директор действительно передал ее реставраторам, так почему не поставил в известность меня? Я хранитель музея и не знаю, где находится одна из главных достопримечательностей Лувра! Реставраторы на месте? – обратился он к начальнику охраны.

– На месте, господин Луарет. Я открыл им комнату пятнадцать минут назад.

– Вот и прекрасно! Пойдемте! А там разберемся что к чему.

Реставраторы занимали огромное помещение на первом этаже. Пол в реставрационном помещении был закапан краской различной расцветки, как если бы реставраторы писали картины заново. На стенах, выстроившись в длинную очередь, висели полотна, дожидаясь своего часа на обновление. Перед картиной Франсуа Буше «Купание Дианы» стоял с тонкой кисточкой в руках главный реставратор Лувра господин Джорж Фроман. Поражало задумчивое вдохновленное лицо: невольно возникало впечатление, что он и есть истинный автор картины. Заметив вошедших, реставратор поставил кисточку в карманный стакан и заторопился на встречу, еще издалека выставив для приветствия ладонь.

– Господин хранитель, я вам сразу хочу сказать, что я здесь ни при чем, – яростно потряс он руку Фернана Луарета.

– Как так «ни при чем»? – удивился Луарет проницательности главного реставратора. – А кто же тогда виноват?

– Просто произошло некоторое недоразумение…

– Вот как? Проясните!

– Мы работали над этой картиной целых полтора года, ни одной из картин мы не уделяли столько внимания, сколько этой. Но тут произошло досадное недоразумение, наш молодой реставратор снял слишком много лака с верхнего слоя красок. Поэтому тончайшая дымка, окутывающая картину, теперь не столь выразительна, как выглядела раньше.

Хранитель облегченно вздохнул, но его лицо продолжало оставаться строгим.

– Кхм, – кашлянул он в кулак. – И это все? Надеюсь, это не испортило идею картины?

– Наоборот, – яростно взмахнул руками реставратор. – Она стала еще привлекательнее. Там, где были выцветшие пасмурные тона, теперь предстали коричневые и лазурные цвета.

– Покажите, где картина.

– Так вот она, перед вам, – озадаченно протянул Джорж Фромен, махнув рукой в сторону картины «Купание Дианы».

– Что вы мне такое показываете? – багровея, спросил хранитель музея. – Я вас спрашиваю, где находится «Мона Лиза»?!

– А где она должна, по-вашему, находиться? Там, где ей и положено быть, в «Квадратном салоне», – недоуменно ответил реставратор.

– Ее там нет! Мне сообщили, что именно вы сейчас работаете с «Моной Лизой» и что именно сейчас она находится в вашей мастерской.

– Позвольте! Кто вам это сказал?! – возмущенно воскликнул реставратор. – Мы закончили работать с этой картиной еще два месяца назад.

– Так вы не знаете, где находится «Мона Лиза»? – обреченно спросил главный хранитель музея.

– Разумеется, не знаю.

– Что будем делать, господин Луарет? – с надеждой спросил начальник охраны. – Сообщим о происшествии господину директору?

– Сейчас его нет в Париже, – озабоченно протянул главный хранитель, – он находится на отдыхе в горах. Попробуем разобраться собственными силами. Сделайте вот что, сейчас немедленно выведите из музея всех посетителей и ищите картину по всем углам, по всем закоулкам! В подвалах, на чердаках, в подсобных помещениях, под лестницами, в кладовых, в запасниках! Не оставляйте без внимания ни один закуток. Возможно, похититель еще не успел вынести картину из здания, и она находится где-то в Лувре. Картина вместе с рамой весит почти сорок килограммов. Вынести ее из здания не так-то просто.

– Сделаем все возможное, господин Луарет, но что сказать посетителям? Сегодня их невероятно много.

– Мне плевать, что вы там будете им говорить! – вскипел главный хранитель. – Можете сказать, что в Лувре случился пожар. Хотя нет, не надо… А то завтра об этом раструбят все газеты Парижа… Можете сказать, что прорвало водопровод, главное, чтобы через пятнадцать минут в здании никого не было! Если, конечно, не хотите остаться без работы. Выполняйте!

– Слушаюсь, господин Луарет!

Толстяк, перекатываясь на коротеньких ножках, заторопился к выходу.

– Да пошевеливайтесь вы, черт вас возьми! – крикнул вдогонку рассерженный Луарет.

– А мне что делать, господин главный хранитель? – спросил Луи Дюбретон, с готовностью заглядывая в разгневанное лицо Луарета.

– А вы разве не слышали? Проваливать к черту!

– Но…

– Всем посторонним покинуть здание!

– Но ведь я могу вам…

– Если вы не уберетесь отсюда через минуту, то мне придется вызывать полицию! А уж она вышвырнет вас за шиворот!

* * *

Никогда прежде охрана музея не была столь категоричной. Разбежавшись по этажам, охранники и вахтеры где уговорами, а где и окриком вытесняли посетителей из залов. Недовольных было много. Размахивая билетами, гости не желали покидать помещения, норовили перебежать в другой зал, где их также встречали несговорчивые служащие. Дело сдвинулось, когда запыхавшийся господин Морис во всеуслышание объявил, что верхние этажи Лувра уже затопило по колено, а в залах голландской живописи прорвало водопровод и струи хлещут во все стороны. Посетители Лувра, среди которых было немало иностранцев, выражая неудовольствие на сотне языков, смиренно зашагали к выходу.

Вместе со всеми, теснимый предупредительной, но настойчивой охраной, двигался к выходу и Луи Дюбретон. День был испорчен окончательно, теперь выходной сюртук выглядел до крайности нелепо. Свидание с «Моной Лизой» не состоялось. А он так хотел ее увидеть!

А что если попробовать поискать картину самому? Ведь не могла же она просто испариться? Вынести незаметно картину, которая в длину почти метр и весом, вместе с рамой, два с половиной пуда – весьма непростая задача даже для крепкого человека. Наверняка «Джоконда» должна быть где-то неподалеку. Злоумышленник спрятал ее в каком-нибудь потаенном месте, чтобы впоследствии вынести.

– Ну что встал? – весьма недружелюбно подтолкнул его к выходу коренастый вахтер. – Сказано ведь было, водопровод прорвало! Через десять минут здесь никого не должно быть!

– Доминик! – прозвучал из глубины коридора басовитый голос.

Вахтер повернулся на голос, и Луи Дюбретон, воспользовавшись моментом, юркнул в приоткрытую дверь какого-то затемненного помещения. В нос ударило затхлой пылью, под ногами что-то протяжно заскрипело. Осторожно, стараясь не шуметь, Луи Дюбретон углубился в комнату.

Из-за двери доносились голоса охранников, выпроваживающих посетителей. Через минуту в коридоре установилась тишина.

Что же это за помещение? Чиркнув зажигалкой, Дюбретон посветил вокруг. Колыхаясь, отблески света падали на шероховатые стены, выкрашенные в зеленый цвет, забирались в углы, где в большом ведре стояли швабры, у противоположной стены на батарее висела тряпка. Очевидно, помещение использовалось под кладовую какой-нибудь уборщицы. Вот будет занятно, если она сейчас подойдет и примется выпроваживать его из укрытия веником. Луи Дюбретон уже хотел было выйти, как вдруг обратил внимание на золоченую раму, стоявшую по правую сторону. И тотчас невольно сдавленно сглотнул: эту раму из орехового дерева, выкрашенного в золотой цвет, он узнал бы из тысячи: помнил на ней каждую царапину, каждую вмятину и за время пребывания в музее успел изучить как собственные ладони. Еще позавчера вечером в ней помещалась картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». Рядом, аккуратно поставленное у стены, находилось толстое стекло, которое еще совсем недавно прикрывало полотно.

Вор, осмелившийся украсть картину, был необыкновенно крепким малым. Все выглядит до предельного просто: он снял со стены сорокакилограммовую «Мону Лизу» и, сгибаясь под ее тяжестью, оттащил в каморку, после чего вытащил холст из рамы. Затем уложил полотно в какую-то сумку и вынес из Лувра.

Распахнув дверь, Луи Дюбретон побежал в кабинет главного хранителя Лувра.

– Какого черта вы здесь делаете?! – кипя от негодования, поднялся со своего места главный хранитель музея. – Я сказал гнать вас отсюда в три шеи! Видно, придется обратиться за помощью к полицейским, пусть они научат вас правильному поведению!

– Господин Луарет, я ее нашел!

– Вы нашли «Мону Лизу»? – опешил главный хранитель, мысленно прощая наглому художнику прежние прегрешения.

– Не совсем так… В кладовке я нашел раму от нее. Преступник вытащил картину из рамы и ушел.

– Где вы нашли раму?

– Могу показать, это рядом с «Квадратным салоном».

– Пойдемте!

* * *

Четыре тусклые лампы освещали небольшую кладовую, проникая в каждый уголок, высвечивая каждый торчащий гвоздь. В кладовке, и без того тесной, собралось полтора десятка сотрудников. Вставая на цыпочки и вытягивая из-за спин шеи, они смотрели на главного хранителя Лувра, придирчиво рассматривающего раму. Морщины на его сухом лице еще более углубились, а выпуклый лоб собрался в волнообразные складки.

Повернув картину, он прочитал инвентарный номер:

– Триста шестнадцать, «МЛ»… Она самая, именно в этой раме была «Мона Лиза». Ну что ж, господа, хочу вам сообщить, что произошла кража со взломом. Прежде такого в Лувре не наблюдалось. Вряд ли «Мону Лизу» мы отыщем в музее, скорее всего, ее уже давно вынесли, – с тоской протянул Луарет. Затем, строго посмотрев в унылые лица сотрудников, добавил: – Всем разойтись по своим рабочим местам! Устроили тут представление! А вы, господин Морис, продолжайте искать картину в каждом уголке, и если к утру она не будет найдена, придется вызывать полицию. – Вздохнув, добавил: – И никого до ее прихода в музей не пускать!

– Слушаюсь, господин главный хранитель, – с готовностью отозвался начальник охраны.

– И вот еще что, отправьте курьера за господином директором. Теперь это его дело!

Глава 6. Сентябрь 1456 года, деревня Анхиано, близ Винчи. Любопытный Леонардо

Для предстоящего непростого разговора с сыном Соломенный Беллини выбрал апельсиновый сад, где проводил большую часть времени, считая, что запах цветов благоприятно действует на его здоровье, пошатнувшееся в последние годы. Заложив руки за спину, он затопал по узенькой тропинке, вымощенной мелким гравием, немного поотстав от него, шагал Пьеро.

– Сколько лет вы уже женаты?

– Четыре года, отец.

– Я тебе вот что хочу сказать, Пьеро, хотя это совсем не тот случай, когда нужно давать советы… Но знаю одно: если женщина не родила за четыре года, – Беллини развел руками, – значит, она бесплодна! Ты еще молод, но тебе уже пора задумываться над тем, кому ты передашь семейное дело.

– К чему ты это говоришь, отец? – хмуро спросил Пьеро.

– Я говорю о Леонардо, ты должен забрать его у Катерины и воспитывать в своем доме. Все-таки это твой сын.

– Катерина может не согласиться. Она его очень любит.

– Уверен, что она поймет нас. Каждая женщина желает добра своему сыну. – Беллини присел на лавку под разросшиеся акации. – В нашей семье он приобретет все, о чем только можно мечтать. Леонардо будет расти в обеспеченной семье, получит хорошее образование, богатство. Со временем женится на девушке из нашего круга. А я со своей стороны финансово компенсирую все неудовольствия его матери. А потом, она еще молода и сумеет родить себе еще одного ребенка.

– Но что я скажу Анжеле, когда приведу незаконнорожденного ребенка в дом?

– Она мудра и поймет тебя. Я даже уверен, что Анжела примет Леонардо как собственного сына.

– Хорошо, отец, я попробую подобрать для нашего разговора подходящие слова.

* * *

Анжела раскатывала длинной скалкой на столе тесто и что-то негромко напевала. Голос у нее был мелодичный и очень звонкий. В нее можно было влюбиться исключительно за ангельский голос, кроме того, она была привлекательна, а четыре года замужества развили ее женские прелести.

Пьеро, весьма обеспеченный нотариус, держал в доме прислугу, в том числе и кухарку, но Анжела любила побаловать супруга домашней выпечкой.

– Ты ходила к врачу, Анжела? – спросил Пьеро, положив свои широкие ладони на хрупкие плечи супруги.

Анжела замерла, млея под его лаской.

– Да.

– И что же он сказал?

– Сказал, что ничего не может поделать, нужно лишь молиться Деве Марии, – закусила губу Анжела, вытирая испачканные руки о полотенце. Повернувшись к мужу, она сказала: – Может, тогда появится шанс на рождение ребенка.

Пьеро горестно вздохнул и обнял жену:

– Мы молимся уже четыре года, однако ничего не получается. Знаешь, я хотел тебе сказать… У меня есть сын, его зовут Леонардо.

– Я знаю об этом, – просто ответила Анжела.

– Вот как?.. Ты мне не обмолвилась об этом даже словом.

– Я не хотела тебя огорчать, – посмотрела Анжела на мужа. – Сколько же ему лет?

– Уже четыре года.

– Он совсем большой мальчик.

– Да, а еще он очень смышленый и весьма самостоятельный.

– Ты у него часто бываешь?

– Не так часто, как хотелось бы. Последний раз я был у него c год назад. Уверен, что за это время он меня уже позабыл. Дети растут быстро…. Ты не будешь возражать, если я заберу его в дом? Мне бы не хотелось, чтобы мой сын рос вдали от меня.

Анжела едва улыбнулась:

– Я сама хотела тебе это предложить.

– Ты невероятно мудра.

– Нет, я просто женщина, которая тебя очень любит, – отвернулась Анжела.

* * *

Пьеро застал сына в саду, тот с любопытством рассматривал крупного жука с коричневыми толстыми крыльями и с огромными черными рогами, преодолевающего рассыпанный на дороге битый камень. Спрятавшись под хитиновый панцирь, будто рыцарь под железные латы, жук имел весьма устрашающий вид и готов был сокрушить на своем пути всякое препятствие. В какой-то мере намеченный замысел ему удавался, – насекомое сумело преодолеть небольшой ров, вырытый детской лопаткой, и переползти через ворох репейника, брошенного на его пути. Впереди жука ожидало не менее серьезное испытание – насыпь, стеклянное донышко от разбитой бутылки и несколько струганых щепок. И Леонардо с нетерпением ждал, когда жук начнет преодолевать нешуточное препятствие.

Засмотревшись на жука, переползавшего песочную насыпь, Леонардо не услышал того, как рядом захрустел гравий, а потом чей-то негромкий голос поинтересовался:

– Ты любишь жуков, Леонардо?

Мальчик оторвал взгляд от увлекательнейшего зрелища и с удивлением посмотрел на высокого молодого мужчину с короткой ухоженной русой бородкой.

– Хочу посмотреть, как он переползет через траву.

– Зрелище весьма увлекательное, – согласился мужчина, присев на корточки. Теперь лицо незнакомца было вровень с ним, и Леонардо мог рассмотреть каждую морщинку на его смуглом лице: – Но ведь жук может улететь.

– Может, – легко согласился четырехлетний мальчик. – Но вот только почему-то этого не делает, а продолжает ползти.

– Хм, действительно очень странно. Наверняка на его месте мы бы поступили по-другому.

Леонардо продолжал всматриваться в незнакомца, который вызывал у него симпатию. Ему казалось, что он где-то его видел, вот только никак не мог вспомнить, где именно.

– Но у нас нет крыльев, чтобы летать.

– Ты весьма забавный мальчик…. Значит, ты решил усложнить жуку путешествие?

– Я просто хочу проверить, насколько он силен. Потом я посажу его в стеклянную банку и посмотрю, как он из нее выберется.

Незнакомец доброжелательно улыбнулся:

– Для него это будет очень трудной задачей. Представляю, как он забеспокоится, когда у него не будет получаться.

– Тогда я ему помогу, – уверенно ответил Леонардо.

– И кем же ты будешь для этого жука? – лукаво спросил незнакомец. – Спасителем?

– Да, наверное, Богом, – охотно согласился четырехлетний мальчуган.

Мягко поскрипывая галькой, подошла Катерина. Носок ее туфли застыл совсем рядом с жуком, преодолевавшим небольшой ком земли. Новая преграда насекомого не пугала. Остановившись на мгновение, жук оценил собственные силы и теперь готов был забраться на обувь Катерины.

– Мама, а кто этот господин? – спросил Леонардо, показав на незнакомца.

– Это твой отец, Леонардо. – И уже после паузы, желая преодолеть подступившую тоску, натянуто улыбнулась и продолжала бодрее: – Он пришел за тобой, мой мальчик, и теперь ты будешь жить у него. Там тебе будет хорошо. Он купит тебе много красивой одежды и восточных сладостей.

– А как же ты? Разве ты не будешь скучать по мне? – удивился Леонардо.

– Конечно же, буду, но мы с тобой будем видеться.

– А что у тебя еще есть? – повернулся Леонардо к отцу.

– У меня есть все, что ты захочешь, – поднял Пьеро сына на руки. – Например, у меня есть большой сад. Там растут яблони, груши, в нем много миндальных деревьев. Вокруг моего сада растут кипарисы и оливы. А еще есть много виноградников. В нем никогда не умолкает щебетание птиц. За домом растет огромный цветочный сад, где всегда в изобилии насекомые: бабочки, стрекозы, пчелы. Вот таких жуков там тоже очень много…. Уверен, что тебе там очень понравится.

– А в твоем саду есть шмели?

– Шмели? – удивленно вскинул брови Пьеро. – Там их очень много, Леонардо! И все они невероятно большие и красивые.

– Когда же мы пойдем к тебе?

– Мы пойдем прямо сейчас, – поставив мальчика на землю, Пьеро взял его за руку. – Перед домом нас уже ждет карета.

– Мне еще не приходилось ездить в карете, – проговорил Леонардо, шагая за отцом.

– Теперь тебе придется к этому привыкать. Это очень интересно, сейчас ты сам убедишься в этом.

Леонардо приостановился и посмотрел назад, словно прощаясь со своей прежней жизнью. Его взгляд замер на черном жуке, победно взобравшемся на старый поцарапанный корень, выпиравший из-под земли узловатой фалангой. Насекомое расправило жесткие крылья, как если бы пробовало их на пригодность, затем пошевелило «антеннами» и взмыло в воздух, сердито жужжа.

С прошлой жизнью было покончено, впрочем, как и с улетевшим жуком. Даже следа в воздухе не осталось.

Глава 7. 1464 год, Винчи. Щит Медузы Горгоны

Утром, положив в сумку альбом, Леонардо отправился в горы. Домашним оставалось только гадать, что же мальчик делает среди скал в одиночестве столь длительное время. Однажды Пьеро увидел сына у водопада: застыв, будто статуя, Леонардо разглядывал падающий поток воды и вглядывался в завихрение пузырьков. В какой-то момент Пьеро подумалось: «Не заболел ли Леонардо? Может, его следует показать священнику, умеющему изгонять вселившихся бесов?» Но уже в следующую секунду Леонардо извлек из сумки листок бумаги и карандаш и принялся быстро зарисовывать водопад с мириадами поднимавшихся к поверхности пузырьков. Опасаясь быть обнаруженным, Пьеро тотчас спустился по склону.

Отлучки в горы становились все продолжительнее, мальчик не тяготился одиночеством, а рисунки, что он приносил, становились все совершеннее. В его зарисовках легко угадывались окрестности Винчи: гора Монте-Альбано с темными заросшими мхом скалами; многочисленные стремительные ручьи, рассекавшие лесной горный массив; огромное количество водопадов.

Особенно Леонардо удавался вид Винчи со стороны виноградников, что зеленым правильным квадратом взобрались на середину склона. Кварталы были тщательно прорисованы, а в городском замке можно было подсчитать даже количество бойниц.

Глядя на рисунки молодого Леонардо, дед лишь прищелкивал языком, дивясь детальности изображения.

– Это надо же такое нарисовать! Кто бы мог подумать, что на такой рисунок способен двенадцатилетний мальчишка. – И, уже широко улыбнувшись, добавил: – У меня таких детей не было. Тебе, Пьеро, повезло, из мальчишки будет толк. Глянь, как нарисовано, – показывал он на ряд оливковых деревьев, с кронами, сформированными в виде бокалов, и высоких кипарисов, чья листва напоминала хвосты каких-то сказочных восточных птиц. – У этого мальца определенно есть дар.

– Вот только что делать с этим даром? Но могу сказать совершенно точно, у него есть дар тратить деньги, которые я ему даю, – пробубнил недовольно Пьеро. – На базаре надо мной уже все посмеиваются.

– А что такое? – озадаченно спросил Беллини, отставляя рисунки в сторону.

– Домой из школы он всегда идет через птичий рынок, а потом на все деньги скупает птиц и выпускает их на волю.

Соломенный Беллини неожиданно громко рассмеялся. Пьеро нахмурился.

– Отец, я не вижу повода для веселья.

– Возможно, что все не так уж и скверно, как тебе представляется. Было бы мерзко, если бы Леонардо покупал птиц, а потом откручивал им головы, – старик сделался серьезным. – Если мы передадим ему семейное дело, то есть риск, что он когда-нибудь пустит его на ветер. Я тебе вот что советую, Пьеро, ты переговори с его учителем, часто они видят в наших детях то, что нам недоступно. Дети значительную часть времени проводят в школе, и эта часть времени скрыта от нашего внимания. Но мы всегда должны знать, что творится с нашими детьми за порогом дома. А его наблюдения помогут нам понять, куда его лучше определить.

– Пожалуй, ты прав, отец, – подумав, согласился Пьеро. – Я переговорю с господином Бернабо.

* * *

Пьеро застал учителя в небольшом кабинете, откуда через узкое оконце был виден склон горы Монте-Альбано, где произрастали ряды виноградников, прямые, будто бы начерченные по линейке. Прекрасный вид располагал к некоторой мечтательности, может, поэтому с лица Бернабо никогда не сходила блаженная улыбка.

– Я хотел поговорить о своем сыне, – произнес Пьеро, переступая скромно обставленный кабинет.

Бернабо не тяготила окружавшая его скудность, он был из тех немногих чудаков, что живут мечтаниями. Возможно, именно поэтому, несмотря на тридцатилетний рубеж, он оставался неженатым.

– Знаете, я тоже хотел бы с вами поговорить о Леонардо, – жестом Бернабо предложил свободный стул.

– Был бы очень рад услышать ваше мнение о нем.

– У вашего сына невероятно пытливый ум. Обучать такого мальчика – огромное удовольствие. Его интересует каждый предмет, какой я преподаю, и в каждом из них он не только преуспел, но и сделался лучшим. Прежде мне не приходилось обучать столь смышленого ученика.

– Вот как?! – Пьеро присел на стул. – Признаюсь, я никак не полагал, что услышу столь лестную оценку. По мне, так он просто похож на бездельника, который не желает заниматься домашними делами. Уходит в горы и рисует там неизвестно что!

– Мне известно о его увлечении рисованием. Он рисует в горах природу и животных.

– По моему мнению, это не совсем мужское занятие, – попытался возразить Пьеро.

– Уважаемый господин мессер, вы недооцениваете своего сына, у него очень любознательный ум. Его интересует все, что он видит вокруг: животные, растения, камни. И всему увиденному он старается дать собственное объяснение. Мне приходилось видеть его рисунки, в них он, несмотря на свой юный возраст, передает игру света и тени, – вдохновенно говорил учитель. – В своем развитии он перешагнул не только своих сверстников, но и тех школьников, которые значительно его старше. Хочу вам сказать откровенно, уже через год он освоил нашу школьную программу. В нашем городе ему не место, его нужно определять на учение во Флоренцию. На мой взгляд, у вашего сына большое будущее.

Пьеро выглядел задумчивым – не такого разговора он ожидал.

– Вот оно как. Вы меня несказанно удивили, господин Бернабо, а я-то думал, что он редкостный шалопай. И когда же, по-вашему, я должен отправить его во Флоренцию?

– Мое мнение такое, господин Пьеро: чем раньше вы это сделаете, тем это будет лучше для его будущего.

– Хорошо, я подумаю над вашими словами, – несколько растерянно произнес Пьеро, дав себе слово, что определит его в школу юристов. – Как раз завтра я собирался ехать по нотариальным делам во Флоренцию и рассчитываю там пробыть некоторое время. Так что у меня будет время, чтобы поговорить с нужными людьми о его будущем.

Школу Пьеро покидал в крайней задумчивости, едва не столкнувшись с Франческо – веселым беззаботным крестьянином, искусным птицеловом и рыболовом, который за умеренную плату доставлял к его столу дичь и форель.

– Кажется, я тебя чуть не сшиб, Франческо, – извинился мессер.

– Ничего страшного, господин нотариус… А я как раз вас разыскиваю. Мне сказали, что вы направились к господину Бернабо…

– Что-нибудь случилось? – обеспокоенно спросил Пьеро.

– Ничего особенного, – успокоил Франческо, – просто я слышал, что вы в ближайшее время отправляетесь во Флоренцию?

– Да, Франческо, – охотно откликнулся Пьеро, – у меня там проживает один из кузенов, а потом надо заверить документы на землю господина магистра. Так что у тебя, говори?

– Я завершаю строительство дома, и мне бы хотелось его украсить как-то по-особенному. Я вырезал из бука вот такую вещь, – приподнял он выдолбленный из куска дерева щит, напоминающий тот, которым когда-то легионеры пользовались в Древнем Риме.

– Неплохо получилось, – согласился Пьеро.

– Да, я старался. Вот только хотелось бы его как-то по-особенному разукрасить. Вы не могли бы отдать этот щит какому-нибудь художнику? У вас ведь наверняка во Флоренции много знакомых.

Спрятав за скупой улыбкой неудовольствие, Пьеро взял щит. Огорчать Франческо отказом не хотелось, он всегда приносил к его столу самых жирных куропаток и самую большую форель. А потом, он был прекрасный резчик и вырубил скульптуру Девы Марии, которую установили в прошлом месяце перед воротами храма, обещал резными скульптурами украсить фасад его крыльца.

С собой во Флоренцию нотариус собирался везти всевозможный скарб, так что оси кареты выдержат еще одну вещь. Не обломятся! Вот, правда, по городу придется изрядно побегать, чтобы отыскать художника, что возьмется расписать щит.

А потом, такая работа весьма недешевая!

– Договорились, Франческо, я подберу хорошего художника.

* * *

В дорогу мессер Пьеро, пренебрегая расторопностью слуг, предпочитал собираться самостоятельно, аккуратно складывая в карету необходимые вещи. Готовился всегда загодя, на рассвете, пока весь дом еще почивал. Когда карета была нагружена, а застоявшиеся кони нетерпеливо перебирали копытами в предвкушении дальней дороги, он вдруг вспомнил о том, что забыл в прихожей щит. Молитва на дорогу была уже прочитана, пожелание на долгую дорогу выслушано, и возвращаться за оставленной вещью не имело смысла – пути не будет!

Подозвав к себе Леонардо, пробудившегося, чтобы проводить отца, он сказал:

– Вот что, там в прихожей щит лежит, мне его господин Франческо передал… Разрисуй его как следует. – И, широко улыбнувшись, добавил: – Надеюсь, что ты удивишь не только меня, но и господина Франческо.

– Я не подведу тебя, отец, – пообещал Леонардо.

Усаживаясь в карету, Пьеро скомандовал извозчику:

– Чего встали? Поехали!

Кучер, взмахнув поводьями, поторопил лошадей. Тряхнув густыми рыжими гривами, лошади невесело зашагали, увлекая за собой груженую карету.

* * *

Вернувшись в дом, Леонардо взял щит и осмотрел его внимательно со всех сторон. Вырубленный из цельного куска дерева, с идеально отполированной выпуклой стороной, он представлял собой идеальное полотно для рисования. И вскоре Леонардо пришла идея, как лучше украсить щит. В самом центре должна быть голова Медузы Горгоны, вылезающей из кромешного ада. Осталось только придумать подходящую для нее свиту.

Несколько дней Леонардо выходил в горы и отлавливал на лугах ящериц, мохнатых пауков, кузнечиков, жуков. Не хватало лишь змей, из которых он создал бы подобающий образ. Ему повезло на следующий день, когда он возвращался домой. Спустившись с гор в долину, Леонардо увидел на дороге змею, раздавленную колесами телеги. Узор на шкуре был сильно поврежден, но зато сохранилась голова. Уложив ее в корзину вместе с прочими тварями, Леонардо принес добычу домой и, заперевшись в сарае, принялся перерисовывать собранных животных на щит. Работа так его захватила, что он не замечал запаха, источаемого умершими животными. Зловониями пропиталось не только тесное помещение, но и волосы и вся одежда Леонардо.

Через неделю, к самому приезду отца, работа была выполнена. Разглядывая вычерченные на щите образы, Леонардо остался доволен, – замысел был воплощен всецело, а образы усиливали яркие краски.

Карета заехала во двор и остановилась перед домом. Расторопный слуга распахнул дверцу кареты и, почтительно согнувшись, стал дожидаться, когда мессэр Пьеро выйдет наружу.

Нотариус пребывал в прекрасном расположении духа. За прошедшую неделю он сумел едва ли не вдвое увеличить число своих клиентов, среди которых было два помощника бургомистра, что поднимало его семейное дело на новую высоту. А кроме того, он сумел переговорить о будущем Леонардо, и директор одной из лучших юридических школ пообещал, что возьмет его в студенты.

Возвращаясь из Флоренции, Пьеро неизменно приезжал с подарками. Кроме обычных сладостей, он привозил лампы, фонари, старинные статуэтки, картины, что придавали дому подобающий уют.

Подарки для Леонардо оставались неизменными: юноша предпочитал холсты и краски. В этот раз он купил для него мольберт, потратив на подарок пятьдесят дукатов, и очень надеялся, что это вполне достаточная компенсация за то, что вместо обещанного ученичества в мастерской художника ему придется заняться юриспруденцией.

Аккуратно завернув мольберт в бумагу, нотариус понес его в дом, где торжественно и в присутствии всей семьи раздал подарки.

– А это тебе, Леонардо. Мольберт…

– Отец, я хотел показать тебе щит, – ответил Леонардо.

– Какой еще щит? – спросил нотариус, позабыв о своей просьбе.

– Тот, что ты мне отдал перед дорогой. Щит господина Франческо.

– Ах, это… Ну показывай.

Перевернув щит разрисованной стороной, Леонардо поднес его к лицу отца.

Выпавший из рук нотариуса мольберт стукнулся об пол, и Пьеро с расширенными от ужаса глазами попятился к выходу. Со щита на него смотрело чудовище с разинутой пастью. Вместо волос у него были длинные извивающиеся гадины со струящимися из пасти языками; из красных раскаленных глаз полыхал огонь, а из раздувающихся ноздрей валил густой плотный дым. Змеи, угрожающе вытянув шеи, стремились вцепиться в его тело ядовитыми зубами, а из темной глубины щита продолжали выползать все новые чудовища с ощеренными пастями, с загнутыми когтями на мохнатых уродливых лапах.

Отступая, Пьеро натолкнулся спиной на стул, тотчас опрокинувшийся. Однако диковинные животные не желали отставать и, изогнув длинные шеи, продолжали его преследовать, вытесняя из комнаты. Видение усиливалось, в какой-то момент ему показалось, что твари спрыгнут со щита и, набросившись, вопьются в его тело своими хищными ужасными зубами.

– Убери от меня этих тварей! Пока они в меня не вцепились!

Отступать было некуда, уперевшись спиной в стену, нотариус невольно прикрыл глаза, готовясь к худшему. Но в следующую секунду раздался спокойный голос Леонардо:

– Отец, это всего лишь рисунок. Он получился именно таким, каким я его и задумал.

Отерев ладонью проступивший на лбу пот, мессер проговорил, освобождаясь от наваждения:

– А я-то думал, что из преисподней пришли дьяволы, чтобы покарать меня за грехи… Сегодня же помолюсь в церкви. Да-а… Нагнал ты на меня страху. Картина производит впечатление. Они как живые. Как тебе это удалось?

– В горах я насобирал насекомых и ящериц, а потом перерисовал их на щит.

– Ты создал настоящий ад, – одобрительно произнес Пьеро. – Если бы я не знал того, что эту картину нарисовал ты, я бы подумал, что ее сотворил сам дьявол! Эти твари способны напугать кого угодно.

– Ты можешь отнести его господину Франческо.

– Франческо, говоришь… – взял наконец протянутый щит Пьеро. Звери, нарисованные на щите, выглядели как живые и одновременно во сто крат ужаснее, чем были бы в действительности. С такой картиной трудно было расставаться. – Я даже не знаю, как тебе все это удалось.

– Мне хотелось, чтобы звери были похожи.

– Знаешь, Леонардо, у тебя самый настоящий талант к рисованию. Ты знаешь о том, что во Флоренции я говорил о твоем будущем?

– Знаю, отец.

– Я договорился о том, чтобы тебя взяли в юридическую школу, – сказал Пьеро, разглядывая щит.

Главной фигурой на щите была мифическая Медуза Горгона, а по сторонам от нее с разинутыми пастями, напоминая бесов, расположились диковинные звери, которых на заднем плане выпускала тьма в виде раскрытой зубастой акульей пасти.

– Да, я знаю отец, – смиренно ответил Леонардо.

– И что ты об этом думаешь?

Пьеро едва коснулся кончиками пальцев головы Медузы, чтобы почувствовать прохладу кожи, но пальцы уперлись в гладкую полированную поверхность. В какой-то момент он вдруг подумал о том, что ее челюсти могут сомкнуться, и, не опасаясь выглядеть смешным, отдернул руку.

– Я бы хотел учиться на художника, отец.

– Хм, вижу, что тебя не уговорить. Хотя, на мой взгляд, рисованием могут заниматься только сыновья дубильщиков или погонщиков мулов, но никак не сын нотариуса.

– Мне очень хочется рисовать, отец.

– Хорошо. Пусть будет так, как ты желаешь. Во Флоренции у меня есть один знакомый художник, это Андреа Верроккьо, – задумчиво продолжал Пьеро, назвав одного из самых знаменитых художников Италии. – Он кое-чем мне обязан… Думаю, что для него не будет обременительным, если я отдам ему в ученики своего сына. А теперь ступай, – продолжал он разглядывать щит, обнаруживая в рисунке все новые зловещие детали, – мне нужно подумать.

Оставшись в одиночестве, Пьеро вновь принялся рассматривать щит. У Леонардо, безусловно, был недюжинный талант, ему следовало всерьез заняться художественным ремеслом, и лучше места, чем Флоренция, трудно было придумать. Во всяком случае, там к художникам относятся едва ли не как к философам. Если Леонардо будет успешен, то через несколько лет его могут принять в гильдию Святого Луки, что позволит ему открыть собственную мастерскую и набирать учеников. Вряд ли его когда-нибудь пригласят расписывать собор, но, во всяком случае, свой кусок хлеба он всегда заработает.

Заглянув в лавку к старьевщику, где нередко попадались весьма интересные вещи, нотариус среди груды старинного хлама рассмотрел древнеримский растрескавшийся щит легионера. Удивительно, но с внешней стороны щита сохранилась даже вбитая гвоздями кожа.

Подняв щит, Пьеро повертел его в руках. Весьма занятная вещица.

– Откуда он у тебя? – удивленно спросил мессер у старьевщика.

– Племянник нашел в одной из пещер, – махнул тот в сторону скал. – Принес вместе с мечом и латами. Если вас интересует, могу продать их.

– А что еще там было?

Прищурившись на потенциального покупателя, продавец ответил:

– Там был еще и скелет. На нем оставалась истлевшая одежда и обувь, – он вытащил из шкафа древнеримские сандалии. – Хотел сначала похоронить его по христианскому обычаю, но отец Бонифаций отказал, сказав, что легионер был язычником. Креста на нем не было.

Гора Монте-Альбано была испещрена многочисленными разветвленными пещерами. Едва ли не каждый год она приносила немало сюрпризов. Например, три года назад вездесущие мальчишки отыскали небольшой сундук с золотыми монетами, пролежавший там, по всей видимости, не менее тысячи лет. Если вдуматься, то в этих находках нет ничего удивительного, – в долине Арно на протяжении многих столетий случались военные кампании, которые просто опустошали этот край. И единственное средство, чтобы как-то сохранить нажитое добро, так это просто подальше спрятать его от людских глаз куда-нибудь в одну из отдаленных пещер. А раз хозяин так и не вернулся за своим добром, то, следовательно, сложил голову где-нибудь на поле брани. Наверняка и этот легионер так же пролежал в пещере не менее тысячи лет. Благоприятный сухой воздух позволил мумифицироваться его телу и в нетленности сохранил все его обмундирование, включая щит, обитый кожей, и сандалии.

Пьеро отрицательно покачал головой.

– Его вооружение мне ни к чему. Но вот щит я забираю. Сколько ты хочешь за него?

Лицо старьевщика приняло задумчивое выражение.

– Думаю, что мы договоримся с тобой на пять дукатов.

– Я тебе дам шесть! Вот, возьми… Только обшей его новой кожей, так, как он выглядел прежде, и подкрась желтой краской побитые места, – распорядился Пьеро.

– Сделаю все как положено, господин нотариус, – оживился старьевщик.

– Я подойду к тебе завтра после обеда, часикам к двум, чтобы было все готово.

– Можете не сомневаться, господин нотариус, сделаю лучше прежнего, – заверил продавец.

* * *

В лавку к старьевщику Пьеро подошел в третьем часу. Тот его уже поджидал и, когда нотариус перешагнул порог, протянул ему щит, обтянутый новой дубленой кожей. Придирчиво осмотрев древнеримский щит, нотариус остался доволен работой и, расплатившись, покатил в карете к Франческо.

Рыболова нотариус застал во дворе. Раскинув огромную мелкую сеть, длинным узким краем заползавшую на угол огорода, где произрастали крупные, величиной в два кулака, помидоры, он распутывал образовавшиеся узлы.

– Франческо, ты просил меня отдать свой щит художнику, чтобы он его разрисовал.

Распрямившись, Франческо зашагал навстречу гостю; поздоровавшись, удивленно спросил:

– Неужели они отказали?

– Тот художник, которому я отдал твой щит, оказался большим растяпой. Он умудрился расколотить его! – произнес он с негодованием.

Франческо выглядел удрученным.

– Это скверная новость, господин нотариус. Очень жаль. Я вытачивал этот щит несколько дней.

– Тебе не стоит унывать, Франческо, – радушно улыбнувшись, продолжал Франческо. – У одного старьевщика я отыскал нечто лучшее. – Вытащив из сумки старинный щит, он протянул его растерянному Франческо. – Возьми его… Это настоящий щит древнеримского легионера.

– Вот так подарок! – радостно воскликнул рыболов. – Даже не знаю, как вас отблагодарить, господин нотариус.

– Мне ничего не нужно, – отмахнулся Пьеро. – Ведь мы же с тобой друзья, а какие счеты могут быть между друзьями?

– Но он же стоит кучу денег!

– Наша дружба для меня значит куда больше.

– За такой подарок я буду благодарен вам по гроб жизни!

Пьеро весело рассмеялся:

– По гроб жизни – совершенно не обязательно, но вот если ты к завтрашнему обеду отловишь для меня пару штук форели, то это будет очень замечательно!

Глава 8. 23 августа 1911 года. Париж. Кража «Моны Лизы» – это национальная трагедия

Пропажу картины «Мона Лиза» Леонардо да Винчи парижане восприняли как национальную трагедию. Уже к обеду в Лувр стала стекаться целая армия полицейских, которые шастали по всем закоулкам, задавали нелицеприятные вопросы руководству музея и без конца допрашивали вахтеров, смотрителей и охрану. Казалось, что их любознательности просто не будет конца!

Префект парижской полиции господин Марк Лепен (в сопровождении инспектора Франсуа Дриу и нескольких сыщиков) прибыл в Лувр, едва услышав о пропаже «Моны Лизы». Личностью он был во многом легендарной. Как шутили о нем профессионалы, он мог раскрыть самое запутанное дело, даже не появляясь на месте преступления. К вершинам полицейской карьеры Марк Лепен поднимался из самых низов, будучи еще обыкновенным филером. Обладал гибким оригинальным умом, слыл настоящим мыслителем, а судя по тому, что ему удалось продержаться на своем посту при четырех премьер-министрах, то можно было добавить, что он был и весьма неплохим дипломатом. Во всяком случае, свое дело он знал лучше, чем кто бы то ни было, и только по почерку преступления мог очертить круг предполагаемых злоумышленников.

Марк Лепен был немолод, небольшого роста, плотного телосложения, надевал темные мешковатые брюки и светлый клетчатый сюртук, никак не гармонировавшие между собой. На круглой, будто бильярдный шар, голове носил низенький белый вышедший из моды котелок. Полноватое лицо украшали тонкие седеющие усики и коротенькая бородка. Марк Лепен без конца курил короткую трубку и был невероятно похож на персонажей о доблестном сыщике, прототипом которых, собственно, и являлся.

– Кто у вас тут главный? – хмуро поинтересовался он у Фернана Луарета, выскочившего ему навстречу.

– Директор музея господин Омоль Теофиль.

– Я о нем слышал. Кажется, он занимался раскопками в Греции.

– Именно так, господин префект. Ему уже сообщили об ограблении, и он пребудет в Париж сегодня вечером.

– И где же он? – с недоумением спросил комиссар, пыхнув в лицо собеседника едким табачным дымом.

– Он в горах, на отдыхе.

– Разумеется, – легко согласился Марк Лепен, – где же еще можно находиться, когда в порученном тебе ведомстве происходят ограбления со взломом. А вы, собственно, кто будете? – буркнул сыщик, обдав Луарета новым облачком дыма.

– Я главный хранитель Лувра господин…

– Доохранялись, стало быть, – хмыкнул Марк Лепен и, постукивая костяной тростью о мраморные ступени, распорядился: – Ну чего стоите? Ведите на место ограбления! Не стоять же нам на лестнице истуканами, как ваши статуи!

– Да, господин Лепен, – охотно отозвался главный хранитель.

– И только без ретивости, ради бога! – угрюмо предупредил полицейский. – Я уже не тот, что был сорок лет назад, и вряд ли поспею за вами.

– Хорошо, господин Лепен, – укоротил широкий шаг хранитель музея.

Они прошли в «Квадратный салон», где еще недавно висела картина великого мастера и где теперь с пустого места на вошедших в немом укоре взирали четыре острых колышка.

– Значит, именно здесь она висела? – ткнул комиссар дымящейся трубкой на свободное место между двумя картинами.

– Именно так, господин комиссар.

Невесело хмыкнув, Марк Лепен произнес:

– Кажется, я разгадал знаменитую улыбку «Моны Лизы», она прекрасно была осведомлена о том, какая начнется свистопляска, когда ее украдут. – После чего подошел к стене и для чего-то внимательно принялся изучать колышки. Поскреб пальцем по стене и невесело протянул, как если бы озвучивал приговор: – Да-а…

– Так что вы скажете, господин комиссар?

– Кажется, в этом зале Наполеон венчался с Марией-Луизой? – проявил Марк Лепен эрудицию.

– Именно так, господин комиссар, – охотно откликнулся хранитель музея. – Это было в апреле 1810 года, чуть более ста лет назад. Император как раз стоял вот на этом месте…

– Я вас вот о чем хочу спросить, – перебил его вдруг комиссар. – А сколько людей присматривают за экспонатами?

Хранитель смутился.

– В нашем распоряжении тысяча двести вахтеров и смотрителей, и все они наблюдают за экспонатами. У вас может сложиться ложное впечатление, но прежде в нашем музее никогда…

– А кто же присматривает за экспонатами ночью, когда вахтеры и смотрители расходятся по домам?

– Господин комиссар… – вступил в разговор Морис.

– Кто вы? – повернулся Марк Лепен к говорившему.

– Я начальник охраны Пьер Морис. У нас никогда прежде подобного не случалось, в том числе и ночью. Все наши люди проверены и ревностно несут свою службу.

– Вот как! И каким же образом они ее несут?

Разговор с префектом полиции давался нелегко. Отерев рукавом проступившую на лбу испарину, начальник охраны понуро продолжал:

– Каждые два часа вооруженная охрана совершает обход дворца. На лестницах и в коридорах мы установили специальные посты, связанные между собой телефонами. Так что в случае возникших осложнений у них всегда имеется возможность связаться друг с другом. Кроме того…

– Меня вот что интересует. – Пьер Морис нахмурился. Похоже, что комиссар полиции не обладает чувством такта. Марк Лепен предпочитал не замечать неудовольствия начальника охраны, продолжал: – Народу в Лувр приходит чрезвычайно много. За всеми не уследишь. Здесь возникает постоянная сутолока. Посетители толпами передвигаются от одной картины к другой, а кроме того, здесь всегда много иностранцев, которые пытаются доказать свое мастерство всему миру, копируя известные полотна. Так что я вполне представляю здешнюю обстановку. По существу, в Лувре царит самый настоящий хаос, он напоминает проходной двор!

– Возможно, это было при прежнем руководстве, но не сейчас, – возразил Пьер Морис. – Мы подбираем в штат музея очень ответственных людей, затем в самом музее они проходят специальную подготовку. Так что вынести что-то из музея не представляется возможным.

– А как же тогда фотографы запросто выносят из залов картины? – стал наседать комиссар. – Мне уже докладывали об этом, – встретил он удивленный взгляд главного хранителя. – Что вы мне на это скажете?

– Это уже по моему ведомству, господин комиссар, – вмешался в разговор Фернан Луарет. – Дело в том, что у нас в Лувре имеется репродуктивное ателье, хозяин его – господин Лемье. Он издает книги по искусству. Его фотографы имеют право выносить экспонаты из залов.

– Иначе говоря, у них имеется разрешение?

– Прежде у нас никогда и ничего не пропадало, – рассеяно произнес главный хранитель.

– Так имеется или нет?

– Нет… Они могут брать экспонаты без уведомления, – выдавил из себя хранитель.

– Ну и порядочки у вас здесь, – выражая недовольство, пыхнул табачным дымом сыщик.

– Но, господин комиссар…

Трубка была выкурена. Вытряхнув пепел в металлическую урну, Лепен зашагал дальше по коридору.

В мексиканском зале он приостановился, чтобы поправить задравшийся воротник. С полок на вошедших взирали статуэтки богов прошлых исторических эпох. Невольно создавалось впечатление, что изваяния прислушиваются к состоявшемуся диалогу. Одна из фигурок с вытаращенными огромными глазами и оскаленной пастью символизировала бога огня ацтеков. Главному хранителю так и хотелось подойти к ней и повернуть статуэтку лицом к стене, чтобы не сверлила его своим взглядом. Лишь усилием воли Луарет отказался от накатившего желания.

– А мне придется со всем этим делом разбираться. Да-а, понаделали вы тут! – безрадостно протянул он. – Вы говорите, что нашли раму от картины?

– Именно так, господин комиссар, – охотно откликнулся главный хранитель.

– Покажите, где она была.

Префекта проводили в тесную каморку, находящуюся недалеко от лестницы.

– Вот она, эта рама. Мы не стали ничего убирать.

– Единственное благоразумное решение, – буркнул комиссар, осматривая раму. – Андре, – обратился он к одному из сопровождавших его полицейских, круглолицему, с тоненькими усиками, – посвети сюда, хочу повнимательнее осмотреть место.

– Хорошо, господин комиссар.

Вытащив из нагрудного кармана блокнот, он вырвал из него несколько листочков и чиркнул зажигалкой.

– У нас здесь свет, господин комиссар, – напомнил хранитель.

– Да какой это свет, – махнул рукой Лепен, – убогость одна.

Заполыхала бумага, ярко освещая пространство. На раме отчетливо выделялся след большого пальца.

Префект внимательно осмотрел раму, рассчитывая отыскать какие-то дополнительные улики, и, видно, не обнаружив таковых, произнес:

– Снимите отпечаток и передайте его для исследования. Не очень-то я верю во все эти новые исследования. Но кто знает, может, это именно тот случай, когда они принесут пользу.

Обсыпав порошком оставленный след, сняли отпечаток.

– Где тут поблизости лестница?

– В десяти метрах отсюда.

– Пойдемте туда.

Спустились по лестнице на первый этаж. Осмотрев пролеты, комиссар увидел ручку, лежавшую на ступенях. Подняв ее, неодобрительно хмыкнул.

– А ручка-то от этой двери.

– Все так, господин комиссар, – отозвался инспектор.

– Зачем же он ее отворачивал?

– Наверное, заедал язычок замка.

– А еще для того, чтобы никто не смог открыть дверь, – заметил комиссар.

– Замок здесь и в самом деле заедает, – подал голос главный хранитель. – Я распорядился, чтобы слесарь посмотрел эту дверь.

– Нужно будет взять показания у этого слесаря, – обратился комиссар к инспектору, – может, он что-нибудь расскажет про преступника.

– Допросим, господин комиссар, – с готовностью отозвался Франсуа Дриу. – Посмотрите на замок… Взломщик отворачивал здесь шурупы, пытался снять замок.

– Все верно. Вот отсюда он и вышел. И даже никто не заметил! Так чего мы тут торчим? – недовольно спросил комиссар у главного хранителя, стоявшего на лестнице. – Пойдемте!

– Куда изволите?

– Ясное дело, на чердак! – хмыкнул комиссар полиции. – Или вы только по паркету любите ходить?

Комиссар оказался невероятно дотошным, за те восемь часов, что он провел в Лувре, уже не отыскалось более ни одного уголка, куда бы он не заглянул. Пачкая клетчатый сюртук, он заглядывал в самые затаенные места на чердаке и здорово перепугал голубей, обитавших под крышей несметными стаями. Затем префект спустился в подвал и долго бродил между канализационными трубами. А в одном месте потревожил даже бродяг, отыскавших для себя ночлег среди груды сложенного металла. Бродяг препроводили на свет, а люк, через который они спускались под землю, заварили. В другом месте Марк Лепен обнаружил небольшую течь и велел подойти ближе хранителю музея. Обутый в лакированные штиблеты на тонкой подошве, он не осмелился возразить префекту полиции и, потупившись, терпеливо выслушивал нотации о том, чем может обернуться подобная течь для подвала и здания в целом. Так что обувь, а заодно и промокшие брюки пришли в негодность.

Только одному комиссару было ведомо, что именно они ищут в полнейшей темноте и сырости, но свою многочисленную свиту из администрации музея не отпускал и тащил ее по самым непрезентабельным и унылым местам дворца, что были скрыты от глаз обычных посетителей. Судя по всему, комиссару несказанное удовольствие доставляли перепачканные сюртуки хранителя Лувра и начальника охраны. На вопрос господина Фернана Луарета, чего же именно они тут ищут, комиссар Лепен лишь глубокомысленно хмыкал в седую бороду и продолжал исследовать потаенные места, забитые многовековым хламом. В них были расшатанные супружеские кровати королевских особ; люльки, с которых начинали свой жизненный путь великие императоры; обувь, покрытая слоями многовековой пыли; комнатные детские игрушки; военная амуниция; дворцовая утварь, которая обычно складывается в подвал по причине ветхости.

Единственное, чего тут не было, так это картины «Мона Лиза». Зорко оглядев сопровождающих, главного хранителя музея и начальника охраны, шумно дышавших при каждом шаге, и, видно, оставшись довольным их потрепанным видом, он сделал заключение:

– Полагаю, что в подвалах и клозетах картину не найти. Видно, придется искать ее в другом месте. Вы бы, господа, привели свои сюртуки в порядок. Глядючи на вас, я бы подумал, что вы работаете ассенизаторами в городских коммуникациях, а не при важных должностях в государственном музее. Стыдно, господа! Отряхнитесь!

Запахнув светло-серый клетчатый сюртук, он стал подниматься по грубым тесаным ступеням подвала к выходу. В просторном холле префекта полиции уже поджидала толпа журналистов.

– Господа, он поднялся! – прозвучал чей-то пронзительный возбужденный голос.

Ярко пыхнула магниевая лампа, запечатлевая несколько сконфуженное лицо префекта полиции, и толпа репортеров тотчас обступила плотным кольцом Марка Лепена, как если бы намеревалась взять его в плен.

– Господин комиссар, я Жаклин Ле Корбюзье из «Пари-Журналь», что вы можете сказать о пропаже картины Леонардо да Винчи «Мона Лиза»? – громко спросила молодая журналистка с ярко накрашенными губами.

– В настоящий момент я не могу сделать никаких заявлений.

– Господин комиссар, наших читателей интересует, как долго вы будете искать национальное достояние Франции?

Несмотря на смазливую мордашку, репортерша оказалась невероятно напористой, хотя в журналистском ремесле без цепкости не обойтись, иначе придется остаться без завтрака.

Кашлянув в кулак, комиссар обвел строгим взглядом нестройный ряд журналистов, сжимавших в ожидании блокноты с карандашами, репортеров, державших в руках магниевые лампы. Хмыкнув, невольно подумал о том, что столь впечатляющая композиция вполне могла бы занять один из залов дворца. Осталось только найти художника, что сумел бы запечатлеть столь внушительный форум.

Среди журналистов отыскалось несколько знакомцев, писавших о нем весьма нелестно во время розыска маньяка, убившего шесть проституток. Тогда он выразил твердую уверенность в том, что преступник будет изловлен в ближайшую неделю. Когда же обещанного не произошло, то журналисты стали глумиться над ним на листах газетной бумаги. Преступник был изобличен уже через трое суток после первой неприятной публикации, однако нападки журналистов не прекращались и после его поимки, и Марк Лепен испытал немало неприятных моментов во время беседы с господином министром.

Следовало делать вид, что совершенно ничего не происходит. Отыскав среди журналистов своих недоброжелателей, он, раздирая толстые щеки, весьма мило им улыбнулся, совсем как старым добрым знакомым, и громко заявил:

– Господа, уверяю вас, что к поиску картины подключены самые лучшие силы криминальной полиции Франции.

– А кто непосредственно будет заниматься ее поисками?

– Полагаю, что это будет инспектор Франсуа Дриу, – повернулся он к своему спутнику. – Он один из лучших наших сотрудников. Уверен, что вы о нем уже наслышаны. Я же со своей стороны будут контролировать его деятельность и помогать ему по мере своих сил.

– Что вы думаете о краже, кто ее совершил? – продолжала напирать Жаклин.

В упорстве дамочке не откажешь. Интересно, в приватной обстановке она столь же инициативна?

– Хочу сразу заявить, что преступник совершил большое злодеяние, украв национальную святыню Франции. Я лично осмотрел место преступления, опросил около двух десятков свидетелей. Нами уже очерчен приблизительный круг подозреваемых, и у нас имеется твердая уверенность в том, что преступник в ближайшее время будет пойман.

– Будет так же скоро пойман, как когда-то Трубочист? – с усмешкой спросила Жаклин, что-то чиркнув в своем блокноте.

Комиссар полиции невольно нахмурился. Девушка напомнила ему о случаях, произошедших год назад, когда преступник проникал через домовые трубы и обчищал квартиры состоятельных парижан. Именно тогда его и прозвали Трубочистом. Впоследствии отыскались свидетели, описавшие его весьма подробно, а самый глазастый среди них (старик лет восьмидесяти) рассмотрел на раздвоенном подбородке даже небольшую бородавку, поросшую рыжеватыми волосами. Трижды они были близки к тому, чтобы схватить преступника, но тот всякий раз проворно сбегал с крыши, оставляя полицию ни с чем.

Изловили Трубочиста совершенно случайно. Однажды, забравшись в квартиру весьма влиятельного буржуа, он, позарившись на бутылку пятидесятилетнего бурбона, выпил его до капельки и уснул на коротком диванчике в кабинете хозяина. Вернувшись в свой особняк, хозяин не без удивления обнаружил мертвецки пьяного домушника и без особого труда связал его по ногам и рукам, после чего в собственном экипаже привез к зданию полиции.

– Надеюсь, что следующее наше свидание состоится уже после того, как преступник будет пойман, – объявил комиссар полиции и в сопровождении администрации музея и полицейских покинул Лувр.

– Вот что, Франсуа, – произнес комиссар, усаживаясь в экипаж. – Напомни, как звать эту девицу из «Пари-Журналь»?

– Жаклин Ле Корбюзье. Она весьма известная журналистка, пишет на криминальные темы.

– Сделай все возможное, чтобы в следующий раз ее не было среди журналистов.

– Слушаюсь, господин комиссар.

– Пошел! – распорядился Марк Лепен, слегка тронув тростью плечо возницы.

Глава 9. 1466 год. Флоренция. Как тебя зовут, мальчик?

Флоренция, привольно раскинувшаяся в долине реки Арно, покоряла всякого, кто в нее прибывал. Леонардо не сделался исключением и по минутам мог вспомнить свое прошлогоднее посещение города. Сейчас он ехал во Флоренцию на длительный срок и очень надеялся отыскать в прекрасном городе место и для себя.

Колеса кареты слегка поскрипывали, погружая провинциала в забытье. От дремы Леонардо очнулся только тогда, когда карета остановилась после заставы и громкий голос городского стражника заставил невольно вздрогнуть и глянуть в окно. Первое, что бросилось Леонардо в глаза, так это празднично разодетая толпа, устремившаяся на утреннюю молитву в высокий собор, стоявший на широкой площади. У самого окна остановился какой-то долговязый старик в маленькой шляпе рыжевато-коричневого цвета и в дорогом костюме из черной парчи. Будто бы почувствовав направленный взгляд, он неожиданно улыбнулся мальчугану щербатым ртом и, в приветствии махнув рукой, потопал в церковь следом за остальными.

– Проезжай! – распорядился стражник, возвращая документы отцу.

Карета тронулась, легко подрагивая по выложенному булыжнику.

– Отец, а почему он нас остановил? – спросил Леонардо.

– Посмотри туда, – махнул Пьеро на высокую красную башню.

Повернувшись, Леонардо увидел человека, повешенного на балке, руки которого были связаны за спиной. По его богатой одежде было понятно, что он принадлежал к высшему аристократическому сословию. Сюртук из бордового бархата; на узких плечах темно-синяя отороченная мехом горностая куртка, из-под которой проглядывал голубой костюм с черными и белыми бархатными нашивками. На высохшей голове красная шляпа с небольшими полями. Но больше всего Леонардо поразила усмешка, застывшая на его мертвых губах, как если бы он посылал убийцам презрение с того света.

– Кто это? – внутренне содрогнувшись, спросил Леонардо, посмотрев на беспристрастное лицо отца.

– Это один из врагов Медичи, нынешних хозяев Флоренции.

– И что же он сделал?

– Этот человек готовил против них заговор и хотел отобрать город. – И, посмотрев в окно, задумчиво произнес: – Не дай бог заполучить тебе такого могущественного недоброжелателя, как герцог Медичи. Эй, Козимо, останови подле того собора.

– Слушаюсь, хозяин, – энергично отозвался кучер и придержал коней подле фасада церкви Санта-Мария Новелла.

– Подождите меня здесь, – сказал Пьеро, забирая с собой сумку, – я сейчас подойду.

Спрыгнув на брусчатку, нотариус направился к трехэтажному каменному дому, на углу которого висел кованый башмак. Открыв дверь, прошел в мастерскую, где под присмотром крупного сапожника в длинном черном переднике четверо учеников изготавливали туфли.

– Кто к нам пришел! – поднялся на встречу башмачник, раскинув могучие руки. – Да это же сам мессер Пьеро!

Башмачник был громаден – распрямившись, он едва не цеплял макушкой высокий потолок, – с курчавыми длинными волосами, толстой шеей, пухлыми капризными губами, собранными в бутон, крючковатым носом, указывающим на его восточное происхождение, и черными хитроватым глазами, взирающими цепко и заинтересованно.

Такого человека обмануть было непросто. Наверняка в его жилах текла цыганская кровь, и оставалось только удивляться, какие именно обстоятельства заставили его поменять прохладу кибиток на духоту сапожной мастерской. Возможно, что здесь тоже существовала какая-то своя выгода.

– Ты не ошибся, Скамучья, это я собственной персоной. Ты просил прикупить для тебя нечто особенное.

– Что ж, приятно слышать. Теперь я вижу, что ты не забываешь просьбу старого друга. Что же ты для меня принес?

Вытащив из сумки разрисованный щит, Пьеро показал его башмачнику, и по тому, как менялось его лицо – от небрежно-доброжелательного до удивленного и наполненного страхом, – он понял, что работа произвела большое впечатление. Взяв щит, башмачник осмотрел его с противоположной стороны, как если бы хотел увидеть гадов, вылезающих из преисподней, а потом удивленно покачал головой.

– Ты меня немало удивил, Пьеро. Признаюсь тебе откровенно, я никогда прежде не видел подобного. Наверняка человек, раскрасивший этот щит, побывал в аду! Вот только как ему удалось оттуда выбраться? Пьеро, назови мне имя этого человека, я хочу поговорить с ним. У меня столько грехов, так что Господь наверняка определил для меня место в аду, и я должен знать, как оттуда выбраться.

– Ты преувеличиваешь, Скамучья, мне кажется, нет вещей, что могли бы тебя напугать.

– Ха! Я преувеличиваю? Да этот щит способен напугать целое войско, не то что старого Скамучья. Кто же нарисовал этот щит?

– Этот щит нарисовал… один художник.

Башмачник хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ах, да, конечно же, художник! Как же я мог думать иначе? Только они такие грешники и только у них такое богатое воображение. И кто же этот художник?

– Тебе этого знать не нужно, – широко улыбнулся Пьеро.

– Почему же «не нужно»? Должен же я сообщить детям имя этого мастера, когда они передадут щит моим внукам. Признайся мне, этот щит расписал великий Филиппо Брунелли?

Пьеро, смеясь, отрицательно покачал головой:

– Уймись!

– Ага, вижу, что я на правильном пути. Это Донателло?.. Риберти? Впрочем, так мог нарисовать еще и Мозаччо.

– Скамучья, даже не пытайся узнать имя этого художника, иначе мне придется продать тебе этот щит за настоящую цену.

– И сколько же это будет стоить?

– В таком случае тебе придется распродавать все свое имущество, включая мастерскую вместе с учениками, – посмотрел он на юношей, прислушивавшихся к разговору. – А мне просто хочется сделать тебе приятное.

– Хм, может, ты действительно прав. И во сколько обойдется мне это… приятное?

– О! Я попрошу немного, – воздел Пьеро глаза к небу, мысленно просчитывая сумму, какую следует вытянуть из башмачника. – Думаю, что сто дукатов будет в самый раз.

– Сто дукатов?! – невольно ахнул башмачник, продолжая рассматривать щит.

Хмыкнув, Пьеро проговорил:

– Или ты полагаешь, что работа великого Филиппо Брунелли не стоит таких денег?

– Мне следует понимать твои слова так, что ты назвал мне имя художника, расписавшего этот щит? – прищурился недоверчивый башмачник. – Хорошо! Я дам тебе за этот щит сто дукатов! Кто бы ни разрисовывал этот щит, но он стоит этих денег. У этого человека настоящее дарование!

Отцепив от пояса объемный кожаный кошель, инкрустированный жемчугом, он развязал горловину и, достав горсть монет, отсчитал сто дукатов.

– Возьми! Если у тебя будет что-нибудь похожее, неси непременно мне! Всегда отыщешь во мне благодарного покупателя.

– Не переживай, Скамучья, я так и сделаю, – не скрывая удовольствия, проговорил мессэр и положил в карман деньги. – Поверь мне, тебя ожидает сюрприз.

Расставшись с башмачником, довольный Пьеро быстрым шагом заторопился к карете.

– Так куда мы теперь? – спросил слуга, взяв поводья.

– Ты знаешь, где находится мастерская Верроккьо? – спросил Пьеро.

– Андреа дель Верроккьо? – почтительно переспросил слуга.

– Его самого.

– Знаю. Около Палаццо Веккьо.

– Вот и поезжай туда.

Встряхнув поводьями, слуга поторопил лошадок.

– А ну, пошли! Застоялись, черти!

Кучер аккуратно проезжал по узким улочкам города, порой они бывали настолько узкими, что бока кареты едва не касались стен домов. Прохожие, встречавшиеся на пути, предусмотрительно прятались в подъездах, во дворах. Еще через полчаса показалась зубчатая башня Палаццо Веккьо.

– Приехали, хозяин, – объявил Морицио.

Пьеро вышел из кареты и направился под арку в небольшой каменный пристройке огромного серого здания, где располагалась мастерская знаменитого художника.

Андреа дель Верроккьо оказался мужчиной крепкого сложения немногим за сорок лет. Одет он был не без изыска: в темно-синий камзол, отороченный внизу бархатной ленточкой; могучую шею обтягивал плотный ворот с большой золоченой пуговицей. Крупный с горбинкой нос контрастировал с тонкими бесцветными губами; лоб у маэстро был высокий, прорезанный грубоватыми длинными морщинами; брови слегка нависшие, из под них на собеседника взирали зеленовато-серые глаза.

Во внешности художника не отмечалось ничего значительного, да и одеждой он не особенно отличался от жителей квартала. Глядя на него, трудно было поверить, что он один из самых именитых художников Италии. Именно ему заказывали бюсты и портреты наиболее выдающиеся граждане Флоренции. Именно в его мастерской изготавливали резные саркофаги для герцогского семейства Медичи. Именно его руками был отлит крест, украшавший Флорентийский собор. Именно он написал картины «Благовещение» и «Крещение Христа».

– Ты помнишь, два года назад мы с тобой как-то говорили о моем сыне Леонардо? – спросил Пьеро у художника.

Леонардо удивленно перевел взгляд на отца. Ему всегда казалось, что его отец человек значительный, пользующийся в обществе немалым влиянием и уважением, но сейчас в его голосе слышались откровенные заискивающие нотки.

– Что-то припоминаю, – слегка покачав головой, Верроккьо безо всякого интереса посмотрел на смущенного Леонардо. – Кажется, ты говорил, что он умеет неплохо рисовать.

– В Винчи он лучший художник, – не без гордости ответил Пьеро.

Тонкие губы мастера разошлись в снисходительной улыбке.

– Да, конечно. Винчи… Мне приходилось там бывать по делам. Но вот если бы он стал лучшим художником Флоренции, тогда бы можно было сказать, что он лучший художник Италии. – И, чуть задумавшись, добавил: – А может быть, даже во всей Европе. Что ты умеешь рисовать, мальчик? – спросил мастер безо всякого интереса.

– Я люблю рисовать природу.

– У него хорошо получается рисовать животных, – добавил Пьеро.

– Животных, говоришь? – задумался художник. – Вот тебе бумага, вот тебе уголь, нарисуй мне лошадь.

Леонардо пододвинул к себе лист бумаги, взял заточенный кусочек угля и быстро нарисовал лошадь, вставшую на дыбы.

Андреа дель Верроккьо с интересом принялся рассматривать рисунок.

– Однако неплохо! Вижу, что ты весьма наблюдательный. Если ты будешь много работать, из тебя может получиться великолепный мастер, – в голосе Верроккьо прозвучала теплота.

– Так что ты скажешь, Верроккьо?

– Я беру его в ученики. О жилье тебе не стоит беспокоиться, пусть живет в моем доме. Места хватит. И надо же кому-то растирать для меня краски, – широко улыбнулся Андреа дель Верроккьо, показав крепкий ряд зубов. – Как ты говоришь, тебя зовут?

– Леонардо да Винчи.

Глава 10. Четыре ржавых шурупа

В последующие сутки была допрошена еще сотня свидетелей: вахтеры и охранники, дежурившие в день ограбления в музее; рабочие, занимавшиеся покраской фасада; копиисты, которых, как выяснилось, в музее было несколько десятков, однако дело так и не сдвинулось с места.

Комиссар Марк Лепен нервно глянул на часы, а потом подошел к окну и посмотрел на Вандомскую площадь, по которой, распугивая беспечных прохожих, проносились лихачи; на туристов, разгуливающих по тротуару; на колонну, стоявшую в центре площади, воздвигнутую Наполеоном в честь победы при Аустерлице. И тяжело вздохнул: остается лишь только пожалеть о том, что более не рождался такой человек, как Бонапарт. Мелковатый пошел народец. Повыродился!

Газовые фонари, полыхая неровным темно-желтым светом, бросали тени на аккуратно выложенную брусчатку.

В дверь легонько постучали.

– Войдите, – сказал префект полиции, отходя от окна.

В кабинет вошел человек в сером сюртуке и такого же цвета низком котелке; в руках он держал большую объемную папку, завернутую в белую материю и перетянутую скрученной неряшливой бечевой. Выглядел он столь же неприметно и невыразительно, как его одежда. Полноватое лицо подходило под разряд самых заурядных, без особых примет, присутствовали лишь тончайшие усики, входившие в моду среди горожан в последние годы. За такое лицо невозможно зацепиться даже самому въедливому взгляду. Ни родимого пятна, ни шрама, ни оттопыренных ушей. Ничего, что могло бы указывать на индивидуальность. Одним словом, самый обыкновенный типаж. Люди с такой внешностью бывают великолепными филерами и незаменимы для разного рода специфических поручений.

– Как прошло, Андре? – с интересом спросил Марк Лепен.

– Просто великолепно, господин комиссар! – широко улыбнувшись, ответил незаметный человечек. – Даже лучше, чем я предполагал.

Вот здесь и обнаружился некоторый изъян внешности. Передний зуб на нижней челюсти обломился и почернел как следствие какого-то удара. Но вряд ли подобный дефект отразился на качестве выполненной работы, ведь не станет же он в самом деле выслеживать фигуранта с открытым ртом!

– Не сомневаюсь, – буркнул комиссар, ибо радоваться особенно было нечему. – Наши герои подошли?

– Да, сидят в коридоре, втроем, – охотно отозвался неприметный.

– Скажи им, пусть войдут.

Приоткрыв слегка дверь, Андре произнес:

– Прошу вас, господа! Господин комиссар ждет вас.

В кабинет, преисполненный важности, сначала вошел директор Лувра Омоль Теофиль. На нем был полосатый сюртук и черные брюки; из-под цилиндра на плечи спадали волосы; вместо галстука на шее был повязан красный бант, смотревшийся весьма легкомысленно. Следом, слегка робея, протиснулся главный хранитель музея господин Фернан Луарет. Тощий, с костлявой головой и нелепо торчащим длинным носом, он напоминал поломанный карандаш. Третьим приглашенным был начальник охраны господин Морис, – неуклюже переваливаясь через порог, он тяжко вздохнул и нескромно загородил своим объемным телом широкую дверь, оставшись стоять позади главного хранителя.

Префект полиции мстительно глянул на вошедших.

Директор Лувра вместе с компанией томились у его кабинета целый час. Он мог бы пригласить их и раньше, благо что тем для разговоров отыскалось бы предостаточно, но он ожидал именно этого незаметного человечка. А кроме того, это ожидание включало в себя некоторую воспитательную цель – следует охранять достояние Франции как должно!

Некоторое время Марк Лепен рассматривал вошедших, сознательно не предлагая присесть, давая им возможность потоптаться в неловкости и оценить пространство комиссарского кабинета, после чего громко произнес, сверля носовую перегородку директора музея пытливым взглядом:

– Так чем вы можете меня порадовать, господа? У вас есть для меня какие-нибудь новости?

Омоль Теофиль посмотрел поочередно на хранителя и начальника охраны, обступивших его с обеих сторон, тем самым давая хозяину кабинета понять, что действуют они заодно, и произнес:

– Мы думали от вас услышать какие-то новости, господин комиссар. Все-таки вы нас сами пригласили? Чего же нам тогда без надобности околачиваться в стенах префектуры?

– Я хотел у вас спросить, господа, вы по-прежнему будете утверждать, что сокровищница Франции все эти годы оставались в неприкосновенности?

Директор Лувра выразительно посмотрел на начальника охраны.

– Чего вы спрятались за нас, господин Морис? С вашими-то формами… Вас спрашивают.

– Господин комиссар, я лично подбирал весь персонал, – вышел вперед начальник охраны. – Лично инструктировал каждого охранника и за каждого несу ответственность. И могу с уверенностью вам сообщить, что Лувр охраняется гораздо надежнее, чем Национальный банк Франции.

– Вот как! Интересное заявление, – хмыкнул комиссар. – Андре, – обратился Марк Лепен к «неприметному», – разверни свою папку.

– Охотно, господин комиссар, – отозвался полицейский.

Потянув за конец тесемки, «неприметный» развязал белую ткань и вытащил из папки картину.

– Прошу вас, господин директор, взгляните.

– Какая-то картина? – недоуменно воскликнул Омоль Теофиль. – И что с того?

– А вы знакомы с этой картиной, господин главный хранитель? – язвительно спросил комиссар Лепен.

– Разумеется, знаком. Эта картина Рафаэля «Бальдассаре Кастильоне» из Большой галереи Лувра. Хочу вам заметить, что эта картина – весьма посредственная копия. Но к чему весь этот спектакль, господин комиссар?

– Вот даже как… Могу вас уверить, что это самый настоящий подлинник. И доставлен он из вашего музея.

– Этого не может быть! – воскликнул директор.

– Мы провели небольшой эксперимент на надежность охраны вашего музея и установили, что из него можно украсть практически любую картину. В том числе и Рафаэля.

– Позвольте, но как вам это удалось?! Это просто невозможно! – возмущенно спросил директор.

– Прошу вас присаживаться, чувствую, что наш разговор затянется.

Омоль Теофиль с видом обреченного человека плюхнулся в мягкое кресло. Главный хранитель, выбрав стул рядом, лишь устроился на самый краешек. Пьер Морис, суетливо потоптавшись, не присел, всерьез опасаясь, что кабинетный стул может рассыпаться под его громадным телом, так и остался стоять посередине комнаты, сложив на животе полные ладони.

– Расскажи, Андре, как тебе удалось вынести картину?

– Я переоделся в белый китель служащего, а когда все сторожа и вахтеры собрались на планерке у господина директора, просто подошел к картине и снял ее, – поведал полицейский.

– Позвольте у вас спросить, что вы делали на этом так называемом совещании, оставив при этом без присмотра все картины? – строго посмотрел комиссар на директора музея.

Омаль Теофиль выглядел невероятно смущенным. Полные щеки покрыл густой румянец.

– Меня некоторое время не было в Париже… – заговорил директор.

– Кажется, вы в это время пребывали на отдыхе в горах? – съязвил комиссар. – Надеюсь, он пошел вам на пользу.

– Знаете, весь год был очень напряженный. Было много работы, а потом я съездил в экспедицию в Грецию и решил устроить себе небольшую передышку…

– Оставим все это. О чем вы говорили на собрании?

– В связи с кражей «Моны Лизы» я решил собрать всех сотрудников, чтобы они не теряли бдительности, потому что преступление может повториться. Злоумышленник может почувствовать безнаказанность и явится снова.

– Вот и проинструктировали, – хмыкнул комиссар. – Хорошо, что это была всего лишь инсценировка.

– Что было дальше?

– Я снял с нее раму и бросил в соседний зал, а потом через потайную дверь спустился по лестнице во двор.

– Позвольте, но дверь в служебные помещения должна быть закрыта! – невольно вскричал начальник охраны.

– Совершенно верно, она и была заперта, – охотно согласился полицейский. – Замок держался на четырех ржавых шурупах, а у меня с собой был складной нож. Я просто вывернул эти шурупы, извлек замок, бросил его в угол, а сам быстро спустился по лестнице. Внизу была еще одна дверь, за ней я услышал какой-то неясный шорох и сразу понял, что снаружи находится какой-то человек и он намеревается пройти на лестницу. Тогда я крикнул ему, чтобы он попридержал дверь, пока я буду выносить картину. Это был охранник.

– И он вас не задержал? – изумился начальник охраны.

Андре мило улыбнулся:

– Как видите.

– И даже не спросил, что вы несете?

– Спросил… Я ответил ему правду: «Несу картину Рафаэля «Бальдассаре Кастильоне».

Начальник полиции сдержанно рассмеялся. Инспектор лишь едва улыбнулся. Директор музея побагровел.

– Он любезно распахнул мне дверь, – продолжал Андре, – я поблагодарил его, а затем мы весьма мило распрощались.

– Это просто какое-то безобразие! – с возмущением выкрикнул директор. – Ведь каким образом воры могут перетаскать все картины Лувра!

– Продолжайте, Андре. Что было дальше?

– По пути мне встречалось много народу: охранники, вахтеры, смотрители, администрация из музея, но я был в белом кителе, что носят служащие музея, меня даже никто ни разу не окликнул. Я прошел во «дворик Сфинксов», потом повернул налево к «Большому дворику Висконти». Оттуда легче добираться до выхода на Луврскую набережную, – пояснил полицейский.

– Мы понимаем, Андре, продолжайте.

– Дальше все было просто. В это время в вестибюле была какая-то уборка, и ворота были открыты настежь, так что я беспрепятственно вышел на улицу.

– Проклятье! – воскликнул директор и, повернувшись к начальнику охраны, обливавшемуся потом, погрозил пальцем: – Этого я вам не прощу, господин Морис! Вы у меня за все ответите!

– Что было дальше, Андре? Вы сразу вышли на улицу, я так понимаю?

– Не совсем, господин комиссар. В одежде служащего музея, да еще с картиной в руках это было бы неуместно. На меня тотчас бы обратила внимание полиция.

– Разумеется, обратила бы, – хмыкнул Марк Лепен. – Наша полиция работает не в пример лучше, чем охрана Лувра. Что же вы сделали?

– Я снял с себя одежду служащего музея и завернул в нее картину.

– Остроумно. А потом пришли ко мне, надо полагать.

– Именно так. Поймал извозчика и добрался до Вандомской площади.

– Сколько времени заняла у вас вся эта… кража, уважаемый Андре?

– Не более двадцати минут, господин комиссар, – уверенно ответил полицейский. – Точнее, картину со стены я снимал минуты две, а остальное занимала дорога и откручивание замка.

Директор сдавленно застонал:

– Боже мой! Всего двадцать минут, и Франция лишилась своего величайшего национального достояния! Какой позор! – Сурово глянув на начальника охраны, он добавил: – Я бы на вашем месте, господин Морис, просто застрелился!

– Можно было бы пройти и быстрее, – с энтузиазмом продолжал Андре, – но пока я искал, чем отвернуть замки, прошло довольно много времени. Все-таки перочинный нож не предназначен для откручивания замков… А еще никак не желал отворачиваться последний шуруп, я изрядно с ним повозился.

– Последний шуруп, – застонал директор музея, ухватившись ладонями за голову. – Что я слышу!

– Можете забрать вашу картину, господин директор, – разрешил комиссар. – И благодарите Бога, что это был мой сотрудник! Полагаю, что преступник проделал примерно такой же маршрут, он наиболее удобен для кражи. И я очень надеюсь, что с картиной по дороге до Лувра ничего не случится. А может, вам все-таки предоставить охрану?

– Не надо, – буркнул директор. – Как-нибудь сами разберемся. – И, сомкнув брови на переносице, обратился к Луарету: – Фернан, вы так и будете сидеть? Кто, по-вашему, главный хранитель музея?

– Да, господин директор, – вскочил с места Фернан Луарет. – Позвольте, господин комиссар, – приподнял он картину.

– Вы забыли вот это, – с улыбкой произнес Андре, протягивая спецодежду служащего. – Мне не нужно ваше имущество.

– Где вы ее взяли? – недовольно спросил директор.

– Она лежала на стуле в одном из залов.

– Мы оценили вашу любезность, – холодно ответил директор. И, повернувшись к начальнику охраны, продолжил: – Морис, заберите одежду. – Толстяк проворно подскочил к полицейскому и взял халат. – Господин комиссар, спасибо за предоставленный урок, мы сделаем из этой пропажи соответствующие выводы. Если у вас больше ничего к нам нет, так позвольте не злоупотреблять вашим гостеприимством. А потом, у нас имеются еще кое-какие дела.

– Разумеется, господин Теофиль, вы можете быть свободны, но я на вашем месте произвел бы самую тщательную инвентаризацию музея.

– Инвентаризацию мы проведем…. Но все-таки я продолжаю настаивать, что произошло маленькое недоразумение. И мы сделаем из этого самые серьезные выводы. Пойдемте, господа, не будем своим присутствием докучать комиссару.

Пьер Морис охотно повернул к двери. За последние полчаса он наверняка похудел. Так что визит в казенное заведение пошел на пользу его фигуре.

Омоль Теофиль поднялся с кресла, посмотрел на начальника полиции и, скрывая иронию за серьезными интонациями, произнес:

– Вы именно такой, каким я вас представлял. О вас много рассказывают, господин Лепен.

– Уверен, вы не разочарованы нашей беседой, – ядовито ответил комиссар. – Полагаю, что это не последняя наша встреча.

– Рад был знакомству, – холодно отозвался директор Лувра и широким шагом вышел из кабинета.

Глава 11. 1476 год. Флоренция. Подследственный. Леонардо да Винчи

Сложив карандаш и бумаги в карман, Леонардо вышел из дома. Привычку брать с собой блокнот и карандаш, выходя на улицу, Леонардо приобрел несколько лет назад, когда учился ремеслу художника в мастерской великого Верроккьо. Тот не уставал наставлять своих учеников:

– Ничто не должно укрыться от вашего внимания. Вас должна интересовать любая мелочь: профиль человеческого лица, камень, брошенный на дороге, булыжник, выкорчеванный из мостовой, примятая на лужайке трава. Ваша наблюдательность непременно поможет вам в работе.

В особенности Леонардо интересовали лица. Не пригожие, какие имеют семнадцатилетние девицы, а уродливые, что встречаются только у старых людей с тяжелой судьбой, с кривыми морщинами на щеках и лбу, указывающими на глубокие шрамы в сердце.

Одно из таких лиц Леонардо увидел вчера вечером. Это был цыганский барон (невероятный образчик для задуманной картины «Тайная вечеря»). Мясистое лицо с крепким орлиным носом выдавало в нем настоящую породу, большого гордеца, человека властного и невероятно сильного. Как выяснилось из последующего разговора, барон бежал из Венеции, где был приговорен к смерти за укрывательство беглого преступника, в Тоскану под покровительство герцога Лоренцо Медичи. Но по тому, с какими интонациями он о себе рассказывал, чувствовалось, что его мятежной душе в городе просвещения и искусств было тесновато.

Возвращаясь домой, Леонардо, стараясь не упускать малейших деталей, запечатлел в своей записной книжке его портрет в надежде когда-нибудь украсить картину столь впечатляющей фактурой. Он никогда не проходил мимо обезображенных лиц, справедливо полагая, что уродливость есть оборотная сторона красоты. Причем цыганского барона он нарисовал в тот самый момент, когда тот, сжав крупные кулаки, отчитывал одного из своих людей. Корпус, двинувшийся вперед, выдавал угрозу, а губы, сложенные в трубочку, выкрикивали проклятия. Леонардо взял себе за правило ничего не стирать из нарисованного, считая, что первое впечатление всегда самое верное и сильное. И рука, повинуясь сознанию, эмоционально и достоверно отражала характер подсмотренной модели.

Особое удовольствие ему доставляла прогулка пешком, и он зашагал к центру города, надеясь встретить нечто удивительное. В этот раз его заинтересовали два молодых дворянина, они вели напряженный диалог, поглаживая тонкими холеными пальцами эфесы шпаг. Через стиснутые челюсти они улыбались, зная, что находятся всего-то в полушаге от смертельной дуэли. Через маску равнодушия, столь свойственную их сословию, глаза отражали гамму чувств, в которых отчетливо просматривался невероятный юношеский задор, помноженный на жажду самоутверждения. Кажется, они совершенно не думали о том, что находятся всего-то на расстоянии вытянутой руки от забвения. Что холодная заточенная сталь бездушно распорет их молодые лица, мгновенно перечеркнув все чаяния, а тела, наполненные жизнью, превратятся в груду разлагающихся мышц.

Вытащив из кармана небольшой альбом, Леонардо уже хотел было запечатлеть их напряженные лица, как вдруг услышал рядом с собой взволнованный голос:

– Леонардо, я как раз тебя ищу.

Повернувшись, Леонардо увидел своего приятеля Каллеони, с которым учился в художественной мастерской у Верроккьо. Не принятый в гильдию Святого Луки, он не имел права открыть собственную мастерскую и перебивался тем, что рисовал портреты богатых флорентинцев.

– Что случилось? – нахмурился Леонардо, предчувствуя недоброе.

Во время учебы они не были особенно дружны и сошлись лишь в последние годы, когда вместе стали работать над расписыванием стены в храме святой Девы Марии.

– А знаешь, я почему-то так и подумал, что встречу тебя где-нибудь здесь. Дня не проходит, чтобы здесь не случилось какое-нибудь убийство, – кивнул он на двух молодых дворян, цедящих через стиснутые зубы оскорбления. – У этих закоулков скверная репутация. Судя по всему, дворцовой страже предстоит немало работы.

Заметив двух горожан, заинтересованно посматривающих в их сторону, один из дворян, сняв шляпу, галантно поклонился, как если бы находился на театральных подмостках, а потом, дружески подхватив под руки своего соперника, увел на противоположную сторону. Надо полагать, что напряженный спор они продолжат вдали от посторонних глаз.

– Меня интересуют не события, а лица, – напомнил Леонардо.

– Послушай, Леонардо, мне передали, что какой-то злопыхатель бросил в «барабан» кляузу, будто бы мы с тобой и еще тремя подмастерьями занимались содомией с семнадцатилетним Джакопо Сантарелли.

– Что?! – невольно выдохнул Леонардо.

– Это письмо попало на стол к герцогу Лоренцо Медичи, и сейчас он решает нашу судьбу.

Даже в темноте стало видно, как побледнело лицо Леонардо.

– Кто этот Джакопо?

– Ты его должен был помнить, он был моделью в мастерской художника Поллайоло.

– Да, я его помню. Кто же отправил такое письмо? – помедлив, спросил он.

– Имя заявителя неизвестно. Какой-то аноним, но герцог взбешен и хочет довести дело до суда.

– Какое ему дело до этого Джакопо?

– Поговаривают, что он побочный сын самого герцога.

– Почему же в таком случае не заявил сам Джакопо?

– Я понимаю твою насмешку, Леонардо. Уверен, что письмо бросил какой-то завистник, но нам от этого не легче. Им достаточно найти двух свидетелей, и, уверяю тебя, дело не закончится изгнанием нас из города. Все может обернуться более печально!

– Но недоброжелатели могут просто подкупить свидетелей. Что тогда?

– Все так, Леонардо. Мы в опасности!

Ах, этот барабан! Для поддержания своей власти и для собственной популярности среди флорентинцев Лоренцо Медичи распорядился близ Палаццо Веккьо установить «барабан», куда каждый гражданин мог бросить анонимно письма с требованием установления справедливости. И если отыскивались свидетели по данному делу, то его немедленно принимали к рассмотрению. Бывало, что после подобного рассмотрения самые высокие должностные лица заканчивали свои дни под топором палача.

– Что же ты предлагаешь?

– Нужно бежать из города как можно быстрее, пока судебное разбирательство не зашло слишком далеко.

Леонардо до боли стиснул челюсти.

– Я не побегу!

– Ты многим рискуешь, Леонардо. За нас никто не будет даже заступаться. Семейство Медичи после раскрытия заговора Пацци и его сообщников очень популярно, и Лоренцо не остановится не перед какими именами, чтобы еще более упрочить свою власть.

Лоренцо ди Пьеро де Медичи после смерти своего отца возглавил Флорентийскую республику, когда ему исполнилось двадцать лет. И был весьма популярным среди тосканцев. В народе к нему приклеилось прозвище Великолепный, и надо отдать ему должное, герцог всецело его оправдывал, покровительствуя деятелям науки и художникам. Вот только Леонардо при всех своих дарованиях не входил в круг избранных.

– Пусть будет как есть.

– Мое дело – предупредить тебя, Леонардо. А там как знаешь! Я же не собираюсь оставаться ни на секунду. С рассветом я уезжаю в Венецию.

И, попрощавшись, Каллеони быстро заторопился по улице.

* * *

Поклонившись, префект Винченцо передал герцогу Лоренцо небольшую папку с красными завязками.

– Можете взглянуть, ваша светлость. Здесь все материалы по делу Джакопо Сантарелли.

– Хм, весьма любопытно, – перелистав несколько листков, проговорил он. – Сколько человек, так сказать, посягало на невинность Джакопо?

– Их было пятеро. Все они художники, но наиболее известный из них – Леонардо да Винчи.

– Этот Джакопо Сантарелли действительно так хорош, что на него позарились сразу пять художников? – скривился герцог. – Насколько мне известно, художники знают, что такое красота.

– Ваша светлость, переверните несколько страниц. Там натурщик представлен во всей красе, – подсказал префект, поклонившись еще ниже.

Лоренцо любил выслушивать доклады в своем личном кабинете, заставленном по всем стенам редчайшими книгами. На человека просвещенного подобный вид производил сильное впечатление. Префект Винченцо относился к их числу, а потому, ступая в кабинет герцога, он всякий раз невольно испытывал душевный трепет.

У семьи Медичи имелась одна особенность, которую не сумел избежать блистательный Лоренцо. Нередко они забавлялись тем, что одевались в тоги и изъяснялись на изысканной латыни. Его кабинет был украшен соответствующим образом: мраморный стол, лишенный каких бы то не было излишеств, за исключением разве что чернильницы, исполненной в виде плывущего лебедя, и заточенных перьев в высоком узком стакане. В углу у самого окна помещалась небольшая лежанка с подушками и длинный стол, за которым, подобно патрициям, они принимали пищу в полулежачем положении.

Одетый в белоснежную тогу и с лавровым венцом на макушке, Лоренцо выглядел смешным, но префект умело сдерживал подкатывающий к горлу хохот. Подобного веселья Великолепный герцог может не оценить, и тогда придется распрощаться не только с благополучием, но и с судейской мантией.

Перевернув несколько страниц, Великолепный Лоренцо увидел небольшой рисунок, начертанный чей-то умелой рукой. Брезгливо поморщившись, герцог произнес:

– И эта жалкая плоть стала предметом вожделения для нескольких известных художников?

– Именно так, ваша светлость.

– Боже мой, как упали нравы! Мне просто не верится! Иначе как извращением духа подобное желание не назовешь. В прежние времена художники умели ценить прекрасное. Вот что… для начала каждого из художников поместите в отдельную камеру и установите в каждой камере статую Венеры. Пусть знают, насколько красивы бывают женщины! Должен же кто-то заняться воспитательной работой. – Вздохнув, добавил: – Некому! Вот и приходится заниматься еще и этим делом.

– Выполним, ваша светлость. Это все ваши распоряжения?

– Нет, дайте им листы бумаги и карандаш. И скажете, что из камеры они не выйдут до тех самых пор, пока не нарисуют сотню рисунков Венеры. Причем в разных видах, пусть пофантазируют!

– Весьма мудрое решение, ваша светлость, – произнес префект, заглянув в раскрытую книгу, лежавшую перед Великолепным Лоренцо. Прежде она принадлежала Александрийской библиотеке, быть может, страницы этой книги мусолил сам Цезарь, когда возвращался после похода в объятия несравненной Клеопатры. Летописцы писали, что такие редкие книги в Александрийской библиотеке к книжным полкам привязывали цепями, а у герцога она лежит просто на столе, как какая-то заурядная вещица.

– Это дело нужно расследовать самым тщательным образом, и если мальчишка подвергся насилию, то следует наказать всех виновных со всей строгостью, – напомнил Лоренцо. – Флорентинцы должны знать, что в нашей республике одинаково все равны перед законом, будь то герцог или портной.

– Сделаю все возможное, ваша светлость, – поклонился префект. Что им грозит, если их вина будет доказана?

– Каторга! Что еще говорят горожане?

– Мне неловко говорить, ваша светлость…

– Не стесняйтесь, отвечайте.

– Горожане думают, что этот Джакопо Сантарелли – ваш побочный сын.

– Ах, вот оно как, – неожиданно улыбнулся герцог. – Весьма занятно.

– Именно так. Что прикажете делать? Мы можем укоротить языки болтунам.

– Не нужно этого делать! – отвечал герцог. – После того как следствие будет закончено, следует изгнать этого натурщика из города. Пусть горожане знают, что я могу наказывать и своих детей!

* * *

Стражник стоял без шлема; грудь прикрывала густая сетка, сплетенная из трудно гнущейся упругой проволоки; в крепких ладонях он нервно перебирал металлические перчатки. Следовало бы склониться перед его честью и собравшейся комиссий, но мешала металлическая броня на груди и спине. Взгляды дознавателей просто пригвоздили его к месту.

– Последние три дня ты стоял в карауле около «барабана»?

– Да, господин префект.

– Ты помнишь людей, что бросали в ящик доносы? – спросил префект.

За последние трое суток в «барабан» было брошено четырнадцать доносов, по шести уже было установлено дознание, одно из них касалось Леонардо да Винчи и его приятелей, принудивших к плотским утехам модель из мастерской художника Поллайоллы. Инициатором насилия мог оказаться Леонардо, весьма деятельный молодой человек: развлечения его интересуют куда больше, чем собственная работа. Певец с прекрасными вокальными данными, прекрасный музыкант, искусный собеседник, он способен вскружить голову самой герцогине. А что говорить о таком человеке, как Джакопо Сантарелли, готовом разнагишаться за гнутый дукат!

Стражник пожал плечами:

– Не могу припомнить, ваша честь. Некоторые горожане подходили к ящику просто из любопытства. А другие делали вид, будто что-то бросают. Были и такие, кто шли с листками, а потом вдруг раздумывали и отходили от «барабана». Часто к «барабану» подходили поздним вечером, когда трудно было рассмотреть их лица. Другие закрывались плащами. Возможно, что человек, который вас интересует, именно так и поступил.

Расследование понемногу заходило в тупик. Обвинителя так и не разыскали, несмотря на то что на его поиски было потрачено немало усилий. Свидетели тоже не отыскались, а беседы с потерпевшим так ни к чему и не привели. Но выяснилось другое: похоже, что Джакопо Сантарелли и не чувствовал себя потерпевшим и, немилосердно смущаясь, от всего открещивался. У префекта возникло стойкое ощущение, что если бы Сантарелли представилась возможность быть адвокатом, господин Леонардо не отыскал бы лучшего защитника во всей Италии.

Глуповато было бы выставлять на суд такого потерпевшего. Он просто испортит все дело!

– Хорошо, ступайте, вы нам очень помогли.

Судя по вспотевшему лицу стражника, можно было догадаться, что для него проще было пойти в атаку на вражеский редут, нежели отвечать на каверзные вопросы господина префекта.

Брякнув латами и уже более не скрывая своего облегчения, рыцарь вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– А этому господину Леонардо невероятно повезло, – зло усмехнулся префект. – Оказывается, он не только хорошо рисует, но еще и любимец госпожи Фортуны.

Накинув на плечи плащ, префект вышел из комнаты и направился на аудиенцию к Великолепному Лоренцо. Проходя мимо магистрата с высокими и узкими оконными проемами закрытыми металлическими решетками, он всякий раз невольно передергивал плечами. Лоренцо Великолепный имел скверную привычку вешать на фасаде здания своих недоброжелателей и различного рода изменников, последним из которых был Георгио Пацци. Причем казненный аристократ настолько близко висел к окнам кабинета герцога, что, распахивая двустворчатое окно, его светлость мог запросто дотянуться до пяток повешенного. А ведь Георгио приходился префекту дальним родственником… Что мешает Лоренцо предположить, что префект знал о намечающемся заговоре и не доложил ему?

Дожидаться приглашения не пришлось. Едва префект разместился в приемной, как секретарь объявил:

– Герцог вас ждет. Прошу вас!

Где-то на уровне нижних ребер неприятно засосало – префекта одолевало нехорошее предчувствие. Стараясь не выдать своего страха, он уверенно прошел в кабинет. Широко улыбнувшись, поприветствовал герцога, сидевшего на высоком резном стуле.

– Ваша светлость, вы сегодня великолепны как никогда!

В действительности дело обстояло с точностью до наоборот. Великолепный Лоренцо испытывал жесточайший приступ подагры – у него немилосердно ломило суставы, и он порой просто кривился от подступающей боли. Даже лицо, в обычные дни светлое и румяное, будто наливное яблоко, в такие минуты покрылось нездоровой желтизной.

– Да будет вам, – устало отмахнулся герцог на откровенную лесть. – У меня к вам, господин префект, такой вопрос: как долго будет продолжаться расследование по делу Леонардо да Винчи?

– Оно рассыпается, ваша светлость. Заявитель, несмотря не все наши усилия, так и не был найден. Свидетелей этого дела мы также не выявили.

– А что же сам пострадавший? – спросил герцог.

Губы префекта застыли в усмешке.

– Самое скверное, что тот не выглядит пострадавшим. Даже более того, он испытывает перед господами художниками чувство вины.

– Дело придется закрыть из-за отсутствия состава преступления, – распорядился герцог. – Но если обвинитель вновь о себе как-то заявит, то нужно будет разобраться с этим делом со всей строгостью.

– Слушаюсь, ваша светлость, – с готовностью произнес префект.

– А теперь ступайте.

Когда за префектом закрылась дверь, герцог поднял со стола письмо, накануне полученное от понтифика, и перечитал его вновь. А потом, позвонив в колокольчик, позвал секретаря.

– Приведите ко мне Леонардо.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Еще через десять минут Леонардо да Винчи доставили в кабинет герцога.

– Надеюсь, вы не очень скучали в темнице.

– О, нет, ваша светлость! Мне было не до того, – ровно отвечал Леонардо, – я был занят делом. Рисовал по вашему приказу обнаженную натуру.

– Позвольте взглянуть.

– Пожалуйста, ваша светлость.

Взяв протянутые рисунки, Лоренцо спросил у художника:

– Здесь все рисунки?

– Да, ваша светлость, – учтиво поклонился художник, – даже немного больше. Их тут сто восемнадцать. И все они Венеры!

– Надеюсь.

Осмотрев каждый из рисунков внимательнейшим образом, герцог сказал:

– Хочу вам сделать комплимент, ваши рисунки куда реалистичнее, чем у ваших коллег. Глядя на эти рисунки, могу сказать, что вы знаете толк в женском теле, и вряд ли такой мужчина способен заниматься содомией.

– Возможно… Но я и сейчас хочу заявить, что мужское тело куда прекраснее женского.

Герцог внимательно посмотрел на художника:

– Весьма спорное суждение.

– Меня больше интересуют женские лица. В них имеется какое-то таинство, когда они улыбаются.

– Не могу с вами не согласиться. Вы свободны, Леонардо, вижу, что казематы вам пошли на пользу, – улыбнулся герцог.

Глава 12. 24 августа 1911 года. Париж. Краденая статуэтка

Все газеты Парижа вышли с сенсационной новостью: из Лувра была похищена картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза»! Одна из главных достопримечательностей Франции, такая же, как собор Парижской Богоматери, Секре-Кер или, собственно, сам Лувр.

Журналистка Жаклин Ле Корбюзье, славившаяся острым словом, не без сарказма писала о том, что еще совсем недавно директор музея Лувра господин Омоль Теофиль уверял всех в том, что кража великой картины столь же нереальна, как кража колокольни собора Парижской Богоматери. И вот немыслимое случилось.

Во Франции никто уже более не сомневался в том, что на посту директора Лувра он не продержится и недели. Газета «Пари-Журналь», где на первой странице была напечатана огромная фотография с места ограбления, предлагала объявить национальный траур. Стена, на которой прежде висела картина великого тосканца, теперь зияла отвратительной черной пустотой, если, конечно же, не считать тех четырех колышков, с которых была снята «Мона Лиза». Весьма унылое зрелище!

Под статьей было помещено обращение к вору, в котором говорилось, что вряд ли тот сумеет продать знаменитое полотно и вряд ли отыщется смельчак, отважившийся его купить. А потому неизвестному похитителю предлагалась сумма в двести тысяч франков (разумеется, с полнейшей гарантией конфиденциальности), если он доставит картину в редакцию журнала.

А ниже более крупным текстом было приписано, что редакция журнала готова выделить в качестве премиальных три тысячи франков тому, кто предоставит о ней хотя бы малейшую информацию, способствующую пролить свет на исчезновение великой картины.

Корреспондент журнала «Матэн», имеющего весьма солидную репутацию, неожиданно обратился за помощью к популярному ясновидящему, чтобы тот призвал высшие силы посодействовать в розыске украденной картины. Во Франции не оставалось газеты и журнала, что не откликнулись бы на новость о пропаже «Моны Лизы». Все это напоминало общенациональную истерию.

Жаклин сидела у распахнутого окна и, посматривая на бульвар Жери Пьер, тонкими изящными пальчиками набирала на клавиатуре печатной машинки продолжение своей статьи, вызвавшей большой общественный резонанс. Неожиданно бесшумно приоткрылась дверь и в проем просунулась взлохмаченная голова главного редактора – Жана Лекавалье.

– Жаклин, что-нибудь конкретное имеется?

– Ничего стоящего, господин Лекавалье. Звонят исключительно одни сумасшедшие. Если их послушать, то «Мона Лиза» появлялась одновременно в полусотне мест Парижа. С вашего разрешения я отправляла по этим адресам корреспондентов, но выяснить так ничего и не удалось.

Жан Лекавалье принадлежал к богатейшей буржуазной фамилии Франции, занимавшейся сталелитейным производством. Два его старших брата, унаследовав несколько заводов, уверенно расширяли семейное производство, нацеленное на бурно развивающуюся немецкую промышленность. А Жан Лекавалье, как это нередко случается в состоятельных домах, к семейному бизнесу поостыл и намеревался продать металлопрокатный завод, оставшийся за ним, воспринимая его как явную обузу. Всю свою неисчерпаемую энергию Жан направил в творческое русло: сочинял стихи, ставил пьесы, а с недавнего времени у него появилось новое увлечение – издание журнала. Надо признать, что на этом поприще он преуспел – его журнал в короткий срок сделался популярным и расходился далеко за пределами Парижа. Так что Жан Лекавалье стремительно увеличивал тираж, рассчитывая стать одним из самых влиятельных людей в газетном бизнесе.

– Мы не должны оставить без внимания ни один звонок, ни одного посетителя! Я найду репортеров столько, сколько нужно. Денег у нас хватит… Пусть идут по следу каждого сообщения. Мы должны отыскать картину раньше, чем это сделает полиция. Вы понимаете, о чем я говорю, Жаклин?

– Конечно, господин Лекавалье.

– Если одному из репортеров удастся напасть на след «Моны Лизы», то он получит от меня вознаграждение в размере пяти тысяч франков, – торжественно объявил главный редактор.

– Вы невероятно щедры, господин Лекавалье, – заметила Жаклин.

– Когда речь идет о чести Франции, то скупиться не приходится. Вы согласны со мной?

– Полностью с вами согласна, господин главный редактор, – охотно ответила журналистка.

Не попрощавшись, Лекавалье вышел. Жаклин почувствовала облегчение и поправила листок на печатной машинке.

Итак, о чем это она… Ага…

«…Прошло уже сорок восемь часов с момента пропажи «Моны Лизы», а полиция так и не вышла на след преступника…» – бодро застучала девушка по клавишам.

Неожиданно в дверь постучали.

– Войдите, – громко произнесла Жаклин.

Порог комнаты перешагнул нескладный долговязый человек с опущенными плечами. На тощую шею с вызывающе торчащим кадыком была нелепо посажена маленькая голова, опасливо озирающаяся по сторонам. Держался он таким образом, будто в каждом углу поджидала неприятность. Заметив сидящую у окна Жаклин, с любопытством посматривающую, его губы разжались, изобразив нечто похожее на улыбку.

– Что вам угодно, месье? – доброжелательно поинтересовалась Жаклин, уже заранее зная цель визита посетителя.

За сегодняшний день он был седьмым визитером. Каждому из них почему-то казалось, что стоит только обронить заветное словосочетание «Мона Лиза», как они выйдут из редакции, облагодетельствованные тремя тысячами франков. Не так все просто, господа! Их нужно заработать! Даже внешне все посетители были похожи – у всех одинаково блуждающие глазки, будто бы высматривающие в комнате сейф, набитый франками.

Первым заявившимся в редакцию был мужчина импозантного вида, в сюртуке с чужого плеча, явно одолженном для того, чтобы произвести на журналистов благоприятное впечатление. Хорошо поставленный голос, уверенная манера держаться выдавали в нем человека значительного, но чье лучшее время осталось в далеком прошлом.

Устроившись на предложенном стуле, он заговорил о том, что мог бы пролить свет на местонахождение «Джоконды», туманно намекнув, что в этом деле не обошлось без международной шайки, промышлявшей кражей музейных полотен. Но для этого ему не помешал бы некоторый аванс.

Крепкое амбре, что тотчас наполнило комнату с его появлением, свидетельствовало о том, что он вполне мог бы довольствоваться и десятью франками. Деньги Жаклин выделила из кассы редакции, надеясь в глубине души, что это последняя их встреча.

Второй посетитель был не менее колоритен. Остроносый, с торчащим вперед подбородком, он без конца шмыгал носом и подслеповато щурился, будто бы крот, выбравшийся на солнечную поляну. А потом заявил, что картину украл знаменитый вор Люпен, после чего потребовал обещанное вознаграждение. Вот только где искать этого самого Люпена и для чего тот украл картину, которую просто невозможно было продать, не обмолвился даже словом. Зато весьма крепко принялся ругаться, называя главного редактора жуликом и шарлатаном, когда ему отказали в деньгах. Так что репортеру из криминальной хроники месье Самсону пришлось применить силу, чтобы выставить наглеца за порог.

Третьим визитером был молодой франт, работавший в министерстве юстиции. Не отрывая хищного взгляда от хорошенького личика Жаклин, он рассказал о том, что, гуляя по набережной Лувра, заметил молодого человека, в руках которого был рулон, обернутый в бумагу. Жаклин насторожилась – это вполне могла быть картина, вот только внешности прохожего он запомнить не сумел. А потом навязчиво, как это делают самоуверенные молодые люди, принялся приглашать Жаклин в ресторан, уверяя, что является ее давним поклонником, убеждал, что не оставляет без внимания ни одной ее статьи и что самую важную часть информацию она услышит, когда разопьет с ним бутылку шампанского «Вдова Клико».

Осторожно подобрав слова для отказа, Жаклин заверила, что у нее уже имеется молодой человек, с которым она может разделить вечернюю трапезу.

Три последующих визита также ничего не дали. Жаклин даже не запомнила посетителей. И вот теперь еще один визит. Седьмой. Возможно, что столь же безысходный.

– Я знаю, у кого может быть картина, – перешел на шепот вошедший.

– Вот как. Любопытно, – ничего не выражающим тоном произнесла Жаклин. Предыдущие визитеры начинали точно таким же таинственным голосом, однако это ни к чему не привело. – И что вы можете нам поведать?

– А это правда? – неожиданно спросил он.

– Что именно? – Жаклин удивленно подняла на вошедшего глаза.

– По поводу вознаграждения.

– Сущая правда.

– А как вы можете доказать?

– Не самый подходящий случай, чтобы целовать крест, но если вы не верите…

– Нет, что вы! – запротестовал вошедший. – Я вам верю.

– Так что вы нам хотите сообщить?

– Я близкий друг писателя Гийома Аполлинера.

Жаклин лишь качнула головой. Весьма нестандартное начало, чтобы пролить свет на исчезновение «Моны Лизы». А может, он просто не в себе? Пристально посмотрев на гостя, она не обнаружила в нем каких бы то не было странностей: твердый взгляд, связная речь. Все как положено. Нужно выслушать до конца, возможно, продолжение будет более интригующим.

– Это весьма интересно, но у нас с вами был разговор о «Моне Лизе».

– Да, конечно, – торопливо согласился посетитель, – я не забыл. Так вот, хочу вам сказать, что этот господин приобрел статуэтки из музея Лувра. Особенно его интересовало древнеегипетское искусство. Вы ведь знаете, что в Лувре оно представлено наиболее полно, чем где-либо.

Жаклин старалась сохранить спокойствие. Невзрачный посетитель, сидевший перед ней на стуле, был человек, которого она ждала последние сутки, осталось только не спугнуть его ни пренебрежительной интонацией, ни резким словом.

– Вы хотите сказать, что статуэтки для своей коллекции поэт Аполлинер получал прямо из Лувра?

– Именно так.

– И кто же ему их поставлял?

– Вы писали о том, что сохраните втайне наш разговор.

– Разумеется. Это журналистская этика, которой мы строго следуем. Можете говорить совершенно безбоязненно. То, что вы здесь произнесете, не уйдет дальше этих стен.

– Вы внушаете доверие, мадемуазель. Человек, который поставлял им статуэтки… перед вами!

Жаклин невольно опешила.

– Вы хотите сказать, что…

– Именно это я и хотел сказать. Я тот самый человек, который пополнял коллекцию известного поэта Аполлинера Гийома. Он приходил в музей, указывал мне на понравившуюся статуэтку и уходил. Я же выбирал момент, когда смотрительницы не будет рядом, быстро брал ее с витрины, прятал под пальто и уносил. У господина Аполлинера просто не хватало для этого духа.

– И вы можете доказать то, что сказали? – глаза Жаклин стали размерами напоминать чайные блюдца.

– Разумеется! Неужели вы думаете, что я мог бы бездоказательно обвинять уважаемых господ? Минуточку, – сунув руку в карман, он извлек из него небольшую египетскую статуэтку и поставил ее на стол.

У Жаклин перехватило дыхание. Сглотнув, она мгновенно узнала статуэтку, на которую всякий раз обращала внимание, когда приходила в Лувр. Эта была миниатюрная статуэтка Сфинкса, вырезанная из ярко-зеленого нефрита. Голову статуэтки покрывала тончайшая пластинка золота. Работа была тонкой и невероятно искусной. Лицо Сфинкса, застывшее в камне, выглядело столь же загадочным, как и лик самой «Джоконды».

– Боже! – не удержавшись, выдохнула Жаклин. Притронувшись кончиками пальцев к гладкой поверхности, она ощутила холод канувшей эпохи. – И вы просто так вынесли эту статуэтку из Лувра, под пальто? – спросила она, не веря в выпавшую удачу.

– Почему же «просто так»? – почти обиделся гость. – Нужно было выбрать момент, когда никто не смотрит. Так вы дадите мне три тысячи франков? – спросил он, вновь спрятав статуэтку в карман.

Вытащив из стола заготовленный конверт с деньгами, Жаклин протянула его посетителю:

– Возьмите. Они ваши.

– Надеюсь, здесь все в точности? – губы визитера скривились в ироничной улыбке.

– Можете пересчитать… Но давайте вернемся к разговору о «Моне Лизе», не хотите ли вы сказать, что поэт Гийом Аполлинер причастен к ее краже? – произнесла Жаклин, лихорадочно соображая, под каким заголовком следует опубликовать сенсационную новость.

– Именно это я и хочу сказать.

– Но вряд ли он сам крал картину из музея.

– Вы невероятно прозорливы.

– И кто же это сделал?

– Я могу вам это сказать, но сумма в этом случае должна быть увеличена втрое.

– Мне нужно посоветоваться с главным редактором. А вы можете сказать, где сейчас находится «Мона Лиза»?

Улыбнувшись, посетитель произнес:

– Могу. Но опять все зависит от размеров вознаграждения. А теперь извините, мне нужно идти. Дела! – он спрятал конверт во внутренний карман сюртука.

– Надеюсь, что когда мы с вами увидимся в следующий раз, вы мне все расскажете.

– Не сомневайтесь! – проговорил посетитель и хлопнул дверью.

Глава 13. Кто вы, комиссар Лепен?

Вчитываясь в броские названия статей, вышедших за последнее время, комиссар вдруг осознал, что против него ополчился весь свет. Каких-то несколько дней назад едва ли не каждая газета пела ему дифирамбы: называла его лучшим сыщиком Франции, а полицию, что он возглавляет долгие годы, лучшей в мире. И вот теперь прежние заслуги были забыты, он превратился в отрицательного персонажа, сделался мишенью для многочисленных насмешек.

– Проклятье! – отшвырнул Марк Лепен в сторону газету.

А ведь не кто иной, как он, сумел отыскать парижского душителя, на счету которого было шесть загубленных проституток. Представляясь клиентом, маньяк уединялся с женщиной в комнате, после чего затягивал на ее шее черный шелковый шнур, а затем спокойно удалялся через запасной выход.

Ведь именно он два года назад руководил операцией по устранению банды грабителей в предместьях Марселя, на счету которой было десятки ограблений и восемь убийств. А полгода назад комиссару удалось изобличить крупную шайку карманников, укравших у господина премьер-министра золотой портсигар (о том памятном случае писали едва ли не столько же, сколько о краже картины Леонардо да Винчи).

Почему сейчас не вспоминают о том, что именно ему удалось отловить шайку международных марвихеров. Шайка действовала весьма изобретательно, представляясь влиятельными и состоятельными вельможами, они «работали» исключительно в тех местах, где любит собираться состоятельная публика: в театрах, на балах, в великосветских салонах. Их дерзость дошла до того, что они стали красть из театральных гримерных дамские сумочки, в которых состоятельные актрисы хранили драгоценности. Один из марвихеров, прослыв знатным соблазнителем, порой умудрялся снимать бриллиантовое колье прямо с прелестной шейки предмета своего обожания. Шайку удалось обезвредить – каждый из участников понес заслуженное наказание. А некоторые наиболее активные члены преступного сообщества теперь работали на каменоломнях в Марокко, укрепляя мощь Франции.

Как быстро меняется благосклонность публики!

Ни о каком отдыхе, какой он обычно себе позволял в начале рабочего дня: чашка кофе – в правой руке, газета – в левой, не могло быть и речи. Его глаза так или иначе упирались в заголовки газет, буквально кричащие:

«Кто он, комиссар Лепен»? «Комиссар полиции вновь в центре скандала», «Господин Лепен, вы не правы!»

– Франсуа, вы читали сегодняшние газеты? – обратился комиссар к своему помощнику – инспектору Франсуа Дриу, сидевшему на соседнем стуле и также просматривавшему журнальные публикации.

Инспектор Дриу выглядел непроницаемым.

– Да, господин комиссар. Мне приходится это делать, все-таки это неотъемлемая часть сыскной работы.

Тряхнув газетой, комиссар продолжал:

– Вы только послушайте заголовки: «Фиаско комиссара полиции», «Кто вы, господин комиссар?», «Будет ли отставка господина комиссара?». Что вы на это ответите, разлюбезнейший инспектор Дриу?

Инспектор Франсуа Дриу, срочно вызванный комиссаром на совещание, вместо предполагаемого обстоятельного разговора был вынужден выслушивать жалобы на журналистов. В какой-то момент Дриу показалось, что сетования могли перерасти в откровенные стенания, однако худшего не произошло, – комиссар Лепен оказался на высоте.

Для инспектора было неожиданно, что Марк Лепен, не однажды встречавшийся лицом к лицу со смертельной опасностью, человек, раскрывший полторы сотни убийств, обладает столь тонкой душевной организацией.

– Это безобразие, господин комиссар! – отозвался Лепен. – Я всецело разделяю ваше возмущение.

– А вы читали последний номер «Энтрансижан»?

– Пока еще не успел, господин комиссар.

Марк Лепен взял со стола очередную газету. Похоже, что он скупал всю периодику и развлекал себя тем, что читал пасквили в собственный адрес.

– В сегодняшнем номере поэт Гийом Аполлинер разродился огромной статьей с критикой в адрес правительства и вашего покорного слуги… Хотите послушать, что он там пишет?

Инспектор лишь пожал плечами, выражая смущенное согласие. Не тот случай, чтобы отказываться от выразительного чтения начальника.

– Не знаю, насколько это уместно с моей стороны, господин комиссар.

Инспектор украдкой посмотрел на часы: большая стрелка, дернувшись, с металлическим звоном остановилась на цифре «девять», меньшая как будто бы продолжала стоять на месте. В коридоре его ожидала толпа из вахтеров и сторожей, дежуривших в день преступления в Лувре, которых следовало допросить самым тщательнейшим образом. Однако комиссар не думал прекращать разговор, продолжая изливать поднакопившуюся горечь:

– Я ценю ваш такт, Франсуа. Вот послушайте… «Вы удивлены, что в Лувре украли картину? А что же вы хотите, господа? В галереях не встретишь ни одного охранника. Национальное достояние Франции стерегут значительно хуже, чем какой-нибудь заштатный музей в Испании. Руководство Лувра откровенно потворствует грабителям и ворам разных мастей. Остается лишь удивляться парижской полиции, возглавляемой комиссаром Марком Лепеном, который совершенно ничего не делает для того, чтобы отыскать украденную «Мону Лизу» и засадить за решетку злоумышленников. Если он и дальше будет потакать грабителям, то мы останемся без национальных сокровищ. Может, пришло время поменять его на более расторопного?» – Сложив газету, комиссар в раздражении бросил ее на стол. – Что вы на это скажете, инспектор?

– Это просто отвратительно! Я не нахожу слов! Они даже просто не знают, о чем пишут, – посочувствовал Дриу.

– Кстати, здесь написано и о вас, – поднял он очередную газету.

– Что же именно? – насторожился инспектор.

– «К поимке похитителя префект полиции привлекает инспектора Франсуа Дриу, который мало чем отличается по расторопности от своего патрона, а не пора ли, господа, отправить их обоих на свалку и поручить дело тем людям, кто действительно способен отыскать «Мону Лизу»?»

– Хм, этот журналист весьма прямолинеен.

– Я тоже это заметил, – буркнул префект. – Есть ли какие-нибудь продвижения в этом деле?

– Кое-что имеется. Картина ограбления примерно такова. «Мона Лиза» исчезла где-то до восьми тридцати утра. Именно в это время ее не было на ее месте. Служащие музея обратили внимание на пустое место, но никто не подумал, что произошло ограбление. В этот день Лувр был закрыт на санитарный день. И ее пропажу констатировали только в девять часов утра в среду. О ее исчезновении главному хранителю было доложено около двенадцати часов. Таким образом, расследование началось только через двое суток после кражи. Более того, за неделю до ограбления в музее было собрание, на котором главный хранитель выступал с кратким докладом о том, что в его ведомстве полнейший порядок.

– Преступная халатность! – крякнул комиссар. – Продолжайте дальше.

– По ходу расследования выяснилось, что в книгу регистрации не были записаны имена и адреса художников, которым разрешалось делать копии с картин. Поэтому кто был допущен в салон в понедельник, установить практически не представляется возможным. Мы, со своей стороны, пробуем выявить всех копиистов, но это чрезвычайно трудная задача.

– Продолжайте работать в этом же направлении. Но я хочу обратить ваше внимание еще на одну статью, – со значением произнес комиссар Лепен.

Инспектор кисловато улыбнулся. Все эти пасквили, видно, очень здорово вывели из душевного равновесия старину Лепена. Придется слепить сочувственное лицо и, набравшись терпения, выслушивать очередной пасквиль. Столь душевное и выразительное чтение ему довелось слушать разве что в далеком детстве, когда матушка читала ему сказки братьев Гримм.

Взяв «Пари-Журналь», комиссар спросил:

– Вам знаком журналист под псевдонимом «Острое перо»?

– Не имел чести быть представленным. Хотя статьи порой пишет любопытные.

– Вот и я о том же, – пробурчал комиссар. – Вы знаете о том, что журнал предложил крупную сумму за любую информацию о пропаже «Моны Лизы»?

– Да, – охотно согласился инспектор. – Я прочитал это сообщение.

– А сегодняшний номер прочли? – пытливо посмотрел комиссар на инспектора.

– Еще не успел, – Франсуа Дриу почувствовал себя почти виноватым. – Опрашивал свидетелей. Их довольно много.

– Так вот, извольте. – Переломив газетный лист пополам, комиссар принялся читать: – «Вчера вечером в редакцию нашего журнала пришел некий господин, который продемонстрировал нам несколько египетских статуэток, похищенных из Лувра. Это лишнее доказательство того, что наш национальный музей не охраняется должным образом. Из рассказа этого господина следует, что фигурки – не единственное его приобретение. В национальном музее налажен весьма прибыльный бизнес, где распределены роли каждого участника: одни присматривают изделия, другие осуществляют кражи шедевров, третьи участники этого преступного замысла – заказчики, для которых, собственно, и существует эта преступная цепочка. В результате нашего журналистского расследования стало известно, что подобным образом пропала картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». И человек, пришедший к нам в редакцию, имеет самое непосредственное отношение к пропаже шедевра. Мы смеем предположить, что заказчик «Джоконды» – весьма влиятельный человек и очень богатый. Так что если картина попала в его коллекцию, то вряд ли когда-нибудь французы сумеют увидеть ее вновь».

Комиссар аккуратно сложил газету и положил ее перед собой.

– Очень откровенно, не правда ли? – хмыкнул он.

– Я бы даже сказал, что более чем, – ответил потрясенный инспектор. – Интересно, как на это отреагирует Лувр?

– Не знаю… Какие-то меры в музее должны принять. Со своей стороны мы не имеем права оставлять без внимания подобную статью.

– Всецело с вами согласен, господин комиссар, – с готовностью отозвался инспектор.

– Я поручаю вам лично заняться этим делом и держать меня в курсе вашего расследования. У вас имеются какие-то соображения?

– Для начала я выпотрошу из этого «Острого пера» все, что он знает, – заверил инспектор.

– Что ж, приступайте, – кивнул комиссар. – Не сомневаюсь, что у вас получится.

Едва за инспектором закрылась дверь, Марк Лепен поднял трубку и набрал номер начальника таможенной службы.

– Господин Легро?

– Он самый. С кем имею честь вести беседу? – прозвучал настороженный голос.

– Вас беспокоит комиссар Марк Лепен.

– А-а, очень рад вас слышать, господин префект. Чем могу быть полезен?

– Сейчас мы расследуем дело о краже «Моны Лизы» из Лувра…

– Да, я в курсе, господин префект.

– Мы очень опасаемся, что картина может покинуть Францию, например, уплыть через Атлантический океан и осесть в какой-нибудь частной коллекции.

– Всецело разделяю ваши опасения, господин префект.

– Не могли бы ваши сотрудники предоставить нам полную информацию обо всех подозрительных личностях, отбывающих в Америку с картинами в руках или с грузом, напоминающим картины?

– Сделаю все возможное. В ближайшее время я вам перезвоню.

– Буду вам весьма благодарен.

Испытав чувство облегчения, комиссар положил трубку.

* * *

Редакция «Пари-Журналь» располагалась на одной из самых длинных улиц Парижа – Риволи, в глубине старинного квартала Маре, занимая на правом берегу Сены небольшой особняк. Довольно милое местечко, где старинные богатые здания стоят рядом с многоквартирными домами ремесленников и рабочих. Этот район несколько столетий назад начали осваивать еще тамплиеры, и вот теперь, по прошествии почти тысячи лет, можно было утверждать, что они не ошиблись в своем выборе: отсюда было недалеко до центра, весьма спокойно – можно было не только черпать вдохновение для статей, но и вкусно отобедать в одном из многочисленных ресторанов, рассеянных в округе.

– Вы не подскажете, где здесь кабинет журналиста «Острое перо»? – спросил инспектор у миловидной девушки с длинными русыми волосами, стоящей у окна и покуривающей длинную тонкую сигарету.

Удивляться не стоило, теперь таких женщин в Париже становилось все больше. «Эмансипация стремительно наступает, если так будет продолжаться дальше, то скоро они начнут носить брюки», – подумал инспектор, задержав взгляд на стройной фигуре в темно-синем приталенном платье.

– Поднимитесь на второй этаж, третья дверь с правой стороны, – последовал быстрый ответ.

– Благодарю вас, мадемуазель, – с чувством проговорил инспектор.

– Мне это ничего не стоило.

Толстые стены особняка спасали от изнуряющей духоты. Внутри здания было невероятно прохладно. Наверняка мраморным статуям, стоявшим на лестнице, лишенным всякой одежды, было до чрезвычайности зябко. Негромко постучавшись, инспектор вошел. Его встретила кабинетная тишина. В небольшой комнате стоял письменный стол, заваленный газетами и листками исписанной бумаги; в высоком стакане – перьевые ручки, испачканные черными чернилами. Вдоль стен громоздкие шкафы (не иначе как времен Генриха IV), а у окна модный секретер, выполненный из красного дерева. Видно, таким и должен быть кабинет журналиста.

Дверь широко распахнулась, и в комнату вошла та самая девушка, которую он повстречал у входа.

– Вы сказали, что здесь сидит «Острое перо», – скрывая неудовольствие, произнес Франсуа Дриу. – Однако я здесь никого не вижу.

– Я и есть журналист «Острое перо». Это мой творческий псевдоним. Так что вы хотели?

– Хм, вот как, – в недоумении протянул инспектор, досадуя на себя за то, что предстоит разбираться с этой худосочной малышкой. – Довольно неожиданно. Мы с вами встречались в Лувре, вы тогда задавали вопросы господину комиссару, но сейчас вы выглядите как-то иначе.

– Все верно, – девушка стянула с головы парик, показав каштановые волосы. – Вся эта маскировка мне порой нужна для работы. Женщина должна перевоплощаться. А что вас, собственно, смущает? – зябко передернула плечами девушка.

– Как вам сказать… Дело в том, что я ожидал увидеть совершенно другого человека.

– Вот как! И кого же?

Инспектор лихорадочно соображал, как следует построить дальнейший разговор: мужчину можно припугнуть кутузкой, взгреть наконец, но как быть с женщиной…

– Я думал, что это будет какой-то восьмипудовый бородач, с кулаками величиной с ведро, а тут… женщина.

– Давайте оставим все эти милые условности. Что вас конкретно интересует?

– Я инспектор Дриу.

Жаклин кивнула:

– Нечто подобное я и предполагала. Так что хочет полиция?

– Дело в том, уважаемая Жаклин, что в сегодняшнем номере вашего журнала был помещен материал, в котором вы написали о том, что в Лувре периодически совершаются кражи. При этом вы ссылались на источник, который якобы продемонстрировал вам статуэтки из Лувра. Я правильно вас понимаю?

Жаклин была довольно высокого роста, и инспектор, не обладая должной статью, чувствовал себя рядом с ней неловко. Ему так и хотелось встать на цыпочки, чтобы выглядеть хотя бы на пару сантиметров выше.

Скрестив руки на груди, журналистка как бы отгораживалась от собеседника, что слегка раздражало инспектора. Хорошенькая головка приподнята, и у него невольно возникло ощущение, что она посматривает на него сверху вниз. Именно такие женщины – независимые, цельные – всегда его манили. Вот только одна беда – у него с ними ничего не получалось.

– Именно так, а что вас беспокоит?

Возрастающее преимущество женщины пугало. Следовало предпринять нечто кардинальное.

– Вы должны рассказать нам о своих источниках, – сухо произнес инспектор Дриу.

– Господин инспектор, а вы знаете, что такое журналистская этика?

– И что же это такое, позвольте полюбопытствовать?

– Мы ни в коем случае не можем раскрывать свои источники. Мы вправе проводить собственное расследование.

– Я совершенно не возражаю против вашего журналистского расследования, Жаклин, но до тех самых пор, пока это не идет вразрез с интересами полиции. А когда здесь затронуты интересы Франции, то спрос с вас особый! Я настаиваю на том, чтобы вы мне рассказали о человеке, пришедшем в редакцию.

– А если я откажусь это сделать?

– В таком случае я буду вынужден применить к вам свои служебные полномочия.

– Что вы имеете в виду?

– Вынужден буду предъявить вам обвинение в соучастии в преступлении. А именно кражи предметов искусства из национального музея. В том числе картины «Мона Лиза».

– Вы же знаете, что ваши обвинения бездоказательны. Мне достаточно нанять хорошего адвоката, чтобы он отмел все ваши нападки.

– Позвольте с вами не согласиться, вы осведомлены о таких деталях, которые могут быть известны только преступнику. И уверяю вас, вашему адвокату будет чрезвычайно сложно. А потом не забывайте такую вещь, как подорванная репутация газеты да и ваша собственная. Полиция умеет доставлять неприятности, когда ей наступают на мозоль, – мило улыбнулся инспектор. – Итак, я вас слушаю.

– Я не знаю, кто этот человек. Он не показывал мне своего паспорта, а спрашивать, где он проживает, не в наших правилах.

– Наверняка он вам говорил нечто такое, что не вошло в материал. Он сказал вам, кому продал статуэтки? – голос инспектора посуровел. Лицо девушки выражало сомнение, осталось лишь слегка надавить. – Итак, я жду!

– Да, он сказал, что продавал их писателю Аполлинеру.

– Поэту Гийому Аполлинеру? – невольно вытаращил глаза инспектор Дриу.

Вот оно как может повернуться. Еще утром тот обвинял в бездействии работников музея, упрекал полицию в некомпетентности, а оказывается, он один из тех, кто активно скупает ворованные предметы искусства.

Инспектор Дриу плотоядно усмехнулся, подумав о том, что вырисовывается главный фигурант.

– Именно так.

Широко улыбнувшись, инспектор Дриу произнес:

– У вас очень красивые глаза, Жаклин. Надеюсь, что мы с вами еще встретимся.

Глава 14. 1474 год. Флоренция. Советую крепко подумать

Полгода назад маэстро Андреа дель Верроккьо получил от бургомистра Венеции заказ на изготовление бронзовой статуи кондотьера Бартоломео Коллеони. Поначалу скульптор хотел изобразить военачальника в полный рост стоящим на пьедестале. Но, поразмыслив, решил, что будет лучше, если полководец будет восседать на лошади в боевом вооружении. Оставалось только продумать позу, в которой тот предстанет на городской площади, и придумать, с каким выражением лица кондотьер будет взирать на многочисленных почитателей.

Художник нарисовал несколько десятков эскизов, однако к осуществлению замысла не продвинулся даже на шаг – задуманный образ ускользал. Андреа дель Верроккьо сделал несколько пробных макетов, но получившаяся фигура была далека от задуманного. После некоторого сомнения он решил отлить уменьшенную копию в бронзе.

Свою задачу Верроккьо видел в том, чтобы вдохнуть в металл жизнь, наделив его чертами выдающегося полководца. Поначалу, глядя на остывающую бронзу, ему вдруг показалось, что удалось передать верное выражение лица командующего, ухватить его твердый взгляд, но стоило только металлу остыть, как Верроккьо тотчас осознавал, что вылитая фигура – всего-то кусок бездушного материала.

В досаде он разорвал начерченные эскизы и вновь, уже в который раз, принялся за работу.

Дверь неожиданно отворилась и в мастерскую вошел посыльный в богатой придворной одежде.

– Господин Верроккьо? – спросил он, надменно посмотрев на мастера.

Маэстро Андреа дель Верроккьо невольно поморщился, остается только удивляться, почему у челяди значительных господ всегда столь высокомерные физиономии. И это при том, что их хозяева – зачастую милейшие люди и весьма простые в общении.

– Что вам угодно? – сухо поинтересовался скульптор.

– Вас требует к себе герцог Лоренцо.

Ну, да, конечно же! Как же может быть иначе? Не просит прийти, не справляется – найдется ли время для визита во дворец, а именно требует! Как это похоже на людей, родившихся во власти и роскоши. Бедняги, они всерьез полагают, что весь мир вращается вокруг них!

На какой-то момент мастера парализовал страх. А что если за обычным требованием явиться во дворец скрывается нечто большее? Некоторые вельможи, причастные к заговору против герцога, были приглашены во дворец именно таким же заносчивым гонцом. Многие из визитеров герцога впоследствии были обесчещены казнью через повешение, и их дырявые чулки мог лицезреть весь город. Спина Верроккьо похолодела: «Неужели Великолепный Лоренцо подозревает его в том, что он сочувствует заговорщикам семейства Пацци?»

– Вы не могли бы мне сказать, по какому вопросу его светлость вызывает меня во дворец? – скрывая страх за учтивой улыбкой, холодно поинтересовался художник.

– Это вам скажет сам герцог. Прошу вас собираться, карета стоит у входа!

Не исключено, что его просто могли оговорить завистники, которых у всякого настоящего таланта бывает множество. Возможно, что он просто кому-то наступил на ногу, и недоброжелатель, затаив обиду, решил поквитаться с ним руками его светлости.

И тут Андреа Верроккьо осенило. Ну, конечно же, как он не догадался сразу! Все дело в последнем заказе. Ведь кондотьер Бартоломео Коллеони, будучи человеком военным, наемником, не лишенным честолюбия и жажды денег, воевал то на стороне Милана, то на стороне Венеции, без конца враждующих между собой. Свои последние дни кондотьер доживал в роскошном замке Мальпала и, видно, помня о тех разрушениях, что приносил великим городам, усиленно меценатствовал и отстраивал на свои деньги соборы, а Венеции и вовсе оставил часть своего состояния – пятьдесят тысяч дукатов золотом!

А что если Великолепный Лоренцо, прослышав о богатом заказе, сделанном ему властями Венеции, будет настаивать на том, чтобы отказаться от него. Ведь всем известно, что Лоренцо приятельствует с миланским герцогом Лодовико Сфорца: вместе они участвуют в рыцарских турнирах, а в предместьях Флоренции охотятся на оленей.

– Хорошо, я сейчас переоденусь, – уныло ответил Андреа, вытирая руки о тряпку. – Подождите меня в карете.

Дождавшись, когда за гонцом закроется дверь, Верроккьо подобрал для визита один из лучших своих камзолов – темно-зеленого цвета с небольшим вязаным воротником. Нахлобучил такого же цвета шапку с загнутыми полями и, посмотревшись в зеркало, с досадой отметил, что бессонница последних дней весьма скверно сказалась на его внешности: под глазами собрались темные мешки, а морщины под подбородком значительно углубились.

Накинув плащ, он вышел на улицу, где его уже поджидала карета с герцогским гербом на дверях. Расторопные слуги распахнули перед ним дверь, как если бы он принадлежал семейству Медичи, и Андреа Верроккьо воспрянул духом: возможно, что все не так уж и скверно, как ему представлялось поначалу.

* * *

Герцог принял известного мастера в своем кабинете, что указывало на высшую степень расположения, и, хитро поглядывая на Верроккьо, обратился к нему на латыни:

– Как поживаете, уважаемый Андреа?

Художник, неплохо знавший латынь, ответил:

– Прекрасно, ваша светлость, – и едва улыбнулся, подумав о том, что из уст герцога латынь звучит невероятно смешно.

– Мне доложили о том, что вы собираетесь выливать статую кондотьеру Бартоломео Коллеони? – улыбка герцога, застыв, сделалась холодной.

Уверенно выдержав взгляд Великолепного Лоренцо, мастер уверенно ответил:

– Да. Мне предложили такой заказ. Я посчитал, что отказываться от такого предложения будет бестактно. Тем более что Коллеони – действительно достойнейший гражданин Венеции, и я уже приступил к осуществлению проекта.

– Вне всякого сомнения, достойный, – учтиво согласился герцог Лоренцо. – Заказ, видно, стоит весьма недешево и способен обеспечить безбедную жизнь не только вашей семье, но и позволить содержать два больших особняка в центре города.

Мастер едва заметно нахмурился, Лоренцо внимательно следил за всеми его финансовыми вложениями.

На правой щеке Великолепного Лоренцо багровой линией пролег глубокий шрам, полученный им в соборе несколько месяцев назад во время заговора семейства Пацци. Сигналом убийцам для нападения на герцога послужило поднятие причастной чаши. Его младший брат Джулиано, стоявший подле него, был заколот кинжалом мгновенно, предупредив невольным вскриком главную цель заговора – Великолепного Лоренцо. Тотчас обнажив шпагу, герцог сумел отбить несколько направленных на него ударов, но кинжал, брошенный ему в лицо, лишь по чистой случайности его не поразивший, рассек щеку.

Великолепный Лоренцо очень сильно горевал по любимому брату, поклявшись над его телом расправиться с убийцами и заговорщиками. Не прошло и трех дней, как большая часть изменников была развешана на всех углах главных присутственных зданий.

В городе поговаривали, что после заговора у Лоренцо очень серьезно испортился характер. Во многом его поведение становилось непредсказуемым. Андреа Верроккьо невольно подавил спазм, вспомнив о повешенных аристократах на здании магистрата.

– Так оно и есть, ваша светлость, – проговорил художник, поддавшись голосу благоразумия. – Этот заказ принесет мне пять тысяч дукатов золотом.

– Неплохая сумма, – понимающе покачал головой герцог. – Она позволит сделаться вам состоятельным человеком.

– Именно так, ваша светлость, – сдержанно согласился Верроккьо.

Великолепный Лоренцо прекрасно разбирался в искусстве и поэзии, но он контролировал еще и флорентийский банк, без которого не обходилось ни строительство собора, ни меценатство; именно с его ведома часть денег направлялась в помощь талантливым художникам (Верроккьо неизменно входил в их число). В тонких, разбитых подагрой руках находился мощнейший рычаг воздействия на предпринимателей – достаточно было всего лишь одного слова всесильного герцога, чтобы выставить за ворота города неугодного предпринимателя. Однако с художниками герцог оставался добр по-отечески.

– Но я пригласил вас совершенно для другого разговора. Кажется, Леонардо да Винчи был вашим учеником?

Весьма неожиданное продолжение разговора. Теперь верилось, что в характере Великолепного Лоренцо произошли существенные перемены.

– Да, он был моим учеником, – удивленно ответил мастер, никак не ожидавший подобного вопроса. – Он даже некоторое время жил в моем доме.

– Что вы можете сказать о нем? – голос герцога погрубел.

«А что если герцог подозревает Леонардо в причастности к заговору?» – от возникшего предположения по спине Верроккьо пробежали мурашки.

Спрятав за улыбкой накативший страх, Верроккьо ответил как можно ровнее:

– Леонардо весьма обстоятельный и способный юноша. Интересуется науками, прекрасный собеседник, хорошо играет на лютне и поет.

Герцог удовлетворенно кивнул:

– Весьма похвально. Вижу, что вы неравнодушны к своему ученику.

– Как и ко всякому своему воспитаннику. Бог наградил Леонардо многими добродетелями и талантами, и очень жаль, что он не использует их со всей мощью своего дарования.

Взяв со стола конверт, герцог протянул его мастеру.

– Возьмите это письмо и прочитайте! – неожиданно потребовал Лоренцо.

Заметив на конверте печать Ватикана, мастер невольно отдернул ладонь, как если бы опасался нечестивым прикосновением испачкать его святость.

– Что в нем?

– Не пугайтесь, это всего лишь письмо… от Папы Сикста Шестого.

Взяв конверт, Верроккьо вытащил из него письмо, сложенное вдвое, написанное аккуратным ровным почерком, и принялся читать. Чем далее он углублялся в написанное, тем суровее становилось его лицо. Папа римский намеревался пригласить для работы в Ватикане лучших тосканских художников, чья слава уже давно гремела по всей Италии, и справлялся у герцога, кого именно тот мог бы порекомендовать.

Отдельным абзацем было написано: «Мне много лестного приходилось слышать о художнике Леонардо да Винчи. Говорят, что у него невероятный талант, какого не наблюдалось ни у кого прежде. Меня уверяли, что будто бы его способности столь невероятны, что легко преодолевают любые преграды. Действительно ли он так хорош, как о нем рассказывают?»

Аккуратно уложив письмо в конверт, Андреа дель Верроккьо вернул его герцогу.

– Так что вы скажете по поводу своего ученика?

Между бровей мастера углубилась морщина. Теперь Леонардо признавала и церковь. Проработав десятки лет, написав сотни картин и создав десятки статуй, он так и не удосужился подобной чести, а Леонардо, едва вступив в гильдию Святого Луки, тотчас был замечен святейшим папой.

– Думаю, что Сикст Шестой заблуждается в отношении Леонардо, – услышал мастер собственный голос.

– Вот как? – невольно удивился герцог. – Можете объяснить почему?

– Леонардо редко дописывает до конца свои картины, он ленив, мало работает, невероятно медлителен. Делу он очень часто предпочитает всевозможные развлечения. Серьезных заказов он не получает, потому что все заказчики разочарованы его неторопливостью. Честно говоря, я очень удивлен, на какие деньги он существует и содержит экипаж и целую толпу слуг. А кроме того, он невероятный баловник, за что нередко получал от меня нагоняй, когда жил в моем доме. А своими несусветными забавами способен не только ввести в смущение римского папу, но даже заставить краснеть сельского священника.

– Неужели? – удивился Великолепный Лоренцо. – Очень любопытно, вы не могли бы мне рассказать о его проказах? Должен же я знать о художниках, которым покровительствую.

– Пожалуйста, ваша светлость… Например, у него есть такая забава. Леонардо высушивает бычьи кишки, и они делаются настолько крохотными, что легко умещаются на ладони. К бычьим кишкам он закрепляет кузнечные меха, которые держит в соседней комнате. И когда приходят гости, он начитает их надувать. Бычьи кишки раздуваются от воздуха, заполняют собой всю комнату и заставляют гостей в страхе разбегаться по углам.

Герцог Лоренцо весело рассмеялся.

– Оказывается, Леонардо весьма забавен, а я даже не подозревал в нем таких способностей. У меня при дворе имеется вакансия шута, как вы думаете, он не подойдет для этой роли?

Едкий вопрос герцога Верроккьо воспринял серьезно.

– Разумеется, Леонардо любит шутки и разного рода розыгрыши, но не думаю, что ему понравится атмосфера дворца. Он человек несколько иного склада. Да и шутом он вряд ли захочет стать.

– О, да! Я надеюсь, – согласился герцог. – Что вы намерены делать в ближайшее время?

– Думаю, нарисовать эскиз к памятнику великого кондотьера Бартоломео Коллеони.

– Да-да, конечно, – несколько рассеянно протянул герцог. – Только я вот у вас хотел спросить, разве может называться великим человеком тот, кто ради денег бросает своих благодетелей, а порой и вверенных ему солдат и переходит на вражью сторону? – взгляд Великолепного Лоренцо вдруг сделался жестким.

– Как-то я не задумывался над этим, – смущенно протянул Верроккьо, – ведь я же всего лишь художник, а не политик.

– Я бы вам посоветовал крепко подумать над этим вопросом, а еще лучше, если бы вы передали полученный заказ одному из своих учеников. Таким образом вы спасете свое доброе имя, маэстро.

– Я подумаю над вашим предложением, – понурым голосом пообещал художник.

На губах герцога возникла усмешка холодного превосходства.

– Разумеется, подумаете, – произнес он, как бы подводя черту под состоявшимся разговором и одновременно подчеркивая разницу между собой и художником.

Андреа Верроккьо неожиданно осенило. Теперь он понимал, какой должна быть скульптура. Кондотьер непременно должен стоять в стременах на коне. А на его худом и хищном лице должна блуждать усмешка, какой герцог наградил его, выпроваживая из кабинета.

* * *

Когда за Андреа Верроккьо закрылась дверь, герцог взял со стола предварительный список художников, рекомендованных для работы в Ватикане. Леонардо да Винчи следовал вторым, сразу после великого Боттичелли. Подумав, он макнул перо в чернильницу и вычеркнул Леонардо жирной чертой.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел секретарь.

– Ваша светлость, пришел господин Винченцио.

– Пусть заходит.

– Ваша светлость, я пришел по делу Леонардо да Винчи, – произнес префект после приветствия.

– Что-то в последнее время мне приходится слишком часто слышать это имя, – хмыкнув, отозвался герцог. – Что там произошло?

– В «барабан» брошено еще одно письмо. В нем конкретно обвиняют Леонардо да Винчи в насилии над юношей. В письме ссылаются на некоего художника Мальтео из мастерской Помайоло, который наблюдал за оргией.

Губы герцога сжались, образовав упрямую линию. Этот Леонардо да Винчи, видно, действительно невероятно талантлив, если приобрел в незрелом возрасте столь могущественных недоброжелателей. А что если этим анонимом будет сам Андреа Верроккьо? Леонардо уже давно перерос своего учителя, а в картине «Крещение Христа» он доверил дорисовать ему ангела. Так этот ангел, нарисованный в синем одеянии, исполнен настолько искусно, что затмил образ самого Спасителя. Поговаривают, что после этого случая Верроккьо вообще забросил рисовать картины и всецело ушел в изготовление скульптур, что у него получается более всего.

Знаменитым мастером могла двигать зависть к таланту своего неординарного ученика. Подобное чувство – не редкость среди художников.

– Вы уверены, что он даст показания против Леонардо?

– В письме такие подробности, что знать о них может только человек, который наблюдал за отвратительной сценой. Так что вы скажете, ваша светлость?

Лоб Великолепного Лоренцо сложился в морщины, – решение принималось трудно. Герцог вспомнил свою последнюю встречу с Леонардо да Винчи, когда выпускал его из каземата….

…Префект терпеливо ожидал решения герцога.

– Сделайте вот что, – наконец разлепил уста Великолепный Лоренцо. – Вы должны как следует допросить этого Мальтео. Если он действительно подтвердит виновность Леонардо, то его следует предать суду безо всякого снисхождения. Сколько времени вам потребуется, чтобы все выяснить?

– Полагаю, что трех дней будет вполне достаточно, – ответил префект Винченцио.

– Хм… Если так, то на четвертый день Леонардо да Винчи должен быть заключен в крепости… И еще, сделай все возможное, чтобы восторжествовало правосудие, – понизив голос, проговорил Лоренцо. – В последнее время мне приходится карать слишком многих. Флорентинцы этого могут не понять. Не хватало нам еще бунта!

Глава 15. Вы большой шутник, господин Леонардо

Леонардо поднес канделябры с тремя зажженными свечами к картине, осветив нанесенные мазки. Пошел уже шестой месяц, как он начал рисовать «Святого Иеронима». Однако картина по-прежнему оставалась незавершенной. Следовало тщательнее прописать детали, расположенные на заднем плане; трещину в скале, через которую просматривался бренный мир, отвергнутый старцем. А в уродливое, истощенное многими воздержаниями лицо вдохнуть подобающую духовность. Однако получалось совершенно не то, что он задумывал вначале, и изнуренное лицо старца передавало его личное восприятие мира, выглядевшее во многом жестоким.

В руках у старца был камень, которым в минуты отчаяния он бил себя в грудь. Лысый, безобразный, беспомощный старец, вызывавший у всякого, кто его видел, чувство сострадания. Более безобразную голову трудно было представить, но вместе с тем старец был невероятно прекрасен в своем эмоциональном порыве.

Лев, лежавший у ног Святого Иеронима, по первоначальному замыслу обязанный взирать на старца с покорностью, подвывая в такт его душевным мукам, ощерился зубастой пастью и, кажется, выгадывал момент, чтобы вцепиться Иерониму в горло.

Все не так! Все ошибочно! Именно этот лев был воплощением всех бед, обрушившихся на Леонардо в последнее время. В какой-то момент, понимая, что картина никогда не будет завершена, Леонардо да Винчи хотел замазать ее краской, но потом передумал. Что ему удалось, так это ладони и мышечная скульптура святого Иеронима, – время, проведенное в анатомических театрах, не прошло бесследно.

Среди художников давно ходил разговор о том, что Папа Сикст Четвертый отбирает художников для работы в Ватикане. Предстояло разрисовывать купола и внутренние стены соборов. Председатель гильдии художников Святого Луки передал в Ватикан список наиболее вероятных кандидатов для участия, куда входил и Леонардо. Вскоре выяснилось, что герцог Лоренцо вычеркнул его в самую последнюю минуту без объяснения причин. Леонардо даже подумывал о том, чтобы напроситься на аудиенцию к Великолепному Лоренцо, но вскоре осознал, что подвергнется еще большему унижению. Пусть все останется как есть!

Чем больше Леонардо размышлял о своей судьбе, тем сильнее укреплялся в мысли, что у него нет будущего во Флоренции. Понемногу художник склонялся к мысли, что следует уезжать на север Италии, где всегда было в чести свободолюбие и к людям искусства относились как к настоящим вельможам.

Неожиданно дверь распахнулась и в комнату вошел слуга.

– Господин, к вам пришел посетитель.

Леонардо не любил, когда его отвлекают от работы. Слуге об этом было известно больше, чем кому-либо, однако он решил нарушить размышления хозяина. Следовательно, для этого у него имелись веские причины.

– Кто это? – спросил Леонардо и положил кисточку на мольберт.

– Секретарь герцога.

– Чего он хочет?

– Он хочет срочно переговорить с вами. Выглядел он очень взволнованным.

– Хорошо, Горацио, пусть заходит, – Леонардо вытер ветошью руки.

В комнату стремительно вошел секретарь герцога Пауло, с которым Леонардо приятельствовал. Сдружились они полгода назад, когда художник давал ему частные уроки живописи. Впрочем, юноша скоро охладел к краскам и, как и его господин, увлекся поэзией, принесшей ему даже некоторое признание среди вельмож. Однако они продолжали дружить, и секретарь относился к Леонардо с подчеркнутым почтением.

– Леонардо, я пришел к тебе по важному делу, – приобнял секретарь художника.

Леонардо да Винчи почувствовал, как волнение юноши передается и ему. Вообще, Пауло многим рисковал, появившись в его доме. Многие из его прежних друзей, заметив охлаждение к нему герцога, просто избегали с ним встреч. А ведь с некоторыми из них он долгие годы провел в мастерской Верроккьо.

– Что случилось, рассказывай, мой друг, – Леонардо усадил гостя на свободный стул.

– Ты знаешь человека по имени Мальтео из мастерской Полайоло?

Задумавшись на минуту, Леонардо ответил:

– Кажется, я встречал его пару раз в мастерской Верроккьо. Но знакомство у нас шапочное, а что, собственно, случилось? Надеюсь, с ним все в порядке?

Секретарь усмехнулся:

– Более чем… Но этот человек собирается свидетельствовать против тебя, что будто бы видел, как ты и еще четверо художников вступили в связь с моделью Джакопо Сантарелли.

– Боже! – в негодовании воскликнул Леонардо. – Они еще не успокоились. Ведь было же уже следствие. Ничего не выявилось, дело закрыли, и вот опять! Я ведь даже отсидел несколько дней в крепости и по прихоти герцога рисовал обнаженных женщин. Ему мало моего унижения?

– Все так, Леонардо, я знаю о твоих злоключениях. Я тебе очень сочувствую. Но доносчик вновь написал на тебя. Он назвал очередного свидетеля, и герцог наказал префекту разобраться с этим делом беспристрастно.

– И он разобрался? – ядовито поинтересовался Леонардо.

– Я не знаю всех деталей, но тебя ожидает суд. И неизвестно, какое решение он примет в отношении тебя. Леонардо, ты должен немедленно уехать, пока дело не зашло далеко.

– Я хочу дождаться суда и посмотреть этому лжецу в лицо! – с яростью воскликнул Леонардо.

– Друг мой, ты даже не представляешь, насколько все плохо, – взволнованно продолжил секретарь, крепко сжав руку художника в своих ладонях. – Кто-то очень могущественный готовит против тебя заговор. Тебе нужно бежать из Флоренции!

– Я никуда не побегу, тогда они действительно подумают, что я причастен к этому грязному делу!

– Будь благоразумен, Леонардо, если ты не сделаешь этого, то тебя просто упрячут за решетку. А если ты уедешь, то дело в связи с твоим отсутствием прекратится само собой.

Леонардо невольно перевел взгляд на картину: «Святой Иероним» выглядел несовершенным, ровно таким, какими были годы, проведенные во Флоренции.

Эту картину ему никогда не завершить.

– И когда, ты думаешь, я должен отъехать? – все более мрачнея, спросил Леонардо.

– Мой друг, для размышлений у тебя просто нет времени. Ты должен уехать немедленно! Завтра утром к тебе может явиться стража, и тогда все будет кончено!

– Хорошо, – сдавшись, ответил Леонардо. – Я уеду, вот только отдам кое-какие распоряжения…

– Леонардо, не следует делать никаких распоряжений, – предупредил секретарь. – Все должно выглядеть обыкновенно. В твоем окружении может быть доносчик, не успеешь ты отъехать от дома, как за тобой отправится погоня.

– Кажется, я тебя понял. Вот что, Пауло, ты всегда был добр ко мне. Не откажешь мне в еще одной маленькой просьбе?

– Леонардо, я исполню любую твою просьбу, – с горячностью отозвался юноша, – чего бы она ни стоила.

Взяв недописанную картину, он протянул ее секретарю.

– Возьми от меня эту картину в качестве подарка.

– Нет, Леонардо, – попятился Пауло, – я не могу принять от тебя такой дорогой подарок. Даже не проси меня об этом! Все что угодно, но только не это!

– Видишь ли, Пауло… она несовершенна, – показал Леонардо на неряшливые мазки.

– Это не так, Леонардо, – в восхищении отозвался Пауло, – она безукоризненна… как и все, что ты делаешь!

– Взгляни на самый край картины, я не расписал горы.

– Если только это, – неопределенно пожал плечами Пауло. – Но недостаток совершенно незаметен. Его может усмотреть только такой художник, как ты. Для всех остальных эта картина несравненна. Я не могу принять подобный подарок.

– Пауло, пусть тогда эта картина полежит у тебя. Как только вернусь, я ее дорисую.

– Ты даешь мне ее на хранение?

– Именно так.

– Если так, тогда я согласен, – сдался наконец Пауло.

– Горацио! – громко окликнул Леонардо слугу.

– Да, хозяин.

– Мы выезжаем, – уверенно проговорил Леонардо.

– Сейчас? – удивленно спросил слуга, посмотрев на чернеющие в ночи окна. – Но скоро же полночь!

– Тебя это смущает, Горацио?

– Вовсе нет…

– Тогда запрягай карету. Возьми все самое необходимое. Возможно, мы на некоторое время задержимся. Нужно уехать, пока не закрыли городские ворота.

– Слушаюсь, хозяин!

Город готовился ко сну. Улицы мгновенно обезлюдели, и у городской башни послышались предупреждающие удары колотушек.

Карета подъехала к воротам, подле которых стоял небольшой отряд вооруженных стражников.

Начальник отряда, звякнув железом, двинулся навстречу спешащей к выезду карете.

– Останови!

Конь всхрапнул, закусив врезавшиеся в губы удила.

– Что-нибудь не так? – спросил Леонардо, высунувшись из окна.

– Господин Леонардо? – удивился стражник.

Губы художника едва дрогнули: похоже, что его популярность шагнула далеко за пределы герцогского дворца. Хотя удивляться не стоит: стража часто сопровождает Великолепного Лоренцо по герцогству, а тот любит в качестве свиты брать музыкантов и художников, которых всегда считал искусными собеседниками. Так что начальник стражи определенно мог видеть их вместе.

– Куда вы направляетесь в такой поздний час? – голос начальника стражи прозвучал обеспокоенно.

– У меня имеются срочные дела, мне нужно выехать из города.

– А ваши дела не могут подождать до завтра?

Леонардо да Винчи отрицательно покачал головой:

– К сожалению, мне нужно ехать прямо сейчас.

– В предместьях города шастает шайка разбойников, они грабят богатые кареты. Вы подвергаетесь большой опасности.

Леонардо нахмурился:

– Так чего вы их не отловите?

– Они невероятно расторопны. Мы думаем, что среди горожан у них имеются осведомители. Они всегда знают, когда мы выходим и на кого следует нападать.

– Вот как?! – приободрился Леонардо. – Тогда мне не стоит беспокоиться, я в полнейшей безопасности. Наверняка они уже знают, что город покидает не самый богатый художник герцогства.

– Вы отважный человек, господин Леонардо, – улыбнувшись, ответил начальник стражи.

– Возможно, это единственное, что у меня осталось.

– Откройте городские ворота для господина Леонардо, – распорядился стражник. Створки ворот разом разошлись. – А ты, Роберто, – повернулся он к рыцарю, стоявшему рядом, – выведи господина художника со своим отрядом за посады. Уж если где и будут настоящие головорезы, так это не на пустынной дороге, а на окраине селений. Уж очень не хотелось бы, чтобы герцогство лишилось такого замечательного художника.

– Спасибо.

– Господин Леонардо, я видел вашу картину «Мадонна в скалах», более совершенной вещи мне не приходилось лицезреть. Как вам такое удается?

Художник неопределенно пожал плечами:

– Здесь не существует особого секрета, я просто беру кисточку и рисую.

Начальник стражи громко расхохотался:

– А вы, оказывается, большой шутник, господин Леонардо.

Губы художника скривились в едкой улыбке:

– Жизнь при дворе – весьма забавная штука.

– Проезжайте, – распорядился начальник стражи.

Леонардо задернул занавески, отгородившись от начальника стражи. Флоренция оставалась для него в прошлом. Карета, постукивая кованными ободами, заторопилась к мосту, висевшему на толстых металлических цепях.

Глава 16. 1911 год. Париж. К черту милосердие!

Следующий день даром не пропал. Утром инспектор пришел в Лувр и распорядился отыскать слесаря, который должен был заниматься починкой замка на лестнице. Скоро к нему привели молодого человека с добродушным располагающим лицом.

– Вы работали в день, когда пропала картина?

– Работал, господин инспектор, – охотно отозвался парень, – меня отправили чинить замок на лестнице. Я его должен был поправить днем раньше, но просто не успел, были дела, вот и пришел на следующий день.

– Случайно не на той лестнице, что выходит к «дворику Сфинкса».

– Именно на ней, – оживился слесарь. – Этот замок все время заедает, его нужно давно заменить.

– А во сколько вы приступили к его починке?

– Думаю, что часов в восемь, – подумав, отозвался слесарь.

– Вы случайно никого не видели на лестнице?

– Выходил какой-то мужчина. Мы едва с ним не столкнулись около двери.

– Как он был одет?

– В одежду служащего.

– Вы ничего не заметили в нем странного?

Пожав плечами, слесарь ответил:

– Как будто бы ничего особенного… Хотя… Почему-то он торопился. Я перед ним извинился, а он даже не посмотрел в мою сторону.

– Вы не могли бы сказать, как он выглядел?

– Среднего роста. Смуглый. А еще у него были усы.

– Вы уверены?

– Точно были!

– А в руках он ничего не держал? Может быть, сумку или пакет какой-нибудь.

Слесарь отрицательно покачал головой:

– Не помню. Мне ведь не до него было.

– А вы могли бы узнать его при встрече?

– Думаю, что узнал бы.

* * *

Ближе к обеду инспектор Дриу установил перед домом поэта Аполлинера наблюдение, и филеры, укрывшиеся в соседней булочной, терпеливо несли свою вахту. За сутки, проведенные подле его дверей, было установлено, что круг общения молодого поэта чрезвычайно широк. Он поддерживал отношения со многими деятелями искусства, среди которых были публицисты, поэты, художники. А количество женщин, посетивших его квартиру в последние часы, было столь велико, что невозможно было выявить, какой именно из них он отдает предпочтение.

В его биографии оказалось немало интересных деталей. Мать – польская аристократка, даже не сразу его признала, и весьма туманно стоит вопрос об отцовстве Гийома Аполлинера. Предположительно им был аристократ итало-швейцарского происхождения Флюджи де Аспермонт. Кроме Пикассо, занимавшего в отношениях с ним центральное место, он водил дружбу с людьми, имеющими весьма сомнительную репутацию, и с теми, чьи дела хранились в отделении криминальной полиции: марвихерами, домушниками высшей категории, карманными ворами.

Так что палитра интересов господина поэта была чрезвычайно разнообразна: от поэтов-авангардистов с кубистом Пикассо до модисток с марвихерами. Такой колоритнейший персонаж запросто может стать идейным вдохновителем международной банды грабителей произведений искусства. Весьма размашист был географический диапазон его гостей: от личного секретаря господина Моргана (крупнейшего американского капиталиста, имевшего впечатляющую коллекцию живописи и продолжавшего скупать только самое лучшее) до русского мецената Рябушинского, с которым поэт пребывал в приятельских отношениях.

Утром инспектор Дриу попросил у прокурора разрешение провести в квартире поэта обыск. Резолюцию прокурор вынес не сразу, несколько минут он изучал разложенные на столе бумаги, а потом поднял тяжеловатый взгляд на оробевшего инспектора.

– Вы знаете, во что может все это вылиться, если в доме Гийома ничего не окажется? – строго спросил прокурор.

Вопрос был непраздный. За прошедшие сутки инспектор сумел собрать на Аполлинера весьма объемное досье и прекрасно был осведомлен о том, что поэт был одним из влиятельнейших деятелей авангардизма, пользовавшимся покровительством самого министра культуры.

– Представляю, – ответил инспектор, стараясь придать своему голосу браваду. Вот только в самом конце фразы бодрый тон сорвался на досадную хрипотцу, а жизнеутверждающая улыбка смялась до гримасы белого клоуна.

Внимательно посмотрев на Дриу, прокурор ничего не ответил, лишь только хмыкнул и широко расписался на ордере.

Уже через час инспектор Дриу в сопровождении четырех полицейских стучался в дверь господина поэта. Филеры, дежурившие у его дома, сообщили о том, что большую часть ночи поэт разъезжал по ресторанам Парижа в сопровождении юных модисток и заявился в квартиру только под утро мертвецки пьяным, опираясь на крепкое плечо слуги.

Поднявшись на этаж, инспектор Дриу энергично заколотил в дверь:

– Открывайте, полиция!

Некоторое время в комнате царило безмолвие. Затем прозвучал трубный голос хозяина:

– Чего людей будите? Какая еще такая полиция?!

– Уголовный сыск! Открывайте!

Дважды громко повернулся ключ, дверь приоткрылась, и в проеме возникла взлохмаченная голова хозяина.

– Вы кто?

Плотоядно улыбнувшись, полицейский произнес:

– Ваши неприятности, братец… Я тот самый инспектор Дриу, о котором вы нелестно изволили выразиться в газете. Как вы там написали? Его уже давно пора на свалку? Не так ли, господин Аполлинер, или как вас там…

– Но ведь я…. Вы пришли меня арестовать?

– На это есть причины?

– Я полагал, что из-за статьи, – растерянно произнес поэт, понемногу трезвея.

Инспектор тяжко вздохнул:

– К сожалению, у нас за подобные пасквили не арестовывают. Хотя следовало бы…

– Тогда за что? Господа, я не понимаю, за кого вы меня принимаете, я не занимаюсь никакой преступной деятельностью. Я журналист, критик, поэт. Один из тех, кто увлекается авангардизмом… Ага, кажется, я вас понимаю! – неожиданно просветлел поэт. Инспектор Дриу с любопытством посмотрел на Аполлинера. – На меня пожаловался господин Дидро! Ах, какой негодяй! Уверяю вас, я не имею никакого отношения к его подбитому глазу. Будучи пьяным, он не помнит, что с ним происходило, и когда он заходил в квартиру, так споткнулся о порожек и разбил себе лицо. Нажаловался на меня, ах негодник!

– Мы здесь не по делу господина Дидро, – вежливо успокоил инспектор.

Кожа на лбу авангардиста собралась в мелкие кривые складки, что подразумевало усиленный мыслительный процесс. Некоторое время, подняв глаза кверху, он усиленно соображал, перебирая все возможные грехи, в которых был повинен последние полгода, после чего неожиданно расслабленно улыбнулся:

– Ага, кажется, я начинаю вас понимать. На меня пожаловался ямщик с Луврской набережной. Но поймите меня, господа, – возмущенно протянул поэт. – Проезжая, он, бестия, оглоблей едва не зацепил мою очаровательную спутницу. Мне ничего не оставалось, как просто отнять у него кнут и как следует отхлестать его. – Осознав, что наговорил лишнее, тотчас поправился: – Точнее, я хотел сказать, что мне пришлось малость проучить этого негодяя!

– Так вы его все-таки избили?

– И стукнул-то раз-другой, но за причиненные неудобства дал ему франк. Не думал, что он обратится в полицию.

Инспектор криво улыбнулся. Поэт был весьма занятный малый. Его богемная жизнь протекает весьма бурно, если попристальнее к нему присмотреться, то отыщется немало проступков, за которые его можно будет отправить в арестантские роты.

– Вы опять не угадали. Хотя только за этот проступок вы могли бы угодить на полгода в тюрьму, – строго заметил инспектор. – Но мы пришли к вам совершенно по другому поводу. Позвольте, – потеснил Дриу поэта в глубину комнаты, – очень неудобно разговаривать через дверь. Я при исполнении… За мной, господа, – повернулся он к полицейским, замешкавшимся на пороге комнаты.

– А в чем, собственно, меня подозревают? – устремился за инспектором вконец протрезвевший хозяин квартиры.

– В самой малости, господин Аполлинер, или всего-то в краже египетских статуэток из Лувра.

– Что?! – невольно выдохнул поэт.

– А вот и разрешение прокурора на обыск в ваших апартаментах, – развернул он перед носом поэта ордер.

– Господа, – с рассеянным видом развел руками поэт. – Это просто какое-то недоразумение. Вы наверняка принимаете меня за кого-то другого.

– Мы принимаем вам за того, кого следует. А потом, вам незачем беспокоиться, господин поэт, если вы ни в чем не виноваты. Порасторопнее, господа, – повернулся он к полицейским, – у нас мало времени, иначе удобную камеру господина Гийома может занять кто-то другой.

– Какая камера?! О чем вы?! – в страхе завопил Аполлинер.

Полицейские уверенно разошлись по комнате, по-хозяйски осматривая расставленные в гостиной шкафы. Зашаркали ящики комодов, со стуком открывались дверцы тумбочек. Обыск начался.

– Господин инспектор, – прозвучал громкий голос одного из полицейских, проводивших обыск в дальней комнате. – Кажется, мы отыскали нечто важное.

– Пойдемте за мной!

Инспектор быстрым шагом прошел через смежные комнаты к громоздкому комоду, на котором стояли несколько египетских статуэток. Повернувшись к подошедшему поэту, инспектор строго спросил:

– Вы можете мне сказать, откуда у вас эти фигурки?

Аполлинер рассеянно посмотрел по сторонам, как если бы ожидал у полицейских, стоявших полукругом, поддержки, но его взгляд натыкался лишь на строгие взоры.

Мятежный дух авангардиста дал трещину.

– Мне их подарили.

– Кто подарил? Назовите его имя, – настаивал инспектор, продолжая сверлить строгим победным взглядом растерявшегося поэта.

– Это было давно, я не могу сейчас вспомнить, – пробубнил Аполлинер.

– Понятно… Видно, вашу память придется освежить в полиции.

– Господин инспектор, – подошел круглолицый полицейский с невероятно тонкими, будто бы заточенная шпага, усиками. – В спальне мы обнаружили еще четыре статуэтки из Египта.

– Откуда они? Рассмотрели?

– Все они из Лувра, на них имеется бирка с музейным номером.

– Вот как!.. Принесите их сюда, – распорядился инспектор.

Полицейский вернулся с подносом в руках, на котором стояли четыре статуэтки: первая из них, величиной с ладонь, имела голову сокола (на медной овальной бирке с № 745 было выведено «Бог Гора»), вторая статуэтка с головой шакала (№ 632, «Анубис, Бог мертвых»); третья фигурка в одежде фараона, сжимавшая в руках длинную виноградную лозу, была величиной с детскую ладошку (на медной табличке крупными буквами было написано: «Осирис, царь загробного мира»). Но большее впечатление произвел тонкий скульптурный портрет женщины с высокой короной. Длинная тонкая шея выгодно подчеркивала ее красоту, а золотые ожерелья в несколько рядов, украшавшие ее высокую грудь, указывали на ее благородный социальный статус.

– Красавица грядет, – зачарованно произнес инспектор.

– Что вы сказали? – рассеянно спросил Аполлинер.

– Я говорю, это египетская царица Нефертити, с древнеегипетского ее имя переводится как «Красавица идет», – произнес инспектор, продолжая любоваться портретом.

– Что вы на это скажете, господин поэт? – мрачно спросил Дриу. – Этот портрет вам тоже подарили друзья? А может быть, поклонники? Или подельники? Отвечайте!

– Господин инспектор, я к этому не имею никакого отношения. Позвольте вам объяснить!

– Сейчас объяснять ничего не нужно. Вы, кажется, писатель? – хмыкнул Франсуа Дриу. – Вот подробно напишете все это в полиции.

– Нельзя ли обойтись как-нибудь без этого?

Лицо инспектора приняло задумчивое выражение.

– Что ж, имеется некоторый выход. Меня интересует человек, который давал вам эти статуэтки. Как его зовут? Где он проживает? Чем он занимается?

– Он больной человек, будьте помилосерднее…

– К черту милосердие! Я вижу, что вы совершенно не понимаете, в какую историю вляпались! Так я вам сейчас объясню, – зловеще прошипел инспектор Дриу. – Вы подозреваетесь в связях с международной бандой, ворующей произведения искусств из музеев, в том числе и из национального музея Франции – Лувра. А может, вы и есть идейный вдохновитель этой банды, а? Что вы мне на это скажете?

– Господин инспектор, я не знаю, чего вы от меня хотите.

Подошел второй полицейский с гладко выбритой головой, – лоснящийся череп сверкал, как бильярдный шар.

– Что у вас?

– Мы нашли еще три статуэтки.

– Прекрасно! – воскликнул инспектор. – Хотя что тут может быть прекрасного? Здесь, вижу, целое хранилище! Всего этого будет вполне достаточно, чтобы поместить вас в казенный дом лет на десять!

– Помилуйте!

– Не помилую! Десять лет каторги и ни дня меньше! Вы говорите, что у вас поклонницы, так что им будет куда носить для вас передачи. Арестуйте его! И в участок!

– Я все расскажу, господин инспектор, – запротестовал Аполлинер, – только избавьте меня от позора.

– Я вас слушаю.

– Этого человека зовут Марсель Габе, он проживает на улице Фобур-Сен-Оноре, в доме баронессы Гюссон. Но уверяю вас, я не имею никакого отношения к его проделкам!

– Хорошо. Сегодня у вас благоприятный день, ваш арест мы отложим до следующего раза. Можете спокойно досматривать свои сны.

– Да какие там сны! – буркнул поэт. – После всего того, что я услышал!

– Возможно, мы с вами встретимся завтра. Вы не должны покидать Париж без особого соизволения. А теперь, господа, произведем опись похищенных поэтом ценностей.

– С чего начнем, господин инспектор?

Дриу поднял потрет Нефертити. Некоторое время он любовался совершенными чертами, перешагнувшими тысячелетия (окажись сейчас такая женщина на улицах Парижа, она непременно сделалась бы предметом поклонения художников и поэтов; так что не стоит удивляться тому, что она оказалась в комнате Аполлинера), а потом распорядился:

– Давайте начнем с египетской царицы. – Осмотрев неприглядное помещение поэта, сдержанно заметил: – Нефертити должна жить во дворце, так что мы обязаны как можно быстрее вернуть ее в Лувр, наверняка ей очень уныло в этом затхлом пространстве. А вы, – обратился он к круглолицему полицейскому, – и вы, – посмотрел он на полицейского с тоненькой щеточкой усов, – задержите господина Габе. – Уж очень мне хотелось бы познакомиться с ним поближе.

Кроме статуэток в комнате поэта было обнаружено несколько гравюр фламандской школы шестнадцатого века и женские украшения из Древней Греции. Таким образом можно было сказать, что хищение артефактов из Лувра было поставлено на поток, и на описание ценностей ушло несколько часов.

Поэт пребывал в весьма расстроенных чувствах. Глядя на изъятые ценности, он без конца вздыхал и говорил о том, что к изъятым сокровищам отношения не имеет. И осторожно предполагал, что их могли оставить у него многочисленные поклонницы в качестве благодарности за его талант.

Полицейские, извлекавшие по углам комнаты музейные ценности, лишь хмыкали, с усмешкой поглядывая на то, как господин поэт обкладывает голову холодными компрессами.

Часикам к шести управились. Описали статуэтки, собрали деловые бумаги и письма, способные пролить свет на контакты Аполлинера, и, покурив на дорожку, вышли из комнаты. Все это время к господину Гийому Аполлинеру приходили приятели: кто с шампанским, а кто в обществе женщин, заявлялись громкоголосые молодые люди. Но увидев полицейских, вытряхивающих из шкафов одежду, растерянно моргали и тотчас ретировались. Один из них по рассеянности, но на радость поэта, оставил в проходе корзину с шестью бутылками шампанского, и Аполлинер, заперевшись в своей тесной комнатке, заливал скверное настроение хмельным зельем. Пил маленькими рюмками, будто бы принимал лекарство, однако к концу дня он был в изрядном подпитии. Подобрел, сделался шумным, порывался напоить полицейских и всякий раз вызывался переписать скучный текст описи в поэтическую драму. Так что полицейские испытали заметное облегчение, покидая квартиру неугомонного авангардиста.

Спустившись в сутолоку вечерней улицы, инспектор подозвал к себе остроносого филера в черном сюртуке и низком слегка примятом котелке и приказал:

– Вот что, Андре, останешься здесь. Последишь за квартирой Аполлинера. Уверен, что он не так прост, как хочет выглядеть. Мне думается, что он приторговывал этими статуэтками. Нужно узнать, куда они ушли. Уверен, что после нашего отъезда он направится именно туда!

– Можете не беспокоиться, господин инспектор, прослежу! – с готовностью отозвался филер.

Взобравшись в полицейскую карету, инспектор распорядился:

– Давай в префектуру. И смотри не зашиби кого-нибудь, – строго предупредил он кучера. – Не хватало еще с твоими делами разбираться.

* * *

Спрятавшись в закрытой пролетке, Андре приготовился к долгому ожиданию, но не прошло и десяти минут, как из подъезда выскочил Гийом Аполлинер и уверенным шагом направился к извозчичьей стоянке. Экипажи (коляски, брички, линейки, одноколки, пролетки), одинаково покрашенные в канареечный цвет, выстроившись вдоль тротуара, терпеливо дожидались пассажиров. Поодаль стояли кареты: лакированные бока сверкали, как зеркала, верх кожаный (на многих экипажах он мог опускаться по желанию пассажира), оглобли, подсвеченные электрическими лампочками (так зазывали клиентов), колеса дутые, с хорошими рессорами охотно откликались на каждое движение извозчика, гордо возвышающегося на козлах.

Никто из кучеров не окликал прохожих, не пытался занять лучшее место, просто терпеливо посматривали на людей, спешащих мимо по своим делам, лишь иногда бросали опасливые взгляды на полицейских, пристально следивших за порядком.

Аполлинер быстро вскочил в пролетку-эгоистку и что-то сказал извозчику. Тот понимающе кивнул, энергично встряхнул поводьями, заставив вздрогнуть застоявшихся лошадей, пролетка дернулась и быстро повезла пассажира.

– За ним! – распорядился филер.

Петляя по длинным парижским улочкам, все выше поднимались по Монмартру. Совсем скоро пролетка остановилась подле большого дома с облупившейся штукатуркой, около которого лежали рваные холсты, поломанные кисточки и мольберты, раскрашенные картонки, разрисованные листки бумаги и много другого, что составляло утварь художника. Место, известное всему городу, называлось Бато-Лавуаре, общежитие бедных художников, приехавших в Париж со всей Европы за признанием и славой. Здание, располагавшееся на крутом склоне Монмартра, было пятиэтажным, лишь с самого входа оно выглядело как одноэтажный барак. На распахнутых окнах, трепыхаясь на длинном ветру, висело постиранное развешанное белье, отчего дом напоминал корабль, мчащийся к центру Парижа на поднятых парусах. Располагавшиеся на самых верхних этажах здания художники не особо утруждали себя уборкой мусора, а потому сбрасывали неудавшиеся творения и размалеванные холсты прямо на головы раздосадованных прохожих.

Филер невольно хмыкнул: более скверное и запущенное место трудно было отыскать во всем городе. На все здание имелся только один водопроводный кран и один туалет, при этом дверь его на сквозняке так громко хлопала, что издаваемый звук напоминал оружейный залп. Пожалуй, хуже поживали разве что бродяги, что заполнили Париж в последние месяцы.

Но, несмотря на неудобства, жили художники весело и беззаботно, а то немногое, что они рисовали, тут же закладывалось за выпивку в соседних ресторанах. Дня не проходило, чтобы сюда не наведывалась полиция. Обходилось пока без поножовщины, но драк было предостаточно, в основном из-за женщин, что любили весело проводить время среди беспечных художников, и только иной раз из-за невостребованности таланта.

Более других доставлял неприятности полиции неугомонный Пикассо. Его творчество шло побойчее, чем у его приятелей, что позволило ему заполучить приличный достаток. Имея неуемную тягу к кутежу, он в удачный день, когда картины продавались особенно хорошо, устраивал гулянье в своем любимом кабаре «Проворный кролик», куда неизменно зазывал менее удачливых коллег. Возвращался в общежитие Пикассо только под утро, извещая жителей Монмартра стрельбой из пистолета, выигранного в карты. В день наибольшей удачи, помня о своем прежнем унылом существовании, Пикассо выставлял у ворот кабаре котел с супом, из которого могли потчеваться все желающие.

Дважды изрядно хмельного Пикассо полицейские задерживали за драку. Первый раз он поломал треногу о молодого коллегу, осмелившегося усомниться в его художественном даровании, за что был приговорен судом к общественным работам. Во второй раз это произошло, когда Пикассо взбирался по водосточной трубе к своей возлюбленной. Полицейские приняли его за обыкновенного домушника и, выкрутив руки, доставили в участок. Вместо предполагаемого городского каземата, куда обычно свозили всякий сброд, попавшийся за ночь, его по распоряжению комиссара отвели в отдельную комнату, где он, уединившись, рисовал портреты полицейских, находившихся в тот вечер на дежурстве. Так что где-нибудь на почетном месте у стражей порядка висят портреты, нарисованные его талантливой рукой. А начальник участка, воспользовавшись случаем, привел в камеру к Пикассо всех своих домочадцев, которых тот немедленно зарисовал. И теперь кабинет инспектора украшал семейный портрет, выполненный в розово-голубых красках.

Пролетка остановилась у подъезда. Аполлинер что-то энергично произнес вознице, одобрительно закивавшему, и, сунув ему в ладонь плату, быстро юркнул в подъезд.

«К кому же он тут пожаловал? – подумал Андре, направляясь следом. – Ничего, скоро узнаем».

* * *

Быстро поднявшись по винтовой лестнице на пятый этаж, Гийом Аполлинер зашагал по длинному коридору, по обе стороны которого размещались многочисленные комнаты. Остановившись перед дверью, обитой черным дерматином (невиданная роскошь для художников!), поэт негромко постучался и, не дожидаясь ответа, решительно распахнул ее и вошел внутрь.

Тонкой кисточкой Пикассо подправлял нарисованную картину. Повернувшись на звук распахиваемой двери, Пикассо с удивлением взглянул на взволнованного авангардиста.

– Ты чего такой запыхавшийся? За тобой гналась толпа полицейских?

– Послушай, Пикассо, ты даже не представляешь, насколько ты прав! Сегодня они провели у меня в квартире обыск, перерыли все вверх дном!

Художник выглядел обескураженным.

– Что же они искали?

Аполлинер всегда был излишне эмоционален, видел муть даже в стакане водопроводной воды. К его взвинченному настроению следовало всегда относиться с некоторой поправкой. А потом оно менялось столь же быстро, как у иной модницы наряды.

– Они искали у меня статуэтки Древнего Египта.

Продолжая рисовать, Пикассо спросил безо всякого интереса:

– Нашли?

– Нашли… И сделали опись. Кажется, я здорово влип!

В этот раз в голосе поэта отчетливо послышались панические интонации, не свойственные его жизнеутверждающему характеру. И перемена в настроении приятеля Пикассо не понравилась. Сейчас в его творчестве преобладал «розовый период», не терпящий суеты. В каждой картине должны были присутствовать радужные тона, а Аполлинер со своим минорным настроем никак не вписывался в его творчество, он словно перечеркивал его картину черными красками. С поэтом происходило что-то дурное.

Сообщение взволновало, но не настолько, чтобы положить кисточку и, затаив дыхание, внимать каждому слову расстроенного поэта. Гийом Аполлинер – страстная натура не только в своем творчестве, но и в повседневной жизни, а потому имеет привычку принимать все близко к сердцу.

Пабло Пикассо рисовал вазу с цветами. Не удавались листья – они выглядели безжизненными. Следовало добавить в рисунок еще немного красноватых оттенков, чтобы вселить в них душу. Смешав на изрядно перепачканной палитре красную и белую краски, он тонкой линией обвел контуры лепестка, после чего аккуратно зарисовал. Отступив на шаг, невольно поморщился: цветы приобрели кровавый цвет и стали выглядеть зловеще.

– Но против тебя у полицейских нет никаких доказательств. – Рисунок следовало подправить. Пикассо наложил тонкий слой белой краски. Получилось близко к задуманному. – Ты не имеешь к этому никакого отношения, скульптуры ты мог купить где угодно. Например, на базаре Монмартра.

– Они забрали мои документы, в которых была моя переписка с Марселем Габе. Они прочитают ее в течение ближайших часов, после чего придут к тебе, Пабло.

– Но я-то тут при чем?

– В одном из них я написал, что статуэтки нужны и для тебя, Пикассо.

– Проклятье! – вырвалось у художника. – И что теперь делать? – его рука дрогнула, прочертив неровную линию, теперь стебель выглядел поломанным. Вдохновение – материя тонкая: оно улетучилось столь же неожиданно, как и проявилось. Следовало что-то предпринять. Оказывается, этот Аполлинер может изрядно подпортить настроение.

– Пикассо, много у тебя статуэток?

– Те, что принес Габе? Восемь штук.

– От них нужно немедленно избавиться!

Пабло Пикассо опешил:

– Что значит «избавиться»?

– Просто избавиться, и все тут! Нужно их выбросить!

– Куда выбросить?! – изумился художник.

– Выбросить нужно так, чтобы их не нашли. Лучше всего их утопить в Сене!

Пикассо внимательно посмотрел на Аполлинера, – тот не шутил. На сумасшедшего тоже не походил.

Положив кисточку на мольберт, Пабло подошел к полке, где, выстроившись в ряд, стояли египетские статуэтки. В этот раз их застывшие лица показались ему невероятно унылыми, как если бы они молили его о спасении. В тот момент, когда у него не получался набросок или он не мог подобрать нужной краски, то он клал одну из фигурок на ладонь и мысленно разговаривал с ней.

Ускользавшее вдохновение возвращалось незамедлительно.

– Ты представляешь, о чем ты говоришь? Ты сошел с ума! – тихо произнес Пикассо. – Каждой из этих статуэток несколько тысяч лет!

Пикассо был просто помешан на египетских фигурках. В силу каких-то причин, ведомых лишь ему одному, он считал, что мастера, создавшие древнеегипетские фигурки, являются предшественниками кубистов, а потому всегда держал скульптуры перед глазами, черпая из их угловатых очертаний вдохновение. По личному убеждению Пикассо полагал, что музеи являются гробницами искусства, лишают их подлинной жизни, и не упускал возможности вытащить их из заточения.

– Ты хочешь закончить свои дни на каторге? – удивился авангардист. – Никто не посмотрит на то, что ты известный художник. Если ты заказал украсть из Лувра статуэтки, так почему бы тебе не организовать кражу «Моны Лизы»?

– И когда ты предлагаешь это сделать? – хмуро спросил Пикассо, понимая, что выбор невелик.

В какой-то момент ему показалось, что в глазах одной из фигурок с головой шакала блеснула кровавая искра. Египетские статуэтки сумели дать ему вдохновение, тем самым подняв его творчество на большую высоту, с которой теперь он мог покровительственно посматривать на своих коллег. И вот теперь он вынужден ответить им черной неблагодарностью. А не обидятся ли они на него после этого и не захотят ли колдовством, заключенным в их каменных телах, отнять у него талант!

Пикассо аккуратно поставил статуэтки на место.

– Сейчас! Немедленно! – взволнованно говорил поэт. – У нас просто нет времени для раздумий! Кто знает, может, полиция уже едет по твоему адресу. Я приехал, чтобы тебя предупредить. Пабло, не медли, собирайся побыстрее!

– Я могу передать статуэтки своим приятелям. Там их не найдут, – с надеждой предложил Пикассо.

– Не обольщайся, Пабло. Найдут! Правда все равно выйдет наружу, если не сегодня, так завтра, и тогда к тебе нагрянет полиция.

– Хорошо, – не без труда согласился художник, – нужно сложить статуэтки.

– Ты просто тянешь время! Свали их в мешок – и уходим!

Аполлинер потянулся к полке, чтобы взять стоявшие на ней статуэтки, но, натолкнувшись на гневный взгляд художника, отошел в сторону. Аккуратно, как если бы они были живые, Пабло Пикассо уложил статуэтки в кожаный портфель. Вполне подходящий саркофаг для египетских творений.

– Уж лучше они останутся на дне Сены, чем снова вернутся в музей, – решил Пабло Пикассо.

– Я согласен с тобой, Пабло, – живо подхватил Гийом Аполлинер. – Все эти музеи – гробницы для настоящего искусства. Я за то, чтобы разрушить все эти музеи до основания.

– Послушай, Гийом, ты бы только не кричал об этом на каждом углу, иначе твой язык доведет тебя до гильотины.

– Меня просто всего переворачивает, когда я вижу шедевры, стоящие под стеклом в ящиках. Будто бы в каких-то гробницах.

Защелкнув портфель, Пикассо сказал:

– Выходим!

Покидая квартиру, Пикассо едва не столкнулся с неприметным мужчиной в черном сюртуке и с едва пробивавшимися усиками на неприметном лице. Слегка приподняв «котелок», тот извинился перед художником, стараясь не встретиться с ним взглядом, и проследовал по коридору дальше. «Весьма странный тип, – подумал Пикассо, посмотрев ему в спину, – он больше похож на шпика». Но уже в следующую секунду позабыл о нем и, увлекаемый Аполлинером, заторопился вниз по лестнице.

* * *

Где-то на втором этаже громко хлопнула дверь, а затем раздался пронзительный женский визг, сменившийся громким мужским смехом. Общежитие художников жило по собственным законам. В самую пору устанавливать здесь полицейский наряд.

Андре подошел к окну и глянул вниз. Аполлинер с Пикассо выскочили из подъезда и широким шагом направились в сторону пролетки, дожидавшейся у соседнего дома. Энергично размахивая руками, они о чем-то возбужденно разговаривали.

Стремительно сбежав вниз, филер вышел из подъезда и, подозвав коротким свистком проезжавшую пролетку, плюхнулся в кресло.

– За тем экипажем! – скомандовал он. – Держись на расстоянии.

– Понимаю, господин полицейский, – с готовностью отозвался кучер. – Сделаю все в лучшем виде. – Энергично взмахнув скрученными поводьями, он прикрикнул: – Пошла, родимая!

Лошадка, мерно цокая подковами по булыжнику, спустилась с крутого склона и по извилистым узким улочкам Монмартра направилась в сторону набережной.

– Держи дистанцию! – предупредил Андре, когда возница, невольно увлекаясь быстрой ездой, принялся погонять лошадку тоненькой плеткой по крутому откормленному крупу.

– Да, господин полицейский, – ответил кучер и, натягивая на себя вожжи, дал экипажу удалиться на значительное расстояние.

Ночной Париж, подсвеченный уличными газовыми фонарями, выглядел таинственным, а знакомые улицы, окутанные ночным покрывалом, непривычными и чужими. Их можно было определить лишь по известным ориентирам – островерхим костелам да башенкам с часами на крышах домов.

Вскоре подъехали к набережной. Торопливее, чем следовало бы, Аполлинер выскочил из пролетки. Пабло Пикассо выбрался тяжеловато, держа под мышкой кожаный портфель.

Находясь в карете на значительном расстоянии, Андре видел, как оба приятеля подошли к гранитному ограждению. Некоторое время они о чем-то энергично разговаривали, явно переругиваясь, а потом Пикассо поднял над головой портфель и с размаху швырнул его в реку. Склонившись над водой, он некоторое время наблюдал за расходящимися кругами, как если бы рассчитывал, что портфель поплывет по течению, и, не дождавшись, с удовлетворенным видом отошел от парапета и направился к поджидавшей пролетке.

Неожиданно к ним подошел молодой человек, в котором филер без труда узнал копииста из Лувра Луи Дюбретона. Некоторое время они о чем-то бойко разговаривали, энергично жестикулируя. Оживленная беседа прерывалась иной раз громким смехом: было понятно, что повстречались старинные приятели и им есть что вспомнить. Потом втроем, устроившись на узких креслах пролетки, поторопили кучера в обратную дорогу.

Некоторое время Андре размышлял, не последовать ли дальше. Но, глянув на часы, распорядился:

– В сыскную полицию, любезнейший!

* * *

Дриу допоздна засиделся в своем кабинете. Вещественные улики, изъятые из квартиры Аполлинера, теперь стоявшие на его столе аккуратным рядком, заставляли задуматься. Отдельно, перетянутая бичевкой, лежала переписка с известным французским вором Марселем Габе, специализирующимся на музейных кражах. Представляясь крупным меценатом, тот разъезжал по лучшим музеям Европы и высматривал изделия, пользующиеся наибольшим спросом, после чего совершал кражу. Работал он строго по заказу, имея среди богатых и влиятельных людей обширную клиентуру. Так что не стоило удивляться тому, что до сих пор он находился на свободе. Марсель Габе даже не был ни разу пойман и как преуспевающий рантье проживал подле Версаля на процент от своих сбережений. Правда, он был склонен к риску, только так можно было воспринимать его появление в редакции «Пари-Журналь».

В одном из писем Аполлинер заказал Марселю Габе две египетские вотивные статуэтки для Пикассо, и в ответном письме, сейчас лежавшем на столе, вор давал тому подробный ответ, когда следует явиться за заказом. Так что этих писем будет вполне достаточно, чтобы упрятать господина Аполлинера на долгие годы. Завтра же следует провести обыск у художника Пабло Пикассо, будет ему урок за его невинные шалости в виде пальбы из пистолета.

В дверь негромко постучали. Инспектор Дриу посмотрел на часы – стрелка подбиралась к одиннадцати, – неужели в это время кто-то находится в здании?

– Войдите, – разрешил инспектор.

Дверь широко распахнулась и в кабинет вошел филер.

– Что-нибудь случилось, Андре? – удивился Дриу. – Я ждал тебя с докладом завтра утром.

– Кое-что произошло, господин инспектор. Аполлинер заехал к Пикассо, а оттуда на пролетке они поехали на набережную Сены. Некоторое время они о чем-то разговаривали, а потом Пикассо бросил в Сену портфель, набитый чем-то тяжелым.

– Почему ты решил, что «тяжелым»?

– Был сильный всплеск.

– Ты думаешь, он избавился от улик?

– Полагаю, что да.

Инспектор нахмурился. Этот Аполлинер оказался весьма расторопным малым. А ведь поначалу думалось, что, кроме вина и женщин, его ничего не интересует. Едва полицейские ушли, как он тотчас бросился предупреждать приятеля об опасности. Вряд ли обыск у Пикассо что-то даст.

– А что за портфель? – в задумчивости протянул инспектор.

– Портфель был старый, затертый и в краске. Но, видно, он им дорожил, я так подумал… Когда они возвращались к своей пролетке, то повстречали господина Луи Дюбретона. Потом они долго разговаривали и смеялись. Думаю, что они хорошие знакомцы.

Инспектор Дриу призадумался: ничто так не объединяет людей, как творчество и бедность. Весьма знаковые величины. Неудивительно, что они приятельствуют. У людей их круга много общего: выпивка, женщины. Вот разве что в связи с похищением «Моны Лизы» их дружба может принять неожиданный оборот.

– А это уже интересно. Мне нужно знать все об этом господине Луи Дюбретоне. Он меня заинтриговал.

Часть II. Где «Мона Лиза»?

Глава 17. 1482 год. Милан. Гроты любви, или прекрасная цецилия

Герцог Милана Лодовико Сфорца оказался мужчиной немногим за тридцать, с невероятно смуглой кожей, за что среди придворных получил нелестное прозвище Мавр. Одет он был в синее платье из сукна, затканного серебряными нитями; стоячий воротничок был закреплен тонкой пластинкой золота. На голове у герцога была черная шапочка с широким шлейфом, закрывающим шею. Лицо у Лодовико было слегка полноватым с прямым носом, лишенным какого бы то ни было аристократизма. Внешне он больше походил на удачливого булочника, нежели на правителя одного из могущественнейших и богатейших герцогств Италии.

Титул герцога он получил не сразу. После смерти отца и старшего брата он попытался стать регентом при своем племяннике – Джане Галеаццо, но его заговор был раскрыт и он с позором был изгнан из Милана. Деятельная натура Сфорца искала выхода, и вскоре ему удалось не только помириться с матерью наследника, Боной Савойской, но и отправить на плаху главного своего недоброжелателя – Чиччо Симонетту. После чего Сфорца добился желанного регентства, а от императора Священной Римской империи получил титула герцога, позволивший ему на законных основаниях узурпировать в Ломбардии власть. Затем он завязал тесные отношения с правителем Флоренции Лоренцо Медичи Великолепным, королем Неаполя Фердинандом Первым, Папой Римским Александром Шестым. Малолетний Джане Галеаццо политикой не интересовался, для него куда интереснее была охота и рыцарские турниры.

– Я получил ваше письмо, любезнейший…

– Леонардо, – подсказал художник.

– Леонардо, – милостиво улыбнулся герцог. – В нем вы рекомендуетесь как военный эксперт…

– Именно так, ваша светлость, – с готовностью отозвался Леонардо да Винчи. – Я сконструировал механические приспособления, которыми можно разрушать крепости или какие-нибудь другие каменные укрепления… Если они, конечно, не поставлены на скале… У меня есть чертежи мостов, легких и прочных, пригодных к переносу. Благодаря таким мостам можно в кратчайшие сроки преодолеть любую преграду, – с загоревшимися глазами принялся убеждать Леонардо. – Я могу создать катапульту, баллисту или всякую другую машину невероятной силы. Я могу сконструировать закрытые колесницы, безопасные и неприступные, которые своей артиллерией могут ворваться в строй противника, и не найдется людей, которые сумели бы им противостоять.

Лодовико Сфорца, явно скучая, слушал пылкую речь ученого, очевидно, не находя в ней ничего увлекательного. Кошка, прыгнувшая ему на колени, вызвала у него куда больший прилив оживления, нежели страстные речи Леонардо. Запустив в длинную белую шерстку толстые короткие пальцы, герцог принялся ее поглаживать.

– Все это, конечно же, очень увлекательно, любезный…

– Леонардо.

– …Леонардо. Но в ближайшее время я не намерен ни с кем воевать. У меня просто нет врагов! И вообще я человек очень миролюбивый. Герцогство мое тоже как никогда сильно, и я даже не вижу противника, кто бы отважился напасть на него.

Лодовико Сфорца начинала понемногу одолевать зевота, он уже сожалел, что согласился на аудиенцию. А ведь этого Леонардо ему представили как одного из лучших собеседников, но он говорит исключительно об изготовлении каких-то военных орудий. Да он просто кровожаден!

– Жизнь дана нам Господом для того, чтобы получать от нее удовольствие, а не тратить ее во взаимном истреблении.

Лодовико Сфорца скупо улыбнулся, он знал, о чем говорил. Милан с его толстыми крепостными стенами больше напоминал банковский сейф, где хранятся едва ли не лучшие красоты мира, созданные многими поколениями художников и ювелиров лишь затем, чтобы своей несравненной красотой услаждать взор и будоражить разум. В городе было все: прекрасные женщины и уродливые карлики, великие художники и никчемные бездари, ученые и астрономы, проходимцы всех мастей. В Милане было место для всех, вот только оно никак не находилось для самого Леонардо.

Герцог и сам был величайшим чародеем, невероятно жадным до разного рода развлечений, он организовывал невиданные доселе празднества, слава о которых уходила далеко за пределы Италии. Порой казалось, что в области забав для него не существовало границ и запретов. Потешая свое немалое самолюбие, он выписывал из Европы лучших художников для написания портретов его многочисленных любовниц; архитекторов для строительства великолепных дворцов; музыкантов для сочинения сонетов; механиков, способных сконструировать устройства для развлечения гостей во время пира.

И человек, сидевший перед ним, вряд ли был способен удивить его чем-то особенным, чего он еще не видел. Таких, как этот Леонардо, к его двору ежедневно приходят десятками и для него просто удача, что ему довелось переговорить с самим герцогом. Вот только своим везением воспользоваться он так и не сумел, – губы Сфорца капризно скривились.

Герцог скучал. Осталось как можно побыстрее спровадить военного эксперта с порога и заняться привычным для себя делом: приготовлением к празднеству. В этот раз гостей должно собраться особенно много, и важно, чтобы никто из приглашенных не остался равнодушным и уж тем более не заскучал.

– Боюсь, что при дворе вашим талантам не найдется места, – развел руками герцог. – Но уверен, что вы обязательно отыщите применение своим талантам в Милане. Город у нас большой и невероятно красивый, присмотритесь к нему, он вам понравится. Если что, можете обращаться ко мне, я всегда буду рад вам помочь, – завершил герцог аудиенцию.

– Спасибо за любезность, ваша светлость, – поднялся Леонардо да Винчи, взяв с пола зеленый суконный мешок. – Мне бы не хотелось вам более докучать.

– А что это у вас там? – с любопытством спросил герцог, указав пальцем на предмет, что Леонардо держал в руках.

– Это лютня…

– Лютня? – в голосе Лодовико Сфорца прозвучал интерес. – Разверните ее.

Развязав горловину, стянутую тонким шелковым шнуром, Леонардо извлек лютню.

– Взгляните, ваша светлость.

– Странно, я никогда не видел лютню такой формы, – все более удивляясь, произнес герцог.

– Лютни бывают разной формы, ваша светлость, – приподнял музыкальный инструмент Леонардо, продемонстрировав его герцогу со всех сторон. – А эту лютню я смастерил из конского черепа.

– Из черепа? – глаза герцога от изумления расширились.

– Для лютни главное подобрать подходящую форму, чтобы был красивый звук, и череп лошади – весьма подходящая конструкция. Внутри большая полость, и звуки оттого получаются гораздо басовитее и сильнее.

– Право, оригинально! Никогда не думал, что такое возможно! – произнес обескураженный герцог.

Все-таки Леонардо сумел его удивить.

– Уверяю вас, музыкальные инструменты бывают еще более затейливые.

– Разрешите взглянуть на вашу лютню?

Герцог проявил нешуточный интерес к поделке, что случалось с ним крайне редко.

Леонардо протянул лютню. Взяв инструмент, герцог с нескрываемым интересом принялся ее разглядывать. Струны, собранные в пять пар, были изготовлены из черных длинных конских волос, накрепко переплетенных между собой. Сам инструмент украшали два сильно загнутых бараньих рога, инкрустированных чеканным серебром. Нос лютни искусно декорирован в виде какой-то хищной сказочной птицы.

– Весьма занятно, никогда не держал в руках ничего подобного. Так этот инструмент может еще и играть?

– И очень даже превосходно, – скоромно отозвался Леонардо. – Уверяю вас, вы никогда не слышали столь высокого и выразительно звучания.

– Прошу вас, – протянул герцог лютню, – продемонстрируйте!

Леонардо да Винчи бережно взял в руки лютню. Уверенно провел сильными пальцами по натянутым струнам, вслушиваясь в гармонию звука, а потом затянул высоким чистым голосом песню.

Герцог слушал внимательно, его круглое лицо выражало удовольствие, а когда песня закончилась, он восторженно произнес:

– А вы, оказывается, очень хорошо поете, любезный Леонардо, да и в лошадях неплохо разбираетесь. Ха-ха-ха! Знаете, завтра у нас состоится карнавал с музыкальным представлением, так что я предлагаю вам стать придворным музыкантом.

– Спасибо, ваша светлость, я с радостью приму ваше предложение. К карнавалу я могу сделать маски, каких, уверен, вы не отыщете во всей Европе.

Герцог едва покачал головой:

– А вы, я вижу, умеете хвастать, дорогой мой Леонардо.

– Одна из этих масок у меня здесь, в мешке. Если желаете, я могу вам продемонстрировать.

– Извольте, любопытно взглянуть. Вижу, что вы умеете удивлять.

Леонардо вытащил из мешка разукрашенную маску с аккуратным носом и слегка выступающим подбородком. Внешне она чем-то напоминала самого Лодовико.

– Это мой подарок вам, ваша светлость, – протянул Леонардо маску.

– Благодарю…. Весьма любопытно, – повертел герцог в руках маску. – А что здесь за надпись?

– Здесь написано на древнегреческом: «Если ты дорожишь своей свободой, то не открывай, потому что мое лицо станет для тебя тюрьмой любви!»

– Ха-ха-ха! Занятно! В таком случае мне придется пересажать в темницу всех моих возлюбленных. А знаете, любезный Леонардо, возможно, это и будет для меня наилучшим выходом… Вижу, что вы не только хорошо разбираетесь в пушках, но и, что более важно, в маскарадах! Чего же вы не сказали о ваших главных талантах раньше?

– Мне думалось, что это не столь важно.

– Во дворце важно все! Надеюсь, что с вашим появлением наши развлечения станут еще более насыщенными.

* * *

Взяв Леонардо под локоток, Лука, придворный музыкант, повел его по аллее парка, усыпанной разноцветным гравием.

Дворцовый парк впечатлял с первого взгляда. В его основе была правильная геометрическая планировка, исходящая от центра, а далее, подобно солнечным лучам, разбегались прямые аллеи из постриженного тисового дерева. Разбитый на трех уровнях сад казался невероятно объемным, а деревья, постриженные в геометрические фигуры, выглядели игрушечными. Через кипарисы, выстроившиеся в ровный ряд, в перспективе открывался большой пруд, в котором плавали лебеди, а лабиринты, построенные из самшитовых кустов, были столь сложны, что неподготовленный гость мог проплутать в них ни один час.

– Как вам дворец? – посмотрел Лука на Леонардо.

– Он великолепен!

– Миланский двор едва ли не один из лучших в Европе, мой друг, а когда к власти пришел Лодовико Сфорца, так он сделался во сто крат краше! Здесь все подчинено удовольствиям и развлечениям. Здесь отцы продают своих дочерей, братья – сестер, а мужья – жен! Здесь абсолютно нет никаких запретов. Все покупается и все продается. Герцог содержит целую армию слуг, поваров, конюхов. А во время бала здесь поет фламандский хор, лучший в Европе. Сюда стекаются маги и астрологи всех мастей. У герцога имеется личный астролог, без совета которого он не делает ни шагу.

– Первое впечатление у меня несколько другое, – сдержанно отозвался Леонардо.

– Уверяю вас, что оно у вас поменяется, как только вы поживете здесь неделю. А что вы скажете о саде?

– Он великолепен! Во Флоренции такого нет, – отдал должное мастерам Милана художник.

– Полностью с вами соглашусь, Леонардо. Над его созданием трудились лучшие архитекторы, выписанные из Неаполя. А знаете, чем он еще интересен?

– Полагаю, что отсюда очень интересная перспектива на фасад дворца герцога.

– О, да! – восторженно ответил музыкант. – В саду невероятная геометрия, как если бы его разбивали по линейке.

– А еще здесь великолепный кружевной партер. Признаюсь, я никогда такого прежде не встречал.

– А еще здесь огромное количество гротов.

– Да, я обратил на это внимание, – охотно отозвался Леонардо. – Они очень живописны.

– В правлении отца Лодовико их было значительно меньше. А знаете почему их сейчас такое большое количество?

Неопределенно пожав плечами, Леонардо произнес:

– Даже не могу предположить. Тут, наверное, все дело во вкусе самого Лодовико Сфорца.

– Совершенно верно, их увеличили по приказу герцога, – проговорил новый знакомый, понизив голос. – Герцог нередко прогуливается по парку со своими любовницами, и темные закоулки в виде гротов всегда бывают очень кстати. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Разумеется, любезный Лука, – сказал Леонардо, всмотревшись в дальний конец аллеи, где вдруг неожиданно возникла фигура Лодовико Сфорца.

Заметив обращенные взгляды, герцог приостановился и, приняв от подданных должные поклоны, зашагал дальше со своей очаровательной спутницей.

– А вы знаете, кто на этот раз составляет компанию нашему блистательному герцогу?

– Не имею понятия, – откликнулся Леонардо. – Лодовико окружает такое огромное количество прекрасных женщин, что всех их не запомнишь. Но насколько я могу судить, она невероятно хорошенькая. Чего только стоит ее превосходная осанка!

– О, да! Зовут ее Цецилия Галлерани, это последнее увлечение нашего Лодовико. Герцог просто без ума от своей любовницы! Надо признать, что, кроме впечатляющей внешности, она наделена покладистым нравом и добрым сердцем. Сейчас ее положение во дворце невероятно высокое, но, насколько мне известно, она никогда не злоупотребляла своим положением и держится со всеми любезно.

Остановившись, герцог попридержал руку своей избранницы. Леонардо имел возможность убедиться в грации Цецилии – девушка была на полголовы выше Лодовико, а когда она повернулась, показав безупречный римский профиль с высокими скулами, он сумел оценить по достоинству ее красоту.

– Вижу, что она кротка и необычайно прекрасна, – в голосе Леонардо послышалась теплота. – Как давно они вместе?

– Уже два года. Поверьте мне, для герцога это весьма большой срок. Цецилия стала принадлежать ему, будучи совсем юной. А в этом году она родила герцогу мальчика, но вопреки ожиданию придворных он не только не охладел к ней, а даже наоборот, его страсть к ней стала как будто бы даже еще сильнее. Хотите, я дам вам дельный совет?

– Сделайте милость, любезный Лука, – Леонардо постарался сдержать иронию.

– Если хотите чего-нибудь достигнуть при миланском дворе, так попробуйте сначала расположить к себе Цецилию. Она может сделать вам любую протекцию.

– Возможно, я последую вашему совету.

Прозвучал громкий заливистый смех. Запрокинув голову, Цецилия, выставив вперед круглый подбородок, весело смеялась над остротами герцога. Леонардо лишь хмыкнул: во время их недолго разговора герцог не произвел на него впечатление остроумного собеседника; возможно, что в общении с дамами он умеет раскрывать лучшие стороны своей натуры.

Потянув за руку Цецилию, герцог спрятался в каменном гроте, искусно сооруженном между кустов самшита.

– Ну что я вам говорил? – удовлетворенно произнес музыкант. – Предполагаю, что они уединятся здесь часа на два. Давайте с вами свернем на другую аллею, чтобы не поставить в неловкость блистательного герцога.

Стража, шедшая за Лодовико Сфорца, предусмотрительно обступила грот с двух сторон, давая герцогу с его спутницей возможность остаться наедине.

– Я слышал, что вы предлагали герцогу какое-то интересное вооружение, какого еще никогда не существовало? Это правда?

Дотопав до конца аллеи, они оказались на небольшой площадке, усыпанной красным песком, а с нее, разбиваясь на три ровных луча, по обе стороны которого росли кусты, постриженные по краям, шли ровные узкие дорожки, посыпанные красным гравием, желтым песком и черным везувианом. Миланцы называли подобное новшество «гусиными лапками».

Чуть помедлив, музыкант увлек Леонардо по красной дорожке.

– Совершенно верно. Я предложил изготовление закрытых колесниц, безопасных и неприступных в бою. Эта колесница, прикрытая панцирем, должна быть укомплектована пушкой, – с азартом принялся рассказывать Леонардо. – Изнутри она будет управляться восемью воинами при помощи рычагов и приводов. Уверен, что с таким вооружением воинство герцога будет непобедимо!

– Я разделяю ваше неудовольствие, бедный мой Леонардо, – покачав головой, сочувственно проговорил Лука. – Только уверяю вас, не вы один такой несчастный. Если бы вы знали, какие проекты предлагали герцогу архитекторы из Венеции! Однако он предпочел от всего этого отказаться. Хочу вам сказать откровенно, – музыкант перешел на шепот, – наш герцог с подозрением относится ко всему свежему, особенно если это новое исходит от немиланцев. А уж если дело касается войны, так тут он и вовсе младенец! Военной кампании он предпочитает хитроумную интригу. Лодовико предпочитает проявлять доблесть не на поле брани, а в постели. Ха-ха! – добродушно рассмеялся музыкант. – По дворцам герцога бегают толпы его незаконнорожденных отпрысков!

Леонардо лишь сдержанно улыбнулся, понимая, что столь откровенное суждение его нового друга может когда-нибудь закончиться для него заключением в крепость.

– Вы очень неосторожны, Лука, – даже парк может иметь уши, – обвел Леонардо рукой обезлюдившие аллеи.

– Ха-ха! Это еще не самые крамольные мои мысли, дорогой мой Леонардо. Самые скверные из них я высказывал, оставаясь наедине с собой. Представляю, как расстроился бы римский папа, вдруг однажды их услышав.

– А хотите, я нарисую ваш портрет? – спросил Леонардо, поддавшись неожиданному сильному порыву.

Этот молодой музыкант невероятно занимал его. Прекрасно сложенный, с огромными карими глазами и вьющимися каштановыми волосами, широкой волной спадающими на широкие плечи, он выглядел, как древнегреческий Давид, сразивший Голиафа. Такому юноше, имевшему широкие ладони и сильные длинные пальцы, подобало держать в руке алебарду, а не капризную лютню. Родившись воином, он по прихоти судьбы сделался придворным музыкантом.

Несмотря на веселость, лучившуюся из озорных глаз Луки, на его лице ощущалась печать безысходности и близкого конца. Именно таким стоит рисовать Христа, знавшего о своей неминуемой кончине, но продолжавшего следовать предначертанной судьбе.

– Портрет? – удивленно протянул музыкант. – Но у меня нет денег на потрет. Я не сумею с вами расплатиться, дорогой вы мой Леонардо.

– Я напишу ваш портрет совершенно бесплатно, на мой взгляд, у вас очень выразительное лицо.

– Если это ничего не будет мне стоить, тогда я не против. – И, сверкнув широкой белозубой улыбкой, добавил: – А все-таки вы презабавный человек, Леонардо. И как в таком случае вы назовете этот портрет?

– К примеру, «Портрет музыканта». Ну как вам?

– Возможно, и неплохо. Если вы станете когда-нибудь великим, любезный мой Леонардо, так ваши биографы будут ломать головы, кого это вы запечатлели на своей картине, – рассмеялся Лука.

Тонкие губы Леонардо дрогнули в улыбке.

– Возможно, что когда-нибудь так оно и будет.

– Однако мы уже не одни, – негромко проговорил Лука, посмотрев на везувиановую аллею, по которой шагал герцог, взяв под руку свою фаворитку.

Приземистый, с выступающим животом (признак того, что он не чужд многим радостям жизни), короткой шеей и короткими кривыми ногами, спрятанными в черные панталоны, он смотрелся на редкость карикатурно в сравнении с утонченной Цецилией Галлерани. При разговоре с ней герцог смехотворно задирал голову, что лишь подчеркивало его физическую убогость. И у всякого, кто наблюдал за этой странной парой, невольно возникало ощущение, что Цецилия посматривала на герцога свысока.

До музыкантов доносился легкий девичий смех. Леонардо да Винчи увидел, как фаворитка, приостановившись, поцеловала Лодовико в щеку. Со стороны они выглядели вполне счастливой парой, вышедшей прогуляться по аллеям парка. А следом, отставая на пару десятков шагов, давая возможность влюбленным для приватной беседы, шествовали два рыцаря, вооруженных мечами.

На лице Луки застыла прелюбезнейшая улыбка. Теперь в нем не было ничего от того едкого юноши, каким тот был всего-то несколько минут назад. Несмотря на молодость, музыкант прекрасно усвоил правила двора. Согнувшись в почтительном и грациозном поклоне, – наверняка не одну сотню раз отрепетированном перед зеркалом, – он представлял собой превосходный образчик подобострастия, но стоило ему лишь разлепить губы, как Леонардо услышал:

– А я-то полагал, что свидание в гроте займет куда больше времени. Или любовный порыв нашего герцога сегодня невероятно короткий, или что-то у них там не заладилось.

Леонардо невольно усмехнулся: все-таки этот музыкант немыслимо дерзок. Герцог Лодовико Сфорца отправлял злопыхателей в тюрьму за куда менее злобные речи.

Склонившись, Леонардо невольно остановил взгляд на фиолетовых чулках герцога, на коленях которых отчетливо обозначились темные пятна грязи. Брови Леонардо недоуменно взмыли: «Неужели Сфорца стоял на коленях перед своей фавориткой? Весьма любопытная пара!»

– Как зовут сына Цецилии?

– Чезаре, – ответил Лука, продолжая премило улыбаться.

– Такая женщина может родить только ангела.

Герцог приблизился.

– Леонардо, почему же вы молчали, что вы столь несравненный музыкант? – с восхищением спросил герцог. – Вы просто околдовали всех моих гостей и весь мой двор своим искусством!

Лицо Сфорца светилось радостью от столь выгодного приобретения.

Леонардо перевел взгляд на Цецилию. Во дворце говорили, что Лодовико просто без ума от своей молодой фаворитки. И сейчас, когда Цецилия была вблизи, художник невольно согласился с тем, что от такой женщины легко потерять голову. Кроткое, с легкой улыбкой лицо так и просилось на холст. Ничто не свидетельствовало о том, что каких-то несколько минут назад она придавалась любовной страсти с мужчиной. Женщины с такими лицами всегда выглядят безгрешно и видятся воплощением добродетели.

Присмотревшись к Цецилии, Леонардо увидел, что кожа на шее под самой ямкой слегка побагровела – свидетельство недавнего возбуждения. Возможно, герцог вожделенно целовал эту ямку своими пухлыми губами.

– Иногда меня посещает вдохновение, – скромно согласился Леонардо, распрямляясь.

– Ха-ха! – заразительно рассмеялся герцог. – Чтобы так играть, нужно ежедневно заниматься музыкой несколько часов подряд. Признавайтесь, Леонардо, вы все свое свободное время посвящаете музыке?

– Не совсем… На свете есть и другие приятные вещи, ваша светлость, – сдержанно отметил Леонардо, и его взгляд вновь устремился на прекрасную фаворитку герцога.

– Лодовико, – неожиданно произнесла Цецилия, – это не единственный талант нашего гостя. Вчера вечером я не могла успокоить сына, а тут как раз проходил мимо господин Леонардо, он быстро нарисовал на листке бумаги лошадь и отдал ее нашему мальчику. И что ты думаешь? Чезаре тотчас перестал плакать.

– А этот рисунок у тебя с собой? – спросил герцог. – Наверняка он получился волшебным, если удалось успокоить такую плаксу, – в голосе Сфорца проскользнуло едва заметное раздражение.

– Теперь он у меня всегда с собой, – ласково прожурчала Цецилия. – Как только ребенок начинает капризничать, так я тотчас показываю ему рисунок господина Леонардо. – Сунув руку в складки платья, она извлекла из него сложенный вчетверо лист бумаги и, развернув его, протянула герцогу. – Пожалуйста, милый, взгляни.

Взяв рисунок, герцог тотчас сделался серьезным. Серебряным карандашом был нарисован конь, вставший на дыбы, у животного просматривался каждый мускул, как если бы с него сняли кожу; длинная грива застыла волной, будто бы ее растрепал сильный ветер.

– Вот это да-а! – невольно протянул пораженный Сфорца. – Признаюсь вам откровенно, вы удивили меня еще раз. Причем за последние несколько дней это уже второй раз. Прежде этого не удавалось никому. Оказывается, вы не только великолепный музыкант, но и весьма способный художник! – посмотрел он на Леонардо.

– Я просто старался, ваша светлость. Иногда у меня это получается, – сдержанно согласился мастер.

– А вы могли бы сваять конную статую? – неожиданно спросил герцог.

По тому, как напряглось лицо его светлости, Леонардо понял, что вопрос был не праздный.

– Разумеется, ваша светлость. Мне и прежде приходилось высекать скульптуры, в том числе и лошадей. А из какого материала вы хотели бы видеть конную статую?

– Из бронзы.

– Это очень благородный материал. Тут главное – соорудить должную форму для плавки…

– Вижу, что вы разбираетесь в этом деле, – перебил герцог. – Но статую я хотел бы сделать большую.

– Насколько большую, ваше сиятельство?

– Скажем, метров девять.

– Ага, немало… Прежде никто не выливал из бронзы таких высоких скульптур.

– Есть какая-то сложность? – заинтересовался герцог.

– Сложность заключается в том, что бронза в таком количестве будет остывать неравномерно, что может привести к искажению статуи.

– По-вашему, ничего нельзя придумать? – удивленно спросил герцог.

Глаза Леонардо вспыхнули от азарта:

– У меня есть идея, нужно сконструировать систему горнов, которая будет равномерно охлаждать металл.

– Мне бы хотелось, чтобы конь встал на дыбы. Это возможно?

– Технически эта идея выполнима. Важно лишь точно решить задачу по статике. Конная статуя будет с всадником?

– Разумеется.

– Позвольте спросить, а чью память вы хотите увековечить?

– Память своего героического отца, – с достоинством произнес герцог Лодовико.

– Конь, вставший на дыбы, со всадником – это чрезвычайно трудная задача. Я бы предложил вам остановиться на шагающей конной статуе.

– Хм… Вижу, что вы не только разбираетесь в литье бронзы, но еще и невероятно смелый человек. Не каждый человек осмелится возражать герцогу.

– Я не возражаю, ваша светлость, я всего лишь советую.

– Вам бы следовало родиться дипломатом. Кстати, а вы знаете анекдоты про художников?

– Нет, ваша светлость?

– У одного талантливого художника были очень некрасивые дети. И как-то однажды у него спросили, почему он рисует такие прекрасные картины, а дети у него получаются столь безобразные. И знаете что он ответил?

– Даже не догадываюсь, ваша светлость.

Анекдот был старый, но Леонардо предпочитал сделать вид, что слышит его впервые – зачем же омрачать настроение герцогу? Возможно, что он был прав, когда предположил в нем талант дипломата.

– Художник ответил, что картины он рисует днем, а детей делает ночью. Ха-ха-ха! – разразился герцог заразительным смехом.

Простодушное веселье Лодовико Сфорца выглядело невероятно подкупающим. Глядя на живот, мелко затрясшийся под платьем, Леонардо невольно улыбнулся, Цецилия лишь едва раздвинула тонкие красивые губы, – анекдот она слышала не впервые.

– Лодовико, ты смущаешь нашего гостя, – укорила женщина. – Пойдем во дворец. Ты обещал подарить Чезаре канарейку.

– Да, да, конечно, – спохватился герцог. – Нам пора идти. А вам, Леонардо, я поручаю изготовление конной статуи. Покажете мне потом эскизы, я бы хотел взглянуть на них.

– Для такой статуи потребуется несколько десятков тонн бронзы, – проговорил Леонардо вслед удаляющемуся герцогу.

Приостановившись, Лодовико задумчиво посмотрел на Леонардо, после чего объявил свое решение:

– Вы пока работайте, а там посмотрим.

– Почему же вы не сказали, что знакомы с Цецилией? – спросил Лука.

– Это не было знакомством, я просто успокаивал ребенка.

– Согласитесь, что Цецилия прекрасна.

– О, да! – восторженно протянул Леонардо да Винчи.

Глава 18. 26 августа 1911 года. Париж. Вы уволены!

Через три дня после кражи «Моны Лизы» директор музея распорядился провести тщательнейшую инвентаризацию. На четвертые сутки к главному хранителю музея стали поступать первые данные, и они были весьма неутешительными. Выяснилось, что из залов музея было похищено около трехсот экспонатов – от миниатюрных скульптур, которые можно было просто спрятать в карманах пальто и вынести из музея, до огромных ваз и скульптур, весивших до нескольких сот килограммов. Оставалось только удивляться – каким это образом изваяния удалось протащить через все залы музея и вынести из дворца? И главное, где в это время находилась охрана и смотрители? Еще через два часа принесли данные об инвентаризации запасников. Обнаружилось, что пропажа экспонатов здесь была впечатляющей – только картин насчитывалось несколько десятков!

Хищение национальных богатств приобретало катастрофические размеры.

Фернан Луарет нервно взглянул на часы – к тринадцати часам господин директор пригласил его на совещание, на котором он должен был докладывать о первых результатах инвентаризации. До начала оставалось три минуты, ровно столько займет дорога до дверей кабинета директора.

Сложив результаты инвентаризации в папку, Фернан заторопился по широким коридорам Лувра, гулко отзывавшимся на каждый пройденный шаг. Перед кабинетом директора главный хранитель приостановился, набираясь смелости для трудного разговора, глубоко вздохнул, как если бы намеревался ступить в колодезную воду, и, коротко постучавшись, вошел в кабинет.

Кроме директора в кабинете находился министр культуры Батист Шале, по-хозяйски рассевшийся за рабочим столом Омоля Теофиля и что-то энергично писавший на листке бумаги. Директор, расположившись по правую сторону, напоминал школьника, угодившего под строгую руку классного воспитателя.

– А вот и господин главный хранитель, – подняв голову, задорно произнес Батист Шале. – Я не ошибся в вашей должности?

Проглотив подступивший к горлу комок, Фернан Луарет ответил:

– Именно так, господин министр.

– Ну-ну, разумеется, что так. А теперь предоставьте мне данные о предварительной инвентаризации. И пару чистых листочков.

– Пожалуйста, господин министр, – протянул хранитель папку с отчетом. – Внутри есть чистые листки.

– Хорошо, разберемся, – буркнул Батист Шале.

Открыв папку, министр некоторое время, не обращая внимания на собравшихся, переворачивал листы бумаги, напечатанные на пишущей машинке, тщательно вчитываясь в них. Иногда он возвращался в начало, чтобы дотошнее изучить некоторые абзацы. По его краснощекому лицу, очерченному аккуратной пегой бородкой, невозможно было понять, какие именно чувства его обуревают. Батист Шале относился к той категории людей, что даже увольнения производят с ободряющей улыбкой. Неожиданно оторвавшись от чтения, он что-то быстро написал на листках бумаги.

– И что же это такое получается? – посмотрел он на потеющего директора. – Только по предварительной инвентаризации из залов пропало свыше трехсот экспонатов. Представляю, что будет, когда баланс подобьют окончательно. Я не силен в статистике, господа, но получается, что чуть ли не каждый двадцатый посетитель уходил из музея с экспонатом в кармане! Вот так охраняются национальные сокровища Франции! Что вы скажете на это, господин директор? Вы ведь сами говорили, что целиком ручаетесь за своих сотрудников?

– Кхм… Кхм… – откашлялся директор. – Именно так я и говорил, господин министр. Наша система охраны, как меня уверяли, едва ли не самая совершенная в Европе. Видно где-то она дала сбой…

– Да уж! – энергично воскликнул министр.

– Я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы подобного не повторилось.

Фернан Луарет обратил внимание на то, что ему не было предложено присесть, – весьма скверное начало разговора, – и он продолжал стоять подле порога, поглядывал то на господина министра, а то на господина директора.

Министр неожиданно рассмеялся, отчего его налитые щеки мелко затряслись.

– Право, вы меня изрядно позабавили, господин Теофиль! Неужели вы всерьез думаете, что в Лувре отыщется шедевр, равный «Моне Лизе»? – Директор подавленно молчал. Неожиданно повернувшись к главному хранителю, он вдруг ободряюще спросил: – Господа, как вы думаете, что я сейчас писал на листках бумаги?

– Полагаю, что это были деловые записи об улучшении нашей охранной системы, – предположил Фернан Луарет.

– Вы всегда были проницательны, господин хранитель, но в этот раз она вас подвела. Хотя как сказать… – лукаво улыбнулся министр. – А вы что думаете, господин Теофиль?

– Наверняка это как-то связано с предстоящими перестановками.

– Вот это уже точнее, господин Теофиль. Я написал приказ о вашем увольнении с должности директора Лувра. Кажется, вы археолог?

Омоль Теофиль сдавленно сглотнул:

– Да, господин министр.

– Предлагаю вам заняться вашим прежним делом. Все-таки раскапывать артефакты у вас получается лучше, чем охранять национальные сокровища. Вы тоже уволены, господин главный хранитель, очень надеюсь, что на новом месте вам повезет гораздо больше, чем на нынешнем. Что ж, господа, не смею вас больше задерживать, с этой минуты вы здесь больше не работаете. А у меня еще масса дел. – Неожиданно широко улыбнувшись, он добавил: – Впрочем, основное я уже сделал.

Глава 19. Словесный портрет

Розыск Луи Дюбретона поначалу представлялся инспектору легкой задачей: как-никак тот появлялся в Лувре на протяжении последних трех недель, но, как выяснилось, не был занесен в книгу учета, куда обычно записывают художников, работающих в Лувре, с обязательным указанием места их проживания. Все не слава богу! Теперь этот месье Дюбретон переходил в разряд призраков, отыскать которых будет непросто.

Негромко постучавшись, в комнату вошла худощавая старуха, в которой инспектор Дриу мгновенно узнал смотрительницу «Квадратного зала».

– Вы что-то хотели мне сообщить? – обратился он к женщине.

– Да, месье.

– Присаживайтесь.

Старуха присела на краешек стула, смиренно сложив ладони на коленях.

– Кажется, я знаю, кто украл «Мону Лизу».

– Вот как… – без интонации произнес Франсуа Дриу. – Я вас слушаю.

Инспектор даже не удивился сообщению: только за последние два дня он успел проверить около трех десятков подобных сигналов. Однако ни один из них не оправдал ожидания. Время было потрачено впустую. Одни, видно в надежде привлечь к себе внимание, заявляли о том, что это именно они похитили картину, однако не могли рассказать, как именно совершили ограбление. Другие звонили из баловства, третьи были просто психически ненормальными людьми.

Но самое скверное, что дело приобретало политический оборот, что сулило дополнительные неприятности. В прессе муссировалась версия о том, что к пропаже «Моны Лизы» причастны германские шпионы, которые якобы по приказу Вильгельма Второго должны были украсть национальную святыню Франции, чтобы тем самым нанести ей очередное оскорбление и показать ее слабость перед милитаристской Германией.

Правительство кайзера мгновенно отозвалось на яростный выпад французов, заявив, что пропажа «Моны Лизы» нужна самому Парижу, который только ищет повод, чтобы спровоцировать очередную войну.

Как бы там ни было, но министр внутренних дел вызвал Марка Лепена и инспектора Франсуа Дриу к себе в кабинет, заявив, что дело о краже «Джоконды» приобретает международный характер и господа полицейские должны быть крайне осмотрительными в своих высказываниях и обязаны проявить расторопность в поисках преступника.

При любом раскладе полиции следовало проверять каждый сигнал, благо что ввиду важности дела министерство внутренних дел сумело выделить в распоряжение комиссара дополнительные силы. Особое внимание следовало обращать на заявителей, лично пришедших в полицию.

За прошедшие дни в сыскной полиции была проведена большая работа. Под подозрение попало семнадцать человек, уволенных из Лувра, – вполне подходящий повод, чтобы кражей картины досадить администрации музея. Но после тщательнейшей проверки было установлено, что ни один из сокращенных сотрудников не подходит на роль главного злодея Франции.

– Недели три назад в «Квадратный салон» пришел молодой светловолосый человек с голубыми глазами, – ровным голосом заговорила мадам. – Вы даже представить себе не можете, с каким вожделением он смотрел на полотно «Моны Лизы»! В его глазах было столько страсти! Ни до того, ни после я не видела, чтобы человек мог так взирать на картину. Мне казалось, что он готов был проглотить ее живьем. Он приходил почти каждый день и все время смотрел на нее, делал какие-то наброски. Но дня за три до ограбления он вдруг пропал. Тогда я особенно не обратила на это внимание. Согласитесь, какие только люди не подходят к картине.

– Да, мадам.

– Среди них немало экзальтированных личностей и просто ненормальных, но вот этот случай, как мне кажется, из разряда особенных.

Инспектор уныло посмотрел на посетительницу. Всего лишь домыслы и никаких конкретных доказательств. Подле «Моны Лизы» всегда находится немало людей с самым разным темпераментом, и если присмотреться к ним повнимательнее, то можно было бы отметить, что у половины из них при созерцании картины глаза делаются безумными. Если бы за расширенные зрачки сажали в тюрьму, то заключенных в казематах пришлось бы складывать штабелями, иначе не нашлось бы места! Немало было и таких, что бросались перед «Моной Лизой» на колени, признавались ей в любви, совершенно забывая о том, что перед ними неодушевленное полотно. Некоторые из них в экстазе простаивали перед картиной часами, и даже окрик охраны не способен был вывести их из транса.

Именно такие экзальтированные личности возмущались, когда «Мону Лизу» неожиданно спрятали под стекло. Надо признать, что они своего добились, вскоре стекло убрали, но когда один из обезумевших поклонников попытался порезать картину ножом, «Джоконду» вновь укрыли. Похоже, что уже навсегда! Созданная более четырех веков назад, «Мона Лиза» выглядела немыслимо современно, хотя от того времени мало что осталось, вот разве что отдельные храмы и немногие руины. Картина обладала невероятной магией, она просто притягивала к себе разного рода безумцев. Вокруг нее постоянно бушевали какие-то страсти, случались громкие скандалы. Казалось невероятным, что она продолжала будоражить воображение.

– Понятно, – стараясь скрыть разочарование, произнес инспектор. – Вы могли бы описать этого человека, мадам?

– Описать трудно, – призналась смотрительница. – Вот если бы я его увидела, тогда другое дело.

– Хорошо, попробуем что-нибудь придумать. Составим словесный портрет, а там будет видно. Дежурный! – громко крикнул инспектор Дриу, а когда на его зов появился полицейский, распорядился: – Вот что, Роберт, позови ко мне полицейского художника. Попробуем нарисовать портрет предполагаемого преступника. В этом, мне кажется, что-то есть.

Вскоре появился дежурный с мужчиной, одетым в штатский костюм. Был он высок, с унылой вытянутой физиономией и производил впечатление человека, которого только что подняли с постели.

– Вот что, Мюррей, попробуйте нарисовать с этой милой дамой портрет предполагаемого преступника. – Повернувшись к смотрительнице, он спросил: – Мадам, припомните, какой формы у него была голова: круглая, вытянутая, может быть, грушевидная…

Поразмыслив с минуту, смотрительница уверенно произнес:

– Думаю, что круглая, господин полицейский.

– Вы хотите сказать, как арбуз?

– Ну-у, может быть, слегка удлиненная.

Полицейский художник нарисовал правильный овал.

– Так подходит?

– Вполне.

– А теперь давайте подумаем, какой у него был лоб: высокий, низкий, какие на нем были морщины? А вы, господин художник, покажите даме возможные варианты.

– Взгляните, мадам, – раскрыл полицейский художник перед смотрительницей альбом с нарисованными лбами.

Полистав его, женщина выбрала:

– Скорее всего, этот.

Через полтора часа совместных усилий был нарисован портрет молодого человека лет тридцати. Тонкие, слегка капризные губы, складывавшиеся в жесткую прямую линию, свидетельствовали об упрямом характере; острый подбородок с глубокой ямкой посередине намекал на чувственность, а высокий выпуклый лоб с гладко зачесанными назад волосами был показателем интеллектуальности.

Кем мог быть запечатленный человек? Да кем угодно! От преуспевающего живописца до маньяка, уничтожающего величайшие полотна.

– Значит, вы говорите, похож? – вновь спросил художник у смотрительницы.

– Очень, – с восхищением протянул старуха. – Даже не знаю, как вам это удалось, вот только, может быть, нос немного поуже у него, а горбинка посередке поменьше.

– Сейчас исправим, – ответил художник и, забрав портрет, принялся вносить изменения.

Отчего-то нарисованное лицо приобрело некоторую аристократичность. Но именно человек с таким выражением глаз был способен на дерзкий поступок.

– Лучше? – спросил инспектор.

– Значительно, – согласилась смотрительница. – Вам удалось даже схватить его взгляд.

Рассматривая портрет, инспектор не мог избавиться от ощущения, что ему прежде доводилось сталкиваться с этим человеком. Вот только он никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах.

– Сделаем вот что, – обратился инспектор к художнику, – размножьте этот портрет, пусть он будет у каждого полицейского. Не уверен, что это может принести какие-то плоды, но попробовать все-таки стоит.

Глава 20. Готовьтесь к гильотине, милейший

Марсель Габе проживал в доме баронессы Грюневальд, весьма экстравагантной женщины, наделенной недюжинной коммерческой хваткой. Квартиры в родовом доме баронесса поделила на многие клетушки, которые сдавала художникам, успевшим как-то заявить о себе; состоятельным провинциалам, желавшим покорить столицу исключительными талантами; артистам небогатых театров; журналистам, спешащим ошеломить мир своим остроумием. Среди жильцов встречались начинающие писатели, сумевшие вкусить первый литературный успех. Весьма разношерстная публика!

В его коридорах устраивалась личная жизнь, заключались браки, рушилось супружество. Для некоторых дом баронессы был перевалочным пунктом к успеху, откуда жильцы съезжали в дома с консьержками, а то и в собственные особняки. Для других это был потолок их жизненного успеха, о котором они будут вспоминать всю последующую жизнь, а для третьих – шаг назад, за которым последует еще более стремительное падение.

Баронесса Грюневальд была женщиной весьма передовых взглядов, а потому нередко закрывала глаза на некоторые шалости своих подопечных в виде разбитых стекол во время пьяных ссор. Не шибко бранилась, если постоялец не платил с полгода (с кем не случается, возможно, именно сейчас у него временные трудности). А с некоторых, веря в их талант, она могла и вовсе списать долги, полагая, что со временем бывшие жильцы прославят ее заведение. Чутье у нее было немыслимое (надо признать, что она редко ошибалась в своих наблюдениях): впоследствии некоторые из жильцов наносили ей визит уже в качестве парижских знаменитостей, приезжая в собственных тяжелых экипажах, запряженных шестеркой лошадей и в сопровождении многочисленных слуг.

Так что каждого из них баронесса знала лично и опекала, как хлопотливая клуша, если кому-то угрожала серьезная опасность. В общем, жильцам с баронессой невероятно повезло.

Не теряя времени, инспектор Дриу в сопровождении нескольких полицейских направился прямо к ней. Уже подходя к зданию, он попридержал Андре и строго спросил:

– Ты все запомнил?

– Не в первый раз, господин инспектор, – заверил филер. – Можете не беспокоиться.

– Хорошо, я на тебя рассчитываю, – произнес Дриу и вошел в здание, оставив Андре у порога.

В просторном богато обставленном кабинете с тяжелыми портьерами на огромных окнах его встретила тощая высокая старуха со следами былой красоты, от которой оставались разве что запавшие в череп глаза, взиравшие на окружающий мир с некоторой настороженностью. Противясь течению времени, что продолжало высушивать ее лицо до состояния печеной тыквы, баронесса надевала длинное приталенное белое платье, напоминавшее подвенечное, с глубоким вырезом, через который просматривалась дряблая грудь. Всему окружающему миру она давала понять, что вошла в тот отрезок бытия, с которого начинается настоящая жизнь. Глядя на ее невероятно прямую спину, слушая голос, по-девичьи звонкий, отчего-то невольно верилось, что впереди у нее столь же долгая вторая половина жизни.

– Баронесса, нас интересует Марсель Габе, ваш постоялец, – представившись, сказал инспектор Дриу.

Внимательно выслушав инспектора, баронесса поинтересовалась:

– А ваш интерес никак не связан с пропажей «Моны Лизы»?

Оставалось лишь подивиться ее прозорливости. Старуха давно жила на свете, а потому лукавить с ней было бессмысленно.

Инспектор решил сказать правду:

– У вас удивительная проницательность, баронесса. Вы что-то знаете?

– Просто подумалось… Сейчас все полицейские ищут эту картину.

– Баронесса, у нас имеются весьма веские основания подозревать его в краже картины.

– Хм… Никогда бы не подумала. Марселя, конечно, не назовешь образцом добродетели, но самое большее, на что он способен, так это расквасить своему собутыльнику нос. А тут такое… Украсть! Да еще картину! Да еще «Мону Лизу»!

У инспектора вдруг почему-то сложилось впечатление, что старуха чего-то недоговаривает. Вытащив рисунок, он показал его старухе:

– Вы, случайно, не видели этого человека?

– Позвольте, – взяла она лист бумаги.

Некоторое время баронесса внимательно рассматривала рисунок, после чего произнесла:

– Так это он и есть.

– Вы не могли бы показать, где он живет? – требовательно произнес инспектор.

– Хорошо…. Хотя мы лучше сделаем по-другому. Люси! – громко выкрикнула баронесса и, когда на ее окрик вошла миловидная девушка лет двадцати, приказала: – Позови ко мне Марселя, скажи ему, что к нему пришли… Впрочем, не нужно, просто скажи ему, что я прошу подойти его по очень важному делу.

– Слушаюсь, баронесса, – отвечала служанка. – Сейчас позову.

Девушка ушла.

– Вам не стоит никуда уходить, Марсель сейчас подойдет. Можете располагаться, господа. Может, вы желаете кофе? Приготовлю вам сама, у меня получается необыкновенно вкусно.

– Если только это вас не затруднит.

Через несколько минут в коридоре послышалась какая-то возня, зазвучал чей-то грубоватый требовательный голос, а потом дверь широко распахнулась и в комнату ввалились два филера, крепко держа за руки какого-то тщедушного, но яростно сопротивляющегося господина.

– Что там у вас?

– Господин инспектор, как вы и сказали, мы дежурили у запасного выхода, вот он и выскочил, – ответил Андре.

– Что ж, молодцы, хорошо сработали! А вас, баронесса, благодарю за содействие. Вы нам больше не нужны.

– Ну, знаете ли, – вскинула баронесса голову. – Такого от вас я не ожидала.

– Я тоже не ожидал от вас такого, баронесса. Уж никак не думал, что вы станете скрывать от правосудия преступника. А может, этот господин для вас украл картину? Что вы на это скажете?

Не сказав более ни слова, старуха вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

– Произвол! – закричал задержанный. – Это форменное безобразие! В чем вы меня подозреваете?!

– Посадите его, – распорядился инспектор. – И когда филеры вжали задержанного в кресло, спросил: – Кто вы? Представьтесь.

– Меня зовут Марсель Габе. А вы кто, господа?

– Инспектор Дриу. Давно я искал с вами встречи, – довольно улыбнулся инспектор. – Вот наконец она и состоялась.

– Что вам от меня надо?! Я ни в чем не виновен!

– Ну это как посмотреть. Мы вас подозреваем в краже картины «Мона Лиза».

– Что?! – невольно воскликнул задержанный. – Я не имею к этому ограблению никакого отношения.

Вытащив рисунок, инспектор положил его перед Габе.

– Узнаете себя?

Взглянув на рисунок, Марсель Габе хмыкнул:

– И что с того?

– А дело в том, любезнейший, что в последний месяц вас едва ли не каждый день видели перед картиной «Мона Лиза». Вы подолгу на нее смотрели, а потом она вдруг исчезла через пару дней после того, как вы появились там в последний раз. Вы не находите это странным?

– Что за бред?! Послушайте, – попытался подняться Марсель Габе, но две пары крепких рук вновь придавили его к креслу, – вы собираетесь упрятать меня за решетку только потому, что я подолгу смотрел на картину «Мона Лиза»? Тогда следует арестовать половину посетителей музея!

– Андре, вы обыскали его?

– Да, господин инспектор, – ответил круглолицый филер с тонкими усиками. – При нем мы нашли вот это, – он положил на стол две статуэтки.

Подняв одну из них, инспектор внимательно принялся ее изучать. Обыкновенная египетская статуэтка. Именно такие пользуются в последнее время у коллекционеров особым спросом. Поговаривают, что в них заключена невероятная магическая сила.

Перевернув статуэтку, он увидел на оборотной стороне клеймо Лувра – с короной и лилиями, немного ниже три буквы «М. Н. С.», написанные через точки, что означает «королевские музеи». Под ними номер по каталогу «Е-875».

– Что вы на это скажете? – повернул инспектор статуэтку номером к задержанному. – Как она к вам попала? Вы ее украли из музея! Сколько у вас таких статуэток? Десять? Двадцать? Раз вы украли эти статуэтки, то что вам мешает тогда выкрасть «Мону Лизу»?

Марсель Габе подавленно молчал. Его лицо покрылось болезненной бледностью. В какой-то момент инспектор Дриу хотел позвать врача, опасаясь, что задержанный свалится замертво, но уже в следующую секунду Марсель Габе глухо признал:

– Да, это я украл статуэтки. Я знал, что рано или поздно должно было закончиться именно так. Но уверяю вас, я не имею никакого отношения к краже «Моны Лизы».

– Зачем вы воровали статуэтки?

– Они плохо охранялись. Лежали прямо на полках. Достаточно было всего лишь протянуть руку, чтобы забрать их.

– Что вы и сделали?

– Да.

– Вам заказали украсть эти статуэтки?

– Да.

– Кто?

– Коллекционеры. Их всегда много.

– Кто именно? Поименно! – Марсель Габе молчал. – Вы слышали мой вопрос? – сурово спросил инспектор.

– Жак-Пьер, Арман, Жан Наур… Всех не упомню! Заказчиками были авангардисты. Они увлекались этими статуэтками, считали, что они являются предтечей всего современного искусства.

– Среди них были Аполлинер и Пикассо, полагаю?

Марсель Габе с удивлением посмотрел на инспектора.

– Вы все прекрасно знаете!

– Как давно Пикассо является вашим заказчиком?

– Пикассо к этому делу не имеет никакого отношения, – возразил Марсель Габе.

– Разве?! – усомнился инспектор. – Тогда каким образом у него оказались статуэтки?

– Ему их просто дарили. В обмен он всегда расплачивался одной из своих картин.

– И все-таки почему каждый день вы являлись в музей и подогу стояли перед «Джокондой»? Вы не производите впечатление экстравагантного романтического юноши, который может подолгу разглядывать предмет своего обожания. Глядя на вас, я бы, скорее всего, сказал, что вами движет холодный расчет.

– Мне зачтется, если я расскажу вам правду?

– Постараюсь облегчить вашу участь. Многое будет зависеть от того, какой рапорт я напишу. Итак, я вас слушаю, – потребовал инспектор.

– Два месяца назад я проиграл в карты одному молодому человеку крупную сумму. Для меня это было настоящей катастрофой! Если бы я не отдал ему этот долг, то меня просто вышвырнули бы из общества. Я думал о том, как подправить мое положение…

– Рассчитывали украсть еще пару статуэток? – хмыкнул инспектор.

– Уверяю вас, сумма была столь внушительной, что парой статуэток тут не отделаешься. И тогда ко мне подошел этот самый молодой человек и сказал, что он может простить долг, если я на протяжении последнего месяца буду подходить к картине и подолгу смотреть на нее.

– Он вам сказал, когда вы должны прийти в последний раз?

– Да, сказал. Я простоял подле нее около часа. А вскоре узнал, что «Мона Лиза» пропала. Тогда я подумал, что это всего лишь совпадение, но теперь убежден, что к пропаже картины он имеет самое непосредственное отношение. Если даже это и не он украл картину, это могли сделать его сообщники.

– Как он выглядел?

– Молод. Хорош собой. Имеет прекрасные манеры. Блондин с тонкими чертами лица, утонченными руками и длинными пальцами. Аристократ до мозга костей. Но вместе с тем во всем его облике присутствовало нечто зловещее.

– Что именно вас насторожило?

– Мне трудно это объяснить, но я могу вам сказать совершенно точно, что мне бы не хотелось ссориться с таким человеком. Такие люди, как он, всегда неисправимые дуэлянты. Они баловни судьбы, у них все получается, что бы они ни задумали. Если кто и мог украсть картину, так это только он!

Дверь распахнулась, и в комнату вошли два человека.

– Что у вас там? – раздраженно спросил Дриу.

– Господин инспектор, пришел свидетель. Он видел, как около восьми утра в день ограбления из ворот Лувра выходил какой-то человек со свертком.

– Где он сейчас?

– Стоит за дверью.

– Хорошо. Введите его сюда.

Дверь широко распахнулась, и полицейские препроводили в комнату невыразительного человека с внимательным настороженным взглядом.

– Как вас зовут? – любезно поинтересовался инспектор.

– Себастьян.

– Себастьян, этот человек похож на того, который выносил картину из Лувра?

Служащий внимательно оглядел Марселя Габе. Втянув голову в плечи, тот с расширенными от страха глазами ждал приговора.

– Вы не робейте, Себастьян, можете осмотреть его со всех сторон. Теперь он в вашем распоряжении. А вы встаньте, уважаемый Габе, чтобы вас можно было лучше рассмотреть.

Служащий музея обошел вокруг задержанного, для чего-то пристально стал рассматривать его затылок, затем убежденно произнес:

– Не похож! Тот был чернявым, а этот блондин.

– Волосы он мог перекрасить, мог надеть парик. Какие еще приметы у него имелись?

– Помню, были усы, да и ростом он был повыше.

– Вы сразу узнали бы его при встрече?

– Думаю, узнал бы, – нерешительно ответил Себастьян.

Марсель Габе с облегчением вздохнул.

– Я же вам говорил, господин инспектор, к похищению «Моны Лизы» я не имею никакого отношения. Статуэтки брал, бес попутал! Но я могу вернуть их все до одной, господин инспектор, вы только будьте милосердны, спасите от каземата.

– В участок его! – распорядился инспектор Дриу. – У нас еще будет время с ним побеседовать.

Надев на Марселя Габе наручники, полицейские вывели его из комнаты.

– Да вы не робейте, Себастьян, – с напускной веселостью обратился инспектор к служащему музея, – расскажите все, что видели. Присаживайтесь на этот стул, – показал он на место, где минуту назад восседал Марсель Габе. – Вам удобно?

– Конечно, не диван, но ничего, я потерплю, – неожиданно улыбнулся служащий.

– Ха-ха-ха! А вы не без юмора. Значит, дело у нас с вами пойдет. Так что вы там видели, рассказывайте!

– В Лувре я работаю штукатуром, – начал посетитель. – Стены со стороны Луврской набережной совсем пообтерлись, вот нас и наняли их обновить. Я как раз на смену заступил, а тут смотрю, человек из запасного выхода вышел и в сторону проходной направился. Приостановился около шлагбаума, по сторонам посмотрел, а как увидел, что охранника нет, так тотчас вышел и, не оглядываясь, потопал дальше. Возможно, я бы и не обратил на него внимания, но что-то мне в его внешности не понравилось. А потом думаю, видно, человек торопится куда-то, чего это я со своими подозрениями лезу?

– Что у него было в руках?

– Какой-то предмет, завернутый в белую тряпку. Это я потом догадался, что эта была картина, а тогда об этом и не думал.

– Что было дальше?

Штукатур передернул плечами:

– Особенно-то я за ним не следил. У меня ведь своя работа. Да и кто же полагал, что он вором окажется?

– Тоже верно. А что дальше было, не помните?

– Кажется, около него пролетка остановилась. Когда посмотрел в следующий раз, то его уже не было. Скорее всего, он на ней и уехал.

– Больше вы ничего не заметили? Может быть, возница чем-то выделялся. Скажем, одеждой или внешностью?

Пожав плечами, Себастьян проговорил:

– Обыкновенный. Я ведь на него и не смотрел, у меня своих дел было невпроворот. Так я могу идти, господин инспектор? Меня мастер только на час отпустил.

– Идите, вы нам очень помогли.

«Теперь в Лувр, – решил инспектор, – нужно пообстоятельнее побеседовать с этим охранником».

Охранника, оказавшегося крепким коренастым человеком с выступающим животом, Дриу застал в служебном помещении, он пил кофе, держа чашку в руках.

– Я инспектор Дриу, не могли бы вы ответить на один вопрос?

– Пожалуйста, господин инспектор, – отставил охранник чашку с кофе.

– Как так получилось, что через ваши ворота вышел преступник? – строго спросил инспектор.

– Может, вы все-таки ошибаетесь, господин инспектор? – с надеждой спросил сторож. – У меня все под охраной.

– Есть свидетель, который утверждает, что видел, как через ваш выход прошел около восьми часов утра в день ограбления неизвестный. Предположительно это был взломщик. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Э-э…

– У вас зафиксировано, кто в это время выходил через служебный выход? – напирал инспектор.

Охранник тяжело вздохнул и безрадостно признался:

– Не зафиксировано… В это время я как раз пошел за водой, у нас перекрыли кран. Отсутствовал недолго, может, минут десять-пятнадцать. А потом целый день больше никуда не отлучался.

– Что ж, кажется, мне все ясно, – сказал Дриу, надевая шляпу.

– А что мне делать, господин инспектор?

– Готовьтесь к гильотине, милейший, – хмыкнул Дриу.

Глава 21. Кажется, мы напали на след

Длинной трелью зазвучавший на столе телефон заставил комиссара оторваться от протоколов допросов, веером разложенных на столе.

– Слушаю, – буркнул комиссар.

– Это господин Марк Лепен? – прозвучал бодрый голос.

– Он самый, с кем имею честь общаться?

– Вас беспокоит господин Легро, таможенная служба. У вас имеется для меня минута?

– И вы еще спрашиваете, господин Легро? У вас есть что-то интересное для меня?

– Кое-что имеется, – со значением произнес начальник таможенной службы Франции. – На борт парохода «Кайзер Вильгельм», направляющегося в Нью-Йорк, поднялись два австрийских художника – Стефан Мозер и Филипп Лохнер… Записали?

– Записал.

– В руках у них было по две картины, не исключено, что одна из этих картин может быть «Моной Лизой».

– А сами таможенники досматривали багаж?

– Досматривали. На первый взгляд, все в порядке. Но они могли поверх «Моны Лизы» нарисовать еще одну, которую потом можно легко смыть.

– Спасибо за информацию, любезнейший господин Легро, мы обязательно проверим.

* * *

Всего-то за несколько дней исчезнувшая картина «Мона Лиза» сделалась невероятно популярной. Ее изображение теперь печаталось миллионными тиражами. Новости о расследовании кражи выносились на первые страницы газет, отчего у изданий невероятно поднялись тиражи. «Мона Лиза» стала самой узнаваемой картиной в мире, и теперь о ней стало известно даже тем, кто был весьма далек от мира искусства. Всякая новость о «Моне Лизе» многократно перевешивала любое политическое событие или скандальную хронику. Судьба шедевра не оставила равнодушным ни одного француза, даже клошаров, побиравшихся на улицах и базарах, можно было встретить с газетой в руках, читающих о судьбе национального достояния Франции.

Потерю «Моны Лизы» французы восприняли больнее, чем следовало ожидать. Дела стали принимать более драматичный оборот, когда вдруг выяснилось, что несколько дней назад к картине подходили несколько человек не то немецкой, не то австрийской национальности. Выдвинули предположение, что в «Квадратный салон» они наведывались затем, чтобы организовать похищение картины.

Вскоре полиция неподалеку от Лувра задержала трех немцев, у которых обнаружилась папка, в точности совпадающая по размеру с картиной, причем это был единственный предмет багажа. Путешествуя без вещей и денег по городам Франции, они невольно вызвали интерес криминальной полиции. На вопрос Марка Лепена, что же они делают в Париже, отвечали: сами они бродячие художники, но к похищению картины «Мона Лиза» отношения не имеют. Тщательно проведенное следствие установило, что так оно и было в действительности. Во всяком случае, в то время, когда была украдена картина, в городе их не было. После того как они с недельку покормили клопов в местном околотке, их погрузили в полицейскую карету и выдворили за пределы государства.

Однако антинемецкая истерия уже давала свои всходы. Газеты запестрили статьями, обвиняющими кайзера в краже национальной святыни. Вход Лувра был завален цветами, – так парижане выражали свой траур по исчезновению великой картины. С каждым часом цветов становилось все больше, и если рассматривать Лувр издалека, то невольно начинало казаться, что он произрастает из цветочного поля. Через горы букетов проходили узкие тропинки, по которым сотрудники музея и туристы из боязни помять разложенные цветы добирались до Лувра.

Комиссар Марк Лепен вышел из Лувра и направился в сторону парижской полицейской префектуры, располагавшейся в бывших солдатских казармах. Это было весьма неприветливое помещение, лишенное элементарного уюта. Там же в дальнем конце коридора размещался уголовный отдел Сюрте.

Комиссар аккуратно перешагивал через разбросанные ярко-белые лилии и красные хризантемы. В центре площади был установлен большой гроб, также со всех сторон обложенный цветами, подле него на щите было написано: «Место успокоения «Моны Лизы»». Марк Лепен невольно поморщился, подумав: «До чего только не додумаются!»

Вернувшись в свой кабинет, комиссар развернул очередную газету и на второй странице увидел крупную карикатуру, на которой была изображена группа туристов, собравшихся перед пустым местом в «Квадратном салоне» с торчащими из стены крюками, где еще совсем недавно висела «Мона Лиза». На вопрос, куда подевалась картина, гид степенно объяснял туристам, что германский кайзер приобрел «Мону Лизу» для обмена ее на Марокко. Ситуация была удручающей, и единственное, что оставалось, так это в досаде покачать головой и надеяться, что тщательное расследование принесет свои плоды и с картиной ничего не случится.

В два часа пополудни комиссар ожидал появления инспектора Дриу. Не хотелось выглядеть мрачным, но как тут излучать оптимизм, когда каждые три часа звонили из министерства юстиции и спрашивали о том, как продвигается розыск картины. После таких разговоров комиссар запирался в своем кабинете и литрами поглощал крепкий кофе.

Без пяти минут два в кабинет постучал инспектор Дриу. Комиссар покуривал свою любимую трубку и рассматривал открытку с изображением «Моны Лизы». Дыма было столько, что его клубы скрывали не только очертания дальних предметов, находящихся у противоположной стены и в углах, но и сам стол комиссара; видна была лишь его голова, горделиво торчавшая с трубкой в зубах поверх плотной дымовой пелены. Именно в такие минуты на Марка Лепена снисходило озарение, которое определяло весь ход дальнейшего расследования.

– Проходите, инспектор, устраивайтесь поудобнее, – указал он на свободный стул, стоящий у противоположной стороны стола.

Франсуа Дриу сел, положив перед собой шапку.

– Спасибо, господин комиссар.

Отложив в сторону открытку с «Моной Лизой», Марк Лепен пробурчал:

– Я порой думаю, что издатели специально организовали ограбление «Моны Лизы», чтобы поднять вокруг нее ажиотаж и заработать на издании открыток миллионы! Итак, что вы можете сказать по отпечатку пальца? – спросил префект, пыхнув облаком дыма.

Раскрыв папку, инспектор заговорил:

– Нам пришлось изрядно потрудиться, господин комиссар. Допрошено было двести шестьдесят восемь служащих музея, в том числе и сам директор, в общем, все те, кто так или иначе мог быть связан с картиной. Каждого из них мы подвергли антропометрическому освидетельствованию.

Инспектор Дриу едва удержался от улыбки, вспомнив, какое неудовольствие проявлял господин Омоль Теофиль, когда замерялась величина и ширина его головы, плечевых костей и всего прочего. Он даже мрачновато пошутил, сказав, что, наверное, делают мерку для гроба. Прочие сотрудники лишь покорно стояли в коридоре, дожидаясь своей очереди. Так что с этой работой пришлось порядком помучиться.

– Были сняты отпечатки пальцев со всех служащих музея, кто так или иначе мог быть вхож в «Квадратный салон». Однако среди сотрудников музея вор не значится. Отпечатки пальца не совпали!

Вытряхнув пепел из трубки, префект аккуратно уложил ее в футляр и щелкнул металлическими хромированными застежками. Крупное мясистое лицо выражало озабоченность. До последнего дня оставалась надежда, что грабитель находится среди сотрудников музея, теперь, следуя данным экспертизы, получалось, что надежда пропала. А это означало, что следствие понемногу зашло в тупик.

– Вы знаете, что насчитывается несколько копий «Моны Лизы»? – неожиданно спросил префект.

– Да, я слышал об этом, – отозвался инспектор.

– Их четыре. За последнюю неделю три копии из четырех уже украдены. Сейчас даже копии «Моны Лизы» пользуются небывалым спросом… Как видите, отыскались желающие, которые решили повторить подвиг неизвестного злоумышленника и приобрести для себя копию. Как вы думаете, что может делать преступник с «Моной Лизой»? Ведь ее невозможно продать, правда все равно обнаружится. Если мы это поймем, то можем вычислить и преступника.

– Грабитель может продать картину какому-то частному коллекционеру, например Джону Моргану. Тот уже давно охотится за произведениями искусства самого высокого уровня.

– Пожалуй, вы правы, – задумчиво протянул комиссар. – Завтра… Нет, сегодня же нужно установить наблюдение как за господином Морганом, так и за его секретарем. Разберемся… Как, по-вашему, происходило ограбление? У вас есть на этот счет какие-то мысли?

– Полагаю, что преступник мог проникнуть в здание музея по строительным лесам, их соорудили, чтобы установить в музее лифты.

– Мне известно об этом, – скупо отреагировал комиссар, – продолжайте.

– Грабителей было не меньше двух человек. Первый заказал картину, второй осуществил разведку в Лувре, и, возможно, он же совершил ограбление. Грабил человек, который прекрасно разбирался в коридорах Лувра. Грабители четко спланировали все свои действия. Можно сказать, что взломщик обладает невероятным хладнокровием. Все, что он проделал, безупречно. На мой взгляд, взломщик появился в музее перед самым его закрытием и спрятался в уборной, всего лишь в нескольких шагах от «Квадратного салона». Целую ночь он провел в одной из кабинок, а потом, в половине восьмого утра, когда Лувр наполнился служащими, вышел из своего укрытия. Сделать это ему было нетрудно, тем более на нем была спецодежда служащего Лувра, о ней он позаботился заблаговременно. Выбрав минуту, когда смотрительница была занята или просто ее не было на месте, он снял картину с крюков и прошел с ней в другое помещение, где весьма редко бывают служащие. Разрезал полоски серой бумаги, которыми холст был прикреплен к раме. Вытащил из нее портрет, раму оставил в помещении, а сам через малоприметную дверь вышел на лестницу.

Марк Лепен вновь открыл деревянный футляр с трубкой, громко хлопнув крышкой, и принялся старательно набивать ее табаком.

– Что ж, все это очень похоже на правду. Во всяком случае, на месте взломщика я действовал бы точно таким же образом.

– Дальше он спустился к выходу во «дворик Сфинкса», но дверь оказалась запертой. Он снял круглую ручку, чтобы никто не мог открыть дверь и помешать ему, когда он будет укладывать картину поаккуратнее, а потом принялся выворачивать замок. И тут он услышал за дверью какой-то шум, это был слесарь.

– Вы его допрашивали?

– Да.

– Что он рассказал?

– Он рассказал, что его отправили чинить этот замок, хотя должен был отремонтировать его еще накануне. Но так как был очень загружен, то не смог этого сделать. Он хорошо рассмотрел взломщика. Сказал, что тот был небольшого роста, смуглый и с усами.

– Не заметил ли он у него чего-нибудь в руках?

– Ни свертка, ни пакета он у него не увидел. Скорее всего, просто не обратил внимания…

– Будем надеяться, что так оно и есть, – буркнул комиссар.

Дальше из «дворика Сфинкса» взломщик направился во «дворик Висконти». Там он снял с себя рабочую блузу…

– Вы ее обнаружили?

– Не удалось. Очевидно, он просто унес ее с собой. Далее открыл дверь и ступил на тротуар набережной.

– Когда это произошло?

– Приблизительно между семью и восемью часами утра.

– Насколько мне известно, на выходе имеется охранник. Почему же в таком случае его не задержали?

– Я допрашивал и его. Он сказал, что около восьми часов утра пошел за водой в соседнее помещение Лувра, так как воду в их кране перекрыли.

– Все не слава богу! – недовольно сказал комиссар. – Это все?

– Нет, один из рабочих как раз видел человека, который в это время выходил из Лувра. На том человеке был обыкновенный черный костюм. Внешность самая что ни на есть заурядная. Запомнить его он не сумел. Просто сказал, что он вышел на набережную и его подобрал проезжающий экипаж. Но он подтвердил, что под мышкой он нес какой-то пакет.

– Что ж, все правдоподобно, наверное, так оно и было, – согласился комиссар. – Что вы намерены делать дальше?

– Не исключено, что картина по-прежнему находится в Париже. В шайке грабителей и воров у меня имеются осведомители, попробую поработать через них. С некоторыми я уже разговаривал, но они ничего не знают. Это говорит о том, что, скорее всего, преступники никак не связаны с криминалитетом Парижа и действуют самостоятельно. Или это может быть какой-то очень хорошо законспирированный международный концерн, занимающийся кражей шедевров.

– Есть еще и третий вариант, – откинувшись на спинку кресла, произнес комиссар. – Украсть картину могли какие-то случайные люди, совершенно не связанные с криминалитетом. Действовали по порыву, по представившемуся случаю. Могли воспользоваться отсутствием смотрителей – просто снять со стены картину и уйти. Так бывает… Незамеченными прошли через все залы, чудом миновали охрану и скрылись.

– Мы не исключаем этого варианта.

– Раскрыть преступление по горячим следам нам не удалось, полагаю, что дело будет трудным… Мне даже думать не хочется о том, что нам никогда не удастся вернуть картину во Францию. От таможенников я получил информацию, что два австрийских художника – Стефан Мозер и Филипп Лохнер – поднялись на борт парохода «Кайзер Вильгельм», направляющегося в Нью-Йорк. В руках каждого из них было по две картины. Не исключаю, что одна из них может быть «Моной Лизой».

– А разве на таможне не производится досмотр багажа?

– Досматривают. И самым тщательным образом. Но возможно, что поверх «Моны Лизы» австрийцы нарисовали другую картину. По прибытии в Америку они смоют верхний слой краски, а картину продадут заказчику. Сегодня же свяжитесь с нашими коллегами по ту сторону океана, чтобы они как следует осмотрели этих двух австрияков. А заодно обыскали судно.

– Сделаю, господин комиссар! – с готовностью отозвался инспектор Дриу.

Глава 22. 1485 год. Милан. Страшная клятва

В середине лета в Милан пришла чума. Герцог вместе со своим двором съехал в охотничий дом, где в окружении молоденьких фавориток пережидал эпидемию. В опустошенный Милан, потерявший более пятидесяти тысяч жителей, Лодовико вернулся только через восемь месяцев. Герцога встречали жилища с заколоченными окнами. Присутственные здания, подле которых еще совсем недавно бурлила жизнь, были серыми и унылыми; магистрат с закопченными стенами – следы от дыма полыхавших костров – выглядел почерневшим от свалившегося на город горя.

Настроение у Лодовико было удручающим. Немногие из горожан, кому все-таки удалось выжить, восторженно приветствовали герцога, осознавая, что с его появлением трагическая страница будет перевернута и откроется новая – жизнь потечет к лучшему.

Так оно и случилось. Уже на следующий день, едва расположившись во дворце, герцог Сфорца отдал распоряжение очистить город от мусора и завалов грязи, и миланцы, вооружившись лопатами, вышли на улицы – стаскивали грязь, мусор и рваное тряпье в огромные кучи, которые на телегах отвозили далеко за город.

Одевшись в лучшее платье, Леонардо нанес визит вернувшемуся герцогу. С момента их последней встречи Сфорца заметно осунулся, под глазами набухли темные мешки, а у правого виска просматривалась ниточка серебряных волос.

– Рад вас видеть в добром здравии, дорогой мой Леонардо. Сколько же мы с вами не виделись?

– Восемь месяцев, ваша светлость.

Герцог задумчиво покачал головой: было понятно, что ему есть что вспомнить и о чем погрустить.

– За это время прошла целая жизнь. Так чем вы хотите меня порадовать? Или вы опять будете говорить о войне? – едва улыбнулся герцог.

– Ваша светлость, я думаю, что болезнь может вернуться, если мы не примем ряд мер.

Сфорца глубоко вздохнул:

– Ах, вот вы о чем, а я решил, что вы как-то хотите поднять мне настроение. Вы думаете, что предпринятых мер будет недостаточно? Я сделал все, что в моих силах. Так что вы хотите предложить?

– Мне думается, что главное несчастье в том, что город просто очень перенаселен: повсюду грязь, нечистоты. Если с ними будет покончено, то болезнь уйдет из города навсегда!

Герцог печально улыбнулся:

– Вы думаете, что сообщили для меня что-то новое? И как же вы предлагаете избавить город от грязи?

Леонардо нахмурился: в голосе герцога послышался едва заметный сарказм.

– Я предлагаю снести старые кварталы, а на их месте выстроить новый город. – Вытащив чертежи из папки, он разложил их перед герцогом. – Город будет разбит на десять зон, в каждой из которых будет проживать по тридцать тысяч жителей, – с воодушевлением продолжал Леонардо. – В каждом районе будет действовать своя канализация, – он прочертил пальцем по рисункам. – Улицы должны быть широкими, так, чтобы на них могли разъехаться большие экипажи…

– Вы предлагаете вообще не строить узких улочек? – перебив, усмехнулся герцог.

– Они должны быть, но только для того, чтобы соединять между собой большие улицы, но ширина самой узкой улочки должна равняться средней высоте лошади.

Герцог с интересом рассматривал чертежи, разложенные на столе, вчитывался в надписи к рисункам. План города был досконально продуман, оставалось только удивляться дотошности господина Леонардо.

– В нашем городе очень много тесных улочек, где не могут разойтись даже два человека. В таких переулках всегда темно, в них едва пробивается солнечный свет. Мне кажется, что будет удобно, если ввести в городе систему двухуровневых городских дорог. На первом этаже будут разъезжать экипажи, а второй этаж для пешеходов, – продолжал рассказывать Леонардо, все более воодушевляясь.

– А что будет вот здесь? – проявил вялый интерес герцог, ткнув пальцем в один из рисунков. – Кажется, это какая-то лестница.

– Совершенно верно, ваша светлость. Это винтовая лестница, она рассчитана на двух человек. По одной стороне можно будет подниматься, а по другой – спускаться. Так что никто не будет мешать движению, и пешеходы не будут даже встречаться.

– Хитроумно придумано, – согласился Сфорца, отдав должное изобретательности Леонардо. – Признаюсь откровенно, ничего похожего видеть мне не доводилось. Весьма оригинально… А архитекторов мне пришлось повидать немало!

– А вот здесь, – показал Леонардо на очерченный круг, – площадка для отдыха. Высота лестницы большая и, устав, человек может остановиться и передохнуть.

– Все это замечательно, – согласился герцог. – Но на осуществление всех ваших планов потребуются огромные деньги и много времени. К сожалению, в настоящее время у меня нет ни того, ни другого, – отодвинул от себя чертежи Сфорца. – Вы лучше мне скажите, как продвигается заказанная мною скульптура коня? Полагаю, что она практически завершена, – строго посмотрел Лодовико на Леонардо, уныло сворачивающего чертежи.

Напряженнейшая работа последних месяцев оставалась невостребованной. Вряд ли кому-то она пригодится в будущем. Леонардо чувствовал себя обманутым.

– Я занимаюсь чертежами, ваша светлость, – опечаленно ответил Леонардо.

– Вам никто никогда не говорил, что вы работаете очень медленно? – с раздражением спросил герцог. – А ведь я предоставил вам все, что вы запрашивали. Включая конюшню, где вы могли бы зарисовывать коней.

– Все не так просто, ваша светлость. Действительно, в моем распоряжении находятся самые лучшие кони герцогства. Я сделал не одну сотню рисунков, но так и не пришел к мнению, на каком из них следует остановиться.

Лодовико Сфорца нахмурился. Леонардо был одним из самых непокорных его подданных, вместо того чтобы заниматься статуей коня, он чертит планы городов, которые никогда не будут осуществлены, придумывает вооружение для армий и пишет портреты каких-то бродяг.

– Мне доложили, что вы рисуете разрезы человеческих органов, препарируете покойников. Вы не опасаетесь того, что когда-нибудь вашими деяниями всерьез заинтересуется инквизиция и даже я вам не смогу помочь?! – хмуро посмотрел герцог на Леонардо.

– Мне нечего бояться, ваша светлость, – спокойно парировал Леонардо. – Препарированием умерших я занимаюсь давно, это позволяет мне понять, как устроено человеческое тело, а затем наиболее достоверно перенести его красоту на свои картины. Если бы инквизиция хотела сжечь меня, то сделала бы это еще десять лет назад. Церковь спокойно относится к изучению умерших, если это связано с профессиональной деятельностью, а не с отправлением каких-то бесовских обрядов.

– Вы еще и невероятно смелый человек, Леонардо. Говорят, что из Флоренции до Милана вы добирались ночью.

– Это так, ваша светлость.

– И на вас напала шайка разбойников.

– Скорее всего, это была не шайка, а горстка изголодавших крестьян.

– Именно эти изголодавшиеся крестьяне, как вы говорите, отправили на тот свет ни один десяток вельмож. Как же вам удалось вырваться?

– Когда они распахнули дверь моей кареты, я при свете свечи рисовал замок, что заприметил на дороге. Признаюсь, увидев их, я уже стал готовиться к смерти, но они вдруг принялись рассматривать мой рисунок. А потом один из них, очевидно, главный, спросил, сумею ли я нарисовать его портрет?

– И вы нарисовали?

– Мне пришлось… Потом подошел еще один и тоже попросил нарисовать его портрет. Я его тоже нарисовал. Разбойников было много, и я вынужден был рисовать их до самого рассвета, а потом они с почетом препроводили меня к городским воротам Милана.

– Вам и здесь повезло, Леонардо. Любого другого… Впрочем, оставим эту тему. Вы, случайно, не запомнили лица разбойников? Имей мы на руках их портреты, сумели бы повывести всех разбойников с корнем.

– Это было давно, ваша светлость… А потом, у меня очень скверная память на лица, – вздохнув, обреченно сказал Леонардо да Винчи.

Неожиданно Сфорца весело расхохотался:

– Никогда бы не подумал, что вы еще и редкий хитрец, маэстро. Впрочем, я с вами хотел поговорить совершенно о другом. Жизнь двора входит в привычное русло. Через неделю в Милан должна подъехать Цецилия, и мне бы хотелось, чтобы вы подготовили к ее приезду какое-нибудь сценическое выступление.

– Времени немного, но что именно вы хотели бы увидеть?

– На ваше усмотрение. Главное, чтобы она видела мою любовь, – неожиданно в голосе герцога послушалась грусть. – Это будет мое прощание с ней. Я уже немолод, мне нужно жениться, чтобы завести законных наследников. Мы с вами никогда не говорили на эту тему, но мое положение в Милане непрочное… объявились люди, которые захотели занять мое место. Я нуждаюсь в крепких союзниках.

– И вы решили жениться на дочери герцога Феррарского? – неожиданно спросил Леонардо.

– Именно так. Вы невероятно проницательный человек, – с удивлением посмотрел герцог на Леонардо да Винчи. – Об этом моем решении еще никто не знает. Даже я еще не определился с окончательным выбором. – Полноватое лицо герцога тронула мечтательная улыбка. – Но, скорее всего, так оно и будет. Я видел Беатриче всего лишь однажды, и то издалека… Но она невероятно мила, непосредственна, в ней столько жизни! Думаю, что при определенных обстоятельствах я могу даже в нее влюбиться.

– А что будет с Цецилией?

Герцог вздохнул:

– Надеюсь, что она поймет меня и не осудит. Так что же вы придумаете, уважаемый Леонардо?

– Я постараюсь подготовить фантастическое представление, ваша светлость, – уверенно пообещал Леонардо, загораясь новой возможностью проявить один из своих талантов. – В вашем загородном дворце я сооружу гору с расселиной, прикрытую черным бархатом, под стать ночному звездному небу. – Леонардо обожал сценическую деятельность и никогда не упускал случая, чтобы поучаствовать в представлениях. – А когда раскроется занавес, будут видны небеса с двенадцатью знаками зодиака.

– Похвально, похвально, – слегка похлопал в ладоши герцог. – Я просто поражаюсь вашим неистощимым выдумкам. И всякий раз задаю себе один и тот же вопрос: откуда берутся все ваши невероятные идеи? А что же будет дальше?

– Мне представляется, что должно быть очень много музыки, – с подъемом продолжал Леонардо да Винчи. – Горожанам, после всех тех несчастий, что обрушились на Милан, захочется большого праздника. Несмолкаемо будет звучать музыка, а сам я исполню партию на лютне…

– Это будет прелестно, – одобрил герцог.

– …Мне думается, что каждая из планет должна иметь образ древнеримского божества, в честь которого была названа. Я уже придумал костюмы, какие будут на них. Стрелец предстанет в одежде из звериной шкуры, Овеном будет гигант из вашей свиты, он будет одет…

– Вы говорите о графе Филиппе?

– О нем, ваша светлость.

– Оригинально, – одобрил Лодовико.

– Близнецами будут сестры Розалия и Эмиль, фрейлины вашей матушки…

– Ха-ха! Девушки невероятно похожи, даже родная мать не может их различить. Вы просто неистощимый выдумщик, маэстро!

– Потом из-за занавеса появится двенадцать Граций, которые будут исполнять песни и разыгрывать сцены из дворца. У меня уже есть мысли на этот счет…

– Что ж, неплохо. Приступайте, Леонардо, а у меня еще есть дела.

* * *

Лодовико Сфорца женился через четыре месяца на пятнадцатилетней Беатриче, укрепив с соседним герцогством военный союз. Прекрасная Цецилия Галлерани по-прежнему проживала во дворце герцога, и он неизменно к ней наведывался, чтобы поиграть с подрастающим сыном. Однако такие встречи становились все реже.

Беатриче оказалась весьма милым и непосредственным существом, оживив своим появлением закостеневший миланский двор. Неожиданно для всех и вопреки ожиданию самого Сфорца поначалу он увлекся молодой женой, а потом страстно полюбил ее. Их нередко можно было увидеть на аллеях дворцового парка, гуляющих под руку, и в свите герцога не переставали шутить, что с юной герцогиней он не пропустил ни одного грота. Заботливые слуги для удобства супругов нередко выстилали полы гротов перинами, где те могли бы подолгу возлежать и любоваться видами цветочных клумб.

Ровно через два года у них родился сын, которого назвали Максимилиано. В превеликой радости Лодовико повелел звонить во все колокола города, которые не умолкали шесть дней кряду. И когда наконец установилась тишина, миланцы с облегчением подумали о том, как это славно спать в тишине и как хорошо, что столь значительное событие, как рождение наследника государства, случается не чаще, чем один раз в девять месяцев.

Жизнь во дворце вошла в привычное русло: один маскарад сменялся другим, делая жизнь его обитателей сумасшедшей. Юная герцогиня в сопровождении многочисленных фрейлин расхаживала по дворцу, а в особое расположение духа брала с собой ребенка, доставлявшего ей немало радости. Светловолосый, с аккуратно очерченным профилем, с крупными выразительными глазами, Максимилиано напоминал мать; высоким лбом и массивными скулами удался в отца. Живой нрав также достался ему от матери, и многочисленным нянькам требовалось немало усилий, чтобы не дать наследнику герцогства расквасить любопытный нос.

Однажды, играя с няньками в прятки, наследник удалился в дальнюю половину дворца, где проживала многочисленная челядь, и в одной из комнат увидел мальчика, с которым и провел последующие несколько часов.

Поискав сорванца и не обнаружив его в покоях герцогини, перепуганные няньки обратились к караулу, который заверил, что юный герцог дворца не покидал. Однако последующие поиски результатов не дали. Об исчезновении Максимилиано немедленно доложили герцогу и герцогине. Вскоре выяснилось, что кто-то из придворных видел мальчика в дальнем конце дворца, где проживали вышедшие в отставку сановники.

Стража во главе с обескураженными венценосными супругами терпеливо обходила одно помещение за другим, пока наконец не оказалась в трех дальних комнатах с окнами, выходящими на красивейший паркет дворцового сада: на декоративные деревья с постриженными краями, посаженными в замысловатый орнамент. Надо полагать, что в комнатах проживала дама, пользовавшаяся особым расположением его светлости.

Вдруг в одной из комнат раздался задорный смех Максимилиано, и в следующую секунду мальчик вышел в сопровождении красивой женщины и мальчика лет шести. Увидев юную герцогиню, Цецилия, смутившись, поприветствовала ее низким поклоном.

– Ах ты негодник! Иди ко мне, – протянула руки Беатриче.

– Мама, теперь я буду жить здесь, – объявил юный наследник. – Вот с ним! – показал он на мальчика, стоявшего рядом с Цецилией.

Нахмурившись, герцогиня поинтересовалась:

– Тебе плохо живется на твоей половине дворца?

– С ними интереснее, Цецилия рассказывала мне разные сказки и пела веселые песни. А мои няньки меня только ругают и называют баловником.

– Значит, есть за что… Мы поговорим об этом позже, – сказала Беатриче и, протянув ладонь, скомандовала: – Дай мне руку… если не хочешь остаться без сладкого.

Максимилиано уныло проковылял к матери и, обвив крохотными пальчиками узкую ладонь, уткнулся в складки платья.

– Благодарю вас, Цецилия, что присмотрели за моим мальчиком, – холодно произнесла герцогиня, – а я и не знала, что у вас есть сын, – и, развернувшись, она немедленно вышла из комнаты, уводя за собой многочисленных фрейлин.

– Как зовут этого мальчика? – повернулась герцогиня к своей подруге, фрейлине Анне, которую забрала с собой в Милан из Эсте.

– Его зовут Чезаре. До вашего замужества у герцога с ней была длительная связь и ребенка она прижила от него.

– Можно было бы догадаться, Максимилиано и этот Чезаре очень похожи. – Резко повернувшись, герцогиня строго посмотрела на подругу: – Почему в таком случае ты мне ничего об этом не рассказала?

Склонившись под тяжестью взора, фрейлина ответила:

– Я думала, что вы об этом знаете, ваша светлость.

– Что еще говорят во дворце?

– Поговаривали, что герцог даже хотел жениться на ней.

Щеки герцогини вспыхнули, огромные глаза потемнели.

– Ах, вот как! Мне бы хотелось услышать объяснение от самого Лодовико.

Уверенным быстрым шагом герцогиня зашагала по коридору, продолжая тянуть за собой едва поспевающего Максимилиано. Во дворце Беатриче воспринимали как бабочку, порхавшую с одного цветка удовольствия на другой. И вот сейчас, будто переродившись, она выглядела совершенно иначе – у разгневанной женщины на пути лучше не стоять, и слуги, встречавшиеся ей в коридоре, предусмотрительно прижимались к стенам.

– Вот что, Анна, приведи послов моего отца сюда! Из всех наших земель! Скажи им, чтобы они шли в покои к Лодовико.

– А если они будут спрашивать, для какой цели?

– Ответь им, что они все узнают, как только прибудут на место.

– Хорошо, ваша светлость, – проговорила фрейлина и свернула в узкий коридор, освещенный многими факелами.

Не замечая склоненных голов, герцогиня направилась в покои Лодовико, у дверей которых стояли два швейцарца с алебардами в руках и в морионах с поднятыми забралами.

– Герцогиня, – шагнул вперед капитан швейцарцев, – герцог просил не беспокоить его. Сейчас он занят весьма важным делом.

Глаза юной герцогини полыхали гневом.

– Какое же такое может быть важное дело у Лодовико, что он не хочет видеть свою жену? У него женщина?!

– Мы не можем отвечать за герцога, – продолжал настаивать на своем капитан, – но пустить вас приказа не было.

Герцогиня Бари, как ее называли во дворце, не думала отступать – уперев руки в бока, она воскликнула:

– Подите прочь, капитан! Если не хотите, чтобы я вышибла вас из дворца!

Сняв морион, швейцарец показал Беатриче свое юное лицо.

– Службу я могу найти в другом месте, герцогиня, я солдат! – Отступив в сторону, он распахнул перед Беатриче дверь. – Мне не хотелось бы огорчать вас.

Потянув за руку расплакавшегося Максимилиано, Беатриче повернулась к сопровождавшим фрейлинам:

– А вы можете остаться здесь. Как вас зовут, рыцарь? – обратилась она к стражу.

– Ромеро, ваша светлость, – ответил швейцарец.

– Фрейлины, можете пока развлечь капитана Ромеро, думаю, что он не будет против.

Ворвавшись в покои Лодовико, герцогиня увидела его в обществе Леонардо да Винчи, склонившегося над столом, где были разложены рисунки и какие-то чертежи.

– Какие у тебя отношения с Цецилией? – яростно спросила разгневанная женщина.

Увидев вошедшею женщину, Леонардо смиренно склонил голову, стараясь не смотреть в ее рассерженное лицо.

– Почему это тебя вдруг волнует, милая?

– Ваша светлость, у меня во дворце по вашему поручению много дел, мне бы хотелось их завершить, – Леонардо почувствовал себя лишним в споре царствующих супругов.

– Не торопитесь, Леонардо, – мягко возразил герцог, – вы мне еще нужны. Мы ведь еще не закончили. Так что ты говоришь, милая?

– Мне сказали, что она твоя любовница! А ребенок, что находится при ней, твой сын!

– Кхм… Все, что случилось между мной и Цецилией, произошло еще до нашего с тобой знакомства. Тогда же и родился сын, но сейчас меня с ней ничто не связывает, уверяю тебя! – приложил герцог к груди руки. – Мне не нужен никто, кроме тебя. Возможно, что я и был ею увлечен, но все это в прошлом.

– Почему же в таком случае она проживает во дворце?

– Потому что она входит в свиту, у нее есть придворный чин. Во дворце у нее определенные обязанности, и мне бы не хотелось перекладывать их на кого-то другого. Ведь я же плачу ей жалованье!

– А может, ты ей платишь потому, что Цецилия была твоей любовницей? – гневно спросила Беатриче.

Ответить герцог не успел, едва постучавшись, в комнату вошли послы Модены, Феррары и Реджо-Эмия.

– Извините нас, ваша светлость, что мы вас беспокоим, – смущенно произнес посол Модены, самый старший из присутствующих, – но герцогиня распорядилась явиться нам в ваш кабинет по срочному делу.

– Хм, весьма любопытно, даже не представляю, что это может быть за срочное дело. Впрочем, с недавнего времени герцогиня в государственных делах стала разбираться гораздо лучше меня. Может, ты нам, дорогая, объяснишь, в чем тут дело?

– Господа, – громко обратилась Беатриче к растерянным послам, уже догадавшимся, что прямиком угодили в эпицентр семейного скандала, – герцог поклялся мне перед алтарем, что будет мне верен, а герцога Феррарского, моего отца Эрколеда д’Эсте, уверил в том, что будет для меня верным мужем. Господин Филиппо, вы как раз были во время этой встречи и слышали, о чем говорил мой отец. Вы можете подтвердить мои слова.

Смущенно кашлянув в кулак, посол выдержанно, стараясь не смотреть на герцога Сфорца, проговорил:

– Да, подтверждаю.

– И вы, Лодовико, отвечали ему, что будете не только любить меня, но и оберегать как самое большое сокровище в своей жизни.

– Дорогая моя, я и сейчас не отказываюсь от своих слов, – удивленно развел руки в стороны Лодовико. – Разве я поступал как-то иначе по отношению к тебе?

– Я не желаю, чтобы твоя прежняя возлюбленная проживала в нашем дворце!

– Но послушай, Беатриче, разве ее проживание имеет какое-то отношение к нашей любви? – раздосадованно спросил герцог, шагнув к Беатриче.

– Герцог, не подходите ко мне! Прошу вас дать мне убедительный ответ в присутствии послов моего отца, вышлете вы эту женщину из дворца или нет?.. Если вы отказываетесь это делать, то я от имени моего отца, герцога Эрколеда д’Эсте, прерываю с вами всякие отношения, забираю Максимилиано и возвращаюсь в герцогство Феррарское.

Лодовико Сфорца с недоуменным видом покачал головой:

– Дорогая, я тебе неоднократно говорил, что меня не интересует ни одна женщина, кроме тебя. Возможно, я был увлечен некоторыми из них, но как только ты появилась во дворце и в моей жизни, так тотчас все мои отношения с ними остались в прошлом. Но если ты хочешь, – герцог Сфорца пожал плечами, – я скажу Цецилии, чтобы она съехала из дворца… на следующей неделе.

– Я хочу, чтобы она съехала завтра же! – настаивала Беатриче.

– Моя драгоценная, – взмолился герцог, – но ведь ей нужно собрать свои вещи, подготовить гардероб, на что уйдет масса времени! Цецилия просто не в состоянии сделать это за столь короткое время. Кроме того, она должна будет подобрать себе в городе достойное жилье. Не ютиться же ей в лачуге!

– Хорошо… Ей вполне хватит трех дней, чтобы убраться из дворца!

– Вот и договорились, – с облегчением проговорил герцог. – А теперь давай обнимемся, – широко раскинул Лодовико руки. – Пускай это крошечное недоразумение поскорее забудется.

– Не торопись, герцог, – строго произнесла Беатриче, проявляя неуступчивый характер своего отца, герцога Эрколеда д’Эсте. – Вы должны дать мне слово, что отдадите вашу бывшую возлюбленную замуж.

– Что?! Но зачем? Полагаю, что она вправе сама распоряжаться собственной судьбой.

– Только в этом случае наш брак будет в безопасности.

– Хорошо… Я даю слово перед послами твоего отца, что обязательно выдам Цецилию замуж.

– Я хочу, чтобы она была помолвлена немедленно!

– Но каким образом? Где я найду ей партию? Ты ставишь меня в весьма затруднительное положение.

– Не лукавьте, герцог, это в ваших силах. Вы хотите разрыва дипломатических отношений с моим отцом?

Герцог Сфорца внимательно посмотрел на раскрасневшуюся Беатриче. Герцогиня была настроена решительно. Бесшабашная, невероятно живая, любящая маскарады и всевозможные развлечения, она была способна проявить невероятную твердость. Изгиб губ, упрямые складки на круглом подбородке выдавали в ней непреклонную волю герцога Феррарского.

– Хорошо. Будь по-твоему.

Эта взбалмошная девчонка просто вьет из него веревки! Как далеко он может зайти в своих уступках из-за любви к ней? Неужели он недостаточно доказал, что просто без ума от ее золотистых длинных локонов, слегка вздернутого носика и мелких веснушек на переносице.

– Капитан Ромеро, – обратился герцог к швейцарцу.

– Да, ваша светлость.

– Сегодня утром во дворец прибыл граф Бергамини. Он у меня просил аудиенцию, но все это время я был занят. Скажите ему, что я могу принять его немедленно. И пусть поторопится!

– Слушаюсь, ваша светлость! – охотно отозвался швейцарец и, открыв дверь, зашагал по длинному гулкому коридору дворца.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут появился взволнованный старый граф Бергамини. Прошло три года, как он овдовел. Его жена, невероятно красивая женщина, графиня Вита, двадцати двух лет от роду, зачахла в течение одного месяца, оставив его с двухлетним младенцем. Его несчастья на этом не закончились, разорившись, он вынужден был продать родовое поместье и вот теперь просился на службу во дворец, чтобы сохранить то немногое, что у него еще оставалось.

Увидев большое количество присутствующих, граф сконфузился: для конфиденциального разговора было слишком много народу. А в роли просителя выглядеть не хотелось.

– Граф, как-то вы обмолвились о том, что после смерти вашей обожаемой супруги вам стало очень трудно вести хозяйство.

Невольно сглотнув, граф попытался улыбнуться, напоминание о скончавшейся жене до сих пор отзывалось нестерпимой болью в его душе. Начало разговора было без обычных вопросов о самочувствии и без милой пустяшной болтовни, на которой держится доверительная беседа. Так вот в лоб! Сразу! И совсем далеко от той темы, на которую граф Бергамини рассчитывал. В последний раз он был во дворце пять лет назад, возможно, что правила этикета кардинально поменялись и он просто не поспел за новыми веяниями. Что ж, придется наверстывать упущенное и учиться всему заново.

– Да, ваша светлость. К сожалению, все мое хозяйство пришло в полнейший упадок, и я едва свожу концы с концами. Я очень рассчитываю на вашу помощь, ведь я всегда был вашим преданным вассалом, – поклонился граф Бергамини.

– Я никогда не сомневался в вашей преданности, ваше сиятельство. Надеюсь, у меня не появится оснований для сомнений и впредь… Скажите мне, граф, а когда вы рассчитываете связать себя узами брака?

Беседа принимала еще более занятный характер. Не в правилах герцога интересоваться личной жизнью своих подданных. Что же в таком случае заставило его отойти от установившейся традиции? Все-таки как поменялся за последние годы герцог Сфорца!

Граф посмотрел на послов, кажется, дожидавшихся ответа не менее напряженно, чем сам герцог; на Беатриче, несколько торжественную, перевел взгляд на побледневшего Леонардо да Винчи, стоявшего у стола с чертежами.

Что бы все это значило? Его подмывало ответить, что он предпочитает доживать свой век в одиночестве, но в какой-то момент, всматриваясь в напряженные лица присутствующих, вдруг понял, что от его ответа зависит его будущность.

– Признаюсь откровенно, я совсем не думал об этом, – тише прежнего произнес граф. – Но если бы нашлась подходящая партия, так я бы немедленно женился. Кто-то же должен помогать мне воспитывать малолетнего Пауло.

По тому, как разгладились лица послов, и по тому, как едва улыбнулась герцогиня, граф Бергамини понял, что с ответом он угадал.

Герцог Сфорца одобрительно закивал:

– Да, конечно, – его лицо приняло участливое выражение. – Разумеется, вам трудно сейчас без обожаемой супруги. Однако я могу вам посодействовать, – приободрившись, проговорил Лодовико. – Я бы хотел вас сосватать. Что вы на это скажете?

Граф, не ожидавший подобного продолжения разговора, выглядел обескураженным, беспомощным взглядом окинул насторожившихся послов, как если бы желал заполучить в их лице подсказку. Но в ответ получил лишь учтивые улыбки. Герцогиня Беатриче оставалась холодна, будто бы кусок льда. Помощи ждать было не от кого.

– Ваша светлость, ваш выбор безупречен, – со значением посмотрел он на герцога, а потом перевел взгляд на Беатриче. – Уверен, что он будет хорош и в этот раз.

– Что вы скажете о Цецилии Галлерани?

Граф Бергамини невольно похолодел. Цецилия была одной из красивейших женщин герцогства. Немало мужчин мечтали лишь хотя бы однажды коснуться рукава ее платья, заглянуть в кроткие ласковые глаза. Но сложность заключалась в том, что Цецилия по-прежнему оставалась в статусе фаворитки герцога. А значит, не найдется рыцаря, что подошел бы к ней ближе расстояния вытянутой руки. А может, все это шутка? И герцог дожидается от него задорного смеха? Граф Бергамини даже разлепил губы, чтобы поддержать столь удачную шутку Лодовико, но пересохшее горло неожиданно перехватил спазм. У великих людей своеобразный юмор, и к нему тоже следует привыкать.

– Даже не знаю, что вам ответить, ваша светлость, – выдавил наконец из себя Бергамини.

– Вот как? Вам не нравится Цецилия? – в голосе Сфорца прозвучало удивление.

– Вы меня не так поняли, ваша светлость. Цецилия невероятно красивая женщина, но что она сама скажет по этому поводу?

– Ах, вот вы о чем, – в голосе Лодовико прозвучало облегчение. – Вам не стоит беспокоиться по этому поводу. Я найду слова, чтобы уговорить Цецилию. А потом ведь кто-то же должен о ней заботиться, защищать ее. Разве не так? – улыбка герцога сделалась плотоядной. – Почему бы это не сделать вам?

Во всем герцогстве не нашлось бы смельчака, чтобы ответить отказом на проникновенную просьбу Лодовико. Его трону служили самые знаменитые алхимики Италии, выделявшие из животных хитроумные яды, и нередко строптивый собеседник после встречи с герцогом умирал от удушья.

– Именно так, ваша светлость. Я согласен, – ответил граф, испытав невероятное облегчение. Не беда, что какое-то время ему придется делить Цецилию с герцогом. Но когда-нибудь тот устанет от порочной связи, и прекрасная Цецилия будет принадлежать ему всецело!

– Вот и прекрасно! А в знак особого расположения я подарю вам один из своих замков и назначу жалованье, которое позволит содержать вам в достатке все ваши земли! А свадебным подарком для Цецелии будет дворец Карманьола.

– Ваша щедрость не знает границ, ваша светлость.

– И не забудьте пригласить меня на свадьбу! – строго наказал Лодовико. – Иначе я могу обидеться, – погрозил он пальцем.

Упав на колени, граф поцеловал протянутую руку герцога:

– Сочту за честь, ваша светлость!

– А теперь, ступайте.

Поднявшись, граф Бергамини, пряча в седеющей бороде счастливую улыбку, вышел из кабинета.

– Теперь ты довольна, моя дорогая?

– Не совсем.

– Что же ты еще хочешь? – в отчаянии произнес Лодовико.

– Я хочу, чтобы ты дал мне слово, что будешь хранить мне верность.

– К чему какие-то слова, когда я тебя обожаю и без них и принадлежу тебе всецело! Давай мы с тобой обнимемся и забудем все наши прежние разногласия.

Герцогиня не шелохнулась.

– Мне этого мало, герцог, – упрямо произнесла Беатриче. – Вы должны поклясться, иначе все наши отношения буду считать законченными, а себя я освобождаю от супружеской клятвы.

Лодовико тяжело вздохнул – спорить с разгневанной супругой было невозможно. С первой же их встречи герцогиня не однажды давала понять, что твердостью характера она не уступит самому решительному из рыцарей. Ей следовало бы родиться мужчиной и карать несговорчивых вассалов.

В такие минуты с трудом верилось, что герцогиня может быть самой веселой девушкой на балу.

Подняв руки, Лодовико Сфорца произнес:

– Хорошо, я сдаюсь! И какого рода должна быть клятва? Мы ведь уже говорили нечто подобное перед алтарем.

– Повторяй за мной…

– В присутствии послов? – удивился герцог.

– Разумеется, – твердо сказала герцогиня. – Это непременное условие.

– Хорошо, слушаю.

– Даю своей жене Беатриче клятву, как перед Богом, что я навсегда останусь ей верным мужем и не дам ни единого повода усомниться в своей супружеской верности.

Лицо Лодовико застыло: герцогиня продолжает оставаться наивной девочкой, если верит, что от плотского желания мужчину могут удержать какие-то нелепые условности.

Лодовико Сфорца повторил сказанное в точности.

– И это все, герцогиня?

– Если я нарушу эту клятву, то буду обесчещен пленом и погибну в темнице неприятеля позорной смертью, – строго посмотрела Беатриче на мужа.

Лодовико уверенно выдержал твердый взгляд больших глаз, в глубине которых полыхало темно-зеленое пламя. Несколько лет назад святой инквизицией в Милане было сожжено несколько десятков ведьм. Причиной, по которой они взошли на костер, послужила их красота, способная ввести в грех даже самого стойкого из христиан. Не будь Беатриче герцогиней, она бы первая взошла на костер. Следовательно, Беатриче так же, как и они, является порождением дьявола.

– Если ты этого желаешь, – герцог постарался выглядеть равнодушным.

– Да, хочу.

Хмыкнув, он подумал: «Эта женщина ради семейного благополучия готова швырнуть его в неприятельский плен».

– Если я нарушу эту клятву, то буду обесчещен пленом»… – Представив на мгновение свое пленение, Сфорца почувствовал, как по коже пробежал озноб. – …и погибну в темнице неприятеля позорной смертью, – выдавил он из себя последние слова. – Теперь ты, надеюсь, довольна? – Лодовико постарался выглядеть безмятежным.

Страх, который он вдруг нежданно почувствовал, не проходил. Лодовико ощутил, что перешагнул какую-то невидимую черту, за которой придуманные образы способны приобретать материальное олицетворение.

Эта женщина просто толкает его на погибель!

– Более чем, герцог! – надменно промолвила герцогиня Беатриче и, развернувшись, вышла из кабинета, увлекая за собой озадаченных послов.

Глава 23. 1911 год, начало сентября. Париж. Это всего лишь копия

Дверь отворилась, и Жаклин увидела Луи Дюбретона, уверенно вошедшего в кабинет.

– Это опять вы? – деланно нахмурилась журналистка. – Я полагала, что мы с вами больше не увидимся.

Жаклин Ле Корбюзье не позабыла молодого нахала, более того, она продолжала думать о нем последние несколько дней. Вспоминалась его ироничная улыбка, полная тайного смысла, как если бы он о ней знал нечто такое, чего она не подозревала о себе сама. И все же Жаклин хотелось увидеть его вновь.

– Мне почему-то казалось, что вы будете мне рады, – добродушно улыбаясь, проговорил Луи Дюбретон.

– Вы очень самонадеянны, – заметила Жаклин, не сумев сдержать легкой улыбки. – Вам никто об этом не говорил?

– Не доводилось. Вы будете первой.

– Так с каким делом вы пожаловали?

– Может, для начала вы предложите мне стул, прежде чем мы начнем разговаривать? – улыбнулся Луи Дюбретон. – Все-таки я к вам по делу.

– Присаживайтесь.

Молодой человек удобно устроился в глубоком мягком кресле, выполненном в стиле Людовика Четырнадцатого. Кто знает, может быть, его вынесли из королевского дворца сыны революции… На нем было весьма удобно отдыхать, наверняка такой же комфорт испытывал и сам король.

– Я сделал то, о чем вы меня просили, – проговорил Луи Дюбретон.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, что обратите на меня внимание, если я сделаю что-нибудь исключительное. Например, если украду картину «Мона Лиза». Я выполнил ваше пожелание, сейчас все только об этом и говорят. Так вы теперь будете ко мне благосклонны?

– Это неостроумно, – нахмурилась девушка. – Вы даже не представляете, сколько людей приходит к нам в редакцию с подобными заявлениями, а теперь вот еще и вы!

– Так вы мне не верите? А может, мы просто обсудим мое признание за чашкой кофе? Все-таки вы мне обещали.

– Какой вы все-таки неугомонный, – покачала головой Жаклин Ле Корбюзье. Посмотрев на часы, стоявшие на письменном столе, она согласилась: – Хотя сейчас уже обеденное время, у меня будет для вас полчаса. Здесь за углом редакции есть небольшое кафе, там чудесные пирожные. Пойдемте, – решительно поднялась девушка и, едва улыбнувшись, добавила: – А заодно расскажете, как вы украли «Мону Лизу». Сейчас столько предположений на этот счет.

– Понимаю. Вами движет профессиональное любопытство.

* * *

Ожидания оправдались – обстановка в кафе оказалась очень милой. Они разместились у небольшого столика подле окна, отгороженного от основного зала двумя высокими пальмами, произраставшими из деревянных кадок. Сейчас, оказавшись с Жаклин наедине, Луи Дюбретон отметил, что журналистка куда более привлекательна, чем это показалось ему в день их первой встречи. И дело тут не в дневном свете, что мягко падал на ее лицо, а в разноцветных глазах, выглядевших весьма необыкновенно: правый, светло-зеленый, глаз как будто бы держал его на расстоянии, предостерегая от возможного безрассудства, но зато левый, с голубым оттенком, хранивший задорную смешинку, провоцировал и толкал к действиям. И попробуй тут разберись, какое же настроение у девушки было настоящим. Но Луи Дюбретону отчего-то хотелось ориентироваться именно на синеву. Ему припомнилась домашняя кошка с разноцветными глазами: милое ласковое существо, в то же время не допускавшее фамильярностей. Так что ее следовало гладить только по шерстке и выгнутой спине.

Заказали по чашке кофе с пирожными и стали пить напиток, поглядывая в окна на фланирующие по тротуару молодые пары.

– Вам говорили о том, что у вас разноцветные глаза? – спросил Луи Дюбретон, посмотрев на девушку.

Левый глаз слегка потемнел, сделавшись строже. А может, ему только показалось?

– Не однажды, – ответила девушка. – А вас это смущает?

Теперь она смотрела строго, как обычно взирают классные дамы на расшалившихся гимназисток. Луи Дюбретон подавил улыбку.

– Нисколько, мне кажется, что такая необычная внешность очень подходит вашему характеру.

– Мне тоже об этом говорили, если вас это интересует… Всякая женщина особенна, вы не находите? – произнесла Жаклин, откусив кусочек пирожного.

– Всецело с вами согласен.

– Так вы художник?

– Надеюсь, что это так.

– Весьма интересно. А ваши картины можно увидеть на выставках?

– К сожалению, нет, – развел руками Луи Дюбретон. – Я просто копирую полотна великих мастеров. Увы, я не могу создать чего-то своего. А написать лучше того, что уже имеется, у меня не получается. Я считаю так, уж лучше быть хорошим копиистом, чем плохим художником.

Мадемуазель отпивала кофе маленькими глотками. У нее была необыкновенно красивая линия губ, уголки которых слегка поднимались кверху, отчего, даже оставаясь серьезной, она выглядела улыбающейся.

– А на что же вы тогда живете? Ваши копии продаются?

– Продаются. Правда, не за те деньги, на которые я рассчитываю. Но это позволяет мне проживать безбедно. Во всяком случае, я могу позволить себе иметь собственную студию, чего лишена значительная часть художников. Многие из них, весьма талантливые, так и остаются в забвении. Хотите посмотреть мою мастерскую? – предложил Луи Дюбретон, увидев, что Жаклин допила кофе.

– И у вас есть нечто такое, чем вы могли бы меня удивить? – с сомнением посмотрела девушка на Луи Дюбретона.

– Полагаю, что имеется.

– Знаете, во мне проснулся профессиональный интерес. Вы меня убедили. Пойдемте!

– Уверяю вас, вы не разочаруетесь, – Луи Дюбретон слегка коснулся локотка новой знакомой, пропуская ее вперед к выходу.

Иллюзия камерности закончилась тотчас, едва ступили на тротуар улочки. Мимо, грохоча металлическими ободами, прокатилась повозка; за ней, поскрипывая тугими рессорами, проехал большой экипаж. На углу улицы, перекрикивая друг друга, два подростка продавали свежие газеты, а башмачник с роскошными рыжими усами предлагал почистить штиблеты.

– Вы так говорите всем девушкам? – с некоторым вызовом посмотрела Жаклин на спутника.

– Вы можете мне не верить, но вы будете первой девушкой, которая перешагнет мою мастерскую.

– Надо полагать, что это следует воспринимать как особое расположение с вашей стороны?

– Это потому, что вы мне очень понравились. Причем сразу, как только я вас увидел, и я бы хотел произвести на вас положительное впечатление.

– Вы откровенны так со всеми девушками?

Луи Дюбретон уловил в голосе Жаклин легкое кокетство, невероятно шедшее ей.

– Нет, только с вами… А вот и дом, где я живу, – показал он на серый особняк, стены которого до второго этажа были выложены квадратной гранитной плиткой. Над подъездом, явно стесняясь своей наготы, застыли в камне ангелы и с чувством вины посматривали на вошедших: – На мансарде находится моя мастерская, – указал молодой человек на застекленный купол. – Вы даже не представляете, какой оттуда роскошный вид на Париж!

Вошли в подъезд, за дверью которого тотчас исчезли все уличные звуки. Мраморные ступени, укрытые ковровой дорожкой и свидетельствовавшие о многообещающей роскоши, широкой дорогой уводили к мезонину, заставленному комнатными цветами. По таким лестницам вышагивать всегда приятно, и Жаклин ступила на жесткий ворс, цепко ухватившись за чугунные перила.

– Нам на второй этаж, – произнес Луи Дюбретон. – Вот сюда, – показал он на дверь с правой стороны площадки.

Открыв замок, он широко распахнул дверь перед гостьей, уверенно вошедшей в прихожую.

– Боже мой! – воскликнула она, когда в коридоре вспыхнул свет. Стены прихожей украшали полотна Рафаэля, Тициана, Рембрандта, Леонардо да Винчи. – Я полагаю, что все это копии, – остановилась она перед «Дамой с горностаями» Леонардо да Винчи.

– Почему вы так решили?

– Потому что мне приходилось видеть оригинал в Краковском национальном музее.

Луи Дюбретон скупо улыбнулся:

– Мне бы очень хотелось сказать, что это не так. Но, увы, это всего лишь искусная подделка. Я не в состоянии приобрести все эти бесценные картины, но зато мне по силам скопировать их. Мне всегда хотелось, чтобы они висели у меня в комнате, и вот мечта моя осуществилась.

– Кажется, я вас понимаю, – произнесла Жаклин, углубляясь в комнаты. – Эта копия картины Яна Вермера Делфтского, – остановилась девушка перед картиной, висевшей в зале.

– Совершенно верно, – легко согласился Луи Дюбретон. – Вы прилично разбираетесь в живописи.

– Меня всегда привлекала живопись. Я и сейчас веду в нашей газете рубрику «Окно в искусство».

– Может, тогда скажете мне, как называется эта картина?

– Картина называется «Девушка, читающая письмо».

– Вы не только очаровательны, но и очень образованны.

– Благодарю.

Взгляд разноцветных глаз цепко вцепился в полотно Яна Вермера Делфтского.

– Поразительно! Но вам удалось передать в точности все оттенки цветов. У вас действительно талант копииста. Даже невероятно, как вам удалось подобное!

– Спасибо, – слегка поклонившись, произнес Луи. – Это единственное, что у меня хорошо получается. Во всем остальном я сущий профан! Прошу вас, пройдемте сюда.

– Вы хотите меня еще чем-то удивить? – спросила Жаклин, направляясь за молодым человеком.

В смежной комнате стояли обнаженные скульптуры, в которых журналистка узнавала древнегреческих богинь, вывод напрашивался сам собой: господин Луи Дюбретон любил окружать себя красотой.

Осмотревшись по сторонам, Жаклин произнесла:

– Я не вижу ничего такого, что могло бы удивить меня. Вы показываете мне скульптуры, какие можно увидеть в каждом европейском музее, и уверяю вас, они будут подлинны! А то, что я вижу, к настоящему искусству не имеет никакого отношения.

Луи Дюбретон снисходительно улыбнулся:

– Вы меня не так поняли, Жаклин. Я хотел показать вам нечто большее. Подойдите, пожалуйста, к этому полотну, – подвел он ее к картине, завешенной белой тканью.

– Что здесь? – удивленно протянула девушка.

– Именно то, из-за чего я привел вас сюда. – Аккуратно сняв тряпицу, он произнес: – Взгляните!

– Боже! «Мона Лиза»!

Жаклин подошла поближе. «Джоконду» она помнила не хуже, чем собственное лицо, вплоть до мельчайших цветовых оттенков. В надежде отыскать погрешности в работе, указывающие на копию, она сделала вперед еще один шаг. Внимательно всмотрелась в мазки мастера, пытаясь увидеть в них огрехи копииста, но не отыскала ничего, что могло бы указывать на неточность или небрежность. Копиист был безупречен даже в крошечных деталях и прекрасно знал все тонкости своего ремесла. Даже взгляд «Моны Лизы», столь непохожий ни на одну из существующих картин, был передан в точности. «Джоконда» не то насмехалась над критически настроенной журналисткой, не то смеялась над ее простодушием.

– Это невозможно, – прошептала Жаклин, всматриваясь в сложенные руки, на которых узнавала малейшие трещинки; пейзаж за ее спиной, спрятанный в тонкой дымке. Такую картину можно сделать лишь однажды. – Вы хотите сказать, что эта картина – копия? – повернулась Жаклин Ле Корбюзье к довольно улыбающемуся Луи Дюбретону.

– Нет, дорогая Жаклин, я утверждаю, что это подлинник. Кажется, ваша газета обещала за эту картину двести тысяч франков? Забирайте ее! Картина ваша. А деньги мы с вами можем разделить. Предлагаю вам неслыханное путешествие в Италию, например во Флоренцию. Там творил великий Леонардо да Винчи. В этом городе буквально каждый камень дышит его присутствием. – Разноцветные глаза Жаклин потемнели. – Если вам не нравится Италия, предлагаю вам, отправиться в Нью-Йорк. Вы были в Америке? Уверяю вас, там масса всего интересного.

– Так это подлинник? – тихо спросила журналистка, понемногу приходя в себя.

– Жаклин, вы побледнели, не стоит так волноваться.

– Эту картину ищут по всему миру, а она находится здесь… всего лишь в нескольких кварталах от Лувра и от префектуры криминальной полиции.

– Вы собираетесь сдать меня полиции? – удивился Луи Дюбретон.

– Боже! Даже не знаю, что вам ответить! Ведь это тяжелейшее преступление. Мне нужно идти, – развернувшись, девушка скорым шагом заторопилась к двери.

– Постойте, Жаклин! – крикнул вдогонку Луи Дюбретон. – Вы меня не так поняли. Я всего лишь копиист. Правда, неплохой. Прошу вас взглянуть вот сюда, на самый угол картины.

Остановившись, девушка с удивлением наблюдала за тем, как художник, подняв белую тряпку, слегка провел по самому краю картины. На полотне остался размазанный след, тотчас лишив картину былого очарования.

– Так это копия? – выдохнула Жаклин.

– А вы разве сомневались? Очень рад, что мне пришлось вас немного позабавить.

– Но как вам удалось скопировать с такой точностью?

– Наверное, некоторые способности и большое трудолюбие. Я приходил в Лувр каждый день и копировал картину. А потом, когда ее украли, мне пришлось рисовать ее по памяти. Благо что я ею не обделен, и вот, как видите, мне это удалось.

– Знаете, мне все же нужно идти, – заявила Жаклин.

– Как же так? Вы же хотели посмотреть мою мастерскую. Из окон мастерской открывается прекрасный вид на парк Монсо.

– Сейчас у меня мало времени, как-нибудь в другой раз.

Луи Дюбретон приблизился к девушке. Вполне достаточное расстояние для поцелуя, вот только что-то подсказывало ему, что торопиться не следовало.

– Мне бы хотелось, чтобы вы остались здесь навсегда.

– Неожиданное предложение, вы так говорите женщинам, чтобы добиться… их расположения?

– Я никогда не говорил подобных слов женщинам.

– Тем более странно. Вы меня плохо знаете. Вы даже не знаете, кто я такая, откуда я.

– Того, что я о вас знаю, вполне достаточно, чтобы прожить с вами всю жизнь.

– А если я вздорная, взбалмошная, вас тоже это устроит?

– Вы меня не испугаете, – улыбнулся Луи Дюбретон, чувствуя, что аромат духов пьянит голову.

– Я легкомысленная, ветреная, мне нравятся развлечения, богатая жизнь. Разве обыкновенный копиист сумеет предоставить мне жизнь, к которой я привыкла?

Луи Дюбретон улыбнулся. Теперь разница в цвете глаз особенно усилилась. Такое случалось всякий раз, как только у девушки менялось настроение.

– Если я выкрал из Лувра «Мону Лизу», столь тщательно охраняемую, так что же мне помешает сделать вас счастливой? Во всяком случае, я буду очень стараться.

– Вот когда вы станете богатым, тогда я останусь у вас навсегда.

– Вы мне выдвигаете еще одно условие, которое мне нужно преодолеть. Но можете не сомневаться, я выполню и его!

– Тогда и поговорим. И не провожайте меня, дорогу обратно я знаю и доберусь до редакции самостоятельно.

Распахнув дверь, девушка вышла на лестничную площадку. Стук закрывшейся двери показался молодому человеку неестественно громким, заставив невольно вздрогнуть. А еще через секунду на лестнице раздался стук боевито удалявшихся женских каблучков. Луи Дюбретон подошел к окну и увидел, как Жаклин быстрым шагом пересекла мостовую и махнула рукой проезжавшему кучеру. Тот охотно натянул вожжи, останавливаясь, затем расторопно спрыгнул с козел и сбросил к ее башмачкам складную лестницу. Убедившись, что пассажирка удобно устроилась в креслах, занял прежнее место и весело взмахнул вожжами, скоренько покидая место остановки.

Луи Дюбретон подошел к картине и вытер слой свежей краски. Под ней оставались мазки художника, нанесенные более четырех столетий назад.

Взгляд «Моны Лизы» был загадочным, и, кажется, она улыбалась.

Глава 24. Таинственный господин

История с исчезновением Луи Дюбретона скверно попахивала, так и хотелось приложить к лицу платочек. Единственным человеком, кто мог пролить свет на его местожительство, оставался Марсель Габе. После его допроса было установлено, что проживал Дюбретон в небольшом особняке на улице Сен-Жермен-де-Пре. Полицейские, отправленные по этому адресу, выяснили у хозяина дома, что Луи Дюбретон съехал с квартиры еще полгода назад. О своем квартиросъемщике хозяин не сказал ничего дурного, впрочем, как и хорошего, правда, отметил, что платил тот всегда исправно.

Инспектор мобилизовал всех вверенных ему филеров на поиски таинственного Луи Дюбретона, снабдив их нарисованным портретом, однако обнаружить его так и не удалось. Оставался господин Пикассо, который знал таинственного Луи Дюбретона и должен был пролить свет на его местопребывание.

Пригласив Андре, вытянувшегося перед высоким начальством, спросил:

– У нас есть информация о местонахождении Луи Дюбретона?

Пять лет назад Андре Роузи неожиданно открыл в себе призвание ловить преступников и, оставив военную карьеру, подался в сыскную полицию. Старания в нем было предостаточно: в присутствии начальства он продолжал держаться так, как если бы пребывал в строю. Собственно, против такого рвения инспектор Дриу не возражал, главное, чтобы тот не шел за фигурантом чеканным шагом.

– Никак нет, господин, инспектор.

– Что ж, тогда придется нагрянуть к господину Пикассо с обыском. Может, там что-нибудь выяснится относительно господина Дюбретона. А еще очень бы хотелось услышать, что он ответит по поводу статуэток. И скажите кучеру, пусть подгонит карету к самому выходу.

– Будет исполнено, господин инспектор!

* * *

С месяц назад, закатив большой ужин для друзей, Пикассо съехал из общежития художников в шикарные апартаменты, где проживал настоящим аристократом. Здесь он обосновал просторную мастерскую, расположенную на последнем этаже здания, окна которой выходили на три стороны, и нередко, стоя с чашкой кофе в руке, любовался видами. Часто, невзирая на поздний час, к нему заглядывали приятели, чтобы убедиться в том, что с вдохновением у мэтра все в порядке.

Открыв дверь, Пикассо удивленно посмотрел на незнакомых мужчин, полагая, что они ошиблись адресом, но Дриу, вышедший из-за спин, представился:

– Я инспектор Франсуа Дриу из сыскной полиции. Вот ордер на обыск в вашей квартире, господин Пикассо, позвольте пройти, – и, не дожидаясь приглашения, потеснил мэтра к стене.

Пикассо старался выглядеть равнодушным. Расположившись в удобном кожаном кресле, он рисовал полицейских, устроивших обыск.

– Даже не знаю, господа полицейские, что вы ищете, – сделав очередной набросок, художник аккуратно положил его на стол.

– Вас и в самом деле это интересует? – внимательно посмотрел на художника инспектор.

– Конечно, иначе я бы не спрашивал.

– Мы ищем статуэтки, которые вы украли из Лувра.

Запрокинув голову, художник деланно рассмеялся:

– Право, это выглядит абсурдно. Неужели вы думаете, что я буду таскать из Лувра какие-то статуэтки?

– Возможно, что вы и не станете этим заниматься, господин Пикассо, но вы можете заказать украсть статуэтку музейному вору, который проделает это блестяще! Ваша вина от этого не станет меньше. Ищите, господа. Ищите! – настаивал инспектор. – Уверен, что они должны здесь быть.

Круг интересов Пикассо был чрезвычайно широк: от увлечения кубизмом до изготовления из керамики различных скульптур. Статуэтками были заставлены все полки, свободные места, углы, а еще несколько десятков поделок стояли просто на полу. Вот только тех, что требовались полиции, среди них не было.

После двух часов поисков Андре торжественно принес две африканские статуэтки.

– Господин инспектор, кажется, это именно то, что мы искали, – уверенно объявил он. – Эти статуэтки принадлежат музею декоративного искусства. Месяц назад там была проведена инвентаризация, и эти фигурки входят в список пропавших экспонатов. Взгляните сюда. – Перевернув статуэтки, полицейский показал на небольшой контур. – Здесь была медная табличка музея. Ее вывернули, но вот номер можно рассмотреть, хотя его и пытались затереть.

– Понятно…. Что вы на это скажете, господин Пикассо? Ваше положение не из лучших, – зловеще произнес инспектор. – А может, вас лучше называть «преступник Пикассо»?

Художник выглядел крайне озабоченным. Он действительно интересовался африканской скульптурой, которая занимала у него целый шкаф. Но вот только никак не мог предположить, что некоторые из них, подаренные приятелями и купленные в многочисленных лавочках по всей Европе, будут музейными экспонатами.

Пабло Пикассо нахмурился. День, начавшейся с розового периода и с золотых красок, грозил стать самым худшим днем в его жизни.

– Что вы скажете на выдвинутые обвинения, подозреваемый Пикассо? Или вы будете утверждать, что музейные статуэтки вам подбросили? – усмехнулся инспектор Дриу. – Воришки, так сказать, открыли вашу дверь и занесли статуэтки в ваши апартаменты, потом установили их на полку, где они так хорошо смотрятся с другими африканскими скульптурами, и преспокойно удалились?

Пикассо посмотрел на статуэтку, что сжимал инспектор. Его приятель Гийом Аполлинер называл такие статуэтки примитивным искусством. Возможно, в чем-то он был прав: люди, вырезавшие из черного дерева такие скульптуры, не заканчивали художественных академий, однако у каждого из них было безупречное чувство стиля и пропорций. И обнаженная натура, вырезанная из куска черного дерева, – девушка с пухлыми губами и слегка удлиненной головой, – всецело соответствовала критерию настоящей красоты. Теперь Пабло Пикассо понимал, что в скульптуре имелся небольшой, но весьма существенный недостаток: инвентарный номер музея прикладного искусства. Самое скверное, он даже не мог вспомнить, каким образом эта статуэтка попала в его коллекцию, но подобное обстоятельство полицейских совершенно не смущало. И что бы он сейчас ни говорил, в их глазах сказанное будет выглядеть всего-то унылым бредом загнанного в угол преступника.

– Я не знаю, откуда у меня эта вещица, – честно признался растерянный Пикассо.

– Достойный ответ! – бодро отозвался инспектор, продолжая рассматривать статуэтку. – Зато мне прекрасно известно. Вы изготовили ключи от дверей музея, для вас как для скульптора такая работа не составляет большого труда. А затем под покровом ночи вы проникли в зал африканского искусства и украли понравившуюся статуэтку.

– Это какой-то бред! – возмутился Пабло Пикассо.

– Я бы так не сказал, – с ядовитой усмешкой произнес инспектор Дриу. – Факт преступления налицо, сейчас нам нужно отыскать еще отмычки и ключи, которыми вы открывали двери музея. А как только мы проведем все процедурные мероприятия, вы сможете присоединиться к своему другу Аполлинеру, он как раз сейчас сидит в казематах по делу о хищении статуэток из Лувра. Полагаю, что вам есть о чем побеседовать. А потом, в одиночестве он явно скучает и будет весьма рад вашему обществу. Собирайтесь, господин Пикассо! – распорядился инспектор.

– Куда? – невольно опешил Пабло.

– В сыскную полицию, нам с вами о многом предстоит побеседовать.

– Но я не могу, – запротестовал художник, – завтра у меня персональная выставка, я должен присутствовать на ней, а потом, что скажут мои коллеги, поклонники, почитатели… Поверьте мне, я не имею к этой статуэтке никакого отношения.

Лицо инспектора выразило озабоченность.

– Что ж, при некоторых обстоятельствах я могу вам помочь. Я даже могу закрыть глаза на украденную статуэтку, что была найдена в вашей квартире.

– Какие же это обстоятельства? – приободрился Пикассо.

– Все зависит от того, насколько вы будете откровенны со мной. – Вытащив из планшета портрет Луи Дюбретона, нарисованного полицейским художником, инспектор продолжил: – Мне нужно знать, что это за человек? Вы узнаете его?

Взяв рисунок, Пабло Пикассо расслабленно вздохнул:

– Ах, вот вы о чем. Я знаю этого человека.

– Как его зовут?

– Это русский художник Кирилл Воронцов из Санкт-Петербурга. Но зачем он вам? Уверяю вас, он весьма благонадежен.

– Вот как… Чем же тогда он занимается в Париже?

– Копирует полотна великих мастеров. Он очень хороший копиист. Во всяком случае, другого такого я не знаю.

– Это его основной заработок?

– Насколько мне известно, он не стеснен в средствах. Живет в свое удовольствие, а картины копирует для души.

– Где его можно найти?

– Мы с ним не были друзьями, – пожал плечами Пикассо. – Разве что иной раз встречались в кафе на Монмартре. И где он живет, я не знаю. Рад был бы вам помочь…

– У него есть женщина?

– Я бы сказал, что у него много женщин, но, кажется, ни одной из них он не отдает предпочтения. На мой взгляд, тихая семейная гавань не для таких персонажей, как он. Вы это имеете в виду?

– Как называется кафе на Монмартре?

– «Шанхай». Я могу быть свободен, господин инспектор?

– Пока да, господин Пикассо, но из города ни на шаг! Можете понадобиться в любой момент. А статуэтку мы забираем и вернем ее в музей прикладного искусства, откуда она была похищена. Вам она больше не пригодится. – Посмотрев на учиненный беспорядок, он довольно проговорил: – Все, господа. Не будем вам больше мешать, господин Пикассо, уверен, что у вас отыщется немало важных дел.

– Разумеется, – буркнул Пабло Пикассо, поднимая с пола разбросанные журналы. – Должен же кто-то привести в порядок это безобразие.

– Очень надеюсь, что мы не доставили вам особых беспокойств.

* * *

Вернувшись в сыскной отдел, инспектор Дриу сел в кресло и, расчистив стол от сваленных на него бумаг, взялся за перо.

Значит, все-таки русский копиист… Если подумать, то ничего удивительного. В России немало коллекционеров, которым по силам организовать кражу любого произведения искусства, в том числе и «Моны Лизы», а в последнее время мода на картины Франции и Италии возросла невероятно! Так что не стоит удивляться тому, что русские грабители стали действовать далеко за пределами Санкт-Петербурга. Хотя они являются всего-то небольшим звеном международной подпольной организации, специализирующейся на краже музейных ценностей по всей Западной Европе.

Преступники имеют широко разветвленную сесть в Италии, Франции, Англии, Голландии. Произведения искусства, похищенные в этих странах, переправляют в Швейцарию, страну, имеющую наиболее благоприятный климат для тайных сделок, откуда они стремительно расходятся в частные собрания американских и русских коллекционеров. Причем только на территории Франции действуют десятка два сплоченных профессиональных групп. Вылавливать их приходится поодиночке, но в тени всякий раз остаются истинные координаторы и заказчики преступлений. Рынок краж произведений искусства четко поделен, и в каждом районе действует собственная преступная группировка. А координируют столь масштабный мировой проект люди с большими возможностями и деньгами, – чаще всего крупные эксперты, имеющие безукоризненную репутацию, реже – известные антиквары.

И теперь у инспектора Дриу была реальная возможность добраться до самой верхушки. Человек, сумевший выкрасть «Мону Лизу», вряд ли работал через посредников, хотя бы в силу своего значительного профессионализма. Такие люди, опасаясь утечки информации, предпочитают общаться с первым лицом. Следует взять грабителя, а уж там можно выйти на заказчика и далее раскрыть всю преступную сеть.

Макнув перо в чернильницу, инспектор Дриу быстро написал на листке бумаги:

«Начальнику Санкт-Петербургской сыскной полиции действительному статскому советнику Владимиру Филиппову».

С Владимиром Филипповым инспектор Дриу познакомился в Карловых Варах, где они с семьями проживали по соседству в частных домах. За случайным разговором вдруг выяснилось, что оба работают в сыскной полиции, после чего их отношения укрепились. С момента их первой встречи господин Филиппов продвинулся до начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга, а он так и остался в инспекторах. Правда, на дружбе служебные отношения не отразились. Филиппов дважды по своим должностным надобностям наведывался в Париж, всякий раз квартируя у своего старинного доброго приятеля, а инспектор Дриу, побывав в прошлом году с делегацией в Петербурге, не преминул сделать визит господину Филиппову. Так что инспектор Дриу вправе был рассчитывать на скорый и обстоятельный ответ.

«Дорогой Владимир!

С момента нашей последней встречи прошло полгода. Часто вспоминаю твой теплый прием на даче близ Санкт-Петербурга. Вино было великолепное.

А сейчас позволь немного о деле… Как тебе, наверное, известно, десять дней назад из Лувра была похищена картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». Мы очертили круг подозреваемых, в который входит некий копиист Луи Дюбретон. Впоследствии нами было установлено, что под этим именем скрывается российский подданный Кирилл Воронцов. Имеется ли у тебя что-нибудь на этого господина? Надеюсь на скорый ответ, передавай привет своей дражайшей супруге.

Твой Франсуа Дриу».

Написав эпистолу, инспектор перечитал ее еще раз, отметив, что она приобретает несколько официальный и суховатый тон, но переделывать не пожелал. Сунув лист в папку, Дриу отправился на первый этаж, где располагался телеграф. Заходить в комнаты было приятно – за ключом телеграфа работала молоденькая сотрудница – Жанна Броньяр. Даже самый ненастный день с ее появлением приобретал радужные краски, а хорошее настроение на предстоящий день был крайне необходим.

Открыв дверь, он увидел, что девушка сидит за телеграфом.

– Жанна, мне нужно немедленно отправить это письмо господину Филиппову в сыскную полицию в Санкт-Петербург.

В комнате никого не было, весьма подходящий случай, чтобы пригласить девушку на чашку кофе, а там уж как сложится. При мысли о предстоящем свидании он вдруг ощутил некоторое волнение.

– Вы что-то еще хотели сказать, господин Дриу?

В глазах девушки заиграли смешинки.

– Не-ет, как только придет ответ, сообщите мне об этом немедленно.

– Хорошо, господин инспектор.

В голосе девушки прозвучало откровенное разочарование. А может, ему только показалось?

Глава 25. 1493 год. Милан. Потерянная любовь

Пошел уже четвертый год, как Леонардо да Винчи поселился во дворце герцога Миланского. В западной части дворца ему было выделены три небольшие комнаты, одну из которых маэстро переоборудовал в художественную мастерскую, в другой занимался конструированием различных механизмов: от летательных аппаратов до прядильного станка. Здесь же, выкраивая время, он создавал лаки для своих картин, которые, по его замыслу, должны были пережить века. Третья комната была жилой: небольшая кровать стояла у самого окна; в углу помещался стол, за которым он нередко засиживался до поздней ночи.

Предоставленные герцогом комнаты его устраивали всецело. При том скудном жалованье, что платил герцог Миланский, если не тратиться на жилье, можно было кое-что сэкономить и держать слугу, которому вменялось следить за порядком в комнатах и содержать хозяйскую одежду в безукоризненном виде.

Порой, испытывая к себе охлаждение герцога, Леонардо да Винчи съезжал из дворца, чтобы вернуться вновь, в очередной раз поверив в богатые посулы его светлости. Существовала еще одна причина, по которой Леонардо не отважился съехать со дворца навсегда, – Цецилия, бывшая фаворитка самого герцога. Об их тайной связи во дворце знал только его старый слуга. Чаще всего они встречались в комнате Цецилии, имевшей отдельный вход (устроенный по приказу герцога, когда она была еще его любовницей), ревностно охранявший тайну Леонардо.

Леонардо да Винчи, присутствовавший при разговоре Беатриче и Лодовико, едва сдержался, чтобы не разразиться проклятиями в адрес герцога, и только благоразумие, помноженное на волю, оградило его от безрассудного шага. Внешне маэстро сумел сохранить самообладание и даже выглядел бесстрастным, и только ладони, расцарапанные в кровь, свидетельствовали о том, какой ценой досталось ему показное равнодушие.

Выйдя из кабинета герцога, Леонардо да Винчи некоторое время бесцельно бродил по дворцу, стараясь умерить саднящую душевную боль. В одном из коридоров он увидел Цецилию, разговаривающую с фрейлиной герцогини. Бедняжка даже не подозревала о том, что вскоре им предстоит разлука. Беззаботно смеясь, Цецилия выслушивала какую-то любовную историю молодой фрейлины. Леонардо хотел свернуть на лестницу, но Цецилия, подняв на него взор, дала ему понять, что прежняя договоренность о тайном свидании остается в силе. Леонардо, справляясь с горьким комом, подступившим к горлу, даже попытался улыбнуться. Однако не получилось – скривившимися губами показал появившуюся на сердце рану.

Терзаемый душевными муками, он вышел в парк и долго бродил по его ровным аллеям с аккуратно стриженными кустами топиара. В самом дальнем конце парка, проходя мимо темного глубокого грота, устроенного между двумя высокими кустами самшита, он услышал шорох. Невольно повернувшись, он увидел французского маркиза, гостя Лодовико, и юную фрейлину герцогини. Девушка сидела на его коленях, а маркиз, уткнувшись в ее пышный высокий бюст, что-то горячо и сбивчиво нашептывал. Эти двое были всецело поглощены друг другом и вряд ли замечали происходящее вокруг. Заложив руки за спину, Леонардо потопал по аллее, прямой, будто пущенная стрела.

Некоторое время, преодолевая разросшийся кустарник, до слуха Леонардо из грота доносились сдавленные женские вскрики, а потом, проглоченные расстоянием, умолкли и они.

Никогда прежде Леонардо не испытывал столь угнетающего одиночества, а темень, что незаметно легла на парк, лишь усугубила его состояние. В окнах дворца понемногу вспыхивал свет, бросал желтые блики на аккуратно подстриженные газоны. В одном из окон, расположенных в правом углу дворца, огонек от свечей трепетным мотыльком бился в стекло, усиливая волнение Леонардо. Звал его. Некоторое время Леонардо пытался подавить разрастающееся чувство, а когда наконец осознал, что бороться с ним бессмысленно, зашагал к неприметной кованой двери, за которой еще недавно пряталось его счастье.

Громко скрипнула открываемая дверь, разбудив тишину, Леонардо вошел в башню и уверенно затопал по чугунным ступеням, гулко отзывавшимся на каждый шаг.

В длинном узком коридоре, тускло освещенном тремя небольшими факелами, было спокойно. Придворная жизнь сконцентрировалась в противоположном конце дворца, где располагались покои герцога, огромные залы, – именно оттуда доносились звуки флейты и звонкий девичий смех. Дворцовые обитатели и многочисленные приглашенные готовились к очередному балу. Через какой-то час во дворце начнется представление, где заезжая труппа из Венеции покажет герцогу новый спектакль о священнике, продававшем места в раю за деньги, и хитроумном сапожнике, сумевшем провести алчного пресвитера. А еще через три часа начнется маскарад, на котором он, по распоряжению герцога, должен будет играть на лютне: если уж разбираться по совести, то гостеприимство герцога не так уж дешево ему обходится.

Остановившись перед знакомой дверью, Леонардо пережил волнение, которого не испытывал прежде. В какой-то момент маэстро вдруг испугался, что у него просто не хватит смелости перешагнуть порог, но судьба, будто бы сжалившись над ним, предоставила подсказку: половицы под его ногами скрипнули и из-за двери раздался встревоженный женский голос:

– Кто там?

Леонардо да Винчи почувствовал, как кровь в его жилах побежала быстрее, в висках громко запульсировало. Такое состояние он испытывал всякий раз, когда слышал голос любимой. Превозмогая сухость, сцепившую железным обручем горло, тихо отозвался:

– Это я, Цецилия.

Вжикнула задвижка, и Леонардо увидел взволнованное лицо любимой женщины.

– Леонардо, мне сообщили, что герцог выдает меня замуж за графа Бергамини.

Прикрыв дверь, Леонардо, стараясь заглушить подступающие рыдания, притянул к себе женщину.

– Не говори ни о чем, Цецилия, – прохрипел Леонардо. – Я все знаю. Когда он сватал тебя за графа, я находился у герцога.

– Что нам теперь делать, Леонардо?

Ладонь мастера прошлась по гладко зачесанным волосам, натолкнувшись на гранатовую заколку, приостановилась, чтобы скользнуть к плечам. Некоторое время Леонардо держал Цецилию в своих объятиях, наслаждаясь близостью и теплом любимой. И уже успокоившись, чуть отстранил, принялся внимательно изучать ее лицо, как если бы видел впервые.

Более совершенной модели встречать Леонардо не доводилось. С того самого времени, когда он нарисовал ее портрет, прошло пять лет, но на красивом лице Цецилии не появилось ни морщинки. Как прежде, женщина оставалась мила и всякого поражала своей красотой и изяществом.

На портрете ему в полной мере удалось передать свежесть ее кожи и цвет выразительных глаз. Пройдет время, и ее прекрасное лицо покроется сеточкой морщин, кожа сделается дряблой и пористой, отвиснет складками, и только его портрет останется неизменным и вызовет чувство восхищения у всякого, кто его увидит.

На портрете Цецилия держала в руках горностая – одну из эмблем рода Сфорца, – невероятно подвижного и утонченного зверька, славившегося своей чистоплотностью, – он предпочтет умереть, чем загадить собственную нору.

– Я все обдумал, Цецилия, нам нужно бежать! – сжал художник в своих ладонях хрупкие пальцы женщины.

– Бежать? – удивленно протянула Цецилия. – Но куда?!

– Вчера я получил приглашение от герцога Неаполя. Он пообещал мне большое жалованье. Мы сумеем прожить. – В глазах Цецилии Леонардо прочитал смятение и в отчаянии воскликнул: – Только прошу тебя, соглашайся! Я не смогу без тебя ни жить, ни работать! То, что я делаю, все это только ради тебя!

– Но герцог может отказать тебе в работе. Что тогда?

– Ты забываешь, милая, ведь я еще и художник, буду писать портреты богатых горожан. Этих денег нам вполне хватит, чтобы содержать семью и дом. Цицилия, положись на меня, все будет хорошо.

– Нет, Леонардо, – покачала головой женщина. – Я не могу. У меня сын. Ты забываешь, что это еще и сын герцога Лодовико Сфорца! Он никогда не оставит его. Мне не удастся от него убежать, а всякого человека, кто будет содействовать моему побегу, он просто уничтожит! Я боюсь за тебя, милый. Пусть лучше все останется так, как есть. – Мастер нахмурился. Обхватив гибкими руками его шею, Цецилия пылко заговорила: – Послушай меня, Леонардо, этот брак для меня не будет ничего значить, как и прежде, я буду с тобой. Граф стар, я сумею на него повлиять, он не станет препятствовать нашим отношениям.

Пальцы у Цецилии были длинные и тонкие, именно их он старался зарисовать на картине особенно тщательно, придать им живость и чувственность. И всякий, кто смотрел на узкую ладонь с гибкими пальцами, делал замечание о том, что столь сладострастные персты бывают только у одаренных музыкантов и искушенных развратников.

Убрав руки девушки со своей шеи, Леонардо да Винчи произнес:

– Я так не могу.

– Ты меня должен понять, Леонардо.

– Я тебя понимаю, Цецилия, и поэтому… ухожу!

– Останься… Я хочу вымолить у тебя прощении и… буду ласкова, как никогда.

Леонардо лишь горько улыбнулся:

– Это ничего не исправит. Пусть останется все так, как есть. Я хочу запомнить тебя такой.

Повернувшись, Леонардо шагнул к двери.

– Неужели ты даже не хочешь поцеловать меня на прощание? – в голосе любимой женщины прозвучало отчаяние.

Донесшиеся слова заставили Леонардо ссутулиться, ощутив в полной мере тяжесть утраты.

– Прощай, Цецилия, – убитым голосом произнес мастер.

Выйдя из комнаты, Леонардо уверенным шагом направился к лестнице. Под его ногами расстроенным инструментом зазвучали гладко струганные половицы. Он чувствовал затылком, как Цецилия, вышедшая за порог, смотрит ему вслед. Леонардо вдруг захотелось обернуться, но тут дверь захлопнулась, навсегда отрезав путь к прежней жизни.

Вернувшись в свою комнату, Леонардо прошел в мастерскую, где его дожидалась картина «Мадонна с младенцем». Через разрез платья мадонна кормила златокудрого младенца. Удлиненными ладонями с тонкими пальцами она придерживала его за спину. У мадонны было лицо Цецилии, взгляд, наполненный нежностью, был устремлен на сына. Более красивой женщины рисовать ему не доводилось. Оставалось сделать всего-то последние мазки, чтобы пейзажу, нарисованному за ее спиной, придать законченный вид. Некоторое время Леонардо стоял перед картиной, осознавая, что никогда не сумеет написать более совершенного портрета, а потом, насытившись зрелищем, макнул кисточку в черную краску и закрасил лицо Цецилии. Затем, стиснув челюсти, замазал и платье. Еще через несколько минут «Мадонна с младенцем» перестала существовать.

Последующие два дня Леонардо да Винчи трудился над чертежами колесницы, которая приводится в движение двумя зубчатыми колесами. Работа спорилась, и Леонардо стал подумывать о том, чтобы выпросить у Сфорца деньги на осуществление своей идеи.

Увлеченный работой, он даже не выходил в парк, для того чтобы прогуляться по аллеям. Однажды, выглянув в окно, Леонардо увидел Цецилию в сопровождении графа Бергамини, державшую за руку ребенка. О чем-то мило беседуя, они направлялись в сторону золоченой кареты, запряженной четверкой вороных лошадей.

Глава 26. 1497 год. Милан. Смерть на балу

Десять лет назад, прогуливаясь по улицам Милана, Леонардо обратил внимание на старика, тащившего за руку златокудрогого мальчика лет семи. Как выяснилось, старик оказался дедом этого мальчика. Сговорившись со стариком о цене, маэстро взял мальчонку в качестве слуги, намереваясь использовать его как модель (лучшего ангела, чем этот златокудрый сорванец, подобрать было сложно). С первых же дней выяснилось, что мальчуган оказался вороватым, на редкость упрямым и невероятно жадным. Джакомо, как звали мальчишку, крал все, что попадалось под руку, а потом, уличенный в краже, взирал ясными голубыми глазами и упрямо уверял, что крал кто-то другой.

Особенно жаль было серебряного карандаша, который пропал на третий день, как только мастер привел сорванца в свой дом, – именно им он писал голову ангела к картине «Мадонна в гроте». Работа после этого случая как-то сразу не заладилась, и Леонардо пришлось на время ее оставить и заняться изобретениями.

Не однажды лживый Джакомо получал трепку, однако подобная наука на пользу ему не шла, чертенок продолжал красть, взирая при этом на Леонардо наивным и полным укора взором. Он даже тащил те деньги, что маэстро откладывал ему на обувь и платья, а за позирование для картин выпрашивал у Леонардо сольдо.

Стоит признать, что моделью он был замечательной, и ангелы, нарисованные с него, всегда получались невероятно одухотворенными. Раздражаясь, Леонардо ловил себя на том, что иной раз писал Джакомо все более уродливым, однако золотистые кудри и крупные, наивно взиравшие глаза перечеркивали задуманный образ. Но на последней картине, повинуясь какому-то внутреннему протесту, он пририсовал ангелу рога. Хмыкнув, невесело подумал о том, что более обаятельного искусителя трудно было придумать.

В двадцать лет вороватый Джакомо превратился в красавца, пленявшего своей внешностью поголовно всех женщин. Зная его, Леонардо подумал о том, что лучшую модель для падшего ангела подобрать будет трудно. Кого же он будет искушать? Конечно же, Магдалину с лицом Цецилии. Печально вздохнув, Леонардо загрунтовал полотно и взялся за кисть…

Неожиданно дверь открылась и на пороге предстал герцог Сфорца.

– Не помешал? – широко улыбаясь, спросил Лодовико.

Большую часть времени герцог проводил в забавах, а полгода назад у него появилась очередная возлюбленная – Лукреция Кривели. Прекрасная Беатриче, посчитав себя освобожденной от клятвы, завела себе фаворита, восемнадцатилетнего графа, прибывшего на службу в Милан из Неаполя.

Отношения между супругами оставались ровными, порой они даже, как это нередко случалось в первые годы их брака, уединялись в темных и глубоких гротах. Судя по тому, как герцогиня отплясывала на маскарадах, ее уже не тревожила измена герцога и собственным положением она была вполне довольна.

– Что вы, ваша светлость! Я весь внимание!

– Через два часа начинается бал, у вас есть желание поучаствовать в веселье?

– Ваша светлость, я был бы очень рад, но у меня срочная работа.

– А знаете что, Леонардо, как только вы перестали играть на лютне, так балы сделались не столь беззаботны. Но я особенно не горюю по этому поводу, оказывается, я приобрел не только музыканта, но и великолепного художника.

Леонардо слегка поклонился:

– Спасибо, ваша светлость.

– Но я пришел к вам по делу.

– Готов помочь, ваша светлость.

– Знаете, меня весьма впечатлила ваша картина «Поклонение волхвов». На мой взгляд, вы один из лучших художников Италии.

– Вы очень добры ко мне, ваша светлость. Италия всегда славилась хорошими художниками, – скромно отозвался Леонардо. Похвала герцога была приятна.

– И знаете, кто обратил внимание на эту картину?

– Даже не смею предположить.

– Это приор доминиканского монастыря Санта-Мария делли Грация.

– Мне весьма лестна его оценка, – сдержанно отреагировал Леонардо. – И что же он хочет?

– Он хочет, чтобы вы написали «Тайную вечерю» на стене трапезной.

– Мне приходилось бывать в монастыре, приходилось обедать в трапезной, но, на мой взгляд, ее стены – не самое подходящее место для картины, – удивился Леонардо.

– Почему же?

– Стена в трапезной не столь длинная, как того требует замысел, а ведь за столом нужно будет разместить тридцать человек. Выполнить такую картину композиционно – непростая задача, а может, и невыполнимая!

Лодовико Сфорца мягко улыбнулся:

– Вы художник и должны как-то решить эту проблему. А потом я ведь совершенно точно знаю, что для вас нет ничего невозможного.

– Могу я отказаться? Наверняка любой другой художник возьмется за эту работу с радостью.

– Дорогой мой Леонардо, – губы герцога скривились в усмешке. – Не огорчайте меня, я очень болезненно воспринимаю отказ.

– Хорошо, ваша светлость, сделаю все, что в моих силах, – заверил Леонардо.

– Кстати, как продвигается дело с моим заказом статуи лошади? Сколько вы ее делаете, уже более десяти лет?

– Да, ваша светлость, – не смутившись, согласился Леонардо.

– Это самый долгий заказ, который мне когда-либо приходилось ждать. Надеюсь, что результат будет стоить многих лет ожиданий.

– Но за это время мною были сделаны сотни эскизов, для просмотра я вам представил десятки вариантов конной статуи, но на окончательном варианте вы остановились совсем недавно.

– Признаю, в этом есть и моя вина.

– Сейчас я занят каркасом лошади. Работа практически завершена, осталось лишь несколько несущественных деталей – и можно будет приступать к заливке.

– И сколько же потребуется бронзы?

– По моим подсчетам, не менее девяноста тонн.

– Однако! – невольно ахнул Сфорца.

– Только высота коня будет девять метров. А тут еще и всадник…

– Всадника нужно убрать, – ответил герцог. – Проект нужно упростить, пусть будет только лошадь. У меня просто не найдется столько бронзы. Ведь я ее обещал своему сводному брату Эрколю д’Эсте.

– Ваша светлость, это совсем не то, на что я рассчитывал…

– Я все понимаю, Леонардо, – перебил герцог. – Обещаю, что лошадь будет отлита, как только я раздобуду бронзу. Но сначала сделайте статую из глины. Хочу посмотреть, как она будет выглядеть.

– Слушаюсь, ваша светлость, – едва поклонился Леонардо.

– Сколько на это потребуется времени?

– Полагаю, что с некоторыми перерасчетами, если мы раздобудем еще нужное количества картона, жести, проволоки… Думаю, что на это уйдет около полугода.

– С учетом того, сколько мне уже пришлось ждать, это совсем немного. Хорошо! Надеюсь, что это будет важное событие для всего города. Да, кстати, у меня к вам будет еще одна маленькая просьба, не могли бы все-таки на сегодняшнем балу сыграть на лютне?

– Хорошо, ваша светлость, я непременно сыграю!

* * *

Леонардо появился на балу точно к назначенному часу. Огромный зал дворца был переполнен: кроме местной аристократии, державшейся особняком, присутствовали купцы, одетые в пестрые одежды, а также наиболее почитаемые граждане города, среди которых Леонардо рассмотрел нескольких своих знакомцев.

Капелла, расположившись на скамейках, уже играла мелодии, приветствуя гостей. Несколько шутов с колокольчиками на колпаках бегали по залу, развлекая кривляньями прибывших.

Герцог Сфорца, взяв под руку свою новую фаворитку, что-то оживленно ей нашептывал в крохотное розовое ушко, на что она отзывалась заразительным смехом, невольно привлекая к себе внимание присутствующих. На лицах многих женщин читалась откровенная зависть.

Герцогиня Беатриче тоже не скучала. Заметно располневшая (она находилась на девятом месяце беременности), в окружении фрейлин, обмахивающих ее широкими веерами, она выглядела воплощением беззаботности. Порой казалось, что она окунулась в бешеный вихрь развлечений и празднеств только для того, чтобы забыть про непостоянство своего некогда обожаемого супруга. Его многочисленные измены предоставляли ей некоторую свободу и право на личную жизнь, в которую герцог вторгаться не смел, и во дворце откровенно судачили о том, что герцогиня беременна от своего молодого любовника. Возлюбленный герцогини стоял вместе с молодыми аристократами, немножко в стороне от общего веселья и, слегка хмуря брови, временами посматривал на Беатриче.

Веселье помалу захватило и самого Леонардо: творческие муки, терзавшие его последние несколько ночей, неожиданно отступили. Взамен явился долгожданный покой. Никогда Леонардо не играл столь вдохновенно, как в этот раз. Приятно было видеть улыбающиеся лица, но особенно мила была Беатриче, и Леонардо поймал себя на том, что играет исключительно для нее. Неожиданно Беатриче приостановилась, и вельможи, стоявшие рядом, увидели, как с ее лица отхлынула кровь, проявив крохотные веснушки на щеках.

– Остановите музыку! – выкрикнул Леонардо. – Герцогине дурно!

Беатриче, опираясь на подставленные руки фрейлин, проговорила, скупо улыбнувшись:

– Скоро все пройдет. Здесь душно. Мне нужно побыть одной.

Оставив фаворитку на попечение неаполитанского посла, к Беатриче подошел Лодовико Сфорца. В его глазах просматривалась тревога.

– С тобой все в порядке, дорогая?

– Да, милый, мне нужно отлежаться. Скоро все пройдет.

– Где же у нас лейб-медик? – раздраженно посмотрел по сторонам герцог. – Маэстро, вы, кажется у нас еще и лекарь, присмотрите за герцогиней.

– Хорошо, ваша светлость, – откликнулся Леонардо да Винчи.

– Господа, чего же вы остановились? – бодро воскликнул Сфорца. – Веселье продолжается. Музыка!

Музыканты, стоявшие на хорах, слаженно заиграли на струнных инструментах, и гости, разбившись на пары, продолжили прерванный танец.

Беатриче в сопровождении нескольких фрейлин вышла из зала.

– Вы здесь, Леонардо? – приостановилась герцогиня.

– Да, ваша светлость, – подался вперед Леонардо, отметив, что на выпуклом лбу Беатриче выступили капельки пота.

– Мне совсем плохо, я не могу идти. Мне трудно дышать.

Подхватив на руки герцогиню, уже терявшую сознание, Леонардо заторопился по коридору в комнату:

– Откройте дверь! – крикнул он швейцарцам, стоявшим у входа.

– Проходите, – распахнул капитан дверь.

Он осторожно положил бесчувственную Беатриче на кровать, – на мгновение герцогиня открыла глаза, потом смежила их вновь.

– Что с герцогиней?! – ворвался в комнату молодой граф, фаворит Беатриче. – Вы может мне сказать? Я хочу ее увидеть!

– Уведите его! – выкрикнул Леонардо, развязывая на груди Беатриче платье. – Отойдите все в сторону!

– Мне надо к герцогине!

– Вытолкайте его взашей! – в ярости вскричал Леонардо. – Иначе это сделаю я! А еще лучше – подержите его под замком!

– Хорошо, господин Леонардо, – проговорил капитан швейцарской стражи. – Мы сделаем, как вы сказали.

Потеснив сбившихся в пугливую стайку фрейлин, швейцарцы вытолкали из покоев протестующего графа. Через открывшуюся дверь в спальную комнату беззастенчиво ворвались звуки волынки, заглушившие стоны герцогини.

– Закройте дверь! – вскричал Леонардо. – Я не могу этого слышать!

– Мне больно, – очнулась Беатриче, – внизу живота…

Герцогиня тяжело дышала. Лицо ее посинело.

– Сейчас, потерпите немного… Принесите мне воды! Немедленно! И позовите сюда лейб-медика! – крикнул Леонардо растерянным фрейлинам. – Где же он, наконец?!

Пальцы Леонардо прошлись по выпуклому животу герцогини, прощупывая плод. Лежавший поперек, он не желал выходить, принося женщине страдания.

– Я умру? – просто спросила герцогиня, стиснув руки Леонардо.

– Что вы, герцогиня! – обливаясь потом стал ласково успокаивать Леонардо. – Все будет хорошо. Дайте мне наконец воды! – выкрикнул он, глядя на окровавленные ноги герцогини.

– Возьмите, – расплескивая из кувшина воду, подскочила к Леонардо одна из фрейлин.

– Мне нужно много воды! Еще! – кричал Леонардо, увидев, как лицо герцогини покрывается синевой. – А теперь тужьтесь, герцогиня. Я вам помогу…

Комнату разодрал истошный женский крик, заставив присутствующих болезненно поморщиться.

– Герцогиня родила мальчика… Он мертв, – объявил Леонардо, держа плод. – Унесите его, – передал он ребенка одной из фрейлин. – У герцогини кровотечение, я не могу ничего сделать! – в отчаянии воскликнул Леонардо, взирая на Беатриче, истекающую кровью.

Герцогиня вдруг закатила глаза и, набрав в легкие воздуха, как если бы хотела чего-то поведать, так и не выдохнула, застыв с полной грудью.

– Что у вас там происходит? – вошел встревоженный лейб-медик. – Где Беатриче? Она что-нибудь говорит?

– Уже нет, – глухо отозвался Леонардо, отвернувшись.

Лейб-медик подошел к постели герцогини, поправил окровавленное платье, затем поднял руку за тонкое запястье и, растерянно посмотрев на Леонардо, объявил:

– Герцогиня мертва… Боже!

Не сказав ни слова, Леонардо да Винчи вышел из спальной комнаты и, едва переступая враз отяжелевшими ногами, направился в сторону зала, откуда поминальной музыкой звучала волынка, все более наполняя душу тоской.

Распахнув дверь, Леонардо вошел в переполненный зал, в самом дальнем конце которого, в обществе Лукреции Кривели, заметил веселящегося Сфорца. «Бедный, он еще не подозревает о том, какое счастье у него было в руках», – с тоской подумал Леонардо. Герцог выглядел веселым, беспечным и, кажется, не думал останавливаться в своих развлечениях. Жизнь представлялась для него несмолкаемым бесконечным праздником. Леонардо вдруг понял, что сегодняшний день будет переломным в судьбе герцога и к прежней беспечной жизни он вряд ли когда-нибудь вернется.

Музыканты в этот день играли особенно вдохновенно, не подозревая о том, что самые веселые аккорды были реквиемом по почившей герцогине Беатриче.

– Господа, – негромко прохрипел Леонардо, сглотнув слезы, текущие по щекам.

Музыка вдруг умолкла, как если бы ее не было вовсе. Взгляды всех присутствующих были обращены к маэстро. Леонардо да Винчи вдруг осознал, что прошел в центр зала через расступившиеся перед ним танцующие пары. Герцог взирал на Леонардо с откровенным изумлением. Молодой граф – с ужасом. Что же такое написано на его лице, если он так всех перепугал? Только сейчас мастер обратил внимание на то, что его руки были перепачканы кровью.

– Что вы хотите нам сказать, Леонардо? – беспечно поинтересовался Сфорца.

– Ваша светлость, – отвечал Леонардо, не узнавая собственного голоса. – Беатриче… умерла.

Глава 27. 1911 год. Сентябрь. Санкт-Петербург. Полицейская депеша

В здании Министерства внутренних дел через неделю должен был состояться съезд чинов сыскных отделений России. Хотя, надо признать, совещание будет смешанным и на него приглашены также чины прокурорского надзора и следственной части.

Совещание посвящалось улучшению деятельности сыскных отделений, и действительный статский советник Владимир Гаврилович Филиппов намеревался выступить с докладом о создании группы, специализирующейся на раскрытии преступлений в области искусства. В последние годы таких правонарушений становилось все больше. Злоумышленники потрошили провинциальные музеи, являвшиеся наиболее незащищенными, вынося из них все самое ценное: серебряную посуду, украшения, а кто побойчее и порасторопнее, разорял московские и столичные музеи. Месяца не проходило, чтобы с витрин не уносили какую-то значимую вещицу. А через короткое время экспонаты оказывались у какого-нибудь коллекционера, который никоим образом не желал расставаться с ворованной вещью.

Год назад в Ростове-на-Дону был взломан местный краеведческий музей, откуда выгребли все скифское золото, найденное за последние десятилетия. Причем половина артефактов была обнаружена уже через полгода в антикварных магазинах Берлина. А с месяц назад в Москве и в Санкт-Петербурге стали появляться фигурки божков древних ацтеков, изготовленные из нефрита, на каждом из которых стояли музейные номера. Желающих приобрести заморские музейные экспонаты отыскивалось немало: наверняка они сейчас находятся в коллекциях Морозовых да Рябушинских. Две недели назад был ограблен особняк известнейшего собирателя старины – Николая Семеновича Мосолова. Причем была вынесена редчайшая графическая коллекция, представленная ведущими европейскими школами: итальянской, голландской, французской, английской. Нетрудно предположить, что через какое-то непродолжительное время похищенные ценности всплывут где-нибудь в Париже или в Риме.

Так что впереди была большая работа по объединению усилий между европейскими полицейскими и русскими. Но сначала нужно доложить о своих соображениях и убедить товарища министра внутренних дел Свиты Его Величества генерал-майора Джунковского в целесообразности создания особенной группы. В нее должны входить специалисты, прекрасно разбирающиеся в искусстве и в предметах старины. Неплохо было бы привлечь в состав группы высококвалифицированных экспертов по искусству, обучавшихся за границей. Осталось лишь только грамотно доложить свои соображения по вопросам упорядочения дела уголовного сыска. И можно будет всерьез заняться раскрытием сети, занимающейся кражей произведений искусства. Нынешняя сеть охотников за произведениями искусства хорошо законспирирована, и она тянется далеко в Западную Европу.

– Господин действительный тайный советник, – прервал размышления Филиппова вошедший адъютант.

– Что у тебя?

– Из Парижа к вам пришла депеша.

– От кого?

– От инспектора Дриу.

– Ах вот оно что, – невольно улыбнулся Филиппов, вспомнив своего французского коллегу.

Ему невероятно нравился Франсуа Дриу, с которым он познакомился несколько лет тому назад, как профессионал высочайшего класса, так и приятный собеседник, поэтому не стоило удивляться тому, что они быстро нашли общий язык. Обычно Дриу присылал депеши на праздники: поздравлял с Рождеством, с Крещением, Пасхой. Но в этот раз послание выбивалось из рамок заведенного порядка, следовательно, оно касалось служебной деятельности.

– Давай сюда! – сказал действительный тайный советник.

Прочитав послание, Филиппов невольно нахмурился. Вот где ты выплыл, господин Воронцов… В Париже!

Фамилия фигуранта ему была известна до зубной боли. По оперативным данным, пропажу ценностей из особняка Николая Мосолова связывали именно с этим человеком. Незадолго до ограбления в его дом под видом покупателя явился молодой мужчина, представившийся графом Кириллом Петровичем Воронцовым. Визитер внимательно осмотрел коллекцию, сделал ряд существенных замечаний по собирательству, договорился о встрече через неделю, чтобы обсудить возможные приобретения, но уже через день из коллекции были похищены самые значимые полотна.

Произошедшее можно было бы отнести к разряду случайностей, если бы подобное разорение не происходило с другими известнейшими коллекционерами в Москве и Санкт-Петербурге, – представительный молодой человек с безукоризненными манерами, в котором чувствовалось великолепное воспитание и родовой аристократизм, неизменно появлялся незадолго до каждого ограбления. Правда, представлялся он всякий раз разными именами, вот только все пострадавшие неизменно узнавали в нем «графа Воронцова».

Макнув перо в чернильницу, Филиппов принялся писать ответ.

«Разлюбезнейший мой друг Франсуа!

Несказанно рад получить от тебя весточку. Вспоминаю нашу прошлую встречу в Париже. В тот раз я прилично перебрал бордо 1883 года. И поутру у меня слегка побаливала голова. Так что я получил нагоняй от своей благоверной. Предлагаю в июне отправиться в Баден-Баден, у нас есть о чем поговорить и что вспомнить. Надеюсь, ты не против?

Теперь о деле… По моим данным, Луи Дюбретон и граф Кирилл Воронцов – одно и то же лицо. Весьма любопытное совпадение, что ты так же интересуешься его «делишками». Дело в том, что граф Воронцов, по нашим данным, являющийся поданным Российской империи, проходит у нас по делу об ограблении коллекционера господина Мосолова. Также граф Воронцов замешан в трех ограблениях видных собирателей старины и известен под именами купца Первухина, мещанина Федорцева и дворянина Старосельского. Полагаю, что ни одна из этих фамилий не является его настоящей. И кто скрывается под мерзкой личиной, не могу знать. Полагаю, что ограблений за ним числится значительно больше. Имперская сыскная полиция связывает с его именем ограбление Русского музея в Санкт-Петербурге и ограбление Третьяковской галереи в Москве. Считаю, что граф Воронцов – весьма крупная фигура в международной организации злоумышленников, специализирующихся на музейных кражах и кражах различного рода артефактов. В Российской империи он объявлен в розыск. Если граф Воронцов появился у вас, тогда мы, со своей стороны, будем ходатайствовать перед господином министром, чтобы его объявили в международный розыск, с непременной его выдачей российским властям. Франсуа, если тебе удастся его поймать, а нам экстрадировать его в Российскую империю, где за ним числится немало прегрешений, за которые он должен отбывать длительный срок на каторге, обещаю тебе хороший ужин в ресторане «Астория» с бутылкой бордо 1883 года.

А на том кланяюсь, твой Владимир Филиппов».

Позвонив в колокольчик, начальник сыскной полиции вызвал адъютанта, исполнительного малого с прилизанной прической.

– Вот что, любезнейший. Отнеси это письмецо в телеграфный отдел. И проконтролируй, чтобы отправлено было незамедлительно.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Забрав письмо, адъютант немедленно удалился. Посмотрев на часы, Филиппов покачал головой – время летело стремительно, а он не написал и половины доклада.

Глава 28. Апрель 1911 года. Москва. Неожиданное приглашение

К визитам граф Кирилл Воронцов всегда готовился заблаговременно, воспринимая их как некоторый серьезный экзамен. А потому, прежде чем перешагнуть порог дома коллекционера, он собирал о его владельце максимум информации (в какой-то степени эти знания были его тайным оружием). Он узнавал привычки хозяина, его увлечения, предпочтения, пристрастия. Знал даже кличку его любимого пса. Старался предугадать, как тот поведет себя во время разговора и каких вопросов от него следует ожидать; штудировал вехи жизненного пути коллекционера, памятные события его жизни, о которых непременно стоило упомянуть во время разговора. В общем, знал все, что позволило бы обаять и расположить к себе собеседника.

В этот раз он был приглашен в дом к известному собирателю старины – Николаю Семеновичу Зосимову, проживавшему в Лаврушинском переулке. Николай Семенович, оставаясь бобылем, вел довольно замкнутый образ жизни (редкий человек мог похвастаться тем, что побывал у него в гостях). В кругу коллекционеров было известно, что у него одна из самых серьезных частных коллекций эпохи Возрождения (на каждого, кому все-таки удалось побывать в его квартире, она производила сильное впечатление).

Ядро его собрания составляли произведения Рафаэля, Рубенса и Мурильо, позволявшие выдвинуться в число наиболее значимых коллекционеров России. Однако о его личной жизни практически ничего не было известно. Два раза в неделю в дом к Зосимову приходила молодая женщина, прислуга, и Воронцов предполагал, что собирателя с ней связывают некоторые романтические отношения. Во всяком случае, однажды он заприметил, что молодая особа возвращалась из его особняка ранним утром в хозяйском экипаже, причем Николай Семенович помахивал ей из окон второго этажа, когда она садилась в кресла.

Однако на всех светских мероприятиях, куда приглашал его городской глава, Зосимов появлялся неизменно в одиночестве. Задерживался всего-то на часок, чтобы выпить бокал шампанского, перекинуться несколькими фразами с приятелями, такими же собирателями, как и он сам, а потом незаметно уходил, никого не побеспокоив.

Граф Воронцов предполагал, что за закрытой и осторожной личностью пряталась волевая и мятежная натура, ставящая себе большие цели и привыкшая добиваться намеченного. И тем необычнее для графа Воронцова было приглашение Николая Зосимова взглянуть на его коллекцию гравюр голландских мастеров, считавшуюся в России одной из лучших. Подобной чести удостаивались лишь единицы.

Дело произошло следующим образом. Прежде они были знакомы шапочно: кивали друг дружке при встрече, вымучивая улыбки; порой перебрасывались малозначащими фразами и без сожаления расходились каждый в свою сторону. Завязать более тесные отношения их подтолкнул случай, когда Николай Семенович, взявшись играть в преферанс, проигрался подчистую, и граф Воронцов, оказавшись подле, предложил ему взаймы пятнадцать тысяч рублей. Николай Зосимов вернул долг на следующий день, когда они повстречались в здании Дворянского собрания. Смущенно откашлявшись, он в знак особой благодарности предложил посмотреть его коллекцию гравюр, которой, по его собственному заверению, не было равных в России.

И вот назначенный час настал. Еще раз оглядев себя в зеркале, граф Воронцов решил, что внешность его почти безупречна (какая может быть у мужчины немногим за тридцать). Пожалуй, что в строгий костюм не вписывалась массивная трость с золоченым набалдашником, и он решил взять другую, из черного коралла, тонкую, как рапиру, и с рукоятью из слоновой кости. Подумав, в тон фраку надел черные лайковые перчатки.

До особняка Зосимова граф Воронцов добирался в открытом экипаже на дутых колесах. Встречный ветерок остужал лицо, а рессоры мягко покачивались на булыжной мостовой, усиливая благоприятное впечатление от поездки. Так что на крыльцо дома Зосимова Кирилл Воронцов ступил в прекрасном расположении духа, предчувствуя интересную увлекательную беседу.

Дверь открылась немедленно, едва он нажал на звонок. Встретил его сам хозяин, одетый по-домашнему в махровый халат. В шаге от него застыла немецкая овчарка с внимательными карими глазами. Графу Воронцову тотчас подумалось о том, что Николай Семенович не столь простодушен, как это могло показаться поначалу.

– Проходите, любезнейший граф. Что желаете? Коньяк? Виски? А может быть, какого-нибудь вина? – с готовностью предложил хозяин дома, провожая гостя в просторную гостиную.

– Пожалуй, не откажусь от вина, – сделал Воронцов выбор, покосившись на овчарку.

Пес, не выражая агрессии, проследовал за ними, держась на расстоянии двух шагов, с внимательной настороженностью присматривая за гостем. В его обучение было вложено немало прилежания.

– У меня имеется коллекционное вино «Романе-Конти» урожая 1869 года, позднего сбора, – обрадовал хозяин дома. – У него более насыщенный аромат, чем у других аналогичных вин. Я выставляю его на стол в исключительных случаях. Полагаю, что сегодня как раз тот самый день.

Стены прихожей и гостиной были увешаны картинами мастеров голландской школы живописи. Вряд ли среди них можно отыскать Рембрандта или Рубенса, скорее всего, это подражатели более поздней эпохи. Полотна французских художников занимали противоположную стену, и граф Воронцов узнал картину Делакруа «Потерпевшие кораблекрушение». Очевидно, подлинник, в этом доме предпочитают все настоящее.

Надо полагать, что графические работы Рембрандта занимали отдельное помещение и хранились с той же тщательностью, с какой стерегли Алмазный фонд.

– Не возражаю, – оторвал Воронцов взгляд от картины, посмотрев на проворные руки хозяина, откупорившего бутылку. – Вино из долины Луары, ведь это сокровищница знаменитейших вин!

Аккуратно разлив вино в высокие прозрачные бокалы, Николай Семенович обвел гибкими пальцами тонкую изящную ножку.

– Предлагаю выпить за добрые отношения.

– Поддерживаю, очень хороший тост, – ответил Воронцов, все более удивляясь. Разговор проходил совершенно не так, как он планировал, и немного сбивал с толку. Интересно, к каким еще неожиданностям могут привести винные возлияния?

Хрустальные бокалы встретились, издав тонкий мелодичный звон. В какой-то момент Воронцов почувствовал на себе внимательный заинтересованный взгляд хозяина и больше не смог избавиться от чувства, что его тщательнейшим образом изучают. Обычно такое случается перед тем, когда хотят доверить какую-то тайну. Что же такое он хочет ему поведать?

– Как вам вино? – радушно спросил хозяин.

– Оно великолепно, собственно, как и обстановка в вашем доме. Во всем чувствуется отменный вкус.

– Благодарю вас, – сдержанно отреагировал Зосимов.

Кирилл Воронцов допил вино и, стараясь не стукнуть ножкой, бережно установил бокал на стол.

– Но у меня складывается такое впечатление, что ваше приглашение взглянуть на репродукции голландских мастеров – это всего лишь предлог. А главный разговор впереди. Так что давайте не будем тянуть время и перейдем к главному, о чем вы хотите со мной переговорить?

Николай Семенович вновь аккуратно наполнил рюмки.

– Право! Какой вы, однако, нетерпеливый молодой человек. Впрочем, мне это нравится. Я тоже не люблю терять время и ходить вокруг да около. Знаете, я ведь за вами давно наблюдаю.

Воронцов не спешил поднимать бокал.

– Что вы имеете в виду?

– Я слежу за вами с тех самых пор, как вы появились в Москве. Я не знаю вашего настоящего имени, но уверен, что вы происходите из благородной семьи. Во всяком случае, ваше происхождение выдают изысканные манеры, ваш уверенный, полный достоинства взгляд. Такое поведение невозможно ни купить, ни выработать, оно передается по наследству. Это уже кровь! Поверьте мне, я в этом разбираюсь! И вот я задаюсь вопросом, кто вы такой, господин Воронцов?

Кирилл сделал крохотный глоток.

– Я совершенно не понимаю вас, уважаемый Николай Семенович.

– Уверен, что Воронцов – ваша ненастоящая фамилия.

– Даже если я и поменял свое имя, так что в этом криминального?

– Я хочу сказать, что восхищаюсь вами. Прибыв в Москву, вы некоторое время осматривались. А потом решили организовать ограбление. И кого? Самого господина Рябушинского! Вы у него похитили скульптуру Родена «Влюбленная». Через месяц за весьма приличную сумму вы ее продали немецкому собирателю Гоферу Ференцу. Потом вас заинтересовали рисунки Бенуа, хранившиеся у господина Троянского. Часть этих рисунков впоследствии всплыла в Париже, а другая, я полагаю, обрела хозяина где-то за океаном. Затем вы обокрали Павла Харитоненко. Представившись страстным коллекционером, вы проникли к нему в дом и выкрали у него картину Рубенса. Явно работали на заказ. Список ваших удачных ограблений могу продолжить. Я очень внимательно слежу, так сказать, за вашей криминальной карьерой. Просто не хочу отвлекаться от основной темы нашего разговора.

– У меня есть подозрение, что вы не станете показывать мне свои знаменитые гравюры?

Зосимов громко рассмеялся:

– С моей стороны это было бы просто безрассудством! По-другому это называется впустить волка в овчарню. Нет уж, увольте! Мои гравюры находятся совершенно в другом месте и охраняются куда крепче, чем золотые запасы России. А это, – пренебрежительно махнул он на развешенные картины, – для непросвещенных. Так сказать, больше для красоты, если хотите. Вместо обоев! В действительности они мало чего стоят, и человек вашего масштаба на них вряд ли позарится.

– Только все ваши рассуждения совершенно бездоказательны. Я не имею никакого отношения к ограблениям, что произошли в Москве.

– Позвольте вам сказать, у меня имеются серьезные доказательства вашей деятельности… Простите меня за цинизм, но меня всегда интересовали краденые вещи, хотя бы в силу их недорогой рыночной стоимости. Я старался отследить цепочку, по которой они попадали на рынок. Что поделаешь, это определенные финансовые траты, но усилия стоят того. И вот в результате предпринятых стараний я вышел на вас. А потом вам не следует забывать, что мир коллекционеров не так широк, как вам кажется, и многих людей, по заказу которых вы совершали кражи, я знаю лично. Мы доверяем друг другу, потому что знакомы не один год, мы люди одного круга и просто обязаны оберегать то, чему посвятили свою жизнь. Так что вы для нас человек со стороны. И мы просто должны были поделиться своими соображениями.

– Вы меня с кем-то спутали.

– Спутал, говорите? Ну-ну, – едко улыбнулся Зосимов. – Что ж, придется доказывать иначе. – Зосимов прошел к столу и, выдвинув верхний ящик, вытащил из него небольшую золотую брошь, усыпанную сапфирами. – Вам знакома эта вещица? – Граф Воронцов нервно сглотнул. – Что же вы молчите, а ведь эта брошь из коллекции Павла Денисовича Трояновского.

Ограбление Трояновского состоялась с полгода назад. Наслышанный о том, что Павел Денисович собирает украшения екатерининской эпохи, Воронцов устроил поджог его имения, а когда тот вместе с сельскими мужиками самоотверженно тушил пожар, он спокойно проник в хранилище и вытащил из него все то, что его интересовало. В течение двух месяцев Воронцову удалось продать похищенное за приличную сумму, так что еще лет десять он может себя считать обеспеченным человеком.

Среди прочих драгоценностей была и эта небольшая брошь, вот только он никак не мог понять, куда же та впоследствии подевалась.

– Удивлены? А знаете, каким образом она оказалась у меня? Все очень просто. Зная вашу пылкую натуру и тип женщин, которых вы предпочитаете, я договорился с одной из них, чтобы она выкрала для меня какую-нибудь вещицу. И когда вы были мертвецки пьяны, она вытащила из вашего кабинета вот эту брошь.

Граф Воронцов криво улыбнулся. Удивительно, но он не помнил ни тот роковой день, ни ту женщину, что скрасила его одиночество после удачного визита в имение Трояновского. Кажется, женщину он привел к себе из увеселительного заведения. Какая неосмотрительность!

– Очень сожалею, но мне нужно идти, – поднялся граф Воронцов. – Дела, знаете ли… Весьма признателен вам за содержательную беседу.

– Вижу, что вы слегка обижены. Ну что вы, голубчик, нам не стоит ссориться, – взмолился Зосимов. – Я пригласил вас к себе совершенно не для того, чтобы браниться, скорее всего наоборот, я хотел бы сделать вам деловое предложение, которое позволило бы вам стать по-настоящему состоятельным человеком.

– Ваше предложение не по адресу, – направился к двери Кирилл Воронцов, взяв тросточку, стоявшую в углу прихожей, добавил: – А потом, я хорошо обеспечен.

– Речь идет не о трехстах тысячах рублей, – спокойно произнес Зосимов, даже не предприняв попытки удержать гостя, – которые вы заработали, украв ценности у Трояновского, а о трех миллионах!

– Хм… Вы весьма красноречивы. И вы готовы отдать такие деньги проходимцу с аристократическими манерами?

– Проходимцу я бы действительно не дал ни гроша, – заметил Зосимов. – Я бы даже не пустил его на порог собственного дома. Речь идет о человеке, умеющем держать данное слово и пользующемся в своих кругах непререкаемым авторитетом. Понятие чести знакомо не только офицерам лейб-гвардии, но даже ворам и мошенникам.

– Предположим, вы меня убедили, что я должен сделать? – спросил Кирилл Воронцов, слегка помахивая тростью.

– Самую малость, – разодрал хозяин щеки в широкой радушной улыбке. – Вы должны похитить «Мону Лизу».

– Что?! – невольно выдохнул граф Воронцов. – Шутить изволите?

– Отнюдь! Вспомните про сумму, что я вам предложил. Неужели вы думаете, что за подобные шутки предлагают такие деньги? Так вы согласны?

– Мне надо подумать.

– Советую вам не затягивать с раздумьями, знаю, что этой картиной очень интересуется банкир, господин Джон Морган. А он совершенно не тот человек, что отказывается от своих желаний.

– Вы хотите сказать, что…

– Совершенно верно, – кивнул Николай Зосимов, – я хочу сказать, что он ищет человека, способного выкрасть для него из Лувра эту картину. Возможно, что он уже его нашел. Так что для осуществления кражи у вас не так много времени. А может быть, его нет совсем!

– Зачем вам эта картина? Вы можете заказать себе любую другую.

– Дело в том, любезный граф, что мне нравится именно эта картина, и я ничего не могу с собой поделать. Это как любовь…

– Что же вы будете с ней делать? Ее невозможно будет ни продать, ни кому-то показать.

Хозяин дома неожиданно рассмеялся:

– Право, вы меня развеселили. Я не собираюсь ее продавать. Не для того я ее хочу приобрести, чтобы расстаться с ней. А показывать… – он слегка пожал плечами. – Я веду довольно замкнутый образ жизни, у меня редко кто бывает, и уж совсем не хвастаюсь своими новыми приобретениями. Так что я ее повешу над своим письменным столом. Пусть она меня вдохновляет! Говорят, что «Мона Лиза» поначалу висела у короля Франциска в бане. Все дело вкуса. Так каков будет ваш ответ?

– Вам известно, что за свои услуги я беру аванс?

– Да.

– Он всегда большой.

– Мне известно и это. Вы забыли, я много о вас знаю.

– В данном случае аванс будет увеличен за повышенный риск.

– Не могу с вами не согласиться. Вполне оправданно. Можете сказать, какова будет сумма?

– Четыреста тысяч рублей.

– Сумма меня устраивает.

– Но я еще не дал своего согласия.

– И как долго мне ждать вашего ответа?

– Я сообщу вам дней через десять. Мне нужно съездить в Париж и посмотреть все на месте.

– Одобряю. Еще раз убеждаюсь в том, что обратился к деловому человеку.

– А теперь позвольте откланяться.

– А это можете взять, оно ваше, – протянул хозяин дома золотую брошь.

– Считайте эту брошь моим подарком.

Взяв с полки цилиндр, граф Воронцов вышел за дверь.

Глава 29. 1498 Год. Милан. Вы, баловник, Леонардо

После смерти Беатриче герцог пытался отыскать утешение в новой любовнице, скинув воспитание наследника на попечение нянек и многочисленных воспитателей. Однако Максимилиано, несмотря на потраченные усилия, рос ленивым и был склонен ко всевозможным шалостям и забавам и вообще не горел желанием постигать какие бы то ни было науки. Лишь однажды его удалось увлечь всерьез, когда Леонардо поучаствовал в написании для Максимилиано книг и разрисовал страницы сценами из дворцовой жизни, где юный Максимилиано предстал как главное действующее лицо. Но вскоре он вновь поостыл к учению и с увлечением принялся пририсовывать к картинкам парики и бороды.

Леонардо да Винчи всецело погрузился в работу. Отныне его занимали два больших проекта: написание картины «Тайной вечери» в трапезной монастыря Санта-Мария деле Грация и создание колоссальной конской статуи. Работа отнимала все свободное время, единственное, на что еще оставалось выкраивать минуты, так это на скорый обед и короткий сон.

Пробуждался Леонардо да Винчи еще до рассвета, приходил в монастырь, освещенный первыми лучами солнца, и, торопливо взобравшись на леса, продолжал дописывать начатое. Только глубокие вечерние сумерки заставляли его прекратить работу. Тогда он, наскоро перекусив, кратчайшей дорогой шел в мастерскую, где продолжал воплощать свой грандиозный замысел, – шагающую конскую статую.

По сухому лицу приора было совершенно непонятно, что же он думает о почти нарисованной «Тайной вечере», но являлся он в трапезную ежедневно и, встав в углу, подолгу наблюдал за тем, как Леонардо накладывает краски.

Наконец приор высказался:

– Леонардо, у вас Иуда сидит вместе с остальными апостолами, почему бы вам не передвинуть его на другой конец стола?

– Пока он один из них, – пояснил Леонардо, внимательно посмотрев на приора. Судя по кисловатому лицу священника, вряд ли тому нравился исполняемый замысел, но Леонардо не заботило его мнение. Тотчас позабыв про монаха, он принялся за работу.

Несколько дней, занятый написанием эскизов со святым Матвеем и Иудой, Леонардо в монастыре не появлялся, и когда он наконец пришел вновь, приор, насупившись, встретил его недружелюбным взглядом:

– Леонардо, вы медленно работаете.

– Дело в том, что у меня возникли некоторые трудности, я ищу лицо Иуды, но если вы торопитесь, то я могу взять ваше, оно весьма подходит для этого.

Приор побагровел, ответить он не успел, в трапезную вошел посыльный и, прозвенев колокольчиками, пришитыми к куртке, громко объявил:

– Господин Леонардо, меня прислал за вами герцог!

– Что-то срочное? – удивился Леонардо.

В последнее время они встречались редко, и Леонардо пребывал в полной уверенности, что герцог позабыл о его существовании.

– Не знаю подробностей, но герцог Сфорца требует вас к себе немедленно!

Спустившись с лесов, Леонардо быстро переоделся и, разместившись в креслах присланного за ним экипажа, отправился ко дворцу герцога Сфорца.

Герцог принял Леонардо без промедления, что случалось нечасто. Оказав честь, пригласил устраиваться подле себя за столом, на котором в вазе из темно-синего стекла лежал крупный виноград с яблоками.

С момента их последней встречи герцог Сфорца заметно располнел: под круглым подбородком свисала толстая складка кожи, тело еще более округлилось, лицо выглядело багровым, он страдал одышкой, нелепо хлопал толстыми губами, напоминая при этом рыбу, выброшенную на берег. Прежними оставались лишь его темные глаза, взиравшие с недоумением.

Хитрый, умный, обладавший невероятной проницательностью, Лодовико пресек уже не один дворцовый переворот, нередко скрытые недоброжелатели отправлялись в темницу сразу после разговора с ним. Единственный человек, на которого он не мог повлиять, был его племянник Джан Галеаццо, чью власть он узурпировал. Повзрослев, юноша стал всерьез интересоваться делами Ломбардии, принадлежавшей ему по праву, что пришлось не по вкусу деятельному Лодовико Сфорца. Ситуация усугублялась тем, что к делам герцогства стала проявлять интерес и его жена, несравненная Изабелла, дочь неаполитанского короля. Но ссориться со столь могущественным человеком Лодовико было не с руки.

– Я слышал, что вы уже заканчиваете роспись в монастыре? – спросил Сфорца.

– Да, ваша светлость, – охотно согласился Леонардо, – работы осталось на пару месяцев.

– Вот как! А мне жаловались, что Леонардо медленно работает. Я так полагаю, что вашей работоспособности позавидовал бы любой творец.

– Благодарю вас, ваша светлость. Я догадываюсь, кто мог на меня пожаловаться.

– Меня вот что интересует, любезнейший Леонардо, что за люди нарисованы на вашей картине? Надо полагать, вы ведь не видели самого Христа?

Герцог пребывал в благодушном настроении, а в таком состоянии он был склонен поговорить о пустяках.

– Здесь все очень просто. Натурщиков для картины я стараюсь искать всюду. Например, для Христа у меня две модели, лицом он будет граф Джованни, а вот руками – торговец из Пармы Алессандро.

Сфорца расхохотался:

– Забавно, однако! Я непременно расскажу об этом графу. Мы с ним посмеемся вместе. Он далеко не самый благообразный христианин, только на одних дуэлях он отправил на тот свет пятнадцать обидчиков! А если бы вы знали, скольких женщин он обесчестил! Как вам это?

– Я не священник, ваша светлость, душа не по моей части, меня интересуют внешние данные.

– Да, разумеется… Но как же одежда Христа? Столовые приборы: ложки, вилки, тарелки? Все это вы тоже выдумали?

– Да, ваша светлость. Иногда я просто хожу по базару или наведываюсь в лавку к старьевщикам, чтобы отыскать подходящий предмет для моих картин и запечатлеть его.

– А вы весьма изобретательны, Леонардо, – похвалил герцог, поигрывая перстнем.

За прошедшие несколько месяцев со дня смерти Беатриче Лодовико поменял трех любовниц, каждой из которых при расставании подарил по замку и назначил пенсион в шесть тысяч дукатов. Казначеи лишь недовольно качали головами и шептались о том, что любвеобильность герцога обходится государству куда дороже, чем приготовление к войне.

– Это моя профессия, ваша светлость.

– Кажется, у нас намечается еще одно событие, мне сообщили о том, что конная статуя почти готова. Почем же вы сами не доложили мне об этом?

– Ваша светлость, я просто не хотел беспокоить вас по пустякам и дожидался подходящего случая, чтобы сказать вам об этом.

– Хм… Вы так считаете? Конная статуя – это совсем не пустяки, Леонардо. Это будет важнейшее событие для всего нашего города. Через две недели в Милан должна прибыть большая делегация послов из Франции, Германии и Испании, и я бы хотел чем-нибудь их удивить. Вы успеете завершить статую к этому сроку?

– Сделаю все возможное, ваша светлость.

В комнату неожиданно вошел секретарь Синьорелли.

– Ваша светлость, у меня для вас срочное сообщение.

– Что-нибудь случилось, Синьорелли? – поинтересовался герцог, смерив строгим взглядом тощую фигуру секретаря.

– Это касается вашего племянника, ваша светлость, – нерешительно заговорил секретарь, посмотрев на Леонардо.

– И что же он учудил на этот раз?

– Он передал вам письмо.

– Давай его сюда!

Секретарь пересек зал и отдал послание герцогу.

– Кое-что он велел передать на словах.

Лодовико забрал письмо и беспечно проговорил:

– Никогда не думал, что мой племянник блещет красноречием. Что он сказал?

– Ваша светлость, я бы хотел передать это наедине.

– Говори смело, Синьорелли, господин Леонардо – мой друг, а потом, он не отличается болтливостью.

– Джан Галеаццо сказал, что съезжает вместе со своими людьми из Милана в Павию. Там он собирается основать свой двор.

– Ах вот оно как! Очень смелое решение. А мой племянник, оказывается, уже вырос, а я этого и не заметил. Вот только в Ломбардии может быть лишь один хозяин, не правда ли, господин Леонардо?

– Возможно, что вы и правы, ваша светлость, но я очень далек от политики. Мое дело – искусство и науки.

– Зато вы прекрасно разбираетесь в войне! Как-то вы написали мне о своих наблюдениях над отравленными деревьями, якобы их можно использовать во время войны. К сожалению, ваши записи у меня куда-то затерялись…

– Да, ваша светлость. Мое открытие можно использовать в войне. Можно отравить плодоносящие деревья на территории, захваченной врагом, и когда они станут употреблять плоды в пищу, то погибнут!

– Напомните мне, как это происходит. Не исключено, что в скором времени мне придется вести военную кампанию.

– В период созревания плодов в стволе дерева нужно просверлить дыры до самой середины и вкачивать в него мышьяк, растворенный в спирте, а потом эту дыру следует накрепко заткнуть. Созревая, плоды становятся ядовитыми. Достаточно только съесть одно яблоко, чтобы человек погиб!

– Любопытно. Вы настоящий бог войны! – с воодушевлением воскликнул герцог. – Мне бы хотелось познакомиться с вашими заметками пообстоятельнее. Вы вот что сделайте, напишите мне об этом поподробнее.

– Хорошо, ваша светлость.

– Куда вы сегодня направляетесь?

– Сначала я должен дорисовать картину «Тайная вечеря», а потом мне бы хотелось посетить дом господина Энтони, – назвал Леонардо известный в Милане притон.

– Вот как? – удивился герцог. – А вы, оказывается, баловник, Леонардо, никогда бы не подумал, что вас интересуют подобные заведения.

– Это необходимость, ваша светлость. Мне нужно нарисовать голову Иуды, и более подходящее место отыскать трудно.

– Что ж, в таком случае желаю удачи.

* * *

Последующие шесть дней Леонардо провел в трапезной монастыря, дорисовывал картину «Тайная вечеря». Здесь же на небольшой лавке, укрытой старым одеялом, он устроил себе ночлег. Все лики были тщательнейшим образом прописаны, оставалось лишь прорисовать Иуду.

На седьмой день Леонардо оделся в подобающий случаю костюм: короткую красную куртку с белыми вставками, открытую на груди, и серые длинные узкие штаны – в той части города, куда он направлялся, вряд ли подобный наряд вызовет у кого-нибудь удивление. Теперь он выглядел заурядным горожанином, желающим получить плотское удовольствие.

Подумав, набросил на плечи драпировку – в случае необходимости в нее можно будет спрятать лицо.

– Горацио, – позвал Леонардо слугу и, когда тот явился, не выразив удивления перевоплощением хозяина (старик уже давно привык к странностям маэстро), распорядился: – Отвезешь меня к дому достопочтенного господина Энтони.

На какой-то момент глаза слуги округлились от удивления. Леонардо был способен на многие чудачества, но нынешний его поступок перевешивал все прочие. Что же маэстро собирается делать среди воров, проституток и убийц?

Но, подавив любопытство, с готовностью ответил:

– Слушаюсь, хозяин. Вы уже знаете про дурную новость?

– Что-нибудь с Цецилией? – похолодел Леонардо.

– Успокойтесь, хозяин, с ней все в порядке. Умер молодой герцог Джан Галеаццо.

– Что с ним случилось?

– Говорят, что он отведал ядовитых плодов.

– Жаль, он был славный юноша, – выдавил из себя Леонардо.

Леонардо вышел из кареты за два квартала до дома Энтони. Далее проезжать было трудно, улицы были настолько узкими, что тяжелая повозка боковыми сторонами буквально скребла фасады зданий. Стараясь не запачкать начищенные башмаки о груды мусора, выброшенные из окон прямо на мостовую, Леонардо шагал к притону. Чем дальше он отходил от центра города, тем громче звучали голоса его обитателей и развязнее становилась их речь. На одном из перекрестков немолодая женщина, крепко ухватив его за рукав, воскликнула:

– Какой хорошенький господин! Может, развлечемся, милый? Я недорого возьму…

– Послушайте, у меня сейчас нет времени, – попытался освободиться от крепкой хватки Леонардо.

– Ты не пожалеешь, красавчик, – промямлила щербатым ртом женщина. – Я могу доставить тебе такую радость, какая тебе даже и не снилась, – продолжала уверять проститутка, сильнее впиваясь пальцами в его ладонь, – всего-то дукат!

– Вот, возьмите дукат! – бросил Леонардо монету. – Только оставьте меня!

– А ты молодец, – подобрала деньги женщина. – Если тебе что-то потребуется, так ищи Джиневру, меня здесь все знают. Покажут, где найти. Если буду не занята, так обязательно обслужу. Хе-хе!

– Не сомневаюсь, – брезгливо процедил Леонардо.

На крепком дощатом ящике, выставив вперед обрубленные до колен ноги, сидел седобородый старик и негромким голосом выпрашивал деньги у прохожих:

– Мил человек, не оставь Божьей милостью, подай на хлебушек, – умолял он и всякий раз горячо благодарил за брошенную в шапку монету.

Остановившись в сторонке, Леонардо, раскрыв блокнот, сделал быстрый рисунок. Удивляли правильные, аристократичные черты нищего, никак не вязавшиеся с истлевшей одеждой. Именно таким и должен выглядеть святой Филипп. Хмыкнув, Леонардо подумал о том, как бы удивился безногий, узнав, в каком месте будет запечатлен его портрет.

– Милый человек, уважил бы инвалида, бросил бы ему сольдо! – взмолился нищий, посмотрев на Леонардо.

– Держи, милейший, – бросил Леонардо лиру. – Надеюсь, что ты не пропьешь все сразу.

– Ого! – восторженно протянул нищий, поднимая монету, и успокаивая, добавил: – Сразу не пропью. Надеюсь, что этого мне хватит на три выпивки. Хе-хе-хе!

Далее притоны следовали один за другим. Все чаще появлялись нищие и убогие и просто скверно одетые люди. Нередко одежда была не по размеру, и Леонардо невесело подумал о том, что платья были сняты с богатых ротозеев, явившихся за приключениями на окраину Милана. Ведь в эти места даже городские стражи не забредают в одиночку.

Из питейного заведения, обнявшись, вышли трое хмельных горожан. Их мотало из стороны в сторону, как утлую лодчонку в морскую качку, и Леонардо пришлось изрядно потесниться, чтобы не оказаться зашибленным.

Подходящий для Иуды типаж Леонардо нашел в публичном доме в образе венецианского купца, смиренно сидевшего на лавке и дожидавшегося своей очереди на развлечение. Одетый в объемный джуббонне (оттого казавшийся значительно шире, чем был на самом деле), сквозь который была выпущена белая полотняная рубашка, в оранжевых полосатых чулках, он выглядел тропической птицей, случайно оказавшейся в стайке серых птах. Весьма странно, что с него до сих пор не сняли толстую золотую цепь, висевшую поверх джуббонне. Впрочем, до вечера было еще часа три и, надо полагать, что главные приключения у венецианского купца были впереди.

Но более всего Леонардо поразило лицо купца – сухое и темное, будто высушенный корень дерева. Небольшая курчавая бородка строптиво выступала клином. Из под широких насупленных бровей на окружающих посматривали недоверчивые глаза. Достаточно лишь приодеть его в римскую тогу, добавить во взгляд враждебность и страх, и лучшего Иуды не отыскать во всей Италии! А как контрастно он будет смотреться в сравнении со спокойным и полным смирения ликом Христа!

Присев на стул недалеко от входа, Леонардо да Винчи принялся быстро рисовать его портрет на листке бумаги, стараясь при этом не упустить ни кривую линию бровей, придавших его лицу особый драматизм, ни поджатый подбородок.

Неожиданно лицо купца засветилось от радости, в дверях появилась невысокая привлекательная девушка лет двадцати в зеленом костюме с широким вырезом на лифе, просторными сборчатыми рукавами и в объемной юбке. Ее можно было бы принять за знатную женщину, если бы не место, где произошла встреча. Что-то шепнув на ушко купцу, она беззаботно рассмеялась и, взяв его за руку, потянула в глубину коридора, освещенного многими свечами.

– А вы кого желаете, господин? – услышал Леонардо вкрадчивый женский голос.

Повернувшись, маэстро увидел хозяйку публичного дома – даму лет сорока с расплывающимся лицом. «В юности она была весьма пригожей, – невольно отметил Леонардо. – Но даже сейчас она вполне может позировать в образе кающейся Магдалины».

Закрыв блокнот, Леонардо спросил:

– Что вы скажете, если я напишу ваш портрет?

– Если только вы заплатите мне за это деньги, – без промедления ответила женщина.

– Не беспокойтесь, я вас не обижу.

– Ну, если только так….

– Тогда я буду здесь завтра. В это же время.

– В это время? – задумалась хозяйка. – В это время у меня будет клиент, господин…

– Леонардо.

– …Леонардо. Может, тогда перенесем нашу встречу на более позднее время?

– Хорошо, я подойду часом позже… и еще у меня есть одна просьба… В этом доме имеется распятие?

– Надеюсь, вы не шутите, господин Леонардо? Мы же католики! Распятие в каждой комнате.

– Да, конечно, как же может быть иначе? – рассеяно ответил Леонардо.

– А зачем оно вам? – удивленно спросила хозяйка притона.

– Не забудьте его захватить, я буду писать с вас портрет кающейся грешницы Магдалины.

– Это будет забавно, – улыбнулась хозяйка публичного дома, показав прямые и хорошо отбеленные зубы.

Сделав наброски, Леонардо вышел на улицу, с приходом вечера ставшую еще более многолюдной, еще более вульгарной. Едва ли не из каждого дома раздавались звуки флейты и лютни, где-то в дальнем квартале звучала волынка, а из окон второго этажа слышался барабанный бой. Леонардо улыбнулся мысли о том, что простые граждане проводят свои вечера не менее весело, чем герцог во дворце со своей разношерстной свитой.

На небольшой площади у собора образовался круг, в центре которого молодая цыганка в платье, украшенном множеством мелких бубенцов, энергично отплясывала, а собравшиеся горожане громко хлопали в такт ее телодвижениям и подбадривали громкими выкриками. Веселье возникало всюду и стихийно, казалось бы, из ничего, точнее, оно происходило из того, что было, – из хмельного угара, замешанного на молодости и удальстве. В чем-то простолюдинам стоило позавидовать: им не нужно было озираться ни на герцога, ни на вельмож, им не надо было думать о том, что о них скажут при дворе, – раскрепощенные и бесстыдные, простолюдины были неотъемлемой частью города и оставались неповторимы в своем душевной порыве.

Зрители все прибывали. Не обращая внимания на собравшуюся толпу, окружавшую его со всех сторон, Леонардо рисовал портрет цыганки, стараясь достоверно передать ее порывистые движения. Такую девушку нужно непременно запечатлеть на полотне, вот только кем же ей предстать – ангелом или дьяволом-искусителем?

Сделав набросок, Леонардо стал выбираться из обступившей его толпы и неожиданно столкнулся с приором, прятавшим тощее лицо в глубокий клобук.

– Леонардо? – удивленно произнес священник, попридержав его за рукав. – Что вы тут делаете?

Маэстро усмехнулся:

– Очевидно, тоже самое, что и вы, святой отец, любуюсь танцами цыганки. Не находите, что она прекрасна?

– Не богохульствуйте, Леонардо, – строго произнес игумен. – Я здесь для того, чтобы наставлять на путь истинной веры заблудшие души. А эта цыганка самая скверная грешница из всех, что мне приходилось видеть.

– Это почему же?

– Потому что она невероятно красива. Своей красотой она вводит в искушение самых стойких мужчин, заставляет забывать их о доме и семье. И всех их впоследствии поглотит геенна огненная!

– Значит, святой отец, вы пришли в эти притоны для того, чтобы торговать раем? А не совестно ли торговать тем, что вам не принадлежит ни по какому праву? И есть ли у вас от Господа Бога разрешение на эту торговлю?

– Узнаю слова еретика, – зашипел приор. – Уверен, что когда-нибудь я увижу, как вы заканчиваете свои дни на костре святой инквизиции! Трудно даже представить, как это в одном человеке может уживаться дьявол и ангел! Ведь именно эти руки днем рисуют божественное обличье Христа, самое прекрасное, что есть на Земле, а ночью, вооружившись ножом, эти руки потрошат в моргах покойников!

– Святой отец, могу вам сказать одно… Если бы я не заходил в морги, то не было бы и Христа, что я нарисовал… Хотя вам этого не понять!

Не прощаясь, Леонардо зашагал прочь от площади, а в спину, будто бы насмехаясь над его душевными терзаниями, звучал звонкий голос молодой цыганки и мелодично звенели бубенцы.

Домой Леонардо вернулся далеко за полночь. Злобные слова, оброненные священником, вопреки его ожиданию, семенем сомнения проникли глубоко в душу и успели дать первые ростки. Не привыкший долго спать, Леонардо пробудился с первыми лучами солнца. Денег у него оставалось ровно столько, чтобы расплатиться со слугой и прикупить себе новое платье. Лодовико Сфорца уже полгода задерживал обещанное жалованье, ссылаясь на трудности в герцогстве, однако это совсем не мешало ему почти ежедневно проводить балы и увеселительные маскарады, тратя при этом десятки тысяч дукатов на поваров, слуг, фейерверки и постановку различных спектаклей.

Предстоящий день был знаменателен еще и тем, что статуя шагающей лошади наконец была изготовлена, труд многих лет был завершен, и теперь, стоя на постаменте с колесами, изваяние дожидалось своего часа, чтобы быть выдвинутым на главную площадь города. Для Сфорца изготовление скульптуры имело немалое политическое значение. Заняв трон не по праву, он воздвигал ее в честь своего отца, основателя новой династии, тем самым внушая всем миланцам, что данная власть законна!

Первое, что решил сделать Леонардо, так это еще раз осмотреть конную скульптуру – прекрасно осознавая, что совершенства достигнуть невозможно, но к нему следует попытаться хотя бы приблизиться.

Взяв кисти и краски, он направился к статуе. Огромное, высотою в девять метров, изваяние шагающей лошади производило величественное впечатление и выглядело настоящим памятником правящей династии. У всякого, кто лицезрел гигантскую статую, невольно от накатывающего восторга перехватывало дыхание: ни один из скульпторов не создавал более впечатляющего образчика творчества.

В статуе было столько грации, эмоции и движения, что невольно возникало чувство, что лошадь, вот-вот встряхнув гривой, умчится вдаль по пустующим улицам.

Добавить было нечего, только разве что подкрасить потускневшую у самых копыт краску. Каркас статуи получился очень прочным, в таком состоянии лошадь могла простоять не менее десяти лет. А там кто знает, может, Сфорца найдет средства и тогда картон можно будет поменять на бронзу.

До дворца герцога Леонардо решил пройти пешком, к чему располагала ясная солнечная погода. Город просыпался и оживал: хлопали ставни, впуская в комнаты прохладу народившегося утра. Лавки и мастерские гостеприимно распахнули двери. Купцы с золотыми цепями на белоснежных рубашках, одетые в широкие буфированные баски, направлялись в свои магазины. Молодые щеголи в куртках, отороченных мехом, возвращались с ночных свиданий; придворные в легких меховых накидках спешили на службу во дворец; студенты, одетые в удлиненные закрытые блузы, торопились в университет; преподаватели в длинных, едва ли не касавшихся тротуара мантиях выходили из парадных подъездов и величественно садились в кареты. Даже утром город выглядел великолепно и буквально утопал в роскоши и богатстве. С базаров, успевших открыться прежде, приказчики и купцы уже зазывали народ совершать покупки.

У лавки с детскими игрушками Леонардо остановился. Купив за два сольдо свистульку, потопал дальше. Недалеко от дворца проживала молодая вдова с пятилетним сыном, и Леонардо нередко баловал мальчика подарками. И тот, завидев Леонардо издалека, устремлялся к нему, раскинув руки.

Мальчика он заметил сразу, едва повернул за угол. Мать крепко держала его за руку и хмуро посматривала на приближающегося художника. Что-то здесь было не так. Более приветливой женщины, чем эта миловидная вдова, он не встречал во всем городе, а сейчас она держалась так, как если бы он был одет в звериные шкуры.

– Что-нибудь случилось, Жанна? – обеспокоенно спросил Леонардо. – Тебя кто-то обидел?

– Господин Леонардо, больше не подходите к нам, – сухо проговорила женщина.

– Мы же с тобой виделись еще вчера, неужели за ночь произошло нечто такое, от чего ты не желаешь меня больше видеть? – удивился Леонардо.

– В городе говорят, что именно вы повинны в смерти молодого герцога Джана Галеаццо.

– Что за чушь! – в негодовании воскликнул Леонардо.

– Он съел две груши с дерева, которое вы отравили, и умер.

– С чего ты решила, что именно я отравил дерево?

– В городе знают, что только вам под силу такое злодеяние.

– Боже ты мой! – простонал Леонардо.

Каким-то образом в городе узнали о том, что он занимался опытами с отравленными деревьями. Записки со своими наблюдениями он передал Лодовико Сфорца, а что если герцог воспользовался его работами в своих целях?

От ужасного предположения у Леонардо да Винчи закололо в висках. Но этого просто не может быть!

Мальчик еще теснее прижался к матери и со страхом посматривал на Леонардо да Винчи.

– Я принес для Франческо игрушку, – растерянно произнес Леонардо.

– Нам ничего от вас не нужно, господин Леонардо, – отступила женщина в сторону. – Больше не приходите к нам.

– Как скажешь, Жанна, – растерянно произнес Леонардо. – Больше я к вам не подойду.

Запахнув плащ, Леонардо да Винчи зашагал во дворец.

Повсюду его встречали опасливые и полные недоверия взгляды – странно, что он не заприметил их прежде.

– Он самый настоящий колдун, – слышалось едва ли не с каждого угла.

– А глаз-то у него какой дурной. Такой раз посмотрит, так сразу же и сокрушит!

Теперь город не казался ему радушным, все в нем было пропитано страхом и злобой.

– Говорят, что он ходит в морги для того, чтобы творить заговоры над покойниками, – глядя со страхом на проходящего Леонардо, произнес рыжебородый купец.

– Он их рисует, а потом режет! – понизив голос, ответил ему другой. – А затем смотрит, что у них там внутри.

Монашка, собиравшая на углу улицы милостыню, троекратно перекрестилась, приметив долговязую фигуру художника. Проходя рынок, маэстро обратил внимание, что люди перед ним опасливо расступились, и Леонардо, встречая враждебные взгляды, протопал по образовавшемуся коридору на противоположную сторону.

– Антихрист! – кто-то громко произнес ему в спину.

Приостановившись, Леонардо хотел обернуться, ожидая худшего. Но нет, никто не толкал его в спину, не набрасывался с кулаками, и он враз отяжелевшими ногами зашагал через площадь.

– В него вселился дьявол! – шептал ремесленник, который прежде был весьма приветлив с Леонардо. – Как же такими руками можно рисовать «Тайную вечерю»!

Скрипнув в бессилии зубами, Леонардо прошел через ворота во дворец герцога. Даже швейцарские пехотинцы, стоявшие на карауле у входа, выглядевшие всегда беспристрастно, в этот раз, как показалось маэстро, смотрели на него пристально.

Поднявшись в кабинет Сфорца, Леонардо сказал секретарю:

– Господин Синьорелли, скажите герцогу, что пришел маэстро Леонардо!

Секретарь удивленно посмотрел на художника – Леонардо выглядел невероятно взволнованным.

– Боюсь, что вам придется подождать, сейчас у герцога очень важная встреча.

– Мне нужно к герцогу немедленно, – брови Леонардо хмуро сошлись на переносице.

Видно, во взгляде художника секретарь прочитал нечто особенное, потому что в следующую секунду он поднялся из-за стола и скрылся за тяжелой дверью кабинета. Пробыл он в кабинете герцога недолго: уже через минуту секретарь вышел явно озадаченный и негромким голосом пригласил Леонардо войти.

– Прошу вас, маэстро. Герцог вас ждет!

Вся решительность Леонардо закончилась в тот самый момент, когда он увидел Сфорца, сидевшего на высоком троне, а перед ним, едва наклонив голову, стоял посол неаполитанского королевства. Во внешности Лодовико не было ничего демонического или отталкивающего, самая заурядная внешность горожанина, и если б не тяжелая золотая цепь – символ государственной власти, да длинный черный бархатный плащ, свисавший до пола, его можно было бы принять за купца средней руки. Но заурядная внешность Сфорца была обманчивой – за маской простодушного человека прятался расчетливый и невероятно хитрый правитель. Не счесть приказов о смертной казни, подписанных его пухлой рукой.

– Голубчик вы мой, Леонардо, что же такое произошло? На вас просто лица нет! Мы тут с господином послом разговариваем о государственных делах, но секретарь мне сказал, что вы очень взволнованы, и я посчитал, что вы должны быть приняты немедленно!

Сглотнув, Леонардо произнес:

– В Милане меня все считают… дьяволом!

Лодовико Сфорца весело рассмеялся:

– И это все? Как вы меня напугали! А я-то уж подумал, что произошло нечто серьезное. Если бы вы знали, какими эпитетами награждают меня горожане! Полагаю, что вам не стоит обращать внимание на подобные вещи. Иначе вы можете серьезно расстроить свое здоровье. Вы же этого не хотите?

– Ваше сиятельство, но я желал вам сказать, что…

Лодовико весело рассмеялся, перебив:

– Ну, вот видите, не хотите. Советую вам беречь себя, вы еще нужны и мне, и Милану, у меня на вас имеются большие планы. Так о чем мы с вами говорили, любезнейший Себастьян? – повернулся герцог к послу.

– Король Неаполя Фердинанд Первый настаивает на самом тщательном расследовании смерти своего зятя, герцога Джана Галеаццо.

– Разумеется, мы проведем самое тщательное расследование, любезный мой Себастьян. Только уверяю вас, мой племянник был очень болезненным мальчиком, и я совершенно не удивлен столь ранней его кончине.

– Ходят слухи, что молодого герцога отравили. Что вы на это скажете?

Посол цепко цепким взглядом посмотрел в посмурневшее лицо Лодовико Сфорца. Он обязан будет передать королю не только содержание состоявшегося разговора, но и каждое движение его лицевых мускулов. На какую-то минуту лик Сфорца окаменел, но потом вдруг губы его сложились в расслабленную улыбку.

– Мне даже неловко комментировать подобные вещи. – Поморщившись, он продолжил: – Неужели мы с вами будем собирать какие-то нелепые слухи? На базарах Милана много чего говорят.

– Возможно… Но что же в таком случае мне передать неаполитанскому королю? Его дочь скорбит и уверяет нас всех, что Джан был невероятно крепким малым. И потом, смерть в двадцатипятилетнем возрасте всегда вызывает массу вопросов, не правда ли, ваша светлость? Ведь ему стало плохо сразу после того, как он съел груши, сорванные с дерева вашего сада. Позже это дерево по какой-то причине было срублено и мы не сумели проверить истину. А болезнь протекала таким образом, как если бы он был жестоко отравлен.

– Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал, – развел руками Сфорца. – Мы произведем самое тщательное расследование и известим вас о его результатах.

– Позвольте откланяться, – произнес посол. – Мне нужно написать подробный доклад королю.

– Разумеется, Себастьян, вас больше никто не держит.

Посол ушел, едва слышно шаркая башмаками по паркетному полу.

– Вы слышали разговор, Леонардо?

– Да, ваша светлость.

– Так что вы можете сказать мне, милейший Леонардо, по этому поводу? – спросил герцог.

– Я далек от политики, и не мне решать, как поступать дальше. Но мне бы хотелось заметить, что неаполитанский король – не тот человек, что прощает оскорбления. Мне кажется, ваше светлость, что пришло самое время искать союзников. Король может объявить герцогству войну.

– Вы думаете? И кого же вы видите в качестве союзника? Интересно было бы услышать ваше мнение.

– Больше всего в качестве союзника подошел бы император Священной Римской империи Максимилиан. Он не может вам отказать в союзничестве хотя бы потому, что женат на вашей племяннице – Бьянке Марии.

У Сфорца с Максимилианом складывались особые отношения. Несколько лет назад император присвоил Лодовико титул герцога, позволив ему тем самым упрочиться на престоле и отодвинуть племянника от законного трона. Взамен Максимилиан получил вернейшего союзника, через которого распространял свое влияние на всю Италию. Но вопрос заключался в том, как долго император намерен поддерживать своего вассала, когда против него ополчилось столько сильных врагов?

– Вполне разумное замечание. Пожалуй, я так и поступлю. В вас, дорогой вы мой Леонардо, просто кладезень талантов! Любое дело, за какое бы вы ни брались, вы стараетесь довести до совершенства. Тоже самое касается и политики… Своими дарованиями вы мне напоминаете китайскую шкатулку, внутри которой прячется еще несколько. Открываешь один талант, как тотчас проглядывает другой. Признаюсь, что мне очень досадно, что я не рассмотрел в вас талант политика. Возможно, что благодаря вашему природному чутью и советам мне удалось бы избежать очень многих неприятностей.

– Вы очень добры ко мне, ваша светлость, – сдержанно отозвался Леонардо.

– А что вы скажете, если я заключу союз с французским королем Людовиком? – неожиданно спросил герцог.

– Ваша светлость, боюсь, что это не самая разумная идея. Возможно, что он и примет ваше предложение о союзе, но это означает не что иное, как пустить волка в овчарню. У него имеются основания претендовать на миланский престол. И уверяю вас, как только он вступит без боя на богатую землю Ломбардии, так тотчас вспомнит, что он внук прекрасной и несчастной Валентины Висконти. И захочет вернуть трон своей фамилии.

Губы Лодовико крепко сжались, однако размышлял он недолго, уже в следующую секунду его лицо растянулось в дружеской улыбке.

– Мне кажется, что ваши опасения надуманны, любезный мой Леонардо. Людовик молод и совершенно не опасен.

– Ваше сиятельство, вы просто недооцениваете такой тип людей, как Людовик. Вспомните, каким образом ему достался престол? Он ведь был третьим в списке претендентов, но сейчас несет корону так, как если бы родился с ней! Он не из тех младший сыновей, что будет донашивать все за старшим, он хочет большего! И обязательно примется расширять границы французского королевства.

В словах Леонардо была правда. Свое королевство Людовик выстрадал. Воюя с малолетним Карлом за французский престол, он попал к нему в плен и просидел три года в темнице, терпя лишения и унижения от его подданных. Но став королем после смерти Карла, проявил великодушие даже к его матери, которая глумилась над ним больше всех остальных.

– Хм, странные вещи вы говорите, Леонардо. Признаюсь, что мне даже нечего вам возразить. Может, вы большой провидец? Так что же вы предлагаете?

– Ваша светлость, я полагаю, что вы должны произвести самое беспристрастное расследование смерти вашего племянника и о его результатах сообщить неаполитанскому королю. Фердинанд Первый должен стать самым верным вашим союзником.

Неожиданно глаза Сфорца потемнели.

– А если я не желаю расследовать смерть племянника. Что тогда?

– В таком случае французская армия войдет в Милан, а затем с карты Европы исчезнет и королевство Неаполя.

– Дорогой мой Леонардо, фантазия, конечно же, дело весьма хорошее, особенно если оно касается творчества, – круглое лицо Сфорца озарила мягкая понимающая улыбка. – Но политика – это нечто совершенно другое. Она не терпит никакого вымысла. Здесь требуется практичный ум. А расследование… Разумеется, оно будет, но я уже предвижу его результат. – Лицо Сфорца вдруг сделалось печальным. – Что поделаешь, молодого герцога хватил удар, у него ведь было очень плохое здоровье. А сейчас лучше давайте поговорим о вашей конной скульптуре. Знаете, куда я ее поставлю?

– Не имею части знать, ваша светлость.

– Перед своим замком! Это будет настоящее зрелище! Надеюсь, что все готово для передвижения изваяния?

– Да, ваша светлость, статуя уже стоит на помосте с колесами. Нужны всего-то четыре помощника, чтобы провезти статую к месту.

– Прекрасно! Завтра же мы перевезем вашего коня. Хотя нет, уж лучше это сделать сегодня. А завтра по этому случаю мы устроим грандиозный бал! И на этом празднике вы будете самым главным действующим лицом. Надеюсь, что вы не станете возражать?

– Весьма польщен, ваша светлость, – расчувствовался Леонардо да Винчи.

– Кстати, а с вашими наблюдениями об отравленном дереве я познакомился самым тщательным образом, – лукаво улыбнулся герцог, – и нашел их весьма полезными. Ну что же вы застыли, Леонардо, ступайте, – ласково произнес Лодовико, – у меня много дел.

* * *

Зрелище было грандиозным. Девятиметровый конь, сооруженный из глины, дерева и картона, доставал своей макушкой до третьего этажа. И миланцы, проживавшие в верхних этажах, рискуя вывалиться из окон, пытались дотянуться до его ушей, до разинутой пасти. Некоторым счастливчикам под гул восторженной толпы, что шествовала по дороге, это удавалось.

Статую, окружив со всех сторон плотным кольцом, провожала толпа, а четверо дворцовых слуг, впрягаясь в веревки, тащили за собой необычный груз. Леонардо, шедший рядом, испытывал невероятную гордость за свое творение, а еще было чувство радости, что сумел доставить столько веселья горожанам. Теперь на Леонардо посматривали с обожанием и восхищением, уже никто не вспоминал его ночные походы по моргам города.

Конная статуя, грохоча деревянными колесами, высоко задрав морду, торжествовала над городом, над всей Ломбардией. Да что там город? Вся Италия ей была нипочем! Если бы не размеры и не застывшая полная динамики поза, можно было бы подумать, что конь живой. Всякий, кто взирал на изваяние, невольно испытывал одно чувство: вот сейчас конь взмахнет хвостом и, спрыгнув с пьедестала, умчится по улицам Милана пугать граждан.

На перекрестках помост предусмотрительно притормаживали, и Леонардо, выходя вперед, наблюдал за тем, чтобы поднятый конский хвост не обломался об угол соседнего здания.

Народу, пришедшего взглянуть на зрелище, было такое множество, что им были заполнены ближайшие улицы на несколько кварталов вокруг, всем хотелось хотя бы издали посмотреть на невиданную статую.

Впереди конной статуи шел один из придворных и, помахивая длинным жезлом, орал во все горло:

– Разойтись! Разойтись, кому сказано!

Его слушали неохотно, и тогда рыцари, шедшие рядом, щитами теснили зазевавшихся ротозеев. Конная статуя понемногу двигалась к площади, и, когда впереди показались темно-красные мрачные башни дворца, с крепостных стен четыре десятка трубачей встретили статую громким трубным гласом. Ворота распахнулись, и герцог в платье из сукна, затканного золотом, в сопровождении приближенных аристократов двинулся навстречу чуду. Посольский корпус, не в силах устоять на месте, вышел следом за герцогом, чтобы поближе лицезреть коня.

Герцог Ломбардии Лодовико Сфорца был горд, сдержан, только иной раз его лоснящееся лицо освещала мимолетная улыбка. Теперь он понимал, что не ошибался, когда заказал Леонардо соорудить конную статую, – осуществить такой величественный проект способен был только гений. Скульптура представлялась как торжество его династии. Он непременно должен найти деньги, чтобы отлить столь величественный монумент в бронзе!

Деревянные колеса, обитые жестью, грохоча по каменной мостовой, приближались к герцогскому дворцу, послы, удивленные столь царственным зрелищем, перешептывались.

– Кто сделал эту статую? – подъехав к герцогу, спросил неаполитанский посол.

– Эту статую соорудил Леонардо да Винчи.

– Леонардо да Винчи? – его брови удивленно взмыли вверх. – Но я ничего не слышал об этом скульпторе. Кто он такой?

– Вы видели его сегодня у меня на приеме.

– Да, да, я его припоминаю. Я обязательно расскажу об этом чуде неаполитанскому королю. Леонардо до Винчи… Хм, нужно будет запомнить.

Наконец, статую выкатили в центр площади.

Стременами усмиряя гарцующего коня, Лодовико объехал статую со всех сторон, после чего проговорил:

– Она совершенна! Я не нахожу изъянов. Признаюсь откровенно, я повидал немало конных статуй, но никогда не видел лучше этой. Сколько я плачу вам, Леонардо?

– Пять тысяч дукатов в год, ваша светлость, – ответил Леонардо, решив в столь праздничный день не напоминать о невыплатах за прошедшие два года.

– В этот раз вы получите шесть тысяч!

– Спасибо, ваша светлость. Ваша щедрость не знает границ.

– Ну-ну, – остановил мастера герцог. – О границах я наслышан, вот только за хорошую работу я привык платить столько, сколько она того стоит. Теперь я вижу, Леонардо, что изготовление скульптур – один из ваших главных талантов.

Почести скульптуре были отданы. Так не встречали даже императора Священной Римской империи. Весь город торжествовал. Разбив костры подле статуи, горожане веселились всю ночь, превознося талант Леонардо.

Устав от безумного веселья, маэстро поднялся в свои комнаты и через окна наблюдал за тем, как миланцы предаются безумному веселью. Усмехнувшись, подумал о том, как мало нужно, чтобы сделать город по-настоящему счастливым.

Джакомо, подошедший неслышно, проговорил в спину Леонардо:

– Учитель, вы сумели покорить своим талантом весь город. В Милане только о вас и говорят. Вы знамениты!

Повернувшись, Леонардо посмотрел на ученика с грустью.

Десять лет назад Леонардо взял его в ученики, прозвав Салаино, что значит «чертенок». Свой скверный характер он проявил в первый же день, украв у него деньги, которые Леонардо отложил для покупки одежды своему малолетнему слуге. Даже сейчас Салаино не упускал случая – воровал залежавшийся сольдо. Оставалось только удивляться самому себе, почему он держит его подле себя столь долгие годы и даже порой ставит на его бездарных картинах свою подпись. Может, все оттого, что он относился к нему как к сыну, пусть и нерадивому.

– Мне сорок лет… И только сейчас я стал знаменитым. Разве в этом ты видишь справедливость? И стал я знаменитым лишь только после того, как соорудил конную статую, которая не простоит даже пяти лет! – проговорил маэстро с горечью. – Почему же признание не пришло ко мне раньше, когда я писал картину «Мадонна в скалах» или портрет «Джиневры де Бинчи»? Почему признание не пришло ко мне тогда, когда я создавал картину «Поклонение волхвов»? – в отчаянии воскликнул Леонардо. – Их не впечатляет даже «Тайная вечеря», над которой я работал несколько лет! Но зато все без ума от статуи, созданной из глины и которая в скором времени рассыплется!

С площади раздавались звуки какого-то скрипичного инструмента, и где-то у дальних костров безумствовал барабан. Народ все пребывал, и стража, предусмотрительно выставленная подле статуи, слегка оттесняла веселящейся люд.

Задернув занавески, Леонардо да Винчи направился спать в дальние покои, куда звуки веселья добирались лишь едва слышными отголосками.

Глава 30. 1911 год. Апрель. Париж. Вы меня заинтриговали, месье

Настоящее имя Кирилла Воронцова было Михаил Голицын. Родился он в богатой родовитой княжеской семье. Его отец, известный генерал, невероятно обожал сына и рассчитывал, что тот продолжит семейную традицию и выберет карьеру военного. Поначалу так оно и складывалось: Михаил учился в Благородном пансионе при Александровском лицее в Москве. Два года служил прапорщиком в лейб-гвардии Измайловском полку, затем корнетом и впоследствии поручиком в лейб-кирасирском полку. Однако служба не задалась, и вскоре после дуэли с ротным командиром он вынужден был подать в отставку.

Последующие несколько лет Михаил Голицын вел вольную жизнь, если не сказать бесшабашную. Именно в это время он всерьез пристрастился к рисованию, хотя способностями в этом роде деятельности отмечался и ранее. Разъезжая по Европе, брал уроки у известных живописцев и вскоре прослыл искусным копиистом, а однажды на спор сумел скопировать «Данаю», знаменитую картину Рембрандта, выиграв при этом оговоренные пятьдесят тысяч рублей. Его вдохновляла мысль, что можно неплохо заработать, если дело будет поставлено на поток, и в последующие годы он умело скопировал несколько картин Делакруа, Рембрандта и Яна Вермеера, которые впоследствии продал за океан неискушенному в живописи американскому коллекционеру.

Дело спорилось. Продавая картины, Михаил Голицын стал приобретать полотна живописи итальянской и голландской школы, считая их верхом совершенства. Через какое-то время он знал уже крупнейших коллекционеров Европы, нередко встречаясь с ними на аукционах и разного рода благотворительных мероприятиях. Именно в это время ему пришла идея заносить коллекционеров в каталог, отмечая их картины и расширяющиеся интересы. Большинство коллекционеров, не забывая о том, что находятся в сфере интересов домушников и разного рода воров, сторонились публичности, старались вести скрытый образ жизни, покупая на аукционах картины через доверенных людей и подставных лиц. Но крупная покупка стоимостью в сотни тысяч рублей никогда не оставалась без внимания, а потому вычислить подлинного коллекционера не составляло большого труда. Составленный каталог включал десятки фамилий собирателей, проживавших по всей Европе. Коллекции некоторых из них – весьма состоятельных банкиров и капиталистов – могли соперничать с собраниями иных государственных музеев. Именно тогда Голицыну пришла мысль продавать за разумный процент некоторые сведения о коллекционерах домушникам, специализирующимся на живописи; нередко он выступал посредником между заказчиком и исполнителем. А вскоре организовал собственную группу и стал специализироваться на краже особо значимых полотен.

К немалому удивлению Голицына, криминальный мир, занимавшийся произведениями искусства, был невероятно сложен по своему устройству, обладал ступенчатостью, а музеи, аукционы, даже районы городов, где размещались предметы старины, были поделены между многими преступными группировками. На границах между сферами влияния не выставляли блок-постов, не простаивал караул, отсутствовала контрольно-следовая полоса, однако вторгаться в чужие пределы было смертельно опасно, и не однажды дерзкого, осмелившегося с фомкой наперевес пробраться в музей, расположенный на чужой территории, находили в темной подворотне бездыханным.

Этот криминальный мир обладал четкой иерархией, где на самом верху находилась небольшая группа людей, чаще всего коллекционеров, прекрасно разбирающихся в искусстве и имеющих тонкий эстетический вкус. Зачастую они не только предвосхищали моду на художников и школу, но и подталкивали вкусы обывателей в нужном направлении. Нередко в закадычных друзьях они имели директоров крупных музеев, больших чиновников в министерстве культуры. Им всегда перепадали самые лакомые куски. Практически при каждом из них находилась группа высококвалифицированных воров, готовых выполнить любой его заказ. А потому ни один музей мира не мог чувствовать себя в безопасности. Наметив цель, они шли к ней уверенно, разбрасывая деньги как на подкупы чиновников и служащих, так и на совершение кражи, и не успокаивались до тех самых пор, пока нужное полотно не оказывалось в коллекции.

Таких групп было немного, всего-то несколько в каждой стране, но между собой они имели хорошо отлаженную связь и подчас делились не только интересующей информацией, но и полотнами. Именно они определяли цену на картины, знали спрос и искали богатых покупателей, способных приобрести шедевры. В их распоряжении находились блестящие копиисты, умеющие скопировать самую сложную технику, в том числе и живопись эпохи Ренессанса. Желающих купить шедевр всегда было значительно больше, чем самих полотен, а потому ими был придуман цех с талантливыми копиистами, которые могли написать картину под любого мастера.

Среднее звено криминального мира выглядело скромнее. Оно не обладало теми возможностями и капиталами, которыми владело высшее. Они не имели пятиэтажных особняков, где размещались их коллекции картин. Их собрания исчислялись десятками, а то и сотнями, среди которых встречались настоящие шедевры. Вокруг них всегда кружились домушники, готовые за звонкую монету раздобыть заказанный шедевр. Но самое большее, на что они могли посягнуть, так это на городской провинциальный музей.

Третью группу составляли случайные люди, не считавшие кражу произведений искусства своим ремеслом. Они воровали все то, что плохо лежит, в основном в музеях: статуэтки, монеты, драгоценности, гравюры, книги… Эти люди напоминали стихийное бедствие или ураган, с которым трудно было бороться. Неорганизованные, зачастую действующие сами по себе, они продавали предметы старины едва ли не по углам. Они нарушали установившийся закономерный порядок, значительно сбивая цену, порой сталкивая между собой различные группировки, а потому их без жалости сдавали полиции. Нередко самые рьяные и бесшабашные из них заканчивали свои дни в сточной канаве.

Михаил Голицын принадлежал к самому верхнему эшелону криминальной пирамиды. Исполняя заказы, он доводил ограбления до совершенства, делал свои преступления настоящими криминальными шедеврами, такими же совершенными, как средневековая готическая архитектура.

Свой первый заказ он получил восемь лет назад: выкрасть из богатого дома купца Миронова полотно Рафаэля. Коллекционер, нелюдимый и до крайности осторожный человек, не допускал к себе никого. Правда, делая исключение для хорошеньких белокурых женщин, не задерживавшихся в его доме больше двух недель. Переодевшись в женское платье, он сумел заинтересовать престарелого подслеповатого собирателя, и когда тот предложил продолжить знакомство в своем доме, немедленно согласился. Пока хозяин дома возлежал на своих надушенных перинах, чтобы разделить ложе с очередной избранницей, Михаил Голицын спокойно снял картину Рафаэля в его кабинете, аккуратно уложил ее в пакет и тотчас отбыл из дома, стараясь не хлопнуть входной дверью.

Не дождавшись прелестницы, хозяин отправился на ее поиски по огромному дому. А когда увидел вместо картины Рафаэля лишь пустое место, сообразил, что его обокрали. Уже на следующий день все полицейские губернии искали белокурую женщину с толстой русой косой. Как выяснилось, таких оказалось немало, а потому дело о краже застопорилось и вскоре было забыто, а сама картина благополучно всплыла за океаном. Лишившись семейной реликвии, коллекционер некоторое время попивал горькую, поминая украденное полотно, а потом неожиданно захворал и, промаявшись в горячке, через три дня помер.

Следующим его делом была кража флорентийской живописи у известного московского коллекционера Мисайлова. Практически закрытая и недоступная для обозрения, она поражала воображение всех коллекционеров. Серьезный заказчик объявился в Германии, предлагая цену, едва ли не вдвое превышающую рыночную, а потому Голицын взялся за дело без промедления.

Наиболее ценная часть коллекции Мисайлова располагалась на верхнем этаже особняка. Взобравшись на крышу по водосточной трубе на карниз верхнего этажа, он просто вырезал стекло, проник в дом, а потом спустил наиболее ценные картины по веревке, где их уже дожидался сообщник. А потом так же без суеты слез по водосточной трубе.

О совершенных ограблениях в те дни писалось много. Газеты делились подробностями и взахлеб изумлялись расторопности вора. Полицейские тоже не сидели сложа руки – допрашивали коллекционеров, домочадцев, знакомцев собирателя. Однако ни одна из выдвинутых версий не нашла своего подтверждения, и вскоре ограбление забылось. О нем ненароком вспомнили лишь однажды, когда на аукционе «Сотбис» появилась украденная картина, которую купил коллекционер, пожелавший остаться неизвестным.

В основном Михаил Голицын «работал» в Санкт-Петербурге и в Москве. Следовало расширять географию своей деятельности, ориентироваться на Европу, тем более что у него возникло стойкое ощущение, что сыскная полиция буквально топает за ним по пятам. Неприятное чувство возникло после того, когда он под видом графа Воронцова, покупателя и собирателя картин, пришел в дом к Николаю Мосолову. Старик был не глуп и мог понять, что молодой человек, пришедший накануне, причастен к исчезновению его картин.

На счету у Голицына было немало блестящих дел, вызывавших восхищение у его коллег по цеху. Но сейчас следовало проделать нечто совершенно иное – украсть картину «Мона Лиза». От одной лишь мысли о масштабе задачи Голицын невольно передергивал плечами. Что ж, возможно, оно даже и к лучшему. Прежде никто не брал столь высокую планку. Значит, он будет первым!

Глянув на себя в зеркало, Михаил Голицын поправил сползшую шляпу и широко улыбнулся – право, его ожидает весьма интересное дельце!

* * *

Поднявшись в «Квадратный салон», Михаил Голицын сразу подошел к «Моне Лизе», подле которой стояли несколько человек и, задрав носы, восхищенно взирали на картину, растиражированную миллионами экземпляров открыток. Лишь только неискушенному может показаться, что в ней нет ничего выдающегося, но стоит лишь немного подле нее постоять и всмотреться в безукоризненные черты, как попадаешь под обаяние зрелища и начинаешь понимать, почему многие поколения художников признаются ей в любви. В картине скрывалась тайна, заложенная великим гением Леонардо да Винчи, разгадать которую не довелось еще ни одному из смертных. Художник любил эту картину, считая ее одним из лучших своих творений, он не расставался с ней даже на один день и, отправляясь в путешествие, неизменно брал ее с собой. И теперь, по прошествии четырех столетий, можно было сказать, что он не ошибался в своем мнении: картина продолжала будоражить умы людей глубиной своих тайн.

Голицын поймал себя на том, что попал под очарование широко раскрытых глаз, и ему потребовалось совершить над собой усилие, чтобы отойти от «Джоконды».

– Извините, я копиист, – обратился он к смотрительнице, крошечной сморщенной старушке. – Я бы хотел копировать «Мону Лизу». Когда удобно это сделать?

– У нас нет ограничений, месье, – охотно включилась в беседу старушка. – Но я бы посоветовала вам приходить рано утром, когда здесь никого не будет. А еще можно вечером, незадолго до закрытия музея. В это время народу тоже бывает мало.

– Мне нужно будет заполнить какие-то формуляры? – понизив голос, спросил Голицын.

Старушка удивленно посмотрела на художника:

– У нас как-то это не принято, месье.

– Прекрасно! Значит, я могу завтра приходить с холстом?

– Разумеется. Только я вас попрошу не занимать место близко перед самой картиной, – голос смотрительницы слегка посуровел. – У нас бывает очень много посетителей.

– О, да! Я все понимаю, – энергично отозвался Голицын. – Я расположусь немного поодаль. Так что я не буду никому мешать.

– Сколько вы будете копировать?

– Думаю, что неделю. В музее я стану делать наброски, подбирать краски. А основная моя работа будет дома.

– Понимаю, месье… Господа, прошу вас ничего не трогать, – смотрительница решительным шагом направилась к группе молодых людей, чрезмерно близко подошедших к «Моне Лизе».

Михаил Голицын покинул «Квадратный салон» и, миновав короткий коридор, свернул в туалет, разделенный узенькими кабинками. Двери были распахнуты, только крайняя, в которой обычно уборщицы хранят свои реквизиты, была заперта. Встав на ведро, стоявшее рядом, он заглянул внутрь кабинки: места немного, но его вполне хватит для того, чтобы переждать здесь ночь. Вряд ли охрана станет ломиться в закрытую кабинку с инвентарем для уборки.

Покинув туалет, Голицын прошел в следующий зал, не столь помпезный, как предыдущий, с полотнами Антониса ван Дейка, Петера ван дер Фосса; немного в сторонке висели три картины Рембрандта, среди которых выделялся портрет моряка, с легкой иронией посматривающего как на беспечных посетителей, так и на картины, висевшие на противоположной стороне.

Миновав Голландский зал, Голицын открыл служебную дверь – за ней боковая лестница уходила во двор. Дальше нужно только пересечь два дворика на первом этаже. Человек в одежде служащего не вызовет подозрения, даже если он будет нести в руках предмет, напоминающий картину.

Неслышно прикрыв за собой дверь, Голицын стал спускаться вниз, когда до выхода оставалось всего лишь два пролета, он услышал, как внизу, открывшись, хлопнула входная дверь. Послышалось чье-то тяжеловатое сопение. В какой-то момент Голицын хотел повернуть обратно, но тотчас сообразил, что будет услышан, – не самое подходящее время, чтобы навлекать на себя подозрение. Прямо к нему поднимался немолодой сухопарый человек с недоверчивым взглядом.

Голицын уверенным шагом спустился навстречу.

– Вы не подскажете, где здесь выход?

Подозрительно оглядев посетителя, мужчина недружелюбно произнес:

– Можете выходить отсюда, – показал он на дверь за своей спиной, – а затем ступайте направо и увидите выход.

– Премного благодарен, – сказал Михаил Голицын, устремляясь дальше по лестнице.

– Послушайте, месье, – остановил Голицына сухопарый громким окликом.

– Слушаю вас.

– Это служебный выход, посетителям сюда нельзя. Советую вам больше здесь не плутать, иначе для вас эта прогулка может закончиться большими неприятностями.

– Я учту ваши замечания, а кто вы будете?

– Я директор музея Лувра.

– Извините, месье, подобного больше не повторится.

Михаил быстро спустился по лестнице и, только оказавшись во «дворике Сфинкса», испытал облегчение. Отсюда до выхода было рукой подать. Главное – незаметно снять картину.

Выйдя из музея, Голицын направился к ближайшему телеграфу. Взяв бланк, написал всего лишь одно слово: «Согласен». Протянув миловидной девушке бумагу, сказал:

– Отправьте по этому адресу.

– В Москву, месье? – спросила девушка, задержав заинтересованный взгляд на молодом господине.

– Именно так. Что вы делаете сегодня вечером? У меня нынче произошло очень важное событие, и мне бы хотелось отметить его с такой очаровательной девушкой, как вы.

– Не скажете, что за событие?

– Я скажу вам, когда мы увидимся.

– Вы меня заинтриговали, месье.

– Тогда я подъеду за вами в конце рабочего дня. Я знаю прекрасный ресторанчик у Триумфальной арки. Уверен, что вы не будете разочарованы.

– Хорошо, месье… Вот ваша сдача.

– Оставьте ее себе, мадемуазель, – направился Голицын к двери, приподняв на прощание цилиндр.

Глава 31. 1499 год. Милан. Предательство наемников

Обещанных герцогом денег Леонардо так и не дождался. Поначалу Лодовико Сфорца отложил выплату жалованья на следующий месяц, потом еще на один. А вскоре дела у герцогства пошли не лучшим образом – неаполитанский король выдвинул к границам Ломбардии войска, и деньги понадобились герцогу на швейцарских наемников. Ему оставалось привлечь в союзники французского короля Людовика Двенадцатого, вынашивавшего честолюбивые планы по перекройке европейских границ. Поначалу военная кампания развивалась предсказуемо – французский король с многочисленной армией перешел Альпы и двинулся навстречу неаполитанскому воинству. Но стоило лишь Людовику Двенадцатому войти на плодородные земли Ломбардии, как он тотчас вспомнил о том, что имеет равные права с Лодовико на миланский престол.

Не ощущая особого сопротивления со стороны ломбардийских полков, французский король двинулся в сторону Милана, на подступах к которому его поджидали швейцарцы. Однако сражения не получилось: наемники разбежались тотчас, увидев превосходящие силы французских соединений, оставив герцога с его немногочисленным воинством наедине с гасконской пехотой.

Используя наступившую темноту, Лодовико с небольшим отрядом выехал из Милана и спешно направился в Тироль под покровительство императора Священной Римской империи.

Вошедших в город французов встречали с ликованием. Король Людовик въезжал в Милан в золоченой карете и снисходительно помахивал горожанам узкой ладонью, обтянутой желтой кожаной перчаткой. Проезжая мимо конной статуи, он повелел остановиться. Некоторое время французский король рассматривал сотворенный шедевр, после чего изрек:

– Жаль, что такая красота не стоит в Париже. Кто же сделал эту статую?

– Леонардо да Винчи, – подсказал главнокомандующий – граф Ла Тремуйя, сидевший рядом.

– Кажется, я о нем уже что-то слышал. Надеюсь, что он когда-нибудь будет работать во Франции.

Уже на следующий день жизнь в городе потекла своим чередом.

По прошествии пяти месяцев жизнь в Милане не изменилась, разве что налоги отчего-то стали еще выше. Опасаясь неудовольствия миланцев, Людовик Двенадцатый распорядился усилить гарнизон отрядами гасконцев. Поставив караул неподалеку от дворца герцога, они упражнялись в стрельбе из мушкетов, где в качестве мишени использовали конную статую. Леонардо да Винчи, наблюдая из окон своей комнаты за пальбой пехотинцев, грустно обронил:

– Кажется, я был неправ… Статуя не простоит и двух лет.

Уже через неделю скульптура напоминала решето и через огромные отверстия вовнутрь стала проникать вода. Выходя из дома, Леонардо делал изрядный крюк, чтобы не видеть, что стало с работой, на которую были потрачены долгие годы.

Вскоре миланцы осознали, что жить при власти французского короля куда труднее, чем при правлении Лодовико, и через полгода горожане подняли восстание, освободив от французов город. А еще через неделю в столицу герцогства вошел счастливый Лодовико Сфорца – его приветствовали столь же бурно, как до этого совсем недавно встречали французского короля.

Горожанам казалось, что Лодовико Сфорца прибыл в Милан навсегда.

* * *

Уже на следующий день Леонардо да Винчи явился в кабинет герцога. Он увидел постаревшего и похудевшего человека с тревогой в уставших глазах. От прежнего блистательного герцога, каким он был всего-то год назад, осталась лишь золоченая одежда, сейчас казавшаяся для него великоватой. Вряд ли теперь он размышлял о балах, как бывало в прежние годы своего правления. Не до того! – в северной части герцогства лагерем стояли отряды гасконцев, считавшиеся лучшей пехотой в Европе.

– Вы оказались провидцем, Леонардо, – печально улыбнулся герцог. – Неаполитанское королевство, разделенное между французами и испанцами, перестало существовать, на очереди – Ломбардия!

– Я был бы очень рад ошибиться, ваша светлость, но ситуация для вас может стать еще хуже, если вы не обратитесь за помощью к понтифику. Он единственный, кто может повлиять на французского короля.

Лодовико Сфорца горестно вздохнул:

– Вот здесь вы ошибаетесь, Леонардо. Александру Шестому сейчас не до меня. Каждый хочет отхватить от Ломбардии кусок территории. Я одинок… Как та ваша лошадь, что стоит на площади. – Печально улыбнувшись, он добавил: – Кажется, она в скверном состоянии, как и все мое герцогство. Гасконцы не только заняли мои земли, но и расстреляли скульптуру как худшего из врагов.

– Именно так, ваша светлость, – согласился Леонардо. – Скоро изваяние развалится… Мне не хотелось бы применять подобного слова к герцогству, но, скорее всего, так оно и будет.

Герцог глубоко вздохнул:

– Помните нашу первую встречу?

– До мельчайших подробностей, ваша светлость.

– Вы мне тогда предложили много проектов по уничтожению противника.

– Да, так оно и было.

– Мне вот что думается, если бы я согласился на ваши уговоры и приказал соорудить хотя бы половину из тех орудий, что вы мне представили, то война была бы выиграна.

– Возможно, что так оно и было бы, ваша светлость.

– У меня дурные предчувствия, Леонардо. Мне кажется, что мы с вами больше не увидимся.

– Не стоит так говорить, ваша светлость, может, все еще обойдется.

– Маэстро, вы не хуже меня знаете, что это не так. И не надо со мной спорить, – поднял руки герцог, протестуя. Помолчав, он продолжил: – Я порой был несправедлив к вам… Что я могу сделать для вас?

– Мне от вас ничего не нужно, ваша светлость. Берегите себя.

– Вижу, что вы скромны. – Сняв с безымянного пальца перстень, он протянул его Леонардо. – Примите от меня этот подарок, надеюсь, что этот камень компенсирует все неудобства, что я вам причинил. И не отказывайтесь! Это подарок…

– Благодарю вас, ваше сиятельство.

– А если больше не свидимся… Вспоминайте меня.

* * *

Лодовико посмотрел на капитана кондотьеров Уччелло Пауло и безрадостно улыбнулся. Кондотьеров он не любил, хотя никогда не показывал этого. Сильные физически и стойкие духом, они существенно отличались от тех людей, что окружали его всю жизнь. Свои отряды кондотьеры набирали исключительно из крестьян, готовых за доброе жалованье и богатую добычу побросать свои огороды и виноградники. Но самое скверное, что кондотьеры ни с кем не считались, кроме таких же наемников, как они сами, и могли в разгар боя перейти на сторону противника, если те сулили им большее жалованье. Однако выбора у Сфорца не оставалось, и он мило улыбался капитану, всецело доверив ему не только собственную жизнь, но и судьбу всего герцогства.

Отдельным отрядом на широком поле стоял трехтысячный отряд швейцарской пехоты, тоже наемники, предпочитающие звонкую монету всему остальному. Распустив на ветру флаги, они ждали приказа командира.

Собственное войско Лодовико было небольшим, всего-то две с половиной тысячи рыцарей. Его хватит только на первые минуты боя, а потому герцог больше уповал на Божью поддержку, чем на боевую мощь герцогства.

Из-за леса показались ожидаемые французские полки. Первой вышла гасконская пехота, вооруженная пищалями, а за ней в красных платьях швейцарские отряды, двигавшиеся неспешно, с показной ленцой, как если бы вышли не на поле брани, а на приятную прогулку. Далее – большой отряд рыцарей в броне. Заняв все поле, воинство остановилось и с некоторым недоумением принялось посматривать на хилую преграду из кондотьеров, что отделяла их от герцога Лодовико Сфорца.

Лодовико невольно сглотнул. С такой армией, что была у французов, можно было завоевать не только Милан, но и половину Италии. Вряд ли Людовик Двенадцатый ограничит свой аппетит одной лишь Ломбардией.

– Ваша светлость, – наклонился капитан к Лодовико. – Нужно отходить… Если вы, конечно, не хотите потерять всю свою армию. У французов только одних швейцарцев в два раза больше, чем вся наша армия.

– Хорошо, – принял трудное решение Лодовико, – отходим к Новаре. В городе превосходные укрепления, там и примем бой!

Развернув коня, герцог поскакал в сторону города, увлекая за собой рыцарей из личной гвардии.

Вдруг заиграла музыка, громко забили барабаны, и французские полки, развернувшись во фронт, стали обходить ломбардийскую армию. Ощетинившись копьями, швейцарцы понемногу стали отступать.

Выдвинувшиеся отряды гасконцев выставили пищали, – бухнул залп, пустив в небо облако темно-серого дыма, и на поле повалились первые убитые.

– Отступать! – закричал капитан. – Отступать к Новаре!

Выдвинулась следующая цепь гасконцев и, наставив мушкеты, произвела залп по рассыпавшемуся строю миланцев. Сражение было проиграно, швейцарские пехотинцы в спешке отходили за герцогом, уже находившимся в недосягаемости для французских пуль. А конница французов, торопясь за легкой победой, подмяла миланские редуты и устремилась дальше, тесня полки кондотьеров. Большая часть швейцарской пехоты, потеряв интерес к проигранному сражению, скрылась в соседнем лесу; меньшая, не столь расторопная, теснимая французами, устремилась в город под защиту крепостных стен.

* * *

Взобравшись на крепостные стены, Лодовико Сфорца увидел, что город был окружен французскими полками. Значительная часть его воинства разбежалась или была убита, а то немногое, что с ним оставалось, – несколько сотен швейцарцев, небольшой отряд кондотьеров да личная гвардия, пугливо вжимавшаяся в каменную кладку крепости, не способна была вести продолжительный бой. До бесчестия оставалось недолго, счет шел на часы.

Через три часа должен состояться штурм, в котором, как заявлялось командованием французской армии, все сопротивлявшиеся будут уничтожены. Герцог Сфорца причислял себя к их числу.

Проявляя великодушие победителей, французы разрешили выйти из города гражданскому населению, потянувшемуся к воротам с нехитрым скарбом в руках. Новарцы, не утруждая себя думами о бесславной судьбе герцога, стремительно оставляли своего господина, желая сохранить то немногое, что удастся унести в руках.

– Надо уходить из города, ваша светлость, – подошел к герцогу секретарь Синьорелли, один из немногих, кто еще оставался ему верен.

Герцог грустно улыбнулся:

– Каким образом, Синьорелли? Я не птица… из рисунков Леонардо да Винчи. Как бы мне пригодились такие крылья… – мечтательно протянул он.

– Вы должны переодеться в простое платье.

Лодовико Сфорца нахмурился:

– Чтобы герцог переодевался в простое платье?

– У вас нет другого выхода, ваша светлость, – настаивал секретарь. – Если вы не согласитесь, то вас ожидает пленение и смерть. А вы еще нужны Ломбардии.

– Хорошо, – после некоторого колебания согласился Лодовико. – У вас найдется для меня подходящая одежда?

– Она у меня с собой, – Синьорелли приподнял сумку, что держал в руках.

Лодовико Сфорца печально улыбнулся:

– Чью же одежду наденет герцог Ломбардии и свояк императора Священной Римской империи? – спросил он с усмешкой.

– Вы будете в одежде простого ремесленника, ваша светлость.

– А кем же будете вы?

– Опасность мне не грозит, я буду одет как придворный.

– Значит, на время я буду твоим подданным… Что ж, пусть будет так, – вздохнул герцог. – Вижу, что мне более ничего не остается.

– Возьмите этот плащ с капюшоном, ваша светлость. Он вам пригодится, вы закроете им лицо.

* * *

Пальба прекратилась только на три часа – время, за которое горожане должны покинуть город. Вместе с горожанами во главе колонны на черном боевом жеребце, покрытом металлическими пластинами, двинулся капитан кондотьеров Уччелло Пауло. Пренебрегая свинцом от мушкетов и ядрами от пушек, он приподнял забрало. Пестрая колонна, в подавляющем большинстве состоящая из женщин и детей, успешно миновала вражеский редут и под бдительными взорами задиристых гасконцев зашагала мимо виноградников в сторону посадов.

Вскоре кондотьер отделился от горожан и, пришпорив коня, направился в сторону большого шатра, в котором располагался главнокомандующий.

– Мне нужно к графу Ла Тремуйя, – строго произнес капитан вставшему на его пути караулу гасконцев.

– У командующего нет времени, чтобы разговаривать с пленными, – усмехнулся один из них. – Капитан, сойдите с коня и присоединяйтесь к остальным, – кивнул он в сторону группы пленных швейцарских наемников, стоявших под охраной пехотинцев.

– Пойдите прочь! – приподнял капитан меч. – Мне нужен командующий Ла Тремуйя!

– Что здесь происходит? – вышел из шатра граф Ла Тремуйя, привлеченный шумом. – Ах, так это доблестный Уччелло Пауло собственной персоной!

– Именно так, ваше сиятельство. Вы давно звали меня на службу, вот я и решил воспользоваться случаем.

Командующий нахмурился:

– Вы выбрали не самое подходящее время, чтобы проситься на службу. Об этом у нас с вами был разговор год назад. Вы слишком долго думали… Ситуация изменилась.

– У меня были обязательства.

– Разрешите, ваше сиятельство, мы отправим его к остальным, – вышел вперед лейтенант гасконцев.

– Я убью каждого, кто приблизится ко мне! – в ярости прокричал капитан, взмахнув мечом.

– Оставьте его! – приказал Ла Тремуйя. – А сейчас получается, обязательств нет? – хмыкнул командующий. – Ваше появление я могу расценивать как добровольную сдачу. Хотя признаюсь, когда вы воевали на моей стороне, более доблестного вояки мне видеть не доводилось.

Спешившись, кондотьер подошел к командующему и, сняв шлем, произнес:

– Мы можем договориться.

– Любопытное заявление, – скрестил граф на груди руки. – Что же вы можете мне предложить?

– Сражение проиграно, и мы бы хотели избежать напрасных жертв. Я бы хотел беспрепятственно выйти из крепости вместе с моими людьми.

– Хорошо, в знак нашей былой дружбы вы можете уходить, но ваши люди будут уничтожены!

– Это будет предательством с моей стороны… И несправедливостью с вашей.

– Несправедливостью?! – воскликнул граф. – О какой справедливости вы говорите, когда идет война? На поле брани прав тот, кто сильнее. Вряд ли вы считали бы по-другому, окажись на моем месте.

– Если я приведу к вам Лодовико Сфорца, вы гарантируете беспрепятственный выход из крепости мне и моим людям?

– Это единственное условие, которое я могу принять.

Посмотрев на три десятка пушек, направленных на стены города, капитан кондотьеров произнес:

– Я приведу вам Сфорца!

Надев шлем, капитан спрятал под забралом тощее хищное лицо и зашагал к коню, беспокойно перебиравшему ногами.

* * *

Через распахнутые ворота горожане торопливо покидали Новар, зная, что в их распоряжении осталось совсем немного времени. Некоторые из них тащили за собой домашнюю скотину. У одной из женщин при подходе к воротам вырвался из рук годовалый бычок, напуганный пушечным выстрелом. Отловить его не представлялось возможным – он резво бегал по переулкам, высоко подбрасывая задние ноги. Надо полгать, что резвиться ему предстоит недолго, – изголодавшиеся французы сделают из него отменное жаркое.

Кондотьер Уччелло Пауло стоял у ворот и хмуро посматривал на лейтенанта.

– Герцога нигде нет, капитан.

– Не мог же Лодовико в самом деле провалиться сквозь землю! – негодовал капитан. – Искать! Перерыть все дома, просмотреть все подвалы, обойти все сараи! Уверен, что он еще в городе!

Вдруг внимание Уччелло Пауло привлек полноватый горожанин в красном узком плаще с капюшоном, опущенным на самое лицо. В руке он держал клетку с кроликами. Что-то в его облике показалось капитану знакомым.

– Проверьте, что это за человек, – приказал Уччелло Пауло, показав на ремесленника.

– Слушаюсь, господин капитан, – отвечал лейтенант. – Следуйте за мной, – обратился он к стоявшим рядом пехотинцам.

– Покажите свое лицо, – приказал лейтенант, остановившись на пути у ремесленника в красном плаще.

– В чем дело, господа? Мой брат заболел, ему нужно выйти из города, – проговорил его спутник, высокий брюнет с длинными вьющимися волосами.

– Если он не хочет показывать свое лицо, тогда нам придется сорвать с его головы капюшон, – сказал лейтенант, потянувшись к плащу.

– Только посмейте, тогда вам придется отведать острой приправы, – сказал брюнет, выдернув из ножен меч.

– Не надо лишних жертв, Синьорелли… Благодарю тебя за преданность, ты один из немногих, кто остался со мной до конца. – Откинув капюшон, ремесленник произнес: – Что вы хотите, господа? Я герцог Лодовико Сфорца!

– Ваша светлость, прошу покорнейше меня извинить, – произнес подъехавший Уччелло Пауло, – но я должен сдать вас графу Ла Тремуйе.

– Видно, вы позабыли, капитан, что находитесь у меня на службе, – надменно посмотрел герцог на наемника.

– За последние несколько часов много чего произошло.

– Что же такое могло произойти, если доблесть и преданность сделались не в чести?

– В обмен на собственную жизнь и жизнь моих людей я должен передать вас французскому командованию. А уже дальше они решат вашу судьбу. Надеюсь, что она сложится для вас удачно.

– Что за дьявол! Я убью любого, кто хотя бы на шаг приблизится к герцогу! – выкрикнул Синьорелли, размахивая мечом.

Пискнула выпущенная пуля, и Синьорелли, выпустив из рук меч, упал на колени с простреленной грудью. Некоторое время он продолжал стоять неподвижно, цепляясь за жизнь, а потом ткнулся лицом в мостовую.

– Он был хорошим солдатом, – вздохнув, печально проговорил герцог, не привыкший жалеть об утерянном.

– Ваша светлость, – учтиво произнес кондотьер, – я попрошу командующего, чтобы к вам отнеслись, как и подобает относиться к человеку вашего положения. Но это единственное, что я могу для вас сделать.

– Позвольте мне переодеться… Не идти же мне на встречу к графу Ла Тремуйя в таком шутовском наряде.

– Прошу вас, ваша светлость, – показал капитан на небольшую каменную сторожку для вратников. – Там вам будет удобно. Расступитесь!.. Дайте его светлости пройти!

* * *

После непродолжительной беседы с Лодовико, в которой было много шуток, французский король пожелал герцогу приятного времяпрепровождения и, вызвав стражу, распорядился доставить его в замок Лош – одну из самых строгих тюрем Франции – под усиленной охраной.

Крепость, построенная на вершине скалистого утеса, была видна издалека – высокие черные крыши в готическом стиле напоминали заточенные копья. Проезжая мимо круглых высоких башен, Лодовико обхватил голову руками, скованными тяжелыми кандалами, и горестно промолвил:

– Ах, я бедный…

Последующие несколько месяцев, проведенные в сырых подвалах крепости, значительно подорвали его здоровье. Однажды, постучав в дверь темницы, он попросил краски.

Тюремщик, громко рассмеявшись, спросил:

– Ты что, возомнил себя Леонардо да Винчи? – Потом, смилостивившись, бросил на каменный пол длинный кривой гвоздь: – Вот, возьми… Это будет тебе кистью. Тут до тебя сидело немало художников.

Дверь хлопнула, погрузив темницу в полумрак. В самом углу на крохотном столе таяла горящая свеча, пуская тонкую струйку сажи к самому потолку. Подняв гвоздь, герцог подошел к стене, исписанной до самого потолка проклятьями, и принялся выцарапывать надпись: «Я несчастный».

После того как намеченное было выполнено, он отошел на несколько шагов, как это делают художники, чтобы осмотреть проделанную работу, и долго, давясь слезами, всматривался в кривые буквы. Неожиданно Лодовико почувствовал себя дурно и прилег на пук соломы, служившей ему постелью.

– Беатриче… вот она расплата за клятву, – тихо произнес герцог.

А еще через несколько минут он тихо скончался.

* * *

Известие о смерти герцога Лодовико Сфорца миланцы встретили с сожалением. Жизнь в городе с приходом французов кардинально переменилась, выказывать сочувствие к почившему бывшему правителю было небезопасно. Проявляя строптивость, в костелах священники провели заупокойную службу, а какой-то смельчак на крыше башни герцогского замка вывесил черный флаг.

Леонардо да Винчи, узнав о гибели Лодовико Сфорца, посвятил столь печальному событию несколько страниц записей, отметив в конце: «Герцог потерял свое положение, свои владения и свободу. И ни одно из своих начинаний не увидел осуществленным».

Некоторое время Леонардо еще проживал в Милане, а потом, осознав, что в городе для него места нет, отправился во Флоренцию.

Глава 32. 1911 год. Апрель. Париж. Картина будет у вас

– Это она? – спросил Джон Морган, посмотрев на плоский предмет, завернутый в зеленый бархат.

Не смутившись под строгим взглядом банкира, Перуджи ответил:

– Я взял именно то, что вы мне заказывали. Давайте я сейчас разверну, и вы убедитесь в этом лично.

– Да, конечно, – легко согласился Джон Морган.

Потянув за короткий конец тесьмы, Винченцио Перуджи развязал материю, а потом аккуратно развернул картину.

– Взгляните!

Шагнув вперед, Джон Морган не сумел сдержать восхищения.

– Она прекрасна!

На огромном столе прямоугольной формы лежало полотно Жана Батиста Греза «Рукодельница». Юная особа наматывала клубок, и котенок, сидевший рядом, поигрывал натянутой ниткой. В какой-то момент Джону Моргану показалось, что клубочек выскользнет из рук девушки. Однако этого не случилось, гибкие тонкие пальчики продолжали тянуть длинную тонкую нить.

– Разделяю ваше мнение, господин Морган, – улыбнулся Перуджи.

Джон Морган был крупным полноватым мужчиной немногим более семидесяти лет с пышными усами. Короткая прическа из хорошо уложенных седых волос придавала его внешнему виду благообразность и делала его похожим на университетского профессора или преуспевающего адвоката. Одет он был в темно-синий сюртук с широкими отворотами, под которыми пряталась тугая жилетка, стягивающая выпирающий живот. На крючке, на уровне второй пуговицы висели черные очки с круглыми стеклами, сцепленными между собой короткой золотой дужкой (пожалуй, единственная деталь, указывающая на его богатство). Под белым коротким воротником черный галстук, повязанный большим тугим узлом. Ничто в нем не указывало на то, что он является едва ли не самым могущественным человеком Америки.

– Эту картину я повешу в своем кабинете.

Винченцио Перуджи знал, что в кабинете банкира висели две картины Рафаэля Санти и одна Фра Бартоломео, для девушки с клубком весьма подходящая компания.

– Думаю, что мадемуазели в окружении мужчин будет не скучно, – едва усмехнувшись, промолвил итальянец.

– Тоже надеюсь, – буркнул Морган. – Кажется, я обещал тебе за эту картину сто тысяч франков?

– Именно так, господин Морган, – охотно отозвался Перуджи.

Выдвинув верхний ящик стола, капиталист вытащил из него пачку денег и положил перед Винченцио.

– Здесь сто тридцать тысяч, Винченцио. Остальные тридцать тысяч можешь рассматривать как премиальные за хорошо исполненную работу.

– Вы очень щедры, господин Морган, – сказал Перуджи, забирая деньги.

Банкир энергично рассмеялся.

– Знаешь, как меня называют акционеры? – неожиданно спросил банкир.

– Не имею чести знать, господин Морган.

– Они называют меня крохобор! А еще задницей и скупердяем! Представь себе, что это еще не самые обидные эпитеты.

– Они вас не знают так хорошо, как я, господин Морган.

Джон Морган ядовито произнес:

– Это уж точно! Откуда же им знать, что глава уважаемого банкирского дома, быть может, самого могущественного в мире, нанимает грабителей, способных выкрасть для него картины из самых охраняемых музеев мира! При этом он рискует деловой репутацией всего лишь для того, чтобы пополнить свою частную коллекцию, которую и увидят лишь единицы…

Винченцио Перуджи сохранил серьезность. Банковская империя семьи Морганов широко разрослась по обе стороны Атлантического океана и являлась едва ли не самой могущественной в мире. Трудно было назвать область, где они не проявили бы своего интереса. Они занимались многим: от строительства железных дорог до продажи оружия, а его личная коллекция произведений искусства, находящаяся в Париже, должна была, по замыслу, придать дополнительный блеск его империи.

– Так вот я хочу тебе сказать, Винченцио, во многом мои служащие правы, – продолжал банкир. – Если бы я не умел считать деньги и разбрасывался ими направо и налево, тогда бы я не сумел создать империю, равной которой еще не было в мире! Тогда в моей коллекции не было бы великих картин. Кстати, ты знаешь, кто был моим прапрадедом?

– Не имею честь знать, господин Морган, – чуть помедлив с ответом, ответил Винченцио.

– Он был английским пиратом! – Неожиданно развеселившись, он добавил: – Генри Морган… Известный под кличкой Жестокий. Позже он сделался вице-губернатором на острове Ямайка. Именно с него пошло наше семейное могущество. Так что грабеж у Морганов в крови. Во мне тоже течет его дурная кровь, поэтому тебе не стоит особенно удивляться. А потом, что же тут поделаешь, если я привык окружать себя красотой. Кстати, тебе приходилось лицезреть мою коллекцию?

– Не доводилось, господин Морган, – отозвался Перуджи.

– Тогда пойдем, я устрою для тебя небольшую экскурсию.

Джон Морган вошел в приемную и сказал секретарю:

– Вот что, Гарри, повесь эту картину в моем кабинете. Уверен, в окружении мужчин прелестная рукодельница не заскучает и будет смотреться обворожительно.

Молодой, лет тридцати пяти, с густой черной шевелюрой и бледно-голубыми глазами, невероятно деятельный, с неистощимой энергией, секретарь являлся одним из наиболее доверенных людей магната. Перуджи было известно, что именно ему Джон Морган доверял урегулирование наиболее щекотливых дел. А их в огромнейшей империи Моргана набиралось немало!

– Слушаюсь, сэр! – охотно отозвался секретарь.

По длинному коридору с высокими окнами по левую сторону прошли в просторный зал, увешанный картинами.

– Взгляни сюда, Винченцио, – показал Морган на картину, висевшую в центре экспозиции. – Это Рафаэль Санти, «Орлеанская Мадонна», не правда ли, она прекрасна!

– О, да, господин Морган! – живо отозвался Перуджи, задержав взгляд на красивом лице мадонны.

– А вот эта картина Андреа дель Сарто «Мадонна с гарпиями». Уверяю тебя, Винченцио, у меня одна из лучших частных коллекций в мире. С ней может соперничать разве что «Метрополитен-музей», – лукаво улыбнулся банкир.

Шутка была оценена. Винченцио Перуджи едва удержался, чтобы не расхохотаться: Джон Морган был президентом «Метрополитен-музея» и главным его спонсором, и многие произведения искусства, что не нашли места в его личной коллекции, были отправлены за ненадобностью за океан.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, господин Морган.

– В моей коллекции представлен практически весь Ренессанс Европы, и я очень горжусь этим. Таких картин не встретить ни в одном музее мира. А эта картина Ханса Мемлинга «Святая Урсула в Риме». Обрати внимание, с какой точностью прописаны лица и складки на одежде верующих.

Джон Морган великолепно разбирался в искусстве, останавливаясь перед полотнами, он заставлял обращать внимание на детали, известные разве что узкому кругу специалистов. Чувствовалось, что предпринятая экскурсия доставляет ему удовольствие не меньше, чем самому Винченцио.

Вышли в просторный зал, где были развешаны полотна итальянского Ренессанса.

– А это что? – показал Винченцио Перуджи на свободное место. – Здесь висела какая-то картина? Сейчас она на реставрации?

– Нет. Это место для «Моны Лизы», – спокойно ответил Джон Морган.

– Вы собираетесь приобрести копию? – спросил Перуджи, зная о существовании, по крайней мере, трех великолепных копий «Джоконды».

Банкир скупо улыбнулся:

– Дорогой ты мой Винченцио, неужели я похож на человека, который приобретает имитации? Нет, я говорю о подлиннике!

– Но это же невозможно! – опешил Перуджи. – «Мона Лиза» висит в Лувре. Вряд ли правительство Франции продаст вам когда-нибудь эту картину! Скорее всего, они готовы будут уступить вам часть своих колоний в Африке, чем это полотно.

– Ты меня удивляешь, Винченцио, а кто говорит о продаже? – пожал банкир плечами. – Конечно же, они ее никогда не продадут. Поэтому я предлагаю тебе украсть «Мону Лизу»!

– Кхе-кхе… Украсть «Мону Лизу»?! – невольно поперхнулся Перуджи.

– А что тебя, собственно, смущает? – удивился банкир. – Ты ведь не удивлялся, когда крал для меня картины Жака Батисты. Чем же эти полотна отличаются от картин Леонардо да Винчи?

– Для французов «Мона Лиза» – такая же национальная святыня, как сам Лувр. Уверен, что ее охраняют не меньше, чем золотые запасы страны.

– Послушай, господин Перуджи, мне бы не хотелось слишком много рассуждать на эту тему. Я делаю тебе заказ, причем весьма хорошо оплачиваемый. Если тебе не по силам провернуть это дельце, тогда мне просто нужно искать другого человека, кто сумеет это сделать. Или, как я понимаю, ты просто набиваешь себе цену? – прищурился банкир. – Что ж, готов обсудить. В какой-то степени мы деловые партнеры.

– Можно мне задать вам вопрос?

– Пожалуйста, – великодушно разрешил банкир.

– Вы кому-нибудь еще предлагали… такую сделку?

– Хм… Вижу, что от тебя ничего не скроешь. Да, действительно, я предлагал украсть «Мону Лизу» двоим людям. Правда, это было очень давно… Они оказались неспособны на такое серьезное дело. Здесь нужен человек с иным характером, такой, как ты. С твоим нестандартным мышлением и подходом. Уверен, что во всей Европе не найдется другого такого человека.

– Мне лестна ваша оценка. Но возможно, что такой человек все-таки существует.

– Вот как? И кто же это?

– Граф Воронцов!

– Никогда о нем не слышал. Ты с ним встречался?

– К сожалению, не доводилось, но слышал я о нем немало интересного.

– Это его настоящая фамилия?

– Скорее всего нет. Это было бы неразумно… Но в наших кругах он известен именно под ней.

– Мне бы не хотелось искать этого графа Воронцова, если я веду дела с тобой. Так что ты скажешь на мое предложение?

Винченцио Перуджи посмотрел на пустое место. Трудно было поверить, что когда-нибудь «Мона Лиза» переберется из Лувра в особняк банкира. Хотя как знать…

– Мне надо подумать, слишком большой риск.

Банкир понимающе покачал головой:

– Как ни странно, для меня это тоже большой риск. Это не продажа оружия, а нечто более существенное… Я рискую очень многим. В том числе и своим реноме. Его, если тебе неизвестно, невозможно купить ни за какие деньги! Ты должен дать ответ сейчас!

– Хорошо, я согласен. Но я бы хотел увеличения гонорара.

– На какую сумму?

– Вдвое!

– Пусть будет так, – легко согласился банкир. Лицо его приняло счастливое выражение. Наверняка он думал о том, что на Земле не существует вещи, которой бы он не купил. – Мне бы хотелось знать, когда я получу картину и детали предстоящего дела.

– Для начала мне нужно устроиться в Лувр и стать там своим человеком, – подумав, сказал Винченцио. – Моя личность не должна внушать опасение. А для этого необходимо некоторое время. Не могу сказать, сколько именно на это уйдет, может быть, три месяца, а может быть, все четыре.

– Не мог бы ты посвятить меня в детали?

– Детали ограбления?… Позвольте о них не распространяться. Пусть это останется моей тайной. – Губы Перуджи едва дрогнули. – Хотя на этот счет у меня уже имеется некоторый план.

– Мы не те люди, что скрепляют договоренности печатями. – Поморщившись, банкир добавил: – Не люблю формализма! – Сунув руку в карман жилетки, он вытащил из него плотную пачку денег. – Эта сумма будет авансом в нашем соглашении.

– Хорошо, господин Морган, – вытянув стопку денег из пальцев банкира, Винченцио небрежно сунул ее во внутренний карман сюртука.

– Держи меня в курсе событий.

– Предстоящее дело требует особой осторожности, мне бы не хотелось появляться в этом доме.

– Разумное решение, – согласился банкир. – Я ценю твою предусмотрительность. С тобой будет связываться мой секретарь. Ты его знаете.

– Да, господин Морган.

Подозвав движением пальца пожилого лакея, державшегося на значительном расстоянии, приказал:

– Проводи господина Перуджи через запасной выход. Придумай, как это сделать, чтобы не повстречать на улице нежелательную пару глаз.

– Слушаюсь, сэр, – охотно отозвался слуга. – Я подгоню к запасному выходу автомобиль. Пойдемте за мной, господин Перуджи, – заторопился по длинному коридору седой слуга.

Джон Морган обожал свой музей. Нередко он прохаживался по пустым залам с рюмкой виски. Только здесь он мог быть самим собой – добродушным и чудаковатым стариком, вслушивающимся в тишину.

– Сэр, – услышал Морган за спиной голос секретаря.

– Слушаю тебя, Мартин, – повернулся банкир.

– Я переговорил кое с кем из охраны Лувра. Украсть «Мону Лизу» будет непросто, но они попробуют за хорошие деньги.

– За хорошие… Какие же деньги они называют хорошими?

– Полтора миллиона франков.

Джон Морган невольно крякнул.

– Однако! За такие деньги можно купить самого министра. – Немного подумав, он добавил: – Но только не «Мону Лизу». С «Моной Лизой» подобные вещи не проходят. Охрану вмешивать не стоит. Невозможно подкупить ее всю! А потом, нет гарантии того, что кто-нибудь из охранников не проговорится. Если у них что-то не выйдет, то стеречь картину они уже будут пуще прежнего, а нам этого не нужно. Пусть этим делом займется Перуджи.

– Хорошо, сэр.

– Нам остается только не мешать ему. Как поживает господин Жерар? – неожиданно спросил Морган.

Теодор Жерар был видным парижским антикваром, имевшим весьма влиятельную клиентуру, среди которой были крупные бизнесмены, банкиры, министры. У него имелись обширные связи во многих музеях Франции, в том числе и в Лувре, за счет которого в последние годы значительно пополнилась личная коллекция Джона Моргана. Порой казалось, что не существовал художник, чьи работы он не мог бы достать. Банкира совершенно не интересовало, каким образом лучшие экспонаты Лувра перекочевывают в его музей, за старания антиквара он платил всегда весьма щедро, и полученных денег вполне хватало, чтобы перекупить половину служащих музея.

– Он в порядке, вас что-нибудь интересует? Как-то Жерар обмолвился о том, что скоро у него будет работа Тициана «Любовь небесная и земная». Если вам она нужна, я немедленно сообщу ему.

Джон Морган помнил эту картину, на которой были изображены две нагие женщины у колодца. Мастеру как никому другому удалось передать совершенную красоту женского тела. В запасниках Лувра находилось значительное количество всевозможных Данай и Венер, и банкир надеялся, что лучшие из них когда-нибудь перекочуют в его личную галерею.

– Значит, Тициан? – задумчиво протянул Морган.

– Именно так, сэр.

– Что ж, сообщи ему, что я заинтересован. – Показав на пустое место между картинами, он добавил: – Пускай она повисит вот здесь… Пока я не раздобуду «Джоконду».

– Слушаюсь, сэр! В ближайшее время картина будет у вас.

Глава 33. Сентябрь 1911 года. Париж. Визит инспектора

Черная полицейская карета миновала площадь Согласия, свернула в небольшой переулок, засаженный старыми каштанами, и остановилась подле внушительного пятиэтажного особняка, принадлежавшего банкиру Джону Пирпонту Моргану.

– Никуда не уезжай, – распорядился инспектор Франсуа Дриу.

– Хорошо, господин инспектор, – охотно откликнулся возчик и, откинувшись на спинку сиденья, приготовился к долгому ожиданию.

Приближаясь к огромной резной двери с массивной медной ручкой, инспектор Дриу испытал некоторое напряжение. Человек, к которому он заявился, имел колоссальное влияние и невероятные возможности. Порой казалось, что закон писан не для таких могущественных людей, как господин Морган.

Во время Гражданской войны в США он весьма успешно спекулировал оружием, сколотив при этом изрядное состояние. Позднее дело о спекуляции расследовала комиссия Конгресса. Однако Моргану удалось уйти от уголовного преследования. Единственное, чего он лишился, так это трехсот долларов, которые официально внес в качестве отступных. Казалось, что для него не существовало пределов – где бы он ни появлялся, везде неизменно достигал самых больших высот: банк, созданный сорок лет назад, продолжал оставаться самым могущественным в США, а его стальной трест был крупнейшим в мире. Сейчас в Европе он занимал точно такое же место, как когда-то Ротшильды. Уже более не оставалось силы, которая могла бы не то что противостоять ему, но хотя бы каким-то образом ослабить его могучее наступление.

Особой страстью Моргана оставалось искусство, куда он вложил более шестидесяти миллионов долларов. Его эмиссары, работавшие с самыми крупными музеями мира, буквально как одержимые скупали все самое ценное и значительное. Без их участия не обходился ни один аукцион в Европе и в Америке. С присущей ему напористостью Джон Морган просто вторгся в европейский рынок искусства, подобно раскаленному ножу в кусок масла. Кража «Моны Лизы» доступна только такому незаурядному человеку, как банкир и промышленник Джон Морган.

Большую часть времени Джон Морган пропадал в Лондоне, откуда управлял своей гигантской империей. Там же располагался один из его блистательных музеев, где трудились лучшие эксперты, перепроверяя на подлинность интересующие его шедевры.

Немногим уступая ему в величии, был дом в Париже, расположенный неподалеку от площади Согласия. Сюда магнат любил наведываться в летние месяцы, пропадая большую часть времени в организованной несколько лет назад галерее.

У самых дверей инспектора встретил могучий швейцар с огромной широкой русой бородой и в красной расшитой золотыми нитями ливрее. По виду – сущий генерал, от одного его вида всякого невольно брала оторопь.

– Вы к кому? – басовито поинтересовался швейцар, преградив инспектору дорогу десятипудовым телом.

– К господину Моргану, – холодно ответил Дриу, понимая, что подвинуть такого молодца – задача не из легких.

– Как вас представить, месье? – не утруждая себя дружелюбным обращением, спросил швейцар.

– Я инспектор Дриу из уголовной полиции.

– Кхм… И по какому делу, позвольте поинтересоваться?

– Об этом я сообщу господину Моргану, – нахмурился инспектор.

– Сейчас доложу, – поколебавшись, проговорил швейцар. – Вы располагайтесь, господин Дриу, – он указал на диваны, расставленные вдоль стены.

– Ничего, я постою. Надеюсь, господин Морган не заставит меня долго дожидаться, – со значением произнес инспектор. – Иначе в следующий раз мне придется заявиться к нему с ротой полицейских.

– Хорошо, господин Дриу, я сообщу об этом господину Моргану, – с холодной сдержанностью отреагировал швейцар. И неожиданно легко для своего крупного тела пересек холл и скрылся за боковой дверью.

Холл, увешанный работами портретистов французской школы, больше напоминал зал музея. Внимание инспектора привлекла картина Франсуа Жерара «Мадам Рекомье», выполненная с невероятным изяществом и мастерством. Женщина сидела боком в мягком кресле, опершись правой рукой на сиденье. Босоногая, в легкой сорочке, подчеркивающей ее высокую красивую грудь, она невольно манила к себе, притягивала взгляд, очаровывала. Эта была одна из лучших картин Франсуа Жерара, последнего представителя ушедшей портретной эпохи. Вот только смущение вызывал тот факт, что он видел эту картину в Лувре в зале французской живописи. Джон Морган – не тот человек, который станет развешивать в своем доме копии, пусть даже искусные. А с его связями не составит большого труда поменять подлинник на копию.

– Вам нравится? – неожиданно раздался за спиной басовитый голос.

Обернувшись, инспектор увидел хозяина дома в элегантном сюртуке по последней моде. Ему и прежде приходилось встречаться с Морганом: всегда безукоризненно одетый, он производил благоприятное впечатление на каждого, кто с ним общался. Весьма полезное качество для деловых переговоров. Он был из тех немногих людей, что даже в домашней обстановке предпочитают одеваться в деловой костюм, как если бы через минуту ожидался совет директоров.

– Картина великолепная.

– О, да! Это один из лучших портретов Франсуа Жерара.

– Если мне не изменяет память, то точно такая же картина висит в Лувре.

В темно-зеленых глазах магната блеснул зловещий огонек.

– Вы не ошибаетесь, господин инспектор. Только меня не в чем упрекнуть. Я не похищал ее из Лувра… если вы это имеете в виду. Это всего лишь искусная имитация. Какая именно нужда привела вас в мой дом? Слушаю вас.

Женщина, нарисованная почти столетие назад, странным образом пленяла; покрывало, наброшенное на ее ноги, выгодно подчеркивало овалы, волнуя; невольно возникла зависть к тому мужчине, что обладал столь совершенным телом.

Инспектор перевел взгляд на банкира.

– Господин Морган, мне известно, что в «Метрополитен-музей», директором которого вы являетесь, вы передали картину Карло Кривели «Мадонна с младенцем».

– И что с того? – поднял удивленный взор Джон Морган на инспектора. – Что именно вас удивляет? Я меценат. И мне приходится пополнять картинами музеи, которым я покровительствую.

– Дело в том, господин Морган, что эта картина была украдена два года назад из Флорентийского национального музея.

Джон Морган поморщился:

– Господин инспектор, я не могу отвечать за действия моих людей. Они покупают то, что им продают, возможно, не поинтересовались сертификатом. Бывает! Мне остается только пожалеть, что картина была украдена. А потом, если говорить начистоту, я ведь ее не крал! Я ее просто приобрел, причем за большие деньги.

– Что это за люди, у которых была куплена картина?

– Вряд ли они покупали ее у тех людей, что совершили кражу. Скорее всего, это были простые перекупщики, и картина прошла через десяток рук, прежде чем оказалась у меня. Так что невозможно установить, кто именно совершил кражу. Это ваш единственный вопрос?

Магнат красноречиво посмотрел на часы, давая понять, что финансовая империя не может оставаться долго без присмотра.

Инспектор Дриу не торопился уходить, в доме Моргана ему определенно нравилось. Заложив руки за спину, он прошел вдоль стены с развешанными картинами.

– Разве все это копии? – неожиданно спросил Дриу.

– Это вам лучше спросить у моих экспертов… Мое дело – финансы, господин инспектор, – уклончиво отвечал Джон Морган. – Сталелитейное дело… Вот если вы у меня спросите, сколько нужно денег, чтобы выстроить металлургический завод где-нибудь во Франции или в Германии, я вам смогу ответить с точностью до последнего доллара. Могу сказать, сколько тонн высококачественной стали нужно на корпус океанского лайнера. А картины? – финансист пожал плечами. – У меня их много. Сотни! Если не тысячи… Только в Париже они занимают пятиэтажный дом. Неужели вы думаете, что я интересуюсь судьбой каждой картины?

Джон Морган не лукавил. На него, получая достойное жалованье, работали десятки искусствоведов и экспертов, выбирая из множества картин именно то, что позволило бы могущественной монополии придать подобающий блеск и величие, а самому главе концерна – бессмертие. Ради такого дела можно было пожертвовать многими миллионами.

– Разумеется, нет. Но некоторые творения, что находятся в вашей личной галерее, – настоящие шедевры. По всему миру их единицы! На них просто невозможно не обратить внимание!

– О какой именно картине вы говорите? – заинтересованно спросил Морган.

– Я говорю о картине Анджелико «Трубящий ангел».

– О, да! Здесь вы попали в самую точку. Я люблю все лучшее, – неожиданно улыбнулся Джон Морган, видимо, мысленно представив ангела в звездном одеянии и с флейтой в руках. – Она просто великолепна! Другой такой не существует. Я ее разместил в гостиной, так что у каждого гостя есть возможность насладиться шедевром.

– А ведь эта картина десять лет назад была украдена из музея Уффици во Флоренции. О том, что она находится у вас, никто бы так и не узнал, если бы об этом случайно не проговорился один из ваших гостей. – Морган нахмурился – разговор с инспектором получался невеселым. – Намечается весьма дурная тенденция. В вашей коллекции обнаруживаются картины, что были украдены из других музеев. Вам не кажется, что полотна могут быть просто украдены по чьему-то заказу?

– Сомневаюсь… Мои люди не пойдут на такое, – сохраняя самообладание проговорил магнат. – Они слишком дорожат своим местом.

– А может, в таком случае, приказ исходил от вас, господин Морган?

– Послушайте, господин Дриу, я не потерплю оскорблений, тем более в моем собственном доме! У меня хватит сил, чтобы обуздать вас!

– У вас большие возможности, господин Морган, только ведь и я не мальчик для битья, к тому же вы находитесь на французской территории, где действуют законы республики. Я могу предъявить вам обвинение.

– Ну, знаете ли…

– Украденные итальянские картины меня мало интересуют. Этим делом займутся итальянские полицейские, а уж я им сообщу… Просто я подумал, что если кто-то заказал украсть картины великого Анджелико, так почему бы в таком случае ему не украсть «Мону Лизу»? Что вы на это ответите?

– Господин инспектор, можете обыскать мой дом, но вы не найдете здесь никакой «Моны Лизы»! Вы обратились не по адресу!

– Сейчас мне нужно идти, но я все-таки попросил бы вас подумать над моим вопросом. А за ответом я к вам обязательно приду.

Не дожидаясь ответа, инспектор вышел, чувствуя спиной яростный взгляд Джона Моргана.

Content

Евгений Сухов
Джоконда улыбается ворам

Часть I. Заказ на «Мону Лизу»

Глава 1. Апрель 1911 года. Париж. Роковая красотка

Глава 2. Девушка в голубом

Глава 3. 15 апреля 1452 года, Винчи. Я назову его Леонардо

Глава 4. 22 августа 1911 года. Париж. Где «Мона Лиза»?

Глава 5. Вызывайте полицию!

Глава 6. Сентябрь 1456 года, деревня Анхиано, близ Винчи. Любопытный Леонардо

Глава 7. 1464 год, Винчи. Щит Медузы Горгоны

Глава 8. 23 августа 1911 года. Париж. Кража «Моны Лизы» – это национальная трагедия

Глава 9. 1466 год. Флоренция. Как тебя зовут, мальчик?

Глава 10. Четыре ржавых шурупа

Глава 11. 1476 год. Флоренция. Подследственный. Леонардо да Винчи

Глава 12. 24 августа 1911 года. Париж. Краденая статуэтка

Глава 13. Кто вы, комиссар Лепен?

Глава 14. 1474 год. Флоренция. Советую крепко подумать

Глава 15. Вы большой шутник, господин Леонардо

Глава 16. 1911 год. Париж. К черту милосердие!

Часть II. Где «Мона Лиза»?

Глава 17. 1482 год. Милан. Гроты любви, или прекрасная цецилия

Глава 18. 26 августа 1911 года. Париж. Вы уволены!

Глава 19. Словесный портрет

Глава 20. Готовьтесь к гильотине, милейший

Глава 21. Кажется, мы напали на след

Глава 22. 1485 год. Милан. Страшная клятва

Глава 23. 1911 год, начало сентября. Париж. Это всего лишь копия

Глава 24. Таинственный господин

Глава 25. 1493 год. Милан. Потерянная любовь

Глава 26. 1497 год. Милан. Смерть на балу

Глава 27. 1911 год. Сентябрь. Санкт-Петербург. Полицейская депеша

Глава 28. Апрель 1911 года. Москва. Неожиданное приглашение

Глава 29. 1498 Год. Милан. Вы, баловник, Леонардо

Глава 30. 1911 год. Апрель. Париж. Вы меня заинтриговали, месье

Глава 31. 1499 год. Милан. Предательство наемников

Глава 32. 1911 год. Апрель. Париж. Картина будет у вас

Глава 33. Сентябрь 1911 года. Париж. Визит инспектора