Андрей Войницкий

«Резиновое солнышко, пластмассовые тучки»

Повесть

ThankYou.ru: Андрей Войницкий «Резиновое солнышко, пластмассовые тучки»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Пластмассовый мир победил

Ликует картонный набат

…………

Кому нужен ломтик

июльского неба?

Егор Летов

Брагом

Брагом — промышленный городок на востоке Украины, недалеко от границы РФ. Население города — около ста тысяч человек. Основной язык в Брагоме — русский.

До печально знаменитой Брагомской трагедии, сделавшей название города нарицательным, город славился в основном своим промышленным комплексом. Здесь производили известные на весь Союз станки, автобусы и электрические печи. И сегодня в городе множество заводов, большая часть которых с трудом выходит на грань рентабельности. В середине 90-х гг. прошлого века, когда произошли так шокировавшие всех нас события, брагомские заводы в большинстве простаивали. Сам город был поделен на сферы влияния тремя криминальными группировками. Правоохранительные органы были не в состоянии противодействовать организованной преступности, так как фактически срослись с нею.

Брагом — типичный город региона. Его не сразу найдешь на карте. Спросите десять своих знакомых, что они знают о Брагоме. Шесть ответят: ничего. А четверо вспомнят старые газетные заголовки — «Брагомская бойня»…

Нет смысла писать о тех страшных событиях — о них написано уже предостаточно (рекомендую прочесть книгу профессора У. Боррица «Антверпен. Брагом. Кливленд.»). Досадно, что один прискорбный факт создает городу печальную известность. В судебной психиатрии даже стали говорить о «брагомском синдроме». Но что поделаешь…

Брагом — олицетворение «Красного Востока», в нем и сегодня много старого, советского. Памятники Ленину, площадь имени Кирова, улица имени Дзержинского… Только желто-голубой флаг над горсоветом напоминает, что давно уже нет такой страны СССР.

Еще одно пагубное наследие тоталитарного режима — испорченная экология. В Брагоме такая концентрация заводов, фабрик, вредных производств, что, как грустно шутит мэр города Анатолий Фридман, пора подавать заявку в книгу рекордов Гинесса. «Брагом — серый город», говорят жители, имея в виду и вечную пыль, от которой так страдают здесь летом, и серость однообразных заводов и спальных районов. Впрочем, есть в Брагоме и удивительно красивые парки, число которых мэр Анатолий Фридман обещает удвоить в случае своей победы на следующих выборах…

Главное украшение городской архитектуры, здание бывшего Артиллерийского училища, построенное еще в 1817 году, уже не первый год нуждается в реконструкции. В городском бюджете не хватает средств, говорит мэр, а бизнес не хочет вкладывать деньги в этот проект.

Впрочем, жители Брагома — люди простые, добрые и гостеприимные, не теряют присущего им оптимизма. Они традиционно поддерживают бело-голубых и верят, что новое правительство не останется равнодушным к их нуждам…

Сергей Сток «Пару строчек о Брагоме» (серия очерков «Города Украины») // Точка зрения. — 2003. — № 3.

1

Лето прошло

1. Каштаны стояли еще зеленые, но на подмокшую от дождика аллею уже падала пожелтевшая листва. Гена долго хрустел ею, намеренно наступая на листья по-желтее, а когда аллея кончилась, свернул к своей школе. Нужно посмотреть, во сколько будет первый звонок, сказал он себе, там наверняка висит объявление. На самом деле это была лишь отговорка. Он уже слышал, что первый звонок будет первого в десять. Просто ему хотелось взглянуть на еще пустующую школу, пройтись по школьному двору, не испытывая страха.

Генка вышел, пиная каштан, к сетчатому забору, спрятался за деревом, оглядел школьный двор.

Вокруг футбольного поля бегала какая-то девчонка в топике и спортивных штанах, бегала и трясла всеми недостатками фигуры. Сиськи, как у коровы, отметил Генка, хихикнув. На самом поле, что удивительно, никого не было — видно из-за дождя в футбол не играли. Мокро. Роса. На карусели, возле турников, Генка заметил какое-то черное пятно и, протерев очки, узнал в пятне Горика — дебильного армянчика из 6-го «Д». Горик этот был на редкость жирный, его немытые черные кудри вечно блестели салом, а от него самого всегда воняло. Генка засмеялся, чувствуя, как подымается настроение. Он не признавался себе, но ему было очень приятно видеть, что в мире есть еще люди, более уродливые и презираемые, чем он сам.

На дальней баскетбольной площадке кто-то играл в стритбол. Все кольца кроме одного там были сорваны со щитов. А вдруг там Мамай, подумал Гена с испугом, тогда лучше не ходить, мало ли, что ему в голову стукнет… Присмотревшись, Генка с облегчением заметил, что Мамая там все-таки нет — там были Сом, Кича, круг Кичи из 7-го «Б» и какой-то незнакомый пацан. Они, конечно, могли приколупаться, особенно Кича, но лишь в крайнем случае… Тем более они заняты игрой.

Генка пролез в дырку в заборе и направился к трансформаторной будке возле спортивной площадки. Там можно было спокойно посидеть на деревянных балках для ходьбы на равновесие. Он сел на одну из них и поначалу наблюдал за играющими в стритбол — за белобрысым Кичей (как всегда одет в широкие стильные штаны с большими карманами — их видно на километры); за длинноволосым Сомовым в своих обычных джинсовых шортах, в футболке с надписью «Dimmu Borgir» и странным рисунком — Сом щеголял в этом все лето; за друзьями Кичи, которых Генка слабо видел даже в очках. Потом Гена задумался о своем.

Вечерело. Раскрасневшееся солнце истекало кровавой зарей по всему небу и, словно бы сдуваясь, опускалось к земле. Угрюмым чудищем хмурилась школа — красно-белая громадина с черными зажмуренными окнами. Советские архитекторы, без сомнения, построили эту школу в расчете на коммунизм — когда вертолетов на улицах будет больше, чем автомобилей, а деньги отменят — но коммунизм так и не наступил. Совковый футуризм, воплощением которого являлась Третья Брагомская школа в эпоху дикого капитализма, смотрелся изгоем. Время от времени на школе появлялись новые граффити, словно язвы на теле чудовища. С ними боролись, как могли — закрашивали, стирали. Появившийся этим летом черный трезубец, перечеркнутый красной свастикой, стереть еще не успели, а не вполне грамотная, но понятная многим брагомцам надпись «We dead» существовала на школе уже шесть лет. Полустертую, ее все равно было видно.

Скоро первое сентября. Скоро учеба. Скоро восьмой класс.

Скоро. Уже скоро. Скоро он прошмыгнет в класс, а все поднимут взгляды и заметят его. Мамай резко и неожиданно, как он умеет, двинет ногой повыше колена, по мышце. «Маваши! — заорет Мамай. — Маваши для Какаши!» Скоро, уже скоро он согнется, и из глаз снова брызнут слезы. Скоро Кузя будет выписывать ему свои каламбахи — прямо по шее, ребром ладони, так, что нельзя будет двинуть головой. Скоро. Скоро начнутся приколы. «Какашка, — спросит у него здоровенный Кузя, — Какашка, а че у тебя так много прыщей? (Генка непроизвольно почесал выскочивший вчера прыщ на щеке.) Какашка, ты, наверно, много дрочишь?» Всем будет смешно и он тоже хихикнет. Ведь всем смешно.

Какашка. Прыщ. Крокодил Гена. Лупоглазик. Залупа очкастая. Кастрат. Но чаще всего — Какашка. Кто это? А так, никто. Говно, Какашка.

«Такие как ты, Кашин, недостойны жить на земле, — скажет ему Сом. — Ты — генетическая ошибка».

«Какашка, че такой грустный? — спросит Кузя, — отсосешь у дяди?»

А Мамай ничего не скажет, он ударит его ногой в живот, так, чтобы внутри все перемешалось. Тело мгновенно сложится, как раскладушка, а пол окажется перед носом. Синяк потом будет сходить целый месяц, но кто об этом узнает? Матери нет никакого дела, она вечно на работе, а папа — просто диванная декорация, подставка для газеты. Красивая Ева, которую так хочется по ночам, обнимет Мамая, а на него если и глянет, то с отвращением — ну и урод! И если Мамаю, не дай бог, поставят синяк на тренировке, Ева пожалеет его, а потом с глупым хихиканьем посмотрит, как Мамай вымещает зло на нем — у него потом таких синяков будет около десятка.

«Что с тобой, сына? Откуда это у тебя?»

«Упал, мам».

«А, ну будь осторожнее».

Интересно, а если бы по-другому. Если бы так:

«Знаешь, мам, меня каждый день, кроме выходных и каникул, колотят все, кому не лень. В основном я получаю от половины учащихся в моей школе, но регулярно меня избивают всего лишь 5–7 человек.»

Мама бы сказала:

— Да, сына, что ж ты так. Не приставай к ним. Ну ничего, я поговорю с вашей классной руководительницей.

А когда она поговорит с классной, об этом узнает вся школа. И его просто убьют. Причем все желающие поучаствовать не смогут — он будет трупом уже после Кузи и Мамая. «Какашка, — обратиться к нему Кузя, — а че у тебя такой писклявый голос? Какашка, ты правда кастрат?» Красивая Ева тут, конечно, захихикает. Ей ведь смешно. Всем смешно. И Кузя стукнет его ладонями по ушам (так, чтоб зазвенело), и Мамай отработает на нем какой-то новый удар, выученный на тренировке. Лишь Вера-сектантка — вяло попытается его защитить, но от ее защиты станет еще гаже.

Скоро первое сентября. Скоро учеба. Скоро кто-то спрячет его очки, а может и раздавит их ботинком, чтобы он тыкался лбом о дверной косяк, чтобы его, полуслепого, толкали, как мячик, друг на друга, пока не закружиться голова и не захочется блевать. Скоро кто-то повесит его рюкзак на крючок с внешней стороны подоконника; рюкзак будет висеть там на глазах у всей школы, и лишь он, его владелец, не будет знать, где этот рюкзак. Впрочем, рюкзак — это отдельная тема и простор для фантазии здесь не ограничен. Генкин рюкзак с учебниками — это универсально-развлекательное устройство: ним можно играть в футбол, волейбол, баскетбол (по желанию играющих), его можно швырнуть в писсуар, его можно спрятать, в него можно положить что-то: а) тяжелое; б) вонючее; в) порнографическое (в расчете на то, что это найдут родители); г) пугающее; д) неприятное. Скоро, уже очень скоро. Скоро ему намажут стул суперклеем, подсыпят пурген за обедом в столовой, будут плевать на спину, либо вешать туда различные надписи. Скоро с него снимут штаны на физкультуре, скоро ему свяжут шнурки под партой. А передышка будет лишь перед контрольной, лишь тогда его иногда назовут Геной.

— Гена, дай списать, — попросит Ева, и он даст — куда он денется.

Он боится всех. Слишком велик страх, парализующий все тело, когда не знаешь, что делать, и хочется лишь бежать, как тогда… Когда ему приснилась улыбка Артема, больше ничего, лишь улыбка… как тогда, когда он снова ходил… После того грязного декабря он больше не ходил — нет, было, конечно, что он гулял, сильно задумавшись, но чтобы ходить — этого не было. И он больше никогда не бегал, как в тот раз. И слава богу.

Гена посмотрел на небо и понял, что вот-вот стемнеет. Спортсменки в топике на поле уже не было; с баскетбольной площадки все еще раздавались бодрые крики. Чтобы добраться домой засветло, пора было уходить, и Генка поднялся — ему не очень-то улыбалось бродить по ночному Брагому. Он пересек школьный двор по диагонали, стараясь держаться подальше от играющих на площадке, и вышел к карусели, где все еще сидел, потупившись, толстый Горик. Правую половину его лица накрывал огромный фиолетово-красный синяк из которого щелкой блестел глаз, над бровью был пластырь. Кто-то основательно поработал над хачиком, так основательно, что это было даже странно. Сдержано поздоровавшись с грустным Гориком, Генка поспешил домой.

Посмотреть на объявление о первом звонке Гена забыл.

2. Летние дни проползали настолько серо и однообразно, что уже даже хотелось в школу. Появились бы хоть какие-то события.

Сегодня Горик проснулся как всегда рано — часов в пять. Сквозь сон он слышал, как блевал отец, а когда открыл глаза, то увидел, что отец уже мирно досыпает на своей раскладушке — капли блевотины все еще стекали с его толстой черной губы на заблеванный и неоднократно пропаленный бычками коврик. Некоторое время Горик лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к доносящимся звукам. На кухне гремела кастрюлями мать; за стеной матерился на кого-то злой с похмелья сосед Резо; из соседней общаги сотрясал атмосферу новый хит группы «Руки вверх» — там гуляли всю ночь. Горик поднялся и, похрустев костями, направился в сортир.

Перед сортиром уже имелась очередь из трех человек, и Горик стал четвертым. Очередь была немытая, матерящаяся, обвешанная полотенцами и ощетинившаяся зубными щетками. Тут же подошел провонявший перегаром Резо и, почесывая яйца, стал пятым, подтолкнув Горика вперед огромным плотным животом. Дядя Резо был одет в рваные семейные трусы, но имел такой густой волосяной покров, что мог обходиться без одежды, что он не раз и демонстрировал практически всей «черной» общаге.

— Как спалось, молодой? — спросил дядя Резо, неожиданно хлопнув Горика по заднице.

— Нормально, — ответил Горик.

Из сортира донеслись невероятно громкие звуки физиологического характера, по которым Горик безошибочно узнал тетю Тамару. Стало понятно: это надолго. Тетя Тамара славилась своим поносом на всю общагу; ее прямая кишка уже давно ничего не держала (поговаривали, что это из-за долгих лет добросовестного анального секса), поэтому тетя Тамара выпускала газы не когда хотела, а когда приходилось. Испражнялась тетя Тамара по четкому графику, первый раз — обильно, рано утром, чтобы потом не опозориться на протяжении дня. При этом из туалета доносились шокирующие звуки оперной громкости.

Горик дождался своей очереди, помочился, заглянул в невыносимо мутное зеркало. Глаз потихоньку проходил. Конечно, полностью фонарь сойдет лишь где-то в конце сентября, но зрения он, по крайней мере, не лишился. Горик закрыл здоровый глаз и посмотрел — видеть он мог, плохо пока, но мог. Ну а с зубами, конечно, сложнее, зубы назад не приклеишь. Горик раскрыл рот и задумчиво посмотрел на амбразуру в верхнем ряду с правой стороны — раньше там было два здоровых зуба.

— Ну ты скоро там, ёб твою мать? — закричали за дверью.

— Выхожу, — отозвался Горик.

В комнате все еще храпел отец. Горик оделся и быстренько прошвырнулся по отцовским карманам. Там ничего не оказалось. Если отец и вернулся вчера с деньгами, мать уже успела все выгрести.

На кухне было тускло, жарко и тесно. Воняло самогоном, который без конца гнала тетя Тамара. По грязному, заваленному всякой посудой столу, бродил чей-то черный котенок, ступая по жирным тарелкам и вставая на задние лапы, чтобы заглянуть в очередную пустую кастрюлю. Мать варила гречку, стоя возле плиты, все конфорки которой были забиты чужой посудой. Было уже светло, но кто-то завесил засиженное мухами окно покрывалом и включил заросшую паутиной лампочку под потолком. Она светила так, что лучше она б не светила. Создавалось впечатление, что люди здесь боятся солнечного света.

Горику не хотелось говорить с матерью, но он хотел есть, а потому приходилось ждать, пока свариться гречка. Мать, словно почуяв человеческий дух, обернулась к нему, — худая, распатланая, с морщинами на злом лице и черными крючковатыми пальцами. Горик лениво упал на табуретку возле самогонного аппарата.

— Проснулся… — злобно пробурчала мать, — жрать хочешь…

— Хочу, — согласился Горик.

— Как жрать — все тут как тут. Не отмахаешься. Как помочь — так никто. Мужчины… — она громко плюнула в сторону Горика, но плевок не долетел.

Горик смотрел в стол.

Мать потерла рукой шрам на лбу — два года назад пьяный отец пытался зарезать ее вилкой и три ровных параллельных полосы, похоже, останутся у матери на всю оставшуюся жизнь. Мать закурила и отвернулась к плите. Она говорил что-то, но Горик мало ее слушал. Она была, как всегда, злая и, чтобы выместить на ком-то злость, вышвырнула со стола котенка, который жалобно мяукнул.

Сварилась гречка. Мать швырнула тарелку Горику под нос и он ел, а она все говорила.

— Мать, — сказал Горик, поев. — Мать, дай гривну.

Она словно ждала, что он это скажет. Она выпрямилась, сверкнула глазами и заорала:

— Хуй тебе!!! Хуй тебе, а не гривну, понял! Иди, заработай и нам с отцом принеси, а я тебя кормить больше не собираюсь!!! Работать иди, понял! Вон какое пузо отъел на материнских харчах!

Горик взбесился. Мать, конечно же, отлично знала, что пузо у него не от того, что он много ест, а от нарушенного обмена веществ. Мать знала это и все равно его доставала.

— Сиськи, как у бабы! — орала мать. — Да на тебе же землю пахать можно, а ты у матери на шее сидишь! До каких пор я тебя кормить буду, а?! Когда ж ты мне пожить дашь?!

Мать разрыдалась и уронила голову на стол.

Настроение испортилось. Горик равнодушно отвернулся, встал, ушел в коридор, обулся и вышел из квартиры.

Кругом одни скоты, думал он, спускаясь по лестнице. Другие армяне поднимаются, и живут как люди в огромных домах, ездят на огромных машинах, а мы залипли в этом отстойнике для кавказцев, афганцев и нелегальных вьетнамцев. Может потому, что нет путевых родственников. Всех сбросили в кучу. Сарай для нищих. Наверно, не выгоняют до сих пор только потому, что некуда. А может, ждут, пока друг друга перережем. А просто может, забыли.

Единственный здесь человек — это дядя Себастьян. У него иногда можно было поесть, он давал деньги, если они у него были, и если бы не он, Горик, пожалуй, не прочел бы за свою жизнь ни одной книги. Когда-то, еще до переселения, дядя Себастьян работал историком в Душанбе и даже написал какую-то диссертацию. Он был единственным образованным человеком из всех, кого Горик здесь знал, и у него единственного были книги. Никто не понимал, зачем они ему, а дядя Себастьян, продавший в свое время почти все свои вещи и всю мебель, не продал ни одной книги… Когда дура Тамара разорвала одну из его книг, чтобы завернуть селедку, он чуть ее не задушил… да и задушил бы, если б Резо не оказался рядом… С тех пор его книг никто не трогал. Год назад дядя Себастьян устроился работать где-то курьером, и теперь его не было дома то по две недели, то по месяцу. Когда его не было, Горик очень скучал, зато когда он приезжал, жизнь словно бы на время поворачивалась к Горику лицом.

Очнувшись от своих мыслей, Горик заметил, что, как обычно в это время, идет в направлении вокзала. По дороге можно было заглянуть в секретное место, о котором не знал никто, даже Веточкин.

За чертой лесополосы недалеко от речки, было несколько свежих на вид, но почему-то заброшенных кирпичных построек малопонятного предназначения. Секретное место Горика находилось в одной из них — по виду недостроенном гараже, состоящему из трех стен и бетонного пола. Под этим полом размещался обширный участок пустоты — там валялись кирпичи, доски и всякий хлам и там же Горик прятал порой свои пожитки. Вход под землю он умело замаскировал листом металла, найденным тут же, и непосвященному предположить о наличии под бетонной плитой подвала было нелегко.

Горик забрался внутрь, разгреб груду досок и кирпичей, достал грязный целлофановый пакет. Там он нашел: четыре гривны, завернутые в платок; два маленьких целлофановых пакетика и сморщенный тюбик из-под клея «Момент»; эротический журнал еще советского производства, времен перестройки, невероятно засаленный и затасканный; полпачки сигарет без фильтра «Табачок»; спички; помятую картонку с корявой большой надписью: «ЛЮДИ ДОБРЫЕ ПАМАГИТЕ КТО ЧЕМ МОЖИТ. ХРИСТА РАДИ». Картонку эту Горику подарил для работы Веточкин, у него таких было много. Сам бы Горик написал эти несколько слов без ошибок (дядя Себастьян научил его писать грамотно), но это не так бы трогало людей.

Горик забрал из пакета картонку, деньги, сигареты и спички, полистал журнал. Он нашел его два года назад на помойке. Все картинки были до рвоты знакомые, у Горика давно на них не вставал. Потом он закурил и от скуки пропалил вымучено улыбающуюся голую женщину из журнала. Докурив, он отложил журнал к пожиткам, замаскировал все и вылез из убежища.

На Петровском вокзале было людно и шумно — как всегда. Зал ожидания напоминал Землю в день Страшного Суда. Праведники и грешники, богатые и бедные, старики и дети — все собрались кучей и мучительно ждали, что скажет голос с небес (в данном случае диспетчер), чтобы отправиться каждый в своем направлении. С одной стороны, конечно, была и разница — направлений, например, было более чем два и выбирали их люди сами; а с другой стороны: ну, какая разница? Ведь ехать отсюда можно было по рельсам: либо в одну сторону, либо в другую, либо домой, либо из дому и ничего третьего. Да и куда ехать решал, на деле, не человек; это всего лишь зависело от цепи случайностей: одна случайность толкала вторую, вторая — третью, а третья — человека не этот вокзал, к четвертой случайности. В итоге все катилось как бильярдные шары, а тот, кто смотрел на стол сверху, наверняка видел в цепи этих случайностей четкую закономерность. И выходило, что вокзал этот на самом деле Чистилище, а Страшный Суд, которого так боятся, ежедневно происходит под маской будничных для нас событий. И Бог, невзрачный и незаметный, бродит среди нас в рванье бомжа и, мудро улыбаясь, стреляет сигареты у прохожих…

Вполне возможно, что замаскированным богом был Веточкин. Горик, конечно, знал, что встретит его где-то здесь. Минут пятнадцать Горик бродил по залу ожидания и, вяло изображая немого, показывал людям картонку с надписью, выклянчивая у них деньги. Люди даже не читали надпись, они понимали его моментально и либо тут же посылали, либо давали немного мелочи.

— Хоть бы не придуривался, — пристыдил Горика какой-то ветеран всех последних войн в соломенной шляпе, расщедрившись, все же, пять копеек.

— Спасибо, — поблагодарил ветерана немой Горик.

Веточкин появился, когда Горик уже наскреб почти пятьдесят копеек к своим четырем гривнам и присел отдохнуть от праведных трудов. Веточкина и в обычное время трудно было не заметить, но сейчас на него обращали внимание все.

Это был двенадцатилетний парнишка, всегда носивший одно и то же — сиреневые шорты и удивительно чистую белую рубашку, в них заправленную. Рубашку он застегивал на все пуговицы, а ее чистота действительно удивляла, если учесть, что носил он ее каждый день. Как Веточкин одевался зимой Горик не знал. Кроме того, Веточкин всегда таскал с собой длинную ветку неизвестного Горику дерева с одним (лишь одним!) листком на конце, похожим на гибрид клена и лилии. За эту ветку Веточкин и получил свое прозвище. Горик не сомневался, что с этой веткой была связана какая-то трогательная история, способная вдохновить поэта на лирическую балладу. С веточкой Веточкин не расставался никогда; пару раз добрые люди ради эксперимента забирали у него эту ветку и ломали ее — для Веточкина это было ударом. Он ревел, корчился в земле, нападал на обидчиков веточки, которые были намного старше и сильнее его, словом, парень впадал в депрессию. Выходил он из нее лишь когда находил новую ветку с одним листком — абсолютно идентичную прежней. Если Веточкина спрашивали, зачем ему нужна эта флора, он просто игнорировал вопрос, а когда однажды любопытный Горик стал настаивать, щуплый Веточкин разбил Горику губу и прокусил до крови плечо. При том, что Горик был сильнее и крупнее. Короче, ясно было одно: у Веточкина к его веточке прямо-таки материнский инстинкт и лучше его на эту тему не трогать, хоть Горик и был страшно заинтригован. В остальном Веточкин был абсолютно нормальный.

Он шел по залу ожидания, как обычно в белоснежной рубашке, худенький, взлохмаченный, похожий на цыпленка, с веточкой и кульком, в котором звенели пустые бутылки. Горик не сразу понял, что в нем не так, но что-то было. Потом он присмотрелся и офигел — на шее у Веточкина висела тяжелая желтая цепочка, по виду золотая, из тех, что носят новые русские. Кроме того, обут Веточкин был не в сандалии, как обычно, а в черные туфли, по виду дорогие, и размера так сорок четвертого. В них он напоминал уже не цыпленка, а лапчатого гуся. У кого же он это все спер, задумался Горик.

— Привет, — поздоровался Веточкин, подходя.

— Ты что поц? — Сказал Горик вместо приветствия. — Тебя ж мусора примут. Цепь сними.

— Не примут, — ответил Веточкин, но цепочку, все же, снял и спрятал в карман рубашки.

— Золотая?

— А ты думал.

— Ни фига себе. А где взял?

— Где взял, там больше нету, — изрек Веточкин важно, но было видно, что ему не терпится поделиться.

— И туфля оттуда?

— И туфля, — Веточкин помолчал и посмотрел на Горика. — Что с мордой? Опять скины?

— Не, — ответил Горик, сплевывая. — Это отец. Бухой был сильно.

— А…

Они помолчали. Веточкин загадочно улыбнулся и посмотрел в окно.

— Ну, колись давай, — не выдержал Горик.

Веточкин улыбнулся шире и сверкнул глазами.

— Хочешь на трупака посмотреть? — просто спросил он.

— Ты гонишь, — усомнился Горик.

— Кроме шуток. Недалеко.

— Что, в натуре, трупак? Совсем-совсем мертвый?

— Не, знаешь, немножко живой… Ну дает чувак!

— Ну дела! — сказал Горик. — А ты не прикалываешься?

Но он знал, что Веточкин не прикалывается. Откуда бы еще он взял золотую цепь? Горику стало страшно.

— Ты что… — пробормотал он, — снял… с него… с мертвого…

Веточкин кивнул. Было видно, что он чрезвычайно доволен собой.

— Пошли, — сказал Веточкин.

— Ну, пошли, — пролепетал Горик, хотя ему подкатило к горлу. Он боялся всякой нечисти.

И они пошли. У выхода из вокзала к ним пристал цыганчик Петька. Он бежал с ними рядом и тряс Веточкина за руку, в которой тот нес бутылки.

— Веточка, Веточка, дай двадцать копеек, — приставал Петька, звеня бутылками, — дай, а? Веточка, ну дай двадцать копеек…

— Иди в жопу, — отозвался Веточкин.

Но цыганок отстал, лишь когда Горик, не хотевший отвлекаться на мелочи, вручил ему сигарету. Они прошли торгующих всяким хламом бабушек и наткнулись на Зябу — местного бомжа, с которым они вечно дрались из-за территории. Зяба был один, без дружков, поэтому выступать не стал, лишь хмуро на них посмотрел. Когда они шли по перрону к рельсам, им перебежал дорогу черный кот. Горику стало не по себе; к его огромному удивлению, они пролезли под поездом без каких-либо эксцессов, хотя казалось — тот вот-вот тронется.

Искомое место, как Веточкин и обещал, оказалось недалеко. Они прошли пару мусорных свалок, перелезли через бетонный забор, вымазанный сверху засохшим мазутом, вышли на заброшенный кирпичный завод и по его территории пошли к сосновому лесу, в котором Горик никогда не был. Веточкин, без сомнения, знал Брагом и окрестности лучше, чем кто-либо, он бывал на каждой помойке и пожимал лапу каждой городской дворняге, поэтому Горик не удивился, что это именно он нашел труп. Пожалуй, Веточкин мог бы работать в Брагоме гидом-экскурсоводом, но такие маршруты не посещают туристы. Здесь другие театры и другие музеи.

Труп лежал между двух сосен так обыденно, что Горик издалека даже усомнился: а труп ли это? Подойдя ближе, он различил на трупе бандитский сине-красный спортивный костюм. Обуви не было, обувь донашивал Веточкин. Возле головы тела краснел какой-то маленький предмет и Горик понял, что это окровавленная кепка.

Что это действительно труп, Горик понял, лишь когда они оказались рядом. Стояла мерзкая вонь, до того мерзкая, что хотелось блевать.

— Воняет? — спросил Веточкин с каким-то гастрономическим удовольствием, чуть ли не причмокивая.

Горик промолчал. Воняло. Еще как воняло. Он посмотрел на затылок трупа, на котором застыла кровь, и подумал: «Слава богу, я не вижу его лица».

В следующую секунду Веточкин толкнул ногой голову трупа так, чтобы она повернулась к Горику лицом. Только сейчас стало ясно, сколько здесь на самом деле мух. Горик отвернулся.

— Глаза нету, — возбужденно комментировал увиденное Веточкин, — дырка. А ты глянь, сколько кровищи! И мозги видно, — он словно бы не замечал состояние Горика, — это ж как точно пальнули: прямо в глаз. Бах! И все!

Он все же повернул голову и посмотрел на труп: любопытство пересилило отвращение.

— И червячки, — сказал Веточкин, — белые-белые. Шевелятся.

— Где? — спросил Горик, вглядываясь.

— Будут, — пообещал Веточкин.

Минут пять они просто стояли и смотрели. Потом Веточкин сказал:

— Правильного пацана кончили. Разборка, наверное, была. Тогда чего они цепь не сняли?

Правильного пацана кончили, подумал Горик с каким-то странным возбуждением. Он часто видел их, этих правильных пацанов. Горик опустил взгляд на белое лицо трупа. Труп умоляюще смотрел вверх черной глазницей.

— Пошли, — сказал Веточкин, хватая Горика за руку.

— Пошли, — согласился безразличный Горик.

Они повернулись и медленно побрели между соснами в сторону железной дороги. Горик тупо смотрел, как качается в руке Веточкина его любимая веточка, и все вспоминал полную страдания глазницу, с надеждой вглядывающуюся в небо.

— Слушай, — сказал наконец Горик, — у меня тут немного лавэ есть. Как думаешь?

Веточкин понял его мгновенно.

— Можно, — сказал он.

В киоске на вокзале они, скинувшись, купили тюбик клея «Момент».

Ближе к вечеру Горика понесло к родной школе. Он сидел на скрипящей полуржавой карусели, крутящейся с трудом, как всегда разместившись на сидушке цвета детской неожиданности с оторванной кем-то досточкой. Он доедал последнее яблоко из тех, что они с Веточкиным в избытке натрусили в саду возле здания бывшего обкома партии, и лениво глядел на баскетбольную площадку.

Там играли в стритбол. Горик узнал Сома, Кичу, Артурика из 7 «Б» и был еще кто-то, кого Горик не помнил. Мамая, как ни странно, сегодня не было. Кича, впрочем, тоже редкостный мудак, но, конечно, не такой, как Мамай. Из всей этой компании Горик больше всего уважал Сомова, хотя Сомов, в общем-то был не из этой компании. Кича не любил Сомова — это знала вся школа; Кича был заядлым рэппером, а Сом — столь же заядлым металлистом. Что касается Сомова и Мамаева, то они просто искренне ненавидели друг друга и пару раз сильно дрались. Связывал их лишь стритбол; Сом, хоть и был металлистом, фанатично любил баскетбол и чувствовал мяч от природы. Сом бывал на этой площадке каждый день; вся мамаевская бригада тоже шатаясь здесь ежедневно, поэтому с некоторых пор все они предпочитали выяснять отношения на площадке, истекая уже не кровью, а потом. Стритбол — довольно агрессивный спорт, поэтому драться после хорошей игры никому не хотелось. Наоборот, игра сближала.

Но даже не смотря на сближающую игру, Димка Сомов все равно оставался белой вороной. Горику нравились не такие, как все, а Сомов был именно таким не таким. Он упорно отказывался стричь волосы, носил косуху и пентаграмму (из-за которой учителя считали его сатанистом) и, насколько Горику было известно, открыто всех презирал. Горика он тоже презирал — это читалось в его глазах — но презирал не более, чем остальных. В отличии от других, Сом относился к людям независимо от их социального статуса и это вызывало симпатию. Горик ни разу не общался с Сомом — тот учился в классе Мамая, в 7 «А», и у него, в отличии от Кузи, не было привычки шататься на переменах по чужим классам. Тем не менее, Горик причислял Сомова к своим, хотя эти его свои и не догадывались о своей принадлежности к какой-то касте. Своими Горик считал людей, которые, как и он, испытывали дискомфорт — в этой школе, в этом городе, в этом мире. Он умел узнавать таких людей.

Был один случай. Горик пришел как-то в школу с опозданием, когда уроки уже начались, и в пустом коридоре, возле спортзала вдруг наткнулся на одинокого Сомова. Тот сидел прямо на полу, в своей знаменитой косухе и курил, упершись локтями в колени. Если бы кто-то застал Сомова за курением в школе, его родителей бы вызвали к директору, но Сомову, похоже, было наплевать. Когда Горик проходил мимо, Сом медленно поднял голову и Горик смог разглядеть его лицо, под длинными прямыми волосами. Это лицо Горик помнил до сих пор.

Дело было даже не в бледности трупа (Сом всегда был бледноват) и даже не в фингале под глазом (Сом часто носил синяки); дело было в глазах. Такие глаза бывают у зверя, который попал в капкан и слышит приближающийся лай охотничьих псов. Это были глаза затравленного зверя. За каждым поворотом тупик; все мосты сзади — взорваны, все впереди — заминированы; за дверью бетон; за шторами кирпичная стена; на лестнице слышны шаги врагов и бежать от них некуда. И что делать непонятно, и лишь слабая надежда на то, что можно проснуться. Такие глаза были у Сома. Горик понял тогда, что стоит ему подойти и просто сесть рядом — и Сом заговорит с ним и все ему расскажет и, быть может, они станут друзьями. Потому, что то было не лицо, а крик о помощи; SOS!!! Тогда-то Горик и понял, чем платят за силу и свободу, сколько стоит белизна вороны. На одной стороне медали — несгибаемая воля, собственный путь и презрение к общей серости, но вот на другой — звенящее в ушах одиночество, страх и, быть может, что-то еще, гораздо более пугающее. Например, депрессия, ставшая нормой. Горику стоило лишь подойти, сесть рядом и он узнал бы что там — по ту сторону, Сом бы все ему рассказал…

Но Горик прошел мимо. Как и любой прошел бы.

А через десять минут Сом уже взял себя в руки. Тот единственный момент был навсегда упущен и Горик жалел об этом до сих пор. Он знал, что такое не повторяется.

Чтобы отвлечься от мыслей о Соме, Горик стал наблюдать за пухленькой спортсменкой, бегавшей вокруг футбольного поля, но та, побегав еще немного по кругу, убежала с поля зрения. Тогда Горик заметил Какашку, медленно бредущего к нему со стороны трансформаторной будки. Там он, понятное дело, прятался от Кичи на заросшей зеленью спортивной площадке. Интересно, подумал Горик, какого его вообще сюда принесло. А меня, тут же подумал он вслед, меня-то какого сюда принесло? Видно, была какая-то причина.

Какашка тоже был для Горика своим. Даже более своим, чем кто-либо в этой школе, потому что более запуганного существа здесь не было. Длиннющий (почти метр восемьдесят), скелетоподобный, прыщавый Какашка, смешивший кроме своего вида еще и своим писклявым голосом, был до такой степени всеобщим посмешищем, что его за это даже любили. Без него школе было бы скучно.

Какашка был чучелом, которое клевали все. Какашку обзывали, а он хихикал; его избивали, а он извинялся; его унижали, а он пытался понравиться. В те дни, когда Какашка был в школе, Горика почти никто не трогал — ни Мамай, ни Кузя, ни Дудник: все они были заняты Какашкой.

Горику было даже жаль Какашку. Он знал, что такое быть всеми презираемым, и только благодаря хитрости, выработанной за годы бродяжничества, Горик не стал, как и Какашка, всеми избиваемым. У него были свои методы борьбы с этими мудаками — главным образом помогало инстинктивное знание человеческой психологии… Вот только с Кузей надо будет разобраться, но это ладно, это потом… Какашка прошел мимо Горика, как обычно ссутуленный, опустив глаза, с затравленным лицом, которое у Сома Горик видел лишь однажды, а у Какашки — всегда. Они поздоровались, и Какашка пропал за поворотом.

Горик закурил и стал задумчиво наблюдать за солнцем, которое медленно падало куда-то в кучу многоэтажек, на проходные дворы и лавочки у подъездов. Потом он вдруг поднялся и протянул руки, словно желая обнять хоть кого-то. Но никого не было.

Тогда Горик закружил на площадке вальс сам с собой, обнимая за талию мнимого партнера и держа его руку, на удивление птицам и случайным прохожим. Последнее время такое случалось с ним часто.

3. Чувства? Нет никаких чувств. Ненависть, скука, презрение, страх и отвращение давно растворились друг в друге и смешались в коктейль, который коротко можно назвать тупым бесчувствием. Все как у людей, только вот что-то внутри опустилось на несколько лестничных пролетов. И теперь как в песне: это не жизнь, это ниже ее.

Мысли? Нет никаких мыслей — лишь одна кружащаяся по спирали мысль о том, что никаких мыслей нет. Мысли были раньше, они вырождались в слова (в крики! в крики!!!), они раздирали глотку, но разве хоть кто-то их слышал? Разве хоть кто-то их слушал?

Эмоции? Не смешите.

Жизнь? Покажите, что это и где это бывает.

Самоконтроль? Зачем? Чтобы не прыгнуть? Это не нужно. Чтобы не прыгнуть есть.

Страх? Высоко, не так ли? Все видно. Весь город. Трубы, троллейбусы, светофоры. Дороги. Люди. Мать их. Скоро, уже скоро, деревья-могильщики похоронят всех в желтой листве. Но мы раскопаемся. Мы всегда раскапываемся. Увы.

Школа? Ну конечно, любимая школа, а лучше бы оптический обман. Рядом заброшенный детсад, чуть дальше, через дорогу, ПТУ. Три жизненных ступени порядочного горожанина.

Будущее? Нет. И не надо.

Смерть? Вот это единственное, ради чего пока еще стоит жить.

2

Теплые деньки октября

1. Мамины слова: «Гена, вставай» заглушили что-то очень важное, что-то невероятно важное. Чей-то тихий-тихий голос облачком кружился в ушах и, если бы не мамин крик из соседней комнаты Генка разобрал бы, что шепчет ему этот голос.

Генка открыл глаза и поморщился от золотистого лучика, проедавшего занавеску. Было тепло, и за окном даже чирикала какая-то птичка. Часы на стенке показывали без пятнадцати семь — секундная стрелка медлила, будто задумавшись, но все же принимала решение и отчаянно бросалась на новую отметину. Было в ней что-то от самоубийцы на краю пропасти.

В школу, подумал Генка. Пора в школу.

Дальше все пошло, как обычно. Генка включил тело и отключил сознание, превратившись в обыкновенного утреннего зомби. Он заправил постель, оделся, пошел в туалет, помочился, пошел в ванную, умылся, и только когда он чистил зубы, презирая двойника в зеркале за уродливость, Генку словно рубануло топором — Артем!!! Голос постоянно шептал ему одно и то же: артемартемартемартем… Артем! Генка вспомнил, что ему снился яркий длинный сон, связанный с братом, но о чем был этот сон, Генка не помнил. Осталось только имя — Артем.

— Сына, иди кушать!

Генка не обратил на голос матери никакого внимания. Он вдруг понял, что он уже не просто не скучает о брате — он не помнит его. Не помнит лица, не помнит движений — а ведь когда-то от этих воспоминаний нельзя было убежать. А сейчас брат если и снился, то кусками, как рассыпанная мозаика — то руки, то улыбка, то имя… словно кто-то наверху измельчил образ Артемки в кровавый фарш и теперь выдавал его Гене в порционных тарелках. Я не помню Артема, подумал Гена, и на глазах появились слезы, я его забыл! Забыл! Артема!

Генка выплюнул белую от пасты воду в раковину и, швырнув туда же щетку, побежал в свою комнату.

— Сына, ты кушать идешь?!

Он распахнул шкаф, выволок оттуда картонный ящик с детскими игрушками и всяким дорогим сердцу хламом, и перевернул его, высыпав на ковер все содержимое. Здесь, где-то здесь… Он нашел небольшой коричневый альбом, открыл его и долго смотрел на фото на первой странице. Старая, черно-белая фотография; есть и цветные, но эта почему-то дороже всего. Артем улыбался, и теперь Генка вспомнил: светлые волосы, улыбка с ямочками, глаза… Сколько же ему тогда было? Наверное, меньше, чем мне сейчас, подумал Генка. Лет десять, наверное.

— Сына, ты что там заснул?

Генка шмыгнул носом и, коснувшись ладонью бугристого от прыщей лица, обнаружил, что оно мокрое от слез. Когда-то я плакал потому, что не мог его забыть, подумал Генка, теперь я плачу потому, что не могу его вспомнить. А ведь есть все же, что-то общее, не смотря на то, что он был смелым, а я трус, он был красивым, а я урод…

— Сына!..

— Иду, мам! — отозвался Генка, вытирая лицо, и добавил уже тише, — сейчас иду…

Там, в мире людей, который начинался для Генки с его родителей, все было как всегда. Мать приготовила завтрак и теперь прихорашивалась на работу, стараясь выглядеть моложе с отчаянностью камикадзе, а отец — Верховный Хранитель Дистанционного Пульта — сражался с завтраком, читал газету и щелкал каналами. Ему не надо было на работу, его завод уже полгода стоял. В спортивных штанах советского производства и рваной тельняшке, небритый папа выглядел домашним, как тапочки — наверное, поэтому кот Маркиз так любил сидеть у него на коленях.

Едва увидев эту знакомую до кровавой рвоты картину, Гена понял: со всей своей непоправимой неизбежностью на него обрушился новый день.

Генка опасался приходить в школу слишком поздно, минут за пять до начала урока; тем более он боялся опаздывать. В таких случаях класс уже был в сборе и, когда он входил, все его замечали. Кто-то его толкал, кто-то бил, кто-то говорил: «Привет, Какашка!» либо что-нибудь другое нарочито писклявым голосом, а остальные просто смотрели и от этих взглядов тоже было очень больно. Потому что смотрели они не на одноклассника Гену Кашина, а на Какашку. Нет, Генка никогда не приходил слишком поздно.

Но тут возникала другая опасность — прийти слишком рано. Минут за пятнадцать до начала урока, когда дежурные уже открыли класс, и он уже наполовину заполнился одноклассниками, которые уже перездоровались друг с другом и которым скучно. До урока еще десять минут, а им всем скучно. Вот тогда они и замечают Генку — надо же как-то развлечься. Поэтому за годы учебы Генка выработал инстинктивное умение приходить в класс не рано, но и не поздно.

Впрочем, сегодня это не помогло. Часы показывали без пятнадцати восемь; Генка открыл двери класса и, ожидая увидеть там от силы человек десять, обнаружил, что все уже в сборе. Даже никто, кажется, не заболел. Только позже Гена вспомнил, что сегодня четверг, а значит, в расписании имелся нулевой урок, начинавшийся в семь утра.

По мудрому решению администрации школы эти нулевые уроки планировалось посвящать обсуждению внешней политики Украины, либо просто воспитывать в течении сорока пяти минут патриотические чувства в подрастающем поколении. Это был урок словесного онанизма, где учитель и ученики должны были сорок пять минут переливать из пустого в порожнее. Директор лично следил за посещаемостью нулевых уроков, поэтому происходило обычно так: собирался весь класс, приходил не выспавшийся учитель, отмечал всех в журнале, потом выходил на минутку решать какие-то свои дела и уже не возвращался. Ученики дурели до перемены.

Как только Генка вошел, случилось то, чего он боялся больше всего — его заметили. На него посмотрели все тридцать пять человек, и от этих взглядов стало тяжело дышать. Кто-то тут же заулюлюкал, кто-то (Мамай, кто же еще) заорал страшным голосом: «Какашка!!!», кто-то плюнул в его сторону шариком из бумаги, но промахнулся и залепил в дверной косяк. Генка опустил глаза, ссутулился еще сильнее и засеменил к своей парте. Главное не поднимать глаз, твердил он себе, не смотри ни на кого и они о тебе забудут. А там и учитель придет…

Генка сел за свою парту, возле вечно что-то пережевывающей Веры-сектантки и, достав первый попавшийся учебник, зарылся в него, как в могилу.

Беда в том, что он сидит за второй партой. Если бы он сидел в конце ряда, его замечали бы меньше. Но у Генки плохое зрение, поэтому классная усадила его рядом со Святой Верой.

Вера-сектантка, или Святая Вера тоже являлась школьной знаменитостью. Эта могучая деваха с квадратным румяным лицом, огромными рыбьими глазищами и светлой толстой косой до задницы, несомненно слыла бы красавицей в забытой богом сибирской деревне XVIII века. Там, среди сугробов и диких нравов ценились такие — здоровые, широкоплечие, крепкие как изба, с толстыми ногами и грудью, навевающей мысль о тракторных подшипниках. Здесь же, ближе к цивилизации, ее единогласно считали уродиной. Здесь ценились изящные девочки в коротком и облегающем, а Вера, вдобавок к своей совсем не изящной внешности, всегда носила длинные бесформенные платья из грубой материи, цвета, приближенного к хаки. В них она походила на боевую машину пехоты. Школа хорошо знала Веру благодаря ее религиозным сдвигам. Родители Веры были свидетелями Иеговы с многолетним стажем и, судя по всему, промывали дочке мозги с детства. Поэтому Вере ничего не стоило пригрозить учителю физкультуры геенной огненной, рассказать всем о скором апокалипсисе или, став на колени, помолиться во время урока. Училась Вера на слабенькую «троечку», тупо заучивая материал и не понимая его, зато Библию, особенно Ветхий Завет, знала назубок и на истории, вместо заданного материала, часто рассказывала о том, как Моисей водил евреев по пустыне. Учителя Веру не любили, ученики стебались с нее, как могли, но она выдерживала все с типично христианским смирением… Повлиять на нее как-то, либо убедить в чем-то, что противоречило бы ее морали, было невозможно. Логика на Веру не действовала, а повлиять на Веру через родителей было тем более невозможно, что логика втройне не действовала на родителей. Генка видел их однажды — они приходили в школу раздавать свои сектантские брошюрки.

Самое смешное заключалось в том, что на третьей парте, за Генкой и Верой, восседал в гордом одиночестве Дима Сомов, которого за его футболку «Dimmu Borgir» называли еще Димма Сомов. У Сома были свои тараканы в голове, он слушал black-metal и однажды заявился в школу с перевернутым крестом на шее, вызвав любопытство учеников и панику учителей (Вера в тот день назвала Сома антихристом и пообещала такие муки в аду, что, слышавшему все, Генке стало за Сома страшно). Учителя требовали, чтобы Димка выбросил куда-то свой крест и подстригся; в итоге все пошли на компромисс — креста Сом больше не носил, но и стричься не стал. С тех пор Сомова упорно считали сатанистом; он сам этому способствовал, бросая в народ странные цитаты, про которые никто ничего не знал откуда они. Все думали, что это отрывки из каких-то сатанистских сочинений. Святую Веру Сом почему-то презирал особенно и издевался над ней совсем не изящной внешности, всегда носила длинные бесформенные платья из грубой материи, цвета, приближенного к хаки. Презирал так изощренно, что даже, привыкший к жестокости Кича, отмечал, что Сом порой перегибает палку. Димка Сомов называл Веру не иначе, как Кэрри. Она не читала Стивена Кинга, поэтому стильное заграничное имя ей, наверное, даже льстило.

— Слышь, Кэрри, — говорил Сом в маячившую впереди мясистую спину, — знаешь, я вчера Библией подтерся… — и Сом зачем-то уточнял. — Новым Заветом.

Мясистая спина вздрагивала. Святая Вера оборачивалась и, сопя ноздрями, испепеляла Сома взглядом.

Он же делал невиннейшее лицо и продолжал, разведя руками:

— Нет, ну а что мне было делать? Срать хочется, умираю, а в рюкзаке, кроме Библии, — никакой макулатуры. Ну я и взял немножко нагорной проповеди… как думаешь, не грех?.. Не, если грех, ты скажи, я помолюсь, там того говна всего ничего… Не, ты скажи, че ты молчишь…

Поначалу Вера бесилась, потом стала игнорировать Димку, но он, придумывавший каждый раз что-то новое, все равно умел вывести из себя…

Класс гудел, как улей. Учитель все не приходил, и Генка, стараясь ничем не привлечь к себе внимание, стал наблюдать краем глаза кто чем занимается.

Святая Вера склонилась, жуя, над очередным выпуском «Сторожевой башни». Статья называлась «Хочешь ли ты быть рядом с Отцом?» Зная, какого Отца имеют в виду, Генка отвечал однозначно: не сейчас. Сомов, натянув наушники и растянувшись на парте, ушел в мир зла и насилия. На соседнем ряду Ева и Кристина, изобразив заинтересованность на милых мордашках, слушали разрывающегося от эмоций Игорька, который носил серьгу в ухе и розовые очки, и поэтому считал себя неотразимым. Черненькая Ева и вечно красившаяся то в блондинку, то в рыжую, Кристина по праву считались самыми красивыми девочками класса; обе были законодательницами женской школьной моды и у обоих было, по слухам, полно парней, начиная от шестнадцати лет и папиной машины — и по возрастающей. Шумный Игорек, клеившийся то к одной, то к другой, пролетал со своими розовыми очками, как фанера над Атлантическим океаном. Это было очевидно всем, кроме него. Подошедший к парте девчонок, Кича задумчиво кивал, пытаясь выловить в монологе Игорька паузу, чтобы тут же толкнуть какую-то свою телегу. Генка побродил взглядом по партам: кто читал, кто рисовал что-то в учебниках, но в основном все разговаривали. Более остальных Генку интересовали вторая и третья парта первого от окон ряда. За второй маячила лысая смуглая и раскосая морда Мамая, или Михея, или просто Миши Мамаева. Рядом сидел Серега Друг — существо, не смотря на доверительную фамилию, необычайно злобное и подлое. Друга знала вся школа — он торговал травой и продал бы в рабство собственную семью, найдись только покупатель. Это был человек, способный, напоив вас, продать ваши почки на черный рынок — связи у него (Генка подозревал) имелись и для этого. За третьей партой сидел Женя Петров по кличке Экскаватор и Кича, который сейчас подошел к девчонкам. Экскаватор тупо смотрел в окно, а вот Мамай с Другом глядели в сторону Генки, явно что-то замышляя.

Генка снова закопался в свой учебник, чувствуя, как внутри все холодеет. А может, они не на меня смотрят, подумал Гена с надеждой, может, на Сома… Он почувствовал, как в шею кольнуло что-то мокрое, оказавшееся наслюнявленным шариком из бумаги, и стало ясно, что смотрели они именно на него. Генка похолодел еще сильнее и зарылся в учебник глубже. Следующий шарик попал Гене в бровь и Друг, загоготав, проорал:

— Почти в яблочко!

— Цель: Какашка! — поддержал его Мамай и, имитируя звуки наводки ракетной установки, выстрелил в Генку, но промахнулся и крикнул:

— Казашка, если я щас не попаду, ты выгребешь тако-о-ой пизды… — и они с Другом одновременно подняли стволы своих трубочек из-под шариковых ручек.

Стреляли они в течении пяти минут, потом прозвенел звонок на перемену. Генка тут же вскочил и пошел к двери, стараясь выскользнуть незаметно, но случилось то, чего он боялся — Мамай заорал ему в спину: «Какашка, сюда!»

Генка медленно остановился, и, еле сдерживая унизительную плаксивую дрожь в голосе, пропищал:

— Зачем?

— Бля, сюда иди, мутант! Пока я добрый.

Генка повернулся. Что делать? Можно было, конечно, убежать, только потом ведь все равно возвращаться, куда от них денешься? Мамай с Другом стояли возле учительского стола и глядели на Генку со злой веселостью; рядом, за партой сидел Кича и, в предвкушении забавы барабанил пальцами по учебнику. Гена затравленно огляделся — класс превратился в копошащийся муравейник и мало кто обращал на него внимание. Ну, разве что пара-тройка выжидательных взглядов.

— Слышь, чучело! — крикнул ему Друг. — Ты че, туго всасываешь? Шевели протезами!

И Генка пошел — пошел, как на расстрел. Сейчас меня будут бить, подумал он с отчаянием.

— Какашка, — обратился к нему Мамай, лениво улыбаясь и спрятав большие пальцы в карманах джинсов, — Какашка, помнишь, я говорил, что если не попаду, ты получишь пизды? Было такое?

— Но ты же попал… — пропищал Генка.

— Ну и что? А после этого я не попал. Зато ты, Какашулечка, ой как попал…

— Какашенция, — вмешался остроумный Кича, — мы с пацанами посовещались и приняли очень важное для тебя решения. Судьбоносное. Сегодня, Какашечка, величайший день в твоей жизни. До этого дня процесс получения тобою пизды носил беспорядочный и не организованный характер…

— Загрузил, — вставил Мамай.

— Однако сегодня, — продолжал Кича, — мы решили, что этот процесс, как и всякий, нуждается в четкой систематизации. Поэтому отныне ты будешь выгребать по графику: трижды в день. Первый раз — перед первым уроком, потом — после третьего, и потом еще — после последнего.

— А, может, четыре раза? — предложил Друг.

— Хватит и трех, — ответил добрый Кича, — мы не садисты. Что касается внеплановых пиздюлей за конкретные проступки, то их обсудим позже.

— Ребята, я пойду… — промямлил Генка, поворачиваясь.

— Стоять! — гаркнул Мамай.

Генка застыл. Ему показалось, что Мамай вот-вот его ударит, но тут почему-то не ударил.

— Это еще не все, — сказал Кича. — Ты же еще не слышал, как это будет происходить. Есть специальный ритуал, нарушение которого строго карается дополнительными пиздюлинами. — Кича улыбнулся; от этой улыбки у Генки задрожали губы. — Короче, — продолжал он. — Ты подходишь к нам в установленное время, отдаешь честь и докладываешь о прибытии. Говоришь: «Рядовой Какашка для получения дежурного посрача прибыл». Потом ты разворачиваешься, становишься в позу Рэкса, (Друг тут же изобразил эту позу: наклонился, неестественно выгнув позвоночник — все засмеялись) и ждешь посрача. Получаешь причитающийся посрач и до дальнейших распоряжений можешь быть свободен. Что не ясно?

Генка промолчал.

— Тебе все ясно, Какашенция? — переспросил Кича.

Краем глаза Генка посмотрел на Мамая. Только не бей, пожалуйста, только не бей.

— Ясно, — пробормотал Гена, в состоянии, близком к паническому ужасу.

— Что тебе ясно?

Что вы мудаки все, подумал Генка, с удивлением обнаружив в себе злость. Не трусливую ненависть, а именно злость, тихую, как шепот; словно ребенок, сжимающий кулаки в каком-то из тесных подвалов подсознания…

Словно почувствовав эмбрион Генкиной злости, Мамай ударил Гену кулаком в плечо и убил этот эмбрион в зародыше. Генка взвыл; на глаза волной накатили слезы. Мамай умел ударить неожиданно и незаметно, так, чтобы ушиб пульсировал болью, а синяк остался на две недели. В такие моменты островки Генкиной воли тонули в черном океане страха, и хотелось лишь умолять.

— Зачем вы меня травите? — закричал Генка с истерикой. — Что я вам сделал?

— Родился, — ответил за всех Друг. — Давай, докладывай, как Кича учил.

Генка шмыгнул носом.

— Давай, Какашка, докладывай, — поддержал Мамай, — а то все прыщи повыдавливаем.

Все дружно засмеялись.

— Вы бы оставили его в покое, — вмешалась маленькая Настя Быкина, неотрывно наблюдавшая за этой сценой. Она, бывало, защищала Генку, как и некоторые другие девчонки, но их вялая защита никогда не помогала — наоборот, убивала остатки гордости. Что же это за парень, если его защищают девчонки.

— Сейчас он доложит и оставим, — ответил Насте Кича. — Не извольте беспокоиться, леди, — и, повернувшись к Генке, сказал совсем другим тоном. — Давай, прыщавый, докладывай!

— Я… я не умею…

— Твою мать, не беси меня! — заорал Мамай. — Говори: Я, Какашка…

— Ну, я…

— Какашка!

— Я, Какашка…

— Рядовой Какашка!

— Я, рядовой Какашка…

— Для получения дежурного подсрача прибыл!

— Послушай, Мамай…

Договорить Генка не успел — на этот раз Мамай зарядил в солнечное сплетение и Генка вдруг понял, что не может вдохнуть. По щекам уже откровенно полились слезы.

— Плачь, Какашенция, меньше ссать будешь, — отозвался Друг.

— Оставьте его в покое! — снова сказала Настя, обращаясь почему-то персонально к Киче.

— Настенька, дорогуша, ты же видишь, что человек сам осложняет себе жизнь. Всего-то и надо, что сказать несложное предложение и получить легенький посрачь.

— Вы его унижаете, — возразила Настя.

— Когда-нибудь он подаст на нас в суд и получит компенсацию за моральный ущерб…

Все трое дружно заржали. Как легко им удавалось превратить этот ад в невинную шутку! И как легко было окружающим верить, что это всего лишь шутка! От полной безнадеги Генка прислонился к стене и зарыдал — уже не от боли, а от обиды.

Мамай схватил его за рубашку, встряхнул и прижал к стене. Это еще не все, пронеслось у Генки, они никогда не отстанут, никогда.

— Какашка, — спокойно втолковывал ему Мамай, — если ты сейчас не скажешь, что надо, мы будем пиздить тебя еще и еще, на каждой перемене, а потом после уроков. Ты понял?

— Да, — промычал Генка.

— Ну так давай, говори…

— Ну, я, рядовой Какашка, — Генка всхлипнул, — для посрача прибыл…

— Для получения дежурного посрача, — поправил Кича, — не нарушай формулировку. Давай заново.

— Я, рядовой Какашка, для получения дежурного посрача прибыл.

— О! — похвалил Друг. — Это уже лучше. Повтори еще раз и вставай в позу Рэкса.

— Давай, Говнашечка… — подключился только что подошедший Экскаватор.

Генка почувствовал, что сломан — сломан как дерево. Пенек торчит в небо острыми краями, а крона валяется в грязи возле корневища.

— Я, рядовой Какашка, для получения дежурного посрача прибыл.

— А теперь поворачивайся и вставай в позу Рэкса, — приказал Друг.

Генка не сдвинулся с места. Он не мог заставить себя повернуться и наклониться — в этой позе было много женского, сверх-унизительного для мужчины. Даже для сломанного дерева.

— Какашенция, что тебе опять не ясно? — спросил Кича.

Генка продолжал стоять.

— Бля, Какашка, тебя ёбнуть? — заорал Мамай. Генка понял, что его сейчас ударят, но все равно не мог заставить себя сделать то, что ему приказывали.

— Училка идет! — раздался вдруг голос Сомова где-то за Генкиной спиной. Все, даже Генка, повернули головы и посмотрели на Сома. Он, как обычно, был одет во все черное — черные туфли, черные джинсы, черная рубашка (которую он иногда менял на свою знаменитую футболку); Сомов одевался так всегда, но сейчас это стало почему-то особенно заметно. Сочетание черного с бледностью лица, светлыми прямыми волосами и горящими глазами делало Сома похожим на падшего ангела.

— Что ты сказал? — враждебно переспросил Мамай.

— Училка идет, — повторил Сом так же враждебно.

Где-то полминуты они молча и тяжело смотрели друг на друга. Класс гудел и копошился, как обычно, учительницы все не было, свита Мамая как-то померкла и потускнела, и они с Сомом словно бы остались один на один. Мамай смотрел с тупой ненавистью, а во взгляде Сомова кричало презрение. Сом явно видел всю сцену, и ему стало противно; в то же время Сом, даже если бы и хотел, не мог защитить Генку. Его авторитета едва хватало, чтобы отстоять себя.

Сом смотрел на Мамая, как на дворнягу, и Мамай бесился все больше. Формально поводов для драки между ними не было, но на этих улицах месили в говно и за случайный взгляд.

— Ну и где эта твоя училка? — спросил наконец Кича.

В следующую секунду в класс вошла учительница, и тут же прозвенел звонок на урок.

После алгебры в расписании стояло две физкультуры.

Переменка перед первым из этих уроков сопровождалась возней, мычанием, визгом и реликтовыми криками. Перед физрой (как спокон веку называли этот предмет ученики) всегда было шумно — оба противоположных пола, возраста бурного полового созревания, вынуждены были, из-за ремонта в раздевалках, переодеваться (а значит раздеваться) в одном классе. Конечно, каждому хотелось разглядеть цвет нижнего белья предмета тайных вожделений, а потом победоносно объявить о нем во всеуслышание. Закончилось все, как обычно — девочки, оставив всякую надежду переодеться незаметно и без шума, просто выперли из класса всех парней, и, лишь закрывшись, спокойно переоделись. Парни бурно негодовали.

Переодевшись, пестрая многоголосая орда в разноцветных спортивных костюмах высыпала на улицу — в связи с теплой погодой, физра проводилась на свежем воздухе. На спортивной площадке детей уже ждал физрук Николай Павлович — он стоял возле турников в своем зеленом спортивном костюме и торопливо докуривал сигарету, надеясь, что никто этого не заметит. Сегодня ему предстояло вести урок у всего класса, так как Светлана Федоровна — физручка девочек — легла в больницу с язвой. Все сходилось во мнении, что с сибирской, потому что Светлана Федоровна внешне напоминала крупную рогатую скотину. Прошло около десяти минут, прежде чем все собрались и построились. Начался урок. Настроение у класса было предельно ироническое, и виной тому, как обычно, был физрук Николай Павлович, по прозвищу Винни-Пух.

Казалось бы, Винни-Пуха должны уважать. Его внешний вид этому способствовал — высокий рост, широкие плечи, седые командирские усы, седая же шевелюра и волевой подбородок. Плюс рычащий голос и взгляд исподлобья. Поначалу, быть может, его и уважали, но потом по школе поползли слухи, игнорировать которые было невозможно. Начали все девочки, неоднократно замечающие, что Винни-Пух их лапает под видом помощи при выполнении физических упражнений. Кроме того, Винни-Пух не стеснялся появляться в женской раздевалке в самые неподходящие моменты, вроде бы считая, что девочки уже переоделись. А еще было точно известно, что из предыдущей школы его выперли; насчет того, почему это случилось, ходило множество разнообразнейших легенд.

Одна легенда гласила, что Винни-Пуха застали за мастурбацией. Говорили, что он провертел дырочку из мужской раздевалки в женскую, и, подглядывая за девочками, предавался одинокому пороку, пока кто-то не зашел в самый момент истины. Еще рассказывали, будто у Винни-Пуха когда-то была привычка швырять баскетбольным мячом в непонравившихся учеников. И вот однажды он попал этим мячом какому-то парню в голову и тот лег в больницу с сотрясением мозга. Об этом узнал старший брат пострадавшего и, прихватив двух друзей, нанес Винни-Пуху визит вежливости. Они завели педагога в туалет, долго били и топили в унитазе. С тех пор Винни-Пух в той школе не работал, а работал уже в этой, директор коей являлся (опять же по слухам) его, Винни-Пуха, собутыльником. Откуда появилась эта кличка — Винни-Пух — никто не знал. Она перекочевала вместе с Николаем Павловичем со старой школы.

Генка был искренне благодарен Винни-Пуху просто за то, что тот, такой вот, существует. Гена находил в Винни-Пухе оправдание своей слабости — если уж такого здорового физрука все презирают и издеваются над ним, как хотят, то чего тут говорить о нем, Генке, овечке среди волков? А ведь над Винни-Пухом действительно не стебался только ленивый. Друг, например, иногда открыто называл педагога на «ты», а Мамай сочинял про учителя похабные песенки и распевал их на уроке.

Две физкультуры пролетели для Генки относительно спокойно. Сначала все сдавали прыжки в длину, и Генка сдал зачет без проблем. Он от природы быстро бегал и отлично прыгал. В тот раз, когда он ходил, это спасло ему жизнь. Потом Винни-Пух отпустил парней играть в футбол, а сам стал принимать зачеты у девочек. Гена в футбол не играл; его если и звали в команду, то только чтобы поиздеваться. Он просто сидел на заборчике у стадиона и наблюдал за играющими, пребывая в блаженном покое — пока они заняты игрой, его никто не заметит.

Самое главное произошло на следующем уроке — на истории.

Еще на физкультуре Гене захотелось по маленькому, но он как-то не придал этому значения и забыл сходить в туалет на переменке. Теперь же мочевой пузырь переполнился, и Генка тихо страдал, елозя на своем месте, как на электрическом стуле. До конца урока оставалось тридцать пять минут.

Где-то на тридцатой минуте урока страдания стали невыносимыми. Он решился попроситься выйти из класса. Если бы сейчас была не история, а физика, Генка предпочел бы молча умереть от разрыва мочевого пузыря — Ведьма умела превратить физиологическую потребность в народно-развлекательную комедию с Геной в главной роли. Ведьма бы не только его не выпустила, она бы привлекла к нему внимание, его бы заметили и, как обычно, опустили ниже плинтуса. Но сейчас была Анастасия Андреевна, в отличии от Ведьмы homo sapience, поэтому Генку выпустили из класса без шума и как-то даже без обычных в таких случаях шуточек.

Второй этаж, на котором находился кабинет истории, сильно походил на оранжерею. После ремонта обширную его часть оградили большими серыми камнями, засыпали черноземом и усеяли какой-то флорой. Благодарные школьники время от времени начисто вытаптывали всю эту растительность, выливали в чернозем грязную воду после мытья полов, а безбашенный Друг однажды туда помочился. Тот же Друг пообещал когда-то засеять эту оранжерею коноплей, но позже высказал опасения, что администрация школы соберет урожай раньше него. И директор, закрывшись в кабинете с завучем и Винни-Пухом, будут долго и заразительно хохотать над чем-то, им одним понятным.

Генка вышел из кабинета и, уперевшись взглядом в неожиданное черное пятно, расплывающееся над серым камнем оранжереи, вздрогнул и чуть не обмочился. Почему-то ему стало очень страшно. Сначала он подумал, что его глючит, но вскоре понял, что это просто шутит его больное зрение. Он протер очки краем свитера, потом протер глаза и взглянул на пятно еще раз.

На сером камне сидела, закинув ногу на ногу, незнакомая девчонка, одетая в черное и в упор смотрела на Генку. Едва заметив ее прямой взгляд, Гена налился краской, отвернулся и поспешил к ступенькам. Он даже толком ее не разглядел. Вроде бы она невысокая и какая-то хрупкая. Одета она в длинную юбку с разрезом и свитер; и были, кажется, колготки на ногах — черные, как и остальная одежда. Генка тут же вспомнил Сомова. Почему же она не на уроке, подумал Гена, урок ведь идет…

В туалете он долго, апатично мочился. Когда он наткнулся, как на грабли, на свое отражение в заляпанном краской зеркале, то почувствовал смертельную тоску. Он вспомнил ту девчонку в черном, кажется, очень даже симпатичную. Что она думала, глядя на него? То же, что думает он сам, глядя в зеркало: вот урод. Прыщавый, длиннющий, с бегающим взглядом, к тому же в очках, пусть небольших и стильных, не таких, как когда-то, но все же. У меня никогда не будет девушки, подумал Гена. Даже если какая-нибудь и заговорит со мной из жалости, меня заклинит так, что я не смогу ей ответить. Я умру девственником. Ему стало так себя жаль, что он разрыдался. Из этого порочного круга просто не существует выхода: ну как не презирать того, кто сам себя презирает? А как не презирать себя, когда тебя презирают другие? Вот если бы я умер, подумал Гена, если бы я покончил с собой у них на глазах, вот тогда бы они поняли… вот тогда б им стало мерзко и стыдно. Пару минут Гена наслаждался этой пьянящей мыслью, а потом вспомнил о Валере Козлове… и стало ясно, что ни фига бы они не поняли. И ни фига бы не стало им стыдно. Они бы просто забыли и вспоминали лишь иногда, чтобы покрутить у виска и глубокомысленно произнести: «Да он всегда был немного ебанутым…»

Гена спрятал очки в карман и, хорошенько умыв лицо, вышел из туалета. Не успев пройти и двух метров, он снова наткнулся на ту хрупкую девчонку в черном и вздрогнул вторично. Она сидела на подоконнике и смотрела на него в упор. Она меня преследует, подумал Гена с паникой. Хотелось убежать, но куда? Не назад же, в сортир. Помешкав немного, Генка направился к лестнице, как и намеревался. Ему почему-то стало стыдно, что незнакомая девушка застала его выходящим из туалета.

— Эй! — позвала она вдруг.

Генка остановился. У нее был хрипловатый голос. Что ей от меня надо, подумал Генка тревожно.

— Я? — тихо спросил он.

— Ну не я же. Подойди сюда.

— Я на урок спешу.

— Чего туда спешить? Он кончается через пять минут.

Генка стоял в нерешительности.

— Да подойди, чего ты стремаешься? Я не кусаюсь.

Гена почувствовал знакомый холод в груди. Может, она что-то спросить хочет. Какой сейчас урок или что-то в этом роде.

Он медленно подошел к окну и, стесняясь надеть очки, некоторое время близоруко вглядывался в девочку. Генку поразила ее обувь. Это были не туфли на каблуках, как обычно носят девочки, а военного типа ботинки. Эти армейские ботинки смотрелись на ней, маленькой и хрупкой, даже естественней, чем на каком-нибудь накачанном двухметровом десантнике.

— Что? — спросил Гена, подходя.

— Падай, — она указала на место на подоконнике, рядом с собой.

Не зная, что говорят или делают в таких случаях, Гена просто послушался и сел рядом с ней. Она подняла на Генку большие гуманоидные глаза цвета кофе и стала изучать его внешность. Стало жутковато. Чего ж тебе надо, подумал Гена.

— Ты из восьмого «А»? — спросила она.

— Ага.

Ее лицо было настолько необычным, что оно не приходило по общепринятым эталонам красоты ни как не красивое, ни как уродливое. Черты лица были удивительно правильными и тонкими, но под глазами темнели четко различимые круги. Она была похожа на человека, сжираемого изнутри некой мучительной и безнадежно смертельной болезнью. Жуткое лицо. Она словно была не отсюда.

Она молчала и это давило. Генка сглотнул и выдавил из себя:

— А ты из какого класса?

— Из «Бэ».

Вдохновленный ответом, Генка продолжил:

— А почему ты не на уроке?

— Меня выгнали, — она улыбнулась, и ему сразу стало легче, — я физичку сукой назвала.

— Кого? Ведьму?!

— Ну да.

— Ну ты даешь! Ведьму — сукой! Зачем?

— Потому, что она сука.

Генка был настолько ошарашен бесспорной логикой ответа, что не нашелся, что сказать.

— Меня Юлей зовут, — сказала она наконец.

— Гена, — ответил он, поражаясь, насколько легко ему удалось это знакомство.

Они помолчали. Она о чем-то думала, а он скользил краем глаза по бугоркам груди под ее свитером.

— Пошли покурим, — предложил она. — Все равно сейчас звонок будет.

— Я не курю, — виновато сообщил Гена.

— Плевать. Рядом посидишь. А то мне скучно. А ты, вроде, один из немногих, с кем тут можно поговорить.

Она улыбнулась ему, а он испытал кайф. Невидимая могучая рука вдруг вытащила его из говна и поставила его вровень с нормальными людьми с которыми общаются девчонки. Они спрыгнули с подоконника и направились к выходу из школы.

— А хочешь, я тебя курить научу? — предложила она.

— Хочу.

Они выглядели, наверное, довольно комично: он — высокий и некрасивый; она — невысокая и симпатичная, но Гена этого не замечал. Он даже забыл о своей уродливости. Он не знал, что хрупкие большеглазые брюнетки — самые опасные существа на свете. Они ничего не делают просто так.

2. Этот полуразрушенный павильон отличался от других полуразрушенных павильонов тем, что на нем было крупно выведено слово «SEPULTURA». Чуть правее и ниже чернела надпись «ONYX».

Отсюда не было видно школу; ее скрывал угол заброшенного детсада. Почти все окна в нем были разбиты; вместо добрых воспитательниц в белых халатах, в битых окнах иногда виднелись желтые листья, кружившие в пустоте коридоров беззвучные осенние вальсы. Дырявое, как сито, здание с заколоченными крестом проходами, насквозь простреливалось всеми ветрами. Стремные кабинеты верхних этажей облюбовали птицы, по периметру детсада несли свой бесконечный караул черные и хмурые тополя — часовые.

Еще из павильона виднелись ржавые горки и скрипящие качели. Когда-то здесь шумели дети; сейчас на них катался лишь ветер. Чуть дальше просматривался толстый бетонный забор, отделявший еще агонизирующую школу от безнадежно мертвого детсада. Юля тупо смотрела на нарисованного на заборе Боба Марли. Впрочем, это мог быть и не Боб Марли, а просто абстрактный растаман с дрэдами. Черный растаман счастливо улыбался, но, все же, казался грустным. Его лицо было зачеркнуто огромной черной свастикой.

Чуть слышно прозвенел звонок. Где-то вдали. На урок.

— Ну, я пойду… — робко пропищал Гена. От выкуренной сигареты он выглядел слегка зеленоватым, но чрезвычайно гордым.

— Иди, — сказала Юля равнодушно. Ее взгляд приковала огромная разлапистая груша у забора. Примечательное дерево. На нем когда-то повесился девятиклассник Валера Козлов. Он специально выбрал это место, чтобы его заметили с окон школы. Привязал веревку к одной из самых верхних веток.

— Мы… еще увидимся? — спросил Генка. Юля видела, как трудно ему дался этот вопрос, как он выпихивал языком каждое слово.

— Наверно… — он был таким смешным, но она знала, что смеяться нельзя.

— Может… завтра?..

— Я тебя найду.

Он кивнул, прошел несколько шагов, но остановился.

— А ты… это… на урок не идешь? — спросил он.

— Нет.

— А… — он помолчал, — ну ладно…

— Пока…

Он ушел и Юля лениво проводила его взглядом. Какой урод, подумала она. Хотя если б не эти прыщи, кто знает… Наверное, он все-таки слишком труслив… Хотя, может, это как раз то, что надо. Сильным и смелым всегда есть, что терять, а этому терять нечего. Когда он испугается — он побежит, и тут лишь надо сделать, чтобы он побежал не назад, а вперед. Не от, а на. А это не так уж сложно. Солдата гонит на вражеские пулеметы не патриотизм, не ярость и даже не приказ. Его гонит туда страх. Страх заставляет его бежать.

Юля снова посмотрела на ту грушу. Как обычно перед месячными ей было хреново. А ведь он долго висел… Шли уроки, перемены, учителя втолковывали что-то ученикам, ученики, конечно, не слушали… А он висел, слегка покачиваясь, и улыбался… Слишком тугой шарфик… смешная шутка… Тихо хихикал себе под нос от счастья, что отомстил… И какая-то девочка, все еще пережевывая, взглянула в окно… случайно… на секунду… И учительница вдруг замерла на полуслове… И была секунда перед взрывом, когда они уже заметили, но еще не поняли. Как много бы отдала, чтобы видеть в этот момент их лица! И как она понимала его последнюю улыбку!

Когда-нибудь она тоже так улыбнется.

Школьный буфет — место шумное. У прилавков со сладостями и подозрительными бутербродами на большой перемене вечно толпится многоголосая орава: кому-то не терпится что-то купить, кому-то — стащить, все кричат и спорят с буфетчицей. Буфетчица — безразмерная бабища в белом с не поддающейся описанию остервенелостью на лице. Когда кто-то лезет без очереди, она визжит так, что в брагомских подвалах просыпаются бомжи. Возле буфета находится столовая: за одинаковыми серыми столами рассеяно и весело питаются первоклассники, они швыряются хлебом и обливаются чаем. Чуть дальше стоит похожая на камбалу учительница и обсуждает что-то с жующим пирожок Винни-Пухом. У Винни-Пуха свисток на шее, капуста в эрегированных усах и мутные глаза; он полностью согласен с камбалоподобной учительницей и поэтому все время кивает.

Интересно, о чем они говорят, подумала Юля. Может быть, о Че Геваре? Или о маркизе де Саде? Или о влиянии Кена Кизи на психоделическую революцию? Она протиснулась сквозь толпу, поздоровалась с какими-то знакомыми, фальшивые поулыбалась, обошла сидящих на корточках малышей — прямо на полу те играли разноцветными фишками.

За одним из незаполненных первоклашками столов Юля заметила Сома. Он пил чай из треснувшего стакана и задумчиво поглощал бутерброд с колбасой. Сом скучал. И, как обычно, когда он скучал, в нем проступало что-то трогательное.

Юля подошла и села напротив.

— Привет.

— Привет.

— Как оно?

— Ничего.

— У меня тоже хреново, — сказала Юля.

— Бывает, — ответил Сом, доедая колбасу. Потом спросил. — Ты сейчас тусуешься? Че там на «Калифорнии»?

— Как обычно. Все бухают. Ксюха вены порезала.

— Какая Ксюха?

— Герла Флэша. Розочкой.

— И что? — полюбопытствовал Сом.

— Да ничего, — ответила Юля раздраженно. — Она же при всех резала. Понятное дело, показуха. Перемотали руку и нормально.

Они помолчали. За соседний стол уселся грузный директор и принялся ритмично и сосредоточено хлебать жидкий супик. Директор был одет в широкие темные брюки и растянутый свитер с выглядывающим на груди галстуком. От перманентного запоя лицо директора расплылось к плечам и приобрело устойчивый серо-фиолетовый цвет. Директора нельзя было назвать живым, но он не был еще трупом; это было нечто среднее, распространяющее вокруг себя флюиды мучительной болезни и медленной смерти. Когда он проходил по школьным коридорам, дети начинали заикаться, у девушек внезапно начинались месячные, вяли цветы на подоконниках, а кефир в буфете превращался в брагу.

— Говорят, «Ария» в Харьков приезжает… — нарушила паузу Юля.

Сом не реагировал. Она посмотрела на него с тоской. Эх, Дима… Мой первый мальчик… Когда-то мы были самыми близкими… пили вино… курили… и ты играл что-то из БГ, а может, из Майка… а теперь вот: «Привет. Привет. Как дела? Нормально.» Какая скука… Она задумчиво разглядывала свои ногти.

— Как там твой брат? — спросил он, чтобы хоть что-то спросить.

— Там — это где?

— Ну, мало ли…

— Ты имеешь в виду: не соскочил ли он? Нет, не соскочил. Недавно взял взаймы у матери сто пятьдесят баксов и стырил две серебряных ложки.

— Он же переламывался… — сказал Сом.

— Переламывался, — подтвердила Юля, — две недели просто бухал, а потом опять начал… Мать отвезла его в клинику, частную какую-то, заплатила кучу бабок, чтобы ему ломку сняли… Ломку-то сняли, а толку…

— Понятно.

К директору подсел Винни-Пух и, положив ладонь на пухлое плечо, зашептал что-то тому в ухо. Фиолетовая морда директора треснула в кривой дрожащей улыбке. Глазные яблоки спрятались под сенбернарными складками, провалившись куда-то к нижней челюсти. Лицо стало напоминать отбитый кусок протухшего мяса. Директор продолжал есть (так ритмично, что это походило на мастурбацию), а Винни-Пух все шептал, и на груди у него колыхался голубенький свисток.

Юле стало тошно. Какая мразь вокруг, какая мерзость… Говорят, человеку хоть раз в день нужно видеть что-то красивое… чтобы не спятить… а здесь эти рожи… Единственный друг, единственный, кто может понять и стать по эту сторону баррикады сейчас допьет свой чай и уйдет… И мне даже нечего ему сказать…

Звенели ложки. Камбалоподобная учительница что-то кричала малышам. В окна столовой ломились голуби, ошалевшие от бабьего лета. Худенькая повариха в белом и грязном пронесла мимо Юли здоровенную кастрюлю со странно пахнувшей кашей. Появился Игорек. Он подсел к Сому со стаканом чая и победоносно посмотрел сначала на Сома, потом на Юлю. Видно, у него было чем поделиться.

— Слышали прикол, да? — спросил Игорек.

— Какой именно? — полюбопытствовал Сом.

— Вы что, ничего не слышали? Ты должна знать, — заявил он Юле. — Это в твоем классе было. На третьем уроке. Про Жирка и Кузю.

— Я не была на уроках, — отозвалась Юля брезгливо.

Игорек ее раздражал. Розовые очки и облегающая одежда делали его похожим на педераста. Она знала такой тип людей: чем больше они стараются выделиться, тем более серыми становятся. Игорек предпочитал все модное — в музыке, одежде, кино — поэтому никаких собственных предпочтений у него не было. Он отчаянно пытался заинтересовать собой хоть кого-то, он приставал к людям, что-то им рассказывал, громко смеялся, и чем больше он старался, тем меньше у него получалось. Его воспринимали все меньше. Он говорил громче всех, но никто его не слышал. Его не презирали и не уважали; его просто не замечали — настоящая трагедия для человека, который делает все, чтобы его заметили. Вся его личность, думала Юля, это несколько глянцевых страниц дешевого молодежного журнала. Там даже нет букв, только постеры.

— Короче, прикол, — рассказывал Игорек. — Идет урок в вашем классе (он кивнул на Юлю). Училка что-то чешет, все втыкают. И тут заходит Жирок… ну Сиська… хачик этот из седьмого «Д». А в руках у него кирпич. Прикиньте, да, просто заходит в чужой класс, без стука, посреди урока, с булыжником в руке… Охуеть можно, да?

— Ну и? — спросил Сом равнодушно.

— Дальше самое интересное. Подходит он с этим кирпичом к Кузиной парте… все, понятно, в шоке, Кузя тоже… подходит, размахивается и швыряет кирпич Кузе прямо в голову… при училке, при всех… Прикиньте, да?

— И что, попал? — поинтересовалась Юля, чуть оживившись.

— Вообще, Кузе повезло. Промазал. Только децул зацепило — и то осколком. Царапина. Все сейчас только об этом и говорят. Сиська сейчас у этого психолога нового, говорят его на дурку заберут. Кузя обещал его отпиздить, как только увидит, хотя с другой стороны оно и опасно — с психом связываться… — Игорек допил свой чай. — Ну и ладно, я пойду. Урок скоро начинается. Идешь? — спросил он у Сома.

Сом лениво поднялся.

— Пока, — сказал он Юле.

— Пока, — ответила Юля.

Они ушли. Юля не смотрела им вслед.

Столовая медленно пустела. Винни-Пух с директором давно ушли. Слышались голоса и гулкие удары игральных фишек о бетонный пол. Худенькая повариха сосредоточено курила в открытое окно — ее исполосованное морщинами лицо напоминало дорожный атлас. С улицы гудели голуби.

Юля поднялась, все еще думая о поступке этого паренька… как же его… Горик, что ли? Или Нурик? Нет, кажется, Горик. Видно, Кузя его действительно достал. А может, парень и правда сдвинутый? Юля попыталась вспомнить этого Горика: толстый, потный, воняющий… Смуглое лоснящееся лицо… Словом, еще один изгой. Козел отпущения. Или все не так просто? Почему он сделал это при всех, на уроке? Интересно… Раньше она как-то не обращала на него внимания… ну ходит такое чучело, все время молчит… А теперь интересно… Может этот тот, кто нужен? Может, им стоит заняться?

Она вышла из столовой и направилась к своему классу. На уроки идти не хотелось, но нужно было забрать свой рюкзак. Желательно до прихода учителя. Ведьма выгнала Юлю в самом начале первого урока, и вот уже третий урок подряд Юля бесцельно слонялась по школе, а рюкзак оставался в классе.

Куда бы сейчас пойти, размышляла Юля. Домой? Там мать. Опять начнется… К брату? Она вспомнила свой последний визит к сводному брату: загаженная квартира, минимум мебели и сам Славик на диване — бледный, похожий на ветвистый обломок сухой березы. На лысом белом черепе — ярко-алые, словно накрашенные, губы, огромные черные зрачки и выпирающие скулы. Щетина. Кругом мусор: банки из-под пива, какие-то бумажки, пепельницы, до хрена пепельниц, и, тем не менее, окурки и пепел по всему дому. Везде вонь: в комнатах воняет лекарствами, немытым телом, лежалой одеждой и продуктами; в туалете воняет аммиаком; в кухне — газом; везде — вонь. И жена — когда-то красивая девушка (Юля видела их со Славой фотографии), за два года совместной жизни превратилась в руину. С нее можно соскребать плесень. Юлю всегда интересовало: что вот уже два года держит эту женщину рядом с опийным наркоманом? Ведь сама-то она не колется… вроде бы… Раньше в Славике было что-то, что удерживало женщин. Раньше в нем было все. А сейчас? Неужели память о живом так сильна, что даже его труп встречается с любовью?

В пятнадцать лет Славик убежал из дому. Он был хиппи: волосы по пояс, руки по локти в бисере. Объездил автостопом весь Советский Союз, знал все главные трассы, как свои фенечки, по полгода жил на чужих квартирах в разных городах: сегодня Кишинев, завтра — Иркутск, послезавтра — Алма-Ата… В хипповских коммунах пристрастился к наркотикам, перепробовал наверное все. Начал с анаши и циклодола, дальше: винт и черный. По возможности баловался кокаином, героином, ЛСД. Пробовал соскочить с одного наркотика при помощи другого. К двадцати шести годам Слава уже мало напоминал человека. Юля сомневалась, что он протянет хотя бы до тридцати.

Юля зашла в класс. Учителя еще не было. Все суетились и шумели. Возле доски стоял огромный Кузя и, громко матерясь, показывал всем пластырь за ухом. Кузя, благодаря Горику, стал вторым героем дня, и класс бегал за ним, как племя за шаманом. На Юлю не обратили внимания; она взяла рюкзак и вышла. Прозвенел звонок.

На первом этаже, у выхода из школы, находился вечно пустующий гардероб, отгороженный толстой решеткой и угрожающе ощетинившийся крюками для одежды. Гардеробом не пользовались — боялись краж. Ученики оставляли верхнюю одежду на вешалках в классах и, при необходимости, носились с нею из кабинета в кабинет.

Возле гардероба сидел за деревянной стойкой одинокий охранник — молодой парнишка в черной спецформе с ярким шевроном на плече. На шевроне был нарисован скорпион (охранная фирма так и называлась «Скорпион»), на боку болталась дубинка. Увидев Юлю, охранник встал.

— Далеко собралась?

Юля остановилась и молча посмотрела ему в глаза. Охранник был коротко стриженый, веснушчатый, с едва пробивающимися усиками. Как и все до него, он был трусоват и фальшиво грозен. Неделя, подумала Юля. Максимум две… Больше он здесь не выдержит. Заклюют. Даже не старшеклассники. Наши. Кузя, Дудник, Мамай и Кича из Димкиного класса…

Пауза затягивалась. Охранник не выдержал взгляда и заскользил глазками по Юлиному телу.

— Сейчас урок идет… — сказал охранник с чуть уловимой неуверенностью.

Юля могла соврать, что она заболела и ее отпустили. Он бы даже не потребовал справку из медпункта. Но ей хотелось играть.

Она подошла к охраннику, обняла его, прижалась, обвивая руками его шею. Парнишка никак не реагировал, лишь оторопело глядел на нее сверху вниз.

— Ты чего?.. — наконец выдавил он.

— Я хочу тебя, — томно промурлыкала Юля, — поехали ко мне… прямо сейчас…

— Я не могу… — пробубнил раскрасневшийся охранник, — у меня смена… я работаю до шести… и вообще… ты чего…

Юля прижалась к нему сильнее, она терлась, как кошка, и скользила ладонями по потной спецформе. У паренька срывало крышу. Юля едва сдерживалась, чтобы не засмеяться.

— Давай прямо здесь, — мурлыкала Юля, нащупывая толстый ремень, — прямо сейчас… ну же… давай, выеби меня…

Юля висела на нем. Он попятился и уперся в звякнувшую решетку гардероба. Юля явно вредила его психическому здоровью. Парень краснел, потел, часто дышал и бубнил: «ты чего…». «Похоже, он еще мальчик, — весело подумала Юля, — мальчик-целочка.» Она захихикала.

В коридоре застучали чьи-то гулкие шаги. Широкая липкая ладонь тут же переместилась с Юлиной попки на ее же талию. Он попытался оттолкнуть Юлю, но она намертво вцепилась в черную спецформу.

Из-за угла появилась Ведьма. Увидев, чем занимается доблестная охрана, она остановилась. Юля, вроде бы только заметившая Ведьму, отошла от парнишки на два шага.

— Нина Васильевна, — сказала Юля невозмутимо. — Он хотел меня изнасиловать. Угрожал дубинкой. Лапал.

Ведьма посмотрела на Юлю так, будто хотела навести порчу. Она ужасала и будоражила воображение. Глаза повыскакивали, как пружины из старого дивана, под щеками что-то затряслось и взбунтовалось, яркий багровый рот расцвел, как чернобыльская роза, обнажая золотые зубы — бутоны.

— Саблежукова-а-а! — завизжала Нина Васильевна, и от вибрации треснули витрины в московских супермаркетах. — Мать в школу! Сегодня же! Саблежукова, учти, ты меня достала! Чаша переполнилась! Я терпела долго, но больше не собираюсь! Я поговорю с директором! На следующем педсовете будет поднят вопрос! — она успокоилась и сказала уже тише. — Тебя выгонят, Саблежукова. Это я тебе обещаю. У нас редко кого выгоняют, но тебя выгонят. Ни мать не поможет, никто, — она повернулась к охраннику, медленно стекающему в спецформу. — А о вас я доложу начальству.

— Нина Васильевна, вы так разнервничались, — тревожилась Юля, — может, водички…

— Смейся, Саблежукова, смейся. Посмотрим, кто посмеется последним. Я вижу, ты рюкзак прихватила, наверное опять думаешь смыться с уроков. У тебя, я так понимаю, свободная посещаемость: хочу — приду на урок, не хочу — не приду… Иди, Саблежукова, я тебя не держу. Только потом пеняй на себя.

И она ушла. Юля смотрела ей вслед, пока не поняла, что конвульсивно, до боли, сжимает кулаки. Длинные ногти впивались в мякоть ладоней.

Кто-то кричал ей в ухо. Она повернулась и увидела сопливо разъяренного охранника.

— Теперь меня уволят! — орал он. — Из-за тебя, коза!

Юля не реагировала. Теперь, когда Ведьма ее заметила, нужно было возвращаться в класс. Иначе ее и впрямь выгонят. Ведьма по-любому настучит директору.

Охранник все еще хныкал и возмущался.

— Пошел н-на хуй! — от души сказала Юля, — ничтожество… импотент сраный…

Ей хотелось, чтобы у парня остались комплексы. Охранник что-то орал, но она ушла, не оборачиваясь. Приходилось спешить. Юля не сомневалась, что Ведьма вот-вот наведается в их класс.

По пути Юля зашла в туалет. В крайней кабинке слева слышалось какое-то движение. Она подошла к зеркалу и стала разглядывать розу, нарисованную на нем помадой, ожидая, когда кабинка слева опустеет. Юля терпеть не могла, когда в туалете был кто-то еще.

Кабинка упрямо не пустела. Юля скорчила рожу хмурому двойнику в зеркале, отмечая, как же здесь накурено. Ну да, подумала она, в той кабинке кто-то курит, тем боле вытяжка рядом. Потом она поняла, что пахнет не табаком. Кто-то обнаглел до такой степени, что курил шмаль прямо в школьном сортире. Теперь она всерьез заинтересовалась, кто же сидит в той кабинке. Юля вдруг подумала, что из кабинки выйдет Ведьма. Было бы забавно.

Но из кабинки вышла не Ведьма, а Юлина одноклассница Ира Маховская. Секунд двадцать они смотрели друг на друга через треснутое зеркало. Ира, или, как ее называли, Маха, была глупой агрессивной блядью, склонной к мелированию, полноте и узкой облегающей одежде. Последние две склонности, вероятно, доставляли Махе кучу проблем — попробуйте-ка запихнуть несколько килограмм целлюлитной биомассы в джинсики, которые помещаются в пачке из-под сигарет! Как Махе удавалось такое чудо — Юля не знала. Оставалась также загадкой, как ее джинсы выдерживали такое надругательство над легкой промышленностью.

— Опа-а-аньки… — протянула Маха, ошалело лупая покрасневшими глазками, — кого я вижу… Соплежуйка!.. Ну привет, привет…

Юля резко обернулась.

— Слышь, ты, корова, — сказала она спокойно, — я тебя, по-моему, уже предупреждала… У тебя, конечно, жира больше, чем мозгов, но и до тебя должно бы уже дойти…

— Соплежуйка, тебе говорили, что ты похожа на гладильную доску?

— А тебе говорили, что ты похожа на кольцевой автобус?

— Соплежуйка, ты ж плоская! Посмотри на себя!

— Маха, с твоей точки зрения «плоская» — это когда грудь не теряется в жировых складках. В этих джинсах ты похожа на холодец в целлофановом пакете. Дотронешься до тебя — ты идешь волнами.

— Заляпай пасть, уродина! — заорала Маха. — Мало тебя пиздили?!!

— Кстати, — невозмутимо продолжала Юля. — Артур мне говорил, что у него на тебя не стоит. А он совсем не импотент, поверь мне на слово.

— Я тебя урою! — заревела Маха, но не сдвинулась с места. Все-таки она была одна.

— Хочешь, подарю тебе вибратор? Размером с огнетушитель. От первых же фрикций ты растечешься по всему дому.

— Соплежуйка, не дай бог увижу тебя с Артуром — все зубы повыбиваю. Нечем будет сопли жевать. Ты меня поняла?

— Маха, это ты не понимаешь. На такой кусок сала, как ты, у нормальных пацанов просто не встает. На фиг ты покрасилась? Ты думаешь, это тебе поможет? На тебя даже Сиська не поведется!..

В какой-то момент (когда именно — Юля не заметила) они обе начали орать, совершенно не слушая друг дружку. Она не понимала, что орет ей Маха; более того: она перестала понимать, что она сама орет. У нее было лишь одно желание: растоптать, унизить, раздавить, уничтожить этот обесцвеченный перекисью и втиснутый в дорогие шмотки кусок мяса.

Потом Маха бросилась на нее. Маха была крупнее (хоть и не намного — все-таки Юля преувеличивала полноту соперницы) и дралась как мальчишка: кулаками. У Юли же был один существенный плюс: кожаные ботинки со свинцом в носках, сшитые под заказ специально для нее. Последний папин подарок.

Все произошло мгновенно и незаметно — как обычно. Юля, пытаясь восстановить дыхание, стояла у стены, все еще сжимая кулаки. Краем глаза Юля заметила у своего двойника в зеркале ссадину над бровью. В глазах, словно по инерции, мелькали Махины кулаки, хотя Маха уже давно пятилась к двери, сильно при этом хромая. В ушах застыл резкий кошачий визг.

— Тебе пиздец, — пообещала на прощанье Маха и выскочила из туалета.

Хорошо, что я не захватила одну из своих игрушек, устало подумала Юля, опираясь о стену. Было бы сложно удержаться. Трудно быть рассудительной, когда у тебя в рюкзаке пистолет Макарова.

Она отчетливо увидела, как это было бы: Маха падает с дыркой во лбу, ударяясь головой о серую кафельную стену. Из ее головы брызжет тоненький кровавый гейзер. Юля переступает через тело. Все глупые законы, заставлявшие это тело куда-то бежать, чем-то заниматься и на что-то претендовать разом прекращают свое действие. Маха впервые становиться тем, чем она всегда являлась — куском мяса.

Убийство наполняло Юлю трепетом. Есть человек — и есть горы духовного хлама. Есть личность, которую он считает бесценной, есть проблемы — для него неразрешимые, есть высочайшие помыслы, есть драгоценнейшее эго, есть надежды, есть стремления, есть концепции, есть желания, иногда даже есть мысли. Все это свято. Все это нужно. Все это бесценно. И вот кто-то думает, что выполняет назначенную судьбой работу; кто-то — что некий Бог следит за его грехами; кто-то считает, что призван чем-то там управлять и без него оно не управится. Но тут появляется Юля — девушка со странными мыслями и еще более странными капризами. И что главное: девушка с пистолетом Макарова. И выясняется, что человеческая личность действительно бесценна. Она ничего не стоит. У нее нет цены. Расщедрившись, можно заплатить за нее девятью граммами свинца; это даже дешевле, чем бесплатно. И где теперь все те желания и комплексы, где Бог-покровитель, судьба и космический разум? Остается лишь мясо.

Юля поднялась на третий этаж и без стука вошла в кабинет географии. На пороге она чуть не столкнулась с выходящей из класса Ведьмой — не поленилась таки, сука, прийти и проверить.

— На урок иду, Нина Васильевна, — сообщила Юля.

Ведьма ничего не ответила. Черные глаза, словно фары, обдали Юлю волной дальнего света, яркие губы надменно подпрыгнули к переносице, а горилловые ноздри слегка затрепетали. Ведьма хмыкнула и прошла мимо.

География шла полным ходом уже пятнадцать минут. Когда Ведьма пропала, Юля заметила, что к ней обернулись все тридцать голов. В конце желтых рядов парт, словно католический священник перед паствой, стоял Прець — маленький, рыжий, усатый и всегда веселый учитель географии в коричневом костюмчике с заплатами на локтях. Прець — это фамилия географа и это еще не самое в нем смешное.

— Можно войти? — спросила Юля, когда вошла.

— О, Саблежукова! — обрадовался Прець. Его рыжие усы зашевелились. — Явление Христа народу. Почтила нас визитом наконец. Чем обязаны, Саблежукова?

Юля промолчала. Перед тем, как впустить опоздавшего в класс, Прецю просто физически необходимо пару минут поострить. Тем более, если этот опоздавший — Юля.

Класс развеселился.

— Саблежукова, — продолжал Прець. — Ты принесла мне свою фотографию? А то я начинаю тебя забывать. Вот этой ссадины над бровью я, например, не помню Что случилось, Саблежукова?

— Упала, — отозвалась Юля, хищно взглянув на Маху. Та сидела за четвертой партой и что-то шептала подружке Катеньке, столь же тупой и агрессивной. Суки, подумала Юля.

— Ладно, Саблежукова, садись, — подобрел Прець. — И больше не падай. Это бывает больно. Вообще, не пойму, что у вас за класс такой травмоопасный! Кузину чуть голову не пробили, Маховская вон чего-то хромает, Саблежукова падает на ровном месте. Дети, вам надо молоко за вредность! Ладно, записываем тему: «Машиностроительный комплекс Украины»…

К четвергу похолодало. Солнце все еще бешено надрывалось, обливаясь золотистым потом и пытаясь согреть кого-то, как раньше, но стало ясно: как раньше уже не будет. О прогулках без колготок можно забывать. Теплые деньки октября если и не канули еще в ушедшее лето, то канут вот-вот.

Временами хлестали дожди, резкие и свирепые, как пощечины стервы. Да то и были пощечины — загулявшему лету, чем-то похожему на поэта Есенина, от высокомерной осени, чем-то напоминавшей Айседору Дункан. Становилось тоскливо. Черные деревья, размахивая скрюченными, словно артритом, ветками, заканчивали свой недвижимый стриптиз под музыку ветра.

Осень. А за ней зима. Это значит: слякоть, заиндевевшая грязь, бурые кленовые листья, словно рыбы, застрявшие в сетке школьного забора, белые узоры на окнах, замерзшие лужи, одинокие черные ночи с такой мощной акустикой, что слышно, как уходят поезда с Петровского вокзала; это значит: дневник, книги, черные вороны, набрасывающиеся на город, как на покойника, снег, ветер, тоска… Это значит: нужно пережить еще одну зиму, втайне надеясь, что весна все-таки будет… Это значит… Не сойти бы с ума, вот что это значит…

Юля затянулась сигаретой и вдруг увидела Генку, выходящего из школы. Она хотела спрятаться за углом, но было поздно: он ее заметил. Некоторое время он стоял в нерешительности, вглядываясь — она это, или не она? Все-таки в прошлый раз она была в черной юбке, а сейчас на ней сплошной унисекс: джинсы, кроссовки, куртка — все стильное, но какое-то серое. Приглядевшись, Генка все-таки узнал и медленно направился к ней.

Юля выругалась и выбросила окурок в лужу. Только этого урода здесь не хватало.

Шестой урок закончился пятнадцать минут назад, и вот уже десять минут Юля не отрывала глаз от выхода из школы, выслеживая нужного ей человека. Горика из седьмого «Д». Люди выходили толпами, она боялась его пропустить.

Генка подошел к ней, и она тут же надела на лицо фальшивую улыбку.

— Привет… — сказал он, краснея и чуть не заикаясь.

— Привет.

Он так волновался, что она даже заинтересовалась: а что он скажет дальше? И скажет ли хоть что-то?

— Как дела?

— Нормально.

Юля посмотрела на школу. Выходили разные, но Горика не было.

Генка молчал и краснел все больше. Юле показалось, что он вот-вот расплачется и убежит. Боже, подумала она, какое ничтожество…

— У меня тоже… — промямлил Генка, — нормально…

Из школы вышла Маха со своей любимой Катенькой. В последнее время они частенько обнимались, изображая лесбиянок. Как назло, они пошли в Юлину сторону.

Юля отвернулась, стараясь на них не смотреть, но они все равно ее заметили.

— Соплежуйка, это твой бойфренд? — заорала Маха. Катенька визгливо расхохоталась.

— Суки, — тихо сказала Юля, сжимая кулаки.

— Кто это? — спросил Генка.

— Суки, — повторила Юля сквозь зубы.

— Эй, Какашка! — заорала Катенька. — Поделись прыщами с Соплежуйкой!

Генка покраснел, и, казалось, перестал дышать.

— Давай отойдем, — предложила Юля, увлекая Генку за собой.

— Эй, Соплежуйка! — прокричал кто-то из них ей в спину. Она, не оборачиваясь и не останавливаясь, показала им средний палец. В ответ сразу же посыпались предложения, куда она этот палец может себе засунуть. Девочки проявили неожиданную фантазию и недюжинную эрудицию.

Они свернули за угол школы, прошли мимо мрачно кивающих им каштанов, и остановились аж возле школьного подвала, в глубинах которого прятался кабинет гражданской обороны.

Юля оглянулась. По мокрой асфальтовой дорожке шли к дырке в заборе галдящие и пестрые школьники, навьюченные огромными ранцами. Махи с Катенькой не было — вероятно они не стали ее преследовать. Это хорошо. Плохо другое: теперь она не видит выхода из школы, а значит, пропустит и Горика, если только он не пойдет в эту сторону, через дырку… вряд ли, подумала Юля, чудес не бывает…

Гена тихо всхлипнул и Юля вспомнила о его существовании. Его мелко трясло, и каждый прыщ на покрасневшем лице зажил своей бурной жизнью. Прыщи пришли в броуновское движение. Затравленные глаза смотрели умоляюще. Он был как кролик в капкане.

— Это я виноват… — пробормотал он. — Извини, это я… я не хотел, извини…

— Ты не виноват, — сказала Юля.

— Виноват! — вскрикнул Генка резко и визгливо, и затих, испугавшись собственного голоса. Его затрясло еще сильнее, прыщи забегали по лицу, сталкиваясь друг с другом.

Юля испугалась, что с ним случиться какой-нибудь припадок. Она вдруг перестала его презирать. Ей стало жаль его, так жаль, что глубоко в груди что-то тоскливо заныло. Он был растоптан, этот парень, колонны топтали его маршевым шагом под поощрительные кивки идиотов-командиров, и теперь его трясло, когда кто-то повышал голос. Он был действительно виноват — в том, что когда-то не ответил на удар ударом, а за такую вину невозможно расплатиться сполна. Когда-нибудь люди прощают все, но этого люди не прощают никогда. Юля ощутила до боли знакомый приступ бессильной ненависти к людям. Она видела их всех как одного — тех, кто бил Генку, или просто орал ему: «Какашка!!!» Сволочи… Такие сильные и самоуверенные, избивая слабого… Где же ваша сила и уверенность, когда пьяные уроды насилуют девчонку в переулке? Почему все отводят глаза и выбирают другую дорогу?

Не смотря на то, что ситуация была чисто гипотетическая (Юлю никогда не насиловали), она возненавидела всех так, что захотелось кого-то убить.

Гена плакал.

— Это я виноват… — бормотал он.

Юля достала начатую пачку сигарет и протянула одну Генке:

— На.

— Что? — спросил Гена, всхлипывая.

— Кури.

— Не хочу я курить! — истерично крикнул Генка, но сигарету, все же, взял. — Меня тошнит от этих сигарет, если хочешь знать! Я домой пойду! Отстань от меня! Все отстаньте!

— Ты же сам ко мне подошел. Давай покурим, и пойдешь домой.

Гена промолчал, сверкая влажными глазами. Юля щелкнула зажигалкой, подкурила ему и себе.

— Вот что, — сказала она, выпуская дым, — ты ни в чем не виноват, ясно? Эти две дуры очень хотят меня достать, поэтому накинулись и на тебя. Не напрягайся, ладно? Не обращай ты внимание на всех тех козлов, которые к тебе пристают. Их много, а ты один, поэтому они сильнее. А по отдельности каждый из них — такое говно… Ты их просто плохо знаешь. И вообще, что бы не случилось — я на твоей стороне. Окей?

Генка молча курил, глядя в сторону.

— Окей? — переспросила Юля.

— Окей, — согласился Гена угрюмо.

— Не вешай нос, ладно? Захочешь с кем-то поговорить — поговори со мной. Я знаю как эти уроды могут достать. Но ты их не бойся. Они все дешевки. Каждый рисуется крутым, а на самом деле говно полное. Главное помни — я твой друг…

Она замолчала. По мокрой асфальтовой дорожке, петляя между каштанами, к дырке в заборе направлялся Горик. Он был в грязноватой ядовито-желтой ветровке еще советского производства; за спиной подпрыгивал при каждом шаге старый красный рюкзак; из-под нелепой клетчатой кепки разбегались во все стороны сальные черные кудри.

— Да… — растеряно заговорила Юля. — Я твой друг…

Генка молча курил и вроде бы не заметил ее странной паузы. Казалось, он о чем-то задумался.

— Давай я запишу тебе свой телефон, — предложила Юля.

Генка удивленно на нее посмотрел. Она порылась в рюкзаке, откопала там ручку и вырвала лист из тетради по биологии.

— Вот, — сказала Юля, записав номер и протягивая лист Генке. — Звони, когда хочешь.

— Спасибо, — пробормотал Гена. Он выглядел ошарашенным. — Спасибо…

— Ладно, мне пора, — она увидела, как Горик пролез в дырку. — Увидимся. Звони.

Она обняла его и, встав на цыпочки, поцеловала в мокрую прыщавую щеку. В последний момент Генка догадался чуть наклонить голову. Он явно не ожидал такого поворота событий.

Юля выбросила окурок и пошла к дырке в заборе, оставив мальчика в состоянии аффекта.

— Я позвоню, — крикнул он ей в спину.

Она не реагировала. Обрел дар речи, подумала она с удовольствием.

Жалость к Генке успела полностью выветриться из Юлиной души. Юля чувствовала себя, как шахматист-победитель: шах и мат. Она вспомнила Генкины глаза, полные щенячьей преданности и щенячьего же восторга, и улыбнулась. Придет время, и щенок станет волкодавом. И будет грызть за нее глотки.

Юля нырнула в дырку в заборе.

Она не оборачивалась, но и без этого знала, что Гена зачарованно смотрит ей вслед.

3. Горик в третий раз прочел все тот же абзац, и снова ничего не понял. Книга была интересная (какая-то повесть Клиффорда Саймака), но Горик целиком погрузился с собственные невеселые мысли. Он отложил книгу и с головой и руками лег на письменный стол дяди Себастьяна. Горбатая настольная лампа уставилась на таракана на стене своим единственным желтым глазом. Таракан на секунду замер, потом пополз к книжному шкафу, опухшему от всевозможной литературы — научной, художественной, всякой. Там Горик нашел Клиффорда Саймака, там же он находил и Рэя Бредбери, и Марка Твена, и Жюля Верна, и много чего другого. Там были журналы, была килограммовая энциклопедия, были книги по истории… Больше ни у кого не было книг. Только у дяди Себастьяна. Господи, когда он уже приедет…

С ним легко. С ним понятно. Проблемы сдуваются, становятся меньше. И выясняется, что не все так страшно, и в полной тьме приоткрывается вдруг невидимая раньше дверь и на лицо ложится полоска света…

Горик встал и немножко походил взад-вперед. Сильно здесь не расходишься: дядя Себастьян переоборудовал под свою комнату кастелянскую, размером с одиночную камеру. Шкаф с книгами, стол и маленький диванчик занимали все место. Горик выключил свет, лег на диван и закрыл глаза.

Заснуть было невозможно — из коридора доносило множество разнообразнейших звуков. Разноголосо орал издалека телевизор. Судя по звукам, там либо кого-то медленно убивали, либо очень жестоко насиловали. На кухне разрывался кипящий чайник и дико скрежетал многострадальный холодильник. Было слышно, как его все время открывают, безуспешно что-то в нем ищут, и яростно захлопывают, мстя ни в чем не повинному электроприбору за убогость своих кошельков. За стеной многотонно бубнило радио — хотелось взять молоток и заткнуть его навеки. В другом конце коридора, в комнате дяди Резо и тети Тамары отчаянно и вдохновенно пьянствовали. Слышалась армянская ругань вперемешку с русским матом. Звенели бутылки. Зачем-то визжали женщины — быть может, их били, а быть может, они визжали просто по привычке. Кто-то прошел мимо комнаты дяди Себастьяна, шумно отрыгнул и саданул плечом в дверь, вероятно споткнувшись. Горик замер. Кто-то матернулся и прошел дальше, закрывшись в туалете. Горик выдохнул. Никто не знал, что он здесь, и никто не должен был знать. Дядя Себастьян перед отъездом отдал Горику ключ и сказал: «Приходи и закрывайся. Но так, чтоб никто не видел».

— Го-о-орик! — заорал издалека пьяный отец. — Горик, мать твою, ты где? Горик, гандон ты рваный! Сюда иди!

Горик отвернулся к стене. Настроение было настолько паршивое, что хотелось плакать. Но он уже забыл как это делается.

Кузя его достал. Кузя действительно его достал. Пора было принимать меры.

В пятницу первыми двумя уроками стоял труд. Обычно предмет был раздельным: девочки шли в кабинет труда на третьем этаже, где их учили шить и еще готовить, а мальчики спускались в подвал, где их встречал трудовик Василий Федорович, по кличке Синяк. Но на этот раз девочки никуда не уходили — пришла похожая на ошпаренную кипятком ворону женщина-завхоз и погнала весь класс в подвал к Синяку.

Кабинет труда соседствовал с кабинетом гражданской обороны. Класс со смехом, визгом и пещерными воплями спустился в подвал, проскакал с кирпича на кирпич по темному, затопленному грязной водой коридору, миновал несколько решетчатых дверей и влился в оказавшийся открытым кабинет труда. Не обнаружив там Синяка, класс расселся по партам и зашумел. Девочки, бывавшие здесь не часто, с интересом разглядывали станки с зажатыми деталями, размещавшиеся по периметру класса, морщились на россыпи железных опилок, от которых хотелось чихать. Позади парт ржавели огромные машины для обработки всяческих деталей; машины угрожали наблюдателю сверлами, ножами и еще черт знает чем. При взгляде на них Горику приходило на ум непонятное ему слово «луддиты», услышанное как-то на истории.

Минут через десять пришел уже похмелившийся Синяк. Он был в истертой грязно-синей заводской робе, удачно подходившей под цвет его лица. Синяк пил запоями и при этом ухитрялся вот уж пят лет безукоризненно выполнять свои обязанности и быть на хорошем счету у начальства. Как ему это удавалось — загадка. Трезвым Горик его никогда не видел.

— Уборка!.. — провозгласил Синяк манифестом и, подумав, добавил. — Территории! Ведра, грабли, веники, лопаты! Берите! В подсобке! Все!

Его обычная речь очень напоминала стихи Маяковского. Синяк открыл подсобку, и груду пылящихся там вёдер, грабель, веников и лопат вмиг расхватали. Горику достались искалеченные грабли: ручка держалась на соплях и ржавом гвозде. Кроме того, граблям не хватало двух зубов. Как и Горику.

Вооруженный таким образом, класс высыпал из подвала. Девочки хихикали, мальчики надевали ведра друг другу на голову и дрались насмерть лопатами. Горик стоял отдельно и ковырял граблями асфальт.

— Сиська, защищайся! — заорал Горику жутко возбужденный Дудник, делая выпады лопатой.

— Пошел на хуй, — отозвался Горик тихо, но отчетливо.

— Что ты сказал? — напрягся Дудник, сужая глаза.

— Говорю: не хочется мне что-то защищаться…

Дудник стоял напротив, размышляя, видимо, ударить Горика или нет. Формально Дудник был в авторитете и считался сильнее и круче Горика. А неформально: Дудник был щуплый, а Горик заслуженно считался психом. Дудник удовлетворился предупреждением:

— Бля, Сиська, ты что-то сильно борзый стал. Ты смотри у меня.

Куда у него смотреть он не уточнил.

Светило солнышко, было тепло и весело, бесилось бабье лето.

Появился Синяк вместе с женщиной-завхозом, похожей на чудом выжившую жертву автокатастрофы. Женщина-завхоз выглядела так, будто ее мама пыталась сделать ею аборт. Вместе с Синяком женщина-завхоз рассеяла класс по школьному двору и шустро распределила, кому какую часть территории убирать. Горику достался участок асфальта за школьным забором, заваленный мусором и желтыми листьями. Что там было делать с граблями — непонятно. Не скрести же граблями асфальт. Впрочем, он все равно не собирался работать. Эти уборки территории были явным пережитком советских времен: бесплатное образование, бесплатная медицина, бесплатный труд. Субботники.

Когда женщина-завхоз ушла и все перестали создавать видимость работы, к Горику подошла Таня Смолякова по кличке Линда. Линда эта представляла собой страшненькое бесполое существо, в свои двенадцать лет прочно сидящее на колесах. Линда шла, шатаясь; казалось, сильный порыв ветра мигом отшвырнет ее в другой конец города. В одной руке у нее была метла, в другой — маленький прямоугольный кусок фанеры с нарисованными кнопками. Горик дружил с Линдой: пару раз она делилась с ним димедролом.

— Есть чем загнаться? — спросил Горик у Линды без особой надежды. Все, что у нее было, она, вероятно, уже съела.

Линда быстро заморгала и, высунув язык, начала двигать им вправо-влево. Выглядела она жутковато. Горик терпеливо ждал.

— Щас, — сказала она, наконец. — Подожди, спрошу.

Она отшвырнула веник и начала поочередно нажимать кнопки на куске фанеры. Набрав номер, она поднесла кусок фанеры к уху и немного подождала.

— Але! — сказала она, когда там взяли трубку. — Папа! Слышь, па, ты когда за мной заедешь? Через час? Точно? Возьми серебристый мерс. BMW меня достал. Не, шофера не надо. Я сама поведу. Ну все, давай… А, подожди! Тут друг спрашивает, есть ли у нас чем загнаться. Что? Трамадолчик? — она закрыла трубку ладонью и спросила у Горика. — Тебе трамчик подойдет?

— Подойдет, — отозвался Горик печально.

— Ну все тогда. Он говорит, нормально, подойдет. Да, и планцюжку захвати. Не, немного. Зачем корабль? Косого хватит. Нам на двоих. Ну все, пап, пока. Удачи, — она отключила телефон и повернулась к Горику. — Ну, все ништяк. Через час папа все привезет.

Горик кивнул, глядя в сторону. Ее папу взорвали в машине год назад. Дом сожгли. Они с матерью ютились у каких-то своих знакомых.

— Прикольный у меня папа, да? — спросила Линда.

— Прикольный, — согласился Горик.

Что-то со свистом садануло Горика в затылок. Горик вздрогнул, обернулся, и второй каштан попал ему в живот.

Их было трое. Дудник, Кузя и Мамай. Вероятно, первый урок уже закончился и Кузя с Мамаем вышли на перемену.

Дудник стоял все с той же лопатой и делал ею странные движения, характерные для американских бейсболистов. Мамай набрал полные карманы каштанов и сейчас целился каштаном в Горика. Кузя — огромный, широкий, с продолговатой родинкой на лбу — подбрасывал Каштаны Дуднику, старающемуся ударить каштан лопатой. Не очень-то получалось.

Секунду Горик думал, как на это реагировать и решил пока не реагировать никак. Мозговым центром здесь был Кузя. Нужно нанести удар, когда он будет один.

Горик отошел от них.

— Куда? — заорал Кузя и добавил своим. — Братва, мочи его! Мочи Сиську!

Дудник отшвырнул лопату, и все трое побежали к Горику. У каждого были полные карманы каштанов. Окружив Горика и загнав его вплотную к забору, парни начали обстрел. Горик вжался в сетку забора и, по возможности, закрывал наиболее уязвимые места. Линда флегматично наблюдала за происходящим, как обычно двигая высунутым языком вправо-влево.

Они все швыряли в Горика каштанами, а Горик молча и терпеливо ждал, когда это закончиться. Однажды ему сильно залепили в глаз (кажется Кузя), в другой раз кто-то попал в пах. Все это длилось минуты три.

Потом он понял, что по нему уже не бросают. Он убрал руки от лица. Парней нигде не было — стадо ускакало. Возле Горика стоял Синяк и, спрятав руки в карманы, укоризненно заглядывал Горику в глаза. От Синяка, как обычно, несло спиртным.

— Работать! — сказал Синяк. — Надо! А не! Баловаться! Баловаться! Дома будете!

Синяк всегда появлялся неожиданно и уходил, не прощаясь. Ты б побрился, подумал Горик, глядя на Синяка, алкаш вонючий.

Синяк постоял еще немного и, не прощаясь, ушел.

К Горику подошла Линда и заглянула в его лицо.

— Хочешь, я папе позвоню? — спросила она. — Хочешь? Он этих козлов поймает и отпиздит. Позвонить?

— Не надо, — сказал Горик. Он посмотрел на Линду с нежностью и тоской.

— Если что — ты только скажи. Я сразу папе позвоню. А папа у меня знаешь какой.

— Спасибо тебе, Лин, — сказал Горик искренне. — Если что — я тебе сразу скажу.

— Скоро папа должен приехать! — вдруг вспомнила Линда. — Я пойду, посмотрю…

— Пойди, — согласился Горик.

Линда подошла к краю тротуара и начала вглядываться в уходящую к горизонту дорогу. Время от времени мимо Линды проносились автомобили, выбрасывая из-под колес желтые листья каштанов. Солнце плясало в ее русых слипшихся волосах и, если смотреть сзади и издалека, она казалась даже красивой.

Она ждала серебристый мерседес.

Урок биологии подходит к концу, которого все мучительно ждут. Тишина такая, что слышно лишь порядком надоевшую муху.

Раиса Юрьевна — демонстративно-фригидная дамочка засекреченного возраста с курчавым париком и цепкими, как рыболовные крючки, глазами — высматривает очередную жертву в школьном журнале. Биологичку за глаза называют «Ириска» и относятся к ней со сдержанной пассивной ненавистью. Она любит, когда ее предмет учат, и может завалить на экзаменах.

— Хаширян, — говорит она, наконец, тоном приговора, — расскажи-ка нам, Хаширян, что ты знаешь о классе паукообразных.

Горик медленно неохотно встает, понимая, что о классе паукообразных он не знает ничего, кроме того, что такой класс, очевидно, существует. Вспоминается паутина в ванной и на кухне, под потолком, вспоминается заспиртованный скорпион дяди Себастьяна и еще почему-то голливудский боевик «Чужие». Еще вспоминается, что скорпиона дядя Себастьян год назад обменял на килограмм сахара, а в «Чужих» классная такая баба с кошкой и огнеметом взорвала целую…

— Хаширян, долго будешь молчать?

…планету. И спасла, кажется, кого-то. Паукообразные, лихорадочно вспоминает Горик, образовались, видимо, от пауков… по образу и подобию пауков… чушь… Горик бегло подсматривает в тетрадь и замечает окончание некого слова: «ногие».

— Класс паукообразные, — говорит Горик, — относится к типу «членистоногие»… — он вдохновляется и продолжает — … к этому типу также относятся раки, жуки…

— Хаширян, — перебивает Ириска с ледяным спокойствием генерала КГБ. — Про тип Членистоногие ты нам расскажешь как-нибудь в другой раз. Сейчас расскажи нам только о паукообразных.

Выдра, думает Горик, старая. Узнаю где живешь — повыбиваю стекла. А может все-таки получится «тройка»? Как бы не оставили меня в конце концов на второй год. Отец убьет.

— К классу паукообразных, — осторожно пробует Горик, — относятся пауки…

— Хаширян, твоя эрудиция поражает. Что еще?

— Они плетут паутину.

— Ясно. Паутину плетут. Садись, Хаширян. Два.

Горик смиренно садится. Открыв учебник, он находит изображение хищных млекопитающих семейства куньих и продолжает рисовать стоящему на задних лапах горностаю огромный эрегированный член. Делает он это до тех пор, пока в ампулке не заканчивается паста.

— Смолякова, — говорит тем временем Ириска поднявшейся Линде. — Расскажи-ка нам, Смолякова, о ракообразных. О внутреннем строении речного рака расскажи.

У Линды глаза, как у Боба Марли, она вряд ли понимает суть вопроса.

Ее спасает звонок. Урок закончился. Ириска забрала тетради, учебник и плакат с кольчатыми червями, и вышла из класса.

* * *

На переменке в класс пришел Кузя. У него была мерзкая привычка шататься на переменах по чужим классам, доставая всех видом своей мясистой морды с родинкой на лбу, похожей на засохший птичий помет. Казалось, Кузя вездесущ. Его видели в разных концах школы чуть ли не в одно и то же время. При этом некоторые Кузины одноклассники утверждали, что в то же время Кузя вообще никуда не уходил и был в своем классе.

На этот раз Кузя пришел неспроста. Он пинками и подзатыльниками прогнал с первой парты маленького Рому Мельника, сел на его место и шустро собрал возле себя гопнический актив класса: Васю Дудника и Юру Несмешного. Втроем, они о чем-то заговорили, то и дело косясь на Горика. Горик почувствовал холод в груди.

В Юре Несмешном действительно не было ничего смешного. Юра был психованным дебилом с замашками уголовника. Год назад одна девчонка назвала Несмешного придурком (что вполне соответствовало истине), а он встал и ударил ее ногой в висок, на глазах у учительницы и всего класса. Реакция Несмешного на самый обычный поступок была непредсказуема, нервы могли накаляться как вольфрамовые нити.

Несмешной, Дудник и Кузя, поднявшись, направились к Горику. На Горика тут же посыпались любопытные взгляды одноклассников. Он отвернулся к окну, делая вид, что ничего не замечает.

Они плотно обступили парту и нависли над Гориком. Он почувствовал себя неуютно.

— Ну шо, братишка, — дружелюбно начал Кузя. — Борзый стал, да? Дрочишь, наверно, много?

Горик молчал. Из Кузиных слов выходило, что между наглостью и онанизмом существует причинно-следственная связь.

— Че молчишь, Сиська? — поинтересовался Дудник. — С тобой разговаривают.

Горик уже понял, что его будут бить. Будут бить, что бы он не сказал.

Он поднял голову и посмотрел на Кузю.

— Я тебе не братишка, — сказал он Кузе и перевел взгляд на Дудника. — А ты, мудила, вообще на хуй иди.

Несмешной присвистнул.

— Да-а, Сиська, — участливо протянул Кузя, — а мы думали с тобой по-нормальному…

Горик насмешливо уставился на Кузину родинку.

— Кузя, а кто тебе на лоб насрал? — спросил он.

— А это ты, Сиська уже зря, — сказал Кузя изменившимся голосом.

Горик и сам понимал, что зря, но решил помирать с музыкой. Теперь в их сторону смотрели с откровенным вопросом — всех интересовало, что будет с Гориком через десять минут. Всех, кроме Горика. Он знал это слишком хорошо.

Несмешной положил на плечо Горика жилистую ладонь.

— Пошли, Жирок, выйдем поговорим.

Горик равнодушно встал. Он знал, что сейчас его заведут в сортир на первом этаже, разобьют лицо и минуты три, до звонка будут месить ногами. Особо усердствовать будет Дудник — он давно хотел избить Горика, но в одиночку не решался.

Они вышли из класса.

Серые осколки писсуара — два огромных, с рваными краями, кое-где еще сохранившие форму; остальные все меньше и меньше, и наконец твердая керамическая крошка. Писсуар раздолбали чем-то тяжелым два дня назад и до сих пор не убирали. Раньше, когда Горик смотрел на эти уродливые куски сверху вниз, это был всего лишь мусор. Сейчас лежа на мокром полу и разглядывая одну из серых глыб в упор, Горик видел в ней что-то новое и непонятное. Что-то даже сакраментальное. При хорошей фантазии, кусок писсуара — это все что угодно. Это наделенный сознанием негуманоид, это осколок космического корабля, это астероид, несущий некую микрорасу сквозь воняющую мочой вселенную школьного туалета. Сколько нового открывается в самом обычном, стоит только поменять угол зрения!

Горик поднялся и сел на ступеньку, ведущую к кабинке. Он оценил масштабы повреждений: разбитый нос и шатающийся зуб. Еще, как и предполагалось, месили ногами по туловищу, но это так, фигня. Пара синяков. Горик высморкался кровавой соплей и обнаружил еще шишку на затылке. Кто это меня, подумал он.

Горик поднялся, пытаясь обтрусить мокрую и грязную штанину. Бросив это дело, он пнул кусочек писсуара и тот, подскакивая, врезался в дверь. Между нами только одна разница, мысленно сказал Горик разбитому писсуару. Я еще могу собрать себя в кучу.

Он подошел к умывальнику и заглянул в заляпанное краской зеркало. Как и все зеркала, это показывало жуткие вещи. Горик напоминал только что напившегося крови вампира-латиноамериканца. На секунду это все показалось инфантильным голливудским ужастиком: вот-вот режиссер крикнет: «Снято!», мелькнет солнце за декорацией грязного сортира и вспомнится, что весь этот идиотский мир, все неизвестно кем придуманные правила, по которым здесь живут, все тупые радости и извращенные ценности — лишь буквы в потрепанном сценарии. Все это понарошку. Просто так захотел продюсер. А Кузя и Дудник — хорошие умные ребята, просто им попались такие роли.

Горик ощутил отчаянье и харкнул кровью в зеркало. Нет, друзья. Кровавые сопли — это не понарошку. Это прочно и ежедневно. Я вляпался в это, отчетливо понял Горик. Цемент уже застыл и теперь не пошевелиться. Я вляпался в это! Я по уши в этом пластилиновом мире! Смотришь на эти декорации, видишь резиновое солнышко, пластмассовые тучки, и орешь, срывая глотку актерам: «Опомнитесь, ребята! Это всего лишь декорации! Вы просто играете глупые, навязанные вам, роли!» А актеры ни хрена не понимают. Для них декорации объемны, и солнышко настоящее, и не знают они ничего кроме этих ролей, не помнят они уже, что когда-то были людьми. Ты для них изгой. Ненормальный. Как еще назвать человека, который привычное солнышко называет резиновым, а в озоновой свежести облаков чует вонь пластмассы?

Горик захотел умыться, но у крана свинтили ручку. Плюнув, он вышел из сортира с окровавленной мордой. Первый этаж был пуст — начался урок. Подумав, Горик направился в столовую, там был хороший целый умывальник.

В столовой было пусто, но слышались громкие перекрикивания поварих. Воняло подгоревшим. На кухне, за стеной с окошком раздачи кто-то оглушительно звенел посудой; что-то булькало и шкварчало. Горик прошел мимо пустующего буфета к стене возле окна, где размещался ряд из пяти сверкающих умывальников с наличием горячей воды, а также чистыми зеркалами. Горик выбрал крайний слева умывальник и, не глядя в зеркало, начал долго и тщательно умываться.

Умывшись, он поднял глаза на зеркало и увидел, что он уже не один.

К умывальникам направлялась девчонка из Кузиного класса, неформалка, которую Горик часто видел с Сомом. Горик не помнил ее имени. Девочка была очень даже ничего, хотя Горику не нравились ее круги под глазами (Это такая тушь? Или она чем-то больна?) и похоронный стиль в одежде. Хотелось вручить ей две гвоздики, обнять и вместе расплакаться над открытым гробом с каким-нибудь общим другом.

Она подошла к соседнему умывальнику и заглянула в зеркало. Посмотреть было на что. Если она и пользовалась косметикой, то так мастерски, что это было незаметно.

Их взгляды в зеркале встретились, и на ее лице проступила нескрываемая брезгливость. Вот сука, подумал Горик с ненавистью. Видно, общается только со своими неформалами. Остальных и за людей не считает.

Она открыла воду и стала пить прямо из крана.

Горик еще раз умылся и сплюнул кровью. Губы напоминали двух толстых гусениц, раздавленных катком. Нос болел от малейшего прикосновения. Горик возненавидел всех и вся. Особенно возненавидел эту девчонку. Все кучковались, все делились на стаи. Гопники тусовались с гопниками; неформалы с неформалами; каждый район в Брагоме представлял собой закрытую для чужаков стаю. В каждом классе было несколько микрогрупп. И только он, Горик, был один, как протез одноногого. Его ненавидели и те, и другие, и третьи. Были какие-то знакомые, вроде Веточкина, но друзей не было.

Горик сплюнул кровью. Неформалка закрутила воду и, слегка брезгливо глядя на Горика, поинтересовалась:

— Кто тебя так?

Горик не чувствовал себя готовым к задушевной беседе.

— Тебя ебет? — отозвался он.

— Коз-зел, — сказала она и, обернувшись, ушла.

Горик шумно высморкался кровавой соплей.

— Улыбнись, козел. Ты их еще сделаешь, — сказал он двойнику в зеркале. Тот был мрачным.

И козел улыбнулся. А потом еще раз сплюнул кровью.

Идти домой не хотелось, но больше было некуда.

Горик открыл ключом дверь, шагнул в пыльную полутьму бесконечного коридора, заваленного по бокам тумбочками, старыми матрацами, поломанными черно-белыми телевизорами, велосипедами без колес — всем тем, что уже не пригодится, но выкинуть жалко — прислушался. Было тихо, только из кухни доносился едва слышимый голос матери. Она что-то напевала по-армянски, что-то печальное. Захлопнув дверь, Горик пошел на кухню, маневрируя между пылящимся у стен коридора хламом.

В кухне было темно и душно. Мать по своему обыкновению завесила окно старым клетчатым покрывалом и зажгла керосиновую лампу, которая светила тускло, но зато воняла неимоверно.

Мать сидела за столом и, подперев траурное лицо черными ладонями, медитировала на бутылку водки. Водки в бутылке осталась ровно половина рядом с бутылкой стояла перевернутая вверх дном кастрюля, а на ней чадила к потолку керосиновая лампа.

Горик первым делом потушил лампу, снял покрывало с окна, пустив в комнату солнечный свет, и открыл форточку. Мать не протестовала, лишь отхлебнула водки из горлышка бутылки. Под кастрюлей, на которой стояла лампа, что-то жалобно пискнуло, кастрюля чуть шевельнулась. Горик снял с кастрюли лампу, затем снял кастрюлю с черного котенка. Освобожденный котенок тут же спрыгнул со стола и скрылся в коридоре. Горик не стал выяснять, с какой целью мать заточила бедного зверя в домашней утвари. Логически обосновать поступки пьяной матери было невозможно. Она и в трезвом уме не отличалась рациональностью мышления.

— Пришел таки… — заговорила мать, наконец заметив Горика, — всегда приходишь… каждый день…

— Я тут живу, — объяснил Горик, заглядывая в кастрюли на плите. В одной из них он нашел плов. Плов был без мяса, но зато с рисом.

— А ты чего не на работе? — полюбопытствовал Горик, насыпая себе плову.

— Нету работы, — отозвалась мать, прикладываясь к бутылке. — Есть те… Ходят… И эти… Тоже ходят… И тот… Пьет…

— Ясно.

Горик подошел к холодильнику, отвязал дверь (дверь холодильника полностью не закрывалась, и потому ее привязывали поясом от домашнего халата за ручку к задней решетке), нашел чью-то колбасу и бессовестно отрезал себе внушительный кусок. Привязав дверь обратно, Горик сел за стол и принялся за еду. Мать поставила бутылку на стол и затихла в алкогольном трансе.

Подумав немного, Горик встал, нашел в настенном шкафчике чашку и налил в нее немного водки из материной бутылки. Мать подозрительно молчала. Выпив залпом водку, Горик поморщился и быстро закусил колбасой.

— А-а, пьешь… — протянула мать.

— Пью, — согласился Горик. Он хотел почувствовать себя лучше, а стало еще паршивее. Куплю лучше «Момента», подумал Горик. Наскребу где-то лавэ. Может, у Веточкина одолжу.

Мать разродилась монологом:

— Отец твой гнида. Жрет водку и распускает руки. И ты такой же… будешь… Я уже вижу… Зря я аборт не сделала, думала же… И эти уроды, по ночам. Думают, все спят, никто ничего не слышит, — у матери был удивительно трезвый голос. — Думают, мы все тут идиоты. И тот приехал… Курьер сраный…

Горик уронил вилку, и она звякнула об тарелку.

— Дядя Себастьян приехал?! — закричал он.

— Приехал.

— И где он?!!

— Где, где… В конуре своей… заперся… собака…

Горик вскочил и побежал к комнатке дяди Себастьяна. Наконец-то, думал он, чувствуя внезапную эйфорию, наконец-то…

Дверь в комнатку была заперта. Горик постучал. Никто не ответил. Горик постучал еще раз.

— Кто там? — отозвался наконец дядя Себастьян незнакомым голосом. Это был, без сомнения, его голос, но с какой-то странной интонацией.

Горик почувствовал себя так, будто его внезапно облили ведром холодной воды. Эйфория прошла, появилась неясная тревога. Никогда раньше дядя Себастьян не спрашивал: «Кто там?»

— Это я, Горик.

За дверью помолчали.

— Слушай, Горик, зайди позже, ладно? Я очень занят.

Такого Горик абсолютно не ожидал. Возникло ощущение иррациональности происходящего, словно он подошел к зеркалу, а там вместо него отразился кто-то другой, кто-то страшный и незнакомый.

— Дядя Себастьян, что-то случилось? — спросил Горик тревожно.

— Ничего не случилось, — ответили из-за двери перехваченным голосом.

— Дядя Себастьян, открой. Мне очень надо тебя увидеть.

За дверью снова помолчали. Наконец дверь открылась, и Горик увидел повязку, и только потом понял, что лицо у Себастьяна серое, как зола. Полголовы, вместе с левым глазом было забинтовано. На месте левого глаза бинт потемнел от засохшей крови.

— Что с тобой? — пробормотал Горик. — Ты попал в аварию?

— В аварию, — сухо повторил дядя Себастьян.

— Как… как так получилось?

— Слушай, Горик, зайди позже. Может завтра, ладно? Мне сейчас, правда, нужно побыть одному.

Горик чувствовал себя оглушенным. Будто его плашмя ударили по лицу совковой лопатой. Мысли разбегались врассыпную до того, как он успевал их сформулировать.

Он опустил взгляд и неожиданно заметил, что на левой руке Себастьяна, которой тот опирался о дверной косяк, не хватает двух пальцев. Мизинца и безымянного. Были лишь маленькие, едва затянувшиеся обрубки.

— Что у тебя с пальцами?! — закричал Горик.

Дядя Себастьян резко убрал руку. Его серое лицо исказило мучительной судорогой.

— Горик, я тебя прошу! — закричал он с приближающейся истерикой, но тут же взял себя в руки. — Зайди завтра, хорошо? Оставь меня в покое хоть на день. Мне очень, очень надо побыть одному.

— Ладно, — тупо сказал Горик.

— Зайди завтра, — повторил дядя Себастьян и закрыл дверь у Горика перед носом.

Минут десять Горик не уходил. Он стоял по стойке смирно, казалось, перестав даже дышать, совершенно не понимая, что делать дальше. Не понимая, как жить дальше. Мир нарушился. Мир пошатнулся; по визуально воспринимаемой реальности как по экрану телевизора, пошли непонятные помехи. Мир изменился, стал плохо узнаваем. В двадцати сантиметрах от Горика была дверь, и он не мог отвести взгляда от мелких шероховатостей на ней, ставших вдруг огромными. Застывшие навеки, капли белой краски, усеянные точками шляпки гвоздей под этой краской, мелкие трещинки, серые участки грязи… Это был шок. Ни одной мысли, ни одного чувства.

Потом шок сменился тревогой. Мир, немного подрожав, стал на место, помехи прекратились, лишь качество изображения стало немного хуже. Это просто авария, убеждал себя Горик, автокатастрофа там, мало ли… Горик подумал, не постучать ли еще раз, и решил, что не стоит. Он развернулся и медленно пошел в свою комнату. Там он лег на отцовскую раскладушку и уставился в потолок.

Было очевидно, что это не просто авария. Из-за «просто аварии» дядя Себастьян не стал бы так себя вести. А вел он себя так, словно его сломали. Нет, подумал Горик с нарастающей паникой, этого не может быть. Если они сломали его, то что тогда говорить обо мне? Как я тогда смогу сопротивляться? И кто эти «они», которые его сломали? Да мало ли кто, ответил себе Горик. Братки какие-нибудь… Нет, подумал Горик, этого не может быть. Просто авария какая-нибудь…

Опомнился он уже на улице. Ноги понесли его через парк, мимо кинотеатра «Слава героям», прямо к троллейбусной остановке. Горик огляделся: искусственные люди с застывшими восковыми лицами ждали троллейбуса. Когда ниточки дергались, они шевелились. Из-за пластмассовых тучек выглянуло резиновое солнышко. Горик понимал все.

Мир вокруг — враждебная среда. Давным-давно куклы затеяли игру, и что бы ни случилось, их девиз — show must do on. Им плевать, что тебе не нравится их игра. Им плевать, что тебя не радуют их радости и не печалят их печали. Сценарий давно написан, там четко сказано, что с тобой будет, и на какой минуте фильма ты умрешь. Ты не актер; ты — роль. Ты ничего не можешь, но ты многое должен. Ты должен жить так, как жили многие до тебя. Твоя жизнь уже расписана по минутам. Ты должен закончить девять классов, поучиться в каком-нибудь профтехучилище, жениться в восемнадцать лет и настрочить детей-дебилов, благодаря которым ты должен работать, не разгибаясь, рыть рылом землю, как свинья, и сдохнуть от инфаркта, впервые увидев небо. Ты должен много пить, как все здесь. Тебя будут называть алкоголиком, но это правильно, потому что ты должен всегда быть виноватым. Ты всегда что-то кому-то должен. Жалей слабых и убогих — и тебя тоже пожалеют, ведь ты ничтожество. Не думай ни о ком — и о тебе тоже не подумают. Не суди — и не судим будешь. Не сопротивляйся, когда на тебя будут перекладывать чужие проблемы — переложи свои на кого-то. Не противься злому — и кто-то промолчит, когда ты будешь топтать его ногами. Подставь левую щеку — и кто-то подставит тебе правую. Поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой. Прощай им все — и тебе тоже все простят. Все, кроме одного.

Тебе не простят, если ты взлетишь. Тебе не простят, если ты взлетишь над скотобойней, над бетонными заборами, в которых должна пройти твоя жизнь. В грязи царствуют свиньи, там нет места птицам. Едва у тебя прорежутся крылья — тебе их обрежут; как только у тебя появятся вопросы — тебе заткнут рот канонизированными ответами. Едва ты попытаешься вдохнуть чуть больше воздуха, как тебе его перекроют. Думай только о деньгах — и у тебя никогда не будет их достаточно. Работай как можно больше — и ты едва заработаешь себе на существование. Восхищайся дешевкой — и кто-то восхититься тобой. Уважай ничтожество — и тебя тоже зауважают. Люби ближнего — и ближний тебя полюбит.

К остановке шумно, медленно и грузно подъехал полуржавый синий троллейбус. Механическое чудище пошевелило рожками, со скрежетом распахнуло три вертикальных пасти и отрыгнуло нескольких человек. Салон был почти пуст. В троллейбус полезли люди, и Горик, повинуясь внезапному порыву, тоже полез в троллейбус. Горику было все равно, куда ехать. Он встал в задней части троллейбуса возле едва живой старухи с двумя авоськами и насмерть испуганным лицом.

Сонный голос водителя объявил остановку. В голосе слышалась такая концентрация ненависти к своей работе и презрения к пассажирам, что Горику захотелось выйти.

Двери открылись и в проеме появилась Грудь, которая могла принадлежать только однокласснице Горика, Кате Селивановой.

— О, Горик! — обрадовалась Катя, подымаясь в салон. — Привет!

— Привет, — отозвался Горик, соорудив из лица улыбку.

Сначала о Груди, потом о Кате.

Грудь была роскошной, это была Грудь с большой буквы. Если в двенадцать лет у девочки такая грудь, то страшно подумать, что же будет, когда девочке стукнет хотя бы пятнадцать. Грудь знала вся школа, благо лифчиков Катя не признавала. Счастливую обладательницу Груди Катю знал только ее класс. Катю никогда не узнавали в лицо. Катя была лишь системой жизнеобеспечения Груди. Груди поклонялись, ей писали оды и баллады, ее запечатлевали художники, ради нее шли на подвиг. Грудь Кати Селивановой — это божий дар, это творческая искра Вселенского Демиурга, это талант. Имея такую Грудь, грешно и пошло зарабатывать на жизнь честным трудом. Когда Горик видел Грудь, его пальцы инстинктивно сжимались в конвульсивной хватке, как у орла при виде мирно пасущейся добычи. Грудь была святыней, Меккой — паломники собирались со всей школы и приводили друзей, чтобы, высунув языки, поглазеть на восьмое чудо света, Грудь Кати Селивановой.

Что касается Кати, то это была малоинтересная особа. Посредственность, паразитирующая на великой гениальности Груди. У Кати было скуластое симпатичное личико и стройные ножки. Она была компанейской девушкой, с юмором относилась к посягательствам на Грудь, и единственная из одноклассниц (кроме Линды, конечно) часто и охотно общалась с Гориком. Когда они выходили покурить на переменке, Горик всегда молчал, а Катя безостановочно тараторила о своих быстроменяющихся бойфрендах. Катя вдавалась в подробности, а жаждущий Горик тихо сатанел, поглядывая украдкой на Грудь и слушая, как это богатство в очередной раз досталось какому-то уроду.

Катя встала напротив Горика и взялась за поручень. Грудь слегка шевелилась на уровне Горикового лица; он печально смотрел в оттопыривающие майку соски, как в глаза собеседника. Сейчас начнется, тоскливо подумал Горик.

— Хорошо, что я тебя встретила, — защебетала Катя, усиленно жестикулируя. — Город маленький, да, всегда кого-то встретишь! А ты гуляешь, да? Завтра контрольная по химии — ты знаешь? Ой, ты не поверишь! Я же с Артурчиком поссорилась, помнишь Артурчика? Беленький такой. Он еще с Маховской из восьмого бэ гулял, да? Ах, ну да, он же в восьмом бэ и учится! Представляешь, два дня гуляем, еще не спали, а уже поссорились! Приревновал, представляешь? Я же раньше с Толиком встречалась, а тут, представляешь, идем мы по парку…

— Катя, — перебил Горик, теряя терпение. — Я тебя хочу. Бросай этих козлов и иди ко мне. У нас будет незабываемый секс.

Катя заливисто расхохоталась. Некоторые пассажиры глазели на них с хамским любопытством.

Грудь подпрыгивала в десяти сантиметрах от Горикового лица. Ему захотелось выть.

— Ты моя лапочка, — ласково сказала она, все еще прихохатывая. — Ой, ну насмешил. Аж слезы выступили. Дай, а тебя обниму… Ты ж страшненький, черненький, воняет от тебя, кому ты такой нужен… — она единственная умела так ласково оскорблять, что Горик никогда не обижался. — Но я тебя все равно люблю. За чувство юмора. Не волнуйся ты так, даже тебе кто-то когда-то даст. Уговоришь. Может даже и меня. Когда-то. Нас вообще легко уговорить. Уговорил же меня Рома Мельник.

— Ну, ты ж с ним не спала, — возразил Горик.

— Ну еще бы я с Мельником спала. Я уже лучше с тобой пересплю. Тьфу, тьфу, конечно… Ну так слушай дальше…

Дальше Горик не слушал. Он смотрел на Грудь, жившую своей, отдельной от Кати, жизнью, и кивал, когда Катя спрашивала: «Да?» (делала она это через каждые пять слов). Горик тоже любил Катю. Она обижала его с такой нежностью и теплотой, что он чувствовал себя даже польщенным… Горик вспомнил историю с Ромой Мельником.

* * *

Рома Мельник — редкий зануда. Он может приставать к человеку, ходить за ним и часами ныть, действуя на нервы. Когда-то Несмешной отобрал у Мельника карманные деньги — семьдесят копеек — и Мельник три дня ходил за Несмешным кругом, даже в туалет, и ныл: «отдай деньги, ну отдай, ну зачем ты их забрал…» Несмешной матерился. Несмешной разбил Мельнику нос. Несмешной угрожал утопить Мельника в писсуаре. Не помогало ничего. Мельник ходил и ныл. На четвертый день озверевший Несмешной (это нужно было видеть: Несмешной, еще и озверевший) с диким воплем раненого динозавра швырнул деньги Мельнику в лицо. Все! — орал Несмешной. — Заебал! С тех пор кое-кто стал называть Мельника Заебал. Глагол превратили в имя собственное.

И вот однажды Мельник-Заебал пристал к Кате с просьбой дать ему потрогать Грудь. Поначалу Кате было смешно. Поначалу. К концу первой недели шутка как-то приелась. К концу второй стало уже не до смеха. Действительно не до смеха. Катя даже попросила Несмешного как-то повлиять на Мельника — Несмешной редко отказывал Кате, но на этот раз бросил ее на произвол судьбы. Он был научен горьким опытом. Кончилось это тем, что Катя повела Мельника в женский туалет, надеясь, что он отстанет по пути. Но Мельник пошел. Через пару минут они оттуда вышли, и Мельник больше не ныл, а Катя держалась от него с тех пор как можно дальше. Кто знает, чего он еще захочет.

Где может быть Веточкин, если на улице тепло и три часа дня? Он может быть на Петровском вокзале, но туда далеко переться. Он может быть на одной из мусорных свалок за городом, но туда еще дальше. Он может быть в центральном переходе, в сквере на Шевченка, в подвале на Пушкина, в одном обгорелом бомжатнике на Горке, где-то на Трубах, на Тюльпанах, на Виселице, на орбитальной станции «Мир», где угодно. Горик решил искать Веточкина в центре — туда было меньше идти.

В центральном переходе было, как всегда, людно. С тех пор, как год назад этот переход прокопали перед центральным перекрестком и застроили мажорными магазинчиками и металлопластиковыми кафешками, люди сбегались сюда, как в музей. Переход блистал евростилем, который для брагомцев все еще оставался немножко роскошью. Играла сладенькая попса из динамиков под потолком, сверкали неоновые названия кафешек, на широком плоском экране у входа время от времени появлялся неестественно счастливый мэр и улыбался горожанам доброй похмельной улыбкой. На единственной свободной стене висел огромный плакат с надписью: «У вас еще есть время разместить здесь свою рекламу!» и номерами телефонов. Плакат висел там уже год, с дня открытия перехода, поэтому Горик чувствовал, что можно не спешить. Время еще есть.

Вдоль стены, возле игровых автоматов, размещалась неизбежная в таком месте шеренга бомжующих. Их было девять человек; пять из них работали здесь постоянно — они ходили под Котом, и троих Горик неплохо знал. Остальне были левыми, Кот просто не успел их прогнать. Замыкала ряд симпатичная девочка с гитарой и в радужной свободной одежде — ей, вероятно, не хватало на пиво.

Горик присел рядом с безногим Игнатычем и спросил у него, не приходил ли Веточкин. Игнатыч ответил, что нет. Он слегка покачивался на своей деревянной каталке, напоминавшей скейт, выставив напоказ свои культи, как товар на витрине, и остервенело поглядывая на бомжующих рядом мальков. Мальков звали Саша и Денис, оба были из вполне благополучных семей и втайне от родителей зарабатывали на шмаль и компьютерный клуб «Trip», размещающийся неподалеку. Пару раз они, шутки ради, уводили у Игнатыча его каталку, тихо перерезав ремни, которыми тот к ней привязывался. Было очень забавно смотреть, как безногий Игнатыч ползет, матерясь, по мокрым от дождя бетонным ступенькам перехода. В другой раз они стащили у Игнатыча деревяшки, которыми тот отталкивался при езде от асфальта и пустили инвалида по длинному покатому шоссе. Он пролетел пару километров с космической скоростью, пока у каталки не соскочило колесо. Горик удивился, увидев потом Игнатыча живым. Это было странно. Не выживают обычно после такого.

Горик посидел немного с Игнатычем, слушая, как девочка с гитарой поет про облака, которые в небе спрятались, а потом заметил в соседнем магазине Майора Милиции. Тот, как обычно, был в длинном белом плаще с темными пятнами и дырками от затушенных сигарет, в синей железнодорожной фуражке и с игрушечным красным мечом. Он приставал к покупателям, упирал пластмассовый меч кому-то в грудь и громко заявлял: «Я Майор Милиции. Предъявите документы». Реакция была легко предсказуемая: ему говорили кто он, а не Майор Милиции, иногда били по лицу и в конце концов выбрасывали его из магазина. Майора Милиции знали все охранники и продавщицы всех центральных магазинов и некоторые даже относились к нему лояльно.

Горик зашел в магазин и подошел к Майору Милиции. У того было мужественное загорелое лицо, изрытое морщинами и обрамленное седой щетиной. Майор Милиции угрожающе наставил на Горика свое пластмассовое оружие.

— Товарищ Майор, — сказал Горик, отдавая честь. — Разрешите обратиться. Вы Веточкина сегодня не видели?

Майор Милиции спрятал меч, бросил ладонь к козырьку и отчеканил:

— Никак нет!

— Ну, ты! — крикнул Горику охранник. — Хорош издеваться над больным человеком!

— Ты бы, Коль, прогнал его! — крикнула охраннику румяная продавщица из за прилавка, имея ввиду Майора Милиции.

— Кому он мешает? — возразил добрый охранник Коля.

— Мне! Мне мешает! И им тоже, — она указала на покупателей и заорала уже Майору. — Чего тебе тут надо? Иди, лечись, тут тебе не психушка! Козел ненормальный!

— Соблюдай субординацию, мандавошка! — командирским голосом зарычал Майор Милиции, замахиваясь на продавщицу пластмассовым мечом.

Покупатели развеселились. Горик не стал смотреть, чем все закончится и вышел из магазина.

Он поднялся из перехода и направился в сторону скверика на улице Шевченка. В Брагоме встречались иногда удивительной красоты парки, затаившиеся среди серых многоэтажников, с бюстом поэта древности в центре и цветущими по весне тюльпанами. Красоту таких мест не портила даже неизбежная блевотина на лавочках и куча мусора под каменным памятником.

За каких-то три года город здорово изменился. Он стал балаганно пестрым: тоскливые советские гастрономы с четкой тенденцией евроремонтировали и раскрашивали в радужные цвета. Еще месяц назад принимал покупателей все тот же неизменный гастроном «Спутник» с обиженной дохлой селедкой в витрине и помнящими Хрущева продавщицами, а тут раз — и на его месте роскошное казино «Лабиринт». Вокруг стоят иномарки, из которых хихикают пьяные девочки в норках, а коротко стриженые крепыши у входа отгоняют сбегающихся бомжей и швейцарят постоянным клиентам — тех легко узнать по третьему подбородку. И таких казино — двадцать штук на вшивый промышленный городишко; не Брагом, а Лас-Вегас. Кругом рестораны, бутики, ювелирные салоны — словом, Европа. Все это открывается с большим понтом, а через месяц тихо закрывается и на его месте открывается что-то еще. Дольше всего держатся на плаву продуктовые магазины; чаще всего прогорают бутики — вероятно модные шортики стоимостью, равной полугодовой зарплате инженера, как-то не пользуются спросом, тем более зима на носу.

Горик остановился возле шеренги бабушек, торгующих семечками и сигаретами поштучно, чтобы купить две сигареты.

На другой стороне улицы, между кафешкой и магазином, размещалась высокая и длинная бетонная стена с широкими плакатами патриотического содержания. Вдоль стены тянулся начисто вытоптанный палисадник, огражденный полуметровым бетонным бордюром, на котором часто собирались брагомские неформалы — панки, хиппи, блэкера и просто всякие идиоты. Они шумели, пугали прохожих своим видом, пили пиво и дешевый портвейн, и на расстроенных гитарах громко лабали русский рок. Место называлось Фонарь, и то было загадочно, потому что ни единого фонаря Горик вокруг не увидел. Был, правда, плакат на стене с изображением гигантской лампочки и надписью: «Экономьте электроэнергию!» Горик слышал, что в Брагоме существует еще одно место сбора неформалов, называется Калифорния, и находится где-то под Строительным институтом. Сам Горик никаких музыкальных вкусов не имел (у него и магнитофона-то не было), поэтому к неформалам относился равнодушно.

Обычно ближе к вечеру на Фонаре собиралось до пятидесяти человек; сейчас же было лишь трое, и в одном из них Горик узнал Сома из восьмого «А». Сом сидел между высоким парнем в рваных джинсах, кедах на босу ногу и в футболке с красной надписью «Алиса» над печальным лицом лидера группы, и неопрятной девчушкой в столь же рваных джинсах и балахоне «Гражданская Оборона». Сом делился бутылкой пива с девчушкой и щурился на солнце, а высокий парень в «Алисе» был, похоже, основательно и беспробудно пьян. Через секунду Горик в этом убедился: парень в «Алисе» принял позу роденовского мыслителя и его вырвало — Сом едва успел убрать ногу.

Горик закурил и пошел своей дорогой.

Ни в сквере, ни на Тюльпанах, ни на Трубах Веточкина не оказалось. На Виселицу Горик не заглядывал, лишь постоял за углом и поприслушивался — там трещали кусты и тихо переговаривались незнакомые ломающиеся голоса. Вероятно, там, как обычно, курили план. Голоса Веточкина Горик не услышал, да и вряд ли услышал бы — Веточкин был на Виселице, только если никого кроме него не было. Он вообще остерегался людей, а на Виселицу ходил соскребать сигаретой конопляные масла с многочисленных здесь бульбиков.

Горик свернул в замызганную арку, в которой вечно воняло мочой, переступил трупик кошки с навеки оскаленной мордой, еще раз полюбовался настенным народным творчеством — надписями вроде: «Цой жив!» или «Hip-hop — Говно», или хрестоматийным «Металл — это кал!» Рэперы, как обычно, враждовали с металлистами, а металлисты — с рэперами, но всех мирили простые ребята без четких музыкальных вкусов, они собирались районом и вытаптывали все на своем пути — и похуй кто ты, рэпер, металлист… Горик зашел в унылый проходной двор и сел на лавочку у подъезда. На балконе второго этажа сушилось белье, и в двух метрах от Горика размеренно капало. На поскрипывающей двери подъезда чирикал воробей.

И Горика осенило: а что, если Веточкин дома? Действительно, почему бы не поискать его еще там?

Горик был дома у Веточкина лишь однажды, и то случайно, но район был знакомый и Горик запомнил и дом, и подъезд, и квартиру.

Две недели назад Зяба с дружками поколотили Веточкина, сломали его веточку и порвали в клочья белоснежную рубаху. То, что осталось от рубахи, было заляпано кровью, и Веточкин, идя домой переодеваться, встретил Горика и прихватил его с собой за компанию. Веточкин жил с матерью и отчимом в двухкомнатной квартире. В то же день Горику открылась первая загадка Веточкина: почему его белая рубаха каждый день, как новая. Ответ был прост, как подоконник: таких белых рубах у Веточкина в шкафу не меньше тридцати. У Горика полезли глаза на лоб, когда он это увидел. Оказалось, мать Веточкина работает на швейной фабрике и зарплату за три месяца ей однажды выдали белыми рубашками. Отчим Веточкина, безобидный мужичок интеллигентного вида, работал в крематории. Было бы интересно посмотреть на его зарплату.

Вторая загадка Веточкина — почему он носится со своей веточкой, будто это младенец — так и оставалась для Горика загадкой.

Дверь открыл отчим Веточкина. У него было встревоженное лицо с плешивым лбом в беспорядочных складках, и с неестественно скошенным подбородком. Он внимательно посмотрел на Горика добрыми бесцветными глазами тихого сексуального маньяка.

И тут Горик понял, что не знает имени Веточкина. Это было жутковатое озарение — они общались уже долго, немало видели вместе и ни разу не представились друг другу. Обращались друг к другу «Слышь!», или «Эй!», или «Але!». И ведь не то, чтобы у Горика было много друзей, совсем наоборот… А Веточкин если и не друг, то хотя бы имеет больше прав называться таковым, чем кто бы то ни было… А я даже не знаю, как его зовут, подумал Горик. Все Веточкин, да Веточкин…

Плешивый отчим выжидательно смотрел на Горика, а тот не знал, что ему сказать. Не спросить же: «А Веточкин дома?» Можно, конечно, попросить его позвать своего сына, но ведь Веточкин ему не сын. Позовите, пожалуйста, своего неродного сына… дебилизм. Горик почувствовал, что обильно потеет, и от стыда закусил нижнюю губу. Ситуация выходила на редкость идиотская.

— Добрый день, — сказал наконец Веточкин отчим подчеркнуто вежливо.

— Здравствуйте, — ответил Горик так же.

— Вы к Сереже?

Горику захотелось подпрыгнуть, подбросить вверх шляпу (если бы она у него была) и протяжно заорать: «Ура-а-а-а-а!!!» Сережа, подумал он, надо же…

— Да.

— Заходите.

Горику было непривычно, что к нему обращаются на «вы» и без мата. Он зашел в маленький коридор, обклеенный местами оборванными обоями кирпичного цвета.

— Разувайтесь, проходите вон туда, — отчим указал на дверь и крикнул. — Сергей, к тебе пришли!

Дверь приоткрылась, высунулось испуганное цыплячье лицо Веточкина. Оно было взлохмаченным и бледным. Увидев Горика, Веточкин испытал заметное облегчение и вылез целиком.

— А-а, это ты, — сказал он. — А я думал эти…

— Какие? — тут же поинтересовался Горик.

— Неважно.

Дома Веточкин выглядел совсем иначе. Он был без веточки и видеть это было странно. На нем были порванные спортивные штаны и безразмерный зеленый балахон в сальных разноцветных пятнах. В балахоне поместилось бы и пять Веточкиных, рукава свисали чуть ли не к полу, и от этого Веточкин походил на печальную марионетку.

Горик снял обувь, с неудовольствием отметив, как воняют носки, и пошел за Веточкиным в его комнату.

Комната была такой же, как и в тот раз: ветхий диван с заплатами, на котором совершали половые акты вандализма еще немецко-фашистские захватчики; стол со стулом; шкаф, набитый чьей-то литературой по электромеханике, сопромату и научному атеизму; маленький телевизор на подоконнике с пыльным экраном и рогатой антенной, разбросанные по ковру модельки автомобилей и клетка с белым зубастым зверьком. Неизбежная веточка с торчащим листком стояла в графине возле телевизора.

Горик подошел к клетке с метающимся зверем.

— Как зовут хомяка? — поинтересовался Горик.

— Это не хомяк, а крыса. Я тебе говорил уже. Зовут Кузя.

Кузя почесал мордочку и заморгал на Горика красными глазками.

— Кузя, надо же. У меня есть один Кузя знакомый.

— Да? — спросил Веточкин без интереса. Он присел у шкафа и начал собирать модельки автомобилей на черную пластмассовую подставку.

— Угу, — сказал Горик. — Мудак он, кстати, редкий. Достает меня все время. Я с ним думаю на днях разобраться. Может даже завтра.

— Дашь пизды? — рассеяно спросил Веточкин.

— Я бы с радостью. Только он сильнее. Ты б его видел: под два метра ростом, морда тупая… Нет, я думаю его припугнуть. Взять на понт. Делается просто: берется кирпич, подходится к нему на перемене и швыряется в голову…

— В голову? — заинтересовался Веточкин.

— Обязательно в голову. Тут смысл не в том, чтоб его убить. За это и сесть можно…

— Не сядешь, — перебил Веточкин, — ты ж малолетка.

— Ну и что. В колонию могут отправить, в детскую. А знаешь как там, в колониях? Мне один пацан рассказывал… Смысл в том, чтоб он зассал. Подумал, что я псих и больше меня не трогал. Поэтому надо или промахнуться, или швырнуть кирпич так, чтоб его только чуть-чуть зацепило.

— А где ты кирпич возьмешь? — спросил Веточкин.

— Мало ли где. У нас в школе, например. Там ремонт, под лестницей на первом этаже, тех кирпичей навалом.

Веточкин сложил все модельки, запихнул их в шкаф и спросил:

— Я тебе показывал свою коллекцию сигаретных пачек?

— Давай.

— А ты на уроке подойди, — сказал вдруг Веточкин, доставая картонную коробку с коллекцией.

— Что? — не понял Горик.

— Ну, ты говоришь, возьмешь кирпичей, подойдешь на перемене и бросишь. А ты лучше зайди к нему в класс на уроке. Без стука. С кирпичом. И брось. При всех. Тогда тебя точно психом посчитают. И этот твой знакомый, и остальные. Могут даже на дурку забрать.

— Ну и пусть забирают. Мне все похуй.

— Ты там просто не был. А мне Майор Милиции как-то рассказывал. Говорит: привезли, привязали к кровати и обширяли сульфазином там, галаперидолом. И вот ты лежишь, говорит, и тебе хуево-хуево, так хуево, что выпрыгнул бы с окошка, если б встать мог. Лежишь, говорит, то слюну пустишь, то обосрешься, то соплю проглотишь… А под потолком розовые слоники летают…

— Сам ты розовый слоник. — Сказал Горик. Потом испугался и спросил. — Что, в натуре могут на дурку забрать?

Веточкин подумал.

— Да нет, наверно, — сказал он. — Родителей в школу вызовут, конечно, а на дурку… нет…

— Родителей как раз не вызовут. Они моих родителей знают. Может, из школы выгонят?

— Из третьей-то? — хмыкнул Веточкин. — Не, чувак, из вашей школы не выгоняют. Это все знают. Можно выгнать в третью школу, но чтоб кого-то выгнали из третьей… Это надо директора зарезать… И все равно не выгонят, а только на второй год оставят.

— И то правда, — согласился Горик, вспомнив Юру Несмешного.

Минут пять они рассматривали коллекцию сигаретных пачек. Веточкин эмоционально комментировал каждую пачку, а Горик делал вид, что ему интересно. Он вспомнил про дядю Себастьяна, и ему вновь стало паршиво.

— Слушай, — сказал наконец Горик, — я ведь не за этим пришел. Я спросить хотел. У тебя бабки есть?

— Зачем?

— За тем же.

Веточкин задумчиво опустил взгляд. Потом присел, открыл дверку шкафа и нырнул внутрь, так, что из-за дверки торчала лишь тощая задница в блестящих от грязи спортивных да лапчатые пятки в дырявых носках. Он долго рылся в шкафу, гремел всеми его внутренностями, что-то куда-то перекладывал. Наконец, он вынырнул и протянул Горику большой еще не начатый тюбик «Момента».

— Ух ты! — восхитился Горик, пробуя тюбик на вес. Все шло, как надо. — На Горку пойдем? — спросил он у Веточкина.

— Да. На Горку. Сам пойдешь.

Горик вытаращил глаза.

— А ты?

— Я — нет. Завязал.

— Как завязал?

— Узлом. Подожди, я тебе пару кулечков найду.

Веточкин вновь полез в шкаф. Он вертелся в нем, шумно зарываясь в грохочущие внутренности, как железное сверло зарывается в каменную почву.

Горик не знал, что и думать. Веточкин — и завязал. Это было на него не похоже.

— Я по телеку программу посмотрел, — гулко объяснил он из шкафа. — Про детей-токсикоманов. Ну вроде как про нас. Они за два года этого дела полными дебилами станут. Одного показывали — такой плуг, можно землю пахать. Семь на восемь умножить не может. А я уже полгода этой гадостью дышу. Конечно, не целыми днями, как эти, но все равно. Даже что-то такое замечать уже начинаю. Подтормаживаю временами. Такие дела, чувак.

— Да-а… — протянул Горик. — А почему сейчас?

— Чем раньше, тем лучше, — он вылез из шкафа с разноцветными кулечками. — Мне еще мозги нужны просто… Без мозгов ты никто. Упадешь в говно и никто тебя не подымет, если сам не встанешь. Те, кто с тобой в говне, будут радоваться, что они не одни такие, а другие, те, что наверху, будут радоваться, что это ты в говне, а не они. И всем, получается, выгодно, чтобы ты был в говне, только тебе не выгодно. Хорошо, вообще, что ты пришел. Если бы не ты, я бы не удержался и таки сдышал этот тюбик.

Горик задумался. Тюбик приятно холодил ладонь, а ему сегодня было очень хреново.

— А когда я упаду в говно, — медленно сказал Горик, — ты тоже будешь радоваться?

— Конечно. Как и все.

— Ну и хрен с тобой, — сказал он злобно. — Мы все в говне, если ты еще не понял. Ты в таком же говне, как и я.

— Конечно, — повторил Веточкин спокойно. — Разница в том, что я собираюсь из него вылезти. Спрячь тюбик, чтобы отчим не заметил.

Горик сунул тюбик в один карман, а кулечки — в другой.

Перед уходом он заглянул в цыплячьи глаза Веточкина и неумело попытался придать мучившему вопросу форму шутки:

— Слушай, — сказал Горик. — Ты вот говоришь, подтормаживаешь иногда… Типа забываешь все… Ты хоть имя мое еще не забыл?

Веточкин улыбнулся.

— Нет, Горик, не забыл.

Странно, подумал Горик. Откуда ты вообще его узнал? Или это я подтормаживаю?

Прощаясь, он назвал Веточкина Сергеем, а тот совсем не удивился, хотя сделал это Горик впервые.

Огромный стерильно-чистый зал. Сверкающе-белый. Зеркальный пол, гладкий, как каток; чуть качающиеся широкие средневековые люстры, похожие на зависшие под потолком НЛО. Тысячи свечей, и в каждой дрожит огонек.

Все танцуют вальс, глянцево нарядные, во фраках и жемчугах, обмахиваясь веерами и прикрывая полированные апельсиновые лица бисерными масками так, чтобы получались глаза. За проплывающими спинами мелькает тихо беснующийся оркестр — дирижер резко, словно в припадке, взмахивает палочкой, и музыка разбивается о стены, и никто, кроме него не понимает, что музыка — это ночной прибой. Иногда, сквозь мелькание черно-белых спин видно оранжево-апельсиновый затылок дирижера, слегка замаскированный париком. Дирижер грустит. Он хотел бы хоть раз услышать свою музыку, но у него нет ушей.

Здесь не бывает лиц. Ни глаз, ни ушей, ни рта, ни носа, ни хотя бы складочки — только оранжевые пористые апельсины, может даже и не объемные, а гладкие, как бумага. Музыканты не слышат, что они играют, а танцующие не видят своих партнеров, хотя время от времени подносят к пятнам маски и делают фальшивые оранжевые глаза с помощью лукаво сощуренных вырезов. Некто пробежался между ними когда-то, когда лица еще могли выражать эмоции, и капнул каждому на лоб оранжевым с острия пушистой кисточки, и размазал разноцветные глаза, нос и рот, и каждую складочку в густую темно-желтую палитру. Палитра застыла и теперь из бездонных декольте и удушливых, как виселица, фраков торчат одинаковые солнечные пятна, на которых можно нарисовать, что заблагорассудиться. Нарисуешь красную улыбку — и он всю жизнь будет смеяться, хотя, может, в душе он плачет. Но кто это заметит, если не нарисовали глаз, в которых блестели бы слезы? Да и кто заметит ту фальшивую улыбку, если глаз нету ни у кого — даже у часовых на дозорных вышках, с биноклями в потрескавшихся пальцах. Если глухие слушают музыку, а слепые под нее танцуют, то кого волнует, чем закончиться бал? Что измениться от того, чо кто-то сломает ногу?

А он — он танцует лучше всех, но нет того, кто бы смог это оценить. Люди с пятнами вместо лиц не знают даже, что они танцуют, не знают, что вообще происходит; они хотят лишь одного — выжить. Он смотрит в зал и не видит среди мечтающих выжить ни одного живого. Вальс — танец для двоих, но если нет достойного партнера, а станцевать хочется, то приходиться танцевать его в одиночку. Он, как и раньше, хватает пустоту за талию, вдыхает аромат ее пота и духов, и кружится с нею, задевая кедами то огрызок кирпича, то скрюченный почерневший чайник. Пустота — удивительная женщина. Она стерва; она бесит слабых равнодушных молчанием, но сильные слышат в этом молчании согласие. И она обычно не перебивает, а если и перебьет, то лишь за тем, чтобы напомнить, что ты съехал с катушек…

А потом в белоснежном зале с танцующими манекенами появляется кирпичное окно с обгоревшими остатками рамы — окно в предыдущий мир. За окном ночь, давно погасшие фонари и покатое шоссе, вымощенное брусчаткой. С четвертого этажа черные, словно горелые, липы кажутся маленькими-маленькими, но они все равно дотягиваются до неба острыми ветками — как дети тянутся за сладким в руках родителей — и вспаривают небо, и оно истекает кривыми молниями, робкими дождями и маленькими звездочками, которые с шипением тонут в лужах, превращаясь в бисер. Старое доброе небо, раненое, как советский солдат, и безнадежно забытое оккупантами земли… Дотянуться бы и заткнуть эту рану ладонью… чтобы оно выжило…

Неожиданно Горик понял, что стоит на подоконнику давно сгоревшей хрущевки и смотрит на брусчатку с четвертого этажа. В одной руке болтается пакет и с него капает вниз вязкий желтый клей. Другой рукой он держится за черный остаток рамы.

Стало страшно. Господи, подумал он, что я здесь делаю. Четвертый этаж — можно и не убиться, но ноги переломаешь точно.

Горик шустро слез с подоконника и уселся на что-то твердое. В бледном свете луны блестел скрюченный и уже пустой тюбик из-под клея. Капли клея затвердели на джинсах и рубашке; в дыхании растворился стойкий химический запах. Только что Горика заполняло набитое неуловимыми образами безмыслие — оно могло длиться десять минут, а могло и десять суток. Когда Горик пришел на Горку, было еще светло, и был целый тюбик, а сейчас ночь и тюбика нету. Горик почесал лицо (оно шелушилось засохшим клеем), закутался в рубаху (холодало) и закурил стрельнутую еще днем сигарету.

Потом он услышал шаги на лестнице. Глючит, подумал Горик с нарастающим ужасом, но сигарету все же затушил. Он прислушался. Кто-то походил, выругался, пнул какую-то жестянку и остановился. Возможно он тоже прислушиваясь. У Горика зашевелились волосы.

Потом кто-то тихо завыл. Это был жуткий звук, похожий на писк гигантского комара. Есть такие звуки, от которых вдоль позвоночника идет электрический разряд — например, когда скребут стекло ржавым гвоздем — и это был именно такой звук. Горика передернуло. Представился комар: огромный мутант с треснувшими прозрачными крыльями, пузыристыми мозаичными глазами, с блестящим носом-иглой. Звук повторился: уиии-иии… уииии-иии… Потом оно захрипело и заметалось: шаги ускорились и приближались. Оно металось на третьем этаже, подпрыгивало к черному потолку, тыкалось в поддающиеся стены, хотело вылететь, то и дело зацепляя кирпичи, ломая гладкий нос об остатки электрической плиты. Оно хрипело, разрывая метровый тонкий нос. Оно агонизировало. Надувшиеся глаза потрескались и осыпались под ноги, оно ослепло и обезумело, оно ринулось по лестнице на четвертый этаж.

За секунду до того, как оно заполнило дверной проем (верхняя перекладина затрещала и осыпалась золой), за секунду до этого Горик вжался в угол и закрыл лицо руками. Между толчками пульса в висках что-то по-свинячьему взвизгнуло и Горик понял, что это его собственный крик. Последний.

— Братишка… Ты живой, братишка?..

Горик открыл правый глаз. Проем заполняла высокая сутулая фигура. Двуногая, без метрового блестящего носа. Лицо скрыло черным; в бледном свете отчетливо сжимались и разжимались толстые волосатые пальцы.

Незнакомец резко вышел на свет и присел возле Горика. Над Гориком нависло большое перекошенное лицо уголовника-рецидивиста. Глаза беспрерывно бегали. Мощная челюсть утонула в щетине.

Он взглянул на Горика, потом на слипшийся пожелтевший пакет, пробормотал что-то (Горику послышалось «сопля») и снова издал этот дикий звук: уиии!.. — уииии!..

У Горика кружилась голова. Пульс грозил разорвать череп на куски. Позвоночник превратился в провод без изоляции под высоким напряжением.

— Отрываешься, братан, — вымучено произнес незнакомец. — Рубит тебя, да? А я без винта подыхаю…

Стало еще страшнее. От наркоманов можно ждать чего угодно.

Он нервно заметался. Говорил он быстро, обрывками, подвывая в конце фразы:

— Киса — гнида… Барыга сраный… уиии!.. Тося — сука… И Анжела… уииии!.. А ты клейком, да? Бычий кайф… Не, брат, не обижайся, но это не то… уииииииээээээх ты еб твою мать! Ты знаешь как это!!! — он брызнул слюной и запустил ладони в немытые космы. — Как это, знаешь!!! Киса гнида… Барыга сраный…

Тут он заплакал. Слезы блестели, путались в щетине, падали в золу.

— Надо двинуться, братишка, — он схватил Горика за рубашку. — Двинуться надо, понял? Подыхаю! Сгоняй к Кисе, я тебя умоляю!.. Я не могу, он меня это… уииииии!.. Пробей бабла по своим или в долг… Я все отдам! У меня квартира, телка богатая! Все отдам! Сгоняй к Кисе… Сгоняешь? Поделим пополам!

Горик быстро закивал.

— Знаешь где Киса?

— Слышал что-то, — соврал Горик. — Пацаны говорили.

— Я объясню, — и он начал сбивчиво объяснять где Киса. Горик кивал, не стараясь запомнить. Потом он заставил повторить и Горик повторил то, что все-таки запомнил.

— Только быстро, — сказал он, — бегом, хорошо? Подыхаю. Потом рассчитаемся, братишка, в обиде не будешь.

Горик клятвенно заверил его, что через полчаса вернется. Долго? Хорошо, через 15 минут.

Он спустился с Горки, быстро пошел по брусчатке, мимо погасших фонарей, а когда понял, что с четвертого этажа его уже не видно, побежал со всех ног, хотя за ним никто не гнался. Однажды Веточкин рассказывал Горику одну историю: наркоман во время ломки привел на квартиру барыги своего друга и расплатился ним за наркотик. Пятнадцатилетнего парня изнасиловали девять человек. Конечно, это была одна из мрачных брагомских легенд, к тому же из уст Веточкина, так что верить вряд ли стоило. Насиловавших, скорее всего, было не больше пяти.

Остановившись наконец отдышаться, Горик понял, что заблудился. Вокруг — безлюдный незнакомый черный Брагом: угол облезлого дома с выбитыми стеклами, кирпичный забор, спуск на пустырь, где ленивый ветер играет обрывком газеты. Луна заливала пустырь молоком, и было видно, как в кучах мусора роются осатаневшие кошки. И трубы — где не остановишься в Брагоме, отовсюду увидишь трубы, из которых сизыми драконами валит дым.

Горик подошел к краю спуска. Вдали виднелась железная дорога, а ближе к горизонту, между гигантскими советскими заводами затерялась Черная Гора, на которой в сизых кольцах промышленного тумана кричала от ужаса церковь Святой Ирины, одинокая, задавленная со всех сторон железобетоном. Церквушка стояла на Черной Горе еще до Брагома, когда здесь были леса и села. Брагом перекрыл ей воздух и она кричала.

Дикий ультразвуковой крик, которого не услышишь ушами, извергали заколоченные деревом окна, покосившийся крест и ржавеющий, вросший в землю опрокинутый колокол. От этого крика падали замертво грачи, подвывали дворняги, а по позвоночнику волнами шли киловольты и килоамперы, задымляя глаза изнутри. С каждым годом бетон подступал к ней все плотнее, на сантиметр, на второй, незаметно для людей подступал со всех сторон, пока трубы обволакивали ее туманом. Брагом был все ближе, он пережевывал ее, жрал, чавкая мерным гулом, и никто не замечал, как лезут пятнами купола и сыпятся щепки с досок на окнах. Гора все оседала, церквушка зарывалась в землю, и лишь бродячие псы знали, что бетон вот-вот победит, купола окажутся под землей и на месте церкви и горы останется лишь покосившийся крест — крест над братской могилой. Крест над Брагомом.

Она была чужой, а город не терпел чужаков. Медленно, с незаметным мерным гулом город давил все, что когда-то дышало жизнью, все, что помнило запахи лесов и озер. Церковь Святой Ирины была последней, и она кричала, задыхалась под бетонными плитами, и никто не слышал ее крика…

Горик переночевал в подъезде и едва рассвело, пошел в школу, даже не заходя домой, чтобы прихватить книги и тетрадки. Когда он пришел, школа была еще закрыта.

В голове было пусто. Что-то тяжело давило на лоб изнутри. Он знал, что от него воняет потом, клеем и грязью.

Он просидел два урока, словно зомби уставившись в парту, а на третьем попросился выйти и пошел на первый этаж за кирпичом под лестницей.

К четвергу похолодало. По утрам в металлическую сетку школьного забора набивалось все больше желтых листьев, — они трепыхались на ветру, напоминая рыб.

Горик спрыгнул с бетонной ступеньки и направился к дырке в заборе. Две подозрительно обнимающихся девчонки в яркой одежде и крашеных прическах шушукаясь глядели ему вслед.

Уже за территорией школы его неожиданно нагнала та самая неформалка, которой, он нагрубил в столовой. Неформалка была одета как все нормальные люди и это, конечно, удивляло.

Держалась она так, будто они с Гориком дружили еще в яслях.

— Ты Горик! — обрадовалась она. — Горик Хаширян! Из 7-го «Д».

— Ну, — отозвался Горик, не останавливаясь.

Она не отставала.

— Слушай, а ты правда ненормальный? Нам сказали, что ты ненормальный.

— Правда, — признался Горик.

Видимо отчаливать она не собиралась. Горик знал таких девушек, — им все про всех интересно и никакие условности их не смущают.

— Куришь? — она вдруг протянула ему открытую пачку.

Это было неожиданно и в точку. Горик не курил с утра.

— Не фига себе. Мальборо!

— А ты думал.

— Еще одну можно?

— Бери.

Горик спрятал бонусную сигарету за ухом, и они закурили. Он уже не порывался убежать, выжидая что она скажет и надеясь выцыганить еще курева.

— Круто ты с Кузей, — говорила она. — Молодец. Его уже давно пора было на место поставить. Он тебя сильно достал, да?

— Не сильно. Если б сильно я б не промазал.

— Говорят, с тобой этот наш психолог общался…

— Общался.

— И что?

— Ничего.

Она затянулась, внимательно глядя Горику в глаза. А она ничего, думал Горик. Пауза длилась около минуты.

— С тобой удивительно приятно беседовать, — сказала она наконец. — Слова вставить не даешь.

— А что ты хочешь услышать?

— То, что ты хочешь мне сказать.

Горик разозлился.

— А я ничего не хочу тебе сказать. Я даже не знаю, как тебя зовут…

— Юля, — тут же сообщила она.

Разговор начинал раздражать. Горик не любил новых знакомств, ничего хорошего они ему не сулили.

— Слушай, — произнес он вымученно, — чего тебе надо?

Она вроде как обиделась.

— Да ладно, расслабься ты. Какие-то вы все стремные. Поговорить хотела и все. Еще тогда в столовой. Приятно видеть, что кто-то не зассал. Ты думаешь, этот Кузя меня не достал? Ты его на переменах видишь, а я с ним учусь в одном классе. Я раньше юбку короткую носила, так это чмо подкрадывалось и заглядывало мне под юбку, — она затянулась сигаретой и добавила с неожиданной для такой хрупкой девушки жестокостью. — Ему надо яйца отрезать.

Горик вдруг заметил насколько бледное у нее лицо, и понял, что даже немного ее боится. Он поймал себя на том, что смотрит в ее черные глазищи и не может отвести взгляд.

— Просто… — начала она совсем другим, приятным голосом, — я хотела спасибо сказать. За то, что ты сделал. Не побоялся и сделал. Хоть кто-то что-то сделал. Жалко, что ты не хочешь со мной говорить. Но все равно спасибо. Пока.

Она повернулась и медленно пошла по мокрой желтой листве. Горик чувствовал ее запах — то ли духи, то ли шампунь. По затылку потекла струйка пота. По позвоночнику пустили ток. Идиот, неслось в голове, идиот, идиот.

Она шла так, что Горик с трудом сглотнул. Девочку, которая так идет нельзя отпускать, даже если она послана тебе на погибель.

Он догнал ее. Он понял, что его в ней бесит. То, что он никогда с ней не переспит. Никогда не дотронется до ее груди. Никогда не стащит с нее джинсы. Такие, как она любят трахаться, но не с такими как он.

И все равно он догнал ее. Не мог по-другому.

Он вдруг стал слабым и начал давиться словами. Он извинился за свою грубость в столовой, сказал, что вел себя как козел.

Они проговорили еще минут сорок, и позже Горик так и не вспомнил о чем. Он смотрел на нее, нес какую-то чушь и в какой-то момент понял: он сделает все что она сейчас захочет. Захочет — и он отгрызет себе член и принесет его в зубах на четвереньках и положит в грязь у ее кроссовок. Захочет — и он завтра же убьет Кузю. Убьет всех кто не так на нее посмотрит, и убьет себя, если не так на нее посмотрит сам.

Потом, конечно, это пройдет. Но в тот момент он был раб. И ему не хотелось больше свободы — хотелось ласковой улыбки госпожи. Это было сильнее страх, сильнее любви, сильнее желания. Она — бог и все остальные боги — говно. У них нет таких ножек и такой фигурки, они не умеют так ходить. Она — наркотик и для передоза хватит одного прикосновения. Она победила, и он поднял все белые флаги.

Он выпросил номер ее домашнего телефона. Она записала его на листке, вырванном из тетради по биологии. Они разошлись на какой-то незнакомой Горику улице, вероятно недалеко от Юлиного дома.

Когда она уходила, Горик смотрел ей вслед полными щенячьей преданности глазами.

В коридоре было пусто и накурено. Из кухни доносились необычно тихие голоса и звон посуды. В углах пылился, истлевая, разный хлам — из Армении, Грузии, Карабаха.

Горик заглянул на кухню, — за столом сидело человек восемь. Они ели, приглушенно переговариваясь. На столе стояла водка. У всех были мрачные, злобные лица. Они замечали его, поднимали глаза и тут же отводили взгляд. Сначала мать, потом Резо, Геворкяны, Вахтанг. Кто-то кого Горик не знал… Они не смотрели ему в лицо. Горик перестал думать о Юле и понял, что когда он вошел все замолчали. Они словно были виноваты перед ним.

Под ногами каталась туда-сюда пустая бутылка из-под водки. Подошел откуда-то черный котенок, которому никто не придумал имени и потерся о штанину.

Тишина клубилась вместе с сигаретным дымом, сгущаясь под потолком. Тишина материализовалась, тяжелела, обретала форму. Стало ясно: вот-вот эта тишина обрушится, проламывая черепа и стол, с грохотом понесется к фундаменту здания, сметая людей и этажи…

— Что?!!! — свирепо заорал Горик по-армянски.

Мать молча вылезла через Резо из-за стола, обняла Горика за плечи и вывела в коридор.

Впервые за долгое время в ее глазах отражалось какое-то чувство кроме скотской ненависти ко всему вокруг — что-то вроде жалости.

— Себастьян повесился, — сказала мать, — перекинул бельевую веревку через дверь.

И она ушла на кухню. А он остался в коридоре.

3

Скоро зима

1. Часто бывало трудно заснуть, особенно если успел вздремнуть днем. Генка мог часами валяться на кровати с открытыми глазами и изучать потолок.

По ночам обычно было тихо. Иногда только с гулом въезжала во двор машина или начинался кошачий концерт. А иногда — после двух часов абсолютной тишины — где-то в джунглях многоэтажек вдруг раздавался крик. Бывало не один. Порой было сложно отличить мужской это крик или женский. Генка ежился под одеялом, чувствуя приятную дрожь: слава богу, он в тепле и безопасности и ни за что его не выманишь сейчас на улицу, в холодный ночной Брагом где кто-то дико орет, потому что его возможно режут.

И снова часами было тихо. Генка замирал и искал что-то в лунных кляксах на потолке. Ближе к часу гаснул свет на кухне, и папа ложился спать, оставляя в покое книгу и начиная терзать маму. Порой Гена слышал их возню за стенкой, но теперь это случалось все реже.

Он знал, что мама изменяет папе. А папа не придавал значения маминым задержкам на работе, не слышал странных телефонных разговоров мамы с ее шефом. Мама была не очень-то и осторожна, и папа мог бы что-то услышать, заподозрить, понять… Ведь даже Гена понимал.

Но папа боится перемен. Ему, как и Гене хочется верить, что все всегда будет по-прежнему — тот же завтрак с утра, та же табуретка на кухне, тот же кот Маркиз на коленях, тот же детектив в мягкой обложке… Папа боится искать работу, а мама обеспечивает семью. Папа готов пойти на все лишь бы никуда не ходить. Он готов изменить все лишь бы ничего не менялось. А вот мама, подозревает Гена, может что-то поменять, например папу и Генке страшно. Он очень боится, что родители разведутся.

Может поговорить с мамой? Но как? После смерти Артема между ними твердая стеклянная стена. Они видят его, он — их, но никто ни до кого не может дотронуться. Не то, что обнять. Те же согласованные эмоции, те же откорректированные движения с безопасной амплитудой, те же записанные в мозгах разговоры. Как будто у каждого в голове диктофон — щелк! — и из черных ртов льются пыльные слова, провонявшие засохшей блевотиной…

Пора вставать! Хорошо мам! Сделай мне кофе! Опоздаешь! Что у вас сегодня? Математика и физкультура. Как на работе? Нормально. Опять задержишься? Подай соль. Читаю новый детектив. Маркиз, брысь! Опять синяки на физкультуре? Что ж ты так неосторожно. Саша, ты б пропылесосил. Гена, помой посуду. Мам, я скоро приду. Ты в магазин? Купи кефира! Сейчас «Санта-Барбара» будет, я включу. Обуй тапочки, простудишься. Как прошел день? А ты их не трогай. Ты выучил уроки? Лена, не задерживайся. Что у нас в холодильнике? Буду в девять…

Каждый день одно и то же. Гена знает, что они скажут, еще до того как они это подумают. Все проверено и налажено, все шестеренки смазаны, все ждет щелчка. Реплики расписаны по героям и герои начинают диалог не замечая, что ответ звучит порой чуть раньше вопроса.

Иногда ему хочется сказать им за ужином: «Мама, папа я уже полгода принимаю наркотики, и вчера узнал, что болен СПИДом» или «Моя подружка забеременела», что-то в этом роде. И все равно они не услышат. Таких слов нет в сценарии. Отец в ответ углубится в газету, а мама скажет: «Гена, подай соль». Впрочем, такого Гена не скажет, это невозможно. Он не из тех, кто принимает наркотики и у него не бывает подружек. И с Юлей у него не получится, потому что он не тот, у кого что-то получается.

Они — трупы. Он, мама и отец. Семь лет назад машина сбила четверых, но трем зомби удалось обмануть врачей, и теперь они отчаянно создают видимость жизни. Гниют не в земле, а в спальном районе Брагома.

Гена знает слово способное их оживить. (Артем).

Слово повиснет между стен, и мать вздрогнет, а отец уронит детектив на Маркиза. Шестеренки в головах начнут сокрушать друг дружку повалит синтетический дым, зажует пленку в мозговых диктофончиках и стройный парад вопросов и ответов осыплется бессмысленной грудой букв.

Но ненадолго. Вот ему уже затыкают рот завтраками, телепрограммами, уроками и отметками и механизм налаживается.

Артем был старше Гены на три года, и его любили все, а больше всех Гена.

Тогда все было по-другому и даже страна называлась иначе — Советский Союз. И жили они тогда не в многоэтажке, а частном домике в конце города с небольшим двориком и деревянным туалетом на улице.

Райончик был тихим. В нем компактно соседствовали частные дома и хрущевки. Неподалеку стояли длинные ряды гаражей на крышах которых Артем, Генка и ребята с дворов играли в квача, рискуя сломать себе шею. Рядом был завод, обнесенный бетонным забором с колючей проволокой. Поговаривали что это секретный ящик, в котором производят химическое оружие и что не стоит пить воду из ближайших колонок, но это были только слухи. Воду пили все, и никто от этого не умер. Рядом с заводом, на спортивной площадке они играли в футбол — «хрущебы» против «частников», команда двора хрущевок против сборной частных дворов. Если мяч залетал за забор «ящика» — с мячом прощались. Один Артем угробил так три мяча. Главным культурным заведением района был кинотеатр «Комсомолец» — по субботам все шли туда смотреть премьеру, обычно что-то французское. В другие дни за кинотеатром было удобно устраивать драки — один на один или толпа на толпу, там был довольно безлюдный дворик. Маленький Гена был свидетелем двух таких драк.

Артем был прирожденным лидером, и с ним всегда было интересно. То они строят халабуду из досок на дереве (Артем достает инструменты, рисует схему постройки, руководит процессом), то играют в казака-разбойника (все хотят быть в команде Артема), то ищут сокровища в заброшенном доме (опять же главный Артем). Рядом с братом и Генка был в центре внимания. В компании Артема он был самым младшим, его называли «малым» и брали с собой на все мероприятия. Гена страшно гордился. Еще его называли Кэш-младший, потому что Кэш был Артем.

Тогда у него не было прыщей — проглядывая свои старые фотографии, Генка видел едва знакомого пацаненка, симпатичного с нагловатой улыбкой. Только спустя годы Гена понял, как он нравился людям. Тогда он почти не знал что такое страх или стыд, а сейчас страх и стыд — это его жизнь. Тогда его любили и уважали почти так же как Артема.

Что можно сказать о той жизни? О жизни до. Вспоминались обрывки. Бешеная езда вдвоем на велосипеде «Украина», набеги на яблочный сад и полные футболки яблок, битвы подушками по вечерам, смешные до колик в животе матерные анекдоты — маленький Гена залезал к Артему под одеяло и тот рассказывал их шепотом, а Гена закрывал рот краем одеяла, чтобы мать из-за двери не услышала смеха.

В шесть лет он впервые увидел похороны. Они сидели с Артемом, свесив ноги на смоляной крыше гаража, а с далекого конца улицы ползла похоронная процессия.

Гудел траурный марш. Старики в черном шли, глядя под ноги.

— Что это? — спросил тогда Гена.

— Похороны, — ответил Артем равнодушно. — Умер кто-то. Скопытился.

Гена впервые тревожно подумал о смерти.

— Как умер?. Насовсем?

— Дурак ты, — сказал брат беззлобно. — Ну как еще умирают? Конечно, насовсем.

Тогда Гена подумал: а что если мама с папой тоже когда-то умрут. Скопытятся. И тоже насовсем. Что тогда? Что они с Темой будут делать? Останутся ведь совсем одни.

О том что может умереть Тема Гена никогда не думал хотя сам вопрос смерти волновал его все больше.

Потом уже стало ясно: «одни» — это не крайняя степень одиночества. Бывает еще «один» и не исключено что бывает еще что-то.

* * *

Гена долго не решался набрать номер. Был уже вечер. Он понимал — если не сделает это сейчас, то не решится и завтра, не решится никогда. Впервые в жизни он пытался пригласить девушку на свидание.

Глядя в листок Гена набрал номер который заучил наизусть. От волнения ему казалось, что он путает цифры. Между гудками он слышал удары своего пульса.

— Алло.

Голос был вроде бы Юлин, но Гена решил не рисковать.

— Д-добрый вечер. А Юлю можно к телефону?

Ему вдруг очень захотелось, чтобы Юли не оказалось дома.

— Сейчас позову.

— Але, — сказала, наконец, трубка хрипловатым голосом.

— Юля? Привет. Это я, Гена.

— Привет, Гена.

Одна фраза была у него в запасе всегда.

— Как дела?

— Нормально.

— И у меня тоже нормально.

Юля молчала. Гена услышал тихий вздох и поспешил спросить:

— А это твоя мама трубку взяла?

— Да.

Гена нервничал все больше и понес что-то совсем ненужное:

— А папы нету дома, да? Работает?

— Мой папа умер.

Гена понял, что краснеет.

— Извини… ой… извини… я не знал…

— Ничего. Он давно умер.

Было страшно неловко, и Гена решил действовать напролом, чтобы быстрее это закончить.

— Я просто подумал… Может мы сходим куда-то, — он испугался и добавил, — погуляем, пообщаемся… — он снова испугался и снова добавил, — ну ты понимаешь…

Стало еще запутаннее.

— Хорошо, — просто сказала она.

— Завтра, например?

— Давай увидимся завтра в школе, после третьего урока. Подходи в буфет. Хотя… — она сомневалась. Не хочет, чтобы нас видели вместе, понял он. В буфете много народу. — А ладно, загляни в буфет. Я там буду. А если нет, то я тебя потом сама найду. Окей?

— Окей.

— Ну ладно, давай, — и она положила трубку.

— Пока, Юля, — сказал Гена уже гудкам.

Он отключил телефон и рухнул на диван. Самое трудное было впереди. Может подарить ей цветы?

* * *

В то утро Гена слышал сквозь сон голоса матери и Артема. Гена понял, что мама отправляет брата в магазин за хлебом, и тут же опять заснул.

Когда он снова проснулся солнце свирепо било в занавеску. В комнатах было неестественно тихо. Даже в выходной Генке редко давали доспать до конца, что-то всегда будило: утренние перекрикивания близких, журчание сковородки на кухне, запах кофе… Часто тормошил Артем. А сейчас было тихо, и сам факт того, что его никто не будит, наверное, и заставил Гену проснуться.

Он встал, позвал всех по очереди, походил по комнатам, но никого не обнаружил. В доме никого не было. На плите остывала недавно выключенная сковорода с котлетами. В двух тарелках на столе дымилась нетронутая гречневая каша. Папина книжка про крестоносцев лежала раскрытой.

Из коридора сквозило. Гена вышел туда, и обнаружил, что входная дверь распахнута настежь. Удивляясь все больше он вышел во двор в одних трусах (был теплый март) и увидел, что калитка распахнута также. Тогда он еще не был таким нервным. Он вернулся в дом и стал ждать когда все вернутся, ведь если они оставили все открытым, то не могли уйти далеко.

Когда они вернулись, вдвоем, одетые в домашние халаты, у них были такие лица, что Гена понял сразу — с Артемом что-то случилось.

Гена спросил, где Артем.

Мать попыталась соврать, и он помнит ей это до сих пор. Ему шел девятый год, а она неумело врала, словно речь шла о потерянном свитере.

— Артем поехал в гости к тете Наташе, — и она произнесла чудовищную фразу (потом Гена поймет, что у нее был шок). — Пойдем завтракать.

Но папа видел лицо Гены и сказал ей:

— Лена, не надо. Он уже взрослый… — и ему, — Гена, Артем поехал на скейте в магазин и его, понимаешь, сбила машина… Сейчас его увезли в больницу…

— И что… Артем может умереть?

Папа нервно захихикал:

— Да нет, что ты… нет-нет, он не умрет, все будет хорошо.

Артем умер в тот же день. И отец знал, что он умрет еще до того как сына увезла скорая. Отец никогда этого не говорил, но Гена в этом уверен. Может быть, его убедил тот нервный папин смех.

Родители переоделись и поехали в больницу к Артему. Гену закрыли так чтобы он не смог выйти. Но он вылез через форточку и побежал к магазину. На месте трагедии уже почти никого не было, только возле магазина осталось несколько зевак, и стоял милицейский «бобик» На дороге перед ним Гена и увидел эти пятна, небольшие красные лужицы. Внизу, в канаве Гена нашел криво треснувшие половинки скейта «Vostok». Чуть дальше валялась в грязи окровавленная зеленая кепка Артема. В шоковом состоянии Гена надел мокрую и липкую кепку (как Артем — козырьком назад), взял остатки скейта и вернулся домой.

Ближе к ночи приехали родители и на этот раз стали врать оба: Артем серьезно болен, но врачи говорят, что поправится. Они не смотрели ему в глаза, но Гена поверил папе.

Следующим днем был понедельник, но никто не будил Гену в школу. Он проснулся сам, часов в девять (после тех событий Гена ненавидел просыпаться сам — пусть хоть в пять утра, но разбудят), пошел на кухню, думая, что там снова никого нет — было тихо.

Но родители оказались дома. Отец курил, мать смотрела в окно. Холодный завтрак (вчерашние котлеты) стоял на плите.

— Почему вы меня не будите? — спросил Гена. — Я что, в школу не иду? Мы поедем к Артему в больницу, да?

Отец поднял красное заросшее лицо. Гена увидел мешки под глазами.

— Сынок, сядь.

Гена сел на табуретку. Дым отцовских сигарет ел глаза поедом.

— Сынок, постарайся быть сильным. Артем… понимаешь… врачи не смогли ничего сделать. Внутреннее кровотечение. Очень сильное. Артем умер. У нас несчастье, сынок, — и отец заплакал.

Гена впервые увидел, как плачет отец. Мама не поворачивалась, и теперь Гена понял, что она уже давно беззвучно рыдает. У нее мелко дрожали плечи.

— Мы не хотели тебе вчера говорить… — продолжал папа сквозь слезы, — нам было трудно…

У Гены защипало глаза. Слезы вдруг оказались на губах, на языке, потекли дальше вниз. Стало трудно дышать. Мозг словно накрыли мягкой пухлой лапой.

— Ты же обещал! — крикнул Гена. — Обещал, что он не умрет!

Ему казалось тогда, что если бы отец не соврал, что-то бы изменилось.

Потом он ревел и одевался, а мама тоже ревела и пыталась его удержать. Папа стоял в стороне и механически повторял: «Лена, оставь… это ничего не даст… пусть погуляет немного… Лена, оставь…»

Потом он очутился на улице, в чужих дворах, далеко от дома. Слезы уже высохли и навалились тяжелые мысли, каждая как метровый кусок рельсы. Восьмилетний Гена шел в никуда, не видя ничего и никого вокруг. Быть может, так чувствуют себя после электрошока. Потом Гена назовет это состояние безобидным словом «ходить». Как ходят лунатики. Я ходил, поймет он потом.

Проплывали дома и дворы, мелькали лица и автомобили, оставались за спиной улицы и дороги.

В какой-то момент Гена подумал: «Артема больше нет. И что теперь? Всю жизнь плакать?» Генке захотелось проверить, сможет ли он рассмеяться, не разучился ли. Он заржал так, что от него шарахнулись прохожие. Смех был громким, но это был папин смех: папа хихикал так, когда говорил, что Артем будет жить.

Потом было какое-то поле, и Гена уселся на траву полюбоваться закатом. Только теперь он понял, как сильно болят ноги. Ремешок сандалии натер на ноге мозоль. Он вспомнил, что с самого утра он непрерывно куда-то идет и пора бы возвращаться. Он поднял голову и впервые увидел местность, где оказался, и неясно было даже, с какой стороны он сюда пришел. Было ощущение, будто он только что проснулся.

Еще часа два Гена брел по безлюдной пыльной дороге между голыми черными полями, от одной лесополосы к другой. Проснулся зверский голод. Подкашивались ноги. В голове беспрерывно гудел колокол, отдавая в виски звонкими толчками. Гена понял, что заблудился, понял, что не может больше идти, даже если бы и знал куда, понял что приблизился к краю чего-то такого, за чем ничего больше нет.

Он лег на землю и закрыл глаза. Он врос в землю, пустил корни, сросся с черными комьями. Хотелось заплакать, но не осталось сил даже на это. Небо стало близким, небо давило на лоб, как пресс, небо вдавливало глаза в глазные впадины, в мозг, в землю. Гена был между — небом и землей, жизнью и смертью, непонятным и невозможным, паникой и ужасом, безразличием и небытием. Ему не хотелось вставать, и он понял, что уже не встанет.

Но как часто в жизни бывает, все образовалось. За следующей лесополосой оказался поселок. Там добрые люди покормили его, дали отдохнуть, и посадили на автобус домой.

Дома были крики, слезы, истерики, визги, успокаивания. Мать стала дерганной как марионетка, а отец за сутки постарел на десять лет.

* * *

Погода была не очень, шло к дождю. Гена стоял возле бюста поэта древности, в одном из тех чудесных парков, где по весне цветут тюльпаны, и нервно поглядывал то на часы, то на затянутое серое небо. Цветов он не покупал, решил, ну их на фиг.

Юля уже опаздывала на двадцать пять минут. Гена ждал. Он не представлял, о чем они будут говорить и куда он ее поведет. У него холодело в груди, и он хотел лишь одного: чтобы она не пришла, а он с чистой совестью ушел домой и забыл о девушках на ближайшие десять лет.

Но она пришла, одетая в черные джинсы и застегнутую наглухо косуху, с рюкзаком на плечах. На ногах были те самые армейские ботинки.

Гена поправил очки и издали ей улыбнулся. Она была потрясающа.

— Привет.

— Привет, — тут она задала вопрос, который он меньше всего ожидал услышать. — Бабки есть?

— Что?

— Ну, ты деньги с собой брал?

— Ну да.

— Сколько?

— Ну, гривен пятнадцать…

— Отлично. Купим две бутылки кагора и пачку сигарет. Пошли в переход.

Гену поразило, как быстро эта девчонка распорядилась его финансами. Они направились к переходу.

— Меня мать наказала, — объясняла Юля по дороге. — Не дает денег, представляешь? Только на завтраки в школе. Хоть вешайся.

— За что она тебя так? — полюбопытствовал Гена.

— Не хочет, чтобы я виделась с братом. У меня сводный брат — нарик, так она боится, что он и меня подсадит… А, достали все… Надо напиться… Сегодня напьюсь…

Когда она покупала за его деньги две бутылки красного вина, ему стало не по себе. Гена никогда не пил спиртного и даже не знал, какое оно на вкус.

Начинало темнеть. Бутылки звенели в Юлином рюкзаке. Она закурила и предложила Генке, но он отказался.

— Пошли на Калифорнию, — предложила Юля. — У Змея бездник. Будет весело.

— На Калифорнию? — Генке стало страшно, — это там где неформалы тусуются?

— Ну да, тут недалеко. Пошли.

— Я там никого не знаю…

— Ничего, я тебя со всеми познакомлю.

Они пересекли дорогу, и Юля повела Генку проходными дворами — незнакомыми, дикими, обшарпанными. Из окон уродливых кирпичных домов часто грохотала музыка, и слышался пьяный мат. У подъездов кучковались местные ребята — курили, орали, матерились и сплевывали.

— А кем твоя мама работает? — спросил Гена, чтобы больше не молчать.

Они миновали последний прямоугольный двор и стали спускаться к лесу.

— Мама… вообще она переводчик… Знает английский, немецкий и французский немного…

— Ух ты!

— Кроме того, она писательница. Мы раньше жили в Москве, и она писала книжки. Детективы. Может, слышал — Наталья Перестрелкина. Это ее литературный псевдоним.

— Подожди, — Гена остановился. — Перестрелкина? Это там где про милицию? Про оперов, да? «Бандиты без понятий»?

— В этом роде, — отозвалась Юля неохотно. — Я думала ты не знаешь. Она не так популярна как другие…

— У моего папы они все есть. Он вообще любит такое чтиво. Так это твоя мама пишет?

— Уже не пишет, — сказала Юля. — Ты вообще не распространяйся про это… Хотя… Все и так знают… Физичка даже автограф у мамы взяла. На родительском собрании… Ценительница творчества… ебаная.

— Ну да, — вспомнил Гена, — кто-то говорил мне, что в нашей школе учится дочь писателя. Так это ты, оказывается.

— Я.

Они пошли по желтой, густо присыпанной листвой дороге между черными лысеющими деревьями. Гена кайфовал, слушая как хрустят под ногами листья. Небо затянуло темно-фиолетовым так густо, что оно казалось твердым. Вдали гремело. Вокруг был лес. Где-то рядом квакали лягушки. И если бы не доносящийся с шоссе гул автомобилей можно было бы забыть, что это Брагом. Деревья кончались, и на огромной продолговатой поляне виднелся длинный отрезок бетонного забора, который ни что ни от чего не отделял. За забором подымался покатый холм, весь в траве, мусоре и кривых карликовых деревьях, а сам забор был целиком изрисован неформальскими граффити — окровавленными трупами, перевернутыми крестами, названиями групп. Гена отметил, что некоторые рисунки поистине мастерские — ряды кладбищенских крестов, уходящие в закат, мутант с тыквой вместо головы и горящими красными глазами, урбанистический викинг на мотоцикле… Это впечатляло.

Они пошли вдоль забора. Юля не обращала на рисунки никакого внимания — видно была здесь тысячу раз. Дорога плавно уползала вверх — там, над желтыми кронами деревьев поднимался серый столб дыма. Гена услышал доносящиеся оттуда голоса. Забор обрывался где-то позади так же резко, как и появился, а дорога вверх была все круче — приходилось хвататься за карликовые деревья, и обходить вросшие в землю куски ржавого металла. Тут и там выныривали из земли рыжие трубы — некоторые так и торчали над спуском, как дула орудий морского крейсера, а некоторые изгибались прямым углом и снова зарывались в землю. Слева от Гены, далеко внизу, в непроходимых зарослях текла между редкими бетонными плитами речка-вонючка. Гена не ожидал, что ему придется лазить по таким диким местам, он думал повести Юлю в кафе, а потому оделся по-городскому во все новое и нарядное. Сейчас он чувствовал себя как человек в смокинге и при бабочке, которому вдруг пришлось разгружать вагоны с цементом.

Он поднимался вслед за Юлей, поглядывая на ее обтянутую джинсами попку. Он вдруг вспомнил, что хрупкая Юля тарабанит на себе рюкзак с вином, и надо бы помочь, но было уже поздно — они вышли на ровную поляну, где горел костер.

Он ожидал увидеть у костра сборище из пятидесяти агрессивных пьяных неформалов, а неформалов оказалось всего трое: два парня и одна девушка. По периметру костра в землю были горизонтально вкопаны прямоугольником крупные длинные бревна. Видно было, что народ потрудился когда-то, обустраивая это место. Парни сидели на одном из этих бревен и передавали друг другу бутылку с какой-то отравой, а девушка, наклонившись над костром, ковыряла в нем прутиком. В красных отбликах Гена рассмотрел ее чуть монголоидное лицо с раскосыми глазами.

Девушка заметила их первой — она завизжала и бросилась на Юлю, как бросаются на вражеские окопы. От нее пахло спиртным. Казалось, Юля не устоит, и они вместе кубарем покатятся вниз. Они визжали, обнимались, целовались — радовались встрече. Наконец девчонка отцепилась от Юли, и Гена смог ее рассмотреть. Она была чуть повыше Юли с более округлой фигуркой и дикими азиатскими глазами. Одевалась она, видимо в сэконде: тертые джинсы, рваный мешковатый свитер из-под которого выглядывал еще один свитер, стоптанные кеды…

Девушка с любопытством взглянула на Гену.

— Гена, это Диана, — сказала Юля. — Диана, это…

Договорить ей не дали. На Юлю тут же с рычанием набросились заметившие ее парни. От них тоже несло спиртным. Юлю тут же закружили над спуском.

— А-а-а! Змей, дурак, поставь меня на землю! Змей! Зме-е-ей!

— Джульетта! — рычал Змей патетически. — Могу я лечь вам на колени? Прекрасна мысль — лежать между девичьих ножек.

— Размечтался, — отозвалась Юля сверху. — Шекспира сначала перечитай. Ты цитируешь «Гамлета», Джульеттой там и не пахнет. Так что иди в жопу, Ромео. И поставь меня на землю, а то откушу ухо.

— Она меня не любит, — горько констатировал Змей. — Дерзай, мой друг Корабль, может тебе повезет больше, — он передал Юлю второму парню, который тут же взвалил ее на плечо задом наперед.

— Корабль, — сказала Юля. — Ты хочешь умереть молодым?

— Дамы и господа, — провозгласил Корабль. — Я утащу ее в свою пещеру, напою самогоном и обесчещу!

— Обесчесть лучше меня, — попросила Диана.

— Тебя обесчестишь, — проворчал Змей, — ты сама кого хочешь обесчестишь.

Корабль понес Юлю к бревнам. Змей посмотрел на оторопевшего Генку и протянул ему руку:

— Змей.

— Гена, — он ответил на рукопожатие.

— Я тебя раньше не видел.

— Я тут в первый раз.

Они подошли к костру, где Юля уже вытаскивала из рюкзака бутылки. Все обрадовались:

— Опа! Некисло!

— Кагорчик. А у нас водяра осталась на крайний случай смертельно опасной трезвости.

— Не, пипл, трезветь нельзя.

— Никто и не собирается.

Гена, наконец, смог всех хорошо рассмотреть. Змей был парнем среднего роста, коренастым с длинными ухоженными волосами и заметно прыщавым лицом. Заметив прыщи у Змея, Гена испытал наслаждение близкое к половому: не я один такой! Змей был одет вполне нейтрально: джинсы, обычная куртка… Под курткой, правда, был балахон с изображением какого-то рок-идола (Гена не рассмотрел какого). Корабль же был высоким парнем (чуть выше Гены) в рваных джинсах и столь же рваной косухе, без прыщей, с обычной слегка лохматой стрижкой. Корабль уже изрядно окосел и временами не эстетично отрыгивал. Возле одного из бревен лежали два рюкзака, черная гитара и пустая бутылка из-под водки.

Все оживленно заговорили с Юлей. Звучало обилие незнакомых имен, кличек и характеристик, и Гена понял лишь, что все обещали прийти, но никто не пришел ввиду скверной погоды. О Генке не спрашивали не слова — словно все знали его как родного.

— Дамы и господа, — провозгласил Корабль, очнувшись от алкогольного транса. — Давайте выпьем.

Вино было решено оставить на потом. По кругу пустили оставшуюся водку. Гена впервые видел чтобы девочки так хлестали водку с горлышка бутылки: сначала Диана, потом Юля. Пили за день рождения Змея и желали ему, чтоб он сдох.

— Закусить, к сожалению, нечем, — говорил Корабль. — Можете занюхать портянками Змея и тогда встретимся в аду. Есть, правда, эта… сарделька, но она одна, а нас… раз, два… Змей, посчитай сколько нас, а то у меня пальцы на руке закончились…

— А вторую задействовать слабо? — отозвался Змей.

— Боже! Как много у меня рук!

Все еще морщась (она так симпатично морщилась), Юля передала бутылку Генке и сказала:

— Допивай!

Водки было немало, но общение с неформалами успело наложить на Гену свой пагубный отпечаток. Он больше не сомневался. Он выпил все залпом и сразу же пожалел об этом. Горло обожгло так, что он начал хватать ртом воздух, как выброшенная на песок рыба, и от этого сделалось еще хуже. Он кашлял и отплевывался.

— Не пошла? — спросила Юля участливо.

— Какая гадость… — выдавил из себя Гена, — эта ваша заливная рыба…

— Что касается сардельки, — говорил тем временем Змей. — Корабль не спиздел, она действительно есть и она одна.

— Под красное вино хорошо идет мясо молодого цыпленка, — сообщила Диана.

— В сардельке больше туалетной бумаги, чем мяса цыпленка… Мы ее поджарим и разделим на… раз, два… четыре части. Корабль обойдется.

— А в голову?

— Ладно, уговорил, разделим на пять частей. Я сегодня добрый, все-таки шестнадцать стукнуло.

Решили пить вино, но обнаружили, что для его откупорки нужен штопор. Штопора, конечно, ни у кого не оказалось.

— Тому, кто его покупал нужно отрезать яйца, — изрек Змей флегматично глядя на бутылку.

— Это я покупала, — сказала Юля угрожающе.

— Тогда пришить пару чужих.

— Твоих?

— У него нет яиц, — доверительно проинформировал Корабль. — Я проверял. У него там нечто такое, о чем вы даже боитесь подумать…

В ответ Змей начал высматривать в округе бревна потяжелее, миролюбиво приговаривая: «Чем бы его?»

— Принести гитару? — предложила Диана Змею.

— Не. Гитару жалко. Нам Юлька чего-нибудь на ней сегодня сыграет.

Подумав, вино открыли старым, добрым способом — нашли кусок ветки и протолкнули пробку внутрь. Стаканчиков не было, поэтому пили из горлышка. Все плавно пьянели и говорили о чепухе. Курили Юлины сигареты, купленные за Генкины деньги и в какой-то момент Генка заметил, что курит вместе со всеми и не стесняясь вставляет в разговор всякую чушь. Временами они спорили, и никто никого не слушал, и все пытались докричаться друг до друга, и высказать свое, единственно истинное мнение. Генке было хорошо и лениво. Он принимал бутылку от Юли, делал глоток и передавал ее Кораблю. Было уже совсем темно, и лишь плясал в глазах спасающий костер, в который кто-то подбрасывал иногда дров из невидимой Генке кучи. Кто-то сбоку вручил Гене горячий кусочек сардельки, и он закусил ним очередной глоток. Казалось, он в жизни не ел ничего вкуснее.

— А знаете, почему я пью? — спрашивал Корабль, раскуривая сигарету. Он слегка покачивался взад-вперед (Корабля штормило) и чесал большим пальцем нижнюю губу.

— Потому что ты алкаш хренов, — отвечала за всех Диана.

— Не-а. Потому, что я поэт. Поэтому и пью. По… понятно?

— Началось, — тихо сказал Змей.

В его голосе проступал беспомощный фатализм человека, понимающего неотвратимость некой природной стихии.

А Корабль заводился:

— Вот смотрите… ык!..Сейчас у нас что?.. Сейчас у нас царство обывателя! Обыватель с детства учит детей быть обывателями. Чтобы маленький обыватель вырос большим обыв-вателем… да… Обыватель это что? Это рамки… ык!..это стены в которых гниет его жизнь. Дом, семья, работа… Работа — это главное, понял? Для них работа-это все! Выучился — и сразу работать, и так всю жизнь! А ведь работа — это главное зло! Я не знаю, для чего создан человек, но уж точно не для того чтобы торговать в ларьке сигаретами. Или разгружать грузовики с хлебом. Или работать калькулятором… то бишь бухгалтером… Вот у меня отец был учителем… А вы думаете ему это нравилось? Хренушки. Он с детства любил играть в футбол. А стал учителем. А вот у Змея сестра официантка. Может ей хочется бегать целый день в пятидесяти квадратных метрах и улыбаться всяким идиотам? А, Змей, хочется?

— Слушай, Корабль…

— Нет! Не хочется! Но уйти она не может, у нее семья, ей нужны деньги. Потому, что ей вдолбили с детства, что счастье — это семья и работа, и больше ничего нет. А это не счастье, это каторга. Концлагерь. И вот она бегает — с дому на работу, из Освенцима — в Дахау.

— Это интересно, — сказала Юля. — Но какое, отношение это имеет к тому, что ты поэт и к тому, что ты пьешь?

— Это протест.

— Убогий протест.

— Как Веничка Ерофеев.

— Засранец ты, а не Веничка Ерофеев.

— Бесспорно, — вдруг согласился Корабль, — бесспорно, я засранец.

— Все мы засранцы, — неожиданно сказал Гена.

— Бесспорно… Но представьте, — глаза Корабля вдруг загорелись, — 39-й год… Мы немцы… Доктор Геббельс орет по радио: «Вы нужны Германии!». Да я бы первым вступил в НСДАП, я бы первым взял шмайсер, я бы первым ворвался в Польшу…

— Все это в теории, Кораблик, — лениво сказала Юля. — А на деле… на деле ты бы обосрался.

— Ты уверена?

Все молчали. Диана подкинула дров в костер. Юля внимательно смотрела на Корабля.

— Хорошо, — сказала она. — Ты хочешь убивать? Допустим, у меня в рюкзаке пистолет. Я дам его тебе и скажу: «Убей!». Ты убьешь?

— Кого?

— Кого-то из нас.

— Зачем? Нас и так отстреливают.

— Кто?

— Они, — Корабль неопределенно махнул рукой в сторону.

— Тогда кого-то из них, — Юля кивнула головой в ту же сторону.

Казалось, они знают, о ком говорят. Казалось, они говорят о ком-то конкретно.

— Юличка, — отозвался наконец Корабль, — на такие вопросы не отвечают словом. На них отвечают пулей. Или обоймой. А у тебя, правда, ствол в рюкзаке.

Юля медлила.

— Был бы, — сказала она тихо, — я б тебя гада еще тогда пристрелила.

— Ты что тогда обиделась? — в тоне Корабля слышалась издевка.

— Ах ты ж гнида…

— Я просто сделал то же, что и ты днем раньше. Ну зашел чуть дальше. А ты, значит, обиделась, да?

— Ты себе льстишь, — сказала Юля сквозь зубы.

— Вы друг друга стоите, — подала голос Диана.

Гену начинало раздражать, что Юля с Кораблем монополизировали общественное внимание для обсуждения личных тем. Тем более все явно знали, о чем они говорят, только Гена не знал ничего.

— Змей, — громко обратился Гена, — ты говорил, что Юля нам сыграет на гитаре.

Змей не успел ответить. Корабль поднял на Генку взгляд, словно только что его заметил и сказал ему:

— Извини, друг… Я забыл, как тебя зовут.

— Гена.

— Гена, значит, — он перевел взгляд на Юлю и ухмыльнулся. — Мне то по хуй, конечно… А вот Сому как?

— Да пошел ты!!! — резко закричала Юля, вскакивая на ноги.

У Генки зазвенело в правом ухе. Юля стояла, слегка пружинясь, словно самка хищника перед атакой. Корабль сидел на бревне, расслабленно разбросав ноги как что-то ненужное, упершись ладонями в землю за спиной. Она ему морду расцарапает, подумал Гена.

— Корабль, — сказал Змей очень серьезно. — Не еби мозги, ладно? Я знаю, у тебя это хорошо получается, но сегодня не надо. Окей?

— Хокей, — согласился Корабль равнодушно.

— Юля, а ты присядь и, действительно слабай нам что-нибудь, — Змей потянулся за гитарой. — И успокойся хотя бы потому что мне стукнуло шестнадцать. Хорошо?

Он протянул Юле гитару.

— Хорошо, — сказала Юля. Она взяла гитару и села. — Тебя я уважаю и люблю… И пожелать могу лишь одно: получше выбирай друзей, — она выразительно посмотрела на Корабля, — бывает такая мразь попадается.

— Не то слово, — согласился Корабль.

Весь этот разговор действовал на Гену угнетающе. К нему перекочевала вторая бутылка, он сделал внушительный глоток, и передал ее демонстративно индифферентному Кораблю. У Генки уже плыло в глазах. Он взял у Юли сигарету, дважды уронил ее и чуть не поджог фильтр.

Юля ударила по струнам, и после жесткого проигрыша запела поставленным хрипловатым голосом:

А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам

Посидим на трубах у начала кольцевой дороги

Нашим теплым ветром будет черный дым с трубы завода

Путеводною звездою будет желтая тарелка светофора

Ее заметно пьяный голос срывался на крик. Она била по струнам так словно пальцы ей уже не пригодятся.

Она была как ведьма. Было что-то дикое в песне, которую пела Юля и в том как она ее пела. В Генкиной груди что-то заиндевело; в крови лупил адреналин, как перед чем-то страшным. Он думал о запрещенном кайфе — продолжить путь ползком по шпалам. Гена не знал чьи песни поет Юля, но он знал что узнает. Все, что он слушал до этого, было фальшью, он словно потерял девственность. Он понял, что меняется, что никогда не будет прежним, что обречен с первого дня знакомства с Юлей. Она — дверь в новый бешеный мир. И в этот мир нельзя войти безнаказанно, и из него нельзя вернуться.

Гена вдруг понял, что Юля его убьет. Так или иначе. Эта четкая мысль была настолько страшной, что он вспотел.

Когда ему было пять лет, Артем учил его кататься на велосипеде. Гена не дотягиваясь до седла, крутил педали и ехал, а Артем бежал сзади, придерживая велосипед за багажник. И Гена ехал, зная, что не упадет, что Артем его страхует. Гена кричал: «Ты держишь?». И Артем кричал: «Держу!» И Генка ехал. До тех пор пока Артем не перестал отзываться. Гена обернулся, увидел, что Артем уже далеко-далеко, что его давно уже никто не страхует, и Гена перестал дышать от ужаса, и потеряв управление, врезался в столик для тенниса.

Такое же чувство было у Гены сейчас. Он понял, что на самом деле его никто не держит, что он один, и только иллюзия безопасности заслоняет ежесекундную возможность катастрофы. Я один, понял Гена, совсем один. Никто не страхует: ни сзади, ни сбоку, нигде, и если упадешь, то уже не встанешь.

Диана и Змей целовались; она сидела у него на коленях, и его руки гуляли под ее мешковатым свитером. Гена ненавидел влюбленных. В их демонстративной плотоядности была насмешка над окружающими. Гена стеснялся разглядывать их в упор, но и не мог отвести глаз, он был как бомжик, что сквозь стекло ресторана глазеет с улицы на обжирающегося деликатесами банкира.

Было совсем темно. Заплывшее небо подмигивало цветными разрядами. Вдали грохотало.

Гена не мог больше сидеть и улегся на землю возле бревна, положив скомканную куртку под голову.

— Классно поешь, — говорил Юле Корабль где-то вверху, над макушками сосен.

— Сыграй ты, — предложила Юля, протягивая гитару над Генкой.

— Ты же знаешь, я не умею.

— Знаю.

— Тогда зачем предлагаешь.

— Хочу чтобы ты комплексовал, — торжественно объявила Юля пьяным голосом.

— Юльчик, солнышко, одно твое слово и я закомплексую так как никто еще не комплексовал.

Гена проваливался в забытье. Весь мир стремительно летел к черту, в густую чернильную пустоту. Над головой, в эпицентре исчезающего мира слышалось пьяное воркотание Юли и Корабля. Гена проваливался и не понимал ни слова. Потом все затихло и Гена, с трудом приоткрыв глаз, увидел, что Корабль и Юля лежат на постеленной на землю косухе и целуются. Гена уже не мог решить точно снится ему это или нет. Откуда-то подошел Артем и положил ладонь на его горячий вспотевший лоб.

— Спи, — сказал Артем, укрывая Гену клетчатым пледом.

— Я думал ты держишь, — прошептал Гена.

— Я держу, — сказал Артем. — Я всегда держу. Ты мне веришь?

— Да.

— Ну тогда спи, барбос… Завтра выходной и у нас полно дел… Спи… Спи…

* * *

Когда Гена проснулся солнце свирепо било в занавеску. В комнату ломился столб света; Гена долго рассматривал хаотично кружащиеся в нем крохотные пылинки. Кровать Артема была застелена. Пошел гулять без меня, решил Гена.

Под люстрой колыхались на нитках Артемовы модельки самолетов. На столе черные пластмассовые индейцы окружили собранный из конструктора экскаватор. На спинке стула висел рваный носок.

Гена оделся, пошел в туалет на улице. Умылся у рукомойника, вернулся в дом.

Отец сидел на диване в гостиной и сосредоточенно читал свою книжку про крестоносцев. У него было странное выражение лица.

— Привет, — сказал Гена.

— Привет, — ответил папа странным голосом.

— А где мама?

— На работу пошла.

Ну да, вспомнил Гена, сегодня среда.

— А ты почему не на работе?

— Взял отгул.

(Папа будет сидеть дома еще неделю — чтобы не оставлять Гену одного).

Если сегодня среда, подумал Гена, то я должен быть в школе. Он взглянул на часы над печкой: полдевятого.

— Я что, в школу не иду? — спросил Гена.

Папа отложил книгу.

— Сына, — сказал он, поднимая глаза на Гену. — Отдохни сегодня. Погуляй, почитай, посмотри телевизор.

— А Артем? — спросил Гена подозрительно.

— Что Артем?

Гена услышал, как папа сглотнул.

— Артем сегодня в школу идет?

— Сына, Артем умер.

И только сейчас Гена вспомнил. Только сейчас, глядя на папино лицо цвета раскаленной пустыни, на его по-собачьи затравленные глаза, на большое красное адамово яблоко, что как лифт дергалось вверх-вниз, только сейчас Гена понимал: это был не сон. И становилось плохо, очень плохо, как тогда. Гена плакал.

Хуже всего было первые две недели. Гена просыпался и думал, что Артем жив. Даже не думал — знал. Психика не мирилась со страшными переменами, и по утрам Гена верил, что все как раньше: сейчас войдет Артем, что-то скажет, засмеется… Когда он вспоминал, это был шок, словно в первый день.

Вскоре из Генкиной комнаты убрали кровать Артема, его одежду, почти все вещи. Теперь Гена вспоминал обо всем, едва открыв глаза. Пустой угол комнаты застревал в мозгах на полдня, словно кость в горле.

Потом Гена снова пошел в школу. Начался вялотекущий ежедневный кошмар. О гибели Артема знали все — от первоклашки до директора: школа была маленькая. Гену жалели так массово и демонстративно, что он впервые в жизни подумал о самоубийстве. Учителя завышали ему отметки; стоило Генке выйти к доске, и они чуть ли не вытирали глаза платочком. Одноклассники перестали звать Гену в свои игры, а если Генка все же присоединялся — ему поддавались. Было гадко.

Потом стало еще гаже. В их жалости стало проступать презрение. Презирают и ненавидят всегда того, кто выделяется. В маленькой школе у всех были полные благополучные семьи, — лишь у Гены умер брат, и была еще в девятом классе какая-то забитая девочка-сирота. Гена становился изгоем. На него смотрели так будто он совершил что-то мерзко-стыдное, словно он обкакался на «линейке» перед школой. Его избегали как заразного. Друзья перестали с ним общаться. Гена понял, что предать друга легко — главное, чтобы остальные были на стороне предателя. Поодиночке с Геной еще общались, но, собравшись вместе, его переставали замечать. Спустя три недели после смерти Артема Гена сидел за партой один. Однажды классная руководительница попросила бывшего друга Гены, Кирилла сесть к нему за парту. Гене захотелось убить ее, суку, он едва сдерживал унизительные слезы. Кирилл таки сел к нему и, не глядя на него, просидел за его партой до звонка. Гену же откровенно возненавидели все.

Собственно ненависть была третьей стадией после жалости и презрения. Началась она, потому что учителя выделяли Гену и завышали ему отметки. Его стали считать любимчиком. Начался всеобщий бойкот. С Геной не разговаривал никто. Стоило ему подойти к одноклассникам, и все тут же умолкали. Его спрашивали: «Чего хотел?» и все более агрессивно. На его вопросы либо не отвечали, либо грубо огрызались. За спиной у Генки пускали сплетни, шушукались и хихикали. Естественно, в таких условиях Гена все больше замыкался. Как-то раз он услышал, как одноклассница говорила о нем презрительно: «Он с нами не разговаривает, считает себя лучше других». Гена был в шоке: его полностью игнорировали и при этом еще и обвиняли в том, что он молчит! Над Генкой начали откровенно издеваться и все более изощренно. Любая попытка поговорить с бывшими друзьями оборачивалась новым унижением.

В какой-то момент Гену стали называть Какашкой. Эта кличка так прижилась, что новички даже не знали его имени. Гену беспощадно травили.

Никто не мог сказать, почему он ненавидит Генку, его ненавидели просто по привычке. Из-за необходимости кого-то ненавидеть. Он был им нужен: где собираются пятеро, там должен быть шестой. Шестой должен умереть там, где собираются пятеро. Чтобы быть друзьями людям необходим общий враг.

Гена ходил в школу как на сеансы электрошока. Утешала лишь мысль, что скоро каникулы. Когда мама заикнулась про обмен жилья и переход в другую школу, Гена испытал первый в жизни оргазм. Он с нетерпением ждал — каникул, переезда, конца света — чего-то, что изменило бы положение вещей. Ходить в школу стало пыткой. Более того: пыткой стало, и гулять во дворе — в соседних дворах жили ребята с Генкиной школы. Вскоре стало ясно, что они настроили против Генки чуть ли не всю улицу, всех детей от пяти лет до пятнадцати. Все знали: идет Какашка, педик, чмо и онанист.

Друзья Артема как-то рассеялись. Когда-то они были и Генкиными друзьями, их всех объединял Артем. Теперь их ничто не объединяло, и все меньше бывших друзей здоровались с Геной при встрече. Вместо старых друзей появились новые враги и уж те-то не забывали поздороваться. Стоило Генке выйти в магазин как какой-то незнакомый малек орал ему через всю улицу: «Привет, Какашка!». Иногда в Генку летели камни. Все чаще Гена ловил на себе заинтересованные взгляды совершенно незнакомых ребят.

Гена понял, что скоро его начнут бить. Он пробовал говорить об этом с родителями, но родители его не понимали. С ним общались как с шизофреником в дурдоме: «успокойся, сынок, это пройдет, просто надо забыть, как-то жить дальше…» Гена кричал, нервничал, путался в словах, и от этого становилось еще хуже. Отец отвел Гену к невропатологу, тот прописал ему какие-то таблетки, и Гена поклялся никогда больше не говорить родителям ни слова правды. Родители — это примитивные организмы с простейшими алгоритмами. На все многообразие вопросов — лишь два запрограммированных ответа, любая проблема решается одним из двух имеющихся методов: кнут или пряник. В идеале — то и другое. Заткнуть рот пряником, чтобы при порке кнутом никто не услышал криков — так они понимали воспитательный процесс. Они добились своего этой дрессировкой: Гена перестал уважать отца, а мать воспринимал как говорящую мебель. Мама — как телевизор, который невозможно выключить: разговаривает, делает умное лицо, создает иллюзию разумности.

А школа тем временем превращалась в ад. Чтобы Гена не делал, он делал это неправильно. Чтобы он не говорил, он был не прав. Сотни незнакомых глаз ежесекундно фиксировали любое Генкино движение, выискивая малейшую ошибку. Сотни ртов находились в состоянии полной боевой готовности, чтобы по сигналу заржать, заорать, загигикать, заулюлюкать, обозвать, пустить новую сплетню, новый прикол про Какашку, новую идейку для грандиозной машины травли. На уроках по классу ходили записочки с оскорблениями в его адрес. Карикатур с изображением Какашки было так много, что можно было открывать галерею.

На Генкиной парте появились крупные, глубоко вырезанные надписи «Какашка-поц» и «Какашка сосет». Кто-то попотел, увековечивая Генку на полированном дереве. Пожилая, но бойкая классная руководительница с недобрыми глазами и прической, противоречащей всем законам физики, Наталья Владленовна долго привселюдно ругала Генку за эти надписи на парте. Эта древняя вешалка помнила еще народные слезы на похоронах Сталина и была живым доказательством бессмертия идиотизма. Она была ходячий диагноз. Она обвиняла Гену в том, что он сам вырезал на парте эту гадость, вероятно в приступе самокритики.

— Почему ни у кого ничего не вырезано, только у тебя?!! — пищала она. — У всех парты как парты!!! А у тебя непотребщина!

Гена заметил, что учителя тоже поменяли к нему свое отношение. Не из-за парты, нет. Просто находясь под прессом издевательств, Гена окончательно замкнулся, и совсем перестал учиться. Когда его вызывали к доске, он не мог ответить, даже если знал предмет. Каждое Генкино слово осмеивалось и давало пищу для новых оскорблений. Поэтому он молчал, старался, чтобы его не замечали. Учителя начали поговаривать, что он слегка тронулся после смерти брата.

Полная перемена общественного настроения по отношению к Генке (от сочувствия до презрения) произошла головокружительно быстро. Казалось, еще вчера его жалели, а сегодня были готовы избить. Он стал винить в этом себя. Ему казалось, что это он их чем-то обидел, вызвав такое отношение к себе. Он даже начал винить себя в смерти Артема. Он выдумывал несуществующие ссоры с Артемом накануне его гибели, и задавал себе вопрос: что если Артем бросился под машину из-за него, маленького Генки. Чем больше его травили, тем больше он верил во всю эту чушь.

Он пытался «исправиться» — сблизиться с ними, задобрить, помириться, сделать что-то, чтобы вернуть хорошее к себе отношение. Но его стали оскорблять еще больше. Он добился того, что все поняли: об него можно вытирать ноги.

Однажды на переменке к нему подошли одноклассники, двое хулиганистых парней, которые доставали его больше остальных. Один из них харкнул Генке на ботинок.

Гена поднял глаза.

— Че вылупился, Какашка? — спросил он у Генки.

— Ничего, — сказал Генка, и попытался уйти.

Уйти ему не дали. Его обзывали и толкали пока один из них наконец не врезал Генке в нос. Ему никогда еще не было так больно и страшно. Он плакал, а кулаки и ноги полетели с разных сторон. Гену зажали в угол и долго, весело били. Потом ушли на урок, а Гена сидел на полу безлюдного коридора, всхлипывая, размазывая по щекам кровь пополам с соплями. Позже он умылся, дождался перемены, забрал портфель и ушел с уроков. Когда он уходил класс свистел ему вслед.

Родители, конечно, заметили синяки. Деваться было некуда, Гена рассказал правду. Отец допытывался: «Ну ты хоть сдачи им дал? Дал сдачи?». Пришлось соврать, что да, дал сдачи. Папа требовал детальный отчет о повреждениях противников, и Гена врал ему: тому, мол, разбил нос, другому, кажись, выбил зуб. Папе нужны были такие сказки, он хотел гордиться сыном. А сына тошнило от всех их.

Родители пообещали, что пойдут в школу разбираться (двое на одного — возмущался отец), и Гена сколько не пытался, не смог их отговорить. Родители пошли в школу разбираться, и Гена понял, что ему туда ходить больше не стоит. После визита родителей Гена боялся оттуда не вернуться.

Оставалась неделя до последнего звонка и летних каникул. Школа была для Гены чем-то вроде клетки с гориллами. Он настолько боялся туда идти, что по настоящему заболел. Его температура поднялась до тридцати девяти, и последнюю неделю он пролежал дома в постели.

Потом было лето, переезд, новый дом и новая школа.

* * *

На углу, недалеко от Генкиного дома, стоит мастерская обувного мастера. Ее видно издалека, благодаря эмблеме — красному женскому сапожку вроде тех, в которых топтали полтавские земли гоголевские красавицы. Этот остроносый сапожок нечеловеческого размера сделан из металла. Он свисает на цепях с козырька над дверью мастерской.

Каким-то образом Гена срывает этот железный сапог и обувает на левую ногу, поскольку он левый. Сапог доходит до колена, каблук громко стучит об асфальт, обрывки цепей болтаются сзади как шпоры.

Гена заходит в класс и видит вытаращенные глаза Мамаева. Разогнавшись, Гена пинает Мамая сапогом в живот так сильно и нечеловечески резко, что Мамай отлетает к доске. Изо рта его течет густая темно-красная жижа. Сапог становиться смертельной частью Гены; сапог вибрирует, ему не терпится бить. Гена замечает обалдевшего Кичу, и свистящим пинком непобедимого сапога ломает Киче правую ногу. Нога трескается в колене, Кича истерически воет, из темной дыры в его коричневых «трубах» торчит белый огрызок кости. Гена боковым лоу-киком подкашивает Кичу, и топчет его лицо острым каблуком. Лицо Кичи податливо как яблочный пирог, Гена выворачивает это лицо наизнанку, разбрызгивая кровь и мозги. На каблуке остается круглый Кичин глаз, напоминающий рыбий.

Следующий — Друг. Потом Экскаватор, Дудник, Несмешной, Нестор, Артурчик, попавшийся под горячую ногу Сом, Корабль, Кристина и Ева, Святая Вера с пузырящимися розовыми кишками и заляпанной кровью библией. Приплывает, как по конвейеру полузнакомая гопота из других классов — Гена убивает их всех. Его сапог беспощаден. Ни девочки, ни учителя, ни директор — никто не спасется от сапога. Гена топчет, пинает, давит левой ногой. Носок не устает зарываться в податливое мясо.

Последний — Кузя. Он, бедненький, забился в угол, дрожит, плачет, косится на трупы. Гена зажимает Кузю под подоконником, и долго размеренно-ритмично бьет его сапогом. Кузя скулит как щенок под дождем, скулит все тише. Наконец Гена перестает бить. На месте Кузи — огромный кровавый ком с черной пульсирующей родинкой, островком в красном океане. Еле дышащий Кузя дотягивается скрюченной рукой до эрегированного члена и из последних сил пытается онанировать.

Вокруг — кровавая каша. Все мертвы или умирают.

Входит Юля. В одной ее руке — голова Артема, в другой — велосипедный руль. Голова, которую Юля держит за волосы, улыбается и подмигивает Генке обеими глазами. Руль блестит на солнце.

Сапог красный уже не от краски, а от крови.

Юля говорит:

— Это случилось потому, что ты не держишь. Вот видишь, а я держу, — она показывает руль, который действительно держит в руке и швыряет Генке голову Артема. — С днем рождения!

Гена ловит голову. Артем еще раз похабно подмигивает и требует:

— Подрывайся!

Генка чувствует как на лицо падают мокрые капли. Где-то гремит.

— Генка, просыпайся! Гена, вставай!

Он открыл глаза и увидел Юлино лицо. Господи, подумал он, я еще здесь.

Гена протер глаза, нащупал в кармане очки и понял, что сильно замерз. Мгновенно появилась дичайшая головная боль, и он пожалел, что проснулся.

— Бля-я-дь… — протянул Гена.

— Пора идти, — сказала Юля, — поздно.

Он огляделся. Было темно. Деревья качались от сильного ветра. Капал мелкий дождик. Гремело. Дотлевали угольки костра. Никого кроме Юли не было.

— Где все?

— Ушли. Нам тоже надо уходить.

Существует такая гнусная стадия опьянения, когда хмель еще не выветрился, а похмелье уже наступило. Он ощущал ее в полной мере.

Он поднялся и посмотрел на Юлю. У той было бледное уставшее лицо. Она взяла свой, единственный оставшийся у бревен рюкзак и пошла вперед. Гена поплелся за ней, пытаясь сдержать рвоту.

Они спускались по мягкой грязной земле. Кусты и деревья обрамляли тропинку как бы тоннелем, и было так черно, что Гена терял Юлю из виду.

— Юля!

— Что?

— Я тебя не вижу!

— Иди, как идешь! Осторожно, труба!

Дождь усилился. Гена переступил трубу и увидел обрывок забора с неформальским творчеством. Кусты закончились, стало светлее.

Гена пытался понять: целовалась ли Юля с Кораблем или то был сон? А если даже и целовалась, было совсем неясно, обязывает ли Генкин сомнительный статус Юлиного поклонника предпринимать в связи с этим какие-то действия? Да и какие действия, если честно, он мог предпринять? Если честно, никаких.

— Юля!

— Что?

Он хотел сказать что-то, но его вдруг вырвало, потом еще и еще раз. Юля засмеялась. Он выблевал всю проспиртованную желчь, но спазмы продолжались еще долго. А я еще хотел ее поцеловать, думал Гена, вытирая ладонью отвратительно горькие губы. Сверху летели мелкие дождевые капли.

— Полегчало? — спросила она.

— Да.

Ему и правда полегчало. Но башка трещала все так же.

Они вышли из леса, и пошли вдоль шоссе. Хлынул настоящий ливень. Ветер гонял туда-сюда потяжелевшие капли, и они набрасывались на одиноких пешеходов глухими водными стенами. В растекавшихся вдоль бордюров лужах ядовито сверкали желтые фонари. Проносились бешеные иномарки, подымая из грязной воды миниатюрные цунами.

За две минуты Юля с Геной промокли до нитки. Они добежали до какого-то подъезда, и уже совсем продрогшие спрятались под бетонным козырьком над закрытой стальной дверью. Юля зачем-то встала на лежащий рядом кирпич, который, вероятно днем придерживал открытую дверь подъезда. От этого она сделалась чуть выше и теперь была как раз Генке по плечо. Она достала последнюю сигарету и закурила. В сорок лет ты сдохнешь от рака легких, подумал Гена с неожиданным злорадством. Он прислонился к двери и смотрел на дождь. Было холодно и мерзко.

Взбесившийся ливень казался средневековым. Не верилось, что в наше время еще бывают такие ливни. С диким воем пролетела «скорая». Кто-то, видно, умирал.

Пешеходов не было. Магазины вдоль дороги давно позакрывались, но электрические вывески горели и ночью. Гена с Юлей прятались за несколько метров от сердцевины перекрестка, — через одну дорогу был ресторан, возле которого теснились иномарки; через другую — один из давно закрытых магазинов.

Со стороны ресторана доносило пьяные хриплые мужские голоса — они пели какой-то блатняк. С другой стороны, в витрине магазина виднелись стенды и прилавки, облепленные пестрыми упаковками со всякой снедью. Между стендами бродил одинокий охранник в расстегнутой черной спецформе. Гена хорошо рассмотрел его сонное скучающее лицо. Охранник был заключен в магазине как крыса в клетке, и выпустят его, наверно, только утром.

Гена вспомнил, что хотел спросить Юлю об армянчике из седьмого «Д», как раз перед тем как проблевался. Сегодня после третьего урока Гена искал ее в столовой, и нашел, но не одну. Она разговаривала о чем-то с Сиськой так, будто они дружили с пеленок. Гена не слышал о чем они говорили, но Сиська был, пожалуй, даже мрачнее чем обычно. Что общего может быть у Юли с этим уродцем? Гене вдруг показалось, что он вот-вот сообразит что-то, еще чуть-чуть и схватит какую-то важную мысль, но это тут же прошло. Он тупо смотрел на дождь.

— Полезли на крышу, — предложила вдруг Юля.

Гена вздрогнул и внимательно на нее посмотрел.

— На какую крышу?

— Идти, правда, минут сорок.

Генке стало по-настоящему страшно.

— Есть один дом недостроенный, — сказала Юля небрежно. — Девять этажей. Весь город видно. Настоящий кайф. Охуенное чувство когда просто вниз смотришь. Здорово мозги прочищает. Ты никогда о самоубийстве не думал?

Он заглянул ей в лицо. Лицо было абсолютно обычным.

— Ты что сдурела? — взорвался он наконец. — Какие крыши? Зачем? Ты что? Мне уже три часа как дома надо быть. Мне холодно, я весь мокрый, жрать хочу, башка трещит, какая крыша, Юля? Мне и на земле отлично. Ты глянь дождь какой! Ты что?

— Да, — медленно произнесла Юля. Она смотрела в сторону. — На крышу тянет только тех у кого с ней проблемы. Как хочешь. Я не каждому предлагаю.

Генке вдруг подумалось, что Юля предлагала нечто большее, чем поход на крышу, но он этого не уловил. Он совсем растерялся.

— Ты любишь дождь? — спросила Юля.

Гена молчал.

— Я вот очень люблю. Ночью. Как сейчас. Гроза. Тучи. В такую погоду классно смотреть на город с высоты. Горят огни, много огней, хочется в них раствориться. Хочется узнать, что это за огни, что там горит. Конечно, ясно, что это просто свет горит в вонючих квартирах, но вверху об этом как-то не думаешь. Кажется, что это что-то другое… И чем выше ты, тем круче.

Мигнула гроза; где-то близко над головой прогрохотало. Гена хотел одного — чтобы дождь, наконец, притих и он пошел домой. Завтра ведь в школу.

Юля смотрела на магазин, в витрине которого дурел от скуки охранник. Он ходил взад-вперед, осматривал коробки с конфетами, подбрасывал в ладонях пачки чипсов.

— Я люблю высоту, — сказала Юля, обернувшись к Генке. — Ночь люблю. Дождь. А что любишь ты?

Трудно было ответить с ходу.

— Не знаю… Пельмени…

Она рассмеялась. Было неясно пьяна она или уже нет.

— Пельмени я сама люблю. Я не об этом. Что для тебя красота?

— Ну много чего…

— Много чего?

— Не знаю… — растерялся Гена. Ему все больше хотелось уйти.

— Ну что, например? — допытывалась Юля.

— Например, ты… — сказал Гена тихо.

Она снова засмеялась, и он уловил в этом смехе издевку.

— Меня ты просто хочешь трахнуть, — сказала Юля хрипло. — Как все остальные.

— Неправда, — пробормотал Гена, чувствуя, что краснеет.

— Неужели не хочешь? Я обижусь.

Гена решил промолчать.

— Красоту нельзя потрогать, — сказала вдруг Юля серьезно. — Можно только смотреть. Ты этого не поймешь. Ты сам не знаешь, чего хочешь, а если б и знал, то боялся сказать. А если ты не скажешь громко, чего хочешь, то скажут другие и тебе придется делать то, что захотят они. Потому что они сказали, а ты промолчал. Вообще так и происходит. Ты трус, Гена.

— Ты меня совсем не знаешь, — сказал он сквозь зубы.

— А есть что узнавать?

— Знаешь что, Юля. Если ты хочешь меня обидеть, то я лучше пойду домой.

— Подожди. Я не хочу тебя обидеть. Я хочу понять, способен ли ты на красоту поступка.

Гена внимательно всмотрелся в Юлю. Она улыбаясь и прищурившись левым глазом смотрела Генке в подбородок, так компанейски, что казалось вот сейчас подмигнет.

— Юля, — сказал Гена устало. — Ты пьяна. Тебе надо выспаться.

— К чо-о-орту! Если ты прямо здесь и сейчас докажешь, что способен на красоту поступка, я тебе дам.

Гена вытаращил глаза.

— Я с тобой пересплю. Когда захочешь, где захочешь. Хоть сегодня в подъезде. Подумай. Ты еще ни с кем и не целовался, ведь так? И в ближайшие несколько лет тебе вряд ли что-то светит. Это я тебе как девушка говорю. А со мной можешь лишиться девственности уже сегодня.

Он больно прикусил губу. Нужно было что-то сказать, но ничего не лезло в голову.

— Тебе только надо сделать одну вещь.

— Какую? — произнес он почти шепотом.

Юля спрыгнула с кирпича, подняла его и показала Генке. Кирпич был твердый, красный, с воронками. Она хочет, чтобы я разбил его себе об голову, подумал Гена.

Она показала рукой на витрину с охранником и приказала:

— Туда. Витрина должна разбиться.

— Ты что… — пробормотал Гена растерянно.

— После этого я твоя. Все просто.

— Ты с ума сошла… Хочешь чтобы меня приняли? Там же охрана! Знаешь, сколько стоит эта витрина?

— Мы успеем убежать.

— Он меня запомнит.

Юля брезгливо поморщилась.

— Там темно. Никто тебя даже не увидит.

— Юля, — произнес Гена вымученно. — Зачем тебе это надо?

— Видишь ли, Гена, я должна знать, что меня трахает человек, способный на поступок, а не какое-то чмо. Для девушки это важно.

Минуту длилась гнетущая пауза. Они смотрели друг дружке в глаза, и Гена, не выдержав даже в темноте, перевел взгляд. Юля держала кирпич так, словно собиралась разбить Генке голову. А он просто не знал, что делать. Никто никогда не объяснял ему, как вести себя в таких ситуациях.

Наконец заговорила Юля. Ее голос был обычным, спокойным, даже ласковым и совсем не пьяным.

— Помню, еще года три назад, на Курском вокзале, в Москве я смотрела на поезда и думала, что человек тоже как поезд. Едет всю жизнь в одном направлении по рельсам, которые построили другие для каких-то своих маршрутов. Для своих целей… И не может свернуть. Только прямо. Хотя вокруг столько интересного… Гена, ты меня любишь?

— Да, — сказал он неожиданно для себя.

— И ты, конечно же, готов ради меня на все. Так сделай для меня хотя бы это. Сверни с рельсов.

Она протянула ему кирпич. Он судорожно думал. Была секунда, когда он понял, что и правда готов разбить эту чертову витрину, только потому, что она этого хочет. Он с удивлением увидел, что меняется, что раньше ему бы и мысль такая в голову не пришла, потому что слишком много было раньше обычных дней тихой езды по прямой, с завтраками, котом Маркизом, папой, мамой, ежедневными привычными избиениями в школе, с телевизором, с мечтами о сексе, которые, снова не осуществятся, с онанизмом, с шоколадными батончиками… Все эти будни висели у него за спиной как рюкзак. Или лежали на спине как крест. И очень хотелось хоть что-то хоть как-то изменить. Гене даже показалось, что он понял, и даже показалось, что он сможет…

Но он понял, что не сможет. Та секунда была далеко, а страх — вот он. Он был вчера, есть сегодня, будет всегда.

— Куда свернуть? — спросил Гена. — Под откос?

Юля опустила руку с кирпичом.

— Не можешь, — произнесла она разочарованно.

— Никто не может, — проникновенно сказал Гена. — Такие вещи уголовно наказуемы, если ты не знала.

Она вдруг резко разогналась, пробежала два шага и запустила кирпич в витрину.

Девочки обычно плохо бросают что-либо — Гена знал это с уроков физкультуры, когда сдавали зачет по метанию мячиков, — но Юля швырнула кирпич резко, сильно и по-мальчишески точно. Словно ей не впервой.

В расширившихся Генкиных зрачках пошла замедленная съемка, и он очень четко и подробно рассмотрел полет кирпича. Не верилось, что он долетит, что он посмеет долететь. Но кирпич, конечно же, посмел, — раздался глухой удар и лопающийся треск, какой бывает, когда по шву расходятся брюки. Кирпич врезался в витрину, но не пробил ее, а отлетел назад на пару метров. Витрина треснула и расползлась от эпицентра удара сетью трещин. На лице охранника отпечатался шок — он вскочил, рванулся к витрине, передумал, рванулся к телефону и наконец снова к витрине.

Юля спокойно отошла в тень подъезда.

— Ну так что? — спросила она у Генки. — Никто не может?

Остолбеневший Гена молчал. Охранник прислонился к треснувшей витрине, пытаясь разглядеть что-то в дождливой темноте.

— Эй ты! — заорал чей-то бас со стороны ресторана.

Гена обернулся. Возле иномарки стоял бритый толстяк в светлом костюме и темном плаще.

— Ты что, гадина, делаешь?

— Пошел на хуй! — закричала ему Юля и, словно забыв о нем, стала копаться в своем рюкзаке.

— Ах ты ж сучара! — заорал бритый крепыш и попер на них через дорогу.

Тут Гена, наконец, ожил. Ему стало так страшно, что он чуть не обоссался.

— Смываемся! — гаркнул он Юле в ухо, дергая ее за руку.

— Отъебись! — яростно огрызнулась она. — Что зассал, да? Ссыкун несчастный! Чмо!

Кабан в плаще отступать не собирался. Ему было где-то под тридцать, и выглядел он страшно. Он пер как асфальтовый каток, медленно, но верно наращивая скорость. Он же нас прибьет, думал Гена с ужасом. Он бы уже бежал, но Юля не бежала, а он не мог бросить в такой ситуации девушку, хоть и был трусом.

Юля вдруг сделала два шага навстречу крепышу. В ее руке блеснуло что-то черное, и Генке показалось, что Юля держит за лапы ворону.

Когда грохнул выстрел, Гена понял, что это пистолет. У нее и правда, пистолет в рюкзаке, подумал он, пытаясь не спятить от страха.

Выстрел оглушил его. Он никогда не думал, что в действительности это так громко.

Юля стреляла толстяку под ноги. Он резко остановился на неестественно согнутых ногах, втянув голову в плечи. При свете фонаря Гена увидел его лицо — лицо человека, которого разыгрывают — а потом до него дошло и он протянул к Юле ладони, словно пытаясь загородиться от пули.

Юля молча держала его на мушке. Крепыш стоял на месте, подняв руки ладонями к Юле. Его губы беззвучно шевелились, а на лице был ужас. Генку поразила магическая сила оружия. Оказывается, под дулом пистолета человек меняется удивительным образом. Это было откровение. Во всей этой картине — тринадцатилетняя хрупкая Юля с оружием в руке — было нечто пугающее и фантастическое.

А Юля, похоже, могла выстрелить. Надо было уходить.

— Смываемся, — повторил он уже спокойно.

Из ресторана высыпало на крыльцо несколько человек.

Юля оглянулась на Гену, и все еще держа дядьку в плаще на прицеле, начала пятиться. Сначала они отступали медленно. Юля была готова выстрелить в любой момент, хотя никто не собирался нападать. Потом они побежали, свернули за угол и, нырнув в черную подворотню, долго бешено неслись вдоль забора, судорожно глотая разбавленный дождем ветер.

Когда стало ясно, что никто их не найдет и не догонит, они остановились, чтобы отдышаться. Юля, оказывается, неплохо бегала, хотя и намного хуже Генки, а вот дыхание восстанавливала плохо, — много курила.

— Откуда у тебя пистолет? — спросил Гена.

Юля стояла, наклонившись и уперев ладони в колени, словно пытаясь разглядеть дно черной лужи.

— Долгая история, — сказала она, наконец.

— Можно посмотреть?

Она протянула ему оружие рукояткой вперед. Гену так и подмывало спросить: «Настоящий?»

— А он не выстрелит?

Пистолет приятно холодил ладонь; у него была коричневая рукоятка в мелкую сеточку и эмблемка, звездочка в кольце.

— Если не снимешь с предохранителя и не нажмешь на курок, то нет.

Гена крепко сжал рукоятку и положил указательный палец на курок. Он вдруг почувствовал себя сильнее. Он был не просто сильным, — он был сильнее всех, таким как когда-то, таким, каким должен был быть всегда. Каждый день его рука держала массу всяких предметов: книги, ручку, ложку, пульт от телека, вплоть до собственного члена — но лишь сейчас стало ясно, что она должна держать, для чего она предназначена. Оружие — это органическое продолжение человека, часть его тела, по ошибке не созданная природой. А ведь это круче чем железный сапог, думал Гена, вспоминая свой сон. Ведь если зайти с этим в класс, то крутой Мамай намочит свои модные джинсы.

— Наигрался? — спросила Юля устало.

Гена вдруг вскинул руку и приставил дуло к Юлиному лбу. Он держал руку полусогнутой, как гарлемские негры в боевиках, и от этого пистолет нависал над Юлей.

— Ты кого чмом назвала? — спросил Гена агрессивно. — Меня, да?

— Тебя, — ответила Юля без тени беспокойства. — Если хочешь меня убить сними с предохранителя.

— Как? — спросил Гена растерянно.

— Там рычажок над рукояткой. Вниз клацни.

— Ага… — Гена, кажется, разобрался. — А на предохранитель, значит, вверх… И все равно, ты была не права — сказал Гена обиженно. — Я за тебя волновался.

— Извини, — сказала Юля равнодушно. Было видно, что на самом деле, она ни о чем не жалеет.

Гена протянул пистолет Юле, но она вдруг сказала:

— Забирай себе.

— Что? — удивился Генка.

— Себе забирай. Дарю. У меня еще есть.

— Откуда???

— Я же говорю, долгая история. У меня еще не то есть. Только ты лучше никому не рассказывай.

— Это понятно. Что я совсем уже…

Дождь накрапывал все тише, основная буря миновала. Появились прохожие, — они повылезали из-под навесов, где прятались от ливня и теперь спешили по домам.

Гена с Юлей пошли куда-то вдоль незнакомой улицы. Гена предусмотрительно держал оружие под курткой через карман.

— А что это за пистолет? — спросил Гена.

— Макарова, — отозвалась Юля. — Девять миллиметров. Восемь патронов.

— Ты, наверно, хорошо в этом разбираешься?

— Неплохо.

Гена подумал немного, оглянулся и снова протянул пистолет Юле.

— Я же говорю, бери себе, — сказала она.

Гена покачал головой.

— Нет. Не могу. Что я с ним делать буду? И вообще хранение оружия — это статья. Лучше выбрось его от греха подальше.

Юля презрительно хмыкнула и спрятала оружие в рюкзак. Дальше они шли молча.

Возле Центрального рынка они, скупо попрощавшись, разошлись. Юля пошла в свою сторону и у Гены не было ни малейшего желания ее проводить. Только злость, похмелье, растерянность и желание поскорее оказаться дома и заснуть. И не просыпаться как можно дольше.

Центральный рынок ночью — дикое и пугающее зрелище. Днем здесь толпились люди, кричали, суетились, зазывали; носоглотку забивали запахи шашлыка, сомнительных беляшей, алкоголя; висели туманами выхлопные газы, мелькали опасные черные лица с золотыми зубами, слышалась армянская речь и полупьяное мужичье в замызганных робах наезжало груженными телегами на пятки прохожим. Мужичье орало: «Ноги!», но часто поздно. Так было днем. Ночью же — абсолютная пустота, бумажки, мусор, голые деревянные прилавки, гниющие перевернутые ящики с вырванными досками, вороны, дерущиеся за мясные отбросы и ободранные бродячие псы, целые стаи…

Гена прошмыгнул Центральный рынок и оказался перед Парком культуры и отдыха. Он никогда не ходил здесь ночью и, хотя людей видно не было, Гена свернул и обошел парк стороной. По ночам здесь убивали. А утром дворники топтались по засохшим пятнам крови, сметали окурки, бутылки, шприцы и презервативы, и натыкались на свежий труп.

Когда Гена подошел к дому был уже час. Дождик все так же мелко и противно накрапывал. Вверху гремело.

Зажмурившись от ветра, он проскакал по грязи в подворотню, которая вела во двор его дома. В подворотне, поскрипывая, висела лампочка над подъездом, и тускло освещала коричневую грязь.

— Братан, закурить не будет?

Гена вздрогнул и остановился. От стены бесшумно отделились двое, и, вроде бы не суетясь, молниеносно обступили Гену.

Незаметно для себя он оказался припертым к стене. Наверное, от страха у него отключилось восприятие, потому что потом он не сможет вспомнить, ни как выглядели эти двое, ни во что были одеты.

— Не курю, — пролепетал Гена одними губами.

— Че, спортсмен? Тренируешься, да?

— Нннет… Я курю, просто сигареты закончились…

— А шо ж ты, гнида, пиздишь, шо не куришь?

И Гену резко и больно ударили по лицу. Потом кто-то схватил его за шею и дважды ударил чем-то в живот, вероятно коленом. Гена уже мало что соображал, только видел лезвие ножа, которое настойчиво крутили у него перед глазами, и слышал обильный мат вперемешку с угрозами и требованиями.

Гена отдал им все, что они потребовали: куртку, свитер, джинсы и кроссовки. Денег у него не было. На прощанье его пару раз ударили ногой по туловищу, и навсегда скрылись за поворотом.

До подъезда было пятнадцать метров.

Гена попытался подняться, но не смог и снова рухнул в лужу. На нем были трусы, носки и окровавленная майка. Гена с удивлением обнаружил в себе тупое безразличие. Он подумал о том, что обгадился и надо бы принять ванну.

Над головой скрипела лампочка и кружила в Генкиных глазах дивные спиральные хороводы. Где-то каркал ворон. Где-то проехала машина.

Послышались шаги.

— Дядя! — закричал детский голос. — Мама, смотри дядя!

— Дядя пьяный… — торопливо и испуганно заговорила женщина. — Пошли быстрее, дядя пьяный! Идем, идем…

Шаги стихли. Стонал в подворотнях ветер. Было мокро и холодно.

Гена, как и в тот раз, когда он ходил и заблудился, подумал о том, что он уже не встанет. Что уже не придется никуда вставать, и он останется в этой луже навечно…

* * *

Новая Генкина школа (Брагомская средняя общеобразовательная школа N 3) сильно отличалась от предыдущей, девятнадцатой. Все было в новинку: размеры школы, надпись «We dead», пестрый забор, отделявший школу от детского сада (тогда там еще были дети), два стадиона: маленький и побольше, обилие незнакомых лиц. Старая школа была двухэтажным, серым зданием с учителями-пенсионерами и микроскопической спортплощадкой, а здесь — четыре этажа, два спортивных зала и директор клянется родителям, что вот-вот будет построен плавательный бассейн (его, правда, строить даже не начинали). Гена был рад: в такой громадной школе его точно не заметят.

Первые два года Гену, действительно, не очень-то и замечали. Он слился с классом, был обычным парнем, как все, не лучше и не хуже. Про Артема Гена никому не говорил, но даже неполные семьи здесь никого не удивляли: у Димки Сомова, например, не было матери.

Вместе с Геной в 3-й «А» класс пришли еще двое новичков: Вера Еремова и Саша Достоевский. Сначала все думали, что они брат и сестра: Вера — толстая краснощекая девочка, похожая на хомяка и Саша — толстый увалень с маслянистой улыбкой, на голову выше всех, даже Гены, которого уже тогда неудержимо тянуло вверх. Однако родства между ними не было и сходства, кроме как в размерах не наблюдалось. Выяснилось, что Вера крепко сдвинута на боженьке, из-за чего ее наградили кличкой «Святая», а Саша оказался обыкновенным парнем, отличавшимся от массы габаритами и непроходимой тупостью. Он даже не был родственником писателя Федора Достоевского, что снискало бы ему определенную славу. Саша даже не научился сносно читать и писать, — с такой фамилией это было просто смешно. В шестом классе его переведут в школу для умственно отсталых детей. Понятно, что на фоне таких экземпляров как Саша и Вера на Гену не обратили внимания.

Вскоре у него появились приятели. Одним из них был Димка Сомов: Гена полтора года сидел с ним за одной партой. Они возвращались со школы вместе (им было по пути) и Генка тогда много общался с Сомом. Димка увлекался музыкой, знал о ней больше всех в классе и рассказывал Генке о разных группах. Когда Генкина мама купила магнитофон, Гена брал у Сома кассеты с альбомами «The Beatles», но ему не очень нравилось. А Сом этим жил.

Гена знал о Сомове много такого, чего он не рассказывал другим. Димкин папа был когда-то бас-гитаристом неизвестной развалившейся рок-группы, он работал вахтером на заводе и много пил. Мама как-то загадочно умерла. Сомов рос в атмосфере алкогольного творческого безденежья: дома постоянно кучковались бородатые папины друзья, жили там неделями, много пили, курили траву, слушали «The Doors» и Егора Летова, читали стихи, вели странные беседы и черт знает чем еще занимались. Дима рос беспризорным, много чего успел увидеть. Девочки его любили, — он классно играл на гитаре.

В то время Союз уже развалился. Появилась независимая Украина. Вместо денег ходили купоны на продукты, вызывавшие всеобщее недоумение. Не было больше октябрят, пионеров и комсомольцев, выносились портреты Ленина из кабинетов и спортзалов, оставалась только школьная форма — синяя и коричневая. В те бедные годы ее носили еще долго. Димкина форма была тертая, с заплатами. Похоже, ему было больше нечего надеть. Он был ленив, учился неохотно, но схватывал все на лету. Уже тогда было видно, что у него поразительные способности к математике.

В шестом классе все кардинально изменилось, начиная с первых чисел сентября. Класс был назван математическим. Часть отстающих учеников отчислили и рассеяли по другим классам, и вместо них пришли новички — их было вдвое больше чем отчисленных, и далеко не все могли похвастаться математическими способностями.

Теперь в Генкином классе училось тридцать два человека, почти треть из которых Генка не знал. Появились Мамай, Кича, Друг, появились Ева и Кристина и много кто еще… Эти люди прочно вошли в ежедневную Генкину жизнь.

Вскоре появились прыщи. Они расцветали один за другим, бугрились и гноились, их появление нельзя было остановить. Стало ухудшаться зрение. Длинный, худой, угловатый, прыщавый очкарик с писклявым голосом — конечно, он стал всеобщим посмешищем. Фамилия Кашин снова плавно трансформировалась в кличку Какашка и его уже редко кто называл иначе.

Он часто думал, почему именно он стал всеобщим посмешищем. И в старом классе, и в новом. Гена чувствовал, что дело не только во внешности и агрессивном окружении, но в чем именно он не знал. Либо боялся себе признаться. Гена ходил в школу как бычок на скотобойню, а по ночам тихонько рыдал в подушку. Со временем он, правда, привык к издевательствам настолько, что был рад если его просто оскорбляли и не били. Ежедневный ад легко превращается в серые будни. И наоборот.

Сомова тоже ломали, но он отчаянно сопротивлялся. В течении первой четверти шестого класса Сом трижды дрался с Мамаем, один раз с Кичей и один раз с Несмешным, другом Мамая из другого класса. Однажды Кузя так избил Димку, что того забрали в медпункт. Через два дня Димка принес в портфеле кастет и сломал Кузе нос. Сомов неделями ходил с опухшей от синяков мордой — почему-то неформалов все они не любили особенно. Тем не менее он не сдавался и его оставили в покое, переключившись на тех, кто не сопротивлялся. В том числе на Гену.

Конечно, дружба между Генкой и Сомом вскоре умерла. Сом отстоял свое право считаться человеком, а Гену смешали с грязью, он стал Какашкой — мишенью для плевков и ударов. Было ощущение, словно под Генкой проседает почва — Димка некоторое время кричит ему сверху, протягивает руку, но все безнадежно, Гена уже глубоко внизу и Димка отворачивается. Прошло немного времени, и Сом тоже стал его презирать. Гена понимал Димку. Он сам себя презирал, но ничего не мог сделать, — его сломали. Сом никогда не называл Генку Какашкой, но он произносил «Кашин» таким голосом, что все становилось ясно. Вряд ли он помнил, что когда-то они с Генкой дружили.

Гена чувствовал, что все повторяется. Его снова презирали и унижали. Родители, конечно, видели, что он ходит в синяках, Гена неумело врал что-то, мать вздыхала, а папа говорил, что в таком возрасте синяки — обычное дело.

В декабре того года он снова ходил.

Случилось так. Ночью ему приснилась улыбка Артема. Больше ничего, только улыбка, словно вырезанная из фотографии. Гена не мог вспомнить лица Артема, но вот улыбка застряла в голове как осколок снаряда. Гена рассматривал ее, когда мочился и умывался, и когда завтракал, и когда мама помогала ему собраться. Гена улыбался этой улыбке и по дороге в школу, а перед последним углом он неожиданно для себя свернул в другую сторону и, удаляясь от школьного забора, пошел в сторону Центрального рынка. Он не планировал прогуливать уроки, это был экспромт. Ему надо было побыть одному.

Был декабрь. За ночь лужи покрывались зеленоватой коркой льда. К заиндевевшим проводам прилипали надутые серые голуби, — каждый в отдельности напоминал раковую опухоль. Пробегали ободранные серые дворняги, просительно заглядывая прохожим в пояс. Гена брел сквозь толчею Центрального рынка, вспоминал Артема, но как ни старался отчетливо видел лишь улыбку, остальное — размыто. Иногда он даже сомневался, — а был ли Артем на самом деле…

Гена шел, не глядя. Иногда спохватывался на секунду, понимал, что места вокруг плохо узнаваемы, но не останавливался. Идти было уютно, времени оставалось много… И снова проплывали дома и дворы, мелькали лица и автомобили, оставались за спиной улицы и дороги. В просветах между многоэтажками виднелись трубы притаившихся заводов.

Брагом — небольшой город, но заблудиться в нем легко. Многоэтажки на вид одинаковы, между дворами отличий мало, кругом заводы, которые нетрудно спутать. Гена очнулся возле какой-то воинской части. Времени прошло немало, но он помнил, что находится где-то недалеко от Петровского вокзала.

В воинскую часть въезжали тоскливые пустые грузовики с белыми надписями «Люди». Возле настежь распахнутых ворот с красными звездами курил дистрофичного вида солдатик в тусклом камуфляже. Он смотрел на Генку слегка по-звериному, и тот пошел себе в поисках знакомых мест. Гена рассчитывал найти троллейбусную остановку, но натыкался то на вросший в землю полуразобранный ржавый экскаватор, то на бесхозную группу сосновых бревен, то на недостроенные сараи. Где-то противно визжала пилорама. На редких деревьях набухали тромбоподобные голуби.

Гена решил поискать людей, чтобы спросить, как выбраться к Петровскому вокзалу. Дорожка, по которой он шел петляла среди земляных насыпей, непонятных ржавых труб и полувертикальных огрызков бетона, и выводила к россыпи обшарпанных кирпичных домиков, словно придавленных к земле гигантской невидимой ладонью. Не верилось, что в этих домах кто-то живет.

Вскоре появились и люди, но Гену они не обрадовали. Возле одной из бетонных плит Гена увидел трех парней уголовной внешности и одну девчонку. Парни были явно старше Генки года на три, а возраст девчонки он не определил. Еще издалека он заметил, как все четверо на него уставились. Гена остановился.

Больше всего он испугался девчонки. Он не разглядел ее лица (видел только накинутую на плечи большую голубую куртку из которой торчали паучьи ножки в черных колготках), но в расслабленности ее позы, в небрежности жестов, в том как она приказала что-то одному из парней (Гена уловил это шестым чувством — не сказала, а приказала) — во всем этом было что-то пугающее. Она была королева, и Гена понял, что те трое выполнят любой ее каприз.

Гена огляделся: вокруг — ни души, только он и четверо на бетонных плитах. Переглянувшись с девчонкой, один из парней поднялся, струсил пыль с задницы и крикнул Генке:

— Иди сюда!

В его тоне Гена уловил насмешку и приказ. Над Генкой хотели как-то поиздеваться, вероятно, он забрел в их район.

— Сюда иди!

В этих двух словах было все. Так хан Батый написал когда-то князю Даниле Галицкому: «Дай Галич!»

Гена попятился. Парень сделал несколько ускоряющихся шагов к нему, и тут же поднялся другой парень. Гена развернулся и побежал. Они побежали за ним. Гена понял, что если его поймают, то приволокут к той девчонке, а в ее жестокости он почему-то не сомневался.

Он бежал так как не бежал никогда. Никогда он не думал, что можно бежать так быстро. В спину что-то кричали, и он понял, что за ним началась охота.

Дорожка под ногами как-то внезапно оборвалась; Гена безумными скачками несся по полужидкой грязи, перепрыгивая через предательски торчащие листы ржавого железа. Споткнувшись об один, он все же удержался на ногах, но потерял очки. Он не стал останавливаться. Очень мешал рюкзак — подпрыгивал, ударяя углом пенала в одну и ту же точку поясницы. Без рюкзака он бежал бы быстрее, но выбросить его не решался.

Он слышал каждый удар сердца и чувствовал, как горят щеки. Рывками вскочив на гору щебня, он на секунду обернулся — преследователи не отставали. Один уже карабкался на щебень, другой, громко матерясь, подбегал к горе. Их бешеные лица не сулили ничего доброго. Гена снова понял, что надо бы выбросить рюкзак и снова этого не сделал.

Вдали виднелся сосновый лес. Перед лесом тянулась железная дорога. Он сбежал с кучи щебня, чудом не свернув себе шею и, кое-как оббегая бетонные плиты, понесся к железной дороге. Ботинки утопали в грязи. Он не оборачивался, но слышал, — они не отстают. Он боялся, что если обернется и увидит их, то тут же остановится. Добежать бы до леса, думал Гена. Но лес был слишком далеко. Нечеловечески далеко. Они меня поймают, они меня поймают… Он понял, что плачет, и на встречном ветру слезы разлетаются брызгами…

Потом он заметил поезд. Поезд ехал перпендикулярно Генке, и он понял, что вот-вот окажется в точке пересечения их траекторий. Крики преследователей, сигнал машиниста, пляска неба, кусков бетона и сосен на горизонте — все это разжигало один инстинкт: бежать. Бежать со всех ног, испепеляя подошвы, бежать, сбивая ноги в кровь. Инстинкт мелкого травоядного, застигнутого хищником. Остановиться он не мог, как и не мог уже бежать быстрее.

Когда поезд был в двух шагах, Гена подумал: «Это конец!», и, закрыв глаза, прыгнул так высоко и далеко, как не прыгают олимпийские чемпионы.

Когда стало ясно, что он уже мертв, он открыл глаза и увидел, что еще жив. Он застыл над глубочайшим каменистым откосом, на дне которого, далеко внизу, начинался сосновый лес. Он висел неподвижно, а все вокруг неслось мимо со свистом — серое цвета асфальта небо, поезд, куски бетона — и даже голые деревья на лету махали ему острыми ветками. А потом и Гена стремительно полетел к лесу. Скорость была дикая. Он врезался в твердое, и хаотичными кувырками покатился через рюкзак. Тот был то над головой, то под ногами… Все вертелось как в центрифуге. Остановившись, наконец, Гена приподнялся, оглянулся и увидел вверху несущийся поезд. Преследователи остались по ту сторону. Не дожидаясь пока поезд освободит им дорогу, Гена, ковыляя, побежал вглубь леса. Он бежал долго, не чувствуя боли. Боль придет потом.

Остановился он нескоро. Присел на бревно, стал оглядываться — казалось, между сосен вот-вот замелькают оскаленные острозубые морды. Гена отдышался. В лесной тишине собственные вдохи и выдохи казались оглушительными. Куртка оказалась порвана и заляпана грязью, ладони были исцарапаны и окровавлены. Гена пощупал пульсирующий затылок, — волосы слиплись, а на пальцах осталась кровь. Хреново, подумал он. Теперь все тело изнывало болью, как будто дюжина агрессивных китайцев прошлась по Генке железными нунчаками.

Очень болела правая нога. Гена поднялся и наугад поковылял по лесу. С каждым шагом нога болела все сильнее. Ничего, думал Гена, зато я убежал. Убежал.

Он вышел к Петровскому вокзалу лишь минут через сорок, и там сел на троллейбус до дома. Идти было страшно больно, почти невыносимо.

Дома выяснилось, что нога — сломана. И снова были крики, истерики, визги, успокаивания… Мать была дерганной как марионетка, а отец как обычно постарел на десять лет… Гену спрашивали, что произошло, он что-то врал, его ловили на вранье, он врал снова, пока наконец не выдал им некое подобие правды.

Оставшуюся до зимних каникул часть декабря Гена провел в больнице. На каникулах безвыходно сидел дома. Когда же наконец Гена снова появился в школе, то уже почти успел забыть что такое 6 «А» класс.

* * *

К тому времени, когда Гена снова появился в школе, он уже почти успел забыть, что такое 8 «А» класс.

Гена пришел как обычно не поздно и не рано, когда класс уже открыли, но в нем было не больше десяти человек. Гена повесил на вешалку новенькую куртку с меховой подкладкой и направился к своей парте. На него не обратили внимания. Все были какие-то вялые и занимались своими делами — только Экскаватор крикнул Другу: «Какашка пришел!», но Друг даже не поднял головы. У него было какое-то дело с Димкой Сомовым, — Друг пересыпал что-то спичечным коробком на лист бумаги, а Сом стоял возле его парты, и внимательно наблюдал, зажав в руке пятигривневую купюру. Ни Мамая, ни Кичи в классе не было. Возле окна пылилась Святая Вера — в своем длинном сером платье она походила на зачехленную мебель.

Гена сел на свое место. Хватит, думал он. С меня хватит. Надо наконец решаться.

По невидимому конвейеру на Гену плыл новый тошнотворный день, словно скопированный на ксероксе из тысячи предыдущих. Друг закончил свои манипуляции и передал Сому свернутую из тетрадного листа пластинку. Сом дал ему деньги, и на этом они разошлись. Скучала без подружки Евы блондинистая Кристина, мило нахмуривая симпатичную мордашку. Тупая кукла, подумал Гена. Она крутилась на стуле, и Гена видел краем глаза мелькающие под короткой юбкой и колготками белые трусики. В класс вошел Мамай, и сразу стало шумно.

Кажется, впервые в жизни Генке было наплевать на появление Мамая. Впервые наступивший день не подхватил Гену ураганом трусливых эмоций, не сделал своим заложником, а плыл куда-то мимо. Гена был вне класса. Он хотел одного: увидеть Юлю.

Начались уроки.

Сом возле доски решал задачу. Он часто шел к решению своими способами, даже сам выводил известные формулы, и Ведьма видела в этом признаки скрытой гениальности.

— Можешь же! — восторгалась Ведьма, выстреливая из орбит пружинистыми глазами. — Можешь! Но не хочешь! Почему не хочешь?

Всем своим видом Сом словно отвечал: «А хрен его знает».

Ведьма оргазмировала. Она напоминала самку орангутанга, только что неоднократно удовлетворенную самцом.

— Учись! Подстригись! Будь человеком! — требовала Ведьма.

— Угу, — равнодушно мычал Сом, отвернув патлатую голову на фоне исписанной формулами доски.

— Молодец! Пять!

Сом равнодушно садился. Пять или два — ему было по барабану.

— А твоя девочка с другим ходит, — тихо и ехидно сказала Генке Вера. — Долго ты болеешь.

Он внимательно посмотрел на нее. У той сально блестели бугрящиеся щеки, маслянисто растекалась под ними улыбка и глазки-щелочки полуспрятались за слоями лицевого жира.

— Какая девочка? — спросил Гена.

— Черненькая. С которой ты в столовой разговаривал. Не бойся, я никому не скажу.

Гене захотелось дать ей по морде. Чтобы кровь хлынула на парту из сломанного носа.

— Мне похуй, — произнес он тихо и четко. — Скажешь ты кому-то или нет.

Он с трудом подавил бешенство. Вера ничего не сказала, только вспыхнула и отвернулась. Люди, у которых нет личной жизни, всегда норовят встрять в чужие дела, поэтому о влюбленностях одноклассников Святая Вера знала больше чем кто-либо. Гена представил как между ним и Юлей вырастает это щекастое рыло с хитренькими глазками. Стало гадко.

Прозвенел звонок. Генка собирался выйти поискать Юлю, но над партой навис Экскаватор:

— Как жизнь, Какашка?

Гена поднял глаза. Он не чувствовал обычного страха. Ничего, подумал он, теперь уже недолго… Скоро я объясню тебе как жизнь.

— Нормально.

— А че не приходил? Болел?

— Болел, — сказал Гена и поднялся. Он вдруг заметил, что на голову выше Экскаватора, хоть тот и шире в плечах.

— Ты куда?

— В туалет, — ответил Гена. — Хочешь со мной?

— Зачем? — спросил Экскаватор подозрительно.

— Подержишь, — бросил Генка, направляясь к выходу.

Он вышел с класса, оставив Экскаватора тупо мигать себе вслед. Мамай бы за такое убил, подумал Гена. Но Женя не Мамай.

В столовой можно было встретить кого угодно, но Юли там не было. Приду еще на большой перемене, подумал Гена. Идти в Юлин класс все-таки не хотелось — там Кузя… В углу буфета Гена заметил Горика — тот ничего не ел и как обычно смотрел на мир волком. Горик поймал Генкин взгляд, и несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Потом Гена ушел. По пути в класс он встретил Несмешного с компанией, — Несмешной пер прямо на Гену, стараясь зацепить его плечом, но Гена успел увернуться. Они прошли мимо. До Генки долетело слово «Какашка» и громкий смех.

Следующие два урока — русский язык и русская литература. Третья брагомская школа — одна из немногих еще не украинизированных, поэтому все предметы, кроме языка и литературы ведутся на русском, а русский язык и русская литература еще входят в школьную программу. Пройдет пару лет, — и школа станет украинской: русская литература будет изучаться в рамках всемирной (детям, для которых русский — родной, придется читать Пушкина и Булгакова в украинских переводах), а русский будет изучаться как иностранный. Учительница русского Любовь Петровна об этом знает, и поэтому каждый ее урок напоминает лебединую песню.

Любовь Петровна — молодящаяся глупая тетка с обесцвеченной челкой, фальшивым бюстом и двумя детьми. Благодаря несовершеннолетним детям Любовь Петровна интересуется молодежной культурой (в виде попсы, которую эти дети слушают) и поэтому гордится своей причастностью к прогрессивному человечеству. Она любит перечитывать Карамзина и Флобера, не понимает Кафку, и, как большинство учительниц литературы, не знает кто такой Борхес. Любовь Петровна — стопроцентный обыватель и избегает радикализма даже в стирке бюстгальтеров.

Два ее урока казались Генке заключением в колонии. Он мучительно ждал звонка.

Едва прозвенел звонок с третьего урока, Гена, как можно быстрее и незаметнее вышел с класса и побежал в столовую, прыгая по лестнице широкими скачками. Та еще пустовала. В буфете разглядывали пирожные двое первоклашек, а за тем столом, где обычно Юля обычно пила чай, сидел Винни-Пух и механически хлебал жидкий супик, тупо уставившись в тарелку и придерживая левой рукой падающий туда голубой свисток. Гена почувствовал, что ненавидит сейчас своего физрука. Не мог найти другого места, мудак… Кругом же пусто, садись, где хочешь…

Гена сел на деревянную лавку, положив локти на столик, и стал ждать. Столовая наполнялась людьми с геометрической прогрессией.

Потом он увидел Юлю. Он подбежал и схватил ее за плечо. Она обернулась, подняла глаза, узнала и хотела уже что-то сказать, но вдруг заметила какое у него лицо.

Гена не мог больше держаться.

— Юля, — пропищал он отвратительным голосом. Прочистил горло и попробовал снова. — Юля… дай мне ствол…

Юля быстро оглянулась, потом в другую сторону, и взяла Гену за руку.

— Что ж ты так… — сказала она сочувственно. — Пошли отсюда… Не надо, Гена… Не плачь… Не здесь… Пошли…

* * *

2. Юля посмотрела на Горика и поняла, что он ей все-таки не верит. Если б ему не хотелось курить, он бы сразу ушел. Слишком часто девочки вроде нее обзывали его уродом.

— Просто… — сказала Юля, поднимая глаза. — Я хотела спасибо сказать. За то, что ты сделал. Не побоялся и сделал. Хоть кто-то что-то сделал — она решила попробовать последнее средство. — Жалко, что ты не хочешь со мной говорить. Но все равно спасибо. Пока.

Она печально улыбнулась фальшивой мелодраматической улыбкой словно говорящей: «А все могло быть иначе» и повернувшись, пошла себе по асфальтовой дорожке. Все эти жесты, слова и улыбки были такой дешевой подделкой искренности, что Юлю уже тошнило. Она умела флиртовать, но ненавидела это делать. Все эти фразы, жесты, улыбки, думала Юля, все это из фильмов. Голливудские сценаристы пишут наши жизни. Они высасывают из пальца наши бездарные жизни и все ради гонорара.

Будет догонять или нет, думала Юля. Она услышала сзади шаги и улыбнулась совсем по-кошачьи. Куда ты от меня денешься, черножопенький…

— Юля… подожди…

Она обернулась, изобразив лицом удивление.

— Слушай… Я, короче… извиниться хотел… Ну помнишь, там, в столовой… Ты спросила кто меня побил, а я… ну ты помнишь… Извини, ты правильно сказала, я вел себя как козел.

— Это точно, — подтвердила Юля, улыбнувшись.

— Это меня Кузя с друзьями… — продолжал Горик, — ну тогда… если тебе интересно… Я и решил его припугнуть… специально промазал…

— А-а-а, — протянула Юля, пытаясь скрыть разочарование. — А нам сказали, что ты псих. Что тебя на дурку заберут.

— Ну к психологу меня вызывали. Он спросил: «Зачем ты хотел ударить Кузина кирпичом?». Я говорю: «Потому что не нашел монтировки». Он дал мне направление в больницу, а я его съел…

— Съел?

— Ну да. Как пирожок.

Они медленно пошли в ту сторону, куда надо было Юле. Впереди показался пункт приема стеклотары, возле которого толпилась шумная очередь пенсионеров. Некоторые были даже в медалях, словно собирались на парад в честь дня Победы. Юля вспомнила Змея. Тот любитель нацепить на задницу дедушкину медаль «За взятие Берлина» и пройтись так по местам сбора ветеранов.

— А что Кузя? — спросила Юля. — Не пытался отомстить?

— Не-а.

— Ты лучше следи за ним. Он этого так не оставит. Если оставит, его пацаны зачмырят.

— Я не боюсь.

— Что совсем не боишься?

— Когда-то боялся, — сказал Горик серьезно, — когда-то давно. А сейчас не боюсь.

— Кузя говорил, что когда они тебя били, ты смеялся и плевался в них кровью.

— А что мне плакать было? Давай еще покурим.

Юля достала сигареты. Горик пожирал ее глазами, но когда она смотрела на него, тут же переводил взгляд.

— Кузя говорит, что ты псих, — она угостила Горика сигаретой, хотя у того была еще одна за ухом.

— Это хорошо, — он подкурил, — но я не псих. Я видел психов. Вот один мой знакомый. Веточкин. Вроде нормальный, но постоянно таскает с собой веточку. Спросишь зачем — лезет в драку.

— Я его видела возле Фонаря. Он там бутылки собирал.

— А ты на Фонаре тусуешься?

— Бывает.

— И как там у вас с психами?

— Хватает. Но не так много как хотелось бы…

— И что вы там делаете?

— Отвисаем.

— Как это?

— Не знаешь, как отвисают? — спросила Юля насмешливо. — Ладно как-нибудь покажу.

Теперь Горик смотрел на нее, не отрываясь. В его взгляде читалась бешеная надежда очень одинокого человека. Юля как обычно чувствовала полное превосходство.

Они пересекли дорогу. Сигаретный пепел обжег Юле пальцы, и она выбросила окурок.

* * *

Небо — красное, набухшее, предгрозовое, с прожилками далеких металлически сверкающих молний. Не небо, а кусок свежего мяса.

Площадь — залита людьми до краев, так залита, что люди плещут о стены. Площадь шумит. Женщины вытягивают страусиные шеи, а мужчины сажают на плечи детей, чтобы те тоже ничего не пропустили. Дети, которых не поднимают, противно плачут и получают от уставших мам оплеухи. Ставни распахнуты, окна забиты счастливыми и предвкушающими лицами. На редких голых деревьях свисают дети в лохмотьях, похожие на шимпанзе.

На эшафот поднимается человек в коричневой рясе. Мгновенно становиться тихо. Слышен скрип старых половиц под его шагами, слышно как часовня медленно отбивает полдень, слышно карканье ворон над размытым дождями кладбищем.

Внимание толпы приковано к священнику — он человек, приближенный к богу. Святой отец небольшого роста, под рясой угадывается округлый пивной животик.

Он сбрасывает капюшон, и все видят серую плешь, обрамленную кольцом острых волос, крупный бугристый нос и синие мешки под красными собачьими глазками. С аскетически-постным лицом святой отец достает тусклый желтый свиток и зачитывает приговор голосом вокзального диспетчера.

Толпа молчит. Каждый из них ликует тихо, скрипуче посмеиваясь в затылок соседа, либо показывая заиндевевшим, почти бетонным лицом предельную степень серьезности. Сегодня у них праздник. Сегодня все они — одно целое. Сегодня все они — один кулак, разминающий пальцы, перед тем как вцепиться в горло одного человека.

Святой отец читал свиток и от его голоса разносилась над крышами пыльная вонь засиженной мухами кельи. В его голосе глухо скрипела его жизнь: прокисшее вино, застиранные пятна спермы на изнанке рясы, святые, что несли вечное дежурство на постах позолоченных икон, унылая педерастия в дождливую полночь… Он читал свиток. Люди вслушивались и понимающе кивали. Даже в самых мертвых мозгах конвульсивно корчилась агонизирующая мысль. Ее хватало лишь на то, чтобы поверить монаху без оглядки.

Каждому хотелось хоть как-то подсобить доброму делу. Подержать жертве руки, догнать, если вдруг как-то вырвется, швырнуть камень, ударить ногой, плюнуть в лицо, а лучше еще раз изнасиловать…

Еще утром казалось, что убить человека — нелегко. Нужно размахнуться… А ведь брызнет кровь… И надолго запомнишь его глаза…

Все оказалось проще. И размахиваться не надо, хотя сейчас даже хотелось бы. И крови не будет, и глаз не видно. Мама, смотри, смотри, загорелась! Так ее, суку, так ее! Все оказалось так легко — зайти в трактир, потом собраться на площади, а потом долго обсуждать это событие. Вспоминать, проклинать, счастливо смеяться и радоваться, что это был не ты… А ведь мог быть…

Юлю казнили за банальную блядовитость. Когда ее бросили в пруд, она не утонула. Говорили, что она сношалась с Дьяволом, а она сношалась с кем-попало. Просто ей так нравилось.

Она не дала только вынесшему приговор священнику, проявив непозволительную для шлюхи брезгливость. От него слишком воняло и даже проснувшись, она все еще чувствовала эту вонь. Открыв глаза, она поняла, что в образе святого отца ей приснился директор школы.

Юля встала с кровати и включила настольную лампу. В обычные дни Юля спала голой и сейчас, остановившись посреди комнаты, ей нравилось думать, что кто-то жадно наблюдает за ней из соседней многоэтажки. Кто-то, быть может, уже вычислил, что она часто встает в два часа ночи и бродит по комнате без одежды, почему-то не задергивая шторы. В одной руке у кого-то бинокль, а в другой — половой орган.

Юля взяла со стола книгу (Это был Умберто Эко, «Имя Розы»), открыла ближе к концу, полистала и вновь отложила. Села за компьютер, посмотрела на пустой черный экран и, не включая, вновь легла на кровать. Полежав немного, Юля дотянулась до ящика письменного стола и достала толстую записную книжку с металлическими позолоченными углами.

Юля полистала ее, рассматривая собственные стремительные каракули.

Она задумчиво остановилась на одном своем пространном рассуждении:

«Что такое ничтожество? Сом говорит, что ничтожество — это определение человека в тот момент, когда он сдался своему страху. Поэтому каждый человек бывает ничтожеством как минимум несколько десятков раз в своей жизни. Дима говорит, что не бывает вечного человека-ничтожества, бывает ничтожество именно и только в ту секунду, когда страх победил человека. Когда человек побеждает страх, он перестает быть ничтожеством.

Тут я не согласна. Есть люди, для которых бояться — это обычное состояние, а страхи не побеждаются ними, а забываются либо заменяются. Если человек забыл, что он боялся человека, который, скажем, уже умер — разве он победил свой страх?

Ничтожества — это конкретные люди, от них нужно чистить землю.»

Юля перелистала страницы:

«21 марта. Они не знают!!! Не знают!!! Никто!!! Ни один!!! Только я знаю. Только я, оказывается. Да и то скоро забуду.»

(Запись была сделана корявым пьяным почерком, взятой по ошибке зеленой ручкой. На утро Юля совершенно забыла, что она тогда имела в виду).

«24.03 Этот март невыносим. Он будет вечно.»

Под Юлиными пальцами шелестели ушедшие дни. Весна, лето, осень…

«12 сентября. Сегодня наблюдала отвратительную картину.

Это было после шестого урока. Толпа этих недоношенных уебней (Кузя, Нестор, Мамай, Дудник… — всего двенадцать организмов) играли на маленьком поле в футбол рюкзаком Какашки. Топтали, месили, валяли в пыли, пинали, забивали друг другу голы. Дудник стоял на воротах и даже брезговал этот рюкзак ловить руками, — такой он был грязнущий. Играли где-то полчаса, там внутри уже, наверно, целого ничего не осталось. Все это время Какашка стоял в сторонке, краснел, хныкал, пускал слезу, скулил: „Ну отдайте“.

Потом им это надоело. Какашку вывели в центр поля и пообещали отдать рюкзак либо за двадцать посрачей, либо за двадцать отжиманий. Какашка поплакал и начал отжиматься. Где-то на десятом отжимании Кузя сел Какашке на спину всей своей массой, всем центнером. Какашка рухнул мордой в камни. Все заржали. Друг сверху харканул Какашке соплей на затылок.

Это происходило перед школьным крыльцом, перед окнами учительской. На глазах у тридцати человек. На моих глазах тоже. Я была одной из этих тридцати и ничего не сделала. Из школы торопливо вышел Винни-Пух и, спрятав глаза, торопливо засеменил домой. Он вполне осознавал, что мог оказаться на Какашкином месте.

Мне хотелось взять АКМ и расстрелять всех. Всех! Сначала тех скотов, потом Какашку за то что он, чмошник, позволяет привселюдно себя опускать, потом свидетелей — за то что и в лице не поменялись, гады. Потом убить себя — за то что не могу ничего изменить.

Сом стоял рядом и тоже все видел. Я спросила: „Тебе не отвратно на это смотреть?“. Он сказал с презрением: „Он сам в этом виноват“. Когда Сому страшно и гадко он прячет лицо презрением как маской. Уж я-то знаю. В такие минуты и правда веришь, что ему все по барабану, даже я верю. Эти его „чернь беснуется“, „быдло сбивается в кодло“ — фразочки, заимствованные от старших друзей, всех этих блэкеров с балаганно-сатанинскими погремухами, всех этих абадонов, антихристов, тарантулов и вольдемаров. Плюс — циничное остроумничание и пьяный анархизм Корабля, которого Сом хоть и презирает, как самого пьяного панка из всех пьяных панков (панкование Корабля время от времени переходит в бомжевание — грань тонка), но все же иногда упорно копирует. „Пьянство — удел ничтожеств“ — доказывал Сом Кораблю еще в августе, а потом так ужрался с ним дешевой смагой, сто мне пришлось тащить обоих до ближайшей колонки.

Конечно, Сом сказал, что Какашка сам виноват и конечно, я с ним согласилась. Но потом — этого я абсолютно не ожидала — он произнес таким голосом, который от него редко услышишь: „Отвратно, Юля. А что я могу сделать?“

Последняя цитата от Димедрола: „Упоение собственной жестокостью — характерная черта отребья“.

Ясное дело Ницше. И проверять бессмысленно.»

Юля взяла ручку, задумчиво повертела ее и отложила. Спрятав дневник в стол, она выключила настольную лампу.

* * *

Это случилось еще в конце июля.

Выпив бутылку пива, Юля гуляла по городу, глядя себе под ноги и ни о чем особо не думая. Ей не хотелось никого видеть, но кто-то ее окликнул. Она подняла глаза и наткнулась на Солдата.

Солдат — редко бреющийся парень лет двадцати трех с незаметными на первый взгляд садистскими наклонностями. Солдатом его называли потому, что начиная с восьмого класса, он носил только десантный камуфляж. В гражданском его не видели. В брагомских неформальских кругах о Солдате ходит масса будоражащих легенд; он знаменит пьяными побоищами в которых с редким постоянством получает полусмертельные травмы, но все же выживает. Юля думает, что Солдат выбрал себе такой образ жизни намеренно, как медленный изощренный способ суицида и к тридцати годам Солдата закономерно не станет. Когда бы Юля его не встретила, у него обязательно что-то выбито, сломано, отбито, порвано или треснуто. В один прекрасный день он просто рассыпется.

Они поздоровались. Солдат, одетый в неизменный камуфляж и шлепанцы на босу ногу, был, кажется, даже трезв. Это, конечно, удивляло.

— Как у тебя дела? — спросил у Юли Солдат с проникновенным участием. Когда он не отбивал кому-то почки, то был очень отзывчивым и сочувствующим человеком.

— Нормально.

— Как жизнь, вообще? Все хорошо, да?

— Да. Все хорошо.

Солдат очень понимающе покивал. У него были черные цыганские глаза мудрого внутренне страдающего человека.

— Да-а-а, — протянул он. — А я вот Жанку убивать иду…

Юля вздрогнула и заглянула в его лицо. На лице отпечаталась философская меланхолия без тени улыбки.

Жанка была женой Солдата, у них был годовалый ребенок. Она была тощей, истеричной теткой с крашенными волосами, двумя золотыми зубами и склочным характером. Лет ей было не больше чем Солдату, но она была морщинистой, визгливой и выглядела старухой. Солдат женился на ней по залету.

— Она, сука, уже достала, — объяснял Солдат с жутким спокойствием. — Орет на меня целыми днями… Зарезать меня хотела ножницами… Я боюсь если я ее раньше не кончу, она, блядь, как-нибудь мне, спящему, глотку перережет… Она ненормальная… Бросила в меня гантелей позавчера… Чуть глаз карандашом не выколола… Разве это нормальный человек, а, Юля?

— Наверное, нет, — сказала Юля.

— Тут надо решать. Или она, или я, — он почесал корявым пальцем неоднократно перебитый нос и сказал то, от чего Юля вздрогнула. — Сегодня я ее придушу. Как котенка. Хочется посмотреть, как она будет дергаться. Потом сдамся ментам. Думаю, больше пяти лет не дадут. Сойдет за неумышленное. Как считаешь?

— Может вам просто развестись? — предложила Юля не своим голосом.

— Развестись… — он всерьез задумался над таким вариантом. — Не, фигня это. Волокита. Еще квартиру отсудит. И, понимаешь, очень уж достала… Не могу сдерживаться…

Юля видела, что это не пустой базар, что Солдат все продумал и решил. Она мучительно искала слова способные его остановить, но таких слов не было.

Обычно доведенный до крайности человек жаждет, чтобы его выслушали и все-таки отговорили от непоправимого. Он ждет сочувствия, от медлит, выжидая того, кто бы его спас. С Солдатом было иначе: он не угрожал Юле, что сделает это, чтобы она его отговорила; он спокойно и деловито сообщал ей свое решение. Он рассказывал, как в последний раз напьется, как будет душить жену, как наутро пойдет сдаваться.

Жанка была редкой сучкой и истеричкой, и Солдат был далеко не плюшевый мишка, но в Юлиных глазах каждый из них стоял несоизмеримо выше любого благополучного обывателя.

Такие как они не умели жить в обществе. Они годами нигде не работали, они пили, курили план, глотали трамадол, кололись винтом, они бились головами об стены, они не находили себе места, они ломали жизни, свои и чужие, они сдыхали в собственной блевотине, они тонули в бытовухе, они сгнивали в тюрьмах, они умели только бухать, создавать проблемы и иногда бренчать на гитарке, они не знали чего хотят, но точно чего не хотят — их повсеместно осуждали, но Юля инстинктивно чувствовала: они правы. Дикие, пьяные, заблеванные, обосранные, обкуренные, избитые, истеричные, ненормальные, смешные, уродливые, отвратительные, нелепые, ползающие, задыхающиеся, воняющие — они все равно правы. Мы правы, подумала Юля, хоть и не было понятно кого можно включить в это понятие «мы».

Юля спросила Солдата что будет с их маленьким сыном. Солдат сказал, поживет у матери, пока я буду сидеть. Мать — отличная старушка, не бухает как мы, сыну будет с ней лучше. Юля пыталась отговорить, говорила что-то, но Солдат лишь небрежно улыбался… У Юли оставались какие-то деньги, и она предложила угостить его пивом. Он покачал головой, сказал «нет», пожелал ей удачи и пошел своей дорогой.

Юля смотрела ему вслед с мучительным чувством, что слов, которые могли бы все изменить, она так и не нашла.

С тех пор прошло больше двух месяцев. Юля не встречала за это время ни Солдата, ни Жанки и ничего о них не слышала. Конечно, это ни о чем не говорило, — Юля и раньше видела их нечасто. Скорее наоборот: если бы Солдат таки задушил Жанку, распространились бы слухи, и Юля бы уже что-то знала.

Потом эмоции прошли, и ей было просто любопытно, — убил он ее или нет.

Она свернула в проходной двор и отошла к стене, пропуская дряхлую, замызганную «копейку». Под ботинками волнами петляла грязь. Мир снова был враждебным. Все вокруг было тусклым, режущим, мучительно заиндевевшим. Юля без толку облизывала обветренные потрескавшиеся губы. Вспотели пятки в шерстяных носках поверх чулков, надетых для более удобной ходьбы в чуть великоватых ботинках. Юля то и дело попадала в потоки холодного ветра и прятала ладони в карманах джинсов.

В наушниках рычал Егор Летов:

Очередь за солнцем на холодном углу

Я сяду на колеса, ты сядешь на иглу!

На рюкзаке висели обычные значки: каллиграфическая стилизованная под средневековье надпись «Fuck off!», анархия, «Гражданская оборона», Ленин с мускулистыми руками, показывающий наблюдателю средний палец (факин революшин). Внутри — две кассеты «Гражданки», книга Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом», ручная осколочная граната Ф-1. Рюкзак давит на плечо.

Возле подъезда мерзли и курили два бритоголовых субъекта. Каждый взглянул на Юлю из черной бездны поднятого ворота куртки.

Она поднялась на шестой этаж и долго держала кнопку звонка. Выключив плеер, она услышала за дверью музыку, голоса, приближающиеся шаги. Открыла Наташа, жена Славы. Скучающе оглядев Юлю и, ничего не сказав, она повернулась и ушла в комнату, к голосам. Наташа все еще оставалась привлекательной женщиной, но в ее походке не было уже ничего женского. Юля вошла в прокуренный коридор и захлопнула за собой дверь.

Она навсегда запомнила одну Наташкину фотографию пятилетней давности, еще до знакомства со Славой. Та фотка до сих пор будила в Юле зависть, тоску и лесбийские чувства. Наташа улыбалась, так улыбалась, что хотелось смотреть на ее губы не отрываясь, а потом сделать этой девочке свирепый куннилингус и на исходе ее оргазма хотя бы мельком увидеть ее лицо. В ее глазах — двадцатые годы, Серебряный век, кокаин, петербургские салоны, нереальные оргии с Есениным, Цветаевой, Гиппиус и Маяковским, где все делают все, каприз, невинность, длинные сигары, издевка, свечи, стихи, шампанское… Эту Наташкину фотку нужно было показывать в галереях вместо Моны Лизы. Юлька влюбилась — в ту Наташку, какой она была, в образ, случайно пойманный объективом. Тогда это была девочка-загадка; сейчас: женщина — отвращение. Сутулая, костлявая, равнодушная. Одна мысль о том, что девочка, в которой Юля увидела так много живет с наркоманом, стирает его вонючее белье, а вечерами моет полы в больнице, где старух с никудышным кишечником кормят безвкусными кашками (хотя надо бы тех старух просто перестрелять) — одна эта мысль убивала.

Юля швырнула плеер к гранате, кассетам и Кену Кизи, и повесила рюкзак на крючок рядом с косухой.

Едва заглянув в комнату, Юля поняла, что зашла вовремя. Вокруг похожего на самовар кальяна полулежали на полу, на карематах два престранных незнакомых парня и подсевшая к ним Наташка. Здесь было светлее, и Юля лучше рассмотрела ее, одетую в свободное радужное платье с острым вырезом. На тонких предплечьях сверкали бисером многочисленные фенечки. В углу, на заваленной шмотьем кровати, восседал почти в позе лотоса Славик и безучастно наблюдал за курящими кальян. Рядом с кроватью, прямо на полу, стоял черно-белый телевизор времен образования страны Израиль, валялось с десяток пепельниц и два огромных, в человеческий рост, продолговатых туристских рюкзака. Из одного торчала рукоятка меча, вероятно деревянного. На подоконнике стоял магнитофон и чувственный Гребенщиков разводил в комнате лирическую заумь. Стены были все так же обвешаны плакатами с героями поколения хиппи; с люстры свисали шаманские амулеты; на полках были книги. Возле кальяна стояло черное пластмассовое ведро. В комнате витал запах плана и ароматного табака.

Юле обрадовались. Двух престранных субъектов, выяснилось, звали Саша и Леша. Оба были уже веселые. Саша — коренастый небритый парень в пятнистых штанах цвета хаки и накинутый поверх футболки балахон крестоносца — белый, обрамленный синей каймой, с большими синими крестами спереди и сзади. Где он такой взял, подумала Юля. Леша — интеллигентного вида, в очках и при мефистофельской бородке, одетый в коричневый клетчатый шотландский килт, из-под которого торчат тонкие волосатые ноги, белую рубаху странного пошива и берет.

Оба смотрели на Юлю как на ребенка и в то же время с плохо скрытым сексуальным интересом. Это ее взбесило. Если бы на нее смотрели только как на женщину или только как на ребенка, Юля не испытала бы особых эмоций, но это мерзопакостное сочетание было ей глубоко противно.

— Какие дела, сестричка? — спросил Славик. Не дожидаясь ответа, он обратился к парням. — Угостите сестричку, пусть ей полегчает.

Когда-то такое обращение ее тоже бесило, потом она привыкла.

Леша — пламенный борец за свободу Шотландии, глубоко затянулся из шланга. От этого он весь надулся и даже глаза понабухали в очках и стали похожи на двух разжиревших рыбок, зажатых в рюмках с водкой. Потом выдохнул, с сомнением глянул на Юлю и спросил:

— А ей не рано будет?

— Не ссы, — сказала Юля грубо. Леша ее бесил, — не рано.

— Сестричке можно, — подтвердил Славик.

Леша передал ей шланг. Из него облачками выныривал дым. Внутри кальяна приятно булькало. Юля глубоко вдохнула превосходный табак, вероятно египетский. Тем временем Леша возился с заделанным под «мокрый» бульбулятор ведром, сооружая Юле напас.

— Давай, — сказал он, наконец.

Юля передала шланг Саше, наклонилась и вдохнула. Мир моментально стал лучше и дружелюбнее, даже его цвета тут же приобрели более мягкий оттенок. Славик говна не держит, подумала Юля. Сводный брат за доли секунды превратился в более симпатичную фигуру. Все было хорошо. Юля подложила под задницу декоративную подушечку с вышитыми снежинками и надписью «Хреновое лето» и расслабленно уставилась на шотландца. Они вчетвером сидели на полу и курили кальян, совсем как турки. Возникало ощущение блаженного покоя.

— Классная у тебя юбка, — похвалила Юля, — могу колготки подарить. Будешь деньги зарабатывать.

— Ты что, — сказал Леша миролюбиво, похоже не обидевшись. — Это настоящий шотландский килт, — потом подумал и добавил. — А девочка ничего, с язычком. Ты, Юля, наверное, хотела бы родиться парнем?

— Ты, наверное, тоже.

Наташа хихикнула. Тут же заржал Слава, потом Саша и только Леше было не смешно. Он сделал постно-философскую мину:

— Это из-за килта, да? Грустно, что традиции наших славных предков забыты и осмеяны.

— Твои предки жили в Шотландии? — спросила Юля.

— Это неважно. В душе я шотландец.

— А волынка есть?

— Могу достать.

— И что, — спросила Юля с сомнением. — Вот так вот по улицам? В килте и с волынкой?

— Да не… — рассмеялся Леша. — Это мы здесь оделись. Для ритуального курения кальяна, — он передал Юле шланг. — Мы на хренотень просто едем.

— На Игрушку, в смысле, — объяснил Саша, но яснее не стало.

После второго напаса Юле не хотелось уже говорить и во что-то вникать. Она плохо спала прошлой ночью, и ей захотелось спать.

— У нас игра по третьему крестовому походу, — объяснял Саша, но уже не Юле, а кажется ироничной Наташке — Филипп Второй Август, Фридрих Первый Барбаросса и Ричард Львиное сердце. Тысяча сто восемьдесят девятый год. На султана! На Саллах-ад-дина! На Иерусалим! На Кипр!

— А разве шотландцы участвовали в крестовых походах? — спросил Славик.

— Хрен его знает. Почему бы и нет?

Они смеялись, спорили, веселились. И чем более шумно становилось, тем сильнее Юле хотелось лечь и закрыть глаза. Гребенщиков выслушал аплодисменты, крикнул невидимой публике: «Спасибо!» и запел про электрического пса, — Юля очень любила эту песню, но сейчас слушала вполуха. Веки слипались, и она непроизвольно оперлась о чей-то длинный рюкзак. Когда он начнет петь про десять стрел, я засну, подумала Юля.

Леша развлекал всех байками из жизни ролевиков:

— Короче, возвращался один мой знакомый с Игры. Ночь уже, часа два. Район стремный, трамваи не ходят. А он, главное, даже не переодевался, — на Игре был рыцарем, в кольчуге. Кольчуга крутая, что настоящая. И вот он идет, поверх кольчуги куртку накинул, думает, темно, никто не заметит, домой и так дойду. А тут к нему два гопа каких-то приебались. Денег требуют. Ну, он их и послал. Тогда один достает ножичек и штрыкает этого моего знакомого в живот. Лезвие, понятно, гнется, потому что кольчуга крепкая, а ножичек хилый. Гоны, конечно, охуевают, а чувак этот тем временем достает из рюкзака за спиной меч и одного из гопов плашмя по макушке — тюк! Меч тяжелый, железный. Гопник хватается за голову, падает, оглушенный. А другой, прикиньте, видит эту картину, падает перед чуваком на колени и как заорет: «Не убивай меня, Дункан Маклауд!»

Все засмеялись и под воздействием травы смех переходил в истерический. Гребенщиков запел «Десять стрел» и Юля вдруг вошла в полный народу троллейбус, достала из рюкзака гранату Ф-1, выдернула кольцо и стала ждать. Три секунды ползут как три недели. Пассажиры даже не оборачиваются, они еще лелеют какие-то планы, еще куда-то спешат…

Зачем я ношу с собой эту гранату, подумала Юля. Я же не собираюсь никого взрывать… пока что… Тогда зачем? Ведь кто-угодно может заглянуть в рюкзак… А если его неудачно уронить? Это же риск…

Тем не менее, она знала, что не откажется от этого. Не перестанет глупо рисковать. Когда она проходила мимо милицейского наряда, либо заходила в магазин, она ощущала то же, что и на крыше девятиэтажки, у самого края. Некоторые женщины для подобных ощущений гуляют по городу в мини-юбке и без трусиков; Юля гуляла по городу с оружием в рюкзаке.

Кто-то тормошил ее. Юля приоткрыла глаза и увидела Наташкино лицо. У Наташи блестели глаза.

— Ты спать хочешь? — спросила она.

— Угу.

— …человек — это социально выдрессированный зверь… — бубнил где-то кому-то Слава — … человек стал ручным…

— Пошли, — сказала Наташа, — неважно выглядишь, сестричка.

Наташа повела Юлю в другую комнату. Здесь был диван с нагромождением спальных мешков и старой одежды, и два ветхих шкафа на которые и дышать-то надо было осторожно. Мебели у Славы с Наташкой, вообще минимум — все жизненное пространство занимают старые ненужные тряпки, мусор, книги и тараканы. Возле стены стояли наполненные чем-то картонные и пустые трехлитровые банки, а на калорифере, под подоконником сушились Наташкины лифчики.

Наташа уложила Юлю на диван, подмостив под голову груду белья и одежды и укрыв спальным мешком.

— Спи. Я твоей маме позвоню, скажу, что ты у нас…

Зачем я сюда пришла, подумала Юля, засыпая, и тут же вспомнила — взять у Славы травы. Трава сейчас недорогая, сезон.

— Наташ, — позвала Юля.

— Что? — обернулась та.

Я тебя люблю, подумала Юля.

— Спасибо, — сказала она вслух.

— Спи, — отозвалась Наташка и ушла в соседнюю комнату. Оттуда доносился громкий веселый смех.

* * *

В двадцать минут четвертого Юля села за стол, чтобы записать два предложения и уже не выпускала ручку до рассвета:

«Вчера была у Славика. Конченый человек. Растение с остатками разума и обрывками воли. И Наташа… Не хочется даже как-то об этом писать. Ей бы надо на фронт, героической медсестрой, менять гнойно-кровавые бинты и стирать обосранные трусы патриотов. Ее идиотское самопожертвование, я уверена, объясняется врожденным мазохизмом. Есть такие тетки. Им бы хотелось отрезать любимому мужчине руки, чтобы иметь возможность пожизненно подтирать ему задницу. Настолько они влюблены и готовы на все.

Еще там были два организма. Рыцари печального образа. Когда я проснулась, и мы потом пили чай, они долго распространялись о чести.

Честь. С большой буквы „ч“. Что это такое? Эти идиоты долго объясняли и я таки поняла: честь — это повиновение. Мне об этом еще папик рассказывал, генерал советской армии. Честь — это приказ. Сжать скулы, гавкнуть: „Так точно!“ и броситься пузом на амбразуру. И не задуматься: „А на фига, собственно?“. Задумаешься — расстрел. Человек чести — это раб.

Почему все эти ролевики, толкинисты так идеализируют средневековье? Нет, я понимаю, в реальности много говна и им надо выдумать мир, где говна меньше. Но ведь средневековье! Там было столько говна, что им, малохольным, и не снилось. Там не мылись по полгода и какали, не подтираясь. Почему об этом никто не говорит? А то все — походы, герои, принцессы… А принцесса была дура с гонореей и мандавошками. Хотя я их понимаю. Они устали от ежедневного фарса, им нужна трагедия.

Впрочем, шотландец прав. Я — пацанка. Я родилась без члена по ошибке. Это еще терпимо. Хуже когда по ошибке рождаются со членом. Кстати, звонил Гена. Видно, не дают покоя эрекции. Хочет свидания. Поведу беднягу на Калифу.

Мать поимела. С ее слов, я уже почти наркоманка. Денег не даст. А я что — Слава мне сводный брат. Считай, родня. Она хоть комнату не шмонает? Мама, ты чужие дневники не читаешь? Знай: это свинство.

Мама, мама я часто думаю, почему тебе попадаются в жизни такие мужчины? Если ты снова надумаешь выйти замуж — я сбегу из дому, честное слово. В третий раз мне этого не надо. Тогда я хоть была ребенком, много не понимала. Сейчас я знаю, как все будет — ты познакомишься с ним и он, понятно, окажется какая-то крупная шишка, и сильные мира сего вылизывают ему очко до крови и блеска. Поначалу он будет задаривать цветами, и возить на лимузине по ресторанам, и ты будешь боготворить его и упиваться женским счастьем. А через полгода закономерно окажется, что он — скот, садюга, бабник, подонок и извращенец. Тщательно запудривая фингалы, прихватив меня и чемодан с чем-попало ты смоешься в Москву, к бабуле и деду. А в Москве ты, конечно, познакомишься с новой мразью, и та мразь к тому же окажется педофилом (так любит детей, так любит!) и ты, маман, снова прихватив меня и чемодан, смоешься в Брагом. Так ты и бегаешь всю жизнь и я за тобой.

Отец. Я часто думаю, любила ли я его.

Они познакомились в семьдесят девятом, в Крыму, на курорте. Он — генерал на пенсии, нестарый еще, такой мужественно-красивый, денежный, авторитетный. Вдовец, живет с сыном в двухэтажном особняке под Брагомом. Она — молоденькая переводчица, только после МГУ. Молниеносный роман. Накал чувств, помутнения разумов, сердцебиение. Свадьба. У них любовь, а мне потом живи.

И ты терпела, мама, восемь лет терпела то, что я даже не могу себе представить. Я видела лишь вершину айсберга, Славик чуть больше, поэтому и сбежал, не хотелось ему в военное училище, а ты же видела все, ты же спала с ним в одной постели. Ты же знала все, и, тем не менее, одно он тебе не рассказал. Рассказал зачем-то мне. Мне с этим жить.

Я помню многое, и многое никогда не забуду.

Я вижу как сейчас: кухня в особняке, утро и за окнами настолько густой туман, что приходиться включить свет. Мама угощает чаем девочку Славика и его друга. На столе варенье, сгущенка, вазочка с печеньем — почему-то все подробности врезались мне в память. Славик пьет чай, говорит о чем-то с другом, подмигивает девушке, щекочет меня и щелкает по носу. Мама смотрит на него так, что никому и в голову не приходит, что он ей не сын.

Хорошо помню удары отцовских сапог по половицам — бух, бух, бух… Он, кажется ловил рыбу, сапоги в тине, глаза скрыты капюшоном мокрого плаща. И что-то было в руках, то ли удочка, то ли что-то другое. Я запрокидываю голову: папа огромный, лицо красное, квадратное, мраморное как на советских агитационных плакатах. Люди с такими лицами бросаются под танки с гранатой. Лицо в складках и морщинах — и все они глубокие, тонкие, твердые, правильные. Мне вспоминается рисунок „Сталинградская битва“, там все солдаты и матросы были похожи на папу. Широкая грудь, огромные руки и беспощадность на железобетонном лице. Ни одна складка не дрогнет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Герои. Герой взорвет твой дом и пристрелит тебя пулей в затылок, — так ты узнаешь, что ты враг.

Мама как раз кладет на стол фрукты и шоколад. Она пытается ему улыбнуться, а он смотрит на всех по очереди и все, на кого он смотрит, не выдерживают взгляда. Мама что-то спрашивает у него, вроде: „Как там погода?“, а он молчит, словно не слышит. Он часто так делает — молчит и тяжело смотрит в упор, целится взглядом. Потом смотрит на Славу (Слава ерзает на стуле) и говорит персонально ему:

— В тридцать третьем году одна печенина, которую ты только что съел, спасла бы двух человек (Славик уже слопал грамм двести печенья). Вы не цените то, что у вас есть. Враги уничтожили весь урожай и люди дохли семьями как тараканы.

Мама хочет что-то сказать, но он перебивает ее твердым скучающим голосом, но он перебивает ее твердым скучающим голосом:

— У моего отца было три брата и сестра. Один брат и сестра умерли от голода зимой тридцать третьего, а второй брат, Ваня уже начал опухать. Ему было девять лет. И знаете, что сделала его мать, моя бабушка? Она зарезала Ваню и сварила в котелке, чтобы накормить двух оставшихся детей. Мой папа и его брат выжили только благодаря бабушке. Если бы она не сделала этого, отец бы умер, и я бы сейчас с вами не разговаривал. И тебя, Слава не было бы и тебя, Юля. Вы должны всегда помнить о мужестве вашей бабушки. Она любила всех детей одинаково. Но нужно всегда быть готовым пожертвовать даже самым дорогим — он молчит и смотрит на друзей Славы, у которых куски намертво застряли в горле. — Вы не знаете, что это было за время. Ничего не знаете. Приятного аппетита.

Он поворачивается и уходит наверх со своими сапогами — бух, бух, бух — тяжело уходит, мощно. И долгая, звенящая в ушах тишина, лишь скрип двери наверху, как взрыв гранаты.

И представьте, прочувствуйте ситуацию: папа впервые рассказал нам, что его дядю в детстве зарезали как петушка, сварили из него супчик и отобедали в кругу семьи. Семейный ужин. А на второе — холодец. Только куда это Ванюшка запропастился, подумали дети, обгладывая косточки.

Хорошо помню, какие у всех были лица, а потом я разревелась — свирепо, на весь дом, как я умела и все, вздохнув облегченно, бросились меня успокаивать — слава Богу, пауза закончилась.

Это был первый папин взбрык, который я запомнила и последний раз, когда Слава приводил друзей домой. Сейчас я думаю, что всю эту историю папа просто сочинил в тот момент, когда увидел нас с печеньем и тут же сам в нее поверил. Позже, когда болезнь прогрессировала, он отмачивал подобное неоднократно.

Потом было много чего… Это только, кажется, что забываешь — на самом деле просто не вспоминаешь… В тринадцать лет рано писать мемуары, хотя событий уже хватает на трилогию… Я не чувствую себя ребенком. Один парень в Москве сказал мне: „У тебя старые больные глаза“. Может быть, я девочка с душой старухи. А может быть, живая в братской могиле. И дело не только в Брагоме. Брагом — везде, куда не поедешь. Наверное, Брагом внутри каждого из нас и мы просто строим мир в соответствии со своими представлениями о нем.»

Юля заметила, что светает, и выключила настольную лампу. Писать больше не хотелось. Казалось, написала немного, а времени ушла уйма. Хотелось есть и спать.

Юля накинула халат и пошла на кухню. Проходя мимо комнаты, Юля увидела, что мать тоже не спит, — она сидела за компьютером, набирала свой перевод.

— Эй! — позвала мама.

— Что? — остановилась Юля.

— Ты спала?

— Да.

— Врешь, — сказала мама без эмоций, просто констатируя факт.

Юля молча направилась дальше.

— Тебе же в школу! — крикнула мама.

В кухне было уже почти светло. На стекле появлялись мелкие капли дождя.

Юля извлекла из холодильника рулет с ореховым кремом и пакет молока, села за стол и мощно откусила от рулета. Появилась мама и с нежностью взглянула на жующее чадо. Мама выглядела уставшей, но довольной. От нее пахло дорогими сигаретами и духами.

Юля запила кусок молоком и заявила:

— Я сегодня в школу не пойду.

— Пойдешь, — уверенно отозвалась мама. — Поверь старой циничной женщине, ты сегодня в школу пойдешь.

— А то что? — поинтересовалась Юля.

Мама включила чайник, насыпала в большую чашку полусмертельную дозу кофе и размешала его ложечкой сахара.

— А то станешь пролетарием, — она подняла на Юлю черные с кругами глазищи. — Выйдешь замуж за сантехника. Родишь тройню. Начнешь пить запоями. Будешь сносить побои, варить пельмени в коммунальной кухне, стирать подштанники и смотреть «Санту-Барбару»… Ну и все прелести пролетарской жизни: работа, целлюлит, тараканы, фригидность…

Юля хихикнула.

— А если тебя интересуют ближайшие перспективы, — сказала мама устало, — то лишу денег на месяц. И сможешь забыть о новой косухе. И гулять исключительно до восьми.

— Слушаюсь, мисс Гнуссен, — отозвалась Юля. — А как же демократия?

— Демократия — это аристократия негодяев. Я всегда была за диктатуру. За военную, — мама налила в чашку немного кипятку и размешала. — И имей в виду, Юльчик, ваша физичка — мой штатный осведомитель. Сексот. Еще один стук и ты у меня в черном списке. И не хами ей, сколько можно уже…

— Она дура, — процедила Юля сквозь зубы.

— Это бывает, — согласилась мать равнодушно, — особенно среди учителей… — мама отхлебнула кофе и заговорила другим голосом. — Юля, я понимаю школа не ахти. Говенная школа, прямо скажем. Я тебя туда впопыхах впихнула… Ну хочешь на следующий год переведешься в лицей? В модный этот?

— Не хочу… Кругом одно и то же… И потом, я тут уже привыкла…

— Друзья появились, — подхватила мама. — Димка Сом и эта… как ее…

— Саша.

— Александра. И еще этот… вчера звонил…

— Гена, — напомнила Юля механически.

— Ну вот, — обрадовалась мама. — И другие… Юля, я понимаю Брагом, глубинка… Ну не могу я продать этот сраный, прости господи, особняк пока тебе не исполнится восемнадцать лет. Не могу. Начудил твой папа в завещании. Своеобычно начудил. «В здравом уме и трезвой памяти…». Ха-ха! Пойми, уехать сейчас очень проблематично… Квартиру надо продавать, на Москву же не поменяешь… И деньги… Мы же не проживем на переводы… Придется снова пачкать бумагу. Господи, лучше бы это быдло не умело читать. Больше всего на свете я ненавижу своих читателей…

— Ты уже говорила, — отозвалась Юля, — я все понимаю.

И она действительно понимала. Мама боялась. Несмотря на то, что Марек — ее второй муж и редкостная гнида — год назад разбился на мотоцикле, мама боялась возвращаться в Москву.

Юля вдруг вспомнила тот зимний вечер и бледное от кокаина лицо матери, и сверкающие глаза. Юля плакала и вырывалась, а мама запихивала ее, плачущую, в шкаф.

«Прячься, дочка, прячься! Они уже идут!»

«Кто идет, мама?»

«Люди! Люди идут! В масках! С ножами! Уже на лестнице!»

«Мама, больно! Мама, отпусти! Тут страшно!»

«Господи, они уже рядом! Они же убьют тебя, дурочка!»

Мама закрыла ее в шкафу, оставив ключ в замке, выключила свет во всех комнатах, открыла все четыре газовые конфорки и спряталась под кроватью.

Спас их тогда Марек, неожиданно объявившийся в полвторого ночи. Юля вспомнила свои дикие крики, на которые мама не отвечала, вспомнила звон ключей в замке, и как матерящийся Марек распахивал окна, и отвешивал маме чудовищные звенящие пощечины, а та лежала без сознания, и припадочно вращала зрачками. Юля вспомнила все и сразу.

Это только, кажется, что забываешь, — на самом деле просто не вспоминаешь.

— Пей кофе, — сказала мама. — Через час в школу.

— Хорошо, — отозвалась Юля.

Она уже знала, что ни в какую школу не пойдет.

Она уже знала, что поедет в особняк.

* * *

Ничто в мире не угнетает душу так, как угнетает ее Петровский вокзал в дождливое ноябрьское утро.

Из всех вокзалов этот — самый вокзалочный.

На единственных здесь мертвых часах застыло отштампованное время — без пятнадцати час. Над вокзалом проносится стая ворон, и черная тень накрывает рельсы. Они летят к мясокомбинату.

На перроне мелькают бомжеватые мужички, кутаясь от дождика в рванину. Круглосуточные бабушки, торгующие пирожками с сомнительным мясом, льнут стадом к подъезжающим поездам дальнего следования. Выходящие перекурить пассажиры — жители далеких цивилизованных мегаполисов — держатся с видом султанов. Бабушки напоминают собачек, танцующих на задних лапках и по первому намеку выворачивают наизнанку баулы со снедью. Курица, жаренная, с картошкой. Недорого. Можно русскими.

Гуляют туда-сюда два милиционера патрульно-постовой службы. Один — немолодой, опытный, знающий о жизни чуть больше чем все. На недобром морщинистом лице — спокойная уверенность в том, что все будет так, как оно всегда бывает, поэтому суетиться не стоит. Второй — совсем юный, сразу после армии. Его лицо говорит наблюдателю о веселой ежесекундной готовности избить кого-то ботинками. Раньше было боязно, так как могли дать за это статью, а теперь можно, и даже дубинку выдали для большего вдохновения своей работой. Вот они подходят к завалявшемуся бомжику. Молодой орет ему, чтобы поднимался, а опытный брезгливо пинает его ногой по ребрам, словно консервную банку. Бомжик не двигается. Он не поднимется, он уже сутки как покойник.

С платформы виднеются заборы, заброшенные заводы, трубы и железный мост. Поезда все не видно.

Юля расстегнула косуху, нащупала плеер, перевернула кассету, нажала «play». Достала сигарету, покурила. Снова обветрились губы и снова вспотели пятки в теплых шерстяных носках поверх чулков, надетых для удобной ходьбы в великоватых ботинках. Юля подняла воротник и спрятала ладони в карманах джинсов.

В наушниках рычал Егор Летов:

Шашка сверкнула — кому-то пиздец!

Штык ковырнул ненависную плоть

Общество «Память», лихой наш отец

Нас поведет раздирать и колоть!

Юле очень нравилось это «шашка сверкнула — кому-то пиздец!». Предельно четко прослеживалась причинно-следственная связь и образы доступны любому идиоту.

На рюкзаке висели обычные значки. Внутри — две кассеты «Гражданки» и одна Мерлина Менсона, книга Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом», граната Ф-1. Юля взглянула на часы — двадцать минут десятого. Поезд должен был приехать пять минут назад.

Юля думала о прекрасной героической смерти революционера и террориста. Она мечтала погибнуть ради светлой хрустально-чистой мечты, умереть так, чтобы одна лишь эта смерть оправдала с головой всю ее недолгую жизнь, среди пошлости скуки и дешевки. Хорошо было бы родиться чеченкой и выдернуть чеку гранаты в московском метро, успев прокричать: «Свободу Ичкерии!». А то ведь если выдернуть чеку в брагомском пригородном поезде, то это даже не посчитают террористическим актом. Напишут: несчастный случай. И трех-четырех ехавших в вагоне пенсионеров просто спишут, как протухшее мясо на складе гастронома.

Революция. Грандиозный грозный бунт. Чтобы на фонарях висели почерневшие трупы и трещали пулеметы в подворотнях. Чтобы каждый сбросил с себя паутину серости, забыл обо всем, что составляло его жизнь до часа X — о зарплате, начальнике, жене, попугае, ремонте, о миллиметровом горизонте и микроскопических недостижимых целях. Чтобы каждый показал лучшее, на что он способен и худшее на что он способен. Чтобы смерть стала обычным делом и выжили лишь лучшие из лучших, и построили бы новое общество, в котором не было бы всего того, что она так ненавидит…

На часах было полдевятого, а поезд все не приходил. Юля еще немного потопталась и зашла в помещение вокзала, посмотреть на график поездов, не напутала ли она со временем. На графике стояло: восемь десять.

На лавочках в зале ожидания спали бомжи и скучали спрятавшиеся от дождя пассажиры. Юля уже хотела уходить, как вдруг заметила Горика. Он спал, впечатавшись с ногами в спинку лавочки, спрятав подбородок под своей ядовито-желтой ветровкой, надвинув кепку на глаза, подложив под голову темные ладони. Из-под штанин виднелись короткие красно-полосатые носки и черные поцарапанные лодыжки. Дырявые в подошвах кеды были мокрыми. На куртке темнели пятна грязи.

Сперва Юля думала, что обозналась, но, подойдя поближе, убедилась, что это действительно он. Горик выглядел как бомж, и воняло от него как от бомжа. Кроме того, Юля уловила запах какой-то химической мерзости, то ли бензина, то ли ацетона.

Подумав немного, она потормошила его за плечо. Он забормотал что-то на незнакомом языке. Юля стала тормошить сильнее.

Горик проснулся, протер болезненно-красные глаза, слепо огляделся и бешено посмотрел на Юлю.

— Что? Ты? Откуда ты тут?

— Поехали со мной, — сказала она, стараясь подавить дрожь в голосе. — Тут недалеко.

— Поехали, — равнодушно согласился Горик, ничему не удивляясь. — Дай сигарету.

— Пошли на улицу.

Они вышли, но не успели закурить. Как раз подъехал поезд, и Юля потащила Горика в распахнувшуюся дверь вагона.

— А билет? — спросил он по дороге.

— Фигня. На следующей остановке вылазим.

Они сели друг против дружки на холодные деревянные лавки. На лавке Горика было крупно и глубоко вырезано «White power». Вагон был пуст. Кондукторов нигде не наблюдалось и от этого казалось, что в поезде нет даже машиниста, что поезд едет и останавливается сам по себе.

Юля дала Горику сигарету, и они закурили прямо в электричке. Она о многом хотела его спросить, но предпочитала ждать, пока он сам заговорит. В мокром стекле виднелась старуха в сером плаще, с тачкой ковыляющая к вагону. Ввалился мужик в тельняшке под камуфляжной курткой и бутылкой дешевого пива. Пейзаж был тоскливый.

— Тебе книги нужны? — спросил вдруг Горик. У него был отсутствующий сонный вид. Он чем-то напоминал статую Будды.

— Книги? Какие книги?

— Не знаю. Всякие. Какие хочешь. И журналы. «Нева», «Юность».

— У тебя есть книги? — спросила Юля.

— У дяди Себастьяна. Были. После похорон Тамара сказала, что заберет себе его комнатку. Под склад. Она, сука поносная, косметикой торгует, шампунями. А вещи дяди Себастьяна поразгребали каждый — себе. Только книги не взяли. Кабулия хотел выбросить или сдать на макулатуру, но я ему сказал, что они дорогие, и я, может, что-то продам. Он часть пока под лестницу снес.

Горик поднял глаза, и Юля не выдержала его взгляда. Она затянулась и отвернулась к окну.

Поезд тронулся. Поплыл назад вход в вокзал, сломанные часы, медленно поплыли многочисленные вокзальные окна, киоски и вывески, и появилась толпа, обступившая что-то, несмотря на усилившийся дождь. Люди полукругом облепили забор, а старый опытный мент орал что-то одновременно и в рацию. Наконец исчезла и толпа, и поплыл сплошной бетонный забор.

— Бери книги, а? — сказал Горик. — А то пустят на туалетную бумагу. Я-то взял себе, что смог, но у меня ведь комнаты своей нету. Вот.

Горик вытащил темную книгу в твердой обложке и показал ее Юле. Это был Марк Твен, «Приключения Гекльберри Финна». Повертев ее в руках, Горик снова спрятал ее куда-то под куртку.

Юля затянулась, не в силах смотреть ему в глаза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я посмотрю, что можно взять.

— Я тебе принесу. Или зайдем ко мне, когда никого не будет.

Юля ничего не ответила, и они долго молчали. Мужик в тельняшке допил пиво и уснул. Ей очень хотелось спросить Горика, почему он ночует на вокзале, но она не спрашивала.

На остановке они вышли. Вокруг было мокро и пустынно. Юля шла впереди, спускаясь к лесу по знакомой с детства, усыпанной керамзитом дорожке. Горик равнодушно шлепал за ней, даже не интересуясь, куда они направляются. У него был вид человека, который ничего уже не хочет и ни на что не надеется. С каждым его шагом мокрый кед выпускал воздух со смешным чавкающим звуком.

Они прошли лесок, несколько старых кирпичных домов, прошли ржавый, вросший в землю каркас автобуса. Людей не было, только лаяли собаки из-за чужих калиток.

Показался особняк. Он стоял отдельно и резко выделялся размерами.

— Это мой старый дом, — сказала Юля, кивая на особняк. — Мы там раньше жили.

— Нехилая хата, — прокоментировал Горик. — У тебя папа что, бизнесмен? Новый русский?

— Генерал. Был. Он умер два года назад.

Горик ничего не сказал. Юля открыла калитку, пропуская его вперед.

Окна особняка были закрыты ставнями, и от этого он казался даже не спящим, а зажмурившимся в ожидании удара. Горик побродил по двору, обводя взглядом особняк, садик, огромный гараж и небольшой сарай. Он даже заглянул в пустую собачью конуру, где кавказская овчарка Зубр жила до памятной апрельской ночи, когда пьяный папа разрядил в нее обойму из Стечкина.

Юля открыла двери, и они вошли в дом. Мебели в комнатах почти не было, — часть матери удалось продать, часть она перевезла на брагомскую квартиру. В коридоре пылилась вешалка со старым отцовским бушлатом и двумя непромокаемыми плащами. На кухне был котел, плита, стол со стульями и два шкафа. В одной из комнат была кровать, в другой — шкафы, кресла и цветной советский телевизор, в котором отсутствовала половина деталей, в третьей — инвалидное кресло, в котором папа догнивал последние дни. Наверху же были ящики с хламом, о котором Юля не имела ни малейшего понятия, руки не доходили туда лезть.

Юля показала Горику комнаты и оставив его на кухне, ушла переодеваться. Ей хотелось снять джинсы и надеть длиннющий, почти до колен белый свитер, который обычно носит здесь мама. Она подумала, что в белом свитере и черных колготках будет смотреться очень даже ничего, и у Горика, скорее всего, возникнут мысли, которые надо будет пресечь.

Когда она появилась на кухне, Горик сидел за столом, и изучал просвет между плитой и шкафом. Там была паутина с дохлыми мухами.

— Ты жрать хочешь? — спросила Юля.

Горик облапал ее взглядом — сначала снизу-вверх, потом сверху-вниз.

Юля ни секунды не сомневалась чего именно он хочет, но все же пошла искать жратву.

Жратва нашлась такая: банка консервированных помидоров, банка варенья, полупаковки чая и сколько — угодно картошки. Юля откупорила помидоры и варенье, поставила чайник на огонь и задумалась над тем, что же можно сделать с картошкой.

Горик ел своеобычно. Не помыв рук, он пальцами доставал помидор из банки, заглатывал его как удав, чавкал, запивал помидорным рассолом и тут же лез ложкой в клубничное варенье.

— Ты картошку чистить умеешь? — спросила Юля, которой очень не хотелось чистить картошку.

— Умею, — отозвался Горик, сражаясь с очередным помидором. — Но не хочу.

— Ты когда вообще ел в последний раз?

— Вчера. Завтракал.

— Сварим в мундирах, — решила Юля насчет картошки. — Все равно жарить не на чем.

Они ели молча. Аристократически орудуя вилкой, Юля краем глаза поглядывала на чавкающего и вспотевшего от горячей пищи Горика, и думала стоит ли делать то о чем позже можешь легко пожалеть. Она начала эксперимент и теперь сама все больше становилась его частью. Думаешь, что экспериментируешь над кем-то пока не выясняется, что кто-то экспериментирует над тобой.

Горик доел и откинулся на стуле. Только сейчас Юля заметила, что он ел, даже не сняв с себя куртки.

Юля подняла на него глаза.

— Хочешь, покажу что-то? — спросила она. — Только поклянись, что никому не расскажешь.

— Клянусь, — буднично отозвался Горик. Он откровенно смотрел на ее грудь.

А что если он попробует меня изнасиловать, подумала Юля. Надо решаться, подумала она и сказала:

— Пошли!

Она взяла на подоконнике ключи от гаража, вышла в коридор, прихватила свой рюкзак и влезла впопыхах в старые отцовские тапочки. Горик уже стоял рядом.

— Пошли! — повторила Юля.

Они вышли во двор, к гаражу. Юля открыла железную, зеленую дверь и, войдя внутрь, включила свет. Мигнули крупные лампы на стенах, заливая электричеством стеллажи с деталями и инструментами, мотоцикл «МТ» с коляской, полуразобранный желтый москвич, пластмассовые канистры. Горик сделал шаг внутрь и тут же споткнулся о тяжеленную ржавеющую гирю.

Юля подошла к одному из стеллажей и стала снимать с него непонятного предназначения детали, перекладывая их на металлический стол, стоящий рядом. Очень скоро ладони почернели.

Горик стоял как пень, и она раздраженно крикнула:

— Помоги же!

Он неуверенно подошел и начал помогать. Когда деталей не осталось, она сказала:

— Давай передвинем!

Горик оторопело на нее посмотрел, но все же покорно помог передвинуть стеллаж. Для двух подростков тот был довольно тяжелый. Под стеллажом валялись пустые канистры, под ними оказалась клеенка. Юля отбросила клеенку, и Горик увидел деревянный люк прямоугольной формы.

— Помоги поднять!

Под люком был вертикальный тоннель и железная лестница, ведущая в черноту.

— Ни фига себе! — сказал Горик.

Юля искала на стеллажах фонарик.

— А я не застряну?

— Мой папик не застревал. А кабан был еще тот.

— Там глубоко? — спросил Горик.

— Лезь. Увидишь, — она подумала и сказала. — Хотя нет, лучше я полезу.

Она отодвинула Горика и начала спускаться. В этот момент ей всегда казалось, что она лезет в подводную лодку. Спустившись наполовину, она подняла голову, увидела вверху рваную подошву Горикового кеда и вглядывающееся во тьму лицо, и крикнула:

— Лезь за мной!

Горик медлил. Юлю вдруг охватил жуткий приступ паники, — ей показалось, что сейчас Горик захлопнет люк и придавит его сверху стеллажом. Закроет гараж, квартиру и уйдет. А кричать здесь можно пока не сорвешь глотку — со всех сторон бетон. Никто не услышит.

Она вскрикнула и конвульсивно рванулась вверх, но, подняв голову, увидела, что Горик уже спускается за ней. Юля шумно выдохнула, быстро спустилась до конца, включила фонарик, поискала выключатель.

Когда Горик спустился, свет уже горел. Первым, что он сказал были слова:

— Ни хуя себе!

— А ты думал, — отозвалась Юля самодовольно.

— Кто это строил? Кто все это вырыл?

— Солдатики вырыли. Стройбат. Всех потом расстреляли, чтоб не проговорились.

Горик внимательно посмотрел на Юлю. Она засмеялась.

— Да шучу я. Ты лучше на другое глянь.

И она повела Горика к стеллажам. Он похоже еще не заметил, что именно там находится.

— Это бомбоубежище или тир? — спросил Горик.

— И то и другое.

Это действительно было и то и другое. Когда-то папа расстрелял здесь ни одну обойму, но при необходимости тут можно жить неделями. Кто догадается, что под фундаментом небольшого гаража находится просторный, в сто квадратов, зал?

Горик посмотрел на картонные ящики с консервами, сваленные в углу, вгляделся в далекие мишени, заинтересовался висящим на стене красным флагом и пыльным плакатом «Некоторые виды ядерных взрывов». Все было интересно.

Вдруг он остановился и ошарашено спросил:

— Что это? Это настоящее?

— Ручной пулемет системы Дегтярева, — сказала Юля с бессознательной любовью.

И только сейчас до Горика дошло, что вокруг навалом настоящего огнестрельного оружия. Он поднял голову и наткнулся на ряд из пяти покрытых пылью автоматов Калашникова. Ниже были пистолеты, а возле стеллажа обыденно, словно набор новогодних игрушек валялся ящик с гранатами. Наслаждаясь эффектом, Юля внимательно наблюдала за Гориком — вот он обходит один стеллаж, второй, разглядывает старый ППШ (который видел-то до этого только в кино), хочет потрогать, но боится. Смотрит на карабин, винтовку, запускает руку в ящик с патронами и наконец решается взять первый попавшийся пистолет ТТ, интересно ведь тяжелый он или нет.

— Дальше в основном пулеметы, — сказала Юля скучным голосом музейного экскурсовода.

Горик положил ТТ на место и подошел к Юле. Она показывала и разъясняла:

— Ручной пулемет Калашникова. Штука убойная. Сто пятьдесят выстрелов в минуту, дальность — километр. Ну Дегтярева ты видел, в принципе то же самое, только хуже. Вот авиационный пулемет двадцать восьмого года выпуска. Гордость коллекции. Папик его особенно любил. Есть еще противотанковое ружье системы Симонова — это для эстетов. Не пытайся, не подымешь. Емкость всего пять патронов, но зато как вставляет! Танковый пулемет Дегтярева, ШКАС тридцать второго года, Максим, пулемет Горюнова — ты извини, тут как попало свалено. Папик вообще антиквар любил, по дегтяреву особо перся.

— Господи… — пробормотал Горик, — даже не верится…

Впервые за сегодня Юля хорошо рассмотрела его глаза, — раньше они были сонно полузакрыты. Горик погладил попавшийся под руку автомат Калашникова.

Юля достала из рюкзака гранату Ф-1 и аккуратно положила ее на место, к другим игрушкам.

— Коллекция, конечно, небольшая, — сказала она не без кокетства, — но зато почти все в рабочем состоянии.

— А базуки нету? — спросил Горик.

— От чого нема того нема. Но гранат имеется изрядно.

— И что… никто-никто вот об этом не знает?

— Только я. И ты теперь.

Юля замолчала и вспомнила отца.

— Папик только мне доверял, — сказала она. — Может, потому что я больше всех его любила. Ну и боялась, конечно… Даже мать не знала, куда он уходит. Только я знала… Ну а когда он умер, мама все оружие, что было в доме сдала в ментовку… Там мало было, основное здесь… Папа вообще оружие любил больше всего остального… Больше мамы, больше меня…

Зачем я ему это все рассказываю, подумала Юля и вдруг поняла, что уже давно мечтает хоть с кем-то об этом поговорить.

Сомнамбулически шатаясь, Горик бродил туда-сюда между стеллажами. Вокруг была смерть, твердая металлическая смерть.

— Зачем ты мне это показала… — произнес он так тихо, что Юле пришлось вслушиваться. Это не был вопрос, но она все равно ответила:

— Не знаю.

— Мне же теперь захочется кого-нибудь убить… — пробормотал Горик чуть слышно.

Юля подошла ближе и заглянула в его глаза.

— А ты умеешь стрелять? — спросила она.

— Нет.

Юля взяла пистолет Макарова, вытащила обойму, проверила все ли в порядке и с лязгающим щелчком вставила ее на место. Этот щелчок прозвучал резко, дерзко, решительно. Он враз ответил на все вопросы.

— Тогда начнем с азов, — сказала Юля.

* * *

В доме, уже порядком оглохшая и уставшая, Юля сказала Горику:

— В два часа мне надо быть дома. Поезд еще нескоро, так что можешь пару часов поспать, я все равно хотела книги наверху перебрать.

Горик подумал.

— Я посплю.

— Хорошо. Да сними ты свою куртку. Если хочешь умыться — вон ванная.

Это был прозрачный намек. Все-таки сильно от него воняло. Горик снял куртку (под ней оказалась рваная байковая рубаха), бросил на Юлю печальный взгляд и потопал умываться.

— Мыло в мыльнице! — крикнула Юля ему вслед, хотя где еще может быть мыло. — Мыльница на полке!

Горик лег спать не раздеваясь. Юля принесла ему плед (она сама на могла заснуть не укрывшись чем-то, даже если было тепло), укрыла Горика и присела рядом. Они смотрели друг другу в глаза, потом Юля сказала: «Спи!». Она уже хотела уходить, но Горик резко привстал и попытался ее поцеловать.

Юля была к этому готова. Она толкнула его ладонью в грудь, мягко, но сильно. Он плюхнулся на подушку.

— Нет, — сказала Юля.

— Почему?

— Я не хочу.

— Но ты захочешь… когда-нибудь?

— Не знаю. Может быть. Спи.

Она встала и вышла из комнаты. За спиной раздался тихий обреченный вздох.

* * *

Четвертым уроком была физкультура. На улице хлестал жестокий ливень с градом, поэтому ее проводили в зале.

Женская половина двух восьмых классов — «А» и «Б» — прыгала, бегала, бросала мяч, кувыркалась, вставала на мостик. В зале было душно, резко пахло девичьим потом, и стоял тонкий кошачий визг. От обилия половосозревающих вспотевших девочек в шортиках, спортивных штанах, топиках и маечках сходил с ума раскрасневшийся Винни-Пух (Светлана Федоровна все еще лежала в больнице).

Юля пыталась стать на «мостик» с вертикального положения. Рядом возник Винни-Пух:

— Давай, я помогу.

— Не надо! Я сама! — Юля таки сделала «мостик».

Когда-то она вместе с мамой занималась гимнастикой и до сих пор могла многое, например, садилась на шпагат. Простояв десять секунд выгнувшись аркой, Юля рухнула на мат.

Вини-Пух подал ей руку. Она брезгливо и неохотно воспользовалась помощью и, поднявшись, громко сказала:

— Николай Павлович, я попрошу вас не подходить ко мне близко. Дело в том, что от вас нехорошо пахнет. Могу посоветовать вам отличный сухой дезодорант.

Девчонки захихикали. Даже Маха и та громко прыснула. Винни-Пух, похоже, здорово рассвирепел, но сделал вид, что не услышал:

— Ладно, делаем упражнение! Веселей, веселей!

Он подошел к девочкам из «А» — класса, которые кувыркались на матах. Самой заметной там была Святая Вера — красная, потная, часто дышащая, в мужских спортивных, и бесформенной футболке, под которой бугрился пуленепробиваемый лифчик астрономического размера. Когда Вере все же удавалось сделать кувырок, она напоминала заднее колесо трактора «Беларусь».

Юля отвернулась от Святой Веры и взглянула на канат. На этом канате она полтора года назад испытала первый в жизни оргазм. Так хорошо как с канатом ей еще не было ни с одним парнем.

В огромные зарешеченные окна барабанил град. Несмотря на дневное время, горели электрические лампы, надоедая мерзким жужжанием. Девочки отнесли маты к стене и начали играть в баскетбол. Подружка Махи, Катенька Бондарчук, в баскетбол не играла, боялась сломать маникюры. Некоторые другие девочки, все же участвующие в игре, по той же причине плохо ловили мяч. Когда Ира Бужко не приняла пас, Юля сорвалась и наорала на нее матом.

Винни-Пух пронзительно свистнул и рявкнул:

— Что за словечки! Саблежукова, сядь отдохни!

Было обидно оставлять игру, она забросила три мяча. Юля хотела послать Винни-Пуха, но сдержалась.

— Саблежукова, что непонятно?

— Иди, иди! — крикнула Маха. — С твоим ростом только слэмы забрасывать!

— А ты побегай, Маховская, — огрызнулась Юля. — Может, жир сгонишь.

На лавке щебетали девочки из обоих классов. Юля уселась в самую гущу и принялась скучать. Рядом сидели и мило щебетали две куклы из другого класса.

— А ты могла бы поцеловать Какашку? — спрашивала одна кукла у другой. — Могла бы? На спор?

— Ева, не прикалывайся… Он же страшный…

— Вот видишь, не смогла бы. А говоришь, внешность — это не главное.

— А может, и смогла бы. Смотря, на что спорим.

— Только серьезно поцеловать. С языком.

— Ну да. У него же, наверно, с рота воняет.

— Вот видишь!

— А может, и с языком смогла бы. Смотря на что спорим, я же говорю.

— Ни на что ни спорим. Просто, чтобы себе доказать. Из принципа.

— А-а, — протянула кукла разочарованно. — Тогда иди в жопу, Ева с такими принципами.

Прозвенел звонок. Винни-Пух свистел как революционный бронепоезд и орал своим командирским басом, пытаясь заставить классы построиться в шеренгу. Его не слушали и разбегались.

Юля выбежала из зала в коридор и тут же наткнулась на Гену Кашина. Он стоял возле выхода из зала в спортивном костюме и, вероятно, ждал ее. У мужской половины «А» и «Б» классов тоже была физкультура, рядом, в соседнем зале. Ее вели студенты-практиканты и, судя по доносившимся воплям, там творился беспредел.

— Привет, — сказал Гена.

— Привет.

Если он спросит, как дела — я его убью, подумала Юля.

— Тебя вчера в школе не было, — сказал Гена, потупившись и втянув голову в плечи. — И я подумал…

— Подожди, — перебила Юля.

Мимо с инфантильным визгом и мезозойским рычанием проносились одноклассники и одноклассницы. От их визгов звенело в ушах. Юля взяла Гену за руку и отошла с ним к окну.

— Я подумал, — продолжал он, — может мы сегодня договоримся насчет встретиться. Я подходил в буфет на большой перемене, но ты была с этим… из седьмого класса… я не хотел мешать…

Гена не договорил. Пролетающий мимо Кузя, завидев Гену, заорал: «Какашка!» и не останавливаясь, дал ему такой пинок под зад, что Гена навалился на Юлю.

— Недоносок, — процедила она сквозь зубы.

Ее поразила реакция Гены, — он не обозвал Кузю, не разозлился, не попытался как-то оправдаться; он покраснел, извинился и сбивчиво продолжил приглашать ее на свидание. Для Гены было абсолютно нормально, что кто-то его ударил; это было как дождь с градом — неприятно, но ничего не поделаешь. Он торопливо оглядывался на бегущих по коридору одноклассников, он ждал нового удара и не удивился бы ему.

Юля чувствовала отвращение и скуку. Хотелось послать Гену ко всем матерям и избавиться от него, — как избавляются от грязи под ногтями. И он еще думает, что нравится мне, подумала Юля и чуть не расхохоталась. Рассчитывает, наверное, на что-то… Зачем он мне? У меня же есть Горик. В том хоть осталось что-то от мужчины.

Но Юля не послала Генку. Ей не хотелось суживать границы эксперимента. Я кошка, подумала она, а мы, кошки, ужасно любопытны. Интересно, что он скажет когда увидит оружие? Оружие меняет человека.

Она договорилась с ним о встрече.

* * *

Лишь слегка порезался

Оказалось — наповал

Наступил лишь одной ногой

А в говне уж по уши.

Последнюю строчку Летов пропел почти шепотом. Из соседней комнаты все-таки доносило маминого Джорджа Майкла, и Юля от злости сделала музыку громче.

Вскоре раздался возмущенный вопль:

— Юля!!!

— Что!

— Надень, наконец, наушники! Или выключи! Я же музыку слушаю!

— Я тоже!

— Юля! Я еще по-хорошему прошу!

— Да пошла ты… — пробормотала Юля себе под нос, но все же выключила магнитофон. Пора было собираться.

За окном было пасмурно, идти никуда не хотелось, маман предупредила, что ночью будет буря, а у нее нюх на плохую погоду, хоть вроде еще не старуха. Надо идти, подумала Юля. У Змея день варенья, на Калифе по-любому кто-то будет, да и Гена ждет.

Она порылась в нижнем шкафу, вытащила пистолет Макарова из-за книг и швырнула его в рюкзак вместе с обоймой. Кроме пистолета там был Кен Кизи, — книга, которую Юля считала своим талисманом и таскала с собой повсюду.

Одевшись, она попросила у мамы денег. С тем же успехом она могла бы попросить их у памятника Ленину.

— Юльчик, мы же с тобой договорились. Еще раз появишься у Славы, — лишу денег на две недели. Ты меня поняла и сделала свой выбор.

— Ты не можешь запретить мне видеться с братом!

— Не могу, — согласилась мама. — Но я могу не давать тебе денег. Иди зарабатывай.

— Я пойду на трассу, — предупредила Юля.

— Вперед. Это твой выбор. Чтобы понять, что такое огонь надо хоть раз обжечься.

— Там маньяки. Меня изнасилуют и убьют.

— Я буду скорбить, — пообещала мама. — Но денег ты сегодня не получишь.

Как разговаривать с таким человеком? Без денег уходить не хотелось, Юля надеялась сегодня выпить. Ведь есть повод. Конечно, у нее оставался почти стакан травы в хитрой нычке, но после последней накурки у Славы и отвратительного отходняка, трава вызывала отвращение. Хотелось именно выпить.

Юля поняла, что ничего от нее не добьется, и произнесла совершенно искренне:

— Ну ты, маман, гестаповец…

— Хайль Гитлер. И не называй меня «маман».

— Но почему, мама? Ты же знаешь, что Слава мне дорог, он мой брат, я имею право его видеть…

— Слава наркоман! — перебила она резко. — Я не хочу, чтобы моя дочь общалась с наркоманами!

— Так может мне и с тобой не общаться! — закричала Юля.

Мама не ответила. На фоне резких криков внезапная пауза оказалась невыносимой. У Юли бешено стучало в висках. Она увидела мамины глаза, большие, черные, блестящие, увидела в них внезапную боль, проплывшую как рыбка в аквариуме.

— Извини, — пробормотала Юля и выбежала из квартиры.

* * *

Утром следующего дня все вокруг заволокло туманом. Он был настолько плотным, что, казалось, будто это вата подбирается к школе со всех сторон — того и гляди, просочится под стеклянные двери, укутает охранника, повалит по коридорам, полезет по этажам… Дымовая завеса одеялом накрыла стадионы, спортплощадку и заброшенный детсад; с окон школы не было видно даже забора, который тянулся совсем рядом. Будто сама осень начинает военную операцию и из тумана вот-вот вынырнут ее солдаты в желто-красных камуфляжах.

После первого урока Юля вышла на улицу покурить. Курили обычно за углом школы, возле небольшой помойки, где Синяк или женщина-завхоз часто сжигали школьный мусор. Сейчас это место было не так-то и легко найти. Юля двигалась почти наощупь. Она надеялась встретить там Горика, она еще не знала, что ни Горика, ни Гены сегодня нет в школе.

За углом неожиданно обнаружился Сом — он курил, вглядываясь в туман и было в его профиле что-то от байроновских героев, некий аристократизм. Юля ожидала увидеть его сейчас меньше всего, но внезапно поняла: в последние дни он-то и был ей больше всего нужен. Не слюнявый Гена, не вонючий Горик, не пьяный Корабль, не Змей — а он. Юля поняла, как она по нему соскучилась.

Чуть дальше курила девочка с культовой грудью, — и больше никого не было. Грудастая девочка училась, кажется, в Гориковом классе; Юля тут же приревновала ее к Сому, наверное, потому, что та находилась в радиусе трех метров от него.

Юля подошла к Димке.

— Привет.

— Привет.

— Как оно?

— Так…

Она достала сигарету, и он механически подкурил ей своей зажигалкой. Между ними не было и двух метров, но Юля чувствовала, что их разделяет многокилометровая пропасть. Сом явно собирался докурить и уйти, а ей было необходимо сказать ему так много… Она собиралась рассказать ему все, говорить пока не кончатся слова, говорить пока он будет слушать, говорить, говорить, говорить…

Между ними была пропасть. Юля спрашивала себя: кто ее вырыл? Наверное, никто. Просто так случается само по себе. Он звонил ей, а ее не было дома. Потом она забывала перезвонить, а когда перезванивала, — не было дома его. Они встречались на Фонаре, но она была с кем-то, и он с кем-то был, и они расходились в разные стороны, так и не успев поговорить… Поговорить как раньше… И они встречались в школе, но все чаще проходили мимо там, где когда-то останавливались.

Юля ощутила страх. Она теряла человека, которого по-настоящему любила, продавала его кому-то за мелочевку. Ей было знакомо это ощущение: словно под ними разъезжаются в разные стороны земляные глыбы, расстояние увеличивается и уже ничего нельзя сделать.

— Слушай, Дима… — произнесла она болезненно.

Он посмотрел на нее, но тут же перевел взгляд — из тумана вынырнул Игорек, все такой же кричаще-модный: с блестящей гелем прической, в облегающем, при очках и серьге. Хотелось разрядить в него обойму из Макарова.

Увидев грудастую девочку, Игорек подскочил к ней:

— Сиська в твоем классе учится?

— Горик? — переспросила та.

— Ну.

— В моем.

— Он сегодня в школе?

— Нету.

Игорек сделал победоносную физиономию и подскочил к Юле:

— И Кузи сегодня нету? Так же?

Юля вспомнила, что Кузи действительно сегодня нету.

— Нету, — ответила она, бросая это слово ему как милостыню.

— Я так и думал! — обрадовался Игорек, доставая сигарету. Курением он тоже отдавал дань моде — все курили и он курил.

— А что такое? — поинтересовался Сом.

— Вы еще не знаете? — удивился Игорек. — Про Кузю и Сиську. Новый прикол. Вчера после уроков. Что, в натуре, не знаете?

Он явно знал, что они не знают, ему хотелось растянуть эффект.

— Ну, колись, давай, — не выдержал Сом. — Что там было? Сиська убил Кузю монтировкой?

— Круче. Сиська взял у Кузи в рот и откусил ему залупу.

— Не смешно, — холодно отозвалась Юля, разминая пальцами фильтр сигареты.

— Я не шучу! — сказал Игорек, делая большие глаза.

И он рассказал нечто немыслимое. Оказывается, вчера Горик был дежурным в классе и остался убирать его после уроков (грудастая девочка это подтвердила). Кузя узнал об этом от Несмешного и решил отомстить Горику за тот кирпич. Вместе с Дудником, Другом, Мамаем, Несмешным и Несторовичем из 8-го «В» они пришли в класс, где Горик был один. Еще раньше они решили его «опустить», причем Кузя должен был быть первым. Угрозами и побоями они заставили Горика отсосать у Кузи, и тот действительно начал отсасывать, а потом вдруг впился зубами в Кузину головку. Было много крови, были крики, которые услышала проходящая мимо учительница, — в конце концов, все с перепугу разбежались. Убежал и окровавленный Кузя и до сих пор не появлялся, и никто не знает, что там осталось от его члена.

— И откуда ты все это знаешь? — осведомился Сом.

— Так все знают.

— Пиздеж, — усомнился Сом.

— Отвечаю! То есть Мамай ответил, что правда. Кузя придет, сам у него спросишь.

— Кузя не придет, — сказала Юля, — если все это правда, конечно.

— Да и Сиськи не будет, — сказал Игорек. — Все ж знают, что он отсасывал… Ладно, ты идешь? — спросил он у Сома.

— Останься, — попросила Юля Димку. — Мне поговорить с тобой надо.

— Ну я тогда пошел, — сказал Игорек и растворился в тумане. Минуту спустя ушла и грудастая девочка.

Они остались вдвоем. Юля молчала, пытаясь сплести из всех чувств и эмоций последних дней разумное предложение. Кроме того, она думала о Горике.

— Что ты хотела мне сказать? — спросил наконец Сом.

В тумане прозвенел звонок на урок. Они не сдвинулись с места.

— Понимаешь… — сбивчиво начала она. — Я… ты… мы редко видимся в последнее время. А мне довольно хреново… довольно мерзкий период… Я запуталась, не знаю, что делать… не знаю зачем я делаю то, что делаю… Понимаешь, мой папик оставил мне странный подарочек, я никогда тебе не говорила…

Лицо Димки не выражало никаких эмоций. Непонятно было даже, слушает он ее или нет.

Юля поняла, что сейчас может расплакаться. Пытаясь подавить истерику, она достал новую сигарету. Он подкурил ей, так же равнодушно.

— Дима, я не знаю почему так получается, — быстро сказала Юля. — Мы же были… Я же люблю тебя… Мне же ты нужен, а я общаюсь черт знает с кем… со всякой мразью… Ну скажи ты хоть что-нибудь! — закричала она.

— Сказать? — переспросил он спокойно. Слишком спокойно. — Что тебе сказать, Юля? Со всякой мразью общаешься? Это с Кашиным? Или с этим хуесосом черножопым?

— Откуда ты знаешь?

— Так я ж не слепой. И не глухой. В этой школе глаз больше чем людей. Не в два раза больше, а в двадцать. Интересно, чем эти двое так тебя заинтересовали?

— Это странная история. Я и сама толком не знаю…

— Зато я знаю, — резко перебил Сом.

Она удивленно подняла на него глаза. Он смотрел на нее с ненавистью.

— Ты же у нас стервочка, — сказал он перехваченным голосом. — Маленькая хитрая дрянь, флиртуешь направо и налево. А по-моему, Юльчик, ты просто сука. В старину таких как ты затаптывали ногами всей деревней и правильно делали.

Такого Юля абсолютно не ожидала. Это говорил Дима, ее Дима, умный, нежный, понимающий… Это говорил единственный человек в котором она была всегда уверена. Единственный, к кому она не боялась повернуться спиной. Единственный, кого она любила. Единственный, кого она вообще способна была любить. Юля почувствовала себя разбитой на кусочки. Ее добило даже не то, что он сказал, ее добил его голос. Она заплакала. Просто заметила, что текут слезы. Сил никаких не осталось, хотелось просто рухнуть на колени.

— Дима… — пробормотала она. — Зачем ты так со мной? Что я тебе сделала?

— Что ты мне сделала? — она поняла, что он на грани истерики. — Ты меня еще спрашиваешь, да, Юльчик? Ты в недоумении хлопаешь мохнатыми ресницами. Тебе хреново, значит, да? Мерзкий период. А когда мне было хреново и я тебе звонил, по двадцать раз в день звонил и просил — зайди ко мне или давай я зайду, а ты то занята, то тебя нету, то у тебя планы какие-то… Когда я приходил на Фонарь и видел тебя там то с Кораблем, то с Джоном, то еще с кем-то… Даже с Пельмнем, Юля, мать твою, даже с Пельменем! Думаешь, мне тогда не было хреново, а, Юля?

— Но мы же договорились, — выдавила она. — У тебя же тоже кто-то был…

— Договорились. Конечно. Свободная любовь. Фрилав. Только ни хрена это не катит. Не получается у меня быть с тобой и видеть с тобой кого-то другого.

— Почему же ты мне ничего не сказал?

— Сказать. Конечно. Ты бы меня сразу бросила. «Ревность — удел ничтожеств» — так ты, кажется, говорила. Что же мне оставалось? Признаться, что я ничтожество? Пополнить армию тех неудачников, которые за тобой бегают? Чтобы ты смеялась надо мной как над ними? Признаться, что я за тобой следил? Признаться, что я ночевал под твоей дверью, считай на коврике для обуви, а когда ты пришла утром, — спрятался, побоялся к тебе подойти? Я даже повеситься хотел, Юльчик. Знаешь, что меня остановило? Мысль о том, как тебя это насмешит.

— Господи… Дима… — она не знала, что сказать. — Все совсем не так… Я не такая… Я не знала… У тебя ведь тоже были какие-то девчонки…

У него блестели глаза. Он отвернулся и сказал из-за спины уже более спокойным голосом:

— Никого у меня не было. Я видеть никого не мог, кроме тебя. Это я тебе говорил, что у меня кто-то есть. На самом деле, меня от них тошнило, — он достал сигарету и закурил. — Я жениться на тебе хотел. Тупо, банально жениться. И жить вместе. И чтобы твоя мама была моей тещей.

Последние слова он произнес тихо и как-то по-детски плаксиво. Юля вытерла слезы и попыталась прочистить горло.

— Тебе надо было мне сказать, — заговорила она. — Ты бы никогда не стал для меня одним из тех… Я бы никогда…

— А знаешь, что меня убило, — перебил Сом. Он повернулся, и Юля увидела, что того нежного и понимающего Димы больше нет. Этот Дима был жестоким и он ее ненавидел. — Знаешь, что меня доконало? Все остальное я бы простил. Эти два урода. Кашин и Хаширян. Только такая сучка как ты могла заставить меня ревновать к этим двум человеческим отбросам. Поздравляю, Юля. Так хуево мне не было даже когда ты трахнулась с Кораблем, которого я считал своим другом. Ты все четко рассчитала, поздравляю. Не попадайся больше мне на глаза.

Юля оперлась о стену. Звенело в голове, трудно было стоять, и не было никаких сил спорить и что-то доказывать.

— Дай мне объяснить, — сказала она тихо, даже закрыв глаза.

— Иди ты на хуй, Юля, — отозвался Сом, уже уходя. У него был ровный спокойный голос.

И он исчез в тумане. Юля осталась одна. Шатаясь, она сделала несколько шагов, а потом потемнело в глазах, и она уселась на мокрую ступеньку у черного входа в школу. Дул пронизывающий ледяной ветер. Плавал в луже грязный желтый лист.

Теперь уже было окончательно ясно — скоро зима, это гнусно и неизбежно, и как-нибудь отсрочить ее невозможно.

* * *

Юля бесцельно бродила по городу, пока не стемнело, надеясь встретить на мокрых и холодных брагомских улицах что-то большое и интересное, или просто повидать кого-то из знакомых. Но за все это время она встретила лишь Солдата. Тот был сильно пьян и прошел мимо, ее не заметив. Вероятно, шел домой к сыну и так и не убитой Жанке.

Потом она очутилась на предпоследнем восьмом этаже этой широчайшей кирпичной громадины шизофренической архитектуры. Дом был недостроен, и Юля сомневалась, что его достроят. По предполагаемому предназначению, это не был жилой дом, скорее некий комбинат или фабрика — широкие залы, бетонные балки, две огромных ржавых цистерны на первом этаже… Это был футуристический замок. Юле нравилось здесь — среди кирпича, бетона, смолы, мусора и керамзита. Летом тут шныряли дети и бомжи, но с наступлением холодов здание пустело.

Юля достала приколоченный косой (второй за сегодня) и подкурила. После второй затяжки в глазах поплыли серебряные кольца, и Юлю отбросило к стене. Вскоре горло словно бы забило ватой изнутри. Вкус дыма уже не чувствовался. В голове вертелись строчки из какой-то песни: «Я буду лежать в окровавленной ванной… и молча глотать дым марихуаны…». Что-то такое пел когда-то Сом. Она поймала себя на том, что сидит в углу, возле окна, из которого сквозит холодом, и поет необычной красоты песню на только что выдуманном мелодичном языке. Песня была про любовь.

— Ка-ра-бу-си-пар, — пела Юля, постукивая в такт рукояткой пистолета по бетону. — Ба-ба-ба… Ба-ба-ба…

Она делала круговые движения головой, и ей казалось, что голова вот-вот оторвется и улетит. Опомнившись, она смотрела на часы, пытаясь понять, сколько времени, трижды подсвечивая и так и не поняв…

В углу что-то зашуршало. Юля тут же сняла с предохранителя. Кажется, там кто-то ходил. Юля выстрелила туда трижды (каждый раз зачем-то вскрикивая «Ай!»). Грохот выстрелов долго эхом кочевал по этажам. Юля вскочила, побежала туда куда выстрелила, ничего там не обнаружила, заблудилась и расстреляла куда-то остаток обоймы.

Очутившись возле какого-то окна, она вдруг поняла, что сейчас здесь будут менты, а потому вытерла на пистолете отпечатки пальцев, вновь схватила его рукой и выкинула из окна как можно дальше.

Потом она надолго задумалась. Каждая мыслеформа была отрывистой вселенской мудростью, недоступной смертным:

…нас культивируют как пчел… им нужен мед наших душ… пепел сильнее ветра… не стой на месте иначе тебя поймают… ведь каждая лужа после дождя — это след Творца и свидетельство царящего хаоса… скрип дерева. — Его голос… мы останемся, хоть нас здесь уже не будет… шесть миллиардов людей и никто не пришел сюда вместе со мной… им страшно… восьмой этаж возвышает над миром… больше не будет улыбок…

Она смотрела в окно, надеясь разглядеть в крышах домов некий рисунок, но его не было — просто вонючие дома и заводы, просто Брагом и ничего таинственного в огнях. Сколько не смотри на говно — оно так и останется говном, смотришь ли ты сверху или сбоку, под прямым углом или под острым. И так же будет вонять. Где-то там был Гена, вчера попросивший у Юля ствол. Где-то там был Горик, три дня назад попросивший у Юли ключ от особняка, чтобы было, где спрятаться от отца. Где-то там был Сом, который уже ничего у нее не просит.

Больше всего город напоминал огромное каменное кладбище. Горели огни в склепах. Ворочался под глыбами бетона и кирпича протухший человеческий фарш, думая, что приготовить на завтрак и чем заплатить за свет. Гремели кости на скрипящих железных кроватях. Даже их оргии были всего лишь агонией. We dead, написал когда-то на школе маленький Сом. Он был прав хоть толком не знал английского. Мы мертвы и наши города — это братские могилы.

Теперь уже ничего не остановить. Надо идти до конца.

Ей захотелось помолиться. Она не знала молитв, и не имела привычки стоять на коленях.

— Помоги мне, Сатана, — шептала она, выпуская в ночь облачки пара. — Я бы продала тебе душу, но ты не приходишь ее покупать. Забей там мест у себя в аду — скоро я подгоню тебе быдла, и оно плотно впишется. Надеюсь, хоть ты достойный, а то кругом одни гандоны… Впрочем, я не особо в тебя верю… Просто, я очень их всех ненавижу…

Юля вздрогнула от холода и посмотрела на часы. Дело было за полночь. Она поднялась с пола и отряхнула задницу. Как жрать-то хочется подумала она. И куда делся ствол?

* * *

3. Из-за угла заброшенного завода с гулом выползли два немецких танка.

Горик подмигнул голой блондинке, наклеенной на пульте управления. Та ободряюще улыбалась, хоть и была полустерта временем. Горик переключил рычаг наводки, повернул башню боевой машины и взял первый танк на прицел.

— Не ссы, малая! — сказал он блондинке. Малая вроде не ссала.

Он выстрелил. Раздался взрыв. Огонь рванулся к небу, треснула и порвалась как нитка гусеница, завоняло дымом и танк перевернуло набок. Дико орали горящие офицеры, выпрыгивая наружу и катаясь по черной земле. Горик не стал пока добивать их из пулемета потому, что второй танк уже наводил на него пушку.

«Иииииибджжжжжь!» — это снаряд второго танка зацепил его боевую машину. Снаряд прошел по касательной, но становилось жарко. Подмоги не будет, понял Горик, всех наших перебили. И тут же заверещало радио.

— Мамонт-1!!! — орал подполковник сквозь помехи. — Возвращайтесь на базу!!! Повторяю! Мамонт-1!!! Возвращайтесь на базу!!!

Горик навел прицел и стукнул кулаком по красной кнопке на пульте. Промах. Второй танк выстрелил и Горик понял, что это конец.

Но снаряд не долетел потому, что Горику опять стало скучно. Он взял с пульта пакет с желтым клеем, вдохнул с него несколько раз и спрыгнул с ржавого каркаса экскаватора. Вокруг был разбросан металлический мусор. Горик прошел мимо ржавого «москвича» и перевернутого боком каркаса «запорожца», попытался заглянуть в окошко древнего советского автобуса без колес. Не получилось. Он сделал несколько новых вдохов и пошел к обрыву.

Вечерело. Завод, ржавая техника, валявшийся в грязи с коричневыми подтеками унитаз — все вокруг имело красный марсианский оттенок. Где-то недалеко монотонно лаял пес.

Стоять на краю брагомского обрыва — все равно, что стоять на крыше четырехэтажного дома. Горик остановился возле огромного старинного дуба — его корни выпирали из земли и торчали в воздухе, словно щупальца гигантского осьминога.

Вид был чудесный — городская свалка до горизонта и несколько заводских труб вдали. Брагомская выгребная яма, задница города, его отходы и экскременты, место, куда ежедневно свозят скопившийся в городе мусор. Глядя на эти километры мусора, становилось ясно: если где-то стало чище, значит, где-то стало грязнее. Тут и там, среди обрывков и остатков, среди отбросов и отходов, подошвами по говну, бродили люди, словно барашки, пасущиеся на поле. Некоторых из пасущихся Горик знал. И некоторые из них не были такими уж бедными.

Под ногами валялся скомканный обрывок газеты. Горик поднял его и расправил. Там был кусок интервью с какой-то певичкой. Горик прочел:

«— А ваш сын, как вы думаете, пойдет по стопам родителей?

— Я бы не хотела оказывать на него давление. Несмотря на то, что Саше только пять в нем уже проявляются большие актерские задатки. Он рисует, читает, любит музыку. Он очень талантливый мальчик. Когда мы бываем на даче в Подмосковье или у друзей в Латвии…»

Газета обрывалась. Горик посмотрел другую сторону — на фото стандартно-красивой женщины засохло дерьмо. Горик выбросил газетку. Он был в бешенстве. В этих нескольких словах богемной дуры прозвучал приговор для него и таких как он. Приговор незаметный, лицемерный и чудовищный.

Родись только в правильной семье — и у тебя моментально появятся общепризнанные таланты. Пятилетний ублюдок, сытый и благоухающий прочитал тупой мамаше дебильный стишок — и вот об этом уже знает пол бывшего Союза. И впредь будет так же. Толпы более умных и талантливых будут читать о нем на обосраных помоечных обрывках; он же, закончив все, что необходимо, полезет вверх под гром аплодисментов, сделается богатеньким снобом, будет распинаться о нечеловеческом труде и плотном графике гастролей, заявит, что всего добился сам, что его успех закономерен, а прозябание в говне многих и многих объясняется их серостью и ленью. И во многом будет прав — когда вокруг лишь копоть неизбежно будешь серым, когда твоя работа — рытье траншей и чистка унитазов, как тут не стать ленивым. Мажорный сынок получит все, он будет избранным, у него будет трагедия художника, и когда он, наконец, сдохнет от сифилиса и наркотиков в газетах напишут: «жестокий мир не терпит гениев» или штамп в этом роде. Им будут всю жизнь восхищаться, а Горика будут всю жизнь презирать.

Горик ощутил возле себя движение, резко обернулся и увидел бегущую к нему большую черную дворнягу, напоминающую дога. Оскаленный, похоже, бешеный щенок-переросток. Горик ощутил промелькнувший ужас. Щенок с утробным рычанием бросился на Горика, но бросился как-то странно — не стал кусать, а просто злобно навалился носом на его правую ногу. Горик действовал инстинктивно. Он резко размахнулся, и пнул щенка так, что тот пискляво завыл, отлетел и сорвался с обрыва.

Все произошло внезапно. Обрыв был многометровый, внизу камни. Горик подскочил к краю, ожидая увидеть далеко внизу подыхающего зверя, но зверю, оказывается, повезло — он упал на черный узкий пятак земли, который висел в воздухе на корнях дуба. Собака металась: от одного края к другому, отчаянно заглядывая вниз на камни. Положение пса было безнадежно, даже если земля не обрушится, животное сдохнет от голода.

Горик ощутил веселое злорадство. Укусить меня хотела, сука… Было радостно на душе, впервые в жизни он так легко и жестоко расправился с обидчиком. Он чувствовал себя сильным, представлял, что на месте дворняги отец, захотелось медленно и мучительно добивать жертву… И чтобы она кричала…

Горик наносил к краю обрыва камней и осколков кирпичей. Искал крупные. Пес метался на пятачке над смертью. Горик боялся одного: что собака умрет слишком быстро.

Он поднял руку над обрывом и отпустил первый кирпич. Тот рухнул возле собаки и она, встрепенувшись, его обнюхала.

Второй камень Горик швырнул — резко, со всей силы — и попал зверю в бок. Раздался глухой удар, собака взвыла, и забилась под корневище дуба. Горик отошел вправо, и мишень вновь оказалась в поле зрения. Он бросал кирпичи с бешеным варварским азартом, они летели собаке в бок, в позвоночник, в голову, но она уже не двигалась с места, лишь выла и вздрагивала, прижимаясь к земле.

Наконец, камни закончились. Горик швырнул найденную здесь же бутылку, но промахнулся. Пятачок земли медленно осыпался под тяжестью животного и ударами камней, и нужно было найти что-то достаточно крупное, чтобы пес сорвался вниз. Горик огляделся и заметил валявшийся в грязи унитаз.

С дикими усилиями Горик дотащил унитаз до края обрыва. Взглянул вниз. Возможно не зацепит, отметил с неудовольствием. Толкнул ногой.

— Ну! — заорал Горик.

Очень хотелось, чтобы унитаз врезал псине по башке, но тот лишь зацепил зверю бок. Собака взвыла и тут же осыпалась под ней земля, и собака полетела вниз вместе с унитазом.

У Горика аж дух перехватило, так интересно было, выживет пес или нет. Зверь шлепнулся на камни с тупым звуком. Рядом грохнулся унитаз. Вокруг были земляные комья. Некоторое время пес не двигался. Затем пошевелился, с трудом поднялся и похромал к помойке.

— Куда?!! — свирепо заорал Горик сверху. — А ну назад, сучара!!!

Игрушка пыталась убежать, но игра еще не закончилась.

Горик помчался вдоль обрыва. Внизу он был минут через пять. Пес уже немного отошел и пробирался вглубь помойки по кучам рыхлого вязкого мусора. Горик быстро догнал зверя. Тот двигался медленно, поджав лапу. У собаки кровоточил бок.

— Что, блядь, съебаться хотел? — поинтересовался Горик. — Не-е, от меня не съебешься!

Горик со всего размаху пнул собаку по ребрам, словно футбольный мяч. Он вдруг понял, как это возбудительно — бить по мягкому, ломающемуся, живому, по испытывающему боль…

Горик наносил удары один за другим, бил по туловищу, по больной лапе, по черепу, по гениталиям… Потом он понял, что зверь уже никуда не убегает, но продолжал наносить удары, а когда находил рядом камни, то швырял ими в собаку.

— Я тебя, гнида, научу, — говорил Горик, нанося новый удар. — Я тебя заставлю меня уважать… Ты, блядь, еще пожалеешь, что родился… — он поднял железный прут и стал лупить им подыхающего зверя по позвоночнику. — Ты, блядь, узнаешь… гандон ты рваный…

Удары железа по биомассе были особенно гулкими и отчетливыми. Пес уже не пытался подняться, он скулил все тише, из пасти струилась почти черная кровь. Горик чувствовал себя триумфатором. Один за другим проплывали лица врагов — тех скинхэдов, с которыми он встретился в прошлом ноябре, школьных и дворовых гопников, отца, Кузи…

Он уже почти поверил, что наконец-то смог, что наконец-то что-то сделал, не промолчал, не спрятался, не заплакал… Он почти поверил, но вдруг услышал собственные слова: «гандон ты рваный… ты, блядь, узнаешь…». Это были слова отца. Так он говорил, когда по пьяне месил Горика ногами.

И промелькнула мысль, что, на самом деле, он не наносит мстящие удары по кукольному миру, а бьет такую же жертву, как и сам, действуя строго по инструкциям кукол. Может этого-то от него и ждали, к этому готовили и это — лишь этап подготовки. Ненависть пошла по людям как ток по проводам. Отец тоже был когда-то жертвой, и эти слова вместе с ударами ему тоже передали. Так актеры передают друг другу маску в театральной гримерке. Куклы передают друг другу маски, внезапно понял Горик. Пыльные оскаленные маски.

…Пес валялся в луже крови, среди пищевых отходов, бумажек, проволоки и говна. Горик давно перестал бить. Мысль пролетела слишком быстро, остался лишь образ — голая пластмассовая кукла на обочине, затоптанная, с вывернутыми руками и выпавшим глазом. Горик отшвырнул прут. Пес хрипел, сдыхая. На черной шерсти сохла кровь.

Горик смотрел на кроваво-желтые клыки, на окровавленный нос, на застывшие круглые глаза, а потом вдруг присел на корточки и погладил собаку по голове, чувствуя, как набегают слезы.

* * *

Горик полночи шлялся по мерзлым брагомским улицам пришел в школу только чтобы поспать. Идти домой было нельзя.

Он проснулся, когда прозвенел звонок с урока, сходил в туалет, вернулся в класс и обнаружил неприятное оживление. В класс пришли Кича и Мамай. Они переговаривались о чем-то с Дудником и Несмешным. Горик поднял голову и встретился взглядом с Мамаем в другом конце класса. Мамай ему улыбнулся. Горик понял, что нужно сваливать, но ему очень хотелось спать.

Он спал беспокойно, просыпаясь от звонков. На уроке химии его разбудили под общий хохот класса и вызвали к доске. Он ничего не знал, над ним поиздевались минут пять, поставили два и отпустили.

Перед последним уроком в класс пришла Зарубницкая, классная руководительница. Горик уже не спал.

Зарубницкая отличалась от остального человечества чудовищным внешним видом. Она носила пестрые одежды, которые, кроме как на ней нигде больше не встретишь, и обильно пользовалась косметикой от чего ее лицо теряло все человеческое. Еще у нее была огромная страшная прическа вроде тех, которые носят японские женщины. Когда-то Зарубницкая даже выиграла конкурс на самую оригинальную прическу в городе. Все это вместе делало ее похожей на чью-то психотропную галлюцинацию.

Все поднялись.

— Садитесь, — разрешила Зарубницкая. — Так, кто у нас сегодня дежурит? Так, Хаширяна за последней партой вижу, а еще кто? (Горик понял, что он сегодня дежурит) Селиванова! Ты же в прошлый раз отпросилась?

Катя вяло попыталась оправдаться.

— Отпросилась! — радостно подтвердила классная. — Сегодня дежуришь с Хаширяном. Чтоб все было чисто. И не забудьте дети, во вторник родительское собрание.

Зарубницкая ободряюще улыбнулась классу, и от ее улыбки кто-то поседел. Она вышла из класса. Прозвенел звонок.

Закончились уроки. Все стали расходиться. Горик переворачивал стулья и ставил их на парты. Катя вытирала доску. Краем глаза Горик следил за Дудником, и Несмешным. Они явно не торопились уходить.

— Вы что тут ночевать собрались? — спросила Катя у Несмешного.

— Сейчас идем, Катюха, — сказал тот, глядя почему-то на Горика.

Они забрали сумки и одежду, и медленно вразвалочку, вышли. Горик чувствовал себя нехорошо. Нужно было бежать немедленно.

Они остались в классе вдвоем. Горик подошел к двери и закрылся на замок.

— Ты чего? — удивленно спросила Катя.

— Ничего, — отозвался Горик.

— Хочешь меня изнасиловать?

— Да. Раздевайся и ложись на стол. Только класс подмети сначала.

— Я подмету, а ты полы помоешь.

Горик не возражал. Он вспоминал, видел ли он сегодня Кузю. Катя подметала первый ряд.

Неожиданно кто-то толкнул дверь, а когда она не открылась, несильно постучал. Горик вздрогнул. По спине пошли мурашки, захотелось в туалет по-большому.

— Не открывай, — сказал Горик тихо, вытирая о свитер вспотевшие ладони.

— Ты совсем сдурел, — сказала Катя насмешливо и открыла дверь.

В класс вошел Кича. Один. Срать хотелось все больше.

Кича подмигнул Горику так будто они дружили с детства и обратился к Кате:

— Екатерина, вы сегодня прекрасны как никогда!

— Что тебе надо? — спросила Катя.

— Мадемуазель, у меня дело, не терпящее отлагательств, — как обычно с девушками Кича вел себя манерно. — Вы мне нужны. Срочно. Давайте покинем эти тесные стены.

— Я сейчас приду, — бросила Катя Горику.

— Нет-нет, Катюша, ты мне нужна всерьез и надолго. Столик в лучшем ресторане города забронирован, мой лимузин ждет нас у входа.

Катя захихикала. Ей все это нравилось.

— Тебе подмести надо, — сказал Горик угрюмо.

— Подметет! — подхватил Кича. — Обязательно подметет. Когда-нибудь. А сейчас, Катюха, бери манатки, и пошли отсюда. Ты мне нужна.

— Зачем?

— Ты узнаешь. А пока — секрет.

— Это сюрприз? — спросила она с любопытством.

Горик понял, что Кича ее уговорил. Ей не хотелось подметать класс, Кича интересовал ее больше.

— Ну хорошо… — она взяла свою куртку. — Но если это какая-то фигня…

Кича загадочно молчал, глядя не на Катю, а на Горика. Тот угрюмо молчал.

Катя оделась, взяла сумку и положила на стол ключ от класса.

— Не сердись, — попросила она Горика.

— Ничего, — подхватил Кича, мягко утаскивая Катю из класса. — Ему кто-нибудь поможет. Кузя, например. Сейчас встретим и попросим. Вместе подметут.

Они ушли.

— Не забудь класс закрыть! — крикнула Катя уже за дверью.

Горик лихорадочно думал, что делать дальше. Шаги за дверью стихли. Не забудь класс закрыть, подумал Горик.

Он подскочил к двери, и тут же что-то вспыхнуло перед глазами синими искрами, и страшный удар в голову отшвырнул Горика на метр. Уже на полу он понял, что его ударило распахнувшейся дверью.

— Пиздец пришел, черножопый! — крикнули сверху.

Горик нащупал кровь на лице. Перед глазами прыгали искры.

— Ка-а-ак охуенно получилось, надо же!

— Под дверью стоял, прикинь!

— Мамай, ты как знал!

— Опустим чурку, пацаны!

Горик вытер кровь, заливавшую глаза и увидел нависшие кружком знакомые лица. Тут были Мамай, Кузя, Дудник, Друг, Нестор, Несмешной — все кого он ожидал. Кузя возвышался над всеми.

— Пизда тебе, хачик, — сказал он Горику.

Дудник врезал Горику ногой в бок. Горик дернулся. Лицо заливала мокрая каша из слез, соплей и крови.

— Подожди, — сказал Друг Дуднику. — Пусть пока попиздится с Мамаем.

— Честный бой, — подхватил Нестор. — Один на один.

— Сиська, у тебя последний шанс выйти отсюда живым, — сказал Несмешной.

— Я хочу его уебать, — упрямился Дудник.

— Все хотят.

— Успеете, — веско сказал Кузя. — Тут я решаю, что с ним делать.

Все замолчали и посмотрели на Кузю.

— Короче так, — начал давать он указания. — Поставьте его на ноги. Мамай ебнешь его, но только раз и не морде, а то убьешь. Потом я слегонца постучу, потом каждый приложится.

Горика поставили на ноги.

— Мамай, покажи разворот, — попросил кто-то.

Горик понял, что не сможет сделать ничего. Он с трудом стоял на ногах. Мамай прыгал перед ним и кривлялся.

— Ну давай, Сиська, убей Мамая!

— Сиська покажет класс!

— Давай, жирный!

Горик поднял руку, чтобы вытереть лицо, заметил, как мелькнула фигура Мамая, и вдруг получил чудовищный удар в грудь. Его отбросило на метр, и он приземлился на колени. Горик хватал ртом воздух, но что-то внутри не давало вдохнуть. Было страшно больно.

Все гоготали и аплодировали Мамаю. Горик поднял голову, увидел, что над ним нависает уже Кузя, и тут же получил удар ногой по подбородку. Горик свернулся калачиком, закрыл голову руками и удары посыпались со всех сторон.

— Дудка, закрой дверь!

— Да закрыли давно!

— Подождите! Поставьте его на ноги!

Горика подняли как мясную тушу и придавили к доске. С двух сторон его держали за руки Нестор и Дудник. Кузя схватил Горика за подбородок, увидел на своей руке его кровь и брезгливо вытер ладонь о его свитер.

— Ну и вонь, — заметил Друг. — Сиська, ты че, обосрался?

— Короче так, — сказал Кузя, глядя Горику в глаза. — Сейчас ты, сука, попросишь прощения. За тот кирпич и за все. У меня, у пацанов. Станешь на колени, попросишь прощения и будешь каждому целовать кроссовки. Ты понял?

Горик попытался сказать, но горло выдавало только какие-то булькающие звуки:

— Кхх… блпххх… ммм…

— Ты понял, урод?

— Дай, я его ебну, — попросил Несмешной и ударил Горика в живот.

— Кровью харкается, сука!

С левой стороны Дудник зарядил ему кулаком в челюсть, потом дважды ударил по голове еще кто-то. Лицо превращалось в рыхлое месиво и пульсировало.

— Подождите, что он скажет. Сиська, ты что-то хочешь сказать?

— От… бх… от… пусти… те… меня… — выдавил из себя Горик.

— Опустим, — обнадежил Горика Друг. — Конечно, опустим.

Горик попытался закричать. Крик получился слабый и писклявый. Ему зажали рот и опять начали бить. Руки держали, защитится он не мог.

— Еще раз заорешь, и тебе пизда, ты понял?

Горик уже не видел говоривших из-за крови и опухолей под глазами. Пиздец, подумал он.

— На колени, чурка!

Кто-то врезал Горику по ноге, и он упал на колени.

— Ну что, пацаны, опустим черножопого?

— Бля, Сиська, сейчас тебя будут ебать в жопу!

— Я ебал туда лезть, он же обосрался!

— Кузя, ты первый, это твое дело!

— Ни хуя! Он же в говне весь! Иди ты!

— А что ты стрелки переводишь, Кузьма! А как на зоне петухов опускают, думаешь, они там не в говне?

— Надо за базар отвечать. Сам сказал, опустим, никто за язык не тянул.

— А может, что-то другое ему сделаем? Может, замочим?

— Ни хуя. Сесть можно.

— Да кому он нужен, чтоб из-за него дело открывать. Он же бомж, чурка. Замочим и спрячем в подвале.

— А давайте ему яйца отрежем!

— Чем? Пальцем? У тебя нож есть?

— Ни хуя, пацаны! Его надо выебать. Кузя, ты первый!

— Я ебал туда лезть.

— Придумал! Придумал, пацаны! Давайте его в рот выебем, там не так воняет!

— А что, точно!

— Кузя, завафли хачика!

Идея понравилась всем, кроме Горика. Кузя никак не решался, и его подстрекали все настойчивей. Горик надеялся, что они перессорятся.

— А если он кусаться начнет? — спросил Кузя опасливо.

— Мы его тогда вообще убьем, — ответил за всех Несмешной.

— Не ссы, — сказал Друг. — Мы ему уже все зубы повыбивали. Какое кусаться — он сказать ничего не может.

— У меня не встанет, — возразил Кузя, — он же не баба.

— А картинки ты на хуй взял? — сказал Мамай. — Отойди, вздрочни, мы его подержим.

Горик пытался что-то увидеть из-под опухоли на глазу, но видел только чью-то ногу.

Кто-то дважды ударил его по голове.

— Помнишь, Сиська, как ты меня на хуй послал? — звенел разъяренный голос Дудника. — Помнишь, сука толстая? А я тебя предупреждал!

— Дудка, успокойся, — сказал Мамай веско.

Дудник замолчал и перестал бить.

Все оживились. Горика чуть приподняли, заломали руки и схватили сзади за волосы.

— Давай, Кузьма, порви его!

— Сейчас, ты Сиська, станешь женщиной!

Из-за огромных синяков под глазами Горик смутно различал только верхний край дверного косяка, перед собой же не видел ничего. Что-то прикоснулось к его губам, пытаясь пробиться внутрь. Горик понял, что это и крепче сжал губы.

— Давай, петушара, соси, бля! Хорошо соси, с языком!

Его стали бить сверху по голове. Горик уже не чувствовал себя человеком — он был животное, которое пытают, кусок боли и ужаса. Он не мог говорить, только мычать, стонать, отхаркивать, и он умолял бы их прекратить, если б мог.

Ему кричали: «Соси!» и били по голове, а он крепче сжимал зубы. После каждой новой вспышки боли он понимал, что надо что-то делать, пока он еще в сознании, пока его не забили до смерти.

Он разлепил губы. Головка члена была небольшая и мягкая. Горику даже не было особенно противно, он чувствовал только соленый вкус своей крови.

— Опа! Сосет, пацаны!

— Давай, Сисечка! Хорошо поработаешь, и мы тебя отпустим!

— Кузя, я думал у тебя больше!

— Не пизди! Он не встал до конца!

— Я следующий, пацаны!

— Без базара, Дудка! Иди, чисть зубы!

Вероятно, у Горика хорошо получалось, потому что кусок мяса во рту начал твердеть. Горик улучил момент, выбрал место и резко намертво сжал челюсти.

Кузя заорал. Кто ударил Горика сверху по затылку, он вывернулся, освободил одну руку, и, прикрываясь нею, упал на землю, не разжимая зубов. Девяностокилограммовая, визжащая как свинья туша повалилась на него сверху. Горик тянул мясо на себя, пытаясь отгрызть кусок. Рот заполнился кровью. Горика неточно били ногами, наконец, кто-то начал просовывать ему в рот пальцы, чтобы разжать челюсти, кто-то еще тянул за волосы, кто-то полез к шее… Горик не отпускал.

Кричали все, но громче всех Кузя. Он выл на разные лады как сирена сигнализации.

— Да отодвинь ты его, блядь!

— Кузя, не дергайся!

— Ебни его по зубам!

— Бля, пиздец! Ну пиздец!

Горик чувствовал, что еще чуть-чуть, и он таки откусит.

Кто-то настойчиво ломился в дверь, вероятно уже давно. Горик позволил разжать себе челюсти и сплюнул длинную струйку крови. Скулящий как щенок Кузя куда-то пропал вместе с остатками своего органа. Горик почувствовал себя счастливым.

— Съебываться надо! — раздался перепуганный голос Дудника.

В дверь бешено колотили.

— Открывайте немедленно! — кричал истеричный женский голос. — Что там происходит!

Наверное, первым побежал Дудник, Горик не видел. Щелкнул замок, послышался быстрый топот многих ног.

— Вы куда! — кричал женский голос. — Стоять! Стойте! Ах, ты еще драться! Назад! Несмешной, я тебя узнала!

Горик поднял голову и смог кое-что рассмотреть. На пороге стояла биологичка Ириска. Все кроме Кузи уже убежали.

— Кузин, что с тобой?

Кузя плакал как ребенок. У него было красное, перекошенное от боли лицо. Родинка набухла и потемнела, как пулевое отверстие.

— Кузин?!

Руками он прикрывал пах. Когда Ириска подошла ближе, Кузя побежал к выходу. Ириска преградила путь как гандбольный вратарь, растопырив конечности. Кузя с воем оттолкнул ее и скрылся в дверном проеме. Ириска обернулась и увидела Горика.

— Господи, кровь… Хаширян, что с тобой?.. Вы подрались, да? С Кузиным?

Горик не отвечал. Голова болела адски, но ходить он, похоже, мог.

— Подожди, — сказала Ириска растерянно. — Сиди спокойно… Я сейчас… Сейчас кого-то позову… Надо в медпункт… Скорую вызвать… — она заметила, что доска и учительский стол забрызганы кровью, заметила кровавый след там где бежал Кузя. — О Господи… — пробормотала она. — Что здесь было?.. Я сейчас…

И она убежала. Горик поднялся, сплюнул новый ручеек крови и посидел немного на полу. Потом встал, доковылял до вешалки, взял куртку и накинул на голову капюшон. Надо идти, подумал он с маниакальным упорством. Очень болела нога, но терпеть было можно. Надо куда-то идти.

На лестнице и в коридорах Горик никого не встретил. Он долго выглядывал через окно второго этажа — не поджидает ли его кто в конце школьного двора или на спортивных площадках. Не увидел никого. Может потому, что плохо видел.

Охранника внизу тоже не оказалось. Все вокруг будто вымерло.

На улице стремительно темнело — или это стремительно темнело у Горика перед глазами? Шел мелкий холодный дождик. Горик поковылял быстро, даже пытался бежать, опасаясь, как бы его не заметили откуда-то Мамай, Несмешной и другие. Наконец переулками он вышел на широкий абсолютно безлюдный тротуар. Он откинул капюшон, задрал голову, и холодная вода полетела на вспухшее окровавленное лицо. Мимо пронеслась иномарка.

Как всегда нужно было куда-то идти и как всегда идти было некуда.

* * *

— Умрет еще, — сказал отец тихо.

— Оклемается, — ответила мать.

Горик не знал какой сейчас день. Он сутками отлеживался на раскладушке. Вставал только чтобы поесть и сходить в туалет. Каждое путешествие до туалета или кухни было тяжким трудом. На лбу выступал пот, и часто его после этого тошнило. На месте лица Горик ощущал кусок мяса, постоянно ноющий тупой болью. В зеркало он не смотрел.

Днем все разбегались по своим работам, а ночью пили водку, шумели, играла музыка и мощные глотки пьяных студентов орали под окнами: «Черножопые — козлы!!!». Иногда заходил отец, но не трогал его и ничего не говорил.

По ночам он почти не спал. Сны видел редко и только очень страшные. Иногда бредил и видел, как приходит пьяный отец, заставляет у себя отсосать и добивает окончательно. Часто кричал.

Прошло время и стало легче. Горик посмотрел в зеркало и узнал себя прежнего. Он подошел к окну и увидел снег.

Ночью пришел отец. Трезвый. И впервые за долгое время заговорил с ним.

— Школу бросишь. Пойдешь работать. Сначала будешь тачки возить у Вахтанга, товар со склада, потом может, торговать начнешь. Завтра выходишь.

Горик ненавидел базар, не любил торговлю и знал, что торговать — это на всю жизнь.

Утром он собрал вещи и ушел из дому. Он пошел к Веточкину и позвонил от него Юле.

Вечером он был у нее в особняке.

* * *

Каждый кто играл какую-то роль в его жизни имел свой собственный цвет.

Веточкин — зеленый как растение, бесполезная и неуместная флора, сорняк, имеющий свою дикую красоту.

Мамай, Несмешной, Кузя, отец — все красные как яд, как угроза, как кровь, как тревога.

Дядя Себастьян — лучезарно желтый, как солнце.

Юля — черная, как чернила, как нефть, как дно страшного обрыва, в которое хочется смотреть. В бреду он часто видел, будто бежит сквозь кукурузу к обрыву. Знает, что бежит к гибели, но не останавливается.

После смерти дяди Себастьяна Юля стала для него всем. Он впервые любил девушку. Он часами мечтал, как увидит ее, мечтал когда-нибудь прикоснуться, поцеловать… Вспоминал последнюю встречу возле памятника поэту древности… Она смотрела на него, как смотрят на брата, любовника, как на родного человека… И Горику было очень стыдно и больно, что он маленький, толстый и грязный, что он бомж, что у него сальные волосы, потный свитер, чумазая морда, старая рваная одежда, нестираное белье с пятнами выделений, стоячие носки, что у него такая же грязная, маленькая, некрасивая и вонючая жизнь, тоже нестираная как трусы и тоже в вонючих пятнах, что он просит, а не дает, что он с рождения обречен просить что-то у кого-то, потому что у самого ничего нет и не будет.

Горик мечтал быть сильным. Чтобы Юля ним восхищалась. И чтобы отомстить обидчикам. Он слыхал когда-то, что обиды надо прощать, но так и не понял почему. Будь он сильным, он бы ничего никому никогда не простил.

Три дня в особняке он ждал ее, прислушивался, не стукнет ли калитка, думал только о ней.

Дни текли однообразно. Горик просыпался, днем или ночью, не имело значения, ел вареную картошку с какой-нибудь консервацией (другой еды в доме не было), слонялся по особняку, рылся в чужих вещах, в книгах, читал, мечтал, думал, спал, купался. Купание стало его любимым занятием. Он купался по четыре раза в день. Не потому что чувствовал себя грязным, а уже просто от скуки. Вторым любимым занятием был онанизм. Возможно, тоже от скуки. Он представлял себе Юлю.

В особняке у него появилось чувство, что он сбежал из тюрьмы, вырвался на свободу. Странно получалось: открытое пространство Брагома было для Горика тюрьмой, а четыре стены особняка, за которые он на протяжении трех дней ни разу не вышел — были свободой. Горик думал об этом и понял, что свобода — это даже не столько возможность откуда-то выйти, сколько возможность куда-то войти. И стены, делающие человека заключенным — это закрывающиеся перед его носом двери. Весь Брагом для него состоял из таких вот захлопнутых дверей.

В особняке он понял как было бы хорошо если б куклы ему не мешали. Просто жить одному в своей норе, без их идиотских школ и работ, без кузь и отцов, читать книги, делать что хочешь, жить без кукольных законов, пусть даже всю жизнь придется есть картошку с помидорами. А в идеале — жить с Юлей.

Она появилась на четвертый день. Горик стирал какие-то свои вещи, когда услышал стук калитки на улице. Он быстро накинул висящее на вешалке чужое пальто и обутый в тапочки выбежал наружу.

Шел снег. Весь двор был белым. Рядом с закутанной во все черное Юлей к Горику направлялся длинный парень в ботинках, джинсах и объемной коричневой куртке с мощным меховым воротником. Нижнюю часть его лица с подбородком скрывал красный шарф, на лоб была низко надвинута черная шапочка, «пидорка», как их называли. Парень был без очков, поэтому Горик его не узнал.

Какого хуя, подумал он и чуть не сказал это вслух. Он почувствовал себя жестоко цинично обманутым. Он ждал Юлю, но он ждал ее одну. Он уже сотни раз представил себе, как это будет. Сейчас он ненавидел их обоих.

Они подошли. Горик старался смотреть в сторону.

— Горик, это Гена, — сказала она, не здороваясь. — Он тоже хочет научиться стрелять.

Горик посмотрел на парня. Тот видимо раздумывал подавать ему руку или нет. В его глазах Горик увидел какую-то родственную неприязнь, словно смотрел в зеркало. Теперь он его узнал, и от этого стало больно и гадко.

Горик отвернулся и пошел в дом.

4

Весны не будет

1. Полдесятого. Пора.

Давно уже стемнело, из-за плохой погоды прохожих почти не было, только проносились автомобили в разрезах дорог между многоэтажками.

Юля спрыгнула с грубого кирпичного подоконника, подсветила зажигалкой и пошла в темноту. Перепрыгнула восьмиэтажный по глубине, но метровый по длине провал, нашла лестницу. Спустилась на этаж ниже и вышла к куче керамзита. Обошла ее, присела у торчащего рядом куска металла и стала быстро разгребать керамзит руками. Через время она вытащила оттуда что-то в большом черном пакете.

Почему я прихожу сюда почти каждый вечер, думала она, возвращаясь на свое обычное место у окна. Она внимательно посмотрела на россыпь желтеющих в темноте квадратиков. Окна многоэтажек, сотни, тысячи и за каждым — свое счастье, свое горе, своя жизнь.

Юля отложила пакет. Достала пачку, выложила сигареты, вытащила фольгу. Подняла подготовленную пластиковую бутылку и сделала «уточку». Когда все было готово она засыпала план и сделал первую тягу. Трава была хорошая.

Юля задумалась. Декабрь — дерьмовый месяц. Погода хуевая. Новый год, плебейский праздник (Юля ненавидела Новый год). Сом встречается с какой-то сукой. Наверно спит с ней. Странно — раньше было посрать, а сейчас больно.

Юля докурила.

— Сука ты, Дима, — сказала она тоскливо. — Сука. И я тоже сука.

Она надела перчатки и стянула черный шуршащий пакет с автомата Калашникова. Удобно устроилась за подоконником. Прицелилась в ближайшую пятиэтажку, до которой было не более трехсот метров. Сняла с предохранителя и поставила на стрельбу очередями.

Зрелище огней большого города с высоты захватывало Юлю с детства. За окнами многоэтажек — чужая серая жизнь. Которая ничего не стоит. Которую можно немного расшевелить просто для развлечения. Ей хотелось поучаствовать в чужой жизни, и нажать на курок ее побудило именно это сложное чувство, а не жажда кого-то убить. Юля не считала себя злым человеком. А если кто-то и умрет — ну так что? Все умирают.

Она открыла огонь. Это было очень возбудительно. Стреляла наугад по двум близлежащим домам, пяти- и девятиэтажке. Иногда цепляла дворы. Обстреляла чью-то машину. Особенно старалась попадать в синие окна, где смотрели телевизор.

Стоял неимоверный грохот. К отдаче Юля привыкла на тренировках.

Юля чувствовала себя потрясающе. Она ненадолго перестал стрелять. Настала чудовищная тишина. Не слышно было ни голосов, ни криков, ни звона стекла. Не было видно людей. Стремительно гасли дырявые желтые и синие окна — там выключали свет и телевизоры.

Раздался далекий крик, похожий на детский плач.

Юля нажала на курок. Она обстреляла яркую электрическую вывеску магазина, прошлась по его окнам и мелькающим в темноте силуэтам и переключилась на стоявшую чуть дальше девятиэтажку. Она сомневалась, долетят ли пули.

Закончилась обойма. Юля достала из пакета еще одну и зарядила ее в автомат. Это увлекало, и Юля поняла, что если бы взяла больше магазинов, то стреляла бы до утра.

Выла на разные лады сигнализация обстрелянной машины и теперь уже явственно кто-то кричал. В свете далекого фонаря показалась бегущая куда-то фигурка человека. Юля хорошо прицелилась и выстрелила. Фигурка упала. Первый, подумала она. Точь-в-точь как в тире. А говорят это сложно — убить человека. Она счастливо засмеялась и обстреляла далекий киоск.

Когда и эта обойма закончилась, Юля выбросила автомат в окно и побежала к лестнице. Она чувствовал себя богиней. Чувствовала, что поднялась на какую-то ступеньку, недоступную остальным. И кто захочет посмотреть мне в глаза, думала она, увидит только мои подошвы. И было какое-то хулиганское настроение, словно она сделала мелкую шалость, написала мат на стене забора. Она не ощущала вины за то, что совершила. Разве чувствовала вину египетская царица, когда по прихоти приказывала кого-то казнить?

Она сбежала по бетонной лестнице. Перелезла ржавый забор стройки. Побежала дворами к автобусной остановке, поскальзываясь в грязи и чуть не падая. Пересекла небольшой двор и вылетела на середину оживленного шоссе. Услышала резкий визг тормозов. Обернулась. Ее ослепило волной света. Юля застыла. Недалеко от ее коленок затормозила белая милицейская машина.

Юлю словно разбудили от красочного сна. Теперь стало страшно.

С окошка высунулась красная морда в фуражке и заорала:

— Лезь в машину!

Юля замешкалась. Бежать было бессмысленно — догонят. В рюкзаке лежала граната.

— Чего ты ждешь, твою мать! В машину лезь!

Юля тупо подчинилась. Заднее сидение было очень холодным. Едва она хлопнула дверью, машина сорвалась и понеслась дальше.

Приплыли, подумала Юля. Эйфория полностью прошло. В кармане лежало полкорабля плана, в рюкзаке — граната. Но после стрельбы по домам на это даже не обратят внимания.

Ментов было двое. Водитель молча куда-то гнал. С соседнего сидения обернулась красная морда:

— Ну ты даешь, девочка… Ты как смерти ищешь…

Юля машинально приоткрыла лежащий на коленях рюкзак, запустила туда руку, нащупала гранату.

— Ты что-то слышала? — спросила морда. — Минут десять назад?

— Ну салют вроде был… — пробормотала Юля.

Водитель иронически хмыкнул.

— Какой на хуй салют! — заорала морда. — Сегодня что, блядь, день Победы? Или Новый год?! Ни хуя себе салют! Тебя как звать-то?!

— Юля.

— Юля, брось свою сумку, сейчас не время красится! Куда ты так торопилась, Юля? Бабушке пирожков принести?

— Второй, что там у вас? — спросили по рации.

— Едем, — отозвался водитель.

— Домой, — сказала Юля невинным голосом. — Мама просила не задерживаться.

— Вот что, Юля. На улицу сегодня больше не выходи. И родным скажи, чтоб не выходили.

— Почему? — спросила Юля зачем-то.

— Потому, Юлечка, что дядя милиционер так сказал. У вас тут, похоже, опять бандитские разборки. Когда ж они, суки, уже все поделят. Ты где живешь?

Где ж я тут живу, подумала Юля. Она указала пальцем на ближайшую многоэтажку:

— В том доме.

Водитель крутанул баранку. Машина свернула к дому.

— Второй подъезд.

Машина резко остановилась.

— Беги, делай уроки, — сказал морда. — И аккуратней дорогу переходи. А то задержим в следующий раз на трое суток и посадим в камеру к насильникам. Ну беги, деточка.

И морда похабно ей подмигнула. Юля вышла и хлопнула дверью. Очень хотелось как-нибудь встретить и убить этого козла. Машина уехала. Юля провела ее взглядом, прислонилась к двери, закурила сигарету.

Отсюда было видно девятиэтажную громадину недостроенного урбанистического замка. Над ним чудовищно ярко горела бледная полная луна.

Пора менять место дислокации, подумала Юля.

Она знала еще по крайней мере одно место где можно было хорошо повеселиться.

* * *

Снег кружился перед лицом, заслонял местность, бил в глаза. Юля шла, спрятав лицо в куртку, зажмурившись, лишь иногда оглядываясь чтобы не заблудится. Гена равнодушно топал за ней.

— Сюда! — крикнула Юля сквозь ветер и снег куда-то назад. Она полезла вверх по заснеженному холму.

Наконец они вышли на ровное. Ветер приутих. Юля спросила:

— Зачем это тебе нужно?

Гена не отвечал.

— Ты думал об этом?

Гена молчал.

— Ты хочешь отомстить?

— Хочу, — наконец отозвался он.

— Кому?

— Всем.

— Ты понимаешь, что назад дороги нет. Если я научу тебя стрелять, то тебе придется стрелять.

Гена молчал. Он вообще сегодня был не разговорчив.

— Я ничего не делаю просто так, — она попыталась заглянуть ему в глаза. — Я тебе помогу, но попрошу что-то взамен.

— Ты уже говорила. Я сделаю все, что ты скажешь.

Они зашли во двор особняка. Тут же выбежал Горик про которого она совсем забыла. Горик был в тапочках и безразмерном отцовском пальто, рукава которого закрывали ему ладони. Он выглядел трогательно и смешно.

Он увидел их и поменялся в лице. Обидели мышку, подумала Юля, накакали в норку.

— Горик, это Гена, — сказала она. — Он тоже хочет научится стрелять.

Горик отвернулся и ушел в дом.

Юля матерно выругалась.

— Интересный ход, — оживился Гена.

— Потом объясню. Жди меня здесь. Возьму ключ и пойдем.

Она забежала в дом, оставив Генку мерзнуть. Ключ от гаража лежал на тумбочке в коридоре. Отцовское пальто валялось на полу возле вешалки. Юля не стала его подымать. Она взяла ключ и не разуваясь пошла по комнатам.

В одной из них она нашла Горика. Он сидел на стуле, по-девичьи прижав руками колени к груди и тупо смотрел в окно.

Она подошла.

— Горик, что за истерика? Тебе трудно познакомиться с человеком?

— Мы знакомы, — буркнул он, не глядя на Юлю.

— Тем лучше, — сказала Юля спокойно. — У тебя есть какие-то претензии ко мне? Я вижу, что есть. Тебе что-то не нравится, да, Горик? Тогда скажи сейчас, чтобы больше к этому не возвращаться.

— Ты… — он думал как ее назвать и наконец придумал. — Ты предательница!

— Вот как. Я предательница. И что я предала? Кого?

— Меня! — рявкнул Горик, вскакивая со стула. — Наши отношения!

Он начал нервно наматывать круги по комнате.

— Какие отношения, Горик? — сказала Юля с металлом в голосе. — Очнись. Я тебе что-то обещала? Не бросайся пафосными словами. Я никого и никогда не предавала. Я обещала быть тебе другом, и я тебе друг. Я обещала научить тебя стрелять, и я учу. Но это не значит, что у меня нет других друзей, которых я учу стрелять.

— Что у тебя с ним?! — спросил Горик страшным голосом.

— Сядь, — сказала Юля тихо, но таким тоном, что Горик остановился. — Я тебе сказала, что он мой друг и я учу его стрелять. Думаешь, если б я хотела найти себе пацана, то не нашла бы кого-то лучше, чем он или ты. Мне нужны воины, Горик. А теперь сядь.

Она сказал это так, что Горик сел. В его глазах был страх и какая-то сумасшедшая надежда. Он смотрел на нее снизу вверх.

Юля схватила его за шею и притянула к себе. Сейчас он был размякший как размороженное мясо, а она чувствовала себя сильной. Она приблизила его лицо к своему и зашипела ему в ухо:

— Я знаю Горик, ты меня любишь. И ты хочешь, чтобы я тоже тебя любила. Но мою любовь надо заслужить. Ты понял? Надо заслужить, чтобы я дала тебе шанс. Надо сделать для меня много, очень много. Все что я скажу. Может надо будет кого-то убить. Ты понял?

— Ты скажи только кого, — произнес Горик.

— Хороший мальчик, — сказала Юля уже нормальным голосом и улыбнулась. — Таким ты мне нравишься.

Она поцеловала Горика в удивительно чистую для него щеку.

— Сейчас мы пойдем постреляем, — сказала Юля. — Потом попьем чайка, курнем. Ты познакомишься получше с новым другом. А вечером мы пойдем гулять. Я приготовила небольшой сюрприз. Идти далеко, но у меня есть топливо.

Юля достала из кармана пачку продолговатых красно-белых капсул. Горик прочел.

— Это?..

— Да. Одевайся. Ждем тебя в гараже.

Юля вышла на улицу. Гена топтался на месте, чтобы не замерзнуть.

— Гена, — сказала Юля. — Ты когда-нибудь употреблял наркотики?

— Н-нет, — пробормотал он с опаской.

— А они полезны. Врачи доказали.

Она улыбнулась. Гена посмотрел на нее как на придурка.

* * *

Юля была наверху, искала пластиковую бутылку под бульбулятор, когда где-то в районе кухни раздался выстрел.

Юля выругалась и побежала вниз.

На кухне все так же сидели за столом Горик и Гена. Горик невозмутимо выковыривал мельхиоровой ложечкой чаинки из чашки с чаем. Гена целился пистолетом Макарова куда-то в стену напротив. Настенные часы в форме совы оказались продырявлены пулей. Вокруг часов лениво кружила толстая черная муха.

— Что это было? — спокойно спросила Юля.

— Твой снайпер решил убить муху, — отозвался Горик недружелюбно.

— Гена, ты ебнутый? — поинтересовалась Юля.

— Да я почти попал!

— Муха сидела на стене под часами, — проинформировал Горик.

Юля взорвалась.

— Гена, ты вообще конченный, ты мне скажи?! Мы полтора часа стреляли, ты, блядь, не настрелялся? А если кто-то возле дома проходил, ты не подумал?

— Юля, ну извини.

— Извини, твою мать! — заорала Юля. — А как я маме объясню эти часы, а Гена?

— Надо снять, — посоветовал Горик и шумно отхлебнул из чашки.

Юля переключилась на него.

— А ты у нас интеллектуал. Фридрих Ницше. Читал много умных философских книг. Ты ж видел, что он палить собирается, что ж ты молчал?

— Я не думал, что он стрельнет.

— Ну извини, — повторил Гена. Он все еще держал пистолет в руке и разговаривая, непроизвольно наводил его на Юлю.

— Положи пушку на стол!

— Юля…

— Положи пушку, придурок!

Гена положил пистолет на стол. Юля подошла и вытянула из пистолета обойму.

— Я не знаю, зачем я это сделал, — сказал Гена виновато. — Я не подумал. Когда я держу в руке пистолет, мне хочется стрелять.

— Настреляешься, — пообещала Юля. — Убери пока часы под ванную.

Юля спрятала обойму в задний карман и ушла дальше искать бутылку.

Потом они сидели на кухне. Юля резала пластик, сооружая водный. Гена игрался разряженным пистолетом. Горик напоминал статую сонного будды.

— Приступим, — сказала Юля, наконец.

Бульбулятор на столе чем-то походил на самовар и создавал ощущение семейного уюта.

Юля распечатала пачку капсул, одну за другой проглотила восемь таблеток, запила их чаем, и бросила по пачке Гене и Горику.

— Что это? — спросил Гена растерянно.

Он положил пистолет на стол и без оружия все больше напоминал того Какашку, каким он был в школе.

— Конфетки, — отозвался Горик, заглатывая седьмую таблетку.

— Расслабься, — сказала Юля, — прими по первому разу пять таблеток.

— Зачем?

— Поверь мне, — сказала Юля веско. — И не ссы.

Гена посомневался, но все же начал заглатывать таблетки по одной, запивая их чаем и вопросительно глядя на Юлю.

Юля орудовала с травой и бульбулятором. Пластиковая верхушка бутылки становилась молочно-белой от дыма.

— Чья? — спросила она.

— Моя, — тут же отозвался Горик.

— Делай! Будем по часовой.

Юля сняла наперсток. Горик присосался к горлышку и мощным вдохом втянул в себя дым, опустив верхушку настолько, что даже заглотнул воды.

Гена наблюдал все эти манипуляции впервые и смотрел с большим интересом. Горик долго не выдыхал. Наконец выдохнул.

— Ну как? — спросила Юля.

— Заебись! — крикнул Горик, широко и счастливо улыбаясь. — Яд!

Юля тоже улыбнулась и засыпала новый наперсток. Горик истерически хохотал. Он вдруг издал неописуемый звук губами и щелкнул Генку по носу указательным пальцем.

— Эй, ты что? — Гена отстранился и спросил у Юли. — Что с ним? Это колеса?

Юля глубоко вдохнула из горлышка, прикрыла его рукой, выдохнула и вдохнула остаток дыма.

Трава пришла сразу же. Это было как удар в голову большой мягкой плюшевой игрушкой. Мир моментально стал нечетким, необязательным, незафиксированным. Перед глазами поплыли желтые круги. Юля поняла что улыбается, не может перестать улыбаться, не помнит когда начала.

Нужно было присесть на табуретку. Было неудобно, что-то мешало. Она вытащила обойму из заднего кармана и положила на стол. Гена тут же прихватил обойму и вставил ее в пистолет. Юлю перло, она не обратила на это внимания.

Горик смеялся, блеял, плевался, подхрюкивал. Человека он напоминал все меньше.

— Че ты прешься? — спросила Юля у Горика, хотя ее саму перло.

— Начальная школа! — закричал Горик и продолжил угорать.

И Юля поняла как это все нелепо и невероятно смешно. Начальная школа. Она заржала.

Они смеялись с Гориком как дети — искренне, наивно, ни о чем не думая, ничего не стыдясь. Про Гену забыли.

— А есть еще старшие классы! — даже не проговорила, а как-то прохрюкала Юля.

Новый взрыв хохота прервал Генка. Он минуты три пытался до них докричаться.

— Ты мне засыпешь?!

Юля зачем-то по-родительски погрозила Генке указательным пальцем и тут же максимально сосредоточилась на засыпании плана для Гены. Дело шло медленно.

Горик встал и начал танцевать, педерастически двигая бедрами, то и дело цепляя толстой задницей старенький холодильник «Минск». Горик напевал себе под нос что-то непонятное.

— Видел как мы делали? — инструктировала Юля Гену. — Делай так же. Дым держи в себе долго.

Генка мощно вдохнул белый дым из пластика и зажмурился. Потом выдохнул и закашлялся.

— Не покашляешь — не попрет, — прокомментировала Юля. — Ну как?

— Непонятно, — ответил Гена серьезно. — Не прет.

— Давай еще! Тут есть.

Гена вдохнул еще раз. Держал дым долго. Когда он выдохнул, глазки под очками осоловели.

— Не прет, — сказал Гена плаксиво.

— Да что ты говоришь, — усомнилась Юля, — у тебя глаза как у Боба Марли.

Горик продолжал свой неистовый танец, время от времени угрожая перевернуть холодильник.

— Что ты делаешь? — раздраженно спросила Юля у Горика.

— Я танцую вальс, — отозвался он, не прекращая обезьяньих телодвижений.

— Вальс танцуют вдвоем, — хмуро заметил Гена.

— Я всегда танцую вальс в одиночку.

И он снова заржал.

Сделали по второй. Гена как хамелеон поменял цвет лица на зеленоватый и смотрел на Горика сквозь мутные стекла очков злыми красными глазами. Горик перестал танцевать, сел на табуретку, начал пристально рассматривать темное пятно на столе. Юля держала кусок газеты с травой и размышляла, что сейчас лучше — догнаться сигаретой или выкурить по третьей.

— Зачем ты это сделал? — произнес вдруг Гена.

Юля подняла глаза. Гена играл с Макаровым — вертел его, вынимал и снова вставлял обойму.

— Что сделал? — спросил Горик.

— Ударил меня. После первой. Щелкнул по носу. Зачем ты это сделал?

— Просто так.

— Просто так даже мухи не ебутся, — сказал Гена удивительно наглым тоном. — Ты сделал это зачем-то. Ты хотел меня обидеть. Показать, что ты круче.

В его голосе звучала такая угроза, что Юля насторожилась. Это было совсем не похоже на Гену Кашина.

— Гена, бросай этот цирк. Он же пошутил, — сказала Юля осторожно.

— Я никому не позволяю над собой шутить, — произнес Гена пафосно.

Горик прыснул со смеха:

— И Мамаю не позволяешь, да?

Гена взбесился. Таким Юля видела его впервые. Лицо побелело, руки затряслись, обойма защелкала чаще. Это был какой-то незнакомый Гена Кашин. Жалко скулящая дворняга вдруг показала волчью пасть. Юле стало страшно. И интересно.

— Ты мне будешь говорить про Мамая?! — закричал Генка так, что Юле на лоб попала капелька его слюны. — Ты, сука, сиська сраная, кто ты такой? Это не ты случайно недавно у Кузи отсасывал?

Горик взбесился не меньше.

— Ты знаешь, как все было, да?! Ты рядом стоял? Я всегда защищался и меня били так, что тебе и не снилось, а ты на кого-то из них хоть раз голос поднял?! Что-то ты сегодня сильно смелый стал, а раньше?! «Какашка, сюда!», «Какашка, к ноге!», «Какашка, получи посрачь!»

— Что ты сказал, сука? А ну повтори!

— А что я сказал? То, что все знают! Что тебя чмырят, а ты только плачешь!

— Эй, мальчики, — вмешалась Юля. — Хватит, успокойтесь!

Она понимала — стоит забрать у Генки пушку и большая часть его мужества испариться. Но она тянула. Хотелось посмотреть, что будет дальше. А еще она поймала себя на том, что начинает опасаться Генку. Она была не так уж уверена, что сможет забрать у него пушку, и было страшно убедиться, что не сможет.

— Я тебя сейчас убью, — сказал Гена спокойно.

Он наставил на Горика пистолет.

— Попробуй, Какашка. Только смотри не обосрись.

Гена надавил на курок, но курок не поддавался. Юля приросла к табуретке.

— С предохранителя сними, кретин, — сказал Горик насмешливо.

Идиот, успела подумать Юля. У Генки так чудовищно тряслись руки, что он чуть не выронил пистолет. Он суетливо искал предохранитель, делал кучу лишних движений, нащупывал его обеими руками, давил, но не в ту сторону. Все это происходило под прямым, немигающим, в упор, взглядом Горика. Гена терялся и бесился, наконец, снял с предохранителя, направил Макарова в улыбающееся лицо Горика и надавил на курок.

Между ними был стол. С такого расстояния не попасть — невозможно. Бахнул выстрел. Юле заглушило уши, она вскрикнула и зажмурилась.

Гена не попал. У него так тряслись руки, что пуля пролетела у Горика над головой и врезалась в стену. А может Генку подводило плохое зрение.

— Ты ж косой, Какашка, — произнес Горик после паузы. — Куда тебе стрелять.

Похоже, он не верил, что вот сейчас может умереть. Юля же, напротив, очень реалистично представила, как брызгают армянские мозги через дырочку от вылетевшей пули на затылке.

— Ты извинишься передо мной, — пробормотал Гена задыхающимся голосом.

— Хуя! — ответил Горик.

Гена выстрелил вторично. Парализованной от шока Юле вторично заложило уши.

Долго, очень долго ничего не происходило. Она ничего не видела, не хотела ничего видеть, и ничего не слышала, кроме странного неживого писка, который исходил отовсюду, который издавала сама тишина. Юля словно очутилась далеко отсюда, на безжизненном острове в безжизненном океане, где никогда не было намека на людей. Песок и солнце. Тихо. Никакого человеческого шума. Только писк. Все — медленное, вязкое, отрешенное, как сон. А пищит раскаленное неземное солнце.

Потом донеслись голоса. Самый высокий, резкий, истеричный оказался ее голосом.

— …на стол! Ты что, сука, не слышишь?! Положи пушку на стол, я сказала!

Гена наводил пистолет на Юлю и издавал безумные шипящие звуки. Он был похож на испуганную гиену.

Горик не кричал. Он в шоковом состоянии вертел перед лицом забрызганную кровью ладонь и повторял одно слово «сука». С левой стороны его головы стекала кровь. Кровь была на одежде, на полу, на столе.

— Сука. Сука. Ни хуя себе. Сука.

Юля определила источник кровотечения. Левое ухо. Оно было в крови. На стене теперь было два пулевых отверстия — одно возле другого.

— Положи пушку, гандон!!! — завизжала Юля по-кошачьи.

Гена испугался, растерялся и неуверенно положил пистолет. Юля подскочила к Горику. Верхний край его ушной раковины оказался грубо разорван. Рана была пустяковая, но кровавая. Ворошиловский стрелок, подумала Юля про Гену. Всего-то требуется попасть в лоб с полуметра. Она вспомнила, что не забрала положенный Геной пистолет.

Неожиданно Горик перестал бормотать себе под нос и разглядывать ладонь. Он грубо оттолкнул Юлю и убежал в коридор. Кажется, он что-то для себя решил. Юля вспомнила, что оставила в рюкзаке на вешалке принесенное с гаража оружие. Горик не мог об этом знать.

Когда Горик вернулся с пистолетом Стечкина, Юля поняла, что он как-то узнал.

Теперь оружие было не у одного обкуренного придурка, а у двух. Расклад не внушал оптимизма. Гена снова схватил пистолет. Юля упустила шанс забрать ствол у одного и остановить другого. Действовала слишком медленно, думала долго, не привыкла к такой динамике.

Юля уже видела, как стреляет Горик, и была абсолютно уверена, что он продырявит Генке башку с первого раза. Горик направил пистолет Генке в лицо. Рука с пистолетом не дрожала. Гена не пытался выстрелить первым, а повинуясь нелепому инстинкту закрыл голову руками.

Горик нажал на курок.

Раздался щелчок. Горик клацал пистолетом еще и еще, пока, наконец, до него не дошло, что пистолет не заряжен. Патроны были в том же рюкзаке, но Горик так торопился пристрелить Гену, что даже их не заметил.

Гена понял, что его не убьют, и направил Макарова на ошарашенного Горика, который все еще тупо щелкал курком. Горик стоял в дверном проеме, растерянно опустив плечи, в заляпанном кровью широком темном свитере. С уха капала на плечо кровь. У него был вид ребенка, которого обманом бросили где-то одного. Он поднял глаза и наткнулся на черное дуло Генкиного пистолета.

Юля прыгнула на Генку (так будто ее что-то швырнуло). Бахнул выстрел. Юля с Геной врезались в холодильник. Она ударилась ногой об табуретку. Какая-то из длинных Генкиных конечностей зацепила бульбулятор, и он рухнул под стол, оставляя там большое мокрое пятно. Туда же отлетел врезавшийся в стену пистолет.

Не теряя времени Юля оставила Генку (тот как рыба в проруби барахтался между холодильником, столом и табуреткой) и полезла под стол в поисках пистолета. Она тут же нашарила что-то на мокром полу, но это оказался вершок бульбулятора.

Тем временем мимо стола с диким ором пронеслось что-то большое и темное. Юля выглянула. Это оказался Горик. Он прыгнул на поднявшегося Генку и сверху, с приличным размахом, всадил ему между глаз рукояткой пистолета. Непонятно как ему такое удалось, ведь Гена был на полторы головы выше. От страшного удара Генка потерял равновесие. Падая, он уцепился в Горика всеми своими тонкими раскатистыми и угловатыми конечностями, похожими на ветки зимнего дерева. Они вместе полетели под стену.

Юля нашарила пистолет. Спокойно поднялась. Включила свет. С любопытством посмотрела на драку.

Горик сидел верхом на лежащем Генке и зверски бил того рукояткой пистолета по лицу. Юля слышала ритмичные глухие звуки, иногда более громкие — возможно, Горик попадал в пол возле головы. Гена защищал голову раскатистыми руками с растопыренными пальцами и пытался ухватить Горика за шею.

За окном было уже совсем темно. Под ногами от вибраций в комнате перекатывался туда-сюда пластиковый низ бульбулятора.

— Клоуны, — сказала Юля презрительно.

Это начинало ее забавлять. Генке таки удалось ухватить Горика за глотку. Он начал его душить. Горик перестал бить и захрипел.

Сколько сейчас времени, задумалась Юля. Часов не было, часы были под ванной.

Горику удалось оторвать руку противника от своей глотки, но Гена неожиданно точным и сильным ударом зарядил ему снизу в подбородок.

Зимой рано темнеет, думала Юля. Сейчас наверно часа четыре. Или пять.

Позиции поменялись. Гена уже не лежал под Гориком, а сидел на полу, оперевшись спиной о стену. Горик все еще был сверху, но теперь Гена зажал голову Горика у себя под мышкой и пытался ударить его головой об стену. Когда ему это удавалось, раздавался громкий глухой звук. Свободной рукой, согнутой в локте Гена лупил Горика по позвоночнику. Оба по-звериному рычали.

Юля подошла поближе, чтобы лучше все рассмотреть.

Горик снова занял удобную позицию, прижал Генкину голову к стене и начал лупить кулаком куда-то в район его виска. Окровавленный Гена как мог, защищался руками.

Только сейчас она поняла, что ее джинсы мокрые и грязные от ползания по мокрому и грязному полу под столом. Юля вздохнула и попыталась почиститься. Бесполезно.

— Испачкалась из-за вас, — сказала она укоризненно.

Гена схватил Горика за раненое ухо, крутанул его и рванул в сторону. Горик завыл от страшной боли и отпустил Генкину голову. Юля засмеялась.

Парни вцепились друг в друга и хрипя катались по полу. Это начинало надоедать. Ребята создали жуткий беспорядок на кухне и заляпали полы кровью.

Она аккуратно прицелилась и выстрелила дважды. Парни замерли, вцепившись друг в друга. Пули были всажены в стенку на несколько сантиметров выше их голов. Юля переводила пистолет с одного на другого. Наверное, у нее было серьезное лицо, потому что они выглядели испуганными.

Горик и Гена начали медленно расползаться в разные стороны. Юля тут же всадила две оставшихся пули в кусочек стены между ними. Они зажмурились, свернулись и закрыли уши ладонями. Как двойняшки, подумала Юля с умилением.

— Ладно, мальчики, — сказала она парням. Оба были напуганы и окровавлены. — Хватит баловаться. Сейчас помоете полы, и будем уходить. Время.

* * *

Бывшее артиллерийское училище — одно из старейших зданий в городе. Оно было построено еще при Николае I в духе имперского классицизма, и вид его должен был внушать священный трепет перед мощью империи. Большой белый дом с античными колоннами, с широченными окнами, с мраморным крыльцом и тремя рядами крупных белых ступенек по три разные стороны, громадная дубовая коричневая дверь — вся эта царская архитектура контрастом выделялась в Брагоме среди хрущевок, заводов и многоэтажек. В разные периоды своей жизни большое белое здание с колоннами имело разное назначение.

В николаевские времена когда Брагом был уездным городом Константинов, названным так в честь брата императора, дом с колоннами размещал кадетский корпус. Неподалеку был парк в котором молодые кадеты прогуливались летними вечерами с юными барышнями дворянского и купеческого происхождения. После смерти Николая I дом с колоннами вмещал некоторое время дворянское собрание, а с 80-х гг. XIX века — когда под городом были найдены крупные залежи бурого угля, а в самом городе построены первые металлургийные заводы — дом с колоннами превратился в Инженерно-технический институт. Здесь готовились технические кадры для новой капиталистической России.

В годы революций и гражданских войн, когда власть в городе меняли чаще чем портянки, здание переходило из рук в руки и ненадолго становилось думой, советом или радой. Новая власть срывала на здании старую табличку, вешала новую, ставила в окнах пулеметы, и несколько недель, дней или часов заседала в доме с колоннами, издавая противоречивые и неадекватные указы, которые никто никогда не исполнял. Потом новая власть убегала, отстреливаясь и забирая у населения все, что можно было съесть, одеть или продать, а на смену ей приходила более новая власть, размещала в окнах дома с колоннами пулеметы, срывала старую табличку и весь цикл повторялся.

После гражданской войны город Константинов переименовали в Брагом, в честь рабочего-большевика Антона Брагома, убитого здесь жандармами в 1905 г. Дом с колоннами пробыл горкомом партии до 1934 г., а потом превратился в артиллерийское училище. К нему пристроили несколько больших корпусов из крупного красного кирпича и дом превратился в целый военный учебный комплекс имперской сталинской архитектуры. На фасаде николаевского здания, главного корпуса всей постройки красовался герб Советского Союза. В саду неподалеку посадили дубы и поставили памятник Отцу и Учителю. Летними вечерами там прогуливались боги войны — артиллеристы, держа под руку юных барышень рабочего и крестьянского происхождения.

После 1991 г. с большими красивыми старыми домами начало происходить что-то странное. Они рушились. На глазах. Стекла трескались и разбивались, красивые черные узорчатые решетки ржавели и гнулись, двери выбивались, кирпичи отваливались, штукатурка осыпалась. Изнутри такие дома пустели, быстро лишаясь мебели и паркетных полов. Особенно быстро разрушались военные училища и институты, особенно в провинции.

За каких-то два года яркий образец имперской архитектуры, детище Сталина и Николая I, превратился в руину. Потресканные стены изуродовали многочисленные граффити, стекла повыбивали почти все. Часть оконных проемов залепили позже фанерой, часть закрыли клеенкой, остальные оставили так. Ржавые решетки и дырявая крыша не защищали дом от дождя. В коридорах, по которым когда-то носились кадеты и артиллеристы стояли грязные лужи. В аудиториях гулял ветер. Все углы были завалены строительным хламом и загажены бомжами. Стены были исписаны человеконенавистническими лозунгами, названиями музыкальных групп и политических партий радикального толка, изрисованы свастиками, перевернутыми крестами и пентаграммами. Поговаривали, что дом с колоннами используют то ли нацисты для своих сборищ, то ли сатанисты для черных месс.

Парк неподалеку вырубили и построили на его месте супермаркет.

Дом с колоннами принадлежал к последним обломкам империи. Он был немым свидетелем высоты человеческого духа и его же низости.

На гордые белоснежные римские колонны по ночам мочились перепившиеся варвары.

* * *

Снег таял и улицы превращались в болото. Не видно было, куда ступаешь, но ясно, что вступаешь в грязь. Сверху сыпалось что-то мокрое, мелкое и противное. На всю улицу горел единственный фонарь. В его тусклом свете мелькнули три неровные тени.

Юля остановилась, чтобы достать сигарету. К пачке тут же потянулись руки. Все закурили. На черной морде Горика даже не было видно синяков, только пластырь на ухе напоминал о недавнем побоище. Генкино лицо было в синяках, ссадинах, кровоподтеках, без очков.

— Посадил медведь плантацию планера, — начал Горик новый анекдот. — Ебучее такое поле конопли. Вот она выросла, пора косить. Скосил медведь чуть-чуть и думает: «надо ж попробовать шо за план…»

Генка почти безостановочно смеялся, то громче, то тише. Уже минут сорок его рвало на части.

Юля шла молча. Сейчас она ненавидела все вокруг. Ее бесил визгливый Генкин смех, анекдоты Горика, слякоть. Случайных прохожих хотелось перестрелять. Горик снова зацепил рукой ее левую ногу. Как бы не нарочно. Всю дорогу он косился на Юлю и «случайно» до нее дотрагивался. Это бесило больше всего.

— …и говорит: «Лиса, скоси поле травы и половина поля — твоя.» Лиса говорит: «Не вопрос, только надо попробовать шо за план. Медведь: „Без проблем“, достает штакет, лиса лечится двумя хапками и угасает…»

— Сюда, — перебила Юля.

Решетчатые ворота, ведущие во внутренний дворик артучилища были открыты, пошатывались на ветру и скрипели. Они зашли.

— Где-то колокол звенит, — сказал вдруг Гена. — Набат. Слышите?

Юля прислушалась. От трамадола уши словно были забиты ватой.

— Ничего не слышу.

— Я тоже.

— Пошли.

— Да точно звенит!

— Тебя глючит.

— Нет, — возразил Гена, — меня же не прет.

— Сюда, — приказала Юля.

Они подошли к углу корпуса. Здесь было незарешеченное окно. Решетка валялась в углу под ногами. Окно вело в черноту. Юля достала фонарик, поднялась на цыпочки, посветила внутрь. Увидела какой-то хлам и бетонные ступеньки.

— Мы что сюда лезть будем?

— Юля, там могут быть сатанисты, — предупредил Горик опасливо.

Юля порылась в рюкзаке и передала Горику пистолет.

— Всех перестреляем. Осторожно, он заряжен.

— А мне? — спросил Гена.

Юля сомневалась.

— А ты дуреть не начнешь?

— Нет.

— Впрочем, если вы перестреляете друг друга, как два дебила, то мне по хуй, — сказала она честно.

Оба неодобрительно на нее посмотрели, но никто ничего не сказал. Будь что будет, подумала Юля. Она дала оружие и Генке.

— Смотри не застрелись, — сказала она ему. — И поменьше слушайте всякую хуйню. Я там была, нет там никаких сатанистов.

Она струсила рукавом косухи осколки стекла с подоконника, подтянулась на руках и запрыгнула внутрь.

Воняло строительной пылью, крысами и говном. Юля включила фонарик. Под ногами валялись куски кирпичей, шприцы, использованные презервативы, покореженные бульбуляторы. Юля посветила на бетонные ступеньки. Путь наверх был перекрыт громадным куском плиты и деревянными балками. Сзади шлепнулось что-то тяжелое, оказавшееся Гориком.

Гена кряхтя вскарабкался на подоконник.

— Сюда, — приказала Юля.

Слева был проход.

— …косить же в падлу, — шептал Горик перелезшему и визгливо хихикающему Генке. — Видит, волк бежит. Она: «Волчик, братик, скоси плантарь плана и четвертинка твоя.» Волк: «Расклад неплохой, но только надо попробовать шо за план». Лиса достает штакет…

Они прошли в обложенную кафелем комнатку. Юля посветила. Это был туалет. Разбитые писсуары и выкорчеванные как пеньки унитазы валялись на полу рядом с осколками кафеля и шприцами. Стены были измазаны чем-то по виду напоминающим говно. Юля осветила надпись на стене: «Мы не люди, переодетые в собак — мы волки, переодетые в людей».

— Вы свиньи, — сказала Юля тихо.

— «…скоси поле плана и восьмая часть твоя». Заяц говорит: «Можно, только обязательно надо попробовать шо за план». Волк достает штакет, там уже пяточка осталась, заяц ее лечит и тухнет…

Гена уже не хихикал, а ржал во всю глотку.

— Завали ебало! — рявкнула на него Юля.

Гена замолчал и испуганно на нее посмотрел. Горик вроде бы тоже злился, но ничего не говорил.

Они вышли в длинный широкий коридор с высоким полукруглым потолком. Под ногами скрипели половицы. По бокам коридора чернели провалы бывших аудиторий. На полу валялась треснутая дверь. Дуло из дальнего окна. Каждый шаг эхом разносило по сотням пустых комнат этого громадного здания.

— Ого, — сказал Гена. — А где это мы?

Они свернули на лестницу и поднялись на третий этаж. Ветер усилился. Он насквозь простреливал пустые оконные рамы и гнал обрывки газет по мертвым коридорам.

Юля остановилась возле очередного входа в аудиторию.

— АЧК, — сказала она.

— Что? — не понял Гена.

— Абсолютно черная комната. Если встать в ее центре, то не будет видно стен. Даже днем. Но нам не сюда, нам в консерваторию.

Горик осторожно сделал два шага внутрь АЧК, но дальше идти побоялся. Гена заглянул через его плечо. Юля знала, что они там ничего не увидят.

Они потоптались и пошли за Юлей.

— Тут осторожно, — сказала она. — Не теряйте меня из виду. Если заблудитесь, то хрен отсюда вылезете до утра.

Она скользнула в боковой вход, спустилась по ступенькам и пролезла в огромную дыру в стене. Парни топтались где-то сзади. Юля им посветила.

Потом был лабиринт узеньких коридоров, заваленных досками, кирпичами и остатками мебели.

— Осторожно, тут шахта лифта, — предупредила Юля. — Через нее перекинута доска. Толстая и широкая. Выдержит. Главное не ссать.

Юля быстро перебежала через шахту. Парни остановились перед доской.

— А куда мы вообще идем? — поинтересовался Гена.

— В консерваторию.

— Зачем?

— Раскуриться.

— А что больше негде? — спросил Горик.

— Вы что зассали перейти? — спросила Юля насмешливо.

Они медлили. Шахта была глубокой.

— Я сейчас сброшу доску, — сказала Юля. — И оставлю вас здесь. И выбираться вы будете долго, гарантирую. А я покурю сама.

— А назад так же? — спросил Гена.

— Ну есть другой путь. Только там опаснее.

— Я мог бы и перепрыгнуть, — сказал Гена, — было бы место для разбега.

И он пошел по доске. У Юли вдруг возникла дикая мысль толкнуть доску ногой и посмотреть на летящее вниз тело. Она сдержалась.

Гена перешел. За ним без проблем перешел и Горик.

Они свернули за угол, обошли говно на ступеньках, поднялись по лестнице черного хода и вышли в средних размеров комнату.

— Пришли, — сказала Юля.

Внутри дуло от единственного в комнате окна без стекла. Проем был кое-как залеплен рваной клеенкой. Юля осветила комнату.

— А почему консерватория? — спросил Гена.

Луч фонаря осветил большой черный рояль. На подставке стояли раскрытые ноты, листы которых шевелил сквозняк. На рояле стоял подсвечник с тремя полустопленными свечами.

— Ясно? — спросила Юля.

Гена ударился обо что-то.

— Блядь! Это… это чья-то рука!

— Осторожно там, памятник, — сказала Юля буднично.

— Как памятник?!

Юля посветила. Полностью занимая пространство между двумя стенами комнаты, на полу лежал памятник Сталину. Он был в фуражке, в шинели, усатый и с трубкой. Одна рука была опущена, другая по замыслу указывала вдаль, на побежденный Запад. Сейчас она торчала в направлении потолка, как бы предупреждая, что он может обвалиться.

В углу возле стены стоял полужелтый кактус в глиняном горшке и потускневший красный флаг Советского Союза.

— Ни хуя себе!

— Как же его затащили? Он же тяжелый! А тут третий этаж!

— Солдатики, — обяснила Юля. — Солдатики если им приказать могут все. Поверьте мне, у меня папа был военный.

— Да он и не пролезет, — неуверенно пробормотал Гена, разглядывая вход.

Юля подожгла зажигалкой свечи в подсвечнике и выключила фонарик. Она поискала водный бульбулятор за роялем. Кто-то уже раскуривался здесь после нее, бульбулятора не было.

— Ладно, — сказала Юля, — раскуримся через сухой.

Горик нашел на полу толстую темную книгу и подошел с ней к подсвечнику.

— Ленин, — сказал он. — Пятнадцатый том.

Он открыл ее на случайной странице и прочел вслух:

— Телеграмма товарищу Сталину…

— Ему, — обрадовался Гена, указывая на памятник.

— …Пригрозите расстрелом тому неряхе, который не умеет обеспечить вам нормальную связь…

Гена поднял крышку рояля и стал беспорядочно тыкать по клавишам. Рояль издавал депрессивные звуки.

Юля тем временем соорудила сухой бульбулятор.

Они докурили остаток травы, там было немного. Гена с Гориком снова разговорились и Гена начал визгливо ржать. А ведь убить друг друга пытались, подумала она. Наверное, это сближает.

Мир снова стал медленным, он почти остановился. Юля не понимала, о чем они говорят. Дождь за стеной усилился и начал бить в клеенку. Она прислушалась к этим звукам и неожиданно уловила в шуме дождя мелодию, которую когда-то играла мама. На старой квартире в Москве у них был рояль. Юля три года ходила в музыкальную школу, а дома мама научила ее играть эту мелодию Моцарта.

Шатаясь, Юля подошла к роялю. Стула возле него не было. Она заиграла стоя.

Дождь барабанил по жестяному карнизу. Пламя свечей подрагивало от лупившего в клеенку ветра. Звуки дождя и ее игра были одной симфонией — она и дождь играли ее в четыре руки. И ветер им дирижировал. Юля закрыла глаза. Она знала, как играть, она разговаривала с клавишами кончиками пальцев. Мелодия была знакома с детства, ее играла когда-то мама, ее постоянно напевала Юля по накурке, а потом забывала, ее играл на гитаре Сом, когда они были вместе, и неважно какие тогда пелись слова. С этой мелодией я буду умирать, подумала она.

Мелодия закончилась. Юля стояла с закрытыми глазами, приложив пальцы к вискам. Она вспомнила Сома, ее Димку… Она открыла глаза и увидела тупые вспухшие рожи Горика и Гены, увидела грязную полутемную комнату с памятником и роялем… Стало мерзко… Сиська и Какашка… Человеческий мусор… И ночное артучилище… А могла бы быть с ним, у него…

— Вот это да! — сказал Гена похоже искренне. — Что это было?

— Сыграй еще что-нибудь, — попросил Горик.

Оба смотрели на нее выжидающе. Уроды, подумала Юля с отвращением.

Дима любил играть ей «маленькую девочку» группы «Крематорий». Как это было давно. И как хорошо. Ничего уже не вернуть.

Ей было больно. Наворачивались слезы. Юля со всей дури ударила по клавишам. Раздался жуткий режущий уши звук. Парни вздрогнули.

— Маленькая девочка!!! — заорала она дурным голосом, дико и беспорядочно ударяя по клавишам. — Со взглядом волчицы!!! Я тоже когда-то!!! Был самоубийцей!!! Я тоже лежал!!! В окровавленной ванне!!! И молча глотал!!! Дым марихуаны!!!

Юля хлопнула крышкой рояля. Парни были в шоке. Ей хотелось как-то избавиться от них — оставить здесь, убежать, убить, все равно как. Она их ненавидела.

— Довольны? — бросила она зло.

У Горика было каменное лицо. Кажется, он что-то понимал.

Он медленно и громко зааплодировал.

* * *

Это война. Это игра в «войнушку», как когда-то в детстве. Юле всегда нравились мальчишеские игры, у нее никогда не было кукол. И у нее почти не было подружек, только друзья, мальчики. Когда она играла с ними в «войнушку», то требовала, чтобы все выглядело по-настоящему. Она впадала в бешенство, если кто-то не падал, когда его «убивали» или падал, но быстро вскакивал. Ей надо было, чтобы все — как в жизни. Ведь игра — это жизнь, а жизнь — это игра. Убитый не должен вставать. Мама, смеясь, говорила, что у дочки «обостренное чувство справедливости». Она была права. Чувство было обостренное как нож. Оно могло зарезать.

Впервые в жизни Юля была уверена, что тот, кого убьют не встанет.

Первый этаж николаевского корпуса почти полностью занимал зал с колоннами. Белые античные колонны, меньшие, чем снаружи, но все равно громадные, простирались вдоль широченного зала двумя рядами, поддерживая высокие своды. Когда-то здесь был блестящий паркетный пол, устланный красными ковровыми дорожками. Сейчас остался голый бетон, усыпанный стеклом и разным мусором. Окна без стекол выходили прямо на проезжую часть.

За окном послышался гул мотора. Проехала машина. Зал на секунду осветило фарой и Юля заметила чье-то колено, торчащее из — за колонны неподалеку.

Конечно, они трусы. Кто-то, один или другой, сейчас выйдет в центр с поднятыми руками и заорет: «Ну все, прикольнулись и хватит!». И умрет первым.

Юля выстрелила туда, где заметила колено. Тут же прозвучало еще два выстрела. Одна пуля просвистела в стороне, другая врезалась в ее колонну. Мальчики играли всерьез.

Было тихо. Кажется, где-то кто-то ходил.

Юля аккуратно пробралась вдоль стены за соседнюю колонну. Сейчас бы хорошо посветить фонариком. Но нельзя — заметят.

Бахнул выстрел. Пуля врезалась в стену, неподалеку от Юли. Получалось, что кто-то целится в нее сзади и колонна ни хрена ее не прикрывает. Юля быстро, но тихо пробежала две колонны и схоронилась за третьей. Вслед ей кто-то пустил еще две пули.

Она пыталась дышать как можно тише. Пули просвистели где-то совсем рядом. Мог убить, подумала она. До нее вдруг дошло, что от всех этих игр она и правда может умереть.

За окнами опять проехала машина и зал снова лизнуло светом. Юля четко различила чью-то длинную, согнутую тень на стене и не теряя времени пустила в ту сторону три пули. Никакой реакции. В зале снова темно.

Юля обходила промелькнувшую тень по периметру. В другом конце зала раздался шорох. Бахнули два выстрела. Стреляли не в нее. И снова тишина.

Где-то что-то хрипело, медленно, тихо, с одинаковыми промежутками времени. Где — невозможно определить. Где-то сверху. Может, это была птица.

— Ну что, кто-то сдох? — крикнула Юля.

— Сейчас ты сдохнешь! — отозвался Гена, как ей показалось нервно. У него был режущий уши писклявый голос. Он был неподалеку.

Горик молчал и это пугало ее больше всего.

Грохнуло два выстрела. Возможно, кто-то стрелял наугад. Пули пролетели где-то далеко в стороне.

Она услышал тихий шорох неподалеку. Кажется, кто-то пнул обломок кирпича. Она села задницей на бетон, плотно прижалась спиной к колонне и прицелилась в темноту. Было холодно. Задница в легких джинсах быстро замерзла. Но по виску стекала капелька пота.

Резкий звук оглушил ей левое ухо. Отлетел кусочек колонны. Пуля врезалась в камень чуть левее ее головы.

Кто-то все-так же был сзади. Кто-то отлично ее видел. Кто-то мог пристрелить ее прямо сейчас.

Юля не могла пошевелиться, а нужно было бежать. Кто-то держал ее на мушке. Сердце колотилось так бешено, что казалось, будто оно не где-то далеко под кожей, а здесь рядом, во внутреннем кармане косухи. Очень хотелось закурить.

— Стреляй же, гад, — прошептала она.

Кто-то не стрелял. Юля на коленях обползла колонну и спряталась за ней. Стараясь не шуметь и не дышать, она на четырех заползла в угол зала. Некоторое время она не шевелилась. Впереди было какое-то движение. Она стала пробираться вперед.

Дальше и сбоку был выход в коридор, утыканный окнами. Место напротив выхода было немного светлее остального зала. Неожиданно на это место вышел Гена, пригнулся, спрятался за колонной. Юля отлично его видела. Она осторожно проползла чуть вперед. Теперь их отделяло пять-шесть метров. Он стоял к ней спиной и выглядывал в темноту из-за колонны.

Юля взяла Генку на прицел. Она могла не торопясь выбрать куда выстрелить — между лопаток или в затылок.

Грохнул выстрел. Это Горик попал в Генкину колонну. Гена спрятался за нее и присел, повернувшись к Юле лицом. Ее он не видел, было темно.

Она отлично видела его лицо. Гена нервничал.

— Прощай, Какашка, — прошептала Юля. Она была уверена, что сделает это. Пора было заканчивать эту глупую игру.

Гена встал, прижимаясь спиной к колонне. Юля медлила, ей было интересно. Гена поднял руку и выстрелил в потолок четыре раза подряд. Потом он закричал:

— Все! Игра закончена! У меня кончились патроны! Я выхожу! Не стреляйте!

Юля разочарованно вздохнула. Так и знала, что кто-то зассыт, подумала она.

Гена вышел из-за колонны. Юля чуть передвинулась и прицелилась ему в спину. Уже надо было стрелять, а она медлила.

Неожиданно раздался быстрый топот и крик. Из коридора выскочила темная фигура и с размаху ударила Генку чем-то по голове. Гена отлетел к колонне. Юля надавила на курок, но другой выстрел прозвучал, кажется, чуть раньше.

Фигура пошатнулась. Юля выстрелила еще дважды, и еще три раза выстрелил Горик с другой части зала. Фигура упала.

— Отбой! — закричала Юля. — Пошли смотреть кого мы завалили!

Она подошла к трупу. Из-за колонны неподалеку вышел Горик. Юля включила фонарик. А ведь близко был, подумала она.

Труп лежал на животе. На нем были ботинки, черные джинсовые брюки, залитый кровью ватник цвета хаки. Неподалеку валялась шапка-ушанка.

— Переверни! — приказала Юля.

Горик послушно перевернул тело. Бледно-синее бородатое лицо, открытые застывшие глаза, открытый рот. Удивленное выражение.

— Это сторож! — сказал Горик с неожиданной веселостью. — Мы пришили сторожа!

— Никогда здесь не было никаких сторожей, — отозвалась Юля с сомнением. — В любом случае надо уебывать отсюда.

Она подошла к Генке. Он сидел на заднице, опершись спиной о колонну. С головы хлестала кровь. Очевидно, удар был нанесен куском арматуры.

Юля присела возле него.

— Как ты? — спросила она. Глупый вопрос, учитывая, что минуту назад она его чуть не пристрелила. Она почувствовала идиотизм ситуации, ей стало неловко.

— Хуе-е-ево, — простонал Гена. Кровь заливала ему лицо.

Юле стало жаль его. Зря я с ним так, подумала она, хороший парень. Может быть друг.

— Пересядь на свет, я посмотрю, — она осторожно нащупала рану у Генки на голове. — Больно, да? Сейчас, сейчас… Крови много… Но мозгов не видно.

Она поняла, что сморозила фигню. Горик нехорошо заржал.

— Чего ты ржешь, гандон! — крикнула она злобно.

Горик замолчал.

— Удар по касательной, — определила Юля. — Тебе крупно повезло, Гена. Мог и череп снести. Надо кровь остановить. Давай сначала свалим отсюда. Сможешь сам идти?

— Смогу, — пробормотал Гена.

Он неуклюже поднялся. Кровь заливала ему лицо, стекала на одежду и пол. Выглядел он как человек, которого треснули по голове монтировкой. Она еще раз взглянула на труп. Я его убила, подумала она. По телу растекался адреналин. Мелко тряслись руки, и было трудно дышать, словно кто-то тяжелый наступил на грудь. Хотелось делать резкие движения, метаться, драться, кричать, бежать куда-то. Это было хорошее чувство похожее на ярость или ужас. Кто же это такой, подумала она про труп. Версия про сторожа была смешная: ну какой сторож кинется туда, где стреляют?

Юля вышла в коридор, парни за ней как свита.

— А если он был не один? — спросил Горик опасливо.

Юля остановилась. Обернулась. Внимательно на него посмотрела. Он ведь тоже убил. Интересно, чувствует он тоже самое. По лицу нельзя было сказать.

— Ничего не слышно, — сказала она. Они пошли дальше.

Где-то сверху все так же что-то хрипело.

* * *

Была глубокая ночь. Они сидели на металлическом заборчике возле колонки в каком-то богом забытом дворе. Вокруг — многоэтажки. Ни одно окно не светиться. Все вымерло.

Юля чувствовала усталость, ломоту в теле, головную боль и абсолютную бессмысленность всего происходящего. Отходняк.

— Я пистолет потерял, — нарушил молчание Гена. — Где-то в зале. Там мои пальчики остались.

Юле не хотелось ничего говорить, но что-то сказать было надо.

— Ну и дурак. Чем ты думал? Там и мои остались.

У Гены было вспухшее синее мокрое лицо. Кровь уже не текла, на лбу засохла темная корка.

— Меня ломом ударили, если ты не помнишь, — процедил он сквозь зубы противным голосом. — А чем ты думала, когда начинала свою сумасшедшую игру?

Горик молчал, докуривал сигарету. Юля подкурила новую от догорающего бычка.

— Ладно, — сказала она. — Это было глупо, стрелять друг в друга. Я была под кайфом…

И хотела, чтобы кто-то умер, подумала она, но не сказала.

— А когда я под чем-то, пусть даже трава или трамик, я становлюсь немного ебнутой. Примерно как ты Гена, когда у тебя ствол. Нам нужно беречь друг друга. Для самого главного. Мы должны им отомстить.

— Как же пальчики? — перебил Гена. — Нас же вычислят.

— Забудь про пальчики. Через неделю нас будет знать весь город.

Генкино лицо вытянулось, он вытаращил глаза. Даже Горик как-то сосредоточился.

— То есть как «будет знать весь город»? — спросил Гена.

— Я объясню, — сказала Юля. — Скоро в нашей школе, в актовом зале будет концерт по случаю наступающего Нового Года. Будут седьмые, восьмые, девятые классы, учителя, кто-то из родителей.

— Ну да… Я это знаю. И что?

— Так слушай дальше. Где-то в пятницу я принесу в школу сумку с оружием и патронами. Возможно, как-то удастся пронести «Калашников», я еще не придумала. Оставлю все под лестницей, где что-то там ремонтировали. Там никто не ходит. В понедельник мы придем на концерт, подождем пока все соберутся в зале, посмотрим минут десять на их дебильные выступления, потом выйдем, возьмем стволы, зайдем со стороны сцены, там дверь есть, и всех-всех перестреляем. Будут и гранаты. Как вам идея?

Гена фальшиво рассмеялся в абсолютно тишине. Потом осекся.

— Ты что, — сказал он медленно. — Это все серьезно говоришь?

Он заглянул ей в глаза. Юля спокойно выдержала взгляд.

— Ты сумасшедшая, — сказал Гена испуганно. Горик молчал.

— Гена, зачем ты просил у меня пистолет?

— Чтобы… чтобы отомстить…

— Ну так ты и отомстишь. Там будет Мамай, Несмешной, Друг, Кузя… Хотя нет, эта сука, наверное, спасется… Но в его случае лучше б было сдохнуть… Гена, там будут все, кто хоть раз в жизни назвал тебя «Какашкой». Они все тебя презирают. Там нет людей, которые заслуживали бы жизни.

— Это самоубийство, — Гена взялся за голову, запустив ладони в волосы. — Нас убьют… Менты, ОМОН…

Юля рассмеялась.

— Ну конечно, убьют. Или с собой покончим. В любом случае жить дальше не стоит, проблемы всякие начнутся, колонии, психушки… Ну захочешь, пустишься в бега… Я не понимаю, ты что, собрался жить вечно?

— Дай сигарету, — попросил он.

Юля отдала ему свою.

— Докуривай.

Гена затянулся. У него было лицо человека, которому зачитали смертный приговор. В сущности, так оно и было. Горик молчал, но в нем она не сомневалась.

— Гена, ты хочешь отомстить?

— Я не знаю… Мне кажется, я теперь смогу за себя постоять… без этого… Я изменился…

— И все всем простил? — сказала она насмешливо. — Тебе кажется… А ты представь: завтра ты приходишь в школу. Ничего не меняется. Для них ты такой же, как и был — фуфло, Какашка. Возможно, теперь ты попробуешь сопротивляться. Тебя начнут бить. Бить серьезно, каждый день. С Мамаем ты все равно ни хрена не сделаешь, он классный боец. Тебя будут ломать. И ты сломаешься. Тебя ненадолго хватит. Это сейчас ты крутой — трава, стрельба, адреналин. А с завтрашнего дня ты опять будешь Какашкой и об тебя опять будут вытирать ноги…

— Закрой рот! — заорал Гена.

Голосок прорезался у птички, подумала Юля.

— Гена, пойми, это со стволом ты другой человек. Без ствола ты никто, ноль. Неуклюжий, долговязый, прыщавый очкарик-ботан с писклявым голосом. Тебя будут унижать годами. Всегда будут. Даже если ты поступишь когда-то в универ, переедешь в другой город — это все останется с тобой, внутри. Найдется и там наглый пацан, который тебя обидит, а ты в ответ робко промолчишь. И все повториться, и все будет повторяться всегда. Только я могу дать тебе силу.

— Ты психопатка, — сказал Гена уверенно. — Ты хочешь умереть и нас за собой потащить.

— Гена, ты помнишь кирпич и витрину? Ты говорил еще, что никто не сможет. Ты тогда струсил и проиграл, а мог бы выиграть, я свое слово держу.

— Что я могу выиграть? — он выкинул окурок. — Пулю в лоб? Я не самоубийца, Юля. Я не хочу умирать и тебе не советую. Я многих вещей еще в жизни не пробовал. Ни разу не пил пива, представляешь? Водку пил, вино пил, а пиво не пил. Не целовался никогда. Ничего кроме этого говна не видел.

— А ты как? — Юля повернулась к Горику.

— Куда ты, туда и я. Я слов на ветер не бросаю.

— Тебе бы стоило поучиться у него, — сказала Юля Генке, — отвечать за свой базар. Если ты хочешь, чтобы тебя кто-то когда-то уважал.

— Я не обещал тебе умирать, — он встал. — Я ухожу. Развлекайтесь без меня.

И он пошел. Юля вскочила. Горик поднялся за ней.

— Ты ссыкун, Какашка! — со злостью закричала она ему вслед. — Ты чмо, ничтожество! Тебя всегда будут чмырить! У тебя никогда не будет ни девушки, ни друзей! Ты еще придешь ко мне просить ствол, только будет поздно!

— Я приду к тебе на могилу! — отозвался Гена, не оборачиваясь.

Горик поднял пистолет, прицелился в спину уходящему Генке, вопросительно посмотрел на Юлю. Юля сомневалась.

— Не надо, — сказала она наконец. — Пусть живет. Дешевка.

Гена скрылся за поворотом. Горик опустил пистолет.

* * *

Она тянет на себя толстую желтую молнию. Открывает тяжелую черную сумку. Внутри — АК-47. Красивый, чистый, как новенький. Совершенный. Эстетически безупречный. Ей всегда нравилось сочетание цветов — черный и светло-коричневый. Рукоятка, цевье, приклад и ствольная накладка. Коричневый — мягкий, добрый цвет.

Внизу — пистолеты, обоймы, лимонки.

Юля берет автомат, заряжает обойму, прячет две других в задние карманы джинсов, пристраивает за поясом два заряженных пистолета Стечкина, берет на плечо рюкзак с обоймами и гранатами. Обвешалась как Рембо во Вьетнаме.

Она выходит в широкий школьный коридор. Вокруг — никого. Из актового зала доноситься громкая дурацкая ритмичная музыка, смех, аплодисменты.

Школа пуста. Вся школа — в актовом зале. Идти тяжело. Все вокруг тусклое, нечеткое. Будто смотришь на мир сквозь мутные стекла противогаза. Каждый удар сердца резкий и громкий. Каждый шаг такой, что подрагивают стекла в школьных окнах. Юля идет медленно. Она хочет идти быстрее, но ноги как бетонные. Она проходит запотевшие зеркала с длинным рядом умывальников, проходит закрытую на висячий замок столовую, видит окна на улицу за которыми неестественная чернота, подходит к большой белой двери актового зала.

За дверью — все та же ритмичная музыка. Теперь громче. Юля знает, там, на сцене идет номер «Танец младенцев». Пять учеников восьмых классов делают смешные неуклюжие танцевальные движения под глупую музыку, одетые в огромные, сделанные из простыней подгузники, со слюнявчиками шапочками и сосками. Четыре мальчика в подгузниках, среди которых Артур с которым она когда-то встречалась и одна девочка в подгузнике и маечке, ее подруга Саша, с синей соской во рту, с огромной булавкой на заднице. Сзади на подгузниках написаны имена младенцев. Все это очень комично. Смеются учителя, зауч и директор в первом ряду, смеются пришедшие родители, смеются дети…

Юля открывает дверь.

Она проснулась. Отдышалась. Сердце колотилось бешено. Ну все… Хватит, подумала она. Сон, только сон… Сон и все.

Юля поднялась, посмотрела вокруг, но абсолютно ничего не увидела. Было так черно, что не различались даже контуры предметов.

Юля встала на ноги. Она оказалась как-то странно одета — на ней была белоснежная и длинная, почти до пят, ночная рубашка. Юля никогда не спала в ночной рубашке. Где я? Она пошарила руками, но ни на что не наткнулась — а ведь у нее небольшая комнатка. Она сделала несколько шагов наугад, пытаясь нащупать выключатель или хотя бы стену. Неожиданно она поняла, что не знает даже на чем спала — дивана нигде не было.

Ее ночную рубашку колыхал легкий прохладный ветерок. Где же я, подумала она нервно. Было ясно, что это большое, может даже огромное помещение.

— Мама! — позвала Юля испуганно.

Никто не ответил. Юля пошла наугад, выставив руки перед собой. Она не помнила где и когда ложилась спать, последним воспоминанием был сон — белая дверь актового зала. Может меня забрали и посадили куда-то, подумала Юля. Может в психушку.

Было прохладно. Она еще раз позвала маму — испуганно и безнадежно. Наконец она наткнулась на что-то ладонями. Что-то мягкое, податливое. Какая-то ткань, возможно толстая занавеска. Она стала истерично двигать ее в сторону, пытаясь отыскать край.

Когда она отдернула край занавеса в глаза ударило ярким электрическим светом. Юля зажмурилась, сделала пару шагов вперед и вступила босой пяткой во что-то мокрое и липкое. Она открыла глаза.

Она стояла на залитой кровью сцене. Рядом валялись трупы восьмиклассников — «младенцев» в окровавленных подгузниках: прошитый автоматной очередью Артурчик, полусвесившийся со сцены; Саша с кровавым фаршем вместо лица, другие. Недалеко от Юлиной пятки валялся чей-то глаз, опутанный нитками красных прожилок. Оторванная верхняя половина последнего младенца валялась возле сцены. В луже крови плавал белый слюнявчик.

А в зале все было красным. Куски мяса; пропитанные кровью остатки одежды; проштопанные очередями и взрытые осколками тела; беспорядочно перекинутые окровавленные ряды кресел — каша, фарш, винегрет, месиво. Кровь. Кровь. Кровь. Все в красном. Неописуемые гримасы лиц. Ступеньки к выходу забиты телами в два этажа. Ближе к выходу, тела почти целые; в центре — все кусками. Их много, их невероятно много, их так чудовищно много, что красные кусочки, похожие на тряпочки для мытья посуды густой дробью облепили стены почти до потолка.

Слышны капли. Сотни капель одновременно. Стекает. С кресел, со спинок, со ступенек, со стен, с люстры, с потолка.

Живых нет. В первом ряду сидит грузный труп директора и сквозь большую дырку в его сдувшемся животе видна облезлая обшивка спинки кресла. И кажется будто что-то шевелиться там внутри. Она видит мертвое белое лицо своей мамы в груде мяса в середине зала. Кончик ее рта растянут в улыбке и он слегка дрожит. В углу сидит Сом с дыркой во лбу и он подмигивает Юле.

Живых нет, но все здесь — живы. Юля рвется к выходу, она дергает двери возле сцены — закрыты. Бешеными скачками она прыгает к другому выходу — в конце зала, но там все завалено трупами. Юля вязнет в мясе, спотыкается, что-то тянет ее сзади. Она боится обернуться, она уже не бежит, и даже не идет, она ползет к той нечеловечески далекой двери, ползет по рукам, кишкам, глазам, по мягкому, красному, страшному, но что-то напирает сзади, давит, не дает дышать. И все это дышит само — трупы, остатки, глаза, кишки, куски — все это вдыхает и выдыхает, живет, и оно напирает сзади, с грохотом переворачивая кресла, напирая вместе с ними, сдавливая, Юля грузнет по пояс, по плечи, она вся красная, вся пропитана их кровью и их запахом, и белая когда-то ночная рубашка уже даже не краснеет, а чернеет, пропитывается, тяжелеет, рвется и мясо липнет к ее голому телу, чьи-то пальцы сжимают где-то далеко внизу ее лодыжки, бедра, тянут за грудь, за плечи, и остается только голова, только рот, и она кричит, отчаянно, нечеловечески, так как ни кричала никогда, но уже поздно, уже слишком поздно…

Юля открыла глаза. Увидела перевернутое набок инвалидное кресло в углу. Особняк.

На плечо что-то давило и кто-то прижимался к ней сзади. Юля открыла глаза, повернула голову, увидела пухлую темную с расслабленно свисающей кистью и едва не заорала. Но это был всего лишь спящий Горик. Он полностью утащил на себя покрывало. Юля лежала голая, но все равно горячая и мокрая от пота.

Она приподнялась. Села на кровать. Вступила босой пяткой во что-то мокрое и липкое на полу. Стало жутко. По телу забегали мурашки. Она заставила себя посмотреть. Выругалась. Облегченно вздохнула.

Под ногами была красная лужица из остатков вина, рядом валялась бутылка. Юля взялась за голову. Она не помнила как оказалась в постели с Гориком, хотя смутно припоминала, что все к тому шло.

Трещала голова. Прошлое приходило отрывками — зал с колоннами, Генка весь в крови, колонка, стрельба у киоска. Хотелось курить. Юля огляделась. Привычная широкая гостиная, из мебели только кровать и инвалидное кресло, на паркетном полу беспорядочно раскидана ее и Горика одежда. Возле кровати лежит пистолет Макарова. В дальнем углу, под собственными черными трусиками Юля заметила край пачки сигарет.

Спички нашлись в карманах джинсов, джинсы нашлись под кроватью. Она закурила. Башка трещала все сильнее. Вспомнился Сом. Ты заставила меня ревновать к этим двум человеческим отбросам — говорил он ей.

— Теперь я с ними трахаюсь, Дима, — сказала Юля вслух. — И хуй же предохраняюсь, наверное.

Она заметила новый элемент декора — большое, в человеческий рост зеркало у стены, поставленное так, чтобы видеть в нем кровать и все, что в ней происходит. На Юлю смотрела худенькая девочка с небольшой, но по-женски округлой грудью, белой кожей, красивым уставшим лицом. Красавица. А рядом под покрывалом сопело черное чудовище.

— Трахаюсь и любуюсь, — резюмировала Юля печально.

Ей стало противно. Она почувствовала брезгливость — к себе, к Горику, ко всему что было. Захотелось остаться одной и принять ванну.

— Вставай! — она толкнула Горика.

Он что-то промычал.

Юля стянула с Горика покрывало. Он не реагировал. И это меня вчера трахало, подумала она, глядя на его тело — черное, пухлое, сисястое, с толстыми ягодицами и по-женски полными ляжками. Он был как баба. Черная противная баба.

— Вставай, блядь! — крикнула она громче. — Оторвался вчера, да? Лишился невинности!

Горик не открывая глаз, проговорил что-то на незнакомом языке и перевернулся на другой бок.

Пистолет оказался заряженным. Юля обмоталась покрывалом и выстрелила в потолок.

Горик вскочил моментально:

— А? Что? Кто? Зачем стреляешь?

— Тебе пора.

— Как пора? Куда пора?

— Домой.

Он протер глаза и зевнул. Потом долго смотрел на Юлю — в покрывале и с пистолетом. Та спокойно выдерживала взгляд.

— У меня нет дома, — сказал наконец Горик. — Я думал здесь мой дом.

— Нет. Здесь мой дом. А тебе пора.

— Куда же я пойду?

— Куда хочешь. Мне надо побыть одной и подумать.

Горик встал с кровати. Он стоял перед ней голый и растерянно хлопал глазами. У него был вопросительный вид — выражение лица, опущенные плечи, нерешительные движения, даже его небольшой темный член — все выражало вопрос. Потом он как будто что-то понял, улыбнулся, сделал два шага к ней и попытался обнять.

— Юля, маленькая… — начал он нежно.

Юля подняла пистолет и преградила ему дорогу. Горик посмотрел в дуло.

— Уходи, — приказала она. — Одевайся и уходи. Завтра мне позвонишь.

— А обнять тебя нельзя? — спросил он совсем другим голосом.

— Нет.

Горик одевался молча. Резко натягивал штаны, путался в свитере, искал носки. У него было каменное лицо.

— Вчера ты назвала меня Димой, — сказал он наконец.

Юля напряглась и сглотнула.

— Почему же ты не с ним?

— Я сама по себе.

— Ну конечно. Ты сильная. Тебе никто не нужен. Только ты не одна такая. Таких много. Я всю жизнь вижу людей, которым никто не нужен. Не думай, что ты особенная.

Юля молчала. Горик нашел один ботинок, обул. Поискал второй.

— Я ищу человека, которому кто-то нужен, — сказал он, выпрямившись. — Один раз я нашел, но он умер. И я думал, что опять нашел, но ошибся.

Он заметил пачку сигарет, вытянул оттуда четыре сигареты и спрятал себе в карман. Подошел к ней. Посмотрел ей в глаза. Она смотрела в пол.

— Спроси у этого Димы, он готов идти с тобой до конца?

У него были большие грустные черные глаза. Он подобрал куртку, вышел в коридор, повозился с замком и хлопнул дверью.

И ей сразу стало жаль, что она его прогнала. Вдруг перехотелось оставаться одной в большом пустом мертвом доме, где было больше горя чем улыбок. Зря я так, подумала она, пусть он толстый, некрасивый, но он свой. Я могла бы ему доверять.

Она взглянула на себя в зеркало. Девочка, ребенок с пистолетом Макарова. Кошка.

Она не знала что делать. Сумасшедшая кровь сумасшедших родителей кипела в жилах и толкала на сумасшедшие поступки. Ты психопатка, сказал ей Гена. А я просто иду там, где другие останавливаются. Хочу подняться на такую ступеньку, чтобы тот кто попытается заглянуть мне в глаза увидел бы только мои подошвы…

Но это были лишь слова. Они ничего не объясняли и никак не помогали. Двойник в зеркале вызывал ненависть. Она снова пожалела, что она — это она, с такими привычками, с таким характером, с такой жизнью.

Юля прицелилась в свое отражение, чуть-чуть помедлила и разрядила в зеркало остаток обоймы. Был страшный грохот и звон.

А потом вокруг стало так тихо, и так пусто как никогда еще не было, за все 13 лет ее жизни.

* * *

2. По дороге к Петровскому вокзалу на поросшей травой обочине стоит большой синий киоск — старенький, склепанный еще при Союзе. На киоске надпись — «пункт приема стеклотары». На ржавеющей двери — навесной замок. За небольшим мутным зарешеченным стеклом можно разглядеть записку для клиентов — «Буду через 10 минут». Больше снаружи ничего не видно.

Когда Горик проходил мимо, то часто останавливался и стоял перед окошком, поначалу и правда минут по десять, позже хотя бы минуту, чисто символически.

Киоск был закрыт уже три года. Горик и сам не мог сказать, что за эмоции его посещали, когда он смотрел на окошко и ожидал эти минуты.

Это были даже не эмоции, а так, что-то в чем вряд ли вообще можно разобраться.

* * *

— «Пых!» «Пых!» «Пых!» — Гена целился пистолетом в окно и понарошку стрелял по проезжающим далеко внизу автомобилям.

Юля молча депрессивно курила. После консерватории она была печальна.

Горику хотелось обнять ее, погладить по щеке, сказать что-то нежное — вдруг получится. Но он не мог даже попытаться. Рядом был Какашка и Горик его за это ненавидел.

Они стояли в огромном чердачном помещении артучилища под местами дырявым куполом крыши, смотрели в единственное здесь застекленное окно на ночной Брагом. Окно было широкое и высокое, в человеческий рост. Вид впечатлял.

Было сыро. Воняло мышами. Кругом были огромные коричневые деревянные балки, которые подпирали что-то там вверху.

— Недавно кто-то дом обстрелял, — нарушил молчание Гена.

— В Брагоме? — поинтересовался Горик.

— Угу. Недалеко от Железо-бетонного завода.

— Убил кого-то? — спросила Юля.

— Кажись, нет. Трое раненых. Один тяжело.

Это могла быть и она, подумал Горик.

— Это была я, — сказала Юля.

Гена удивился.

— Ты? Зачем?

Юля не ответила.

— В новостях сказали, сначала думали, что это бандиты, потом решили, что маньяк. Так выходит — ты маньяк.

Впервые за долгое время она улыбнулась.

— Выходит, что я маньяк.

— Ты хотела кого-то убить? — спросил Гена участливо.

— А ты, Гена, не хотел сегодня кого-то убить? — сказала она с насмешкой.

Горик сразу почувствовал неприятный зуд в раненом ухе. В нем даже до сих пор звенело. Горик внимательно посмотрел на Юлю. Разговор заходил не туда, и было ясно, что добром это не кончится. Но Юле, видно, нравилось, она не хотела, чтобы кончилось добром. Горик понял это еще в консерватории.

Он давно понял, что она может убить. Он любил ее и боялся.

Гена целился сквозь стекло пистолетом.

— Я и убил бы, — сказал он задумчиво, — если б ты не помешала.

— Сейчас я тебе не мешаю.

Горик медленно засунул руку в карман куртки и сжал рукоятку пистолета.

Гена сделал свое «Пых!» в очередной автомобиль. Он как-то резко и сразу стал таким как тогда в особняке. Психопат с пушкой. И хватило бы одного слова, особенно такого как «Какашка».

— А как оно, стрелять по людям сверху? — спросил Гена. Было видно, что ему действительно интересно.

— Это нельзя объяснить, — ответила Юля. — Надо самому попробовать.

Гена пристально посмотрел на Горика.

— Сейчас бы я попал с первого раза.

Горик тихонько снял с предохранителя. Он был готов стрелять через карман.

— Я бы тоже, — сказал он.

Между ними как ни в чем не бывало стояла Юля.

— Вы не все обсудили в особняке? — спросила она лениво.

Она с нами играется, понял Горик.

— Я думал все, — сказал он, глядя на Гену.

Гена косился на Юлю, словно ждал ее приказа. Юля докуривала сигарету, будто ничего не происходило.

Вот сука, подумал Горик, она с нами играется. Только в какую игру? И кто должен проиграть?

Гена целился в стекло, сгибал и разгибал руку с пистолетом, ласкал и гладил его как женщину. Он любил оружие; он хотел его. Это был фетиш. Горик подозревал, что когда Гена сжимает пистолет, у него встает.

Оружие меняло Генку, это было видно, меняло его взгляд, позу, выражение лица, частоту пульса. Меняло то, что изменить невозможно — рост, вес, голос. Меняло клетки крови и клетки мозга. Гена был в чем-то неплохим парнем, неглупым, с чувством юмора, трусливым, конечно, но это бывает со всеми. Горик не хотел его убивать — не то чтоб они сильно сдружились, просто не хочется стрелять в человека, который так ржал над твоими анекдотами. Но Горик понимал, что убить его, возможно, придется. Неплохому парню дали пистолет и сделали его ходячей угрозой.

— А что если мы устроим дуэль? — предложил Гена с энтузиазмом идиота. — Как Пушкин и Дантес. Я стану на одном краю этого чердака, а ты на другом! И будем стрелять друг в друга по очереди.

Он был невменяем. Он не испытывал к Горику ненависти, не хотел отомстить за разбитую морду; просто со стволом это был невменяемый идиот и он хотел доказать что-то то ли Юле, то ли себе.

— Не советую, — сказал Горик дипломатично, — я стреляю точнее.

— А я быстрее, — ответил Гена.

Юля захохотала. Они тут все больные, подумал Горик. Он знал, что только она может все это прекратить. Если захочет.

— Юля, — сказал он, подавляя злость. — Ты нас сюда привела, чтобы мы друг друга перевалили?

Он уже видел, что да.

В ее лице он не разглядел даже ненависти, просто какой-то жестокий похуизм. Она никогда никого не полюбит, понял Горик.

— А что дуэль слабо? — спросила Юля. — Зассал?

Теперь он взбесился. Он уже ее ненавидел.

— А ты не хочешь с нами? Или ты любишь только наблюдать? Зачем дуэль, давай разбредемся по зданию и поиграем в войнушку. Стволы есть у всех. Слабо?

— На первом этаже, — сказала она.

— Что?

— Там зал с колоннами. Играем пока не закончатся патроны или кто-то не умрет.

— Подожди… — растерялся Горик.

— Это была твоя идея. Пошли.

И она решительно пошла в сторону лестницы. Горик потерялся настолько, что не заметил, как Гена наставил на него пистолет. Он просто мигнул и в следующую секунду смотрел в толстое черное дуло и чуть не обмочился, так это было неожиданно и страшно.

Вот так оно и бывает, успел подумать Горик.

— «Пых!» — сказал Гена, убрал пистолет и пошел вслед за Юлей.

Горик обмяк. Его убили.

* * *

— Бутылку красного вина… вон того, самого дешевого…

Юля рылась в карманах, считала скомканные купюры, звенела мелочью.

— А сколько тебе лет? — поинтересовались из киоска.

— Тридцать шесть. Я хорошо сохранилась. Давай бутылку и не пизди.

Она высыпала на блюдце в окошке купюры и мелочь.

— Грубо, — отозвались из окошка после паузы.

Горик подошел к ней и заглянул внутрь. В киоске сидел парень лет восемнадцати с красивым открытым лицом. На шее у него висели наушники от плеера. Он сгреб Юлины деньги и куда-то потянулся за вином.

С таким лицом можно сниматься в сериалах, подумал Горик. Выступать на школьных мероприятиях, трахать тупых сисястых блондинок-десятиклассниц. Он чувствовал зависть. Он вспомнил, что он страшный. А он всегда хотел быть красивым, как парень в киоске.

— А ты симпатичный, — заметила Юля, забирая вино.

— Ты тоже ничего. Только ругайся поменьше.

Они улыбнулись друг дружке. Горик тихо разозлился.

Они отошли пару метров и присели на лавочку возле троллейбусной остановки. Было пусто. Рядом была дорога по которой изредка проносились автомобили.

Юля откупорила зубами пластмассовую затычку и сильно отхлебнула из бутылки.

— Фе-е… шмурдяк… то что надо.

Юля передала бутылку Горику. Он так и не понял довольна она вином или нет.

Он хлебнул, не особо различая вкус. Он думал о том пацане в киоске. Его завело. «Ругайся поменьше», «ты тоже ничего». Советчик. Правильный ублюдок. Симпатяга. Таких они любят. Всегда найдет что сказать, всегда сможет понравиться. Продал тринадцатилетней девочке отраву за пять гривен и еще, сука, поучает, еще замолаживает, еще дает советы…

А зачем она дала ему деньги? Можно ведь взять и так. Сейчас можно все.

Шел крупный пушистый снег. Мокрую грязь под ногами укрывало тонким белым слоем. Ветра не было. Вино неплохо согревало, только замерзал промокший носок левой ноги в дырявом кеде.

Возле киоска появились двое прилично и тепло одетых парней лет по девятнадцать. Они громко весело выбирали себе пиво, спорили с продавцом, наконец взяли себе какого-то дорогого. Горику показалось, что они обкуренные. По накурке ему все казались обкуренными.

Стало скучно.

— Че молчишь? — спросила Юля.

— Попускает, — он отхлебнул из бутылки.

Он смотрел на превосходные черные, теплые, возможно кожаные ботинки одного из парней с пивом. Он хотел такие себе. Уже второй год он ходил в кедах — и зимой и летом — а когда протерлась подошва, это превратилось в муку: нога промокала, и по приходу домой ее приходилось растирать руками и отогревать в полотенце.

Что-то шевельнулось у него внутри. Ведь ботинки можно забрать. Ночь. Улица пуста. Есть пушка. Кто помешает? Нужно только решиться.

Парни пили пиво возле киоска, смеялись, разговаривали.

— О чем ты думаешь? — спросила Юля слегка рассерженно.

Горик отдал ей вино.

— О ботинках.

Нужно только решиться.

Юля удивленно на него посмотрела.

Горик поднялся и пошел к парням, на ходу доставая пистолет. Внутри все похолодело.

Нужно только решиться.

Они не сразу его заметили. Он остановился и наставил пушку на обладателя ботинок. Парни резко замолчали.

— Снимай ботинки, — приказал Горик спокойным голосом.

Он не смотрел в глаза, смотрел куда-то в шею.

— Э… Э! Пацан! Пацан, ты что совсем обалдел?

Горик выстрелил ему в грудь. Он не рассмотрел и не запомнил его лица.

Парень упал в снег. Рядом упала бутылка пива, из нее расплывался темный ручеек.

Второй парень замер и по-рыбьи выпучил глаза. Горик перевел оружие на него. Холодок в груди прошел. Как это легко, подумал Горик.

Юля стояла позади, где-то рядом. Она молчала.

— Подержи его на мушке, — попросил Горик.

— Ты с ума сошел, — пробормотала Юля растерянно, но полезла за пистолетом.

Горик наклонился над трупом и стал развязывать шнурки.

— Ну и лапа, — сказал он.

— Ты псих! — крикнула Юля. — Тебе нужна обувь? Мог бы снять с того сторожа!

— Я не подумал тогда.

— Попросил бы меня! Я бы тебе как-то с этим помогла!

— Заткнись и держи его на прицеле!

Он не рискнул бы говорить с ней так в другой ситуации. Сейчас она это проглотила.

Горик взял ботинки и отошел к лавочке примерить. Мимо, не снижая скорости, пронеслась иномарка.

— Я пойду, ладно… — испуганно заговорил друг убитого. Он держал руки поднятыми ладонями к Юле, в одной из них он держал пиво. — Я пойду… я ничего вам не сделал…

— А что ты, блядь, мог мне сделать, гандон?! — заорал Горик. Он надел ботинки и сейчас же их зашнуровал.

Он встал. Ботинки были великоваты.

— Ну как? Мне идет?

— Ты еще куртку с него сними, — заметила Юля язвительно.

— Большие, — сказал Горик с сомнением. — Ходить можно, но большие.

Второй парень был ниже ростом. Горик внимательно посмотрел на его ноги. Такие же теплые качественные ботинки, только темно-коричневые.

Парень уловил его взгляд.

— Я сниму, — сказал он быстро. — Я сниму, только не надо стрелять, хорошо?

Он выбросил пиво, присел, стал суетливо развязывать шнурки.

Горик чувствовал себя богом.

— Надо стрелять! — громко заговорил он. — Ты ошибаешься, дружище, стрелять-то как раз и надо!

Проезжающий мимо автомобиль чуть притормозил. Из-за бокового стекла на Горика посмотрело женское лицо.

Горик выстрелил в машину дважды, попал в дверь. Машина ускорилась и скрылась из виду.

— Я тоже когда-то думал, что не надо стрелять, — продолжал философствовать Горик, — но потом понял одну вещь. Знаешь какую?

Парень уже плакал.

— Знаешь какую?!! — гаркнул Горик.

— Ка…ккую? — пропищал парень.

— Надо стрелять, — сказал Горик убедительно.

Он взял оставленные на снегу ботинки и сел на лавочку переобуваться.

Парень стоял в носках на снегу и плакал как девочка. Юля держала его на мушке.

Горик переобулся, ботинки были впору.

— Другое дело.

— Ты… вы… вы меня не убьете?

— Еще не решил, — ответил Горик.

Он и правда еще не решил.

— Слушай, а откуда у тебя такие ботинки? Ну не ссы, отвечай.

— Ку…купил.

— Откуда деньги? Работаешь?

Он говорил спокойно, буднично как со старым другом. Только размахивал при этом пистолетом.

— Нет. Отец дал, — парень немного взял себя в руки.

— Классные ботинки, — Горик пошевелил пальцами, походил туда-сюда. — А кто у тебя отец?

— На фирме работает.

— На фирме… А мама?

— Мама бугхалтер.

— Бухгалтер мама, да? А папа на фирме, — Горик задумался. — А у меня папа торгует, но бабки пропивает. А мать стирает и тоже торгует. И никто не дает денег, представляешь? Приходится зимой ходить в кедах. Остальное ничего, другая одежда меня устраивает, только в кедах зимой хуево. Веришь?

— Ве…верю.

— Почему так? Почему так, а? Разве это правильно? Я такой же человек как и ты, мне надо есть, одеваться, я могу простудиться от мокрых носков. Почему это никого не ебет кроме меня? Почему это тебя не ебет? И таких, как ты? Почему мне надо кого-то убить, чтобы со мной просто по-человечески поговорили?

Мимо проехали две иномарки, одна за другой. Парень с надеждой косился в их сторону, но не одна из них не сбавила ход.

— Где у него кошелек? — спросил Горик, указывая пистолетом на труп.

— В куртке… во внутреннем кармане… не убивайте меня, ладно?

Горик расстегнул куртку, достал бумажник. Там оказалась гигантская для Горика сумма, где-то сотни две.

— Хватит, Горик, — сказала Юля. — Надо сваливать.

— Давай деньги, — приказал Горик.

Парень резво достал и отдал ему свой кошелек.

— А теперь раздевайся.

— Горик, хватит, — вмешалась Юля. — Я сейчас уйду.

— Юля, ты, что не хочешь посмотреть на голого пацана? Раздевайся, гнида, полностью раздевайся!

Парень медленно расстегнул куртку. Горик выстрелил в снег ему под ноги.

— Быстрее раздевайся, сука!

Парень засуетился. Юля отошла к лавочке, хлебнула вина.

— И трусы тоже! — приказал Горик, махая пистолетом.

С каждой новой вещью дела у парня шли все медленнее. Он косился по сторонам, стараясь чтобы это было незаметно (но Горик все равно замечал). Прохожих не было.

Наконец он дошел до брюк.

— Горик, какого хуя ты делаешь? — поинтересовалась подошедшая Юля.

Он и сам не знал.

— А тебе не нравится?

— Нет, — отчеканила она. — Мне не нравится.

У нее горели глаза.

Парень остался в трусах и носках. Он переминался с ноги на ногу при минусовой температуре. У него было спортивное телосложение и дорогие, тоже спортивные трусы. Таких у Горика никогда не было, это еще сильнее его разозлило. Вещи были аккуратно сложены возле трупа, видно Горик считал, что парень заберет и их. На голых плечах жертвы таял падающий снег.

— Это же для тебя, Юля, — сказал Горик. — Мужской стриптиз.

— Мне холодно… — проблеяла жертва.

— Пошел ты, — раздраженно сказал Юля Горику, и отошла.

— Ладно. Как хочешь.

Горик сжал челюсти. Он резко вскинул руку и дважды выстрелил в замерзающего парня. Попал в живот. Парень выпучил глаза и широко раскрыл рот, словно собирался закричать или проглотить большой кусок торта. На его белые трусы спустились два красных ручейка. Его ноги подкосились, он сжал живот, рухнул в снег лицом, перевернулся на бок и замер в позе эмбриона.

Горик запомнил его лицо — лицо, с которым умирают — словно уже не лицо, а резиновая маска, неестественно растянутая на черепе. И выражение этого лица — предел боли, предел шока, предел ужаса. Предел. Дальше ничего нет.

Он запомнил предсмертный стон. Он никогда раньше не слышал ничего подобного.

Он думал, что Юля уже ушла, но она стояла возле лавочки и допивала вино. Когда он подошел к ней, она на него посмотрела — первый раз в жизни на Горика кто-то так смотрел. Это был особенный взгляд. В нем не было ни восхищения, что вот он такой крутой; ни страха перед убийцей; ни ненависти. Юля смотрела так как смотрят на домашнюю овчарку, которая годами была спокойным умным псом и вот только что загрызла человека. Юля пыталась понять как это случилось и кто же перед ней на самом деле. Она словно разглядывала инопланетянина, пытаясь понять как он дышит, что чувствует, о чем думает. И ни хрена не понимала.

Мимо проехал автомобиль, притормозил и тут же дал газу. Возле лавочки валялась пара старых кед и пара ботинок, чуть дальше у киоска два босых тела, одно одетое, другое в трусах и носках. Снег вокруг был красным. И двое подростков с пистолетами пили вино на троллейбусной остановке. Обычный ночной пейзаж.

Горик отхлебнул вина, сплюнул и выбросил бутылку. Теперь он отчетливо чувствовал вкус.

— Помои, — сказал он. — Сейчас возьму нормального.

Он подошел к киоску и постучал в окошко. Внутри горел свет, висела табличка «открыто». Он убежал, подумал Горик про симпатичного продавца. Услышал выстрелы и убежал.

Но продавец оказался на месте, как ни в чем не бывало. Горик заглянул внутрь через стекло, поверх нагромождений соков и шоколадных батончиков — продавец лежал на раскладушке с закрытыми глазами и ритмично дергал ногой. На голове у него были наушники. Идиот, подумал Горик.

Горик постучал. Ноль реакции. Постучал сильнее. То же самое. Тогда он взял пистолет за ствол и выбил стекло в окошке рукояткой.

Это подействовало. Парень вскочил, сорвал наушники и распахнул дырявое окошко.

— Какого… — он увидел направленный на него пистолет и осекся.

— Бутылку самого дорого вина, — попросил Горик. — И открой, будь другом, штопора нет.

Продавец открыл рот, ошарашенно моргнул, но тут же взял себя в руки и полез за вином.

Горик был уже пьян — не от вина, а от новой беспредельной свободы. Свободы от секретных законов, выдуманных для него куклами. Весь их рабский опыт, все их скотские поучения, вся их плебейская премудрость — все сейчас летело к черту. Он мог нарушить любой запрет и взять себе что угодно, и его боялись как тех мужчин, бородатых, с оружием, в камуфляжах, которых Горик видел однажды несколько лет назад. Осталось лишь полустертое воспоминание — они ходят, не разуваясь по ковру на котором он, совсем маленький, играет солдатиками, разглядывают все, будто могут все взять, а отец что-то униженно и быстро доказывает одному из них, наверное главному. И все. Горик так и не узнал потом, кто они были и куда потом исчезли. Возможно, он спрашивал, но он не помнил, чтобы кто-то ему отвечал. Еще запомнились их большие автоматы с коричневыми прикладами.

Теперь стало очевидно: секретные законы не действуют на тех, кто сильнее остальных. А сильнее те, у кого есть оружие и кто готов стрелять из него по другим людям. Возьми пистолет, убей всех, кто тебе мешает, возьми все, что тебе нужно и делай все, что ты хочешь. Вот единственный честный правильный закон. Горик подумал теперь, что секретные законы, по которым его заставляли жить установили отнюдь не куклы — а люди, которые знали единственный честный закон и много стреляли и убивали, перед тем как стать по-настоящему свободными. А позже, когда получили все, только притворились куклами, чтобы их никто не раскусил и делая вид, что живут как все, жили как хотели и делали, что захочется.

Горик опять понимал все. Хотя куклы и затеяли игру, и будут играть в нее вечно — есть те, кто обыграл их однажды, и будет обыгрывать всегда. Потому что победивший каждый раз назначает новые правила — свои правила — а значит, будет выигрывать снова и снова. И нужно победить их хотя бы раз, чтобы навсегда остаться в выигрыше.

Горик чувствовал, что это возможно.

Продавец откупорил бутылку самого дорогого вина и поставил перед Гориком. Он забрал ее и сделал глоток действительно хорошего вина.

Все шло как надо. Победитель всегда пьет хорошее вино.

— Спасибо, — сказал Горик.

— Заходите еще, — в голосе продавца слышалась ирония, но даже она была Горику приятна.

Надо убрать свидетеля, подумал Горик. Он без эмоций навел пистолет на продавца и нажал на курок. Раздался щелчок. Закончились патроны. Продавец вздрогнул.

— Ну ты везучий засранец, — сказал Горик и расхохотался. — Живи.

Юля стояла на остановке, замерзая, подняв ворот косухи и спрятав пальцы в рукавах. Горик протянул ей вино. Она посмотрела своим непонятным нерешительным взглядом и отхлебнула из бутылки. Сейчас Горик был сильнее; неясно надолго ли, но она была в его власти. Ее словно оглушили, и некоторое время она ни в чем не была полностью уверена. Горик знал, что он может ее поцеловать, и он поцеловал. Она ответила. Его руки заскользили по ее телу — все стало просто, как-то само собой. Сейчас она была размякшая, как размороженное мясо.

Потом они переступили через трупы, и пошли куда-то в сторону ночных криминальных брагомских проходных дворов.

* * *

В эту ночь они сошли с ума. Они гуляли, не имея понятия, куда идут, не различая тротуара и проезжей части, не узнавая улиц и районов, дрейфовали как корабли из гавани в гавань — от одного киоска с алкоголем к другому.

В эту ночь могло случиться что угодно. Жизнь перестала быть распорядком последовательных механических действий. Каждую минуту они могли умереть или убить кого-то, пойти в любую сторону, наткнутся на что-угодно или ни на что не наткнуться.

В эту ночь Горик понял, что такое свобода. Ночь была сказочная, средневековая. Неестественно теплый снег падал на раскаленные лица, на бутылки с вином, на черную сталь пистолетов, на слипшиеся в поцелуе губы. Горик был пьян и счастлив. Одной рукой он держал пистолет и одновременно обнимал самую красивую девочку в городе; в другой было вино из четвертого попавшегося им ларька. Юля хохотала как ведьма.

В рваных пробоинах мутного неба сверкали большие синие звезды.

— Сколько людей мы сегодня убили? — орал Горик на всю улицу.

Юля смеялась так, что даже не могла ответить.

— Звезды! — кричал Горик. — Знаешь, что такое звезды? Это дырки от пуль! Будто стреляешь в темную стену, а за стеной что-то яркое!

Улицы были пусты, будто расстреляли всех жителей города. Фонари давно погасли.

Случайно они наткнулись на такси, ободранную серую «Волгу». Горик тут же попытался угнать машину, но оказалось, что внутри спит шофер. Горик тут же захотел убить шофера — Юле пришлось долго уговаривать его успокоиться и спрятать пушку. Потом она будила шоферюгу, едва не выбив кулаком боковое окошко машины, потом уговаривала его куда-то поехать.

Горик пил вино и пытался закурить сигарету. Он был изрядно пьян, его шатало, он чувствовал, что вот сейчас упадет в снег, и поэтому оперся о задний багажник «Волги». Картинка в глазах прыгала.

— Давай деньги, — внезапно потребовал Юлин голос, появившись где-то над левым ухом.

Горик выгреб из кармана горсть смятых купюр и протянул в сторону.

— Я его замочу… — промычал он, но голос с купюрами исчезли. Через минуту Горика потянули за рукав, и он провалился в узкий черный колодец.

Очнулся он на заднем сидении «Волги», которая стремительно неслась куда-то на край ночи. Ему стало чуть легче. Рядом сидела Юля, вглядывалась вперед, допивала вино из его бутылки.

— Мы за городом? — спросила она.

С зеркала заднего вида на Горика зыркнула пара недобрых глаз.

— Ну еб твою мать! — ответил Юле таксист. — Ну почти по встречной! Ну купил же, пидар, права, точно купил! А вас куда нечистый несет?

— К бабушке, — ответила Юля. Горик прыснул от смеха.

— А он тебе кто? — спросил таксист, озверело глядя на Горика.

— Брат, — ответила Юля.

Горик притянул ее к себе и поцеловал взасос. Юля пересела ему на колени. Он запустил руки ей под свитер. Таксист посмотрел на них с ненавистью.

Он целовал ее и непроизвольно мечтал — как будто они едут далеко, как будто они никогда больше не вернутся. Убегают. Как будто это он ее увозит. Все чего Горик хотел — это уехать с ней так далеко, как только можно, плевать куда, и никогда больше не возвращаться. А еще лучше — ехать вот так всегда.

— Куда бы ты хотела уехать? — спросил вдруг Горик.

— Не знаю… По-моему кругом одно и то же. А ты?

Впереди, в ядовито-желтом свете фар появилась замерзшая грязь. Машина свернула с шоссе и затряслась по ухабам проселочной дороги. Водила отчаянно матерился.

— Туда, где тепло, — признался Горик. — Где всегда апрель, когда бы ты не вышел на улицу.

Мелькнул грязный дорожный указатель и тут же скрылся в темноте. На лобовое стекло бешено хлынули крупные снежинки, методично захлопали дворники.

Водила остановил машину.

— Все, — заявил он ультимативно. — Дальше не повезу, хоть две сотни положи.

Юля слезла с Горика и вгляделась в стекло.

— Нормально. Тут понт идти. Вылазим.

Они вылезли из машины. «Волга» неестественно быстро и круто развернулась и укатила по дороге в сторону брагомского шоссе.

Они остались одни. На километры не было никого живого. Сбоку было громадное колхозное поле — несколько гектаров больших, присыпанных снегом земляных комьев; с другой стороны — голый, скрипящий от мороза яблочный сад, чуть дальше железная дорога. Прыгал в лицо снег и бил пронизывающий северный ветер — от такого моментально трезвеешь. И небо было так низко, что страшно ходить в полный рост.

Через двадцать минут они были в особняке.

— Холодно, — констатировала Юля, когда они оказались внутри. — Надо котел топить. Сильно не раздевайся.

Она сделала несколько шагов вслепую по абсолютно черному коридору, нашарила выключатель, поклацала несколько раз. Свет не зажегся.

— Экономят, — объяснила она с досадой. — Днем отключают потому, что светло. А ночью потому, что все спят. Ничего, у нас есть свечи.

Юля ушла на кухню топить котел и искать свечи. Горик хаотично шлялся по мрачным комнатам, натыкался на разные неодушевленные предметы. Ему стало скучно.

— Где вино? — закричал он на кухню.

— В сумке! Иди, возьми!

Горик наткнулся на инвалидное кресло. Он сел в него и покатил к Юле, сметая по пути всякую хрустящую мелочь. Пару раз он врезался в стены, это добавляло азарта.

Из кухни ложились в коридор неровные подрагивающие тени. Внутри как раненое животное гудел котел. Юля, пошатываясь, светила горящим подсвечником куда-то в угол. Было заметно как она пьяна.

— Карету подано, — объявил Горик.

— Шестисотый мерс! — улыбнулась Юля.

Она отдала Горику рюкзак, порылась в столе, вручила ему штопор как реликвию.

Горик запустил руку в рюкзак, неожиданно достал книгу. В полутьме название было не разобрать.

— Ке… Ки…

— Кен Кизи. Ты сюда пить пришел или читать?

Когда обе последние бутылки были откупорены, Юля и Горик чокнулись ними как бокалами.

— Твое здоровье!

— Твое здоровье!

Горик сделал мощный глоток. Юля тут же забрала у него бутылку, прикрыла пробкой, вместе со своей положила в рюкзак. Повесила рюкзак на ручку инвалидного кресла. В одной руке она держала подсвечник, в другой вдруг появился пистолет. Она приставила ствол Горику ко лбу и не мигая заглянула в его глаза.

Горик не реагировал. Он был готов умереть сейчас же — если она этого хочет. Неважно почему, пусть даже пьяная прихоть.

— Я тебя угоняю, — сказала она со смехом. — Поехали!

Она плюхнулась Горику на колени. Огоньки свечей конвульсивно вздрогнули. Горик рванул колеса назад, разворачивая свой транспорт. Зазвенели бутылки. Ручка кресла грохнулась об шкаф. На лбу Горика выступил пот. Он напряг все жилы и со всей скоростью на которую хватило сил, покатил по широкому приемному коридору.

— Прямо! — заорала Юля сквозь смех.

Ее высокий хриплый голос превращался в кошачий визг. Она выстрелила вверх, Горику оглушило правое ухо. Она сдурела, подумал Горик про Юлю. Увидел бы кто, как они гоняют по дому среди ночи на инвалидном кресле, как Юля визжит, машет подсвечником, стреляет в потолок из Макарова, подскакивая на коленях малинового от напряжения Горика — увидел бы кто — вызвал бы докторов. Шабаш, вспомнил Горик не совсем понятное слово. Это был шабаш.

Они влетели в большую комнату и чуть не перевернулись возле кровати. Юля спрыгнула. Горик достал бутылку (как ни странно целая) и сделал большой глоток.

Юля поставила у стены большое прямоугольное зеркало, а недалеко от него — подсвечник. Горик увидел себя, его лицо отсвечивало красным. Сзади прыгали громадные черные тени. Она достала свою бутылку и опять села ему на колени. Горик положил руку ей на живот.

— Твое здоровье!

— Твое здоровье!

Бутылки снова звякнули.

Горик чувствовал запах ее волос. Она была горячая и пьяная.

— Ты же мог меня убить, — мурлыкала Юля ему в ухо. — Там в зале… Это ж ты стрелял по колоннам…

— Я не попадал.

— Фигня. Ты мог попасть, я знаю. Почему не хотел?

Горик медлил.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он, наконец.

— Зря.

Она внимательно на него посмотрела.

— А я бы тебя пристрелила.

— Я знаю, — сказал он серьезно.

Юля долго смеялась, будто Горик очень удачно пошутил.

— Все говорили «люблю». И все любили… А я — нет… И не боялась… просто было интересно… нормальные меня не интересовали… только такие.

Горик смотрел на ее отражение в зеркало. Она хлебала из бутылки, и было ясно, что эта бутылка ее вырубит.

— Сначала папа… — продолжала она бессвязно. — Ты знаешь во сколько лет я научилась стрелять? В семь… Дети идут в школу… А вокруг почти нету улыбок… потом Марек… отчим… четыре года назад… в Москве… говорил, что любит маму… у него было полно денег, полно баб… а он любил только меня… возился со мной… покупал платья… косметику… в девять лет…

— Он что… он тебя… — Горик не знал, как сформулировать.

— Ты что… я была совсем маленькая… но он ждал… может быть еще пару лет… иногда он сажал меня к себе на колени… мне было интересно и даже не страшно… иногда проводил рукой… легко… кончиками пальцев… вот так… гладил по щеке… у него там все напрягалось… но это редко… он старался не подходить близко… просто покупал мне платья… почти каждый день… у меня была хуева гора шмоток… косметика… он разбирался в этом лучше моей мамы… сам меня красил…

Горик начал снимать с Юли свитер. Она послушно подняла руки.

— И он называл меня «маленькая». Говорил: «какая ты красивая, маленькая, ты самая красивая девочка в мире…» Мне он очень нравился… У него был вкус, понимаешь? Он умел так одеть и подкрасить меня, как мать не умела… Он очень ценил красоту.

Юля осталась в черном лифчике. Горик начал расстегивать ей пуговицу на джинсах.

— Я была самая красивая… мама настораживалась, старалась не оставлять нас вдвоем… а он всегда что-то придумывал, чтобы она ушла… я думаю, он жил с ней только из-за меня, ждал когда я стану на пару лет старше…

Юля приподняла попку, и Горик стянул с нее джинсы. Под ними оказались черные колготки.

— Мама подозревала, но не могла его бросить… нужны были деньги… она подсела на кокс, привыкла к красивой жизни… у нее пошла шиза… наверно это семейное… а потом он спас нам жизнь…

Горик расстегнул лифчик. В зеркале показалась небольшая белая грудь. Юля сидела полузакатив глаза, широко раскинув ноги. Она с интересом наблюдала как его руки в зеркале блуждают по ее телу.

— Как спас? — с трудом произнес Горик сдавленным шепотом.

— Неважно.

Юля вдруг слезла с кресла и отошла от Горика. Он испугался, что на этом все закончится, но она пьяно шатаясь, упала на кровать.

— Поцелуй меня.

Горика не надо было долго просить.

— Нет, не тут. Поцелуй меня ниже… Подожди. Дай мне сигарету. Там, в джинсах.

Сатанеющий Горик клацнул зубами и полез искать ее джинсы.

— А может он и не был педофилом, — рассуждала Юля пока он копался в ее шмотках. — Просто любил детей. Ну знаешь, есть люди, которые просто любят детей.

Она взяла сигарету, и Горик подкурил ей одной из свечей подсвечника. Она лежала расслабленно и почти не дышала. Распущенные черные волосы растекались по белой подушке. В одной руке тлела сигарета; в другой Юля вяло держала бутылку, проливая вино на простынь. Горик стаскивал с нее колготки. Он играл на ее теле языком и подушечками пальцев как на музыкальном инструменте.

— А потом она неожиданно пришла домой, — продолжала Юля совсем пьяным голосом. — А он купал меня в ванной… просто купал… как все родители купают своих детей… она увидела это… ничего не сказала… а ночью случился тот приступ… он говорил, что лишит ее родительских прав… мы собрали манатки и убежали из Москвы… я ничего не понимала… плакала… потом узнали, что он разбился… очень любил быструю езду… у него была «Honda», классный мотоцикл…

Юля сделала глоток и уронила бутылку на пол. Пепел от сигареты падал прямо на простынь. Горик стащил с нее трусики и целовал там где она хотела. Однажды он видел такое в немецком порножурнале, который неведомыми путями достал Веточкин.

— Вот так… нет… чуть выше… Дима… — она схватила его за волосы. — Димочка… любимый…

Она дышала прерывисто и все тише. Потом затихла. Через время он поднял голову и увидел, что она спит. Он почувствовал себя оскорбленным.

Дико возбужденный, он привстал и немного отдышался. Простынь начинала прогорать. Он потушил ее и окурок.

Без одежды она казалась маленькой и беззащитной. У нее было белое, почти детское тело. Она была хрупкая. И слабая, понял он. Просто девочка, такая же как остальные, даже слабее.

Горику захотелось лечь рядом, укрыть ее пледом, платонически обнять за плечи, охранять ее покой до утра. Так поступил бы благородный киношный герой, настоящий мужчина.

Но у него серьезно стоял. И совсем не хотелось быть благородным. Он расстегнул брюки.

Спала она или нет — ему было по барабану.

* * *

По старой привычке Горик спал полностью одетый, даже в ботинках. Он не видел никаких снов и проснулся как-то внезапно.

Утро было солнечным, вселяло надежду на что-то хорошее. Горик привстал, лениво грохнул ноги на пол, остался сидеть на кровати. Вокруг валялись осколки зеркала. В углу пылилась скомканная простынь, безнадежно испорченная вином и сигаретой. Рядом — подсвечник с полустаявшими свечами, перевернутое инвалидное кресло.

Возле кровати осталось полбутылки вина — конечно, не такого дорогого как они пили с Юлей, но пойло — есть пойло, кончается хорошее и ты пьешь любое. Горик хлебнул. Есть не хотелось, хотя уже третий день он ел мало, только пил как лошадь.

Он нашарил сигареты и зажигалку. Закурил. Посмотрел в рваный осколок на свою опухшую морду.

— Улыбнись, козел, — сказал Горик, подражая любимому Брюсу Уиллису.

Козел улыбнулся. Ему не доставало зубов.

Горик швырнул осколок в угол. Там зазвенело.

Потом он слонялся по дому, не знал чем себя занять. Его вдруг посетила счастливая мысль убраться в комнате, он нашел в коридоре веник и совок. Неожиданно вспыхнула лампочка — электричество включали и выключали без всякой системы. Возможно, соответствующий министр употреблял наркотики.

Щелкнул замок входной двери. От неожиданности Горик опустил совок и осколки со звоном посыпались на пол.

Появилась Юля. Она была покрасневшая от мороза. В комнате сразу стало холодно.

Минуту они молча смотрели друг на дружку. Она открыла рот, возможно, чтобы спросить как он сюда попал, но потом наверное вспомнила, что сама дала ему ключ и ничего не спросила.

— Я убрать решил, — сказал Горик. — Грязно.

Юля медленно прошлась по комнате. Смотрела в сторону. Под ее ботинками глухо трескалось зеркальное стекло.

Горик стоял с веником и совком.

— Давно пришел? — спросила она.

— Нет. Вчера.

Она ходила возле него каким-то полукругом, как волк возле добычи. Она не смотрела на него. Стекло хрустело под подошвами как подмерзший снег. Горику стало не по себе. Захотелось оправдаться. В этой девочке, почти ребенке было что-то, что рождало тревогу.

— Ну ты же меня прогнала… — начал он. — Я ушел… ходил-ходил… А куда идти? Ночевать где-то надо… холодно. Я пришел. Думал, тебя увижу, извинюсь. А тебя нет.

Юля молчала.

— Юля, если ты из-за этой ночи…

Раздражающе хрустело стекло.

— Если ты…

Он не знал, как сказать. Он разозлился.

— Ну давай будем считать, что ничего не было! — почти закричал он.

В дверь позвонили. Горик вздрогнул.

— Давай будем считать, — повторила она. — Ладно, прячься куда-нибудь, я посмотрю кто там.

Она ушла. Горик огляделся. Куда прятаться. Из мебели — кровать и инвалидное кресло. Он стал у стены и прислушался. Юля открыла дверь и разговаривала с кем-то на пороге. Голос был непонятный — вроде мужской, но высокий.

— Бу-бу-бу — бубнили за стеной. Ни черта нельзя было разобрать.

Горик подошел к дверному проему. Теперь было тихо словно Юля и ее непонятный гость куда-то ушли. Горик осторожно выглянул, моментально узнал вошедшего и тут же захлебнулся от боли и ярости. На пороге стоял Гена Кашин, более того он целовался с Юлей взасос!

Горик выскочил из комнаты, не веря глазам. Они целовались прямо у входа, не замечая ничего вокруг; Какашка наклонил голову, Юля встала на носочки. Горику стало трудно дышать. В груди не билось сердце, и не дышали легкие — там была одна чистая кристаллизованная боль, словно кто-то рвал душу пассатижами. Сука, подумал Горик, какая сука.

Он рванулся к ним и резко отшвырнул легонькую Юлю от Генки так, что она впечаталась куда-то в вешалку, в кучу курток и пальто. Гена остался спокойно смотреть Горику в глаза. В руках он держал недопитую бутылку светлого пива.

Горик уже собирался ему врезать, но вдруг заметил, что правый глаз Генки скрыт за огромным, в четверть лица, фиолетово-малиновым фингалом. Горик почему-то сразу передумал бить.

Гена сделал нечто плохо-объяснимое. Он подмигнул Горику здоровым глазом, хлебнул пивка, улыбнулся и сказал:

— Теперь не страшно сдохнуть!

— Да пошли вы! — крикнул Горик.

Он оттолкнул Генку и выбежал на улицу с твердым намерением никогда в жизни больше не возвращаться в особняк. Сзади доносило сумасшедший Юлин хохот. От иррациональности происходящего сносило башню. Он выбежал за калитку.

Но вернулся он уже через полчаса. Идти как всегда было некуда. Кроме того, он не мог оставить их двоих. Пусть гонят, думал Горик, пусть посылают, бьют, стреляют. А я все равно приду и посмотрю.

Он открыл дверь своим ключом, вошел в дом, ожидая с порога услышать доносящиеся порнографические стоны. Но было тихо. Горик вошел в комнату. Юля и Гена сидели и курили — одетые, в разных углах. Никто не трахался. Горик перестал что-либо понимать.

— А вот и ты, — сказала Юля, словно все это время только его и ждала. Гена курил со скучающей мордой.

— Сцены любви и ревности закончились, — объявила Юля хрипло и торжественно. — Я не ваша девочка, а ваш брат по оружию. Хочу, чтобы вы оба это поняли. А теперь, мальчики, если все ясно и все готовы в ближайшие несколько дней сдохнуть, прошу всех в подвал, тренироваться!

* * *

3. Гена максимально тихо и осторожно открыл дверь, надеясь, что все спят.

Не спал никто. В комнате горел свет, и едва он сделал шаг в коридор на него бросились все — бросилась истерично-взволнованная, с размазанной косметикой на лице, мама; бросился заросший, пугливо-взволнованный папа; бросился взъерошенный кот Маркиз, принявшись царапать Генке штанину.

Все кричали ему в уши, мелькали у него перед глазами, хватали его за голову и за плечи.

— Гена… Господи, где ты был?

— Где ты шлялся, Геннадий, полвторого ночи!

— Господи, грязь! Что это?

— Пыль… мел… где ты шлялся?

— Кровь! О боже, кровь на куртке!

— У него голова разбита!

— Господи, Гена, господи… Зеленки, Саша, йоду, что-нибудь, быстро!

— Гена, скажи мне четко: Что. С тобой. Случилось?

— Саша, ты меня слышишь?

— Да-да, бегу!

— Геночка, сына, родненький, на тебя опять напали, да?

Ему не хотелось ничего объяснять, ничего выдумывать, ничего говорить. Он был разбит. Хотелось остаться одному и уснуть. Он молчал и почему-то блуждал взглядом по сторонам.

На лице матери отпечатался ужас. Появился папа с зеленкой и вдруг застыл с шокированным лицом. Гена понял, что его вид их пугает.

Мама приблизила к нему свое перепуганное, размазанное полосами косметики, влажное, чудовищное сейчас лицо.

— Гена! — заорала она, — Гена, скажи же что-нибудь!

— Заткнись, — процедил вдруг Гена.

Подбежал отец.

— Отвали! — рявкнул Генка на папу с непонятно откуда взявшейся ненавистью.

Отец отпрянул и поменялся в лице. Гена не контролировал себя. Не понимал, что говорит и зачем. Он слишком много пережил в этот день и в остальные; его вдруг прорвало.

— Я вас ненавижу! — кричал он родителям. — Ненавижу! Обоих! Тебя и тебя! Чего ты лезешь, папа, со своей зеленкой! Заживет и без тебя! Раньше заживало и никого это не волновало! Чего вы теперь забегали! Ты знаешь папа, что она тебе изменяет? Так чего ты лезешь ко мне, если у тебя такие проблемы!

Папа чудовищно, немыслимо поменялась в лице. Мама поменялась еще сильнее.

На несколько секунд все застыли и замолчали. Оказалось, что никому из троих нечего сказать в эти несколько секунд. Маркиз бороздил кривыми когтями Генкину штанину.

— Это вы виноваты, — сказал Гена негромко. — Вы сделали меня таким. Лучше бы это я тогда умер. Я вас ненавижу. Я ненавижу эту квартиру. Я ненавижу этого кота. — Гена вспомнил про докучливого Маркиза и пнул его ботинком. Маркиз жалобно мяукнул и пропал. — Я все здесь ненавижу.

У родителей были большие, полные боли и ужаса глаза. Гена повернулся и не разуваясь пошел к себе в комнату. Мать с криками бросилась за ним. Он закрылся и подпер дверь стулом. В дверь стучали. Все было как в кошмарном сне.

Гена лежал на своем диване, прямо в ботинках, накрыв разбитую, ноющую, пульсирующую голову подушкой. Больше всех он ненавидел Юлю. Он не знал, как ей это удалось, но она навсегда его изменила. Она заставила его смотреть на вещи ее взглядом. Она сделала возможной сегодняшнюю сцену.

— Гена! Открой!

В дверь долго и бешено колотили. Сквозь стук Гена слышал, как мать говорила по телефону. Кажется, она вызывала «скорую». Возможно, она считала его рану опасной, а может, решила, что он тронулся.

Юля сделала так, что Гена больше не любил своих родителей.

* * *

Все было по-прежнему. После яркой вспышки Гена пришел в школу и увидел то же болото.

Класс гудел как улей. Учительница опаздывала на десять минут. Занимались кто чем — кто общался, кто носился между партами, кто гоготал, кто рисовал половые органы в учебниках по истории Украины. Сидевшая рядом Святая Вера жевала булочку как большое копытное животное, уставившись в новый выпуск «Сторожевой башни». Статья называлась «Примет ли тебя Отец?»

В шею больно кольнуло что-то мокрое. Гена сразу понял, что это наслюнявленный шарик из бумаги. Он почувствовал как все внутри холодеет, по привычке ссутулился, но взял себя в руки и выпрямился. Сбоку послышался гогот. Все повторится, произнес Юлин голос у него в голове, все будет повторятся всегда. А она права, подумал Гена. Нельзя за день сломать то, что создавалось годами.

Следующий шарик попал Генке в висок.

— Какашка! — орали сбоку. — Поверни голову, гамадрил!

Захотелось взять пистолет. Просто сжать в руке, стало бы легче. Но пистолета не было, и Гена уже не был уверен, что пистолет когда-то был. Все повторялось.

— Какашенция! — орал через ряд Мамай.

— Мы будем тебя пиздить, — донесся до Гены более тихий и вкрадчивый голос Друга.

Гена понял, что не в силах повернуть голову и хотя бы посмотреть в ту сторону. Он снова был в панике. В шею залепил новый шарик. У Гены задрожали губы.

Дверь класса со скрипом приоткрылась. Все затихли, ожидая, что сейчас войдет учительница. Но в класс неожиданно вошел Корабль. Гена не поверил глазам. Корабль был точь-в-точь таким же, каким Гена видел его на Калифорнии: в черной, заляпанной грязью косухе, в потертых синих джинсах, в дышащих на ладан черных ботинках. Он был заросший и нечесаный, под глазом виднелся небольшой темный фингал, вероятно уже сходящий.

Класс следил за Кораблем молча, единодушно, с интересом. Корабль напряженно выискивал кого-то среди учеников. От него отчетливо несло спиртным. Наткнувшись взглядом на Святую Веру, он в полной тишине произнес:

— Ого, корова!

Класс взорвался от смеха. Гена смеялась тоже. Вера вспыхнула и уткнулась в парту. Корабль заметил Гену, пару секунд смотрел на него в напряженной задумчивости и наконец узнал.

— Здорово, друг! — обрадовался Корабль, нависая над Генкиной партой. — Сом в этом классе учится?

Класс вновь загудел, объяснив для себя Корабля: к Сомову-неформалу пришел друг, тоже неформал.

Корабль нависал над партой и глядя на растерявшегося Гену через мясистую голову Святой Веры, дышал на нее свирепым перегаром.

— Ну да, — наконец ответил Гена, — но его сейчас нет.

— От блядь, а? — Корабль, похоже, всерьез расстроился. — А я ему тексты принес! Ну, знаешь, у них группа с Тарантулом, «Зона ночи» или что-то в этом роде. Тексты соответствующие, слушай, — Корабль напустил на себя пафосу. — «Переверни свой мир! Переверни свой крест! Топи свою мечту! Ее одну — ко дну…» ну и так далее… Не то, чтоб я был сатанист как эти ушлепки, я к религии ровно отношусь, но ты же знаешь Сома и Тарантула, они ничего другого не играют…

Гена закивал, хотя Сома он знал плохо, а Тарантула не знал вообще. Вера молилась.

Большая часть класса наблюдала за Кораблем с любопытством как за экзотическим диким зверем. Он вдруг замолчал и посмотрел поверх Генкиной головы. Гена тоже посмотрел туда. Возле учительского стола стояли Кича, Мамай и Друг. Они напряженно следили за Кораблем — чужой зверь забрел на их территорию. Мамай стоял между ними как князь, скрестив руки, и смотрел на Корабля наиболее недружелюбно.

Корабль поймал их взгляды и почему-то страшно обрадовался, словно встретил родственников.

— Эй, бандюки! — крикнул он им через ряд. — Сома не видали?

— Не видали, — злобно ответил за всех Мамай.

Корабль засмеялся и подмигнул им подбитым глазом.

— Хайль Гитлер! — крикнул он смуглому Мамаю, вскидывая руку в нацистском приветствии. — White Power! Белая раса победит, пацаны!

Тройка у стола молчала. Кто-то в классе хихикнул. Мамай сглотнул. Было видно, что он здорово рассвирепел.

— И давно Сома нету? — спросил Корабль вновь переключившись на Генку.

— Уже дня три нету, — ответил за Гену внезапно появившийся Игорек.

— Хуево. Нигде его нету. А я такие тексты принес… Не спал, писал… — Корабль вдруг обратил внимание на Игорька. — Чувак, сделай что-то со своими очками. Не знаю, сожги, утопи, разбей, потеряй. Не идут.

Он еще раз пристально вгляделся в обеспокоенное лицо Игорька, дружески похлопал по плечу, подышал на него перегаром и печально констатировал:

— Не идут.

Потом он вдруг заинтересовался Святой Верой.

— О, это ж Кэрри! — заорал он на весь класс веселым голосом. — Мне Сом рассказывал! — Корабль наклонился к Вере и распространяя спиртовое облако, заорал ей в ухо специальным «блэкерским» голосом. — Отдайся Сатане, детка!

— Антихрист! — панически визгнула Вера, закрываясь от Корабля булочкой с колбасой.

Корабль заржал дурным пьяным смехом. Это было похоже на какой-то приступ.

Вошла Анастасия Андреевна, учительница истории и тут же остановилась у доски, окатив Корабля брезгливо-удивленным взглядом.

Класс замер. Корабль обернулся.

— О учительница пришла! Понимаю. Я должен прощаться. Дети должны учиться. Сам я школу бросил по ряду причин, но дети, цветы жизни, должны учиться…

— Молодой человек! — произнесла Анастасия Андреевна раздраженно.

— Понимаю, понимаю… — тут же отреагировал Корабль. Он прикрыл рот ладошкой, так чтобы учительница не видела его губ, повернулся к Генке и зашептал так, что слышал весь класс.

— А Джульетту ты не видел?

По классу пошли смешки. Анастасия Андреевна рассвирепела:

— Молодой человек! Урок идет!

— Понимаю, понимаю… Учиться, учиться и еще раз… Святое. Все. Адью.

Шатаясь, он вышел из класса. Дверь со страшным грохотом закрылась.

* * *

— Кровь! Кровь! Кто на кровь — сюда!

Дистрофического и злобного вида женщина в белом халате призывно посмотрела на Гену.

— Я сдал, — пробормотал встревоженный Гена и отступил на два шага.

— А остальные? — спросила медсестра. — Карточки-то лежат. Где Савчук? Где Еремова?

— Савчук нету, — крикнули из толпы стоящей к окулисту.

— Я не буду сдавать, — испуганно отозвалась Святая Вера. — Это большой грех.

Медсестра сделала циничное лицо.

— Слушая, девочка. У меня много работы, так что не морочь мне яйца. Сдавай кровь, вдруг у тебя СПИД.

Святая Вера стояла в стороне от всех под плакатом «Венерические болезни». Она скрестила руки, по привычке прикрывая бугрящие под свитером груди и была похожа на какую-нибудь великомученицу.

— Это грех, — с достоинством повторила Вера.

Медсестра тяжело вздохнула и скрылась в кабинете.

Гена бродил по грязному больничному коридору, разглядывал плакаты на стенах. Возле кабинетов врачей толпились ребята и девчонки с его класса или школы. В углу сидел запущенный мужичок с костылями и загипсованной ногой. Бегали доктора и медсестры с лицами, похожими на туго натянутые резиновые маски. Воняло потом и лекарствами.

Генка посмотрел на плакат в форме комикса из четырех последовательных картинок. На первой — худощавый мальчик с красным болезненным лицом и почему-то в очках подкуривал спичкой мастерски прорисованный косяк с марихуаной. От удовольствия мальчик жмурился как кот. На второй — все тот же мальчик, только слегка посиневший, широким движением бросал в раскрытую пасть несколько ярких продолговатых таблеток. На третьей — неутомимый мальчуган с осунувшимся серым напряженным лицом целился шприцем во вспухшую синюю вену на туго перевязанном жгутом предплечье. Гена вдруг понял, что мальчик на плакате похож на него самого.

На четвертой картинке был черный могильный камень с высеченной фоткой мальчика, неразборчивыми буквами и цифрами. Гена пригляделся, ему показалось, что там написано «Гена Кашин».

— На тебя похож.

Гена резко обернулся. За спиной стоял Кича и улыбался широкой маслянистой улыбкой. По Генкиной спине побежали мурашки.

— Пацан на плакате похож на тебя, — объяснил Кича. — Только ты же не наркоман, правда, Гена?

Было странно слышать от него это «Гена».

Не давая Генке опомнится, Кича приятельски обнял его за плечи и медленно куда-то повел.

— У меня к тебе дело, — заговорил он дружески. — Я понимаю, ты может быть обижаешься и на меня, и на Мамая, но поверь, все это в прошлом. Я больше никогда не сделаю тебе ничего плохого.

Гена ошарашенно молчал.

— Я даже хотел извинится, — продолжал Кича проникновенно. — Я вообще всегда нормально к тебе относился, но я понимаю, что некоторые наши шутки могли тебя обидеть… Многое, конечно, провоцировал Мамай…

Гена слушал и не верил ушам. Он так растрогался, что чувствовал как подступают слезы. Он был готов все всем простить. Они все куда-то шли.

— Ты неплохой парень, Гена, просто не слился с остальными, не стал как все. А они… Мамай, Друг, они жестокие… Но я не такой. Я никогда не хотел быть твоим врагом… Может быть мы станем друзьями…

Гена не мог произнести ни слова. От влажных глаз запотели стекла очков. Он уже все Киче простил.

— Проходи, — пригласил Кича, пропуская Гену в какую-то открытую дверь.

Гена словно под гипнозом шагнул внутрь.

Дверь за ним с грохотом закрылась. Кичи рядом не было. За дверью кто-то загоготал.

Внутри было тускло и накурено. Гена различил серые кафельные стены, грязные умывальники; он не сразу понял, что находится в туалете.

А где же Кича, думал Генка заторможено, зачем он меня сюда привел.

Потом он услышал женские голоса. Кто-то громко слил воду в бачке.

Я в женском туалете, понял Гена с ужасом. Он рванулся к двери, но ее либо подперли либо держали.

— И сильно побили? — донесся до Гены знакомый голос одноклассницы.

— Да здорово, — ответил другой, тоже знакомый. — Представляешь, мальчики с моего района. Я их даже знаю. Бедный Сом. По-моему, он симпатичный.

По грязному кафелю застучали высокие каблучки. Из кабинок вышли Ева и Кристина. Гена панически бросился на дверь. Девчонки услышали удар и насторожились. Дверь не поддавалась, за ней кто-то гоготал. От стыда, обиды и паники он заплакал.

— Кто здесь? — испуганно спросила Ева в темноту.

— Это… это я… — отозвался он срывающимся на плач голосом.

— Кто я?

— Маньяк, — прошептала Кристина.

— Я… Гена Кашин…

— Какашка?

— Гена Кашин, что ты делаешь в женском туалете?

— Дрочит, — сказала Ева и прыснула от смеха.

Гена залился краской. Он был уже настолько потный, что с очков стекало.

— Меня закрыли, — пропищал он противным плачущим голосом.

За дверью грянул дружный смех нескольких глоток. Там все слышали.

— И что нам теперь делать? — спросила Ева раздраженно. — Любоваться его прыщами?

Девчонки подошли ближе. Ему было так стыдно, что он не мог поднять лицо.

— А мы попросим их нас выпустить, — сказала Кристина.

От ее голоса Гена вдруг перестал дышать. У нее был чистый и нежный голос — как будто с ним заговорила мама, а ему нет еще пяти. Особенный голос. С Геной говорила мечта.

Он поднял глаза. Ева осталась позади, а Кристина стояла совсем близко, ее духи перебивали вонь туалета. Ему было стыдно, он хотел отвести взгляд, но не мог. Она была нереально, неестественно красива — одного взгляда хватало, чтобы исчезло все: грязный кафель, лужи под ногами, гиканье за дверью, вонь, злая и тоже красивая Ева. Остался только ее голос, ее волосы, расстегнутая верхняя пуговица на ее блузке. Ева была кукла; Кристина была ангел.

И случилось то, чего он не ожидал никогда — Кристина приблизилась, встала на цыпочки, обняла его за шею и поцеловала. Это длилось не более двух секунд — нежное прикосновение, ее запах, губы, язычок, тепло ее тела совсем рядом. Это был поцелуй с мечтой. Это длилось не более двух секунд, но это было что-такое о чем вспоминаешь потом годами. Это был сон.

Он не мог прийти в себя. Он был как зомби, мясная кукла — его поставили на ноги, и он стоял до распоряжений.

Дверь незаметно открылась. Кристина проскользнула мимо и исчезла. Ева грубо толкнула его локтем, крикнула «Отвали!», и тоже исчезла.

Гена не двигался. Он словно умер. Все процессы в нем остановились — не бежала по венам кровь, не дышали легкие.

Он вышел в коридор как марионетка. Он увидел Святую Веру. Она упала на колени посреди больничного коридора — медсестры тянули ее за руки, а она ревела будто оккупанты забирают у нее ребенка. Он увидел толпу одноклассников и одноклассниц, с интересом глядевших на этот жестокий цирк. Он увидел Кичу, Дудника и Мамая, гоготавших над Верой так же, как минуту назад над Какашкой. Он увидел Кристину.

— УЭЭЭЭЭЭЭЭ! — ревела Вера, как раненый на охоте зверь.

Гена пошел разрезая толпу прямо на Кичу. В голове стучал пульс. Кристина смотрела на него — или ему так казалось. Он остановился возле Кичи. Перевел взгляд на стоящего рядом Мамая. В груди похолодело как перед прыжком с парашютом. Это было не хорошо, не плохо — просто это надо было сделать.

Гена ударил Мамая кулаком в висок. Мамай как раз поворачивал голову и удар по касательной сошел по челюсти. Кто-то из девочек ахнул.

Удар получился так себе. Но Рубикон был перейден.

* * *

WE DEAD — утверждала надпись на стене школы.

Гена сидел на корточках по этой надписью. Он докуривал сигарету и близоруко вглядывался в заснеженную дорогу по которой пестрая толпа валила со школьного крыльца по домам. Гена искал взглядом объемную белую куртку Кристины.

Неподалеку кучка девятиклассников распивала портвейн из горлышка тяжелой темной бутылки. Пролитые на снег капли были похожи на кровь. Поодаль курили Кича и Дудник. Кича подмигнул Генке, а Дудник провел ладонью у горла. Гена оскалился и отвернул от них свою вдребезги разбитую морду.

Он думал о Кристине. Что он ей скажет? Что она к нему чувствует? Ничего? Тогда как же этот поцелуй? Он надеялся, что Кристина очень сочувствует ему после драки с Мамаем — девочки всегда жалеют побитых мальчиков.

Второй раз в жизни он пытался завязать что-то с девчонкой. С Кристиной было даже страшнее чем с Юлей. Кристина была ошеломляюще красива — она явно была не для него. За все несколько лет, что он ее знал, она вряд ли сказала ему и три фразы, они даже не здоровались при встрече. Она обращала на него внимание только, чтобы вместе со всеми поржать над Какашкой. Ева часто над ним подтрунивала; Кристина его просто не замечала.

А теперь поцеловала его. Сама. Он бы не простил себе никогда, если бы после этого хотя бы не попытался.

Кристина вышла с Евой. Гена выругался.

Девчонки вышли за школьные ворота — и неожиданно Генке повезло: оказалось, Еву ждала машина. Из опеля вышел парень лет восемнадцати и поцеловал Еву. Девочки попрощались — Ева уехала с парнем, а Кристина пошла одна.

Гена догнал ее и позвал. Она обернулась.

— О Гена, привет! Как ты? — она встревоженно посмотрела на его глаз. — Сильно болит?

— До свадьбы заживет.

Выражение ее лица быстро менялось — удивление, улыбка, тревога. Это завораживало.

— Тебе в какую сторону? — спросил Гена.

— К парку.

— И мне. Пойдем вместе?

— Как хочешь, — она пожала плечами.

Гена опьянел от собственной наглости.

Они шли молча. Пауза становилась все более неловкой. Нужно было сказать хоть что-то. И он решил идти напролом.

— Знаешь… вчера… тот поцелуй… — это было самое лучшее, что со мной произошло…

Она улыбнулась. Он путался в словах.

— Я думаю… что… я… люблю тебя…

Последние два слова прозвучали совсем тихо.

Пару секунд она сдерживалась, а потом расхохоталась. Гена траурно молчал.

— Ты это серьезно? — спросила она сквозь смех.

— А тебе это смешно? — выдавил он из себя.

Она заставила себя перестать смеяться, заглянула ему в глаза и взяла его за руку.

— Извини, я не со зла. Извини, Гена. Ты хороший парень и хороший человек. И даже немного нравишься мне… как одноклассник…

Он уже понял, что все это значит.

— У меня уже есть любимый человек, — сказала Кристина. — Но мы можем быть с тобой друзьями.

Гена смотрел в сторону.

— А как же тот поцелуй? — спросил он каким-то овечьим голосом.

Кристина вздохнула.

— Понимаешь, мы поспорили с Евой… что я поцелую… ну, тебя…

— На что поспорили? — спросил он механически.

— Ну, она обещала дать поносить кой-какие свои тряпки…

Они дошли до перекреста.

— Мы просто пошутили. Я не ожидала, что это тебя заденет.

Гена остановился.

— Мне в другую сторону.

Кристина печально на него посмотрела. Похоже, ей было действительно неприятно, что все так получилось.

Он чувствовал себя идиотом. Он сочинил любовь. Слепил из тумана воздушный замок и уже готовился в него заселяться. Он понял почему жертвой этого спора оказался именно он. Просто я самый некрасивый мальчик в классе, понял он. «Неуклюжий, прыщавый, долговязый очкарик с писклявым голосом… фуфло… ничтожество… какашка…». Генке показалось, что он слышит резкий Юлин голос.

Он сжал кулаки. Он ненавидел всех.

— Я думал ты ангел, — сказал он Кристине.

Она не уходила, будто чего-то ждала.

— Мне приятно, что ты так думал.

— А ты оказалась кукла.

Он отвернулся и быстро зашагал прочь.

Наверняка, думал он, она просто хмыкнула, изобразив на хорошеньком личике какую-нибудь симпатичную эмоцию, сказала про себя «придурок», а завтра поделится всем с Евой и подружками… Кукла… Сука… она расскажет всем и всем будет смешно… Какашка влюбился в Кристину… Какашка-герой-любовник… га-га-га! Завтра над Какашкой будет ржать вся школа. Кича придумает на эту тему много интересных шуток. Он уже почти бежал, сжимая кулаки. Он ненавидел Кристину, ненавидел Еву, ненавидел Мамая, ненавидел всех. Раньше он боялся. Сейчас он ненавидел.

Он сбавил шаг, свернул в незнакомый двор. Он шел между чужими многоэтажками спокойным ровным темпом. Страшно хотелось идти, так он успокаивался.

Там нет людей, которые бы заслуживали жизни, говорила Юля у него в голове.

— Там нет людей, которые заслуживали бы жизни, — повторил Гена.

Идти было уютно. Он знал, что сейчас начнут проплывать дома и дворы, мелькать лица и автомобили, оставаться за спиной улицы и дороги…

Он остановился. Понял, что если не остановится — начнет «ходить», а ничем хорошим это не кончалось. Он сел на детскую качель и закурил.

Он твердо решил, что Кристина должна умереть.

Уже дома Гена позвонил Юле, но никто не взял трубку.

* * *

— Подписываем листочки, — приказала Ведьма диктаторским голосом. — Контрольная работа за четверть. По физике. Ученика, ученицы…

Неожиданно без стука в класс вломилась Зарубницкая. Ведьма швырнула в нее испепеляющий взгляд поверх очков.

— Я на минутку, — бесцеремонно объявила Зарубницкая и улыбнулась классу улыбкой, от которой тут же кто-то сходил под себя.

Елеонора Исидоровна Зарубницкая — классный руководитель 7-го «Д» и заместитель директора по воспитательной части. У нее патологическое стремление к организации культурно-массовых мероприятий и кружков художественной самодеятельности. Она ведет музыку и считает своим гражданским долгом заставить каждого ученика в школе петь и танцевать. Никаких наук — ни точных, ни гумантарных — Зарубницкая не знает, и терпеть не может, считая все предметы кроме своего второстепенными, а всех учителей отсталыми и неартистичными. С Ведьмой (которая относится к своей физике с монашеским фанатизмом) Зарубницкую объединяет взаимная звериная ненависть, которую обе скрывают с иезуитским лицемерием. Будучи замдиректора, Зарубницкая пренебрежительно относится к коллегам. Любит посплетничать и нахамить. Ненавидит когда вместо «Елеонора» ей говорят «Елена».

— У нас контрольная работа за четверть, — сказала Ведьма с нажимом.

— Ничего, я ненадолго, — ответила Зарубницкая равнодушно.

Ведьма посмотрела на Зарубницкую взглядом бультерьера. Та игнорируя ее, повернулась к классу:

— Дети, сегодня у нас среда, а уже в понедельник, вы все помните, 24-е число. Нам нужно достойно, на широкую я бы сказала ногу, отметить окончание четверти. Планы у нас не поменялись — в три час концерт в актовом зале. Придут родители, так что нужно показать себя блестяще. В шесть — дискотека для седьмых, восьмых и девятых классов. Зал большой, все поместимся. Так что, кто участвует, тихонечко встаем и идем на репетицию, кто не участвует — думайте пока есть время. Места в массовке еще остались.

Участвующие начали шумно вылезать из-за парт.

— Елена Исидоровна, — процедила сквозь зубы уже бледная Ведьма со скрытым бешенством. — Дети никуда не пойдут. У нас контрольная. Работа. За четверть.

Участвующие шумно сели на свои места. Зарубницкая хищно оскалилась. Косметика легкой пылью осыпалась с ее лица на школьный линоллиум.

— Пойдут, Нина Васильевна, — отчеканила Зарубницкая с металлом в голосе. — У меня приказ директора.

Участвующие вновь зашевелились.

— Директор не может приказать сорвать учебный процесс. На уроке никто. Никуда. Не пойдет.

Участвующие совсем растерялись. Зарубницкая и Ведьма сверлили друг дружку глазами как два хищных зверя. Класс замер. Это была битва чудовищ. На лицах педагогов еще висели лицемерные кукольные улыбки, но в самих лицах уже не было ничего человеческого. У обеих под кожей что-то шевелилось. Казалось, они вот-вот превратятся в мутантов.

Зарубницкая вздохнула и широко оскалилась. От ее оскала у кого-то тут же случился приступ эпилепсии.

— Как знаете, Нина Васильевна, — сказала она уже спокойно. — Но учтите, что вы нарушаете приказ директора и срываете репетицию концерта общешкольного значения.

— Контрольная работа важнее.

— После урока все участвующие в актовый зал, — объявила Зарубницкая.

— До свидания, Елена Исидоровна, — Ведьма намеренно выделила «Елена».

Зарубницкая ушла, хлопнув дверью громче обычного.

— Продолжим, — сказала Ведьма нормальным голосом. К ней возвращался человеческий цвет лица.

Плохой день понедельник, подумал Гена, особенно для концерта общешкольного значения.

* * *

Гена сделал глоток пива и нажал кнопку звонка на мощной двери.

Открыла Юля. Она была одета как неформалы обычно одеваются когда холодно — черные ботинки, черные джинсы, свитер под шею, косуха. Похоже, недавно пришла и не успела переодеться. Или собралась выходить. Она как-то изменилась — осунулась, черты лица стали острее, линия губ тоньше, глаза блестели. Если у нее и правда какая-то болезнь (Гена допускал такой вариант), то это — последняя стадия.

Она молча его рассматривала. Гена выглядел как футбольный фанат после неудачного махача — подбитый глаз, опухшая губа.

— Ты оказалась права, — сказал Гена. Он поднял бутылку. — Вот. Пиво уже попробовал.

В ее глазах что-то мелькнуло. Она шагнула, обняла его за шею и поднявшись на носочки, поцеловала в разбитые губы. Это было серьезный поцелуй, как надо. Гена положил руки на ее бедра.

Горик появился как торнадо. Он отшвырнул Юлю в сторону и с утробным рычанием, как бешеная собака, смотрел Генке в глаза. Гена поймал себя на мысли, что ему почему-то не страшно.

Он выдержал свирепый взгляд Горика, подмигнул ему, улыбнулся и сказал:

— Теперь не страшно сдохнуть.

Теперь в самом деле, было не страшно.

Горик крикнул что-то неразборчивое, оттолкнул Гену и убежал. Где-то недалеко звякнула калитка. Гена с неудовольствием заметил мокрое пятно у себя на рукаве:

— Твой Отелло разлил на меня пиво. Ты там нормально?

Юля вылезла из кучи курток и пальто.

— Зачем ты пришел? — спросила она жестко.

Она враз стала серьезной. Не дожидаясь ответа, она ушла в комнату. Гена закрывал за собой дверь.

— Зарубницкая сказала, в понедельник будет концерт! — кричал он ей через коридор. — Приглашала всех поучаствовать!

Он вошел в комнату. Там был бардак. Юля сидела с ногами на подоконнике.

— Ну я и решил поучаствовать…

Она с отсутствующим видом смотрела в окно. Гена поднял с пола инвалидное кресло, сел на него и откатился по битому зеркальному стеклу. Захрустело.

— Я научился ненавидеть, — сказал он серьезно. — Я понял, что ты права. Там нет людей, которые бы заслуживали жизни.

— Я вижу, ты подрался. С кем?

— С Мамаем.

— И ты понял, что не сможешь дать отпор? — она все так же не смотрела на него.

— Нет. Понял, что смогу.

Она, наконец, повернулась к нему:

— Тогда на хуя тебе все это?

— А я уже не хочу просто дать отпор. Я хочу перестрелять всех этих мудаков.

— Так тебя ж застрелят. Или посадят. Дай бог, чтоб застрелили.

— Мне похуй.

— Хорошо подумай. Оно тебе надо — ломать свою жизнь?

— Я что-то не пойму, чья вообще это затея…

Она молчала. Он вдруг понял, что она уже не уверена, что может сама от всего отказаться. Он понял, что сейчас, если бы захотел, смог бы от всего ее уговорить…

— А зачем это тебе, Юля?

Она закурила. Гена твердо решил ничего не говорить, пока она не ответит. Хотелось разгадать эту загадку. Ответ был рядом. В абсолютной тишине прошло минуты четыре. Гена тоже закурил.

— Это как будто ты стоишь на крыше дома, — заговорила она тихо, и он вздрогнул, — смотришь вниз. Сначала очень страшно. Ты думаешь, что надо бы отойти, чтоб не упасть… Но не отходишь. Чем больше смотришь — тем больше это нравится. Будто манит… Хочется шагнуть… И через время ты уже не можешь думать ни о чем другом… А еще через время шагаешь…

Теперь он ухватил взглядом ее лицо. Потом он будет долго его помнить. Слегка растерянное и обреченное. Словно все решено уже кем-то за нее, а она ничего не может изменить. И снова пришла отчетливая мысль, что он может от всего ее отговорить — либо сейчас, в эту минуту, либо никогда.

Гена машинально начал подбирать в голове нужные слова. Их необходимо было сказать немедленно. Это было неожиданно и адски сложно, ведь он уже как-будто все для себя решил…

Зазвенели в замке ключи, начался шорох в коридоре. Гена перестал дышать. В комнату медленно вошел Горик. Он растерянно посмотрел сначала на Юлю, потом на Гену.

— А вот и ты! — сказала ему оживившаяся Юля. Она как-будто только его и ждала.

Она спрыгнула с подоконника. Ее растерянность куда-то пропала. Она опять стала собой — сумасшедшей, уверенной, энергичной. И только Гена запомнил другую Юлю.

— Сцены любви и ревности закончились, — объявила она сильным голосом. — Я не ваша девочка, а ваш брат по оружию. Хочу, чтобы вы оба это поняли. А теперь, мальчики, если все ясно, и все готовы в ближайшие несколько дней сдохнуть, прошу всех в подвал, тренироваться!

Ближе к вечеру они сели на кухне пить чай.

— Планы слегка изменились, — говорила Юля с особым блеском в глазах. — Мы переждем концерт и выступим на дискотеке. Так удобней. Там темно, шумно и никого лишнего.

— Родителей? — спросил Гена.

— И их тоже.

Горик похоже совсем не слушал. Он скучающе разглядывал дырки от пуль в стене.

— На концерт можно не приходить. Это по желанию. Без пяти шесть, когда коридоры опустеют, вы аккуратно, по одному, заходите под лестницу на нашей стороне, там, где ремонт. Постарайтесь, чтобы вас никто не заметил. Там в черном пакете найдете оружие и патроны. Так будет лучше, чем нести с собой, можно спалится. Я знаю, как незаметно пронести, приготовлю все завтра.

— А ты? — спросил вдруг Горик подозрительно.

— Что я? — Юля подняла на него глаза.

— Ты с нами пойдешь?

— А как ты думаешь? — спросила она раздраженно.

— Не знаю, — сказал Горик.

Он встал и медленно прошелся по кухне. Юля напряженно следила за ним пару секунд, потом закипел чайник. Она сняла его и налила кипяток в заварник.

— Мы зайдем через главную дверь, — продолжала она, — и в темноте сольемся с танцующими. Главное держаться рядом чтобы не перестрелять друг друга. Определим где кто… И я начну… А вы подхватите…

— А потом? — спросил Гена. — Потом, после всего?

— Потом кто как хочет — так и дрочит.

Разлили чай. Горик шумно отхлебнул из своей чашки.

— А если там будет Сом? — спросил Гена неуверенно, — или кто-то из друзей?

— У нас там нет друзей, — ответила она резко.

Горик звякнул чашкой об блюдце. Юля внимательно посмотрела на одного и на другого:

— Ну как вам такой план?

— Курнуть есть? — спросил вдруг Горик.

Юля раздраженно бросила на стол пачку сигарет. Было видно, что Горик ее потихоньку бесит.

— Я не об этом.

— Я знаю.

— А выпить?

— Чай.

— Мне не нравится такой план, — объявил Горик, — я не пойму, какая нам польза от того, что мы их поубиваем.

Она посверлила Горика глазами.

— Ах да, я забыла, — сказала она ядовито. — Тебе со всего надо поиметь пользу. Можешь поснимать с них обувь.

Горик, похоже, взбесился, но пока молча. Генке захотелось поддержать Юлю.

— Он же хачик, — сказал Гена громко и презрительно, — и сын барыги. Ему нужна выгода.

Горик резко достал пистолет и приставил ствол к Генкиному лбу. Гена замер. Он не знал, что у Горика с собой оружие. Холодный металл обжигал кожу. Генке страшно захотелось жить.

— Заткни ебало своему Какашке, — сказал Горик ровным голосом, демонстративно обращаясь к Юле. — Или я заткну.

— Горик, успокойся, — сказала Юля лениво. — Он не хотел тебя обидеть. Мы же все делаем одно общее дело.

Горик не реагировал. У Генки колотилось сердце.

— Гена, не бледней так, он не выстрелит. Хотя… — добавила она задумчиво, — всякое может быть. Горик, пожалуйста, убери ствол. Он уже понял, что неправ.

Горик убрал пистолет. Он достал из пачки на столе четыре сигареты и направился в коридор.

— Ты далеко? — крикнула Юля ему в спину.

В коридоре громко хлопнула дверь.

— Он вернется, — сказала Юля равнодушно, поймав все еще испуганный Генкин взгляд.

— А если нет?

— Значит, его убили.

Ненаступивший апрель

1. За окном было еще темно. Из коридора в комнату растянулась полоса света. Он проснулся от хриплых, неприятных, писклявых, режущих ухо звуков. Увидел, как маму Прыщика безудержно рвало в распахнутом туалете. Напротив — на многострадальном, пропитанном всеми жидкостями сотен человеческих тел диване — храпел здоровенный скинхэд Адольф.

Голова болела адски. Хотелось пить. Он приподнялся. Оказалось, он спал на полу, на расстеленном грязном матраце. Судя по всему, это была квартира Прыщика. Он попытался воскресить в памяти вчерашний день.

Он помнил, как покинул особняк, помнил, как пропивал остатки денег в трех или четырех дешевых забегаловках. Помнил, что пил не сам, что грозил кому-то пистолетом, что стрелял. Кажется, в воздух. Он тревожно пошарил вокруг — пистолет оказался под подушкой. В обойме было два патрона. Куда делись остальные? Других обойм не было.

В одной из забегаловок он встретил Прыщика, с которым когда-то познакомил его Веточкин. Горик очень четко помнил, как Прыщик предлагал ему культурную программу на вечер. Выбор был большой и зависел от финансовых возможностей клиента — трава, трамадол, винт, трахнуть маму Прыщика — либо все вместе. Что же он выбрал? Он не помнил.

Прыщик — невысокий, рахитически худой мальчик тринадцати лет в больших толстых очках. Он похож на отличника из детского киножурнала «Ералаш». У него невинные глазки, крадущиеся кошачьи движения и улыбочка жулика. Он из очень неблагополучной семьи. Мама Прыщика — стареющая алкоголичка, которая трахалась с кем-угодно за бутылку водки или палку дешевой колбасы, а папу Прыщика никто никогда не видел. В таком уютном семейном кругу Прыщик был обречен сносить побои от пьяных клиентов мамы, чаще всего шоферюг и пролетариев (впрочем, она не брезговала и бомжами), сносить побои, спиваться, деградировать.

Однако судьба распорядилась иначе. Эпоха первоначального накопления капитала заразила Прыщика безудержной страстью наживы и раскрыла его предпринимательские таланты. В десять лет он твердо знал, что главное в жизни — это деньги. Он бросил школу и занялся поначалу тем бизнесом, на который толкала сама жизнь. Он стал искать своей маме клиентов подоходнее и требовать с них плату наличными. В молодости мама Прыщика была ничего — годы и водка, конечно, постепенно убивали ее красоту, тем не менее эксплуатировать ее остатки было еще вполне реально. Прыщик стал сутенером собственной мамы, которая превращалась в овощ, однако пользовалась стабильным спросом у неприхотливых окрестных работяг. Часть доходов Прыщик тратил на водку и косметику для мамы, остальное забирал себе. Со временем он расширил мамину клиентуру, приглашая к ней школьников из обеспеченных семей, желающих срочно лишится невинности, чтобы хвастаться об этом одноклассникам. Расценки на маму Прыщика росли — росли и его доходы. Прыщик богател и теперь уже тратил серьезные деньги на поддержание мамы в товарном виде — покупал ей нормальную непаленую водку, шмотки, косметику. Однако жизнь ему отравляли мамины постоянные клиенты-собутыльники. Они по привычке приходили, давали тщедушному Прыщику оплеуху и трахали безвольную маму за бутылку паленой отравы, нарушая таким образом четко отлаженный бизнес. Предложение Прыщика платить деньгами и гораздо больше в лучшем случае вызывало смех.

Прыщик был вундеркинд и он нашел выход. Он взял на содержание двадцатилетнего скинхэда — агрессивного уголовника и наркомана по кличке Адольф, который несколько раз, с примерной жестокостью наказывал всех кто не нравился Прыщику. Он бил людей очень больно, это было одним из его главных удовольствий в жизни. Когда он выгонял из квартиры самого ненавистного Прыщику маминого клиента на стене подъезда осталось огромное пятно крови. Прыщик специально заплатил бабушке, которая убирала подъезд, чтобы она не мыла стену в этом месте. Слухи об Адольфе распространились по району быстро, случайные люди обходили квартиру Прыщика десятой дорогой. Каким образом двенадцатилетний пацан подчинил своей воле здоровенного агрессивного психопата осталось загадкой. Адольф охранял Прыщика как верный питбуль.

Примерно тогда же, когда появился Адольф Прыщик заинтересовался наркотиками. Он сразу оценил перспективы этого бизнеса. Его рыночного чутья хватило, чтобы уловить главное: наркотики — это единственный в мире товар, который не нуждается в рекламе для продвижения на рынке. С головокружительной быстрой Прыщик построил персональную империю развлечений — избранные клиенты трахали его маму, нанятые малолетки возили в электричках коноплю из глухих сел и распространяли ее в школах. Прыщик научился готовить дома винт из легально купленных в аптеке ингредиентов. Он богател. Он начал одеваться как ребенок состоятельных родителей, носить серебряную цепочку и печатку. Говорили, что он платит участковому. На другие точки на районе, где можно было купить наркотики периодически совершали налеты банды малолетних отморозков.

Горик не мог понять куда Прыщик девает деньги. Спиртное он вообще не пил, иногда курил план, который доставался ему бесплатно, других наркотиков не употреблял. Веточкин рассказывал, что Прыщик любит красивых девочек лет по шестнадцать и часто тратит деньги на них. Веточкин очень завидовал Прыщику и Горик понимал почему. Прыщик был фигура на районе легендарная.

Мама Прыщика закончила свои дела и вернулась в комнату. В полосе света она походила на женщину-чудовище в кульминационном моменте американского фильма ужасов. На ней была серая короткая ночнушка. Горик не разглядел ее лица, но синие варикозные ноги впечатались ему в память. Он испугался, что она ляжет к нему на матрац, но она ушла на диван к Адольфу.

Горик нашарил шмотки, оделся, пошлепал на кухню. Не включая света, нащупал пачку чьих-то сигарет, закурил одну. Открыл холодильник — там была водка, пиво, икра, колбаса, куча всякой всячины. Достал бутылку пива, открыл ее зажигалкой, уселся на табуретку.

Включился свет и появился Прыщик. Он был без очков, в больших трусах и майке. Он походил на мученика Освенцима.

— Ну как? — спросил Прыщик.

— Что? — насторожился Горик.

— Самочувствие.

Горик отхлебнул с бутылки.

— Хуево… Ничего, что я…

— Пей. Мне не жалко.

Горика мучил один вопрос.

— А я вчера… с твоей мамой?..

— Нет.

Горик облегченно вздохнул. Интересно, подумал он, а Прыщик трахал когда-нибудь свою маму. Ему-то можно бесплатно.

Неожиданно в кухню зашел непроспавшийся Адольф. Его шаги звучали мощно. Прыщик посторонился, давая ему пройти. У Адольфа было свирепое и страшное лицо недоброго человека с жуткого похмелья. От него шел неживой химический запах. Он был в одних семейных трусах. На накачанной груди красовалась большая синяя татуировка — кельтский крест в причудливом орнаменте. Адольф остановил на Горике изучающий взгляд. Горику стало не по себе — настолько жуткая агрессивная энергетика шла от этого несомненно очень сильного и жестокого парня. Горик опустил глаза.

Адольф взял в холодильнике бутылку пива и ушел в комнату. На его спине была другая татуировка — орнаментированная надпись латиницей. Горик поднял голову и наткнулся на внимательный взгляд Прыщика. Горик понял, что ему лучше уйти.

— Я пойду, — сказал он Прыщику почти просительно.

— Как хочешь, — равнодушно ответил Прыщик.

Через десять минут Горик был на улице. У него не осталось ни денег, ни сигарет. В руке он держал недопитую бутылку пива. В кармане куртки висел пистолет Стечкина с двумя патронами.

Светало. Все таяло, хлюпало и текло. Было совсем не холодно — говорили, что эта зима будет самая теплая за последние двести лет. Воздух был наркотически свежим, от такого воздуха случаются передозировки и самые обычные пошлые вещи — грязный двор, голые черные деревья, раздолбанная мокрая детская площадка — самые простые вещи на свете казались сейчас неестественно красивыми, как будто наступил апрель.

Он как обычно не знал куда идти, но был почему-то как будто даже счастлив. Он спрыгнул в лужу с бетонного крыльца подъезда. Хлебнул пива. Мимо пробежала лохматая дворняга. Порыв ветра швырнул в лужу треснувший пластиковый стаканчик.

Он прошел немного и уселся на мокрое сиденье скрипучей качели-вертушки. Головная боль проходила, он закурил. Когда он снова поднял голову было уже светло и навстречу ему, осторожно маневрируя в грязи, шел Веточкин — в черных брюках, куртке-ветровке, с большим дешевым китайским рюкзаком на спине, взлохмаченный, похожий на цыпленка-переростка. Впервые Горик видел Веточкина одетым не в шорты и белую рубашку. И впервые он был на улице без своей веточки.

Они буднично поздоровались, как будто заранее договорились о встрече.

— Ты далеко? — спросил Горик.

— В школу. А ты?

— А я от Прыщика.

Глаза Веточкина округлились.

— Ну дела! От Прыщика? Трахал его маму?

— Секс меня сейчас не интересует, — сказал Горик как можно небрежней. Эту фразу он слышал в фильме.

— Еще скажи, что ты ним занимался.

— Один раз, — сказал Горик с деланным равнодушием.

Веточкин сразу стал серьезным:

— Пиздишь.

— Отвечаю. А вот еще смотри, — он приподнял штанину, демонстрируя новый ботинок. Показал одну ногу, потом вторую.

Веточкин был в экстазе. Он потрогал левый ботинок, потом правый:

— Ништяк…

— Кожа, — сказал Горик самодовольно.

— Молодого дерматина? А если прижечь?

— Хоть жги, хоть дрочи на нее — кожа есть кожа.

— Ответишь на рот, что кожа?

— На рот отвечают пидарасы. Я тебе говорю кожа.

Веточкин вспомнил про секс и забыл о ботинках:

— А с кем ты спал? Со своей правой рукой?

— Это ты дрочишь. А я спал с девушкой.

— Красивая?

— У тебя такой не будет.

— Я бегемотов не ебу. Сколько лет?

— Ты сам гамадрил. Пятнадцать, — соврал Горик.

— Что ты пиздишь!

— Ну может четырнадцать. Я свидетельство о рождении не спрашивал.

— И где же ты с ней познакомился?

— В школе. Неважно. Ты сюда глянь, — ему хотелось поразить Веточкина окончательно. Он достал пистолет.

Веточкин сначала не понял что это. Потом вдруг сразу побледнел.

— Он настоящий?

— Хочешь — проверим.

— Спрячь его, — попросил Веточкин жалобно. — Люди ходят (Горик огляделся — людей не было). Спрячь. А лучше выбрось.

— Хочешь подержать? — предложил Горик.

— Веточкин побледнел еще сильнее:

— Нет. Спрячь. Я не люблю такие штуки. Мне сегодня снился плохой сон. Там был ты и пистолет.

— И что? Я стрелял?

— Нельзя рассказывать до обеда. А то сбудется. Слушай, я в школу опоздаю.

— Забей. Пошли погуляем.

Горик спрятал пистолет в куртку и поднялся. Они направились к выходу со двора.

— Пошли в переход, — предложил Горик, — попьем пива.

— У тебя есть деньги?

— Будут.

— Ты собираешься их украсть? — насторожился Веточкин.

Горик самодовольно улыбнулся.

В центральном переходе было немноголюдно. Пустовали мажорные магазинчики и кафешки. Стояли в ряд потухшие игровые автоматы. Безногий Игнатыч дремал на батонном полу рядом с большой черной дворнягой. На плоском экране застыла панорама ночного Брагома.

Веточкин расспрашивал Горика о девочке, о пистолете. Горик отвечал механически. Он не отрываясь смотрел на стеклянную стену продуктового магазина. Там бродила за прилавком толстая сонная продавщица да парочка покупателей выбирала себе пиво. Магазин пуст, подумал Горик. А в кассе — лавэ за сутки. Сейчас ему казалось, что он может все.

— Иди на Виселицу, — сказал он Веточкину, — жди меня там.

Веточкин сразу все понял и по-звериному вцепился ему в руку.

— Подожди, Горик, — заговорил он тихо и нервно, — ты что головой ударился? В магазине — сигналка, «Беркут» прибегает через минуту, у них тут рядом пост, возле обмена валют.

— Ни хуя там нет возле обменника.

— Я тебе отвечаю, только сунешься — менты прибегут сразу. Горик, не будь идиотом.

Горику было наплевать на сигналку и ментов. Там несколько тысяч в кассе, может больше. Главное действовать резко и нагло. Что-то тянуло его вперед и кто-то в башке говорил ему, что он может все.

— Иди на Виселицу, — повторил Горик таким голосом, что у Веточкина началась паранойя.

— Горик, я тебя прошу, не ходи туда. Тебя убьют. Мне приснился сон. Тебя там убили, понимаешь? Идем отсюда.

У Веточкина было бледное перекошенное от ужаса лицо и круглые глаза цыпленка, которого собираются зарезать.

— Мне всегда было интересно, — сказал Горик спокойно, — почему ты носился с веткой?

— Это неважно сейчас, — заговорил Веточкин быстро и нервно, — но я скажу, если хочешь, только пошли отсюда… я никому не говорил… мой папа был биологом… мой настоящий отец… он привез растение из Африки… потом ветка засохла… ты все равно не поймешь, нельзя так сказать, чтобы ты понял… пойдем отсюда…

— Иди на Виселицу. Или посмотри, как это делается, — он вырвал руку и быстро зашагал к магазину, на ходу доставая пистолет. Только сейчас он вспомнил, что у него всего два патрона. В голове промелькнуло, что многие бомжи здесь его знают, и что, скорее всего, придется куда-то уехать, и что вообще все как-то непродуманно и сразу.

Но он не остановился. Он открыл дверь магазина, вошел, наставил пушку на толстую сонную продавщицу и сказал:

— Давай деньги, сука!

Продавщица пискнула и проснулась. Теплая зима в этом году, подумал Горик, как будто апрель.

Сзади было какое-то движение. Он резко обернулся и машинально выстрелил в доброго охранника Колю, который несся на него. Выстрел оглушил Горика. Охранник Коля упал. По полу растеклась лужа крови.

Горик обернулся к продавщице:

— Сука, я тебя пристрелю сейчас, кассу давай!

Он заметил, что продавщица с надеждой смотрит куда-то позади него. Горик обернулся — в магазин вбежали двое «беркутят» в бронежилетах и с автоматами. Он выстрелил, но, кажется, промахнулся, снова надавил на курок и услышал щелчок.

Что-то сильное и горячее ударило его в грудь. Он даже не успел понять как он оказался на полу. Ничего вроде не болело, просто он уже почти не мог двигаться. С трудом он дотронулся рукой до груди — ладонь оказалась в крови.

Теплая зима, успел подумать Горик, апрель.

Последним что он увидел в своей жизни, были коричневые ботинки стоящих над ним «беркутят».

2. Чувства? Нет никаких чувств. Ненависть, скука, презрение, страх, отвращение и обреченность давно растворились друг в друге и смешались в коктейль, который можно назвать тупым бесчувствием. Что-то внутри загнано в угол. Что-то внутри перегорело и потухло.

Мысли? Нет никаких мыслей — лишь одна кружащаяся по спирали мысль о том, что никаких мыслей нет. Мысли были раньше, они вырождались в слова (в крики! в крики!!! они кричали, бегали в темноте и кричали, она никогда не думала, что можно так кричать, потом увидела удивленное лицо Саши, ее лучшей подруги в этом зале, шокированное лицо, и ни черта не было страшно, но она прочла по губам свое имя — Юля… и было уже поздно, ей было неестественно весело, словно кто-то другой управлял ее пальцем, и Саша тоже исчезла в потоке лиц, глоток и ртов, которые кричали, бегали и кричали…), они раздирали глотку, но никто их не слышал (потому что было темно и гремела идиотская музыка, и никто не мог найти дверей, включить свет и вырубить музыку и неясно было, что вообще происходит).

Эмоции? Их не было тогда и нет сейчас (впрочем, нет, была ненависть к этим ничтожествам, которые не пришли, которых она научила всему, которые должны были сдохнуть вместе с ней).

Жизнь? Ее никогда не было, ведь она родилась старухой. Самоконтроль? Зачем? Чтобы не прыгнуть? Для этого был.

Страх? Высоко. Все видно. Весь ебаный городишко. Трубы, фонари, дома, огни, дороги. Люди. Которых она просто не успела убить, но кто-то когда-то обязательно убьет их за нее, потому что там нет никого кто заслуживал бы жизни.

Будущее? Нет никого, кто бы его заслуживал.

Смерть? Все и так мертвы в этой братской могиле.

3. Гена держал в руке пистолет Макарова. Часы показывали без шести минут пять. Надо собираться, подумал он. Все было как во сне.

Гена сосредоточился на простых вещах — натянуть штаны, найти свитер… Что будет через полтора часа, думал он. Меня убьют? Или арестуют?

Он оделся, спрятал оружие за поясом под свитером и вышел в коридор.

— Папа, я к Жене зайду! — крикнул он на кухню.

Родители ничего не знали о предстоящем школьном концерте. Гена им не говорил, а сами они не интересовались. Хотя не пришли бы даже если б знали — мать вечно на работе, а отцу лень отрывать задницу от дивана. Когда Гена хотел выйти побродить он говорил, что идет к Жене, старому знакомому из соседнего двора. Гена не видел его года два, но родители верили.

Появился папа. Вид у него был традиционно запущенный — растянутые спортивные штаны, тельняшка, щетина. В руке он держал старый детектив Натальи Перестрелкиной. Перечитывал.

— Сынок, вообще-то уже темно на улице…

— Я не надолго.

Гена знал, что отец его отпустит. Мать могла бы не отпустить, но ее не было дома.

— Ну смотри.

Гена обулся. Надо было попросить Юлю взять для папы автограф у своей матери… Но уже поздно…

Он вышел на улицу. Было очень тепло, словно наступила весна и Гена расстегнул куртку. Он шел по слякоти в сторону школы и крутил в мозгу однообразные механические мысли — я должен отомстить, там нет никого, кто заслуживал бы жизни… Он пытался вызвать в себе ту ненависть, которая бы как допинг сделала бы его шаги быстрее, руку тверже, взгляд решительнее… Ненависть, которая позволила бы без колебаний нажимать курок.

Но ненависти не было. Гена шел медленно, каждый шаг давался с трудом. Было страшно, не хотелось умирать. Пистолет за поясом не приносил успокоения — наоборот, его хотелось выбросить, потом убежать и где-то спрятаться.

Показалась школа. Гена остановился, сделал два шага, потом снова остановился. Приходилось заставлять себя делать шаги вперед.

Надо отговорить ее, вдруг подумал Гена. Главное отговорить ее, а Горик и так сделает все, что она скажет.

Школа была все ближе. Гена подходил к ней и чувствовал постепенно нарастающий ужас. Ему хотелось убежать отсюда. Зачем это все? Он ясно ощутил насколько это глупо и страшно. Потом до него дошло. Она не решится. Она позвала их, но не решится сама. Она хочет поиграть ими как марионетками, но свою жизнь она ломать не станет. Она не придет.

От этой мысли стало легче. Она не может быть настолько сумасшедшей, чтобы прийти и перестрелять полшколы. Она хочет, чтобы мы пришли и сделали это, подумал Гена. Не зря же она учила меня стрелять и ненавидеть.

Он пошел вдоль школьного забора, не поворачивая в школьный двор, думая обо всем этом. Теперь идти стало легко. А что если она все же решиться и придет, задумался Гена. Стоило сходить и проверить.

Но он уже не мог заставить себя повернуть. Школа осталась позади. Идти было уютно. Поплыли дома и дворы, люди и автомобили, оставались за спиной улицы и дороги. Он снова капитулировал, прятался и убегал, но сейчас это не тяготило…

Была уже почти ночь, когда Гена, стоя на мосту возле Петровского вокзала выбросил в речку подаренный Юлей пистолет.

Прощай, Брагом!

Петровский вокзал реконструировали — кое-где подкрасили, кое-что побелили, сделали новые красивые кассы. И самое главное — отремонтировали часы над входом. Сейчас они показывали шесть.

Солнце спускалось в далекую кучу многоэтажек. Холодный ветер резкими толчками гнал сухие каштановые листья по платформам, под ноги ожидающих поездов пассажиров.

Звякнул колокольчик над дверью привокзального магазина. Молоденькая продавщица оторвалась от мобильного телефона и подняла голову на вошедшего. Это был высокий худощавый парень лет восемнадцати, прилично одетый с большой спортивной сумкой за плечом. Студент, подумала девушка. Едет на учебу куда-нибудь в Харьков, везет в общагу продукты. У него были неестественно голубые глаза. Девушке он показался симпатичным, хотя заметные шрамы от угрей на щеках немного его портили.

— Пачку «честера» синего.

Девушка взяла деньги, положила на прилавок сигареты и увидев снова его голубые глаза, непроизвольно улыбнулась покупателю. Такое на работе бывало с ней нечасто.

— У тебя классная улыбка, — вдруг сказал ей парень.

— Спасибо.

Что-то в нем есть, подумала она. Может познакомиться с ним? Но Гена забрал сигареты и вышел из магазина. До поезда оставалось двадцать минут. Он закурил и пошел к вокзалу. Девочка ему понравилась, но смысла знакомиться с ней не было. Он оставлял Брагом за спиной, со всеми его плохими мальчиками и хорошими девочками, оставлял как руины, как сожженную пустошь, где больше нечего ловить, нечего ждать, не во что верить…

Зал ожидания был почти пуст. Безногий старик катался вдоль кресел на доске с колесиками, отталкиваясь от пола деревянными колодками. Скучали с газетами одинокие ожидающие. Пили водку в углу грязные работяги. Гена сел в кресло, покопался в сумке и достал альбом, который от скуки решил полистать.

Это был большой коричневый альбом для рисования. В него были вклеены вырезки из газет — все которые ему удалось найти. На первой странице была большая статья с заголовком «Бойня в средней школе». И ниже:

«13-летняя Катя Сидорова (фамилия и имя изменены) убила 14 и ранила 36 человек…»

В глаза впечатывались обрывки резких фраз

«…никто не мог подумать… неплохо училась… пистолет системы Стечкина… она бросила две гранаты, одна из которых, к счастью, не взорвалась…»

Гена перелистывал страницы. На одной из них была большая статья с фотографиями Юли и ее мамы: «Дочь писательницы криминальных романов устроила бойню на школьной дискотеке», и ниже — «Юля Саблежукова, дочка автора многих криминальных романов Натальи Перестрелкиной безжалостно расстреляла 14 детей, учеников своей школы. Еще 36 получили ранения разной степени тяжести. Двоих раненых врачи не спасли. Самой убийце удалось спокойно уйти. В ту же ночь ее тело нашли возле подъезда 14-этажного дома. По словам начальника центра общественных связей Брагомского городского управления МВД Валерия Половинки, милиция считает, что это было самоубийство…».

Фотографии, желтые вырезки из разных газет, строчки, переполненные террором:

«…это был в буквальном смысле хладнокровный расстрел. Возможно в выборе жертв существовала некая сумасшедшая система. Девять из четырнадцати убитых были ее знакомыми или одноклассниками. Одна из жертв, по свидетельству выживших ребят, была хорошей подругой убийцы. Впрочем, дети говорят, что друзей-то у Юли Саблежуковой в классе фактически не было. Она была „белой вороной“, держалась особняком…»

«…погибшую от взрыва гранаты Катю М. было сложно опознать…»

«Денис Онищенко — один из тех, кто пришел в тот вечер танцевать и веселиться, и чуть не попрощался с жизнью. Пришел на школьную дискотеку, а попал — на кровавую мясорубку. Денису повезло — он выжил. Пуля малолетней маньячьки пробила его коленную чашечку. Потребовалось две дорогостоящих операции, чтобы он снова смог ходить — хотя бы и с палочкой.

— Это был ужас, — вспоминает Денис тот жуткий вечер. — Было темно, играла музыка, все танцевали. А потом я услышал хлопки. Один за другим. Словно где-то открывали шампанское. Началась паника. Никто не включил свет, не выключил музыку, было неясно что вообще происходит. Все бегали, меня вдруг сбили с ног. Я увидел как упала Ева, моя одноклассница… совсем рядом… Она не шевелилась… Я дотронулся до ее головы и увидел кровь… А потом я попытался встать… Выстрелы не прекращались… Что-то ударило меня в ногу, было ужасно больно, я упал, еще не понимая, что тяжело ранен…»

«…выводы экспертов: смерть наступила в результате падения тела с крыши 14-ти этажного дома. Главная версия следствия — самоубийство…»

«…профессор Борриц, на ваш взгляд, возможно провести параллель между брагомской трагедией и происшествием в Антверпене в мае 1996-го года, которому вы посвятили серию статей?

— Безусловно, оба события типичны и они реперезентуют тенденцию. В Антверпене 15-летний подросток приносит в школу отцовский карабин и убивает восемь одноклассников. В Брагоме 13-летняя девочка расстреливает из пистолета и взрывает гранатой полсотни человек на школьной дискотеке, 17 из которых — погибли. Существую десятки и сотни подобных случаев в США и Европе. Я уже не говорю о странах Латинской Америки. Задача ученого — дать ответ на вопрос почему такое происходит.

— И почему же?

— Можно перечислить множество факторов. О них предостаточно писали. Компьютерные игры, увлечение деструктивными течениями в музыке и литературе, агрессивные субкультуры, высокий стрессовый фон информационного общества… Однако самый простой ответ, который с годами приходит на ум — главная причина этих трагедий — доступность оружия для подростка. Во всех трагедиях подростки просто получили доступ к огнестрельному оружию. Понимаете?

— Признаться, не совсем. Вы хотите сказать, что на месте Юли Саблежуковой мог оказаться кто-то другой будь у него пистолет.

— Именно так. Кто-угодно.

— Но ведь есть специфика психики убийцы.

— Безусловно. Однако психика убийцы не настолько специфична, как это принято представлять. В возрасте 12–18 лет болезненными неврозами, фобиями, психическими расстройствами страдают очень многие дети. Но убивают лишь те, у которых есть такая возможность. Это не значит, что каждый подросток — потенциальный убийца. Но возможны условия — внешние и внутренние факторы — при которых он им станет. О внутренних я сейчас не говорю. Главный внешний фактор — на явность эффективного орудия убийства. Сам этот факт, его осознание способно изменить психику человека…»

Краем глаза Гена уловил чье-то присутствие. Он закрыл альбом и оглянулся. Возле кресел стоял Сом. Он был стрижен под ноль и одет во все черное. Гена не видел Сома четыре года и сейчас не сразу его узнал. Похоже, он уже некоторое время наблюдал за Геной и видел его альбом.

— Привет, — сказал Сом. — Не узнал. Богатым будешь. Ты сильно поменялся.

— Привет. Ты тоже.

Они поздоровались. У Сомова тоже была большая спортивная сумка. Видно, тоже ждал поезда куда-то. В последний раз он видел Сома еще до Юлиного выступления на школьной дискотеке. А потом третья школа начала хиреть. Родители стали массово переводить детей в другие школы, учителя увольнялись, директор спился, слег с инсультом и превратился в овощ. От прежнего Генкиного класса мало что осталось. И перепуганная всерьез Генкина мама перевела ребенка в восьмую школу, где он без особых приключений доучился три с половиной года и получил аттестат. А Сом остался учится в прежнем классе.

Димка с любопытством разглядывал Гену:

— Без очков…

— Контактные линзы. А ты без волос.

— Так удобнее.

Сом упал на кресло рядом с Геной. Лысина ему шла. Впрочем, ему все шло.

— Дашь посмотреть?

Гена поколебался, но все же дал Сому альбом. А черт с ним, пусть смотрит.

— Учишься где-то? — спросил Сом, медленно перелистнув страницу.

Гена назвал город, ВУЗ, специальность. Сом рассказал где учится он — другой город, другой ВУЗ, другая специальность. Они разговорились об общих знакомых — но не о тех кто погиб. Сом вглядывался в желтые вырезки, но у него был скучающий вид, словно он рассматривал прошлогодние сводки с прогнозами погоды.

Генке было интересно увидеть реакцию Димки на альбом — все же бывшая девушка, бывшая любовь… Хоть и убийца.

— А что со Святой Верой? — спросил наконец Сом.

— Ничего. Она ж иеговистка. Им запрещено праздники посещать. Ей повезло.

— Да это я знаю. Спрашиваю, где учится?

— Понятия не имею.

Сом поднял на Генку глаза:

— Знаешь, а мне тоже повезло. Собирался на дискотеку, а попал в больницу. И даже не знаю, кого благодарить. Лиц не запомнил. Хотя было б забавно, если б она меня убила. Она даже как-то обещала. Наверно и тебе тогда повезло?

— Еще как. Правда, я не очень люблю дискотеки.

— Только эта интересует тебя до сих пор.

— На ней убили много тех, кого я знал.

— И ненавидел?

— Нет, те как раз остались живы.

— Так может стоило сходить?

Сом смотрел на Гену взглядом следователя. Гена вдруг заметил, что так сильно сжимает брелок с ключами левой рукой, что это больно. Может Юля и ему что-то говорила, подумал Гена.

— Она не очень меня любила, — сказал Гена осторожно. — Я думаю, не стоило.

— В последнее время вы близко общались.

— Не так близко, как это кажется со стороны.

Сом откинулся на спинку кресла:

— За ней много кто бегал. Много кто хотел с ней общаться. А она выбрала вас. Тебя и этого хачика… не помню как его…

— Хаширян, — подсказал Гена спокойно.

— Почему она выбрала именно вас? — спросил Сом резко.

— Так вышло.

— Она никогда не выбирала людей просто так. Она вообще ничего просто так не делала.

Гена промолчал. Сом листал дальше. Шло время. Наконец он остановился на последней странице альбома. Гена только сейчас вспомнил, что там за заметка. Теперь Сом заинтересовался так, что не мог этого скрывать.

— Подросток гибнет при попытке вооруженного ограбления, — громко прочитал он. — Знаешь, о чем это нам говорит, Гена? О двух вещах. Во-первых, бедный Хаширян уже не сделает блестящую карьеру в торговле арбузами и мерчендайзером он тоже не станет. А во-вторых, тебя, Гена, интересуют не только школьные дискотеки с плохой музыкой, но зато с отличной шоу-программой.

— Отдай альбом, — сухо сказал Гена, — мне пора на поезд. Приближалось время прибытия.

Сом держал альбом на коленях.

— Что вы делали вместе в те последние недели? О чем говорили? Она ведь много чего тебе рассказала? Много нового? Она умела удивлять.

Сом смотрел даже не в Генкины глаза, а куда-то в середину его зрачков. Он словно пытался высмотреть там Генкину душу.

— Отдай альбом, — повторил Гена, чеканя каждый слог. — Мне пора на поезд.

— Скажи мне, Гена. Скажи.

Зрачки Сома были расширены. Он уже не был похож на нормального человека. Неожиданно он схватил Гену за куртку и закричал так, что услышал весь зал ожидания:

— О чем вы говорили?!! Я должен знать!!! Скажи мне, Гена!!!

Гена молча выдержал взгляд. Сом отпустил его куртку и как-то обмяк. Гена забрал альбом и спрятал его в сумку. Сом отвернул голову и втупился в пол.

— Она тебя не отпустит, — сказал он потухшим голосом, не глядя на Генку.

Гена встал, бросил сумку на плечо и не прощаясь пошел к выходу. Уже возле дверей он обернулся. Сом сидел на том же кресле, уронив руки на колени и низко опустив голову. Кажется, его плечи едва заметно тряслись. Может, он плакал.

Гена вышел к платформам. Механический голос где-то вверху объявил о прибытии Генкиного поезда.

Content

Андрей Войницкий
«Резиновое солнышко, пластмассовые тучки»
Повесть

Брагом

1 Лето прошло

2 Теплые деньки октября

3 Скоро зима

4 Весны не будет

Ненаступивший апрель

Прощай, Брагом!