Грубер Марианна

Промежуточная станция

Промежуточная станция

— А как здесь дышат? Как это все организовано? Ну, когда все вдыхают и выдыхают одновременно… Сквозняки на улицах из-за этого?

— Нет, ведь каждый дышит по-своему. Один — быстрее, другой — медленней. В общем и целом дыхание не представляет собой проблемы. Вот только когда об этом начинают задумываться…

Учреждение

Учреждение размещалось в ничем не приметном доме неподалеку от центра города. Здание выглядело заброшенным и обветшалым, и Мария долго не решалась войти в него. Она прошла мимо ворот вниз по улице, обогнула весь квартал, в нерешительности остановилась перед двухстворчатой дверью здания, словно втиснутого в ряд таких же неухоженных домов, бросила взгляд на поблекшую вывеску над входом, потом сделала еще один круг. Утро было дождливое, и небо, затянутое облаками, казалось пустым. И вокруг никого. Пусто было и в окнах домов напротив, таких же на вид нежилых и заброшенных. Только по шуму на соседних улицах можно было понять, что находишься в городе, где живут люди, занимающиеся сейчас, должно быть, повседневными делами. В этом же месте город словно вымер.

Мария дошла до перекрестка. Она сегодня рано вышла из дому, побоявшись, что не сразу найдет дорогу, но, к собственному удивлению, все оказалось несложно. Она просто двигалась на восток, все время только на восток. Она стояла и рассматривала проезжающие мимо машины, пока страх перед Учреждением не сменился другим страхом. Ее нерешительность и неприкаянный вид бросались в глаза. Она резко развернулась и зашагала назад.

В вестибюле Учреждения в нос ударил спертый воздух. Штукатурка на стенах внизу была пропитана влагой, вздулась пузырями, кое-где отслоилась. Ни вахтера, ни указателей не видно. В коридоре Мария заметила бледную, немолодую женщину, которая мыла пол. Мария остановилась. На влажном полу выделялись отпечатки ее следов.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросила она.

Женщина покачала головой.

— А у кого можно спросить?

— Не у кого. Кто сюда приходит, сам все знает. Либо найдешь что ищешь, либо не найдешь.

Мария нерешительно шагнула вперед. Она подавала письменное заявление о приеме на работу, и ответ совершенно неожиданно для себя получила вчера по телефону. Вернее, его передал комендант, единственный в их доме, у кого был телефон. Этот мрачный, грозного вида мужчина, днем восседавший в наполовину застекленной каморке и надзиравший за жильцами, даже не пытался скрыть своего удивления, что именно Марии предлагают служить в Учреждении. Он назвал ей только адрес и время, когда ей следовало явиться, и больше ничего. Странная форма приглашения словно исключала любые дополнительные вопросы.

— Это ведь Учрежденческая, одиннадцать? — спросила Мария, чтобы только не молчать.

Уборщица, на секунду подняв голову, пробурчала: «Адрес на стене у входа», и снова принялась мыть пол.

Мария робко протиснулась мимо нее по направлению к лестничной клетке. За то время, что она уже в городе, за эти четыре недели ей стало ясно: вопросы задавать бесполезно. Все, казалось, знали, что вокруг происходит. Явно существовали известные всем правила, и каждый, кто расспрашивал о них, выглядел подозрительно.

Коридор на втором этаже был ярко освещен. Вход в него преграждал луч фотоэлемента. Мария прикрыла ладонью селеновый датчик, установленный на стене слева. Тут же приоткрылась одна из дверей. Оттуда высунулась темноволосая голова мужчины лет тридцати пяти. Он в замешательстве взглянул на руку Марии, потом перевел взгляд на ее лицо.

— Госпожа Савари?

Мария кивнула.

— Ах, да, я совсем позабыл, что вы прибыли с Севера. Там научились? — Он показал на фотоэлемент.

Мария удивленно вскинула голову.

— На Севере учат одному: вести себя как можно незаметнее.

— Вот и хорошо, вот и отлично. Если постараетесь, вы будете просто находкой для нашей работы. Входите. — Он распахнул дверь. — Я — ваш непосредственный начальник. Как меня зовут, отношения к службе не имеет. Если у вас возникнет необходимость ко мне обратиться, называйте меня просто: господин бригадефюрер. Этого достаточно. Впрочем, у вас не будет повода ко мне обращаться. Служащих Учреждения вызывают к себе их начальники.

Мария молча кивнула и вошла в кабинет. В нем не было окон, и обставлен он был совершенно неприметно: белые стены, темные полки с кипами объемистых папок, бьющая в глаза чистота, яркий свет продолговатой, лишенной каких-либо украшений люстры. Посередине письменный стол, покрытый черным лаком. Бригадефюрер сел за стол.

— За вами было установлено наблюдение, — сказал он. — У вас ловко все получается. И в самом деле можно поверить, будто вы уставились в витрину и изучаете ценники на товарах. На самом же деле вы наблюдали за прохожими по их отражениям в стекле. Вы обнаружили нашего человека?

Мария покачала головой.

— Я помню, что там была какая-то женщина в клетчатом пальто. Она раскрыла зонтик, хотя дождь еще не шел.

Бригадефюрер одобрительно кивнул.

— Отлично. Мы, разумеется, подумали о том, где вы приобрели эти навыки, а самое главное, при каких обстоятельствах. Но ведь вы приехали с Севера, и это все объясняет.

— Я особых навыков не имею, — возразила Мария, — но я старательная.

— Чепуха. Ваше лицо трудно запомнить, вы двигаетесь неприметно, живете замкнуто, как меня информировали, а главное — вы приезжая. Никто вас не знает, и вы не знаете никого, как показал ваш тест. Кстати, совершенно замечательный результат. Короче говоря, быть неприметной — ваша основная обязанность. Противник должен думать, что он в безопасности. Никто ничего не должен знать. И в один прекрасный день мы начинаем действовать. Государство обеспечивает порядок, дает людям деньги, и вдруг появляется кучка сумасшедших, которые хотят отнять у нас плоды нашего труда. Но мы умеем постоять за себя.

Мария проводила взглядом муху, облетевшую вокруг люстры и опустившуюся на стену над шкафами с деловыми бумагами.

— Да, — сказала она. — Они убивают среди бела дня. Я сама их видела.

— Что вы имеете в виду?

— Тот случай в Садовом переулке, четыре. Преступники маскировались под строительных рабочих. Мы обнаружили два трупа, записку с адресом новой квартиры, — мы действительно туда переехали, — и еще: нам потом позвонили. Сказали, чтобы мы помалкивали, вот только не объяснили о чем.

Муха жужжала над головой бригадефюрера. Он попытался поймать ее, но промахнулся.

— Садовый переулок, — повторил он протяжно, — да, точно. В анкете вы указали свой прежний адрес. Продолжайте.

— Меня уверяли, что это был разрыв сердца. У двадцатилетних-то парней, да еще одновременно!?

— Я не о том. Вы знали убитых? В протоколе вы не назвали их имен.

— Они нам не представились.

— А вашим друзьям, Джону и Терезе Мальбот, их имена известны?

Мария скрестила руки на груди.

— Эти молодые люди взялись неизвестно откуда. За месяц до этого мы вселились в дом, предназначенный к сносу, не спросив ни у кого разрешения. И когда эти двое объявились, мы промолчали, потому что были рады, что и нас никто ни о чем не расспрашивает. Мы беженцы, у нас нет паспортов и вида на жительство. На Севере люди говорили, что таких, как мы, либо сажают в лагерь, либо высылают обратно.

— Ложь от начала до конца. Забудьте об этом. Никаких лагерей не существует. Вражеская пропаганда. — Бригадефюрер откинулся в кресле и пристально взглянул на Марию. — Ваш муж мог их знать?

— Роланд? Его тогда уже не было с нами. На третий или четвертый день после того, как мы добрались до города, он отвел детей в приют, чтобы хоть Изабелла и Пьер были устроены как следует. Сам он собирался искать работу в городе. С тех пор мы его больше не видели.

— Эти двое могли быть от него.

— Вряд ли.

Марии казалось, что ослепительный, яркий свет бьет ей в глаза отовсюду. Несомненно, это был допрос. Пусть и вели его дружелюбным голосом, он от этого не становился менее безобидным. К тому же она никак не могла понять, чего от нее сейчас добиваются. Все, о чем она знала, занесено в анкету.

— Если бы тех парней прислал Роланд, — тихо произнесла она, — они бы мне хоть как-то об этом намекнули. Мы ждали от него известий. А эти просто вошли к нам в дом и вели себя так, словно они — хозяева в городе. Наверно, они и были хозяевами.

— Как вас понимать?

— Они потребовали еду. В подвале заброшенного дома мы один раз наткнулись на консервы и картошку и принесли их домой. Мы обязаны были прислуживать им за столом. И еще они переходили на шепот, когда что-то обсуждали друг с другом. Мы приняли их за агентов. Впрочем, точно мы этого не знали, да нам и было-то все равно. Мы хотели одного — никому не мешать и не вызывать подозрений. Потом, когда уже появились строители и принялись сносить дома, эти двое дали нам денег, ведь мы постоянно кормили их. Только позже, на улице, я заметила, что нам дали много денег. Слишком много. Мы испугались, что нас обвинят в воровстве. Вот я и вернулась, чтобы отдать назад часть денег. А когда вошла в нашу старую квартиру, они уже лежали мертвые. Прораб, руководивший сносом домов, стал выяснять, как меня зовут, хотя раньше просто не замечал. Потом он запер меня в бытовке, а через какое-то время велел выпустить, сказав, что все в порядке. И если трупы лежат лицом вниз, все равно это не основание для подозрений.

— Странно, правда?

— Что странно?

— Я говорю, странно, что ваш муж больше не объявлялся.

Мария не знала, как отвечать дальше. Записку без обращения и подписи, которую она получила через несколько часов после переезда на новую квартиру, возможно, прислал Роланд. В любом случае, его рукой был написан и ее новый адрес, и короткий совет, куда обратиться, чтобы получить работу. С другой стороны, откуда он так быстро узнал, что они переехали? И потом, совершенно официальный тон. Это было странно, и Тереза сказала, что совести у него нет, но Мария никому не разрешала говорить о Роланде плохо.

В эту минуту зазвонил телефон. Бригадефюрер снял трубку, назвал себя и долгое время не произносил ничего, кроме «да» и «нет». В конце разговора он сказал: «Не вижу никаких затруднений», повесил трубку, раскрыл папку с делом и стал что-то записывать. Казалось, он совершенно забыл о существовании Марии, и она была рада, что допрос прервался столь неожиданным образом. Она смотрела на стену за спиной бригадефюрера, белую и пустую, украшенную только гербом города: два черных лебедя с широко раскрытыми красными клювами и переплетенными шеями на белом фоне в красном обрамлении.

— Вы уже забрали детей из приюта? — неожиданно спросил бригадефюрер.

— Да, — ответила Мария.

— Возникли проблемы, когда вы их забирали?

— Нет, у меня сложилось впечатление, что в приюте рады были от них избавиться. Они нам посоветовали записать детей в садик на Главной улице, шестьдесят семь, а когда выяснилось, что мы там теперь живем, отреагировали на это очень недружелюбно.

Бригадефюрер отложил ручку.

— Вы в самом деле умеете наблюдать. И, как видно, совершенно не отдавая себе в этом отчета. Просто так получается, да? Точность и умение наблюдать за нарушениями установленного в городе порядка — вот что вам теперь потребуется. И еще, — добавил он совершенно иным тоном, — умение молчать.

Мария съежилась под его пристальным взглядом.

— Я упомянула о происшествии в Садовом переулке только потому, — быстро сказала она, — что вчера меня предупредили: от Учреждения нельзя ничего утаивать.

— Это правильно. Учреждению все известно. Вот, возьмите. — Через письменный стол он протянул Марии план города. — Для ознакомления. И хорошенько прячьте от посторонних глаз все, что получите в Учреждении. Никто не имеет права видеть эту карту, вы обязаны молчать даже в полиции.

Мария расписалась в получении.

— Договор о зачислении вас на службу.

Мария поставила подпись и под ним.

— Отныне инструкции, которые дает Учреждение, определяют вашу дальнейшую жизнь. Все, что полезно Учреждению, полезно и вам. Не забывайте об этом никогда, чем бы вы ни занимались. В конце рабочего дня вы являетесь ко мне на доклад. Впредь не закрывайте рукой фотоэлементы, а когда пойдете по улице, переходите иногда на левую сторону тротуара. Так легче вглядываться в лица встречных. Преступника часто распознаешь по взгляду. Тот, кто слишком пристально заглядывает вам в глаза, уже подозрителен. А уж тот, кто делает все, чтобы не смотреть на вас, заслуживает особого внимания. Кроме того, в общении с людьми избегайте всякой доверительности. Не следует отвечать на вопросы, касающиеся вашей личной жизни. Оставайтесь замкнутой. Внешняя служба заканчивается в восемнадцать часов. Ровно в восемнадцать пятнадцать вы обязаны вернуться, поэтому стройте свой маршрут так, чтобы успевать. Вопросы есть?

— Да, — сказала Мария. — А что я должна делать?

— Но ведь это совершенно ясно. Ваша задача — выявление вредителей, тех, кто портит общественное достояние: плакаты, призывы, официальные сообщения. И кроме того, злопыхателей, расклеивающих нелегальные листовки и воззвания. Вы должны выискивать этих людей, запоминать, как они выглядят, и составлять их точное описание. Остальное — наша забота. Надеюсь, вы понимаете, что правопорядок существует и на улице? Еще вопросы?

— Все ясно, — ответила Мария.

Он взмахнул рукой, и дверь открылась. Еще один взмах, и Мария вышла в коридор.

Женщина, убиравшая первый этаж, куда-то исчезла. Покидая здание, Мария заметила камеру, следящую за входом со стороны улицы и фиксирующую каждого, кто входил в парадное. Мария зябко запахнула пальто. Заметно похолодало, стал накрапывать дождь. За густой пеленой мелких капелек влаги скрывался город, который ей предстояло узнать, и Мария пошла тем же путем, которым утром добралась сюда. Если не считать Учреждения, в этом огромном городе для нее не было других ориентиров, кроме просторной площади перед собором да дома, в котором она жила с позавчерашнего дня.

Она повернула на запад и скоро оказалась на Главной улице, совсем рядом с супермаркетом, в котором вчера делала покупки. На другой стороне улицы она заметила вывеску: «Закусочная Чарли». Мария вошла туда, прямо у стойки выпила чашку горячего чая, прикинула, сколько останется денег, если она купит детям сласти, а себе — бутерброд. Она постояла перед супермаркетом, сравнивая цены в витрине с теми, что видела в расположенной поблизости лавочке, потом решила, что денег все же маловато, и разочарованно поплелась дальше. Дождь, холод, никакого просвета, а ведь она, по правде сказать, еще и радоваться должна. Мария свернула с Главной улицы и пошла извилистыми переулками, пока совершенно неожиданно не оказалась у дома, в котором жила еще два дня назад.

Почти все здания на этой улице уже снесли, осталось только два угловых дома. Кругом высились горы щебня, все выглядело уныло и пустынно. Мария подошла к краю котлована, вырытого еще до того, как начали сносить дома. Через него вместо прежних шатких мостков был перекинут крепко сколоченный деревянный настил. Мария шагнула на него. Ей хотелось увидеть знакомые лица.

— Там нельзя стоять, — крикнул ей незнакомый мужчина.

— Я ищу прораба, — прокричала Мария в ответ сквозь шум машин.

— Зачем он вам? Вы что, живете в соседнем доме? Хотите пожаловаться на шум? Ваши соседи уже приходили жаловаться. Шум в самом деле сильный, но мы без надобности машины не включаем, а ночью здесь тихо.

— Я не из-за шума, — крикнула Мария. — У прораба могут быть для меня какие-нибудь известия.

— Могут быть? От кого?

Мария помедлила с ответом.

— От Роланда Савари.

— Я такого не знаю.

— Его знает прораб.

К ней приближался человек в чистой спецовке.

— Что вам нужно?

— Я ищу прораба.

— Вот как? — Он вплотную подошел к Марии и с неприязнью взглянул на нее. — Я прораб.

— Вы? Насколько я помню, здесь был другой человек. Может быть, тот, кого я имею в виду, вовсе и не был прорабом. — Она описала его внешность.

— Таких здесь нет. И о Роланде Савари я слышу впервые.

— Я ищу человека, который два дня назад обнаружил в цветочной лавке два трупа. Мы жили там.

Прораб вдруг разозлился.

— Говорите, что жили здесь два дня назад? Дома несколько месяцев как расселены. И два трупа в придачу! Хватит молоть всякую чушь! Ступайте прочь! Вечно тут болтается всякое отребье, готовое поживиться всем, что под руку попадет в развалинах или в бытовках, но с такой наглостью я сталкиваюсь впервые. Убирайтесь отсюда. В этом городе ворам и нищим не место. Если мы хоть раз еще здесь вас увидим, вызовем полицию.

Мария вздрогнула. Никаких полицейских, это противоречит инструкции.

— Извините, вышла ошибка, это недоразумение, — забормотала она.

Несколько мужчин, стоявших вокруг и прислушивавшихся к разговору, вдруг захлопали в ладоши, гоня Марию прочь, словно курицу.

— Кыш, кыш, — прокричал один из них.

Брошенный кем-то комок земли угодил ей в спину, и она кинулась прочь. Она бежала до тех пор, пока за спиной не затих шум стройки.

Местность, в которой она очутилась, была ей незнакома. Широкая улица без магазинов, пустая и тихая. На автобусной остановке, прислонившись к щиту, застыл мальчишка-газетчик.

— Ищете дорогу? — спросил он.

— Мне нужно на Главную улицу, — ответила Мария. — В какой она стороне?

— Ха-ха, вы как раз на ней находитесь. Газету не желаете?

Мария сунула руку в карман.

— А у вас есть вчерашний и позавчерашний выпуски?

Паренек кивнул и запросил двойную цену. Мария собралась было заплатить, но потом передумала.

— Вы случайно не знаете Роланда Савари? — неожиданно для себя спросила она.

— Я многих знаю. А вам для чего?

— У меня есть для него новости. Вы могли бы ему кое-что передать?

Газетчик взял купюру из рук Марии и потребовал еще одну.

— Вы вправду его знаете?

— Может, знаю, а может, и нет. Может, я с ним познакомлюсь. Я попытаюсь его найти, а потом сообщу вам, если скажете, где вас искать.

— Я живу на Главной улице, дом шестьдесят семь, — быстро сказала Мария и взяла газету. — Он мой муж. Я его ищу.

На противоположной стороне улицы появился человек, который без всякого стеснения принялся разглядывать Марию. С одной стороны, это было плохо: ей явно не доверяли. С другой стороны, хорошо, — так как означало, что там полностью уверены: ее можно держать под постоянным контролем, припугнув как следует. Она спрятала газету, сунула руки в карманы пальто и пошла прямо на человека, следившего за ней. Тот пришел в замешательство и торопливо удалился. Мария двинулась в противоположную сторону.

Через два перекрестка она вышла на улицу Нации к кварталам вилл, тянувшихся вдоль большого парка. Мария побродила по дорожкам из гравия, миновала детскую площадку и присела на скамейку, выкрашенную светлой краской. Мелкий дождь перестал, жаркие лучи солнца пробились сквозь просветы в облаках и быстро подсушили дорожки. Сейчас, наверное, около полудня. Мария раскрыла газеты и стала искать сообщения о тех двух трупах, но ничего не нашла ни на первых страницах, ни в разделе городской хроники. Стало быть, все же разрыв сердца? Из всех имевшихся объяснений это было самым удобным, ибо избавляло ее от смутных страхов и снимало подозрения с Роланда. Резкая перемена погоды, перепад давления, а может, кто-нибудь их неожиданно испугал — вот сердце и не выдержало. И все же окончательно успокоиться ей не удавалось. Почему в Садовом переулке за два дня сменили всех рабочих, и откуда человеку, который, как она все еще считала, руководил убийцами, известно имя Роланда? Из-за его имени ее не задержали, дали адреса, по которым удалось найти работу. Джон устроился помощником садовника в одном из городских парков и ухаживал там за черными лебедями, Терезу приняли уборщицей в общественные туалеты на Соборной площади, а для нее, для Марии, нашлась работа, суть которой — ходить и ходить по городу. Какое отношение ко всему этому имеет Роланд и почему он до сих пор не дает знать о себе? Целых двадцать восемь лет, которые прожили они на белом свете, границы маленькой деревушки на Севере были для них границами целого мира, а вот теперь ей неожиданно предстояло проникнуть в суть города, в его законы, где смерть играла свою, особую роль.

Взгляд Марии скользнул по дорожке, отсвечивающей на солнце. В голове вертелись мрачные мысли, возникали жуткие картины, и как ни крути — верного решения ей одной не отыскать. Ах, Роланд, Роланд! Все, о чем она думала, начиналось с него и к нему возвращалось. Она прожила как бы две жизни: одну — до него, другую — с ним. Первые годы брака. Попытки понять друг друга. Вера в то, что близость принесет им спасение. А теперь? Когда она закрывала глаза, она всего только и могла, что представить себе его лицо, ничего больше. Она не знала теперь, чего он ждет от жизни, чего хочет. И хуже всего, что ей сейчас нужно подняться и идти дальше, хочется ей того или нет, и что ждет ее все то же бессмысленное хождение, не важно, понимает она его смысл или нет. Мария раскрыла план города и нашла по нему другие парки. Один располагался в северо-восточной части, другой — на западе. Никаких обозначений, связанных с черными лебедями, на карте не было. Снова стал накрапывать дождь. Мария поднялась со скамейки и медленно двинулась в путь. До вечера она трижды прочесала Главную улицу от начала до конца.

Мальчишку-газетчика она больше не встретила.

— Легко нашли дорогу? — спросил бригадефюрер, когда Мария ровно в четверть седьмого вошла в его кабинет.

Мария устало расправила плечи.

— Это оказалось непросто. Вероятно, мне следует сосредоточить внимание на самом важном, все второстепенное не замечать. В начале работы, пожалуй, труднее всего отделить одно от другого.

Бригадефюрер искал на столе какую-то бумагу. Утром стол блистал чистотой, теперь же на нем возвышалась груда папок, лежали стопки неразобранных документов вперемешку с мусором, не поместившимся в корзину для бумаг.

— В чем там дело с мальчишкой-газетчиком? — неожиданно спросил бригадефюрер.

— У него были вчерашние и позавчерашние газеты.

— Вот как? Внесите это в отчет. Ваше рабочее место там. — Он указал на откидной столик у стены с полками. — Отчеты будете составлять сразу по возвращении. Дома вам не дадут работать дети.

«И дома меня не так-то легко держать под контролем», — подумала Мария.

— Кстати, где вы были до того, как встретили газетчика?

Мария помедлила с ответом.

— Я заблудилась, — сказала она наконец, низко опустив голову. — Я плохо умею обращаться с картой. Мне никогда не приходилось жить в таком месте, где людей было бы больше, чем я в состоянии запомнить.

Бригадефюрер кивнул и усадил ее в кресло.

— Пишите же, — сказал он, — дайте подробное описание.

Он продолжал стоять за спиной, не снимая руки с ее плеча, и Мария чувствовала, как его рука словно присваивала ее тело. Горячая волна стыда залила ей шею и щеки, бросилась в голову.

В середине отчета, описывая свой визит в Садовый переулок, она вдруг написала: «Идешь неизвестно куда и приходишь неизвестно зачем».

Бригадефюрер, все время следивший за тем, что она пишет, остановил ее, взяв за руку.

— Постарайтесь писать ясно и точно, — сказал он. — А кроме того, научитесь не вникать слишком глубоко в суть событий. Вы понимаете мою мысль? Фразы вроде той, что вы написали сейчас, выкиньте из головы. Мы не уполномочены все знать, даже если бы и могли знать все. Государство наделено сущностью, превышающей представления обычного гражданина. Понимаете? Мы не вправе иначе реализовать свои стремления, кроме как быть обычными, добропорядочными гражданами.

Он выпустил ее руку и кивком головы показал, что она должна продолжать работу.

— Отчет о встрече с продавцом газет неточен. Вы разговаривали с ним дольше.

— Он запросил двойную цену за старые газеты.

— А вы?

— Я хотела заплатить, потом заколебалась, а потом все же дала ему деньги. Я хотела знать, о чем написано в газетах, которые он продает по двойной цене, дороже свежих выпусков.

— Вам известно, что вы получите премию, если ваши донесения послужат основанием для ареста подозреваемых? Вам ведь хочется переехать из этого ужасного дома, куда вас поселили?

Мария обернулась.

— Комендант неплохо следит за порядком.

— В самом деле? Рад слышать. А как ваш муж? Он уже дал о себе знать?

— Я не уверена. Думаю, это он прислал мне адрес Учреждения. Кажется, это был его почерк.

— Он прислал вам адрес Учреждения? — Бригадефюрер в замешательстве подался вперед. — Каким образом?

— Письмо пришло по почте через несколько часов после нашего переезда.

— Разве не комендант вас к нам направил?

— Нет, — сказала Мария.

Бригадефюрер принялся расхаживать по кабинету.

— Опишите, как выглядел почтальон.

Мария задумалась, но ничего вспомнить не смогла.

— В этот день мы были в полной растерянности. Я видела эти трупы. Джон и Тереза мне не поверили, они решили, что я все выдумываю, и настаивали, чтобы я об этом больше не говорила. Они напомнили мне о том странном телефонном звонке, но ведь он-то как раз и подтверждал, что я права. Именно в этот момент пришел человек с письмом. На нем была форма почтальона, и вел он себя грубо.

— Довольно об этом. — Бригадефюрер показал Марии папку для документов и приказал запомнить номер. Затем он так же неожиданно отпустил Марию домой.

Было уже совсем темно. Фонари в боковых улочках не горели. Магистрат боролся за экономию электричества.

Дождь снова лил как из ведра, и за его потоками пропадали редкие отблески освещенных окон. У Марии было такое чувство, что она сбилась с пути и забрела в незнакомую часть города. Тем неожиданнее для себя она вдруг оказалась на огромной площади перед собором, фасад которого был освещен почти как днем. Мария быстро дошла до ворот дома и, накрытая тьмой подворотни, на ощупь стала пробираться к парадному во дворе. Откуда-то донесся металлический лязг. Шум шел от площадки с мусорными бачками. Мария обернулась и увидела луч света, начинавшийся совсем низко над землей, словно он шел ниоткуда. Луч скользнул по брусчатке к ее ногам, затем осветил ее целиком.

— Гляди-ка, наша новая соседка, — произнес хриплый женский голос. — Вы ведь не станете доносить на меня в Учреждение? Я не нарушаю законов. Просто собираю всякое старье. Люди выкидывают все подряд, иногда попадаются очень хорошие вещи, которые еще сгодятся такой пропащей душе, как я.

Мария заслонила глаза рукой.

— Не светите в лицо, — сказала она. — Прошу вас. Глазам от света больно.

— Меня зовут Милена Рук, — продолжал из темноты женский голос, — на тот случай, если вы все же станете доносить. И чтобы вам не пришлось наводить справки у коменданта — я живу здесь, на первом этаже, рядом с помойкой. Когда жильцы плохо закрывают крышки, вонь несет прямо в мою кухню.

Мария кивнула головой.

— Не стоит извинения. Мы сами долго так жили. На Севере.

— Надо бы приучить всех получше закрывать бачки. Вы родом с Севера? — Милли помолчала немного. — Заходите как-нибудь ко мне. Ваша фамилия Савари? Только если захотите попить со мной чаю, вам придется захватить его с собой. Старуха Милли питается одним воздухом.

— И одним шнапсом, — раздался из темноты голос коменданта. — Это вы здесь, — удивленно произнес он, узнав Марию. — Ключ от ворот вам дал господин Мальбот? Женщинам не следует покидать дома после наступления темноты. Господин Мальбот наверняка того же мнения. Мы тут не потерпим никаких…

— Ворота были не заперты, — прервала его Мария. — Кроме того, я возвращаюсь с работы.

— Так поздно? Женщин, работающих в Учреждении, отпускают до наступления сумерек.

— Наш комендант все знает, — сказала Милли. — Когда речь идет об Учреждении, он знает все абсолютно точно. Можно подумать, он сам служит в Учреждении.

«Шпик из Учреждения, — подумала Мария, — это на него похоже». В луче света от карманного фонарика его лицо, искаженное злобой, выглядело смешным.

— Я выясню у господина Мальбота, — сказал комендант.

— Хотите — выясняйте, — резко ответила Мария, — хотите — нет, ваше дело. — Она вдруг ощутила сильную усталость и, не попрощавшись, зашагала к парадному. Она успела еще услышать, как Милли с силой захлопнула крышку бака и как разразился бранью комендант. До квартиры на пятом этаже ей надо было пройти девяносто восемь ступенек.

Дождь не перестал и на следующее утро. Мария пришла на службу насквозь мокрая. Было без нескольких минут восемь, ее душил кашель, и чувствовала она себя отвратительно.

Бригадефюрер посмотрел на нее с явным неудовольствием.

— Что вы себе вообразили, явившись в таком виде? — рявкнул он. — В таком состоянии вы ни на что не годны, это немыслимо. Если вы, промокшая до нитки, появитесь на улице, все будут глазеть на вас. Почему вы не взяли зонтик?

Мария застыла у двери.

— У меня нет зонтика, — тихо произнесла она. — Когда мы решили бежать, нам пришлось все бросить.

— В городе полно магазинов.

Мария опустила голову.

— У меня нет денег.

— А деньги, что вы получили от этих молодчиков в Садовом? Вчера вы говорили, что денег было слишком много и вам даже пришло в голову вернуть половину, чтобы совесть не мучила.

— Мы заплатили за квартиру вперед, и за детский сад тоже. Остальное ушло на продукты.

Бригадефюрер поднялся из-за стола.

— Почему вы мне не доложили? Государство дает деньги, оно проявляет заботу, но оно не может знать всего обо всех. Добропорядочные граждане сами ему все сообщают.

Мария уставилась на лужицы, натекшие с ее башмаков. В таком виде она и в самом деле ни на что не годна. А что было делать? Просить денег у бригадефюрера? У других людей? В этом большом, необъятном городе не было никого, кроме Джона и Терезы, к кому она могла бы обратиться за помощью, и эта мысль пугала ее, но не оправдывала. Если хочешь выжить, научись справляться с такими проблемами.

«Он вышвырнет меня на улицу, — подумала она. — Ошибку можно простить. Бестолковость — ни за что».

— Ладно, идите, — неожиданно произнес бригадефюрер. — На складе найдется все, что вам необходимо для службы.

— Господин бригадефюрер не уволит меня?

Вместо ответа он без всякого стеснения осмотрел ее с головы до ног. Мария ощущала, как мокрая одежда липнет к ней, подчеркивая ее формы. Каким бесстыдным может быть тело. И как оно может предать. Ее лихорадило. Она несколько раз подряд чихнула.

— Господин бригадефюрер не станет даже заносить предупреждение в ваше личное дело. Господин бригадефюрер способен войти в ваши обстоятельства, надо только полностью довериться ему. — Произнеся это, он улыбнулся, и Мария подумала, что ничто другое не делало его таким отвратительным, как попытка проявить дружелюбие. Эти губы, тонкой линией растянутые до ушей, эти острые, оскаленные зубы.

Он подошел вплотную и, прежде чем она успела отшатнуться, ухватил ее за локоть.

— Господин бригадефюрер лично покажет вам дорогу, — сказал он и потянул Марию за собой, не дожидаясь ответа.

Склад размещался в подвале, и коридоры, ведущие туда, блокировались фотоэлементами. Перед каждым из них бригадефюрер вынимал ключ на цепочке, прикрепленной к поясу брюк, и вставлял его в едва заметное отверстие на стене.

— Любой замок можно взломать, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Марии. — Пройти незамеченным мимо фотоэлемента намного труднее. Вы себе представить не можете, что за сброд до сих пор болтается в городе. Не очень помогла и акция по их выселению в Заречье. Эти бандиты пробираются по ночам в город и крадут все, что только могут унести с собой. Даже Учреждение не чувствует себя в полной безопасности.

— Но ведь есть же лагеря, — испуганно сказала Мария.

— Вы понимаете, что говорите? Если их поместить в лагерь, они смогут потом обосноваться в городе, ведь в этом случае они получают официальное разрешение на работу.

Бригадефюрер указал рукой в конец коридора. Перед ними открылся склад, подземный зал чудовищных размеров.

— Учреждение такое огромное, — произнесла Мария. — И каждый раз, когда приходишь сюда, оно выглядит иначе. Вчера, с улицы, оно показалось мне небольшим. Здесь, внутри, все иначе. Идешь по коридору и думаешь, что вот и дошел до конца, как вдруг за поворотом открывается новый коридор. А дошел до конца нового коридора, там — новый поворот.

— Да-да, а теперь займемся делом. — Бригадефюрер стал шарить по полкам, расположенным с левой стороны, отослав Марию направо.

Здесь все было так, как на Севере. Строго охраняемый склад, где хранилось все, что необходимо человеку, но вот получить что-либо — почти невозможно.

— На Севере все эти вещи тоже были, — громко крикнула она, — вот только не про нас. Чтобы иметь право на их получение, нужно было носить форму Чужаков.

— И в чем была загвоздка? Почему ваш муж не носил форму?

— Нам пришлось бы заложить все, что мы имели, — ответила Мария. — Человек должен принадлежать самому себе и никому другому.

— Так считал ваш муж?

Мария кивнула.

— Он или дурак, или преступник. Или то и другое одновременно.

— Роланд никогда не делал ничего предосудительного.

— Я не хотел вас обидеть. — Бригадефюрер подошел к Марии, держа в руках узел с одеждой. — Вы зря его защищаете. Хорошо, он ваш муж. С другой стороны, так ли обстоит дело? Разве он вас не бросил? В одном он, пожалуй, был прав. Закладывать имущество, разумеется, совершенно бессмысленно. То, что отдаешь государству принудительно, мало чего стоит.

Он отдал Марии узел и повел ее через зал к противоположной стене. За покрытыми лаком черными дверьми, выделявшимися на белом фоне стены, находились секретные помещения.

— Здесь живут сотрудники, — сказал бригадефюрер. — Поскольку сотрудник и по окончании рабочего дня не расстается со своими обязанностями, оказалось выгоднее держать его в Учреждении постоянно. Служба требует непрерывной концентрации. Нам нельзя терять навыков. — Он открыл одну из дверей. — Здесь живу я. Переоденьтесь.

Мария ждала, что он уйдет или закроет дверь, сама она сделать этого не решалась, но бригадефюрер остался стоять на пороге, рассматривая ее безразличным взглядом. Она стала оглядываться в поисках ниши, в которой могла бы переодеться. Взгляд бригадефюрера последовал за ее взглядом, затем вновь упал на нее, скользнул по ее телу, по груди и бедрам. Долгий путь. Этим путем прошел когда-то Роланд, а после его исчезновения прокатывалась волна желания, тоски по нему.

— Как у вас тогда все было? — спросил бригадефюрер.

Мария покраснела.

— Мы были очень бедны, жили впроголодь, — сказала она, — и думали, что скоро умрем.

— Но выжили.

— Роланд все же пошел на службу к Чужакам. В те месяцы, что он носил форму, мы не бедствовали, по крайней мере, не страдали физически. Пока его не было дома, нас хорошо обеспечивали. Операции, в которых он участвовал, проводились чаще всего в самых отдаленных районах Севера.

— Вы в то время подолгу оставались в одиночестве.

— Да, — сказала Мария, — но не так, как теперь.

— Ваш муж когда-нибудь снова объявится. Такую женщину, как вы, не бросают.

— Такую женщину, как я?

— Переодевайтесь же наконец! — Бригадефюрер подошел к Марии и начал расстегивать на ней блузку. — Поскорее скиньте с себя все мокрое. Учреждение заботится о здоровье служащих. Или вы хотите сначала принять душ? Вторая дверь направо.

— Да-да, принять душ. — Мария торопливо покинула комнату и укрылась в душевой. Она включила воду, такую горячую, что чуть не сожгла себе кожу. Она согрелась и успокоилась. Вскоре она ни о чем другом не думала, кроме как о воде и о тепле. О городе совсем забыла. Если закрыть глаза и не слишком задумываться, все устраивалось очень просто или, по крайней мере, очень удобно. Тебе помогут, если ты нуждаешься в помощи, это уже кое-что. И если не быть слишком привередливой, то все пойдет нормально. Она насухо вытерлась и завернулась в одно из больших полотенец, лежавших на табурете рядом с дверью.

Перед душем стоял бригадефюрер и внимательно ее разглядывал.

— Вы выглядите совершенно иначе, — сказал он. — В самом деле иначе. — Он попытался обнять Марию, но она, вздрогнув всем телом, отшатнулась.

— В самом деле иначе, — повторил он.

«Все, — подумала Мария, — ловушка захлопнулась».

Бригадефюрер сдернул с нее полотенце и притянул к себе. Одну руку он положил ей на грудь, другой начал расстегивать на себе брюки.

— Видите ли, — сказал он, — это не противоречит инструкциям. — Он помолчал немного. — Вы сказали, что долго оставались одна.

Мария не отвечала.

— И у женщин есть свои потребности, к тому же нехорошо заставлять других упрашивать себя слишком долго.

Она вывернулась из его рук и нагнулась за полотенцем, соскользнувшим на пол.

— Вам от этого прямая выгода, если вы меня удовлетворите. Вы ведь и сами хотите этого?

— Чего этого?

Бригадефюрер подтолкнул ее по направлению к комнате. Когда они вошли, он жестом указал на большую белую кровать, занимавшую добрую половину спальни.

Мария ни о чем не могла думать, только о Роланде и детях. Она ждала, не скажет ли бригадефюрер еще каких-то слов, но он стоял неподвижно и безразлично смотрел на нее. Мария медленно пошла к кровати, легла на спину, раскинув ноги, и закрыла глаза.

Когда все закончилось, бригадефюрер приказал упаковать в картонную коробку вещи, которые она себе выбрала. Он положил сверху радиоприемник и туалетные принадлежности. Пальтишки для детей он отнес в свою комнату. «Заберете при удобном случае». Мария спросила себя, как будет выглядеть удобный случай. Потом они молча покинули склад. По пути наверх им встретились мужчина и женщина, прелестное рыжеволосое существо с высокомерным взглядом.

— Это — господин обербригадефюрер, — прошептал спутник Марии и отвесил глубокий поклон. — Запомните его, и даму тоже. Будут большие неприятности, если вы, столкнувшись с ними случайно, не поприветствуете их с надлежащим почтением.

«Они тоже идут?..» — хотела спросить Мария, но выражение лица бригадефюрера заставило ее промолчать.

Придя в кабинет, бригадефюрер объявил Марии, что она не имеет права подходить к его письменному столу слишком близко. Он поставил ее в пяти шагах от стола, провел у ног меловую черту и произнес:

— Поскольку вы находитесь в служебном кабинете Учреждения, для вас эта черта — непреодолимая граница. Переходить ее позволено только в том случае, если на то последует отчетливый приказ.

Мария кивнула. Расстояние между нею и бригадефюрером немного приглушило ее неизлечимый страх; как знать, вдруг оно поможет избежать участия в преступлениях, совершаемых им и ему подобными.

Вслух она сказала:

— Так точно, господин бригадефюрер.

Остаток дня Мария провела в постели. Бригадефюрер отпустил ее домой. Дети были в садике, Джон и Тереза — на работе. Дождь не переставал. Мария уставилась в окно неподвижным взором. «Тебя вываляли в грязи». Сунув левую руку под одеяло, она ощупала низ живота. «Если ты мужчина, то можешь защититься, хотя бы ножом, а если ты не хочешь или слишком устал, с тобой ничего не удастся сделать, сколько бы ни старались, и что бы другому не пришло в голову, ничего не получится. А ты лежишь здесь как выпотрошенная, словно опрокинутая бочка, и изменить нельзя ничего…»

С улицы доносился шум. Полдень. Зазвонили колокола на башне ближайшего собора, и Мария подумала: «Кто сотворил нас таковыми и не стыдится творения своего?.. Забудь все. Выйди на улицу и улыбайся, просто улыбайся. Случалось, что это помогало. Да, наверняка. А потом повернись ко всем спиной и пожми плечами, так, как это делали мужчины у тебя на родине, когда они воскресными вечерами напивались в трактире и кто-то им говорил, что жены прислали за ними. Было только два сорта людей: те, кто вставал и уходил, и те, кто оставался и ждал чего-то, и их все больше охватывала досада. Те, кто уходил, сохраняли для себя любую возможность, для тех, кто оставался, выбора больше не было. Роланд. Он-то теперь ушел, а я осталась».

Тереза заканчивала работу раньше Джона. Вернувшись домой, она застала Марию в горячке. Следом за Терезой явился комендант и привел детей.

Когда Тереза спросила его, где им найти врача, он завопил:

— Что она себе позволяет? Ее только что взяли на такую ответственную работу, а она вздумала заболеть? Для всех вас это будет иметь суровые последствия, самые суровые последствия.

Его взгляд наткнулся на коробку и копию списков со штампом Учреждения, и он сразу понизил голос:

— Вам выдали радиоприемник? А своего у вас не было? Да, хорошо служить в Учреждении. У других-то вон вообще нет ни одного радиоприемника, а тем, кто служит в Учреждении, позволено иметь сразу по две штуки.

Он долго вертел приемник в руках, пока Тереза не отобрала его и не уложила в коробку.

— Женщина лежит без сознания, а вы болтаете о какой-то ерунде… Помогите же нам.

— Так-то вот вы все! — опять перешел на крик комендант. — Если у кого руки опустились, то и комендант им достаточно хорош. С ним можно обходиться как угодно, все от него утаивать, не здороваться, как госпожа Савари вчера вечером, а потом вдруг и он сгодится на что-то. Врача не ждите. У вас нет больничной страховки. А деньги у вас есть? То-то же! На Учреждение все не спишешь. Оно обеспечивает вас многим, но не всем. И комендант дома — не последняя спица в колеснице.

— Что происходит? — спросил Джон, войдя в комнату. Он вымок насквозь и был в дурном расположении духа. — У нас неправильно оформлены документы? Мы опять что-нибудь не так сделали?

Тереза показала на Марию.

— Я пришла и застала ее без сознания. Комендант хочет забрать радиоприемник. Он не скажет, где нам найти врача, пока не получит радиоприемник.

— Это клевета, бессовестная клевета, — взвился комендант.

— Вы можете вести себя потише? Здесь больной человек.

— Небось не помрет, — орал комендант все громче. — Я не потерплю наглых поклепов. Со мной так никому не позволено разговаривать, никому. Пусть все это знают. Пусть весь дом это знает.

Джон хотел успокоить его и примирительно протянул руку к его плечу, но комендант воспринял это движение по-своему. Он присел, затем отпрыгнул в сторону и, побагровев, выскочил за дверь. На лестничной клетке он стал вопить про убийц и насильников, позвонил в несколько квартир, грозил вызвать полицию и выселить этот сброд вон. Потом его крики перебил скрипучий голос Милли, донесшийся с первого этажа и намекнувший на Учреждение, а потом все затихло.

— Я и не собирался его трогать, — растерянно сказал Джон. — Я только хотел, чтобы он успокоился. В конце концов отдал бы я ему этот чертов приемник.

Тереза позвала детей, от страха спрятавшихся под стол, и чмокнула испуганного Пьера в нос.

— Он все равно бы не позвал врача. Займись-ка детьми, а я сделаю для Марии компрессы на голову. Уж видно, нам самим придется из всего выпутываться.

— Мама заболела? — спросила Изабелла.

Джон кивнул.

— Пойдем, пойдем со мной, мой зайчик, пойдем на кухню, приготовим какую-нибудь вкуснятину. Пойдем!

Изабелла подошла к Джону и уцепилась за полу его пиджака.

— А ты, Пьер?

Пьер молча покачал головой и уселся на постель в ногах у матери. Он сидел там, отказавшись от еды, и следил, как Тереза меняла компрессы, пока не заснул. Джон отнес его в другую комнату и положил рядом с Изабеллой.

— Он уже все понимает, — сказала Тереза, — но еще не во всем может разобраться. То-то и худо.

Она не отходила от Марии, беспокойно метавшейся по постели. Джон сел за стол, оперся на него локтями и стал рассматривать свои руки.

— Это все не по мне, — сказал он.

— Что?

— Просто сидеть и ждать. Да только что можно поделать?

— Иди спать, — сказала Тереза. — Иди спать. Тебе надо отдохнуть. Я и сама управлюсь.

— А завтра?

— Что будет завтра, об этом мы станем думать, когда наступит завтра, — ответила Тереза. — Не начинай говорить, как Роланд. Эти его идеи и фантазии! Он расписывал нам будущее, и вот мы торчим здесь, а он исчез, и мы не знаем даже, нашел ли он свое счастье.

— Роланд никогда не говорил о счастье.

— Он говорил о том, что можно жить разумно. Разве не в этом счастье? Иди спать.

— У меня такое чувство, будто я обеих вас оставляю без помощи.

— Тут ничем не поможешь.

— Точно ничем?

— Точно ничем, — сказала Тереза. — Иди спать.

Спустя какое-то время она заметила, что лоб у Марии не пылает, как раньше. Жар спал. Под утро обе они заснули. Мария — лицом к стене. Тереза — склонившись над Марией, не отнимая ладони от ее лба. Когда Джон проснулся, он застал их спящими в этих позах. Он тихонько прошмыгнул в уборную в коридоре. В прорези почтового ящика торчала газета, снаружи падал тусклый дневной свет, но дождь перестал. Джон поставил воду для чая; проснулись и пришли на кухню дети, проснулись обе женщины. Мария молча поднялась с постели и оделась.

— Не вздумай говорить, что собираешься сегодня на службу, — сказала Тереза.

— А что ты предлагаешь? — спросила Мария.

— Мы хотели сообщить, что ты заболела.

— Это запрещено.

Мария подсела к столу и безучастно молчала, пока не увидела газету, которую Джон читал за завтраком. Она спросила, кто ее принес и не было ли еще и писем, внимательно просмотрела газету, но ничего не обнаружила.

— Обыкновенная газета. Называется «Общественный вестник». Я решил, что тебе по службе положено ее получать, — сказал Джон. — Она торчала в двери, когда я утром выходил в коридор. — Он показал в сторону уборной. — А может, это рекламный экземпляр, чтобы мы потом на нее подписались?

— Как будто у нас есть на это деньги. — Тереза быстро взяла у Марии газету.

В дверь позвонили. За детьми пришел комендант.

— Вот, убедитесь, — воскликнул он, увидев Марию. — Все в полном порядке. А если бы я на самом деле вызвал врача? Вам бы пришлось раскошелиться, да и врач бы только рассердился. — Он взял детей за руки. — Надо быть послушными, — сказал он, — всегда надо быть послушными.

Придя на службу, Мария никого не застала в кабинете. Горы папок с делами, возвышавшиеся вчера на столе, были убраны, все выглядело так, как тогда, в первое ее посещение. Она села за письменный стол и стала ждать. Было странно сидеть вот так, без дела, без пользы, и рассматривать вещи, недоступные взору горожан, потому что в Учреждение обычные посетители не допускались. Марии было совершенно непонятно, куда приходили люди, если они хотели на кого-то заявить — к этому их постоянно призывали плакаты и обращения по радио. Сюда, во всяком случае, не приходил никто. Здесь были только комнаты, дела да чиновники.

«А еще — городской герб», — подумала Мария. Зазвонил телефон. Звонил аппарат, стоящий на письменном столе бригадефюрера. После одиннадцатого звонка телефон замолк. Вскоре зазвонил телефон на столе Марии. Она досчитала до семи и сняла трубку.

— Алло, — помедлив, отозвалась она.

— Ну, наконец. — Это был бригадефюрер. — Вы пришли с опозданием.

— Я уже давно сижу здесь и жду.

— Если впредь меня не окажется в служебном кабинете, потрудитесь спуститься в мою комнату в подвале, — грубо сказал он.

— Я этого не знала, — возразила Мария. — я…

— Вот оно что. А вам не кажется, что от служащих Учреждения естественно ожидать, что они станут разыскивать своего непосредственного начальника, если у них вдруг не окажется работы? — прервал он ее. — За это вам платят.

Мария попыталась извиниться.

— Я прошу снисхождения у господина бригадефюрера, ведь я приехала с Севера, а там все всегда запрещалось, кроме того, на что было прямое разрешение. Даже снять трубку я сначала не отважилась; я обязательно наверстаю упущенное время.

— Хорошо, хорошо. — Голос бригадефюрера зазвучал дружелюбно. — Жду вас у себя.

Мария подумала о фотоэлементах, преграждающих дорогу, но он уже повесил трубку. Она вышла в коридор и долго шла по нему, пока не добралась до поворота. Там начинался спуск в подвал. Фотоэлемент был отключен, открыты были и две следующие двери. Рыжеволосая женщина, которую Мария видела здесь вчера, вышла ей навстречу, бросив на нее презрительный взгляд. Ее сопровождали грузчики с большими коробками. Женщина отдавала приказания движением руки и кивком головы. Мария почтительно поздоровалась, прижалась к стенке, затем проскользнула на склад. И там она увидела нескольких рабочих, выносивших из помещения коробки. Она попыталась разминуться с ними, заблудилась среди полок и в конце концов вынуждена была спросить у одного из них, как ей пройти к жилым помещениям чиновников.

— Учреждение с каждым днем кажется мне все огромней, — сказала она бригадефюреру, добравшись наконец-то до цели.

— Каждый день вы знакомитесь со все новыми помещениями. Впрочем, мы в самом деле разрастаемся. Работы все прибавляется, аппарат растет.

— Иногда кажется, что здесь поместился бы целый город.

— В определенном смысле в этом заключается наша цель, если вы имеете в виду, что забота и надзор государства включает в себя всех и вся и что никто не вправе оказаться вне пределов этой заботы. — Он снова посмотрел на нее ненавистным ей взглядом и приказал идти в его комнату. Мария не шелохнулась.

— В чем дело? — спросил он.

— Я ожидаю ваших разъяснений.

— Моих разъяснений? — Бригадефюрер засмеялся. — Неплохая идея. Вы хотите, чтобы и в этом смысле вам давали разъяснения?

Мария глядела на незастланную постель.

— Так будет каждый день?

— Каждый день? Вы переоцениваете мой интерес к вам. Не каждый день, и не все время.

— Я хотела спросить: это часть моих обязанностей?

— Это часть ваших обязанностей до тех пор, пока я хочу, чтобы это было частью ваших обязанностей.

Это было ее обязанностью, как обязательства перед детьми, которые однажды покинут ее дом, как обязательства перед Роландом, которого больше не было с ней. Она склонила голову, вошла в комнату, расстегнула блузку и медленно стянула с себя юбку. Когда она осторожно снимала чулки, чтобы не наделать затяжек, бригадефюрер опрокинул ее на постель и сразу же овладел ею.

— Не надо так пугаться, — сказал он. — Мы же оба из плоти и крови.

В полдень он отпустил ее домой, выдав пальтишки для детей и освободив от службы внешнего наблюдения до тех пор, пока у нее не пройдет простуда. Ей нужно приходить на службу только в первую половину дня, чтобы разобрать дела и корреспонденцию, а заодно получше познакомиться с порядками в Учреждении.

«Ему нужен предлог», — подумала Мария. Почти бегом она покинула здание и только подойдя к собору перешла на более спокойный шаг. Перед «Закусочной Чарли» ее вновь настиг приступ кашля. Она в изнеможении прислонилась к стене у входа. Какая-то женщина остановилась возле нее и спросила, не нужна ли помощь. Марии недоставало воздуха, чтобы ответить, и она только молча замотала головой. Нельзя, чтобы твое поведение бросалось людям в глаза. Она заставила себя сдвинуться с места. Дома, на кухне, она вымылась, растерев кожу докрасна. А что, если она забеременеет от этого человека? Она попыталась представить себе, что станет делать тогда. Может быть, в этом было особое отличие: иметь ребенка от чиновника Учреждения? А Роланд, что же Роланд? Коробка, которую дал ей бригадефюрер, стояла на комоде, и Мария положила в нее детские пальтишки, принесенные сегодня.

Перед ее глазами вновь возникли большая белоснежная постель и лицо бригадефюрера, заставившего смотреть на него, смотреть все время, так что ей не удавалось думать о чем-то другом. Когда он наконец закрыл глаза, она подумала, что скоро все кончится, но спустя короткое время все началось сначала. Этот человек — и она с ним в одной постели. Мария взяла коробку и опрокинула вверх дном.

Посмотри, чем ты обладаешь, если ты чем-то обладаешь, на что ты способна, чтобы объяснить себе, ради чего ты сделала то, что сделала, если однажды… «Упаси Бог, — подумала она, — когда-нибудь кому-то что-то объяснять». Она принялась сортировать вещи, лежавшие на полу. Детскую одежду свалила в одну кучу, вокруг разложила остальное: духи и лосьон, радиоприемник, посуду и столовые приборы. Затем, так и не накинув на себя никакой одежды, она, совершенно обнаженная, уселась прямо на полу, широко расставив ноги, взяла в руки кухонный нож и стала рассматривать себя.

Неожиданно открылась дверь и вошла Тереза.

— Я видела, как ты шла домой, и подменилась на работе. Тебя шатало, и я решила, что тебе опять плохо. — Она замолчала. — Что ты делаешь? Почему сидишь голая? Да еще под открытым окном?

Мария схватила башмак и начала хлестать им по своему телу.

— Дети — великое благо, так все говорят, — кричала она, — а если они — непростительная неосторожность? За все, за все надо платить.

Тереза беспомощно глядела на Марию, бьющуюся в истерике, пытаясь успокоить тихими, ласковыми словами. Наконец Тереза крепко обхватила ее руками, отняла башмак и швырнула его под стол. Мария с громким кашлем повалилась навзничь, прижав к лицу лезвие ножа.

— Если я полосну ножом, вот так, от верхней губы до подбородка, я ведь стану уродиной? — спросила она.

— Это правда, что говорят о женщинах, работающих в Учреждении, будто они… Ты с ним спишь?

— Вчера, сегодня, может быть, всю следующую неделю. По утрам.

Тереза отволокла Марию на постель.

— У них за все одна цена. Куда ни пойди. Безразлично, где ты живешь, платить все равно придется.

— Роланд, — произнесла Мария. — Ты понимаешь? Я думаю о Роланде. Он все время не идет у меня из головы. Можно наплевать на себя. Можно торговать собой, если на то есть желание или уверенность, что поступаешь правильно. Можно сойти с ума и желать себе смерти, но я ничего не делаю по этим причинам.

— Роланд тебе ничего не скажет, господин инженер всегда прикидывался, будто знает, как устраивать жизнь. То, что он сделал, — хуже, чем ложь или обман. Если бы он не ушел! Да еще молча. Просто-напросто ушел. А ты обязана с этим свыкнуться. Пусть теперь он свыкнется с мыслью, что тебе приходится пробиваться с чужой помощью. К тому же я совершенно уверена, что он тоже…

— Разве это имеет значение? Бригадефюрер спросил меня как-то, не делим ли мы с тобой Джона в постели. Когда его нет в кабинете, он ждет меня внизу, в подвале, и он ждет, чтобы я…

— Тебе нельзя забеременеть, хотя я не вижу особой разницы, иметь двух или трех детей.

— Нельзя?! — Мария с ужасом взглянула на Терезу. — Да я лучше умру!

— Да-да, от него ни за что. Только не нужно, чтобы Джон узнал. Он этого не поймет. Он считает, что ты принадлежишь Роланду — как вещь. Для него брак представляется официально заверенным правом на исключительное пользование. Супружеская измена не относится к области морали или аморальности. Ее просто не должно существовать.

— Я изменяю мужу? Это я-то изменяю мужу?

В уголках губ Терезы образовалась жесткая складка.

— Нет. Но давай об этом лучше не будем говорить. Супружескую измену совершают мужчины, оставляя нас одних.

Мария выглянула в окно, за которым сиял голубизной и золотом кусочек неба.

— С каких пор ты так считаешь?

— Я просто всегда молчала об этих вещах. Разговоры не помогут. Мы хотим выжить, так давай пытаться все это выдержать.

Мария выбралась из-под одеяла, в которое ее укутала Тереза, — и снова оделась.

— Я рада, что ты пришла, — сказала она.

— Мы выстоим. — Тереза обняла Марию за плечи. Они вглядывались в небо, такое умиротворенное и светлое, что глядеть в него хотелось бесконечно.

— Смотри, отличная погода, — сказала Тереза. — Я скажу коменданту, что ты сама заберешь сегодня детей. Пусть думает, что он провинился. Впредь будет повежливей.

Она собралась было уходить, как вдруг от входной двери донесся какой-то шорох. Мария распахнула дверь. Никого не было, но с лестничной клетки доносились торопливо удаляющиеся шаги, а на коврике лежала газета. Мария с удивлением подняла ее. Газета называлась «Барачные ведомости», ее печатали в лагере по ту сторону реки. Они уже слышали о лагере от нескольких людей. В городе ходило о нем много слухов, хотя никто не мог рассказать ничего определенного. Где-то на другом берегу реки есть обнесенный ограждениями район, жителей которого обвиняли в воровских налетах на город. Время от времени Учреждение опровергало эти слухи. Но люди упрямо продолжали толковать об этом. Об этом поговаривали даже на Севере. Об этом упоминал прораб в Садовом переулке, об этом говорил комендант.

— Оставь газету, — сказала Тереза, подойдя поближе.

— «Барачные ведомости». — Мария показала заголовок Терезе. — Стало быть, это вовсе не слухи.

— Какие там слухи. Иначе власти не запрещали бы хранить эту газету.

— Кто ее сунул нам под дверь? И почему?

— Наверно, опять тот парнишка, который приходил сюда, когда ты лежала в горячке. — Тереза взяла газету и сложила ее несколько раз. — Он хотел поговорить с тобой, но мы сказали, что не можем тебя добудиться. Когда он ушел, Джон обнаружил такую же газету под вешалкой.

— А где та газета?

— Мы ее сожгли. Сразу сожгли.

— Сожгли? Не дав мне посмотреть?

— Джон просмотрел газету.

— Знаю я, как он читает газеты.

— Успокойся же, что ты волнуешься из-за клочка бумаги? Там были сплошные политические лозунги и призывы к сопротивлению. Представь, если у нас такое найдут.

— Дай мне посмотреть этот номер, — сказала Мария. — Ведь должна быть какая-то причина, что газету кладут нам под дверь.

Тереза неохотно протянула ей листок. Мария не нашла в нем ничего, что бы бросалось в глаза, кроме некролога на последней странице. Кто-то обвел его красным карандашом. Мария внимательно прочитала текст. Имена умерших названы не были, но их внешность была описана довольно подробно, поэтому Мария сразу подумала, что речь идет о тех двух парнях с Садового.

— Прочитай вот это, — сказала Мария.

Тереза отвернулась.

— Не хочу. Не хочу знать, что там написано. Давай сожжем ее. Хранение таких изданий запрещено. Есть вещи, которых лучше просто избегать. Когда мы въезжали сюда, комендант сказал, что нам выпала удача, какая бывает раз в сто лет, при условии, что мы будем вести себя тихо.

— Да-да, — задумчиво произнесла Мария. Она открыла дверь в комнату, подошла к столу, затем к окну, снова вернулась в прихожую. — Если мы будем вести себя тихо. А значит, не задавать никаких вопросов?

— Мария, нам нужно продержаться. Вот потом, когда-нибудь, не знаю, когда, мы сможем, наверное…

Да, пожалуй, все слишком просто. Надо молчать и жить. Вот только для чего жить? Она спросила мальчишку-газетчика о Роланде, он был единственным в этом городе, которого она знала, и как раз похожий на него парнишка приносил «Барачные ведомости». Что означал этот помеченный карандашом некролог? Смысл некролога известен только убийцам. Или кому-то еще? Да, мальчишка-газетчик. Она столкнулась на улице именно с ним. Это произошло случайно? Или это значило, что убийцы все время были неподалеку от нее, постоянно начеку. Повсюду. И некролог ей послали, чтобы дать знать: мы рядом. Ты у нас под колпаком. Нам известен каждый твой шаг, молчи, иначе…

— Да, сожги ее, — сказала Мария и отдала газету Терезе. — Сожги.

Полковник Геллерт

Бомба взорвалась как раз в тот момент, когда Мария выходила из супермаркета, расположенного в одном квартале от ее дома напротив «Закусочной Чарли». Раздался оглушительный хлопок, полетели в воздух камни, обломки кирпича, куски металла от обшивки автомобилей, припаркованных поблизости, завизжали тормоза, а потом на мгновение воцарилась тишина. Облако пыли поднялось над улицей и на время милосердно укрыло картину катастрофы.

Постовой, дежуривший на ближайшем перекрестке, бросил взгляд на часы, сунул в рот свисток и сорвался с места. Крики и вопли, как по команде заполнившие улицу, заглушили пронзительные трели свистка. Пыль постепенно осела. В «Закусочной Чарли» снесло весь фасад, сквозь огромную дыру было видно, что взрыв разметал все внутри, до самой последней стены, даже дверь запасного выхода взрывная волна сорвала с петель. Взрывом задело и соседние дома. Разбитые стекла, вырванные оконные переплеты и люди, что-то кричавшие, высунувшись по пояс из окон.

Мария сидела на тротуаре. Поначалу она ничего не почувствовала. Сумочку и продуктовую кошелку вырвало из рук, и, описав высокую дугу, они отлетели далеко в сторону. Яблоки и сахар, перемешанные с чьей-то кровью, покрывали асфальт между перевернутой детской коляской и кучкой тряпья — тем, что когда-то звалось Милли.

Подошел полицейский, склонился над Марией, затем помог ей подняться.

— Все в порядке? — спросил он.

Мария кивнула и показала рукой в сторону Милли. Из-под коляски донесся крик ребенка, и Мария мгновенно поняла, почему Милли уже больше не встать и не опереться на ее руку. Взрывом ей снесло часть лица. С правой стороны в черепе зияло отверстие, проделанное обломком кирпича или куском металла. Мария вдруг почувствовала боль в левой ноге. Она снова опустилась на землю, увидела проступившую кровь, осторожно стащила чулок с задетой осколком ноги и перевязала ее выше колена. До нее по-прежнему не доходил смысл происшедшего. Мария машинально собрала остатки продуктов, высыпавшихся из кошелки, потом мелкие предметы, выпавшие из ее сумочки, и поискала глазами кошелек. Она протянула к нему руку, но мальчишка лет десяти — двенадцати опередил ее.

— Это мой кошелек, — сказала она и схватила его за рукав.

— Нет, мой, — закричал мальчишка и вывернулся из ее рук.

Сразу с нескольких сторон донеслись звуки сирен. Полиция. Скорая помощь. Мария побежала за мальчишкой. Автомобиль спецподразделения городской полиции затормозил возле нее. Полицейские выпрыгивали из машины прямо на ходу. Стальные шлемы. Дубинки в руках.

— Это все люди из лагеря, — прокричал мужской голос, — вон удирает один из этих мерзавцев, — и мужчина ткнул рукой в сторону улепетывавшего мальчишки. Все, как по команде, повернули головы в его сторону. — Это все люди из лагеря, — повторил кто-то, задыхаясь от ярости. Забыв об оцеплении, толпа мужчин бросилась за мальчишкой. Тот на бегу отбросил в сторону кошелек, надеясь, что тем самым хоть ненадолго задержит погоню.

Мария опустилась на землю и посмотрела ему вслед. Наконец-то она поняла. Оглушительный хлопок. Осколки. Кровь. Она хотела взять с собой детей, но Пьера было не оторвать от игры. Милли как раз заскочила к ним на минутку и сказала: «Оставь, пусть играет. Я тебя провожу». Откуда-то появился газетчик, тот самый, с которым она заговорила тогда, неделю назад; он нес под мышкой пачку газет, которую положил на ступеньки парадного. Кому нужны теперь газеты? Стали подъезжать машины скорой помощи. В этот миг толпа настигла мальчишку, укрыла его от взглядов, и Мария почувствовала, как в ней поднимается тошнота. Раненые на улице больше не кричали, а только стонали.

Порывом ветра высоко вверх взметнуло песок и пыль. Ветер подхватил несколько газетных полос, лежавших поверх пачки, и вынес их на тротуар. Один газетный лист опустился прямо на Милли.

Нога больше не болела. Она как будто онемела, и Мария присела на тротуар рядом с Милли. Мимо нее пронесли пострадавшего. Полицейские опрашивали всех, кто мог дать какие-то показания. Торопливые движения санитаров, громкие команды — все это происходило где-то далеко от нее, не проникало внутрь.

Кто-то из пробегавших показал на Милли и спросил:

— Убита?

Мария машинально кивнула головой.

— Она стояла вот здесь, — сказала Мария, — там, где должны были стоять дети, если бы… — «И вот все кончено, Милли, — подумала она, — ни водки тебе, ни обносков, зато завтра про тебя напишут в газетах, в одной из этих газет, я прочту тебе вслух».

Мария взяла в руки газетный лист, закрывавший лицо Милли. Это была не газета, а листовка. Организация, именовавшая себя ИАС, брала на себя ответственность за этот и предстоящий взрывы и призывала население к вооруженной борьбе с Учреждениями.

— Милли, это не случайность, — произнесла Мария почти беззвучно, — все было подстроено. Хоть в это и трудно поверить.

Она поначалу думала, что взорвался газ или что-нибудь в этом роде, да и вообще ни о чем таком не думала, и уж помыслить не могла о преднамеренной акции. Мария посмотрела в сторону собора, увидела газетчика, который медленно уходил прочь и уже заворачивал за угол. Голос вдруг снова вернулся к ней.

— Убийцы, — закричала она, — убийцы! — Потом вскочила на ноги, разорвала листовку в клочья и бросилась вслед за газетчиком.

Когда Джон включил приемник, чтобы послушать вечерние новости, Марии не было дома уже больше двух часов. Она пошла покупать яблоки и сахар. Какое-то время спустя Джон и Тереза услышали взрыв, потом сирены полицейских машин и карет скорой помощи, и забеспокоились еще сильнее. Боясь оставить детей одних, они наблюдали за суматохой на улице из окна, видели, как устанавливают оцепление, как отвозят раненых и убитых, но до места происшествия было слишком далеко, чтобы разобраться толком, что же случилось. Потом полиция сняла оцепление, однако Мария по-прежнему не возвращалась.

Джон услышал сообщение диктора о восьми убитых, сорока семи раненых, в основном в тяжелом состоянии. Никто из посетителей «Закусочной Чарли» не уцелел, взрыв задел нескольких прохожих на противоположной стороне улицы. Еще не все жертвы были опознаны. Население призывали помочь властям. Затем диктор зачитал список опознанных жертв взрыва:

— …Милена Рук, шестьдесят семь лет, проживала по адресу…

— Милли убита, — сказал Джон. — Она ведь пошла вместе с Марией.

Потом зачитали список раненых, перечислили больницы, где их разместили. Тереза торопливо записала адреса. На месте преступления обнаружены листовки. Ответственность за два террористических акта взяло на себя движение борцов за свободу. Поиски второй бомбы уже начались, жилой квартал вокруг собора объявлен особо опасным, полиция обратилась к жителям с призывом сообщать обо всем, что покажется странным и подозрительным. Интенсивные поиски террористов и тех, кто за ними стоит, уже предпринимаются, объявлен розыск человека, разбрасывавшего листовки.

Мария знала его. Вот уже целый час она следовала за ним по пятам. Он не торопился, шел пешком, словно прогуливался по городу. Если ехать общественным транспортом, то может статься, что кондуктор или пассажир подземки спустя какое-то время, вернувшись домой, после того как спадет основной поток пассажиров, возьмет да и припомнит тебя. И собственный автомобиль был бы скорее ловушкой, особенно когда перекрывают улицы. «А вот пешком, — думала Мария, — пешком — другое дело, кто обратит внимание на обыкновенного пешехода…» Прихрамывая, она миновала табачную лавку «Тетушка Йованка». Название магазинчика она заметила впервые. Они давно прошли Главную улицу и кружным путем добрались до улицы Нации. Отсюда шла дорога в порт и к мосту, соединявшему город с Заречьем и расположенным там лагерем. Прямо перед мостом мальчишка-газетчик повернул на юг и медленно побрел вдоль пассажирской пристани. Вниз по реке стояли на приколе рыбачьи лодки, дальше потянулись заводские склады и доки. Он нырнул в тень огромных строений.

Мария долго смотрела ему вслед с ярко освещенной стороны берега, пока он совсем не исчез. Ему все же удалось скрыться. Неожиданно мимо нее на огромной скорости проехал штабелеукладчик. Мария снова бросилась вслед за пареньком, споткнулась и упала, вскочила на ноги и, сгорбившись, заковыляла дальше. Последний отрезок пути она ползла, но не из осторожности, а потому, что ноги совершенно отказали. Откуда-то из темноты, со стороны складов, до нее донесся низкий мужской голос с явным иностранным акцентом, приказывавший кому-то отнести пленку Виллему.

— Горю желанием посмотреть, кто на ней заснят, — произнес голос. — Такой фейерверк выкуривает из щелей всех шпиков и прочих крыс.

Мария поглубже укрылась в тень склада. «Вдобавок ко всему они засняли взрыв на пленку, — мелькнуло у нее в голове. — Не стоит попадаться им на глаза». Голос начал удаляться, затем перешел в шепот. «Только бы не потерять сознание, — подумала Мария, — мне надо отсюда выбраться». А потом ей уже больше ни о чем не думалось.

Джон взял у Терезы список с номерами больничных телефонов.

— Надо идти к коменданту, — сказал он. — Пусть этот гад нам поможет, хочет он того или нет.

Тереза согласно кивнула, схватила носовой платок и побежала вслед за ним. Комендант стоял в дверях своей квартиры и, увидев Джона, отступил в сторону.

— Погибла госпожа Рук.

— Мы слышали. И у нас есть основание полагать, что госпожа Савари тоже в числе жертв, — ответил Джон.

Комендант взглянул на него снизу вверх.

— Я знаю, только что передавали по радио.

— Что передавали?

— Вы еще не слышали? Только что объявили, что родственники Марии Савари должны дать знать о себе и сообщить ее приметы. Перед супермаркетом нашли ее сумочку с удостоверением.

— И что дальше?

Комендант сделал шаг назад. Он указал на очередь, столпившуюся у телефона.

— Поскольку госпожа Савари — служащая Учреждения, вы имеете право звонить вне очереди.

Он набрал первый номер из списка Терезы и протянул трубку Джону.

Ни одна из доставленных в больницу женщин не походила по описанию на Марию. Джон стал называть другие фамилии, которые выкрикивали жильцы, описывать внешность пропавших родственников. Двое мужчин получили сведения о местонахождении своих жен и покинули квартиру коменданта. Следующий номер телефона. Занято. Еще один. Снова занято. По телефонам больниц звонило полгорода. Джон переминался с ноги на ногу, ожидая, когда освободится линия. Управдом включил радио погромче.

— На случай, если будут новые сообщения, — сказал он.

По радио передавали классическую музыку. Наконец Джону удалось дозвониться еще в одну больницу. И там обнаружились пропавшие родственники одной из семей, живущей в их доме. Описание внешности Марии не совпадало с описаниями поступивших пациенток. Новый номер. Новые сведения по радио. Удалось установить личность еще одного из погибших. Женщина, стоявшая рядом с Джоном, зарыдала и выбежала из комнаты. Погиб ее муж. Эксперты, изучавшие взрывчатку, установили тип бомбы и точное место ее взрыва. Взрывчатка была заложена в багажник автомобиля, развозившего белье из прачечной, и приведена в действие часовым механизмом. По мнению полиции, преступники не выбирали место взрыва заранее, поскольку маршруты автомобиля в течение недели не совпадали.

«Только время было выбрано заранее», — подумал Джон. И в принципе было безразлично, в каком месте в центральной части города взорвется бомба: перед закрытием в магазинах всегда полно народу.

Передавали политический комментарий происшедшего. Новые призывы к населению. К полуночи Джон обзвонил приемные всех больниц, в которые доставили жертв террористического акта. Уже около часа в квартире никого, кроме Джона, Терезы и коменданта, не осталось. Остальным жильцам удалось узнать, куда отвезли пострадавших родственников, только о Марии не было никаких сведений. Измотанный и потерявший надежду, Джон положил трубку.

— Остается лишь надеяться, что я дал не слишком точные приметы, если только…

— Марию не надо искать по моргам, — досказала за него фразу Тереза и закрыла рот ладонью. Они долго смотрели друг на друга.

— Почему они это сделали? — спросил Джон. — Почему? В этом же нет никакого смысла.

— Ну, ради свободы, — с готовностью подсказал комендант. — По крайней мере, по радио сказали, что об этом написано в листовках.

— Нас…ть на такую свободу, — Джон ударил рукой по столу. — Кому нужна такая свобода? Люди шли себе по улице, и вдруг — трах! — и их больше нет. Как можно до такого додуматься?

С лестничной площадки донесся сдавленный плач Изабеллы.

— Дети! — Тереза стремительно выбежала из квартиры.

— Вы не за революцию? — спросил комендант.

Джон, прищурив глаза, посмотрел на него.

— От нас разве этого ждут? Что мы будем за революцию? Боже милостивый. Вот, возьмите. — Он положил денежную купюру рядом с телефоном. — За труды и за понесенные расходы.

— Что вы, не стоит, это совершенно лишнее. — Комендант быстро спрятал в карман деньги. — В самом деле не нужно. Я по службе обязан предоставлять телефон в ваше распоряжение, ваши звонки…

Джон молча повернулся и пошел прочь. Тереза была в постели, она уложила детей рядом с собой, обняв их и дожидаясь, пока они уснут. Джон наклонился над заплаканным личиком Изабеллы, закашлялся и ушел в другую комнату.

Вскоре пришла Тереза.

— Дети уснули, — сказала она. — Что будем делать дальше?

Джон поднял голову, и она увидела, что в его глазах стоят слезы.

— Завтра опять будем искать Марию. По моргам.

— А потом?

— Может быть, она и жива, — сказал Джон. В этих словах была надежда, но Тереза чувствовала, что оба они ее почти утратили.

Следующее утро было холодным и сумрачным, но Джон знал, что это предвещает хорошую погоду. Терезе нужно было на работу только с обеда. Она решила не отдавать детей коменданту и ждать, пока Джон не вернется из полиции. Он захватил с собой регистрационное удостоверение Марии, позвонил в садоводство и сказал, что сегодня не сможет выйти на работу или, по крайней мере, придет позже. Точнее он сам пока не знает.

— Либо вы вовремя появитесь на работе, либо можете не появляться совсем, — резко ответил старший садовник. Джон сказал, что он должен опознать жертву вчерашнего террористического акта, и попутно заметил, что речь идет о служащей Учреждения.

Голос старшего садовника стал заметно приветливее:

— Назовите имя и адрес.

— Мария Савари, — сказал Джон, — она живет у нас. Из сообщения по радио мы узнали…

— Да, — прервал его старший садовник, — похоже на правду. Можете идти, только письменно подтвердите ваши визиты в полицию, в больницу, в любую другую контору, куда вас направят. И я вас попрошу, не задерживайтесь сверх необходимого. Вы обязаны сразу же явиться сюда, как только ваше дело выяснится. — Он повесил трубку, не дожидаясь, пока Джон ответит.

В близлежащем участке Джон застал лишь одного усталого полицейского, который без особых проволочек направил Джона в морг. На просьбу подтвердить явку Джона в участок он протянул подписанный, но не заполненный формуляр и сказал, что, если Джон торопится, он может поехать в морг на патрульной машине, которая туда как раз направляется. Джон хотел спросить о сумочке Марии, но полицейский велел ему поспешить.

В машине Джон сидел рядом с женщиной, на бледном лице которой резко выделялись глаза с покрасневшими веками.

— У меня там муж, — сказала она. — А у вас жена?

— Близкая знакомая, — ответил Джон.

— Вот как, вам легче. У нас там муж. Отец. У нас трое детей.

— У моей знакомой двое детей, — сказал Джон.

Женщина заплакала и прислонилась к нему. Слегка растерянный, он держал ее за руку, а когда они приехали, помог выбраться из машины. Служитель морга уже ждал их. От него пахло спиртным. Джон шел за ним и думал, что он бы и сам сейчас чего-нибудь выпил.

— При опознании тела не торопитесь, — сказал служитель. — Нам все равно, если вы ошибетесь, вот только возни будет больше. Глядите внимательней.

Он провел их сначала по одному коридору, затем еще по одному, пока они не оказались наконец в помещении, выглядевшем как раздевалка в душевой. Стены, обложенные кафелем, никакой мебели. И следующее помещение выглядело таким же образом, только здесь было холодно, а в стене они увидели выдвижные железные ящики. Служитель вытянул один из ящиков и спросил:

— Ваш?

Женщина медленно подошла ближе, бросила быстрый взгляд на лицо мертвеца и с видимым облегчением отрицательно покачала головой.

— Ваш?

Джон сказал, что он ищет женщину. Служитель выдвинул следующий ящик.

— Этот?

Женщина, бросив внимательный взгляд, снова покачала головой.

Они прошли так вдоль всей стены, потом служитель сказал, что на данный момент в морге нет неопознанных женских трупов.

— Есть ли среди опознанных Мария Савари? — спросил Джон растерянно.

— Надо посмотреть в списках, они наверху, в конторе. Пойдемте. Сегодня до вас здесь уже побывало девятнадцать человек. Полгорода ищет у нас своих родственников, но тех мертвецов, которые хранятся здесь, не опознал никто. Когда человек умирает, люди быстро забывают, как он выглядел при жизни. Может, ваш муж пьянствует где-нибудь, — обратился он к женщине. — А ваша подруга, — повернулся он к Джону, — нашла себе нового дружка, с которым провела всю ночь.

— Одну секунду, — сказал Джон. — Можно мне еще раз взглянуть на два первых трупа?

— Вы же сказали, что разыскиваете женщину. — Служитель пожал плечами и снова выдвинул ящики. — У людей покойники вызывают отвращение, но кое-кому это зрелище, вероятно, очень даже по душе.

Джон внимательно вгляделся в лица мертвецов, затем быстро отвернулся.

— Да, я ищу женщину, — сказал он, — только она не была моей подругой.

Служитель вынул из кармана халата бутылку и приложился к ней.

— Не хотите глоток? — спросил он.

Джон отказался, и они вновь пошли по уже знакомому длинному коридору. У выхода женщина попрощалась и ушла, а служитель с Джоном отправились на второй этаж. Было маловероятно, что Марию кто-то опознал, за исключением людей из Учреждения, но Джон хотел убедиться в этом.

Ее имени не было ни в одном из списков, и служитель сказал, что ее могли отвезти в госпиталь, она попала туда в бессознательном состоянии, а персонал сейчас так перегружен работой, что толком не выяснили, кто она такая. Лучше всего Джону обратиться в штаб по ликвидации последствий взрыва, который создали еще этой ночью. Он назвал адрес. Сумочка и документы Марии скорее всего там.

Командный пункт штаба находился в доме напротив собора, в самом дальнем конце площади, где размещались несколько небольших кафе и где при солнечной погоде можно было посидеть под открытым небом. Джон проходил здесь утром и не заметил никаких перемен. Он почувствовал некоторое облегчение. Мария была жива, а это самое важное, остальное приложится. Вот только два мертвеца не давали ему покоя. До сей поры он был убежден, что Мария все выдумала, а потом просто настаивала на своей выдумке из упрямства. С ним такое тоже бывало: сочинит что-нибудь, а потом убеждает себя и других в реальности своей фантазии и постепенно сам начинает в нее верить. Терезе это не нравилось. Она называла его фантазии обычной ложью, но это было не ложью, а скорее уловкой, которая, например, помогала внезапно выйти из дому на улицу, и там ничто уже не сдавливало горло.

Кому-то это нравилось, кому-то — нет, тут дело вкуса. Джон стоял перед входом в штаб, закусив губу и не отваживаясь войти. Ты прав, дело вкуса, но в этом городе есть люди, которые не желают, чтобы правда вышла наружу, а это уже не дело вкуса.

Штаб разместили в кафе, из которого наспех вынесли все лишнее. Перед входом установили палатку и разложили на столах предметы, обнаруженные после взрыва на улице или в «Закусочной Чарли». Джон опознал сумочку, принадлежавшую Марии, и его отправили в кафе, чтобы записать сведения, которыми он располагал. Протокол составляла очень приветливая секретарша. Цвет волос, цвет глаз, рост, вес. Особые приметы: шрам под подбородком, на спине — шрамы от касательных пулевых ранений, полученных Марией во время побега, когда она прикрывала детей своим телом. В протокол занесли и то, что он был в морге, почему он туда решил пойти, что там увидел. В конце допроса Джон описал, как выглядели те два покойника, хотя сначала у него не было намерения об этом упоминать. Затем его попросили подождать на улице, пока его вновь позовут. Джон вышел на площадь и закурил сигарету. Отсюда, с площади, дом, в котором он жил, выглядел похожим на казарму, огромную и неприступную. Даже солнце, отражавшееся в оконных стеклах, не придавало дому обжитой вид.

Скоро его опять вызвали и отвели к полицейскому офицеру.

— Джон Мальбот? В вашем протоколе мы обнаружили весьма неожиданную информацию. Будьте добры, следуйте за мной.

Они поднялись на второй этаж, в подсобные помещения кафе.

— Что натолкнуло вас на столь странные утверждения?

Джон растерялся.

— Я не понимаю, о чем идет речь, господин полковник, — сказал он.

— Не понимаете? Эти покойники — почему вы стали разыскивать их в морге?

— Я разыскивал там мою знакомую, пропавшую вчера без вести. Она ушла в супермаркет, расположенный против «Закусочной Чарли», и домой больше не возвращалась. В больницах мы ее не нашли, и моя жена сказала, чтобы я шел в полицию. Оттуда меня направили в морг, там я и увидел трупы этих двоих мужчин.

— Хорошо, но откуда вы знали этих людей? Это были ваши друзья?

— Нет-нет, совершенно посторонние люди. — Джон переминался с ноги на ногу.

— Бог ты мой, откуда-то вы их должны были знать! Вы ведь дали их описание, — прикрикнул на него полковник.

«Проклятье, — подумал Джон, — ну и влип же я в историю, придется теперь выпутываться». Перед ним сидел важный полицейский чин, стало быть, история заваривалась серьезная. Он сделал глубокий вдох и стал рассказывать о побеге, и о том, как они поначалу устроились в городе, и как потом появились эти типы. Наглецы и грубияны, но что с ними можно было поделать? А потом он рассказал о строительных рабочих, о деньгах и о том, как испугались Тереза и Мария, что их примут за воров, и как они хотели вернуть часть денег.

Полковник выслушал Джона, не прерывая его вопросами.

— Денег было очень много, — сказал Джон, — по крайней мере, нам так показалось, и Мария вернулась, чтобы отдать их обратно. Потом она рассказала нам, что нашла этих двух парней, но они уже были мертвыми.

— Вы не ошибаетесь?

— В морге мне дважды показали их тела.

— Когда все это произошло?

— Почти три недели назад.

— Вы сообщили об этом властям?

Джон сконфуженно смотрел в пол.

— Нет, не сообщили. Мы не приняли рассказ Марии всерьез. А потом нас предупредили по телефону. — И он рассказал о том странном звонке.

— Как зовут вашу знакомую?

— Мария Савари.

— Намекала ли госпожа Савари на то, что ей известно, при каких обстоятельствах погибли эти двое?

— Она говорила, что их убили, — тихо ответил Джон.

— Это уже кое-что. — Полковник закурил сигарету и протянул Джону пачку. Несколько минут они молча курили, потом полицейский чин неожиданно дружелюбно произнес:

— Не хочу ставить вас в затруднительное положение. Я понимаю, как вам все это неприятно, но мы должны еще потолковать обо всей этой истории. Госпожа Савари высказывала какие-либо конкретные подозрения?

— Может быть, она кого и подозревала, но мы никогда не дослушивали ее до конца. Человек, который нам позвонил, выражался столь недвусмысленно, что мы…

— Хорошо, хорошо. Во всяком случае, вы опознали покойников и готовы это подтвердить?

Джон кивнул.

— А госпожа Савари? Готова ли она подтвердить?

Джон пожал плечами.

— Нам даже неизвестно, где она сейчас и в каком состоянии.

— Мы это установим. Меня интересует следующее. Будет ли ваша знакомая давать показания? Вы намекнули, что она не совсем… — Полковник помедлил. — Складывается впечатление, что вы находитесь в затруднительном положении.

Джон и в самом деле почувствовал себя в крайне затруднительном положении, в более затруднительном, чем вначале, когда полковник накричал на него.

— Мне о Марии мало что известно: с тех пор как она поступила на службу в Учреждение, она стала очень замкнутой.

— В каком из учреждений она работает? — озадаченно спросил полковник.

— Мне она ничего об этом не рассказывала.

— Надеюсь, не в том самом Учреждении?

— Не знаю. Ей выдали удостоверение. Оно лежит на столе в палатке, рядом с ее сумочкой.

Полковник кивнул.

— Вам придется подождать.

— Внизу? — Джон направился к двери, но затем остановился. — Я не могу слишком долго задерживаться. Я — подсобный рабочий, и старший садовник вышвырнет меня на улицу, если я срочно не явлюсь на службу.

— Вы тоже служащий Учреждения? В этом случае вы не имели права соглашаться на допрос.

— Я всего-навсего подсобный рабочий. Примут ли меня на постоянную службу, зависит от лебедей, за которыми я смотрю.

Полковник загасил сигарету.

— Вы присматриваете за лебедями? Служили в армии?

— Да, — сказал Джон. — Еще до того, как появилась граница. Я из маленькой деревни, и хозяйство перешло к моему старшему брату. Когда пришли Чужаки, меня не завербовали. Сочли ненадежным.

— Браво. — Полковник похлопал Джона по плечу. — А почему вас сочли ненадежным?

Джон посмотрел ему прямо в лицо.

— Меня от этих Чужаков тошнило. И тут уж ничего не поделаешь.

Больница католического ордена, в которую доставили Марию, располагалась в северо-восточной части города, в районе богатых вилл и садов. Здесь селились предприниматели, высокопоставленные чиновники, дипломаты. Местность была спокойная, и полиция почти не появлялась.

Когда Мария проснулась, солнце освещало ее постель. Ее разместили в ванной комнате, которую использовали под палату, пока шла перестройка здания.

Рядом стояли еще две койки. Справа под кислородной палаткой тяжело дышала женщина, другая, слева у окна, мирно спала. Над Марией склонилось круглое лицо.

— Ну, как у вас дела, госпожа…?

— Савари, — автоматически ответила Мария. — Мария Савари, родилась четвертого июня сорок четвертого, в настоящее время проживаю по адресу: Главная улица, шестьдесят семь, неподалеку от собора, замужем, двое детей, муж с нами не живет.

— Вот видите, у вас восстановилась память.

Мария рывком приподнялась на постели и села.

— У меня было что-то неладно с памятью?

— Да. — Монахиня заставила Марию лечь. — Вероятно, последствия шока.

— Сообщите моей семье.

— Разумеется. Мы немедленно это сделаем.

В палату вошел врач, и монахиня удалилась.

Он молча пощупал у Марии пульс, проверил, как реагируют на свет зрачки, прослушал ее стетоскопом.

— Самое тяжелое у вас позади, — сказал он. Потом спросил, как ее зовут, и записал имя на черной дощечке в изножье кровати. Поинтересовался, помнит ли она что-либо о несчастном случае.

— О несчастном случае? — Мария ничего не помнила.

— Перед операцией вы говорили о какой-то Милене Рук. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Милли? — Мария медлила с ответом. — Рядом что-то взорвалось, и ее сразу убило.

— Позавчера, когда взорвалась бомба, вы находились на Главной улице?

— Позавчера? Мы с ней вместе ходили за покупками.

— Вас нашли не на Главной.

— А где же?

— В районе предместий.

— А что я там делала?

— Вы лежали без сознания в парадном одного из домов. Мы полагали, вы сами знаете, как туда попали.

Мария попыталась повернуться, но нога болела еще очень сильно, и она снова упала на подушку. Только теперь она заметила, что нога у нее забинтована от бедра до колена.

— Я не знаю, как попала туда, — сказала она. — Это плохо?

— Вовсе нет. — Врач подвинул кресло к кровати и уселся в него. — Такое бывает нередко. Потерпевшие покидают место катастрофы и бесцельно бредут куда-нибудь, пока не падают без сознания. У вас был, по всей видимости, шок, но это пусть выясняет полиция. В любом случае речь идет о возможном преступлении.

— Но ведь взрыв бомбы — это и есть преступление?

Он взял с тумбочки градусник, потряс его и сунул Марии под мышку.

— Пожалуй, так, — сказал он. — Но я говорю о другом преступлении. В том дальнем районе, где вас нашли. Тут есть какая-то загадка.

Мария с ужасом посмотрела на него.

— Что я о себе такое понарассказывала, что вы меня подозреваете?

— Помилуй Бог, мы никого не подозреваем. Мы только пытаемся восстановить вашу память. — Врач взял у нее градусник. — Прекрасно, — сказал он, — температура нормальная. — Он встал. — Попытайтесь теперь уснуть. Я приду позже. Вы, разумеется, не обязаны со мной разговаривать, но так, пожалуй, лучше для вас. Иначе вам не справиться с последствиями шока.

По местной трансляции вызывали в приемный покой дежурного врача.

— Это меня, — сказал врач и ушел.

Превозмогая боль, Мария попыталась повернуться на бок. Из открытого окна в комнату проникал легкий ветерок. Пахло крокусами, расцветшими в этом году очень поздно. «В этом году все запоздало, вообще все», — думала Мария.

В районе предместий. Она даже не знала, где это. Потом перед ее мысленным взором вдруг возникла река, темный берег, ярко освещенная улица и… Место ей показалось незнакомым, но перепутать невозможно, когда-то она там явно уже была. А потом в ее памяти неожиданно всплыла фамилия: Георге.

Когда им удалось взломать дверь в комнату, сквозняк качнул его тело, и на какой-то миг всем показалось, что он еще жив, но он к тому времени был мертв уже несколько часов. Лицо раздутое, синего цвета, с жуткой гримасой. Роланд оттеснил ее в сторону, чтобы она ничего не увидела, но она успела увидеть и подумала: «Боже мой, ведь он был врачом, почему он не завязал узел так, чтобы у него мгновенно сломался шейный позвонок и чтобы ему не пришлось пережить мук медленного удушья?» Георге умер не сразу и, может статься, в самом конце проклинал не только жизнь, но и смерть.

Это случилось полгода тому назад, и она больше никогда об этом не вспоминала, хотя Георге был единственным, который там, на Севере, продолжал помогать им, когда это стало опасно и другие жители деревни боялись с ними даже заговорить. Им следовало спросить себя, почему он повесился, но они и так это знали. Разве они сумели бы как-то помешать? Нет. Выхода не было. Все это время не было никакого выхода, и Мария наконец начала понимать, почему Роланд не хотел смириться, особенно после смерти Георге. Когда Георге повесился, стало ясно, что им нельзя опускать руки, а с Юга поступали сообщения, которые вселяли веру, что там можно начать все сначала, начать просто жить и хоть малость забыть обо всех невзгодах. И вот здесь взрываются бомбы, убита Милли, исчез Роланд, который всегда раньше других понимал, что происходит.

Когда Мария вновь открыла глаза, стало темнее. В комнату проникали тени уходящего дня, женщину, лежавшую под кислородной палаткой, куда-то увезли.

— Она умирает? — спросила Мария.

— Господь возьмет ее к себе, — ответила монахиня. — Ей уже очень много лет.

Женщина у окна беспокойно заворочалась, но никак не могла очнуться от сна. Одна из монахинь похлопала ее по щекам и произнесла:

— Взгляните же на меня. Вот так, теперь хорошо. А теперь вдохните поглубже. Вот, молодец. А теперь повернемся на бочок и можем спать дальше.

— Который сейчас час? — спросила Мария.

— Скоро шесть. Ваши часы лежат в тумбочке. Вы можете сами до них дотянуться?

— А что с моей семьей?

— Мы сообщили о вас в полицию. Скорее всего, в вечерних новостях назовут вашу фамилию.

— Можно позвонить коменданту. У него есть телефон, — сказала Мария.

— Конечно, конечно. Вы знаете номер?

— Нет, — сказала Мария.

— Тогда назовите фамилию коменданта. Мы справимся по телефонной книге.

— Я… Я не знаю, как его зовут.

Принесли еду.

— Не страшно, — сказала монахиня. Она была совсем молодая и очень терпеливая. — Подождем, пока объявят по радио. Вы проголодались?

Мария покачала головой, но монахиня сказала, что ей будет полезно съесть хотя бы немножко яблочного повидла, и принялась кормить ее с ложечки.

— А теперь чай.

Мария послушно глотала чай.

— Когда за вами придет муж, у вас должны быть розовые щеки, чтобы он не испугался.

Мария отвернула голову.

— Мой муж нас бросил.

— Вот как. — У монахини было такое лицо, словно она хотела сказать: «Как хорошо, что со мной такого случиться не может».

Пришел уже знакомый Марии врач и спросил:

— Как дела? — В комнате стемнело, и врач включил верхний свет. Когда он заметил, что свет слепит Марии глаза, он снова выключил его и присел на край кровати. — Вы не находите, что полумрак иногда очень приятен?

Вместо ответа Мария сказала, что по-прежнему не помнит, как попала в район предместий.

— Может, вы просто боитесь это вспомнить?

Мария взглянула на его руки, спокойные, узкие и очень белые.

— Вы сейчас говорите так, как Георге, — сказала она.

— Кто такой Георге?

— Наш деревенский врач. Старый, усталый, неприметный. Противозачаточные таблетки, роды, детские болезни и таблетки от головной боли, — вот чем он занимался, но однажды вдруг начал выступать против Чужаков, — почему, никто не мог взять в толк. Он мог просто уйти на пенсию и жить себе спокойно, но он остался, потому что на многие мили вокруг других врачей не было. В нашей округе, видите ли, было очень мало врачей и лишь одна больница.

— Он вам нравился?

— Он приносил нам книги. Он говорил: единственное, чего нельзя отнять у человека, это то, что у него в голове. Он называл свои книги третьим миром. Я никогда его толком не понимала, пожалуй, только в конце. Да, только в конце.

— В конце чего?

— Он повесился, — тихо сказала Мария.

— И тогда вы поняли?

В комнате теперь было совсем тихо. Из сада и коридора не доносилось ни звука, и в этой тишине от смерти Георге веяло холодом.

— Сначала он был за Чужаков, — произнесла Мария после долгого молчания. — Я не знаю, во что он верил, в любом случае он был полностью на их стороне. Потом, вероятно, что-то произошло. Он написал нам прощальное письмо: «Существует такое состояние, которое возвышается над всем в жизни. Я не могу дать ему имени, поскольку переживаю его только сейчас, а времени, чтобы осмыслить его с некоторой дистанции, у меня не осталось. У меня никогда не доставало мужества противостоять произволу. Теперь мое тело стало слишком немощным, чтобы сопротивляться». — Он писал о себе как о человеке, который лишен достоинства и хотел снова его обрести.

— Потому он и повесился? — Врач сидел, откинувшись и скрестив руки на груди. — Странная форма выражения достоинства. Все это звучит довольно путано, если не сказать…

— Вы говорите о человеке, которого вы не знали, — прервала его Мария.

— Но мне известны симптомы. Самоубийство — это вид помешательства. Человек, убивающий себя, болен. Он хочет наказать себя и своих близких: себя за то, что не использовал своего шанса, других за то, что они слишком полно использовали собственные возможности. Эта тяга к наказанию и есть болезнь.

Мария отвернулась от окна, за которым сгущалась темнота и зияло пустое пространство. «Мальчишка-газетчик, — подумала она. — И потом человек, который говорил о пленке. Листовка…»

— Георге было стыдно, — сказала она.

— Послушайте, это все же не та история, на которую можно ссылаться. — Врач встал и подошел к окну. — Разумеется, наша жизнь всегда в опасности. Никто не получает в ней того, чего хочет. Стремишься держать жизнь в своих руках и уходишь с головой в работу, а когда наступит час и ты попытаешься понять самого себя, вдруг оказывается, что уже не выпутаться из тисков. Это плохо, потому что принуждает ко все новым попыткам взять жизнь в свои руки. И все же мы, врачи, не должны быть на стороне смерти. Для нашей работы нет другой меры, кроме жизни. — Он показал рукой в окно. — Сад весь в цвету. Даже в сумерках видно, как он цветет, и в этом-то все дело: в конце концов, все мы хотим жить.

Мария уставилась взглядом в потолок. Мертвецы в Садовом переулке, безмолвие, мальчишка-газетчик, листовки, бомба и Роланд — все это связано в одну цепочку. В ее памяти вновь возник ужас последних недель. Квартира, работа в Учреждении, визиты в подвал, постель в подвале и безмолвие — вот еще одна цепочка. И там, и здесь все связывала угроза. Ей можно было поддаться. И можно было сопротивляться из последних сил. А что потом?

— Георге знал, что в один прекрасный день они клещами вытянут из него признание и он все расскажет, всех предаст, — сказала Мария. — Когда он увидел, что Чужаки вот-вот возьмут над ним верх, он повесился. Он показал, где есть положенный им предел, как раз тогда, когда они были уверены, что властвуют над ним беспредельно.

— Вы тоже ищете для себя этот предел?

Мария взглянула на него.

— Нет, — сказала она. — В данный момент я ничего не ищу.

Поутру Марию разбудила монахиня. Сначала надо было измерить температуру, потом, когда Мария снова задремала, надо было умываться. В третий раз произнеся «доброе утро», она принесла завтрак. За окном растекалась белесая мгла, и Мария представила себе, как блестит от инея трава и гравий на дорожках. Наступила пора, когда утро окрашивается в пастельные тона, густой туман сменяется дымкой, и луга вокруг деревни выглядят бескрайними, так что трудно себе представить, что они где-то кончаются.

Женщина, лежавшая у окна, взглянула на Марию.

— Вас тоже недавно оперировали? — спросила она.

Мария кивнула.

— Да.

— У меня страшные боли. Мне трудно дышать.

— Вы должны дышать глубже, — сказала Мария.

— Да-да, я знаю, иначе может начаться воспаление легких. Просто мне действительно очень больно.

Мария видела, как ветер за окном колышет деревья, на ветвях которых набухали почки. В палате появилась санитарка с судном.

— Осторожней, мне больно, — сказала женщина, когда санитарка стала приподнимать ее.

— Нечего ломаться, — ответила санитарка. — Подтянитесь за эту ручку. — Потом она перешла к Марии. Бросив взгляд на завтрак, к которому Мария не притронулась, она сказала: — В чем дело? Вам нужно есть.

— Да, — ответила Мария. — Потом. — Движения причиняли теперь меньшую боль, чем вчера, вот только чувствовалась сильная усталость. Она снова уснула, потом очнулась, когда санитарка вынула из-под нее судно, и снова провалилась в сон.

Когда она проснулась, в палату падали косые лучи солнца, и незнакомый врач появился, чтобы наложить ей на ногу свежую повязку. Она особенно резко стала ощущать больничные запахи: пахло дезинфекцией и страхом. Процедура была болезненной и утомительной, а врач при этом не проронил ни слова. Он молчал, перевязывая и женщину, занимавшую койку у окна, громко стонавшую и требовавшую дать ей обезболивающее. Только выходя из палаты, он сказал сопровождавшей его сестре:

— Дайте ей что-нибудь успокаивающее.

Потом снова наступила тишина, и Мария рассматривала голую стену напротив, шкаф в углу да два стула, стоявшие у изножий обеих кроватей. Третью койку так и не поставили. Шум из коридора все усиливался. Все время был слышен стук захлопывающихся дверей и звуки торопливых шагов.

— Наконец-то лекарство подействовало, — сказала женщина у окна и со вздохом повернулась на бок. Мария смотрела, как равномерно вздымается и опускается от дыхания ее грудь. Женщина снова уснула.

Неожиданно дверь в палату распахнулась. Мария увидела Терезу, которая вела за руки Изабеллу и Пьера, за ней шел Джон с бледным, осунувшимся лицом. Следом в комнату вошел человек в форме.

— Наконец-то, — произнесла Тереза, переводя дух. — Вот мы и нашли тебя. Это было нелегко. Ты не представляешь себе… — Она зашмыгала носом, а Джон растерянно махнул рукой.

Дети бросились к Марии.

— Ты сильно заболела? — спросил Пьер.

Мария в замешательстве притянула его к себе. Она так ждала детей, а вот теперь не знала, что сказать им. Ей хотелось прижать к себе их маленькие тельца. И ни о чем не думать. И забыть обо всем, что с ней происходило.

— Не очень сильно, — сказала она наконец.

— Мама, вставай, — сказала Изабелла. Она приподняла одеяло и увидела на ноге у Марии толстую повязку.

Мария молча покачала головой и натянула одеяло до подбородка.

— Врач считает, что рана не слишком серьезная. Кто-то пытался перетянуть ногу жгутом, но, на счастье, повязка сползла. — Договорив, Тереза бросила взгляд на детей и сделала движение, которое означало: ногу пришлось бы отнять.

Некоторое время они помолчали, потом Мария сказала:

— Я припоминаю, что пыталась перевязать ногу сама.

— Вы припоминаете это? — Человек в форме подошел поближе. — Полковник Геллерт. Я бы хотел задать вам несколько вопросов. Ваш лечащий врач не возражает, если вы тоже ничего не имеете против.

— Прямо сейчас? — Мария попыталась приподняться и растерянно посмотрела на него.

— Как можно скорее.

Изабелла подвинула одно из кресел к раковине.

— Пить, — сказала она.

— Вы хотите знать, как вышло, что меня ранило на Главной, а нашли в районе предместий? Врач уже спрашивал об этом, но я сама не знаю, как все произошло, — с досадой произнесла Мария. Ей хотелось лишь одного — ощущать близость детей и ни о чем не думать. А потом уснуть и, проснувшись, сказать: «Ничего не было. Просто приснился кошмарный сон, вот и все».

Полковник наконец-то заметил, что он тут лишний.

— Мы можем поговорить позже, — сказал он. — Лучше я подожду в коридоре.

Он вышел, и Пьер сразу прижался к Марии покрепче.

— Ты пойдешь с нами домой?

Мария уткнулась лицом в его волосы. Они пахли травой, а кожа — парным молоком.

— Немного позже, — сказала она.

— Когда?

Изабелла вскарабкалась к ней на постель и попыталась своими ручонками обхватить ее живот. Мария едва не зарыдала. В этой страшной игре дети были безумной попыткой подтвердить реальность того, чего, может быть, вовсе и не существовало. И самое страшное заключалось в том, что им нельзя было сказать правду, что приходилось лгать им и надеяться на то, что когда-нибудь одна ложь зачеркнет другую и она освободится от ответственности за то, что родила своих детей. Может статься, Изабелла и Пьер когда-нибудь смогут понять своего отца. Вот только поможет ли эта запоздалая истина сгладить ущерб от того, что его нет сейчас с ними?

Мария так сильно прижала к себе детей, что у них перехватило дыхание. Они высвободились из объятий и смотрели на нее, широко раскрыв глаза.

— Мне нужно срочно выполнить необходимые формальности, — сказала она и, к удивлению Джона и Терезы, энергично откинула одеяло в сторону.

Кабинет главного врача, куда полковник пригласил Марию для беседы, располагался на четвертом этаже. Здесь было довольно уютно. На окнах висели занавески, которые ветер раздувал, как паруса.

— Я очень благодарен вам, — сказал полковник Геллерт, когда они сели. — Мне известно, что служащие Учреждения не обязаны отвечать на вопросы полиции. В соответствии с этим наш разговор носит частный характер. Однако информация, которую я надеюсь от вас получить, от этого не становится менее ценной.

Он помолчал. Мария смотрела на него безучастно и думала, что ей лучше поменьше говорить и побольше слушать. В комнату бесшумно вошла монахиня и поставила на стол кофе. Полковник дождался, когда она уйдет, потом налил кофе в чашки. Вел он себя очень вежливо, поинтересовался, удобно ли Марии сидеть, не холодно ли ей, попросил ее, чтобы она сразу дала ему знать, если ей станет нехорошо, ведь это всего лишь частная беседа, разве что она сама не пожелает придать ей иной характер.

Мария кивнула и отпила глоток кофе, горячего и крепкого, приятно согревшего изнутри. Снизу до нее доносился голосок Изабеллы и низкий бас Джона. Он спустился с детьми в сад прогуляться.

Когда Мария отставила в сторону чашку, Геллерт сказал:

— Госпожа Савари, если вы не желаете этого, мы не будем говорить с вами о взрыве бомбы. Вероятно, вам нужно время, чтобы прийти в себя после случившегося. Я хочу спросить вас о покойниках, обнаруженных вами в Садовом переулке.

Мария удивленно вскинула глаза.

— Откуда вам это известно?

— Господин Мальбот опознал их в морге, когда… искал там вас. История довольно запутанная. По всей видимости, несколько заинтересованных сторон пытались замять это дело, но для меня крайне важно его раскрыть.

Он коротко повторил все, о чем он узнал от Джона, и спросил Марию, что натолкнуло ее на мысль, что это было убийство.

— А я так говорила? — Она была совершенно подавлена его намерением говорить о тех покойниках. — Я не знаю, — продолжила она с заминкой. — В той ситуации у меня вообще не было сомнений в том, что это убийство.

— Вы видели на телах раны?

— Нет.

— Видели оружие?

— Нет. Но ведь вот так, за здорово живешь, не умирают!

— Пожалуй, — сказал Геллерт с сомнением в голосе. — Вы бы смогли опознать их тела?

Мария растерянным жестом взяла в руки чашку.

— Если это так необходимо.

— Вы у меня единственная свидетельница.

Мария промолчала в ответ.

— Иначе мне не удастся получить разрешение на вскрытие.

Мария по-прежнему молчала.

— Госпожа Савари, эти двое вот уже полтора месяца числятся пропавшими без вести. Речь идет о сыновьях одного высокопоставленного полицейского чиновника. Некоторое время тому назад ему угрожали смертью его детей, если он не остановит расследование одного дела. Он не внял этим угрозам. Полтора месяца назад оба юноши отправились с друзьями в театр, но домой больше не вернулись. Они исчезли, однако отцу не поступило никаких известий ни от угрожавших ему прежде людей, ни от кого-либо другого. Вообще никаких известий. Я был сегодня в морге. Нет сомнений — это они. Господин Мальбот дал очень верное описание.

Мария продолжала упорно молчать.

— Я хочу расследовать обстоятельства их смерти, пусть мне придется забыть всякую осторожность и отставить в сторону другие дела.

Он мог бы с таким же напором сказать: «Я хочу отыскать Роланда Савари, я хочу арестовать его». Мария поправила одеяло, в которое была укутана по пояс, чтобы скрыть за этим движением беспокойство.

— Но ведь они сами пришли в нашу квартиру, их никто не принуждал.

— То-то и оно. — Геллерт спросил разрешения закурить и зажег сигарету. — В этой истории трудно разобраться. Ведь вам угрожали, если вы будете рассказывать об этой истории? Господин Мальбот на что-то подобное намекнул.

Он считает, что она молчит из страха. Это хорошо. Мария согласно кивнула, Геллерт удовлетворенно кивнул в ответ. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом Геллерт сказал:

— Я, разумеется, не имею права принуждать вас… — Он оборвал фразу. — Я вообще ничего не могу сделать, вам это известно.

Да, ему ничего не сделать, если она не захочет отвечать. И он даже не пытался прибегнуть к какой-нибудь уловке, чтобы вытянуть из нее сведения. Он сидел напротив нее, готовый к поражению, и это вызывало у нее определенную симпатию. Впрочем, так просто он проигрывать не станет.

— Учреждение, — сказала Мария, просто чтобы что-то сказать.

— Не понял.

— Описание внешности этих людей, которое вы получили от Джона, имеется в официальных бумагах. Они находятся в Учреждении, куда меня взяли на службу. Вы можете в любой момент сделать официальный запрос.

— Господин Мальбот говорил, что вы не давали никаких показаний и не заявляли о происшествии.

— Это не было заявлением. Меня попросили составить бумагу, в которой я была обязана сообщить обо всем, чем занималась с первого дня пребывания в городе.

— При вас не называли фамилии Малеотти?

— В Садовом? Нет, они не называли никаких имен.

Геллерт затянулся сигаретой и отпил кофе. Мария поняла, что теперь ему трудно продолжать допрос. Она может согласиться на опознание трупов, это никак не повредит Роланду, полковник же получит право провести вскрытие, вот только он ждет от нее, пожалуй, большего. Однако ему не было известно, какую позицию она занимает, равно как и ей не было известно, на чьей он стороне.

— Я ищу своего мужа, — сказала она, — вот, собственно, и все. Остальное меня не интересует. Когда Роланд ушел от нас, я была в отчаянии. Без него у нас не было шансов выжить. Он намного лучше разбирался в здешней обстановке, я же вообще ни о чем не имела представления, у меня нет никакой профессиональной подготовки, а потом меня взяли на работу в Учреждение.

— Да, — сказал Геллерт. — Учреждение.

— Работа малоприятная, но больше нигде не устроиться. Ведь нам надо как-то жить дальше.

— Вам не нравится Учреждение, — сказал Геллерт. — Нет, не отвечайте, это лишнее. Ваш муж не сказал, куда он направляется?

— Нет.

— И даже не намекнул?

— Нет. Сказал, что идет искать работу.

— Жить здесь стало намного сложнее.

Мария подтянула одеяло повыше. Никогда ничего не знаешь о другом. Составляешь себе какое-то представление о людях, с которыми живешь, и в один прекрасный день это представление занимает место человека, а он в это время либо изменился, либо уехал далеко-далеко.

Геллерт почувствовал, что может продолжить беседу.

— Вы не сумели бы описать кого-либо из рабочих в Садовом?

— Наверное, только прораба. Он как раз звонил, когда я вернулась в цветочный магазин. То есть он в этот момент набирал номер.

— Короткий номер? — Геллерт подался вперед. — Вам удалось заметить хоть одну из набираемых цифр? 9200? Это номер Службы госбезопасности.

Мария изумленно взглянула на него.

— Я считала, что убийство совершено людьми из подполья.

— В этом случае нет. Скорее всего, это сделала Служба госбезопасности. У нее всюду свои люди. И у Учреждения тоже.

— А что же полиция?

Геллерт пожал плечами.

— Полиция, наверное, мешает обеим службам. Вы можете вспомнить лицо этого человека?

Роланд не связан с Госбезопасностью, это совершенно исключено, стало быть, он к этой истории не имеет отношения, и Геллерту можно рассказать все, что ей известно. Но что в таком случае означает… Господи, они хотят через нее выйти на Роланда. Если он в подполье, им это должно быть известно. Она попыталась точнее описать лицо прораба, и Геллерт пробормотал про себя какое-то имя и сказал что-то вроде: ах, этот. Напряжение в нем ослабло, он не выказывал облегчения, но вел себя спокойнее, и Мария подумала, что он все же получил от нее необходимые сведения. И ситуация представилась ей яснее. Роланд не был на стороне этих хладнокровных преступников с Садового, этих деловитых убийц, он стоял за отчаявшихся, за тех, кто метал самодельные бомбы и при этом иногда по недосмотру убивал собственных детей, за тех, кто верил в свою идею, пусть ей и не понятную.

— Скажите, в городе впервые взорвали такую бомбу?

— Да, впервые. Но на этом они не остановятся.

— Но ведь этих людей еще можно остановить.

— Как вы себе это представляете?

— Ведь есть преступления, которые пока еще не совершены.

Полковник снова налил кофе, он сделал это очень медленно и с осторожностью. Какие-то мысли отвлекли его, и он не понял, о чем спрашивала Мария.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, можно ли кому-либо помешать совершить то, что он задумал совершить. Разве что посадить его в тюрьму, но ведь это — не победа, а поражение. Позвольте еще вопрос. У вас очень точная зрительная память. Вы когда-нибудь встречали юношу со следующими приметами: возраст около восемнадцати лет, ростом чуть меньше меня, на подбородке зигзагообразный шрам, волосы темные, волнистые?

Мария дернулась всем телом, словно хотела привстать, потом снова застыла на стуле. Вот и все. Геллерту известно, что она… Ее, наверное, заметили прохожие. С его стороны было удачным ходом застать ее врасплох, так точно описав мальчишку-газетчика. Ей не оставалось возможности защищаться.

— Этот парнишка, — произнесла она. — Да, теперь, когда вы мне о нем напомнили… Его, должно быть, заметили многие люди на улице. Описание совпадает с внешностью парня, который оставил листовки на ступеньках парадного после того, как взорвалась бомба.

— Что вы сказали? — Геллерт резко отставил в сторону чашку, которую было поднес к губам.

— Днем он продает газеты на Главной. Я там с ним познакомилась. По дороге в Учреждение. Я уже говорила, что разыскиваю мужа. Официально о нем не удавалось получить никаких сведений, поэтому я стала спрашивать всех подряд, может, кто-то знает. Я спросила и этого газетчика. Он потребовал с меня большие чаевые и записал мой адрес. Недели три тому назад. Это было глупо с моей стороны. Мне следовало знать, что таким путем все равно ничего не узнаешь. Мой муж так и не дал о себе знать. Но у него было такое ясное лицо.

— У кого? — сдавленно спросил Геллерт.

— У мальчишки-газетчика. Словно он не ведал, что творил.

Геллерт отвернулся к окну.

— Большинство этих парней не ведает, что творит, — произнес он тихим голосом. — Ничто не совпадает с их желаниями. Ничто из того, что они делают, не имеет для них смысла. Все, что надо делать, делают за них отцы, все, что делать не обязательно, предлагают сделать им. Они думают, что для них уже ничего не осталось, за это они нас ненавидят. С этого все и начинается. В один прекрасный день они начинают ненавидеть все. А потом появляется человек, который говорит им, что они стоят большего, чем все остальные люди, что они — элита человечества; их коварно обделили тем, что им по праву принадлежит, поэтому они должны взять все сами. Вот они и пытаются взять. — Он неожиданно ударил ладонью по столику, за которым сидел. — Да, они нас ненавидят, — повторил он.

Мария вздрогнула.

— У вас есть сын?

Геллерт уставился на свои руки и не отвечал. Из репродуктора над дверью раздался пронзительный звонок. По всему зданию вдруг захлопали двери.

— Похоже на тревогу, — сказал полковник.

— Да, — сказала Мария. — Может, у кого-то из больных остановилось сердце. Или доставили потрадавшего от несчастного случая.

— Вы часто видели этого газетчика?

— Несколько раз проходила мимо.

— И что?

— Мы никогда не заговаривали друг с другом.

Геллерт вздохнул.

— Вам о нем больше ничего не известно?

Мария молча покачала головой. Сигнал тревоги послышался еще раз, и по репродуктору прозвучало обращение ко всем дежурным анестезиологам. Геллерт поднялся и подошел к окну. Между цветочными грядками стояла машина скорой помощи.

— Вероятно, несчастный случай, — сказал он. Потом он спросил Марию, рассказывала ли она об этом пареньке кому-нибудь еще.

— Нет.

— А намерены рассказать?

— Разве есть причина этого не делать? — спросила Мария.

— Для вас или для меня? — Полковник повернулся к ней лицом. — Вы хотели знать, можно ли помешать людям совершать преступления. Думаю, что нельзя. И все же надо пытаться быть поблизости, разговаривать, все равно о чем. Вам нечего опасаться, если вы намерены составить донесение о случившемся. В самом деле нечего. Я это говорю, поскольку вы — хотя я не до конца в этом уверен — говорили о моем сыне.

В здании снова наступила тишина, почти нереальная тишина.

— Я догадалась, — сказала Мария.

— Я говорил с вами совершенно откровенно, — сказал Геллерт, — но это не важно. Я имею в виду, что могу себе позволить быть откровенным. — Он показал на кобуру своего пистолета. — У меня есть вот эта штука, и я знаю, что мне не составит труда пустить себе пулю в лоб. Меня больше ничто не удержит… все уже позади.

— Понимаю, — сказала Мария.

— Вот только… Представьте себе следующее: незнакомый мне человек имеет такой же шрам, а я позволю арестовать собственного сына! У него не будет ни малейшего шанса спастись, потому что он мой сын. Никто не посмеет отпустить его, из страха, что в Учреждении подумают, будто это сделано, чтобы не портить отношения со мной. Учреждение, со своей стороны, в любом случае будет настаивать на своем приговоре, поскольку я, его отец, высокопоставленный полицейский чиновник, не смог обеспечить безупречного поведения собственного ребенка. Его бы осудили, потому что я его отец, и тогда он оказался бы прав, понимаете? Он растоптал все, что было для меня дорого. Он не должен оказаться прав. Я не дам ему шанса появиться передо мной и высокомерно спросить: «Ну что, отец? Ты доволен?»

— Господи, как я устала, — сказала Мария. Напряжение в ней исчезло. Речь шла не о Роланде и не о его друзьях. Этот человек искал своего сына, которого хотел спасти, так же как она всегда в мыслях спасала Роланда. Вот и все. И вот теперь они оказались союзниками не на жизнь, а на смерть, что бы это ни значило.

— Вы хотите вернуться в свою палату? — спросил Геллерт.

— Еще один вопрос, — сказала Мария. — Прораб в Садовом переулке знал имя моего мужа. Откуда оно ему известно?

Геллерт наморщил лоб.

— Вы этого в самом деле не знаете? Его имя занесено в список. В тот самый список. Вот уже полтора месяца. Именно тогда нам стало известно, что подпольщики смогли завербовать специалиста, прибывшего с Севера. Нам оттуда обычно присылают имена всех беглецов. Это неофициальная информация, но в Учреждениях ей придают огромное значение. Среди прибывших оттуда в последние месяцы инженером был только ваш муж.

— И нас стали искать?

— За вами устроили настоящую охоту. Теперь же, по-видимому, надеются выйти на вашего мужа через вас.

— Кто? Госбезопасность? Люди из Учреждения?

— И те, и другие. — сказал Геллерт. — Подтверждение тому, что вас поселили на Главной улице, в доме номер шестьдесят семь. Там размещают своих людей и Учреждение, и Служба госбезопасности. Там за ними легче следить. А для отвода глаз в нескольких других квартирах поселяют обычных жильцов.

— Таких, как Милли?

— Может быть. Известно только, что комендант работает на Госбезопасность.

— Вот, стало быть, как. Совсем просто. Только об этом нельзя знать. Остается загадкой письмо, написанное рукой Роланда, в котором мне сообщили, куда мне обратиться, чтобы получить место в Учреждении.

Вместо ответа Геллерт пристально взглянул на нее, надеясь, что она не поймет, в чем тут дело, но Мария через несколько мгновений поняла и, не повышая тона, сказала:

— Вот оно что. И что бы вы предприняли, будь вы на моем месте?

— Вы меня серьезно об этом спрашиваете? Мой ответ — живите незаметно. И это не только в моих интересах.

Марию охватило беспокойство. Нога вновь разболелась, а из сада до нее донесся плач Пьера. Он звал мать, и Джону никак не удавалось его успокоить.

— Жить незаметно, — повторила она, — сколько уж лет я только так и живу. Я много лет только и делаю, что по утрам, глядя в окно, думаю: сегодня солнечная погода. Или: сегодня идет дождь. Или: сегодня ветрено. Разве мне не удавалось жить незаметно?

— Вы все, о чем мы говорили, включите в ваше донесение?

— Нет, — сказала она. — Это принесло бы пользу только Учреждению. Я хочу… — Она говорила очень быстро, словно ей не хватало времени. — Охота не перестает быть охотой, если начинают гоняться за охотником. Мне нужен Роланд. Однажды на площади мы стояли у клумбы с маргаритками. Он сказал тогда: «Детей никогда нельзя бить, в противном случае ты вколачиваешь в них весь мир, наш ужасный, отвратительный мир». Все, что мне нужно, — это он.

Геллерт не нашелся, что ей ответить. Связь с человеком так легко обрывается, когда он впадает в отчаяние, обрывается и разговор, и если тебе больше нечего сказать, то и сделать ты ничего не можешь.

— Очень сожалею, — произнес он наконец. — Я действительно очень сожалею.

В последующие дни Мария много спала. Держалась очень хорошая погода, может быть чересчур жаркая для этого времени года, и сестры днем опускали шторы, чтобы в палате было прохладнее. С Марией они обращались предупредительно, особенно после того, как приходил полковник, но при этом сохраняли дистанцию. До разговоров с ними дело больше не доходило. Соседку по палате перевели в другое помещение. Тереза с детьми регулярно навещала Марию, один раз приходил после работы Джон, а как-то утром совершенно неожиданно вновь появился Геллерт. Его сопровождал молодой офицер, вероятно адъютант. Геллерт попросил Марию подписать очень обтекаемо составленный протокол их беседы, и она сделала это, сначала прочитав его от начала до конца. Текст до мельчайших деталей совпадал с тем, который предлагали подписать Джону. Геллерт составил его, наверное, сам.

Прежде чем уйти, он спросил, как она себя чувствует, и, произнеся несколько общих фраз, пожал ей на прощанье руку, передав ей таким способом послание. Записка была очень короткой: «На случай экстренной необходимости». Затем следовали два телефонных номера, служебный и домашний. Внизу помечено: «После прочтения немедленно уничтожить».

Мария старательно зазубрила номера телефонов и, проснувшись на следующее утро, порвала записку и спустила обрывки в уборную. Рана на ноге слегка воспалилась, но в этом не было ничего опасного, и Марии разрешили гулять в саду. Она бродила между павильонами, забрела однажды в часовню, в которой как раз шла служба, и несколько минут постояла у входа, прислушиваясь к пению монахинь, пока одна из них не обернулась. Тогда Мария ушла.

В следующую среду после полудня появился Джон, чтобы отвезти ее домой. Он взял такси, и когда Мария стала возражать и говорить, что это слишком дорого, он лишь махнул рукой и всю дорогу промолчал, отвернувшись в сторону.

— Что-то случилось? — озабоченно спросила Мария.

Джон покачал головой.

— Господи, да ничего не случилось. Просто чудовищно устал. Весна наступила так быстро. Я не привык к такой жаре. — При этом он отвел от нее взгляд.

Чуть позже Мария почуяла, что от него пахнет вином. Когда он выпивал, то всегда приходил в молчаливое и подавленное состояние. На Главной она заметила мальчишку-газетчика. Она попросила таксиста остановиться, подозвала газетчика, но это был совсем другой человек, не тот, кого она знала. Мария спросила, давно ли он продает здесь газеты.

Парнишка посмотрел на нее непонимающим взглядом.

— Сколько себя помню, — сказал он. — Давно, конечно, давно.

Они поехали дальше. На улицах было много автомобилей. Фасад дома, в котором находилась «Закусочная Чарли», наспех отремонтировали, в окна вставили новые деревянные рамы и витринные стекла, однако на стене были еще отчетливо заметны следы взрыва. В кафе было полно народу, даже больше, чем до взрыва. Это показалось Марии противоестественным, и она быстро отвернулась, чтобы не дай Бог вновь не вспомнить, как она бежала по улице и кричала: «Убийцы!»

Когда вышли из машины, Джон показал на противоположную сторону площади.

— Там, где кафе, после взрыва работал штаб по ликвидации последствий взрыва. Там я нашел твою сумочку и удостоверение.

Мария кивнула и взглянула на площадь, заполненную движением и солнцем, так что можно было подумать, что все снова в полном порядке.

— Чудесный вид, — сказала она.

Джон расплатился.

— Это точно, — пробормотал он мрачно, и звучало это так, словно хотел сказать: будь все проклято.

Поднявшись в квартиру, Мария прочитала письмо, присланное из Учреждения: сразу после выписки из больницы ей надлежало немедленно явиться на службу, где будет принято решение о ее новом назначении. Она смотрела на Терезу, занятую приготовлением обеда, на детей, за две недели ее отсутствия выучившихся совершенно новым словам, заимствованным, по-видимому, из официальных сообщений, на Пьера, который вдруг посреди разговора заревел, на Джона, который укрылся за своей газетой, и думала, что все начинается сначала, все, все, все: либо служба в Учреждении, либо жизнь в страхе перед нуждой и совершенно безнадежные поиски выхода, которого не существует, которого никогда не существовало и который без Роланда был ей совершенно не нужен. Да, Джон, пожалуй, прав. Будь оно все проклято.

Было еще темно, когда Мария вышла из дому. В Учреждении ей пришлось долго томиться перед фотоэлементом. Уборщица сказала, что ей следует дожидаться здесь, пока позовут. Мария не могла спокойно стоять на месте. Она пыталась ни о чем не думать, не думать и о том, что ей предстоит выдержать еще один из этих бесконечных допросов, которыми мучили и унижали служащих в Учреждении. За прошедшие две недели ей несколько раз удавалось просто отключаться, она этому научилась. Дело тут было в умении сосредоточиться и правильно дышать. Стоит только сконцентрировать внимание на том, как дышишь, и все мысли тут же покидают голову. Только дыхание становится тяжелее. Когда усиленно размышляешь, как ты дышишь, получается что-то неправильно. Если в этом положении тебя ущипнут за бок, сознание реагирует на боль, и дыхание становится ровным, а через некоторое время, если тебе повезет, голова и тело делаются словно пустые оболочки, прежде чем сознание вновь начинает работать.

Звук гудка, дотоле ей незнакомого, донесся до Марии. Одновременно выключили луч светового барьера. Мария двинулась в сторону кабинета бригадефюрера. За письменным столом сидел незнакомый ей человек. В пяти шагах от него она остановилась.

— Мне нужен бригадефюрер, — сказала она.

— Это я, — ответил мужчина.

— Извините, пожалуйста, меня зовут…

— Я знаю, — прервал он ее. — Что вы себе воображаете. Подойдите ближе.

Он беззастенчиво рассматривал ее.

— Незаметно, что вы были ранены.

— Меня ранило в ногу, — ответила Мария.

— Покажите руки!

Мария вытянула руки вперед.

— У вас есть бумага, подтверждающая ваше пребывание в больнице?

Она вынула из сумочки справку о выписке и копию протокола, составленного полковником.

— Вас допрашивали?

— Прямого допроса не было, — сказала Мария. — Меня попросили дать кое-какие разъяснения. И поскольку все вопросы были связаны с моими наблюдениями до и после террористического акта, я на них ответила. Я составлю об этом донесение.

— Доложите об этом вашему начальнику. В моем подчинении вы не находитесь. Мне поручено проверить, к какого рода службе вы пригодны в дальнейшем. Нам ничего не было известно о характере ваших ранений. Если бы у вас осталась шрамы на лице, на шее или на руках, к дальнейшей службе вы были бы непригодны.

— А куда мне теперь обратиться?

— По коридору вторая дверь налево. — Он поднялся из-за стола, достал с полки дело и что-то записал в него. — Вот. Здесь результат вашего освидетельствования с моим заключением. Вы не имеете права заглядывать в эти записи. Немедленно отправляйтесь к своему непосредственному начальнику.

Мария взяла папку с делом.

— Я хотела спросить…

— Спрашивать запрещено, — прервал ее бригадефюрер. — Ступайте.

На второй двери слева было написано: «Обербригадефюрер», и Мария вспомнила о человеке, с которым шла рыжеволосая женщина, встретившаяся ей тогда в подвале. И хотя это воспоминание пробудило в ней страх, было в нем и что-то успокаивающее. Новый начальник вряд ли станет…

Мария постучалась и вошла.

— Ну что, — громко произнес мужчина, сидящий за письменным столом, — вы довольны?

Это был ее прежний начальник.

— Да, бригадефюрер.

— Обербригадефюрер! Повышение состоялось два дня назад. Что вы хотели сообщить?

Вместо ответа Мария протянула ему папку с делом.

— Моя служебная характеристика. И справка о выписке из больницы.

Обербригадефюрер открыл папку и бегло просмотрел записи в ее деле.

— Вы не заглядывали в ваши бумаги. Похвальная дисциплинированность. У нас есть способ это проверить. Учреждение нельзя обмануть. Дайте взглянуть на вас. Характер ранений?

— В нижней и верхней части бедра.

— Покажите.

— Рана сверху еще забинтована.

— Я хочу взглянуть на повязку.

Мария нерешительно подняла юбку, затем осторожно стала спускать чулок.

— Вам ясно, что вы тоже получили повышение по службе? Я имел право выбрать себе новую сотрудницу. Я выбрал вас.

— Я благодарна вам, господин обербригадефюрер, — с горечью ответила Мария, но он не заметил этого оттенка.

— Очень благодарны, — сказал он.

— Чрезвычайно благодарна. — Мария сняла с себя чулок.

— Подойдите.

Мария подошла ближе.

— Еще ближе. — Обербригадефюрер заставил ее подойти совсем близко, так, что она чувствовала его дыхание. — С каких это пор вы наглухо застегиваетесь?

Мария обливалась потом. «Словно скотина какая-то, — думала она. — А Милли мертва. И Роланд, должно быть, был одним из ее убийц, почему бы и нет. Тяжело об этом думать».

— Снимите, — сказал обербригадефюрер и потянул за пояс юбки. — Я хочу взглянуть, действительно ли вы в целости и сохранности.

«Мальчишку-газетчика повесят, а вот этот будет жить. Что тут поделаешь? Ничего». Без всякого сопротивления она дала стянуть с себя юбку и все, что было под ней. Он обнял Марию.

— Прямо здесь? — спросила она.

— Идемте, — сказал обербригадефюрер. Он схватил ее за руку и, совершенно раздетую, потянул за собой по коридору, ведущему в подвал. Добравшись туда, втолкнул ее в свою комнату.

Охота

В последующие недели похолодало, часто шел дождь, однажды выпал даже снег, и к тому времени, когда никто уже не ждал хорошей весенней погоды, за одну ночь вдруг все переменилось и вновь засияло яркими красками. Мария совершала обход улиц, парков и скверов и записывала случаи ущерба, причиненного официальным сообщениям и плакатам. Количество нелегальных листовок стремительно росло, больше всего их было в районе порта и в фабричных кварталах. Иногда ей попадались на глаза рабочие, читавшие эти воззвания, и она быстро отворачивалась, когда замечала, что на нее обратили внимание. В своих длинных протоколах она писала о материальной стороне дела, докладывала о замеченных ею контролерах Учреждения. Других людей она никогда не упоминала. То, что она занималась прежде всего предметами, а не людьми, воспринималось ею как своего рода способ очиститься от всей налипшей грязи. С предметами можно обходиться иначе, чем с людьми, можно зажмурить глаза и повернуться к предметам спиной, чувствуя, что это не имеет никакого значения. А когда она открывала глаза, все снова оказывалось на своих местах. Предметы были погружены в неподвижность и безмолвие. Люди разговаривали, смеялись, двигались. И было безразлично, сколь долго смотришь им вслед, все равно они когда-нибудь да сворачивали за ближайший угол и никогда не возвращались, оставались только улицы, да дома, да пустое небо.

Несколько раз в почтовом ящике она опять обнаруживала «Барачные ведомости», но когда Мария стала чаще расспрашивать всех вокруг о Роланде и говорить, что хочет его видеть, газету подбрасывать перестали. Это была безумная и по отношению к Роланду не совсем честная игра, но Мария была убеждена в том, что это единственный способ сообщить ему о себе. У ИАС повсюду были свои люди, и не важно, удастся ли ей отыскать кого-то из них. Главное, чтобы они ее отыскали.

Время от времени ей приходилось спускаться в подвал Учреждения. Все происходило без слов, в полном молчании, и, когда Мария закрывала глаза, она знала, что этот мужчина ничего не сможет в ней разбудить.

Джон больше не пил, на своей работе он собрал первый домик для лебедей. Если осенью молодняк в нем поселится, ему дадут место постоянного садовника, если нет — уволят со службы. Назначение зависело от лебедей. Это был своего рода ритуал, преувеличенно-торжественный, но Джон воспринимал его совершенно серьезно. Он теперь часто возился с детьми, и Тереза этому радовалась. Она знала, что Джон — если не считать мелких срывов — может продержаться без алкоголя все лето. От случая к случаю он провожал Марию с работы домой. Они шли по Присутственному переулку в северном направлении и доходили до садового склада, где хранились инструменты и материалы, которыми служители городского садоводческого хозяйства могли пользоваться и в личных целях. Обычно они молча брели домой сквозь сумерки или опустившуюся тьму. Оба они думали о Роланде, но говорить о нем не могли, не получалось. Это было похоже и на признание в любви, и на объявление траура, трудно понять. Свет в окнах гас очень поздно.

Так прошло четыре недели. Мария проявляла все большую наблюдательность. Сейчас, не особенно напрягая внимание, она распознавала мельчайшие признаки вредительства, по виду повреждений могла распознать вредителей. Далеко не всегда это были люди ИАС. Иногда — обычные юнцы, игравшие в опасную игру, иногда же люди из Учреждения и из Госбезопасности. Однажды проверить ее работу послали контролера, и она совершенно сознательно составила его подробное описание. Обербригадефюрер вынужден был его сразу уволить. После она работала спокойнее, сосредоточенно и упорядоченно. Учреждение, комнаты с побеленными стенами, улицы, маршруты, их соединяющие. При желании можно идти по ним совершенно автоматически, без всяких мыслей и целей, и порой это очень хорошо у нее получалось. Но иногда, по утрам, когда весь город был залит ярким светом, все внезапно прорисовывалось с необычайной четкостью. А когда Роланд вдруг дал о себе знать, вся эта свежесть красок тоже разом опостылела. Город, Учреждение и даже представления о существующем Сопротивлении, напротив, обрели облик нового помешательства, столь страстно желаемого, что это почувствовала даже Тереза, которая неожиданно для себя поняла, как ничтожно мало то, что она может для Марии сделать, и что Марии теперь уже не помочь.

Роланд прислал деньги. Они пришли совершенно официальным путем. Она получила почтовый перевод. На следующий день пришло короткое письмо, в котором он сообщал ей, что теперь будет присылать деньги регулярно, и Мария всю ночь просидела в темной кухне, держа письмо в руке и ожидая, что от него принесут еще весточку, но писем больше не было. Ведь речь шла только о деньгах. А когда посылают деньги, нет необходимости писать о другом.

Вероятно, Роланд полагал, что ей теперь нет необходимости служить в Учреждении, а может, он ни о чем таком не думал. Она порвала письмо и запретила Джону даже намекать детям, что Роланд объявился.

На третий день после этого по дороге в Учреждение Мария заметила, что за ней следят, и когда она вошла в кабинет, ей пришлось осторожно разузнать у начальника, следует ли ей занести в протокол сведения об этом бедняге, который за ней увязался, или же достаточно того, что она его заметила.

Обербригадефюрер задумчиво посмотрел на нее.

— Так я постепенно потеряю всех своих людей, — сказал он.

— Это новичок? — Мария прошла к своему столу, достала папку и принялась быстро составлять протокол, но почувствовала, как рука обербригадефюрера легла ей на плечо.

— Оставьте это, — сказал он. Он велел ей подняться, встать в центре комнаты и не двигаться. — Вы нарушаете правила Учреждения. Для каждой сферы жизни существует свой язык, и следует точно различать их, помня о дисциплине. В одном случае требуется молчать, в другом необходимо говорить.

Он сделал круг по комнате, затем еще один и посмотрел на нее совершенно иным, чем обычно, взглядом.

— Да, — добавил он, — этот сотрудник — из новичков. А ваш муж?

— Роланд?

— Вы с ним виделись?

Виделась ли она с Роландом? Что за странные представления о нем у этих людей?

— Нет, — сказала она, — но он прислал мне деньги. Это нужно заносить в протокол?

Обербригадефюрер взглянул на нее с нескрываемым удивлением:

— Вы в этом признаетесь?

— Ну конечно, в нашем доме многим известно, что я получила перевод, и уж наверняка об этом знает комендант.

— Он узнал от вас?

Мария кивнула.

— Нам тоже было известно о переводе.

— Учреждению всегда все известно.

— Да, — проронил он задумчиво. Он поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, однако рука остановилась на полпути. Так, с вытянутой в ее сторону рукой, он застыл перед ней.

— Жаль, — сказал он. — У вас теперь больше нет шансов на продвижение по служебной лестнице.

— На Севере для женщины тоже не было никаких шансов.

— Здесь все иначе. Есть масса возможностей улучшить свое положение. Но что делать с вами? Мне уже предлагали подыскать другую сотрудницу. Ваш муж по-прежнему не прошел регистрацию в городе. Он общается с подозрительными людьми, плюет на все предупреждения о необходимости встать на учет в иммиграционной службе. У нас повсюду свои информаторы. Мы имеем о нем самые точные сведения. Ему не долго придется безнаказанно испытывать наше терпение. Вне всякого сомнения, он как путы на ваших ногах, мешающие вам устроить свою жизнь. Он ведет себя безответственно по отношению к вам, равно как и к собственным детям. Впрочем, возможно… Для вас есть еще шанс заслужить снисхождение. Вам это известно?

— Нет, — сказала Мария. — Для нас здесь нет снисхождения. Вы это знаете, и мне это тоже известно.

— Этого вам не говорили.

— Это было ясно еще до того, как мы сюда попали.

— Здесь у каждого есть свой шанс. — Обербригадефюрер неожиданно обнял ее. — Разве это не шанс?

Мария уперлась кулаками в его грудь.

— Отпустите меня, — сказала она.

Обербригадефюрер сжал ее еще сильнее.

— Что ж, сопротивляйтесь. Мне это доставляет удовольствие. В этом вся жизнь. Порой очень хочется почувствовать жизнь непосредственно, открыто, жизнь, которую мы обычно прячем под замком. Когда она становится слишком громкой, то возникает один беспорядок и отвратительный хаос. Но иногда приятно, когда жизнь начинает шевелиться. Сопротивляйтесь!

Мария посмотрела ему прямо в лицо.

— Если вы позволите, я отправлюсь сейчас на обход.

Он отпустил ее так же неожиданно, как до этого схватил.

— Ступайте, — проговорил он. — Но вы проиграете борьбу, которую затеяли. А я буду стоять рядом и смотреть, поскольку все пойдет своим чередом.

— Да, — сказала Мария.

— Вы сошли с ума, если намерены продолжать.

— Да, — повторила Мария.

Обербригадефюрер сел за стол.

— Ну что ж, тогда… Вот ваш сегодняшний маршрут. А теперь идите. Посмотрим, что в конце концов весомее: жизнь или смерть.

— Поражение, — сказала Мария, — с данного момента весомее только поражение.

Она вышла через главный вход и некоторое время без цели слонялась по городу, прежде чем раскрыла служебное предписание и ознакомилась с маршрутом. Движение на улицах поутихло. Десять часов. В это время улицы за пределами центра города были безлюдны. Мария шла по направлению к кварталу, подлежащему санации, как было указано в предписании. Когда она вышла из Учреждения, она заметила, что за ней увязался мужчина, потом он исчез из ее поля зрения. Через какое-то время ей вновь показалось, что за ней следят. Она обернулась. Никого. И все же ощущение, что кто-то сопровождает ее как тень, не проходило. Пройдя еще три улицы, Мария убедилась, что права. Она повернула в обратном направлении, потом вошла в телефонную будку, набрала справочный номер службы точного времени. Человек, который шел за ней, купил газету и, уткнув в нее нос, стоял у киоска. Он делал вид, что читает. Откуда он? Из Учреждения? Из полиции? Из ИАС? Или он послан Роландом? Шпики, которых приставляло к ней Учреждение, чаще всего были туповатыми малыми и очень боялись, что она их обнаружит. Или же они двигались так, словно считали, что достаточно уже одного их присутствия, чтобы испугать преследуемого человека. Этот же вел слежку умело. У него были спокойные движения фланера, у которого в запасе впереди целый день и которому некуда торопиться.

Мария решила выяснить, кто же его к ней приставил. Сначала она набрала номер Учреждения и пожаловалась, что к ней приставили надзор. Но ей ответили, что люди из Учреждения сегодня за ней не следят. Потом она набрала номер телефона Геллерта. Их сразу соединили.

— Говорит Мария Савари, — сказала она. — Вы меня припоминаете?

— Да, слушаю вас. — Полковник был явно озадачен и не слишком доволен ее звонком.

— Я хочу обратиться к вам с жалобой, господин полковник. Вот уже целый час за мной следят ваши люди.

Геллерт закашлялся.

— Не понимаю.

— В Учреждении мне заявили, что это не их человек, значит, он ваш. Больше никто не имеет права устанавливать за мной наблюдение. Я ведь сообщила вам тогда все, что знала, и добавить мне больше нечего.

— В этом никто не сомневается, — осторожно сказал Геллерт.

— Видно, кто-то все же сомневается, — резко возразила Мария. — Как же иначе это объяснить? Если этот человек тотчас же не исчезнет, меня могут просто уволить.

Геллерту ничего не оставалось делать, как продолжать игру, затеянную Марией.

— Упаси Господи, — сказал он. — Уверяю вас, что полиция не предпринимает против вас никаких мер. Мы никогда бы не решились следить за служащей из Учреждения… Мы объявили розыск в соответствии с вашими показаниями, однако он, я должен сказать об этом, не принес пока результатов. Чем я могу быть вам еще полезен?..

Геллерт выругался про себя. Почему она звонит ему? Ей нужна помощь или она хочет о чем-то сообщить?

«Его сына еще не поймали, — подумала Мария. — Что ж, хорошо».

— Послушайте, — сказала она, — за мной следят, и я хочу знать, кто послал этого человека. У меня нет желания рисковать своей должностью.

Наконец-то до Геллерта дошло.

— Вы боитесь, что вас преследуют из-за ваших показаний? Где вы сейчас находитесь?

— Вам точно известно, что мне не положено об этом говорить. Равно как и о моем маршруте. Он ведет куда угодно. Может, в район порта, может, в район, подлежащий санации, или в другое место.

«К реке она не пойдет, стало быть, она идет в сторону района санации», — подумал Геллерт.

— Если хотите, я выясню по нашим каналам, в чем тут дело. Заверяю вас, что мы верно служим Учреждению. А теперь прошу меня извинить, я очень занят.

Коротко попрощавшись, он повесил трубку. «Тогда это могут быть люди из Госбезопасности, а может — это друзья Роланда. Вряд ли Госбезопасность. Стало быть, друзья Роланда». Она ускользнула из телефонной будки в приподнятом настроении.

Ее преследователь все еще стоял у киоска. Мария направилась прямо в его сторону и запомнила, как он выглядит, какого роста и возраста, у него был вид сильного и уверенного в себе человека. Не доходя до него нескольких шагов, она отвернула в сторону и двинулась к Главной улице. Там он вошла в супермаркет. Оглянувшись, она заметила, что преследователь следит за ней снаружи. Она встретилась с ним глазами, но, когда через несколько минут снова оказалась на улице, он исчез. Немного позже она вновь заметила его, теперь у «Закусочной Чарли». Он стоял у входа. Внутри царило привычное оживление, Чарли собственной персоной стоял за стойкой и говорил без умолку. Мария видела, как движутся его губы.

Он, наверное, в сотый раз рассказывает, как здесь все выглядело после взрыва и сколько пришлось ему потрудиться, чтобы привести заведение в прежний вид. И что его не испугать этой кучке сумасшедших. И при этом его распирает от ощущения собственной неуязвимости. Он преодолел шок. Жизнь для него продолжается. Его не ранило, не пострадал никто из его друзей.

Мария двинулась дальше. Фасад соседнего с кафе дома был заново оштукатурен. Это был старый дом с лепниной над окнами, принадлежавший какой-то аристократической семье. Мужчина, следивший за Марией, стоял у этого дома, еще укрытого строительными лесами. На следующем перекрестке он остановился у киоска с горячими сосисками, потом Мария на время опять потеряла его из виду. Наконец она повернула в сторону квартала, подлежащего санации. Здесь почти не было магазинов. Своего преследователя Мария вновь заметила у дверей маленькой авторемонтной мастерской. Он стоял метрах в двадцати от нее и рассматривал ее без всякого смущения. Складывалось впечатление, что он и не пытается держаться незамеченным. Она свернула в тихую узкую улочку, зажатую между домами настолько, что в нее едва проникал солнечный свет. Если этот человек намерен ей что-то сообщить, здесь ему никто не помешает. Она была совершенно уверена, что за ней идет один из друзей Роланда, наконец-то она поговорит с одним из этих людей, в такой день ничто не сможет вывести ее из равновесия. Она чувствовала себя словно накануне праздника. Чувствовала, что приближаются события, которых не остановишь.

Геллерт, ощущавший после разговора некоторую растерянность, позвонил на коммутатор.

— У меня только что состоялся телефонный разговор, — сказал он. — Вы можете определить, откуда звонили?

— Нет, — ответила телефонистка. — Мы вас не соединяли.

— Я знаю. Но все разговоры записываются на магнитофон. Прокрутите мне эту запись.

Телефонистка ответила, что это займет слишком много времени и блокирует другие звонки.

— Бог ты мой, ну тогда принесите мне всю пленку.

— Это невозможно.

— Заправьте новую пленку, а старую принесите ко мне. Или я сам поднимусь за ней.

Она стала бормотать, что это запрещено, и Геллерт обещал ей, что даст расписку в получении материала. Тогда она наконец поддалась на его уговоры и пообещала тотчас же доставить пленку. Геллерт облегченно вздохнул. Необходимо стереть имя Савари, лучше всего стереть весь разговор. Если бы только он разобрался, почему она звонила. Через несколько минут пленка была у него на столе. Сначала он прослушал запись разговора одного из служащих со своей матерью, речь шла о каком-то визите, который не мог состояться. Потом зазвучал чей-то голос, звонивший не представился, произнес только «алло» и подробно описал чью-то внешность. Полковник хотел было перемотать пленку дальше, но тут голос, задававший звонившему вопросы, показался ему знакомым. Это был голос его адъютанта. Речь шла об аресте какого-то человека по совершенно ничтожным подозрениям, потом последовало распоряжение не информировать об этом его, Геллерта.

Он перемотал пленку назад, еще раз прослушал описание внешности задержанного. Около 18 лет, темные волосы, рост 175 сантиметров, зигзагообразный шрам… о Господи, они его взяли! «У задержанного при себе не было никаких документов, — услышал он. — Он отказывается от дачи показаний».

Они взяли его. Геллерт уткнулся лицом в ладони. Он ненавидел его. Нет, пожалуй, ненависти не было, он просто его не понимал. Или иначе. Он его понимал. Когда тебе восемнадцать, нельзя заставить тебя отказаться от жизни, которая еще не началась. Да и в любом возрасте это дается нелегко. Но нельзя было отказаться от жизни, не ощущая при этом стыда, и тут-то и начинаешь подражать глупостям других людей. Он всегда начинал с чего-то очень хорошего, а заканчивал какой-нибудь гадостью, и в конце не оставалось ничего, кроме отвращения. В любом случае, у него есть пистолет. Он себя обезопасил. Никаких друзей. Беглецом начинал жизнь, беглецом и заканчиваешь ее. Тебе скоро шестьдесят. В этом возрасте не находишь больше удовольствия в самообмане.

Геллерт поднялся и выглянул во внутренний двор, где стояли патрульные машины и, переминаясь с ноги на ногу, изнывали от безделья несколько полицейских. Эти ублюдки схватили его сына, поймали на какой-то смешной, нелепой мелочи. Рядовое задержание. Нет при себе документов. Конечно, все это не так. Сколько он сможет продержаться, пока они не вытрясут из него показания? Он должен вытащить его оттуда, пусть это будет последнее, что он сможет сделать. Его нужно вызволить из лап этих бандитов, мальчик ни в чем не виноват. Глупость. Конечно, он виноват в том, что совершил. Кое-что он уже успел натворить, не слишком много, но тем не менее.

Геллерт вернулся к столу. «Никаких друзей». Сейчас бы они ему понадобились. Все его люди были под колпаком. Связаться с ИАС? Через эту женщину? Связаться с Роландом Савари? По имевшимся донесениям, он был умелым террористом, трезвым, хладнокровным, без эмоций. А она его разыскивала, говорила при этом о маргаритках и думала о человеке, который больше не существовал.

Он взглянул на часы. Было уже начало первого. Геллерт позвонил на коммутатор и сказал, что пленку можно забрать назад. Он решил оставить все как есть. Стирать разговор не имело смысла. Телефонистка вскоре явилась и с видимым облегчением унесла пленку.

Когда она вышла из комнаты, Геллерт вставил новую обойму в пистолет, сунул его в кобуру под мышкой, другой пистолет, меньшего размера, сунул за пояс. Затем он вышел из кабинета. Если он правильно понял Марию Савари, она должна сейчас совершать обход в квартале, подлежащем санации. Он найдет ее там.

Часть пути он проделал пешком, потом вошел в парадное одного из домов, спустился в подвал и вышел через запасной выход. Пройдя еще немного, он сел в большой, серого цвета автомобиль, зарегистрированный на имя человека, которого уже не было в живых, и вырулил на улицу.

Преследователь Марии не торопился. Он двигался за ней на одном и том же расстоянии. Они прошли по узкой улочке, добрались до свалки, огороженной щитами с рекламными плакатами. Там он остановился. Невдалеке она увидела нескольких рабочих из мусороуборочной службы. У них был перерыв на обед. Один из них сидел на ступеньке мусоровоза, окрашенного в ярко-оранжевый цвет, и пил пиво. Двое стояли ближе к щитам с плакатами. На них были комбинезоны синего цвета, впрочем, все рабочие носят комбинезоны синего цвета, и у Джона был такой же, когда он работал в столярке в своем садоводстве. Рядом с ними стояла пожилая женщина. Мария узнала ее — это была подруга Милли. Они как-то раз вместе пили чай у Милли, болтали обо всем понемногу, и обе женщины пытались немножко развеселить Марию. Это было почти сразу после ее переезда на новую квартиру, и они договорились встретиться еще раз, но потом Милли погибла. Мария подошла к старухе. Небо над свалкой приобрело серебряный оттенок. В нем плыли легкие облачка, как это было каждым летом там, у нее на родине, и воздух здесь был совершенно иной, не такой, как в городе. Она пришла в замешательство, втягивая в себя эти запахи и вспоминая о родине.

— Здравствуйте, — сказала Мария и протянула руку.

И тут раздался свист. В тот же момент двое рабочих, что находились у щитов, направились в ее сторону, поднялся и тот, что сидел на подножке машины. Да это и не была вовсе мусороуборочная машина, она просто выглядела так, а в ней оказалось еще несколько мужчин, которые один за другим повыскакивали на улицу. Мария не видела, как они двинулись к ней, она лишь почувствовала, как сомкнулись вокруг нее чьи-то тела, а затем ощутила удары. В глазах у нее вдруг потемнело и кто-то поддал ее на землю. Сквозь этот кошмар издалека пробился слабый голос, который твердил:

— Не трогайте ее, не трогайте.

Мария скорчилась и укрыла голову руками.

— Не бейте по лицу, остальное позволено, ради Бога, не бейте по лицу, на нем не должно оставаться следов.

Мария почувствовала удар ногой, потом еще один, и чей-то голос снова повторил:

— Не трогайте ее.

Потом ее ударили ногой еще раз, и Мария перестала прикрывать руками голову, тело ее вытянулось. Ее сильно ударили по голове, но свет в ее глазах еще не померк окончательно. Она почувствовала во рту привкус крови и земли. Земля была горькая. Теперь ее били по голове еще сильнее, остальная боль словно исчезла куда-то. И в тот момент, когда Мария подумала, что вот-вот лопнут сосуды в голове, она ощутила, как кто-то прикрыл ее своим телом. Удары и пинки сразу прекратились.

— Не трогайте ее, — сказала старая женщина. — Я ее знаю, она бывала у Милли. Она такая же несчастная, как и мы.

— Ты это брось, — сказал мужчина, который следил за Марией. — Она выдала Пауля. Его арестовали вчера ночью. На пленке, которую мы засняли, видно, как после взрыва она бежит за ним следом. Она его опознала. Она выдала его этим свиньям.

— Если бы она хотела донести на нас, она бы давно это сделала.

Мария лежала на спине и отплевывалась кровью. Солнце и небо отражались в ее глазах, и вокруг снова было очень светло и тихо, не утихала только боль. Она захлестывала ее волнами. Каждая волна накатывала валом, вздымалась, сдавливала горло, билась внутри, когда Мария пыталась глубже вздохнуть.

— Она слишком много знает, — сказал один из рабочих.

— Но Милли хорошо к ней относилась. Уж она-то разбиралась в людях.

По улице мимо них проехал серый автомобиль. Мужчины подняли Марию и потащили к оранжевой машине. Ее ноги волочились по земле. Кто-то ударил ее по спине.

— Убийцы, — неожиданно закричала Мария, — вы все — убийцы!

Ей зажали рот рукой.

— Заткнись, не то…

Серый автомобиль резко развернулся и, взвизгнув тормозами, остановился рядом. Водитель выпрыгнул наружу. Руки, крепко державшие Марию, вдруг выпустили ее. Падая, она успела увидеть Геллерта, державшего в руках пистолет. Он наводил его то на одного из нападавших, то на другого. Он подошел к ним так близко, чти ощущал запах пота, исходившего от их тел. И это — друзья его сына. Они даже убивать не умеют. Убивать — это чистая работа. Смерть должна быть мгновенной и бесшумной. В противном случае лучше иметь дело с жизнью. Эти люди, очевидно, не были способны ни на одно, ни на другое. Они вообще ни на что не были способны.

— Руки на затылок, — тихо приказал он. — Ноги расставить. Теперь медленно сесть на землю. — Дуло его пистолета следило за каждым их движением. Жалкое отребье. Вот так выглядит великая революция. И за это — умирают?

— А теперь слушайте меня внимательно, я не буду повторять дважды. Меня зовут Клеменс Геллерт, я отец Пауля Геллерта. Мой сын не хочет иметь со мной ничего общего, но сейчас это не играет никакой роли. Ваша группа ищет контакты с полицией. Я дам вам такую возможность. Вы меня поняли?

Они не понимали, что он говорит, им было ясно только, что он не будет в них стрелять. Где-то неподалеку раздался скрип закрывающейся двери.

— Вам нужно сделать только одно — передать мои слова. Понятно? А теперь — бегом марш!

Они не двигались с места. А если это подвох? Потом, как по команде, сорвались с места и разбежались в разные стороны. Геллерт проводил их взглядом. Он повернулся к Марии.

— У нее маленькая дочка и маленький сын, — сказала старуха.

— Я знаю, — сказал Геллерт.

— Она безо всякого зла подошла к ним. Она, наверно, хотела поздороваться со мной.

— Это было не слишком умно, — Геллерт спрятал пистолет в кобуру и присел рядом с Марией. — И ради этой банды мы готовы сломать себе шею…

— Вы догадались, что…

— Нет, — сказал Геллерт. — Я ни о чем не догадывался. — Он посмотрел на нее и отвернулся. Ей нужен лед, чтобы приложить к ушибам.

— Вы сможете идти? — спросил он ее. — Если сможете, я отвезу вас к врачу, а потом доставлю домой.

Мария попыталась встать. Старуха помогала ей. Мягкая постель, покой, никаких расспросов, не видеть больше ничего, не пытаться ничего понять, перестать спрашивать «почему», «почему», закрыть глаза и перестать ждать, перестать — и все равно, день ли наступит, или ночь. Прежде всего не ждать, что твои страдания окупятся, что ты получишь взамен возможность увидеть мир в ином свете, не в кривом зеркале, что сможешь пережить все падения и все нападения, что мир останется теплым и мягким и сохранит свою форму. Роланд хотел, чтобы ее убили. И теперь ничто не помогало, даже если закрыть глаза, чтобы все вокруг перестало кружиться. Это было на самом деле. Она могла считать его убийцей или не считать — не важно. Говорят, самое трудное — переломить себя в первый раз, принять первое решение. Говорят, остальное дается очень легко. Надо только все обдумать заранее и не давать ходу другим мыслям. Если дорога к мосту тебе известна и ты знаешь, как глубока в этом месте река и как лучше всего перелезть через перила, то прыжок получится у тебя очень легко.

Геллерт вел машину предельно осторожно, на поворотах сбавлял скорость, так что их почти не трясло. На другом конце города жил знакомый врач, которому он доверял.

Мария полулежала, откинувшись на сиденье. Старуха придерживала ее. Вскоре машина попала в пробку. По всей видимости, в городе объявили учебную тревогу. Военные автомобили блокировали улицы, и Геллерту пришлось поехать через центр.

— Милли работала на вас? — спросила Мария.

— Не напрямую, — сказал Геллерт, — так, немножко.

— Так вот почему.

— Что — вот почему?

— Вот почему мы смогли тогда разговаривать друг с другом. Вы обо мне уже кое-что знали.

— Да, — сказал Геллерт. Когда он увидел лицо Марии в зеркале заднего вида, он прикусил губу. Вряд ли сейчас она была в состоянии что-то понять. Их всех постигла катастрофа, и теперь любая мелочь воспринималась крайне болезненно.

— В подполье существует несколько групп. Иногда они устраивают совместные операции, но идеи у них разные, — добавил он.

— То, как я бежала за вашим сыном, они засняли на пленку. Они хотели узнать, кто первым появится на месте преступления, кто будет расспрашивать свидетелей, собирать вещественные доказательства.

— Забудьте об этом.

— Такого нельзя забыть.

— Я вывезу вас из города. Самое позднее послезавтра вы будете сидеть в поезде, идущем на Юг, и все будет позади. У меня там есть друзья.

— Уехать отсюда?

— Прошу вас, не разговаривайте, — сказали старуха.

— Мне нельзя уезжать. У детей отняли отца и матери придется расплачиваться за все.

— Прошу вас, не разговаривайте.

— Мои друзья позаботятся о ваших детях.

— В самом деле?

— Пожалуйста, не разговаривайте, — в третий раз попросила старуха.

— Мы обо всем позаботимся. Мы не оставим вас одну. Когда-нибудь вы оглянетесь назад и подумаете, что ничего этого не было.

Мария откашлялась кровью. Они застряли в длинной колонне автомобилей и вперед продвигались лишь очень медленно, потом остановились вовсе. Геллерт барабанил пальцами по баранке, а Мария думала, что вновь это будет бегством и что она по горло сыта этим. И на сей раз ей придется бежать без Роланда. Она готова уехать вместе с ним, в ином случае она останется. Она будет там, где он.

— Если у меня ничего не получится, — сказала Мария, — еще ведь можно будет… У вас ведь наверняка есть еще помощники.

В это время колонна машин снова сдвинулась с места, и Геллерту было не повернуться к ней.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, не оборачиваясь.

Старуха, сжимая в своих руках руку Марии, вдруг заговорила:

— Иногда люди воображают, что хотят умереть, но им это только кажется. Просто хотят в этой жизни чего-то другого и считают, что добьются перемен, если будут думать о смерти. Люди ждут, что в самом конце вдруг исполнятся все их желания.

— У меня это прошло, — сказала Мария. — Так было когда-то. Но есть ситуации, которые для человека непереносимы.

Старуха вздохнула.

— Все переносимо. Я работала в школе, мой муж был музыкантом, он был на десять лет моложе меня. Поначалу эта разница не слишком ощущалась, но постепенно я стала замечать, как я старею, а он все остается молодым. Мне не было до этого особого дела, я была к этому готова и к тому, что люди станут чесать языками. Я с самого начала сказала ему, что нам предстоит пережить эту пору, но он считал себя достаточно сильным. А потом ему стали досаждать косые взгляды и шепоток за спиной, а еще труднее для него было то, что я переносила все спокойно. Думаю, ему было бы легче, переживай я эту ситуацию болезненно. Он совершенно переменился, пустился в разгул, менял одну любовницу за другой, иногда встречался с несколькими одновременно. Он хотел оскорбить меня, потому что сам чувствовал себя оскорбленным. Однажды я вернулась из школы домой и застала его в квартире с молодой девицей. Я страдала, как бессловесная тварь, и думала при этом, какие мы все сумасшедшие, все трое, и какие жалкие, но я жалела его больше, чем саму себя, и эту девушку мне тоже было жалко. Тем вечером он догадался, что я вижу его насквозь. И когда это произошло, он сказал своей подружке, чтобы она уходила, и прорыдал полночи. Правда, в нашей жизни ничего не изменилось. После этого вечера мы больше не спали вместе. Мой смертный грех заключался в том, что я хотела ему все простить. Когда он наконец справился с собой и мы снова стали хоть сколько-то говорить друг с другом, случилось несчастье: он попал под машину. Так глупо. Я знала, что нам предстоит прожить вместе еще несколько прекрасных лет, может, впервые по-настоящему прекрасных. Я перестала прощать ему, а он как раз только начал прощать мне то, что я готова была все ему прощать. А потом я стала бродить по городу и срывать официальные плакаты и воззвания, наблюдать за одними людьми и рассказывать об этом другим людям. Сначала я рассказывала все Милли, теперь — кому-то другому, это все равно. И я не скажу вам, как меня зовут, если только вы не узнали мое имя от Милли.

— Она ничего не говорила, — сказала Мария. Такая вот история. И оставалось только слушать, больше ничего поделать нельзя. — Знаете, мой-то муж еще жив. И у нас есть дети, поэтому я должна вернуться в Учреждение. Я, пожалуй, пойду…

— Вам нельзя разговаривать, — сказала старуха.

Геллерт вырулил к тротуару и остановил машину.

— Вам больше ничего нельзя делать.

— Нет, можно, — сказала Мария. — И вам это известно.

Геллерт попытался быстро обдумать ситуацию, но в его голове, так привыкшей к ясным и быстрым решениям, мысли путались и терялись. С его стороны было безумием позволить Марии Савари поступать так, как она намерена. Но безумием было бы и препятствовать ей в этом насильно. А иначе ее вряд ли можно остановить. Он запустил двигатель и вновь медленно пристроился к веренице автомобилей. Поблизости от своей квартиры он остановился, молча вышел из машины, но через несколько минут вернулся обратно.

— Возьмите, — сказал он Марии. — Действует очень быстро, хоть и не безболезненно.

Мария взяла протянутую коробочку и открыла ее. Внутри лежала небольшая капсула. Она завернула ее в носовой платок и спрятала в карман.

— Вы в самом деле хотите пойти? — спросил Геллерт.

— В самом деле, — сказала Мария.

— Подумайте хорошенько. Я позабочусь, чтобы вы в любой момент могли связаться со мной. Может быть, мне удастся быть вам время от времени полезным.

— Все решено, — сказала Мария. — Мне бы хотелось сделать для вас еще что-нибудь.

— Вы ничего больше не сможете сделать. — Мария откинулась на сиденье, и Геллерт снова сел в машину. Мария сидела тихо, прислушиваясь к боли внутри. Неподалеку от улицы, где находилось Учреждение, попросила остановиться. Она ушла, не обернувшись ни разу.

В здании Мария сразу зашла в туалет. Ее вытошнило, но это не принесло облегчения. Она смочила платок холодной водой и приложила к опухшему лицу. Боль становилась все сильнее, особенно болело лицо и грудная клетка. А ведь тогда, в первые секунды, она просто ничего не чувствовала. Теперь же каждый вдох и выдох давались ей с огромным трудом. Провозившись с компрессами еще какое-то время, Мария наконец отправилась в свой кабинет.

Обербригадефюрер ошеломленно уставился на нее.

— Вот и произошло то, о чем вы меня не раз предупреждали, — сказала Мария. — На меня напали.

Он вскочил из-за стола, усадил ее в кресло.

— Кто это был?

— Не знаю, наверное, люди из ИАС.

— И что?

— Я не понимаю…

— Подробности, как они выглядели.

Мария взглянула на него и промолчала.

— Да-да, успокойтесь сначала, — сказал обербригадефюрер. Он принес стакан воды и протянул Марии. — Боль чувствуете?

Мария кивнула.

— Погодите, у меня есть хорошее средство. — Он достал из ящика стола стеклянный пузырек с таблетками и протянул Марии. — Не принимайте слишком большую дозу, они действуют очень сильно.

Мария взяла две таблетки, запила их водой и хотела вернуть ему.

— Оставьте у себя, — сказал он. — Я получу еще. Они вам еще пригодятся. Вы сегодня что-нибудь ели?

Мария покачала головой.

— Тогда таблетки подействуют быстрее. — Он подождал немного и вновь взглянул на нее.

— Какая глупость, — произнес он немного погодя.

— Что?

— Ничего не поделаешь, — сказал он и снял трубку телефона. Он набрал номер и назвал несколько комбинаций цифр. Вероятно, это был код. Положив трубку, он взял с полки личное дело Марии.

— С данного момента ваше дело относится к компетенции Службы госбезопасности. Весьма сожалею, но в такого рода случаях мы должны ставить в известность ее сотрудников. На этот счет существуют определенные соглашения.

Он начал составлять какую-то бумагу, а Мария уставилась на стену позади него, такую же голую и белую, как во всех служебных помещениях. С Учреждением теперь покончено. И с подвалом тоже. Туда ее наверняка никто больше не потащит.

— Пойдемте, — сказал обербригадефюрер. — Заберите все личные вещи. В этот кабинет вы уже никогда не вернетесь.

Мария поднялась. Боль ушла куда-то далеко, она не исчезла совсем, но Мария ее почти не чувствовала.

— Вы приняли меня из-за Роланда? Вы хотели выйти на него через меня, потому что не знали, как до него добраться?

— Оставьте ваши вопросы. — Обербригадефюрер закрыл дверь кабинета. — Они вам не к лицу. Постарайтесь вести себя поумнее, если вас еще интересует собственная судьба. А теперь пойдемте вниз.

— В подвал?

— Да, в подвал.

Мария в ужасе вздрогнула. Она нащупала в кармане капсулу, ощутила ее холод и твердость и несколько успокоилась.

Они прошли по знакомым коридорам, потом через ту часть здания, куда Мария еще не попадала. За складом начинался новый коридор, по которому был проложен эскалатор. Они встали на движущуюся ленту и ехали так минут пятнадцать. Пока они двигались, Мария успела заметить по пути несколько ответвлений. Таблички указывали направления, по которым можно было попасть в разные части города. Они пересекли под землей Главную улицу и добрались до района, в котором размещались полицейские казармы.

— Система подземных переходов охватывает полгорода, — заметил обербригадефюрер, — скоро по ней можно будет попасть в любую точку города. Нам не нужно вообще выходить на улицу, чтобы добраться до нужного места. Я уверен, что взрыв бомбы был подстроен еще и по этой причине. Они догадываются о существовании нашего подземного города. Вероятно, они пытались выяснить, из каких зданий вдруг выскочат люди, которые обычно в этих домах не находятся. Слишком высокая цена за информацию, которую в конечном счете получить не удалось. Учреждение позаботилось о секретности. Бомбы — это детская болезнь. Часть населения выздоровеет сама по себе, часть умрет, туг уж ничего не поделаешь. Тех, кто лоялен по отношению к Учреждению, беда не коснется.

— А вот Милли коснулась.

— Она ведь была полицейским шпиком.

Ему почти все было известно. Несколько утешало то, что оставались вещи, от его глаз укрытые. От таблеток у Марии кружилась голова. Это было даже приятно, только трудно ехать на эскалаторе. Все вокруг — стены, светильники — двигалось вместе с нею, но страха почти не было.

— А если однажды кто-нибудь наткнется на вход в подземелье? — спросила Мария.

Обербригадефюрер рассмеялся.

— Во время дежурных обходов вы сотни раз проходили мимо этих входов и выходов и ничего не заметили, хотя вы лучшая из сотрудниц, мне известных. Люди, которых я посылал следить за вами, вовсе не были недотепами, и все же каждый из них, идя за вами, делал какую-нибудь ошибку, и вы его замечали. И так каждый день. Ежедневно вы описывали наблюдавшего за вами человека в своих отчетах. Я ждал, что в один прекрасный день в вашем отчете не будет такого описания. Я бы тогда понял, что вам удалось установить контакт с мужем. Это событие сделало бы вас менее осмотрительной.

Все вдруг стало на свои места. Он затащил ее в постель, чтобы она полностью потеряла голову, предстань перед ней неожиданно Роланд. Она подумала об этом совершенно спокойно. Голова была словно из ваты, а голос обербригадефюрера звучал так, словно на медленной скорости прокручивали магнитофонную запись.

— Вот мы и пришли, — неожиданно сказал он. Никаких дверей не было видно. Лишь вплотную подойдя к стене, Мария обнаружила в кладке едва заметную черту, потом вдруг превратившуюся в щель и наконец в распахнувшуюся дверь, ведущую в помещение, в котором она заметила только стул да горящую лампочку под потолком. Остальное было погружено в темноту, из которой донесся монотонный голос, приказавший Марии сесть на стул.

Мария повиновалась. Голос зачитал вслух данные из ее личного дела: семейное положение, адрес проживания, год рождения и так далее. Потом голос произнес:

— Расскажите о происшествии.

— Госпожа Савари уже заявила, что не запомнила подробностей, связанных с нападением на нее, — ответил вместо нее обербригадефюрер.

— Вот как? — Голос в темноте замолк, и Мария подумала, что трудно, пожалуй, различить, говорит это мужчина или женщина. Лампочка на потолке стала вдруг раскачиваться.

— Вы умеете точно наблюдать? — спросил голос.

Обербригадефюрер принес откуда-то стул и уселся на него верхом прямо перед Марией.

— Попробуем восстановить все последовательно. Где вы совершали свой обход?

— На востоке, — сказала Мария. — В районе, подлежащем санации. Так было указано в моем маршрутном листе.

— Те люди, что на вас напали, как они выглядели? Или вы их вовсе не увидели?

— Почему же, увидела, — сказала Мария. — На них были синие комбинезоны, как у рабочих в Садовом переулке.

— Как у кого? — спросил голос.

— Госпожа Савари была свидетельницей убийства этих молодых парней, ну, вы знаете, о ком идет речь, — пояснил обербригадефюрер с некоторой долей злорадства. — Позднее она дала показания, на основании которых полиция смогла опознать трупы.

— Перейдем к делу, — сказал голос. — Сколько было нападавших? Откуда они появились? Что послужило поводом для нападения?

Мария подумала, что эти двое принадлежат к враждующим сторонам, но теперь ей было совершенно все равно. Ее словно укачивало на мягком облаке, голоса и вопросы доносились издалека.

— Я не знаю, — сказала она. — Просто не знаю.

— Она находится под воздействием наркотиков? — спросил невидимый голос.

— Приняла сильное болеутоляющее средство, — ответил обербригадефюрер. — Взгляните сами.

— Слишком слаба, чтобы отвечать, но все же упорствует. Надо это преодолеть.

— Что вы намерены делать? — спросил обербригадефюрер.

— Ждать.

Спустя какое-то время открылась дверь. Вошли две высокие, сильные женщины. Одна быстрым движением взяла Марию за левую руку, подняла ее кверху и стянула вниз рукав блузки, другая воткнула иглу шприца в обнаженное предплечье.

— Скоро вы все прекрасно вспомните, — сказал голос.

Мария почувствовала укол раньше, чем успела понять, что произошло. Она взглянула на обербригадефюрера, потом на обеих женщин, затем, тесно прижав руки к телу, сжалась в комок. Бумажные человечки, сплошь бумажные человечки. И улыбающиеся мертвецы. А может, улыбались те, другие. Они натянули на головы чулки, и там еще что-то было. Сапоги.

— Вы не располагаете полномочиями задавать вопросы об Учреждении, — сказал обербригадефюрер.

— Ха, — сказал голос, — я спрашиваю о чем хочу. Госпожа Савари, — обратился он снова к Марии, — вы сказали, что на вас напали люди из ИАС. Чем вы обоснуете это утверждение?

Свет начал растекаться и перемешиваться с темнотой. Он двигался очень медленно и тягуче, словно вытекал понемногу. И вот пелену прорвало.

— Были раны, — громко сказала Мария.

— Вы видели это своими глазами?

— Да. У нее были глубокие раны. Такие, что она умерла.

Обербригадефюрер нервно передернул плечами. Его фигура вдруг выросла до гигантских размеров, потом снова уменьшилась.

— Вас спрашивают не о взрыве бомбы, а о людях, которые на вас напали.

— Они были в сапогах, и они ходили ногами по моему лицу. Туда-сюда, туда-сюда. — Мария ощупала нос и щеки.

— Как выглядели сапоги?

— Сапоги? Я сказала, сапоги? Да, наверное, это были сапоги. Когда они маршируют мимо окон нашей кухни, в окнах дрожат стекла.

— Вы живете на пятом этаже, — сказал обербригадефюрер.

— На пятом этаже? И Пьер не сломал себе позвоночник, когда пытался выбраться из кухонного окна в сад? Я иногда воображала, что маленькие ангелы летают потихоньку от всех. Дети ведь как ангелы. Их отсылают прочь, чтобы научить одиночеству. Когда они возвращаются, то становятся людьми. Одни только сапоги, глаз не видно. Вы знали Георге? Он из-за этого повесился. Это был первый по-настоящему теплый день после долгой зимы.

— Не вижу смысла, — сказал обербригадефюрер. — Она вспоминает о вещах давно прошедших.

— Как все было тогда? — спросил голос.

Мария подняла голову и уставилась в темноту, которая вновь замерла без движения.

— Мы боялись жить и боялись умереть, мы ни на что не могли решиться.

— А сегодняшнее нападение?

— Я упала. Разве по мне не видно?

— Давайте поговорим разумно. — Обербригадефюрер схватил Марию за плечи. — Нам все равно придется довести этот разговор до конца.

— Я была не очень хороша в постели, я знаю, — ответила Мария. — Никак не могла преодолеть стыд.

Ошеломленное молчание в ответ.

— Вы это сделали намеренно, — раздался голос из темноты.

— Что?

— Таблетки. Прекрасно, поступим иначе. Теперь она будет предельно честной. Так ведь?

В помещении зажегся яркий свет. Мария увидела сидящего за письменным столом человека в черной униформе, темных очках и черной шляпе. Он поигрывал пистолетом.

— Это вы? — сказала она. — Как вы оказались здесь, ведь вы же на Севере?

Дуло пистолета уставилось на Марию.

— Вы очень ловко уклоняетесь от вопросов, госпожа Савари. Но вам придется уразуметь, что нас не проведешь. Итак — сколько их было?

— Я не знаю. Слишком много. — Мария снова замкнулась в себе. Она видела паука. И тот, кто пытался освободиться от его паутины, запутывался все сильнее.

— «Я не знаю» — это не ответ. Если вам нечего больше сказать, нам остается предположить, что вы сами спровоцировали мирных граждан на нападение. Это квалифицируется как организация беспорядков. За это полагается лагерь, а то и тюрьма. Или все было совсем иначе? — Человек в униформе неожиданно повысил голос. — Вы пьете? Свалились с лестницы в пьяном виде? Это квалифицируется как оскорбление государства недостойным поведением.

— Простите, — сказала Мария, — но меня топтали и били ногами.

— Откуда вам знать, если вы ничего не можете вспомнить?

— Оставьте эту ерунду, — вмешался обербригадефюрер. — Любой мало-мальски сведущий врач определит причину травм такого рода. У вас эта версия не пройдет.

— Мне все равно, что у меня пройдет. Мне нужно признание, — сказал человек в форме. — Иначе она отсюда не выйдет. Мы не можем полагаться на вещественные доказательства. Они санкционированы Учреждением.

— Вы хотите привлечь к суду нелегальных беженцев? Тогда можете сразу распустить свою агентурную сеть.

Мария качнулась в сторону обербригадефюрера, успевшего подхватить ее.

— В чем мне нужно признаться? — спросила она.

Человек в форме отложил в сторону пистолет.

— Выбирайте. В нарушении существующего порядка? В обмане государства, которое вам платит? В участии в революционных беспорядках? Если вы подпишете это, будем считать, что вы пришли с повинной. На первое время вы сможете вернуться домой.

Все вокруг снова стало кружиться, теперь это чувство сопровождалось сильной тошнотой и удушьем. Внешняя тьма переместилась внутрь, заполнила глаза.

— Что я должна подписать?

По мановению руки перед ней появился какой-то человек и протянул лист бумаги. На нем не было ни строчки.

— Да, тут ничего не написано, — сказал человек в форме. — То, что нам необходимо, мы впишем позднее. Вы согласны? Не так ли?

Марии было все равно. Ей хотелось одного — умереть, и вдруг ей показалось, что она действительно умирает. Внутри что-то оборвалось, дикая всесокрушающая боль затмила рассудок. Невероятно, но жизнь в ней после этого каким-то образом продолжалась. Не так, как прежде, двигаться она больше не могла, но слышать — все слышала.

Обербригадефюрер помахал чистым листом бумаги у нее перед глазами. Ее веки не дрогнули.

— Что с ней? — спросил человек в форме.

— Отключилась. Чего вы еще хотите после ваших методов? Все, что нам было необходимо, — это терпение и тонкое чутье, тогда бы мы все смогли узнать.

Мария слышала его голос словно из-за стены, потом медленно сползла с кресла на пол.

Обербригадефюрер попытался ее поднять.

— Ее следует списать, — сказал человек в форме. — Позаботьтесь о том, чтобы тело нашли подальше от Учреждения.

Обербригадефюрер по-прежнему пытался поднять Марию. «Этого мне только не хватало», — подумал он.

— Помогите мне лучше. Отнесем ее в соседнее помещение, там есть кушетка.

Мария почувствовала, как чьи-то руки подхватили ее, понесли куда-то в темноту, потом она ощутила телом какое-то ложе, кто-то поднял и уложил ее ноги.

— От мертвой какой прок, — сказал обербригадефюрер. — И куда бы ее ни свезли, все равно ее смерть припишут Учреждению. Вы забываете, полиция все еще не под нашим контролем.

— Эта дамочка нам и живой не очень пригодилась. Я за то, чтобы ее ликвидировать.

— Во-первых, делом Роланда Савари занимаюсь я, — отрезал обербригадефюрер, — и советую вам не забывать об этом. Во-вторых, господин капитан, я по-прежнему убежден в том, что через нее мы сможем выйти на мужа. Если она выживет, для ИАС она все равно предательница, и они снова будут пытаться ее ликвидировать. Может быть, даже пошлют для этого ее собственного мужа. Это наш шанс. Первый раз редко посылают на дело людей из верхушки. А теперь вот, пожалуй, настанет его черед. И в-третьих, глубокоуважаемый, я не вижу смысла в пополнении сонма мучеников и потому не стану убивать эту женщину.

— Жалеете любовницу? Прекрасно. — Голос капитана зазвучал неожиданно визгливо. — Никому не позволено повторять одну и ту же ошибку. Если эта Савари не будет ликвидирована, я подам на вас рапорт. Я подам на вас рапорт в любом случае. За отказ от сотрудничества.

Обербригадефюрер присел на кушетку и закурил сигарету. Он несколько раз молча затянулся, потом сказал:

— Вы неправильно оцениваете расклад сил. Служба госбезопасности в лучшем случае играет для Учреждения роль пехоты, и неплохо бы вам в конце концов это понять. Вы никогда не достигнете уровня Учреждения.

В комнате стало очень тихо.

— Ваша уверенность опасна. Вы…

— Вовсе нет, — прервал его обербригадефюрер. — Я верю в Учреждение. В один прекрасный день оно поглотит террор вместе с террористами и сделает из них чиновников, послушных, покорных приказу граждан, беспрекословно выполняющих то, что требует от них Учреждение. Учреждению не нужны отчеты об успехах и достижениях, чтобы оправдывать свое существование, не нужна оценка его пользы и ценности. Учреждение само есть абсолютная ценность.

Капитан стоял в проеме двери, ведущей в соседнее помещение, и рассматривал лампочку. Потом он обернулся.

— Такие Учреждения мы одним движением руки сметем с лица земли, — сказал он.

— Чтобы потом опять основать Учреждение. — Обербригадефюрер бросил сигарету на пол и раздавил ее каблуком. — Я это и имел в виду. Так что зря стараетесь. Вы поймете это самое позднее после третьего столкновения с Учреждением. Вы выполняете свое задание. Я же принимаю участие в деле, обреченном на бессмертие. Еще вопросы?

— Да. С кем она меня перепутала?

— Послушайте, ведь униформа там, на Севере, практически такая же. А что касается сходства задач… — Он посмотрел на Марию. — Она поняла все невероятно быстро. Только сама об этом не догадывается — на наше счастье.

Капитан тоже взглянул на забывшуюся беспокойным сном Марию. Юбка на ней задралась и открыла бедра.

— Ну что ж, счастливо поразвлечься, приятель. Хотя благодарность — плохая замена любви и довольно скучна. Даже насиловать таких женщин не доставляет большого удовольствия, поскольку знаешь, что они в своей безграничной преданности все стерпят, хотя без некоторого темперамента у вас с ней вряд ли что получится.

— Ваше время истекло, — сказал обербригадефюрер. — Вас ждут. Я-то здесь, так сказать, дома.

Капитан устремил на него пристальный взгляд, потом повернулся, прошел в комнату для допросов, забрал свой пистолет и сунул его в кобуру.

Перед дверью, ведущей в коридор, он еще раз обернулся к обербригадефюреру.

— Что касается Савари, не думайте, что вы выиграли. Мы еще встретимся.

— Еще как встретимся, — ответил обербригадефюрер с нескрываемой враждебностью. — Еще как…

У нее было такое ощущение, словно что-то непрестанно бегает туда-сюда по всему телу и никак не может остановиться. Молчаливая беготня изнутри и снаружи без передышки. Мария лежала на кровати, широко раскрыв глаза, и пыталась остановить это движение, но ничего не получалось. Джон и Тереза сидели за столом, а она уперлась взглядом в раскачивающуюся тень от люстры. Окно во двор было открыто настежь, люстру раскачивало сквозняком, и беготня не прекращалась.

Она провела ночь в Учреждении, проснулась в комнате, которую раньше никогда не видела, и когда приставленные к ней люди заметили, что она в состоянии их слышать, сразу же сообщили, что ее увольняют со службы. Потом двое служащих Учреждения доставили ее домой. Спросив у Терезы: «Куда?» — они уложили ее на кровать в общей комнате и тотчас же снова ушли, не отвечая на испуганные вопросы Терезы. Один из сотрудников, тот, что поменьше ростом, вскоре вернулся и передал пальто и сумочку. Входить в квартиру он не стал, на вопросы Терезы не реагировал, словно глухонемой. С той самой минуты они тоже не проронили ни слова.

Движение продолжалось. Она встретилась с полковником. Перед ней всплыло лицо старухи, подруги Милли, потом светофор, шоколад для детей и долгий путь через весь город. Потом возникла фигура ее преследователя, автомастерская, щит с плакатами, рабочие в синих спецовках. Еще позже, когда таблетки и инъекции перестали действовать, она вспомнила и о том, как ее били. Потом появился Геллерт. Капсула. Мария ощупала карман. Она еще здесь. А потом был допрос. Ей не пришло в голову воспользоваться капсулой. Движение слегка замедлилось. Зато резко усилилась боль во всем теле. С нею ничего нельзя было поделать, оставалось только терпеть. Оставалось только терпеть, вытерпеть все, что бы там ни было.

Потом все снова вернулось, правда, в совершенно преображенном виде. Все происходило не в мозгу и не в теле, а в каком-то промежуточном пространстве, между сознанием и ощущением. Явь пробивалась в ее сознание тяжелыми всплесками. Роланд. Теперь она стояла прямо перед ним, пусть он и был очень далеко. В стороне — дети, тоже очень далеко. Она попыталась добраться и до него, и до детей. То, что в ней двигалось, устремлялось в разные стороны, но никого не могло достичь. Дети и Роланд. Она стала звать их. Она звала их всей силой своего сердца. В это мгновение она отчетливо сознавала, как сильно они нужны друг другу и как сильно она их любит, и что ей нужно оставить их, если она не хочет предать мужа или детей. Но именно в тот момент, когда она осознала это с такой ясностью, свет вдруг исчез. Склонившаяся над ней Тереза спрашивала:

— Может, ты скажешь нам наконец, что произошло?

Все мгновенно остановилось, и Мария села на постели. Вновь перед ней знакомые глаза. В них отражалась темная комната, и темнота разрасталась. Вот сидит Джон и никак не может справиться с беспокойно двигающимися руками. Дети спят. Дверь в соседнюю комнату закрыта. Тереза. Она снова здесь. А потом — потом на нее опять нахлынули воспоминания этого страшного дня.

Было уже около полуночи, они сидели за столом и пили чай, пытаясь не думать обо всей этой чудовищной истории. Тереза несколько раз принималась вытирать стол, потом стала перекладывать вилки и ложки в ящике. Джон погрузился в размышление, опустив голову, чтобы не смотреть на Марию. Выглядела она устрашающе — кровоподтеки на лице, следы йода, пластырь. И еще — этот хрип при дыхании. Она не могла дышать носом, не хватало воздуха, и все время пыталась найти позу, в которой ей легче было переносить боль. Боль не отступала, но каждый раз, найдя новую позу, Марии было немного легче, хоть и ненадолго.

— Черт бы все это побрал, — сказал Джон и замолчал снова.

— Хочешь еще чаю? — спросила Тереза.

Джон покачал головой и подумал о шнапсе. Уже несколько дней он пил, в этот же день не выпил еще ни грамма и чувствовал себя прескверно.

Мария украдкой наблюдала, как он пытается побороть дрожь в руках. Теперь все отступило от нее далеко-далеко, и она снова могла мыслить ясно, такая ясность наступает лишь тогда, когда тебя ничто уже не касается. Вот перед ней Джон. Он ждал когда-то от жизни большого подарка, хотел совершить нечто значительное, но ни чудесного подарка, ни великого деяния не произошло. Так он и начал пить. А вот Тереза, наделенная животным материнским инстинктом и огромным, но бездетным лоном. В ее лоне мог бы поместиться весь мир, но мир не желал ее, способную страдать и терпеть все, и врачевать раны, и утешать страждущих. Мир желал саморазрушения. И еще здесь были дети, они спали в соседней комнате и видели сны, которые никогда не исполнятся, и детям придется расплачиваться за то, что понаделали другие.

А сама она? Если разобраться трезво, за ней гнались с трех сторон: друзья Роланда, Госбезопасность и Учреждение, которое хоть и отпустило ее, но вовсе не освободило. Шанс выдержать все это был равен нулю. Поставив на кон свою жизнь, она, пожалуй, может добиться только одного: заставить испытать тех, кто за ней гонится, немного страха перед реальностью. В ее силах отдалить момент их победы, испортить им удовольствие от достигнутого, помешать тому, чтобы они потом удалились с чувством победителей — а вот изменить что-либо не в ее силах. И даже Терезе с Джоном нельзя ничего объяснить, ведь она не хочет, чтобы и их втянули в эту жалкую игру, из которой им потом не выпутаться. Но что-то же ей надо было им сказать, может, признаться, что она собирается уйти и ничего поделать с этим нельзя.

— Вот идиотство, — неожиданно заговорил Джон. — Настоящее идиотство. А я как раз сегодня хотел устроить маленький праздник. Хотел сделать вам сюрприз. — Он снова замолчал и начал резать сало.

— Что за сюрприз?

— Завтра меня назначат на должность садовника. Все случилось так неожиданно. Когда старший садовник пришел вчера на службу, он увидел, что в построенный мной домик ночью вселилась пара старых лебедей, да-да, не молодых, а старых. Завтра мне в торжественной обстановке вручат приказ о назначении на должность. Вас тоже приглашаю. Мне ведь есть чем гордиться.

— Я рада за тебя, — сказала Мария. — Теперь с тобой ничего не случится.

— Что со мной может случиться? — спросил Джон.

Мария сжала в ладонях чашку с чаем. Она так приятно согревала руки.

— Вполне вероятно, что у вас из-за меня будут неприятности, — тихо проговорила она.

Тереза, собравшаяся было на кухню, чтобы подогреть воду, резко повернулась в ее сторону.

— Какая чепуха!

— Вовсе не чепуха. Это как сплошная круговая порука.

— Они уволили тебя с работы, что ж, в этом нет ничего хорошего, — сказала Тереза, — но на том история и заканчивается. Я считаю… — Она оборвала фразу и взглянула на Марию. Она хотела сказать, что ушибы рано или поздно заживут.

— Вовсе нет. Ничто на этом не заканчивается. Все только начинается.

— Но ведь они выпустили тебя!

— Я что-то вроде подсадной утки.

— Боже правый, как это жутко звучит. — Тереза позабыла о воде, присела рядом с Марией и начала растирать ей руки. — Совсем ледяные, — сказала она, — они по-прежнему совсем ледяные.

Джона то знобило, то бросало в жар. Да и вообще, в комнате было чересчур душно. Он принялся жевать хлеб с салом. Ему нужно было как-то успокоить бунтующий желудок. «Выпить бы, — думал он. — Или бежать куда-нибудь без остановки, пока не наступит усталость, такая сильная, что и пить не захочется».

Мария высвободила руки и встала. Она попыталась пройтись туда-сюда по комнате. Она знала, что Джон будет не в состоянии воспринять ее слова. Тереза же просто ничего не желает знать. Ей надо как-то заставить их выслушать, что она им скажет, как можно быстрей, прежде чем она не растеряла мужество, для этих слов необходимое.

Она вдохнула поглубже и произнесла:

— Нам нужно расстаться. Иначе вы попадете из-за меня в серьезный переплет.

Тереза вскочила.

— Что ты такое говоришь?

— Я сейчас уйду. Если я этого не сделаю, с вами поступят так же, как поступили со мной. К чему вам иметь из-за меня неприятности?

— Зачем ты так говоришь? — Карие глаза Терезы потемнели от растерянности. — Мы никогда не бросим тебя, мы в этом поклялись, когда исчез Роланд. Если мы как-то ненароком обидели тебя, прости. Прости, пожалуйста.

Она встала и принесла Марии чай, потом стала поить ее прямо из чашки, словно ребенка.

— Тебе это поможет, — сказала она. — Джон, тебе тоже налить?

— Нет, — отмахнулся он. — Мария, что все это значит?

— Мне придется уйти, — повторила она.

— Господи помилуй, не говори так, — прошептала Тереза Марии на ухо. — Он снова запил, вот ведь горе какое. Это началось несколько дней назад. В одной забегаловке неподалеку отсюда ему отпускают в кредит. Если ты не перестанешь, он сейчас уйдет из дома.

— Оставь его в покое. Он здоровый как медведь, но не в состоянии перенести того, что видит.

Джон поднял голову.

— Черт побери, о чем это ты? Что я должен видеть?

— Мир, скрывающийся за внешней оболочкой, — сказала Мария.

— Вот как. — Джон обеими руками вцепился в край стола. Глоток шнапса сейчас был бы кстати. А потом заткнуть уши шариками из воска. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Джон, прошу тебя…

— Тереза, ведь это все несерьезно. Она хочет уйти. Когда она так говорит, она словно издевается надо мной. Мне ее жалко, мне тяжело смотреть на нее, и я очень хочу ей помочь, вот только как?

— Да, только как? — Мария вернулась к столу и села. — В конце допроса, когда им так ничего и не удалось выудить из меня, по крайней мере ничего такого, что им пригодилось бы, меня заставили подписать признание. Речь шла не о том, чтобы я призналась в конкретном преступлении, а о том, чтобы я просто признала себя виновной. В глазах Учреждения люди всегда в чем-то виноваты. И за это они станут преследовать и тебя, и Терезу, и детей.

— Проклятье, ведь мы не сделали ничего противозаконного.

— Это не имеет значения.

— Скажи, что это за страна такая? Куда нас занесло? Ты уходишь утром и возвращаешься в таком вот виде. А потом рассказываешь, что в глазах Учреждения все мы виновны. Мы виновны? Мы?

— Может быть, и да, — сказала Мария. — Может, в этом есть доля истины.

— Да что ты! В чем же мы виновны?

— В том, что верили в эту ложь.

Джон сцепил пальцы обеих рук, чтобы дрожь была не столь заметна. Он уже был готов вскочить с места и уйти прочь. Ему нужно было выпить. Ему срочно нужно было выпить, чтобы руки больше не дрожали и чтобы он мог снова соображать что к чему, но сейчас ему было не уйти.

— Мария, я пытаюсь тебя понять, но не могу. Мы почти всего достигли. У нас есть квартира, работа, и если детям захочется сладкого, я могу теперь им сказать: хорошо, пойдем и купим.

— Ты доволен жизнью, так ведь?

Он кивнул и сам себе показался очень жалким. Марии нужен был другой ответ, но Джон его не находил.

— Если я уйду, — неожиданно сказала Мария, — вы позаботитесь о детях?

— Что ты надумала? — Джон смахнул крошки со стола. — Уйти без детей?

— Ты нам все рассказала, что хотела? — спросила Тереза.

— Нет, пожалуй, не все. Я не знаю. Дело обстоит еще хуже, чем вы думаете.

— Насколько хуже?

Вместо ответа Мария пожала плечами. Джон ждал ее слов, но она продолжала молчать, и он взорвался от негодования.

— Тебе эти загадки доставляют удовольствие? Мне нет. — Он ударил кулаком по столу, и Тереза бросилась к нему, чтобы успокоить. — Тише, — сказала она, — разбудишь детей.

— Разбужу детей? — Он оттолкнул ее. — Пусть вернется Роланд. Он должен помочь Марии. Он снова должен быть с ней. Оставить нам детей — что за бредовая идея. До этого я думал, что нам не стоит беспокоить Роланда, он ведь знает, что делает. Как видно, знает, да не совсем.

— Он знает, — произнесла Мария бесцветным голосом. — Сядь, пожалуйста. На меня напали друзья Роланда, и они не просто хотели меня избить, они хотели убить меня.

Джон с изумлением взглянул на нее.

— Они не могли быть его друзьями, — сказал он. — Это невозможно. — Он больше ничего не понимал. Он был не в состоянии соображать, не мог сидеть спокойно, вообще ничего не мог.

— Ты должна верить ему, — проговорила Тереза. — Может, он ждал, что ты будешь поставлять ему информацию об Учреждении, а ты этого не сделала.

— Но ведь это… — Джон поднялся. — Перестаньте. Прекратим эти разговоры. Не теперь… После. Я слышать больше ничего не хочу. Мне нужно на свежий воздух. От всего этого повеситься можно. Дай мне ключ от подъезда. Я хочу прогуляться немного и все обдумать. Здесь мне ничего не лезет в голову.

Тереза покачала головой и застывшим взглядом смотрела перед собой.

— Дай ключ, — потребовал Джон. Ему нужно было уйти. Надо оставить их одних, а самому попытаться любым способом прояснить себе мозги, если от него хотят чего-то вразумительного.

— Дай ключ, — повторил он. Тереза не сдвинулась с места, и тогда он выдернул один из ящиков стола и вытряс его содержимое на пол. Ключа там не было. Потом он схватил корзинку с шитьем. Затем дошла очередь до кухонной посуды. Все произошло так неожиданно, что Тереза не смогла ему помешать, только в страхе отшатнулась к стене. Джон нашел ключ в сахарнице. Он сунул его в карман и, чертыхнувшись еще раз, вышел из квартиры.

— Он не в себе, — сказала Тереза. — У него совсем худо с головой.

— Да, — сказала Мария, — у нас у всех очень худо с головой. — Она нагнулась, чтобы поднять с пола ящик. Хранившиеся в нем ложки и вилки она принесла из Учреждения, со склада, штопор и большой кухонный нож захватила, уходя из деревни. Чайное ситечко купила здесь, в городе.

— Ты помнишь, как на Севере сцеживают чай? Накрывая кастрюлю полотном. Это занимает столько времени. — Она потрогала пальцем острие ножа. Тереза подбирала нитки, высыпавшиеся из корзинки.

— Ты всерьез говорила? — спросила она после долгого молчания.

— О чем?

— О том, что уйдешь и оставишь детей на нас?

Мария кивнула.

— И о том, что тебя хотели убить?

— Да.

— Как это ужасно звучит, и как спокойно ты об этом говоришь.

Пьер забормотал что-то во сне, его было слышно из-за стенки. Мария хотела взглянуть на него, но Тереза остановила ее.

— Не нужно, чтобы он тебя такую увидел.

— Ему придется увидеть меня такой.

— Ну хоть не посреди ночи, — сказала Тереза.

Они помолчали, прислушиваясь. Дети крепко спали.

— А что мы скажем людям, когда ты уйдешь?

— Что вы меня вышвырнули вон или что-нибудь в этом роде.

— Мы не сможем говорить о тебе дурно.

— Вам придется это сделать.

— Мать всегда должна оставаться.

— Где? — спросила Мария.

— Там, где ее дети.

— А если им там нет места?

— Но…

— Нет. Это единственное, что я могу еще для них сделать.

— Послушай, ты ведь знаешь, как мы хотели иметь детей. Нам все равно, чьих детей воспитывать, но так ведь нельзя.

— Другого выхода нет, — сказала Мария. Она обняла плачущую Терезу.

— Жизнь может быть прекрасной, — сказала Мария, — если только из-за страха не откладываешь ее на потом. Ну, перестань.

— Если тебя послушать, — пробормотала Тереза, — то можно подумать, что мы можем ставить жизни свои условия. А так не получается.

— Мы можем ставить условия тем, кто заявляет на нас свои права, — сказала Мария. Она подвела Терезу к окну. Небо уже посерело и полнилось тем тягучим светом, который путает все предметы. Они стояли у окна не шевелясь и не знали, что ждет их в будущем. Во дворе были слышны шаги коменданта. Он отпер ворота, выходившие на Главную. Доносился шум первых автомобилей. На четвертом этаже кто-то с шумом захлопнул окно. Мария выключила свет. В это мгновение появился Джон, старавшийся ступать как можно тише. Увидев, что женщины так и не ложились спать, он пожал плечами, снял пиджак и, не раздеваясь, повалился на кровать.

— У меня еще есть один час, — сказал он, — газета у меня в кармане, — и мгновенно уснул.

Тереза сняла с него башмаки и села к столу. Скоро она стала клевать носом. Потом голова ее запрокинулась, рот приоткрылся, дыхание стало ровным. Мария развернула газету. Тереза неожиданно всхрапнула во сне, открыла глаза и буркнула:

— Оставь газету. Она тебе не нужна.

Из развернутой газеты на пол выпал конверт. Тереза наклонилась за ним.

— А письмо-то откуда? — спросила она с удивлением и поднесла его к свету. — Адресовано тебе. Почерк Роланда.

Роланд

Кафе, которое Роланд выбрал для встречи с Марией, находилось на втором этаже одного из отелей в центре города. Легкие стеклянные двери распахивались сами собой при входе с улицы, то же самое повторялось у лестницы, ведущей на второй этаж. Фойе, лестница, все вокруг было выстлано толстыми коврами, глушившими всякий звук. Даже на стенах, вдоль которых стояли мягкие кожаные кресла, висели ковры. Здесь было очень тихо и очень респектабельно, и Марии вспомнился пансионат для высших чинов, который ей когда-то показал обербригадефюрер. Сходство обнаруживалось даже в светильниках. Повсюду хрустальные люстры и темное дерево в стиле начала века.

Роланд писал, что на сей раз пунктуальности не обещает, и предлагал ей дожидаться его в полутемной нише, что находится в глубине кафе, но, осмотревшись вокруг, она отдала предпочтение столику возле большого, вровень с полом, окна. Отсюда можно было хорошо наблюдать за входом в отель и перекрестком. Ей был виден всякий, кто приближался к двери или стоял у ворот дома на противоположной стороне улицы. За ней следовало двое мужчин. Один из них был Джон, который поначалу ничего не хотел слышать, потом принимать в расчет и, наконец, даже знать о том, что он должен делать, чтобы как-то защитить ее, просто защитить: от ИАС, от официальных служб, от Роланда. Другой человек, возможно, был кем-то из друзей Роланда. Он остановился у входа, а потом перешел на другую сторону улицы, прислонился к стене в тени арки ворот и начал пристально разглядывать окна. Сквозь пеструю маркизу, закрывавшую вход, Мария могла видеть его бледное лицо. Ни один из секретных чинов или сотрудников Госбезопасности не стал бы довольствоваться такой позицией, он обязательно попытался бы подслушать разговор.

К Марии беззвучно подошел официант и чуть ли не шепотом спросил, что она желает заказать. Она дала ему понять, что хочет немного подумать, и официант с каменным лицом удалился. К остановке подъехал автобус. Конечная станция. Двери открылись, и толпа пассажиров высыпала на тротуар. Там, за звуконепроницаемыми стеклами, все движения и жесты казались странной марионеточной дерготней. Часть толпы направилась вдоль по улице, мимо входа в ресторан, и Мария перевела взгляд на лестницу. Прибытие набитого людьми автобуса давало прекрасную возможность подойти незамеченным, но прошло уже пять минут, а Роланд все не показывался, и Мария продолжала наблюдать за улицей. Два таксомотора одновременно подъехали к стоянке, находившейся у пересечения улицы Нации и улицы Республики. Там улица Нации раздваивалась, образуя подобие буквы У. Переход людей к трамвайной остановке на той стороне регулировался светофором. Красный. Потом зеленый. Еще один автобус прибыл на конечную станцию. Час пик, отметила про себя Мария и вдруг поняла: вот-вот придет Роланд. Тот мужчина, за которым она наблюдала, был не Роланд, просто напоминал его манерой двигаться.

Официант подошел еще раз и принес журналы и стакан воды. Джон незаметно махнул ей рукой, чтоб не грустила. Он сидел в одной из ниш, которую следовало выбрать Марии, и поглядывал то на бокал, то на нижнюю часть лестницы.

Они ждали уже не менее получаса, и, возможно, придется прождать еще столько же. Мария заказала кофе и тут же расплатилась. Место было выбрано удачно. Если начнется преследование, можно воспользоваться автобусом, такси, трамваем или просто раствориться в толпе пешеходов, одиночному преследователю пришлось бы туго. Да и если ожидание затянется, здесь можно посидеть без помех. Но с другой стороны, достоинства этого места являлись его же недостатками. Тут можно видеть других и в то же время сознавать свое полное одиночество. Мария листала журналы, пыталась представить себе, что именно ей надо сказать Роланду, если он и в самом деле придет. Она пыталась это сделать еще дома, долгими днями и ночами с того момента, как получила от него весточку. Мария намеревалась заставить его говорить, а самой при этом молчать, но все было бессмыслицей. Она знала, что не выдержит этого: увидеть его и ничего не сказать, — но все еще не знала, о чем может с ним говорить. О детях? О том, что они выросли? Дети имеют свойство расти, просто не всегда это замечаешь. И потом это настолько в порядке вещей, что, кажется, больше ничего и произойти-то не может. Попытка наладить совместную жизнь, да только нет у них больше совместной жизни. Раньше, еще до того, как пришло письмо, она все время собиралась очень серьезно поговорить с ним, спросить, почему он ушел? Целые недели не давал ей покоя этот магический вопрос. Вероятно, нельзя дать ответ, когда кто-либо уходит: или же существуют сотни тысяч ответов, да вот минута, которую гонят прочь, одна-единственная. О чем он думает теперь, на пути к ней? Марии казалось постыдным ждать его здесь, ничего не зная и смирившись с потерей всего на свете. Подвал в служебном здании. Часы, которые она провела там. Все — обман: общие воспоминания, гармония физической близости, старые сны, а вот там, в подвале, все делалось открыто и до пошлости просто.

Она старалась сидеть спокойно, но это было выше человеческих сил, — сидеть спокойно в этом месте и ждать. Никогда еще никому не доверялась она безоглядно, кроме Роланда. Даже Терезе. Ни разу в жизни. Только Роланду. Он был единственным человеком на свете, с кем она не чувствовала себя одинокой и униженной. Ей казалось само собой разумеющимся то, что он о ней знает все. Но она о нем не знала ничего. Теперь она ждет чужого человека. Чужого, которого знала когда-то. А бывший знакомый еще хуже случайного встречного, расставаясь с которым знаешь, что больше никогда и не вспомнишь о нем. Наверное, можно жить и так. Вероятно, это дело привычки. Не принимай ничего близко к сердцу — и не будет больно, хотя ничего подобного она представить себе не в силах. Всякий душевный контакт она воспринимала как нечто святое.

Сохранять спокойствие, ради Бога, оставаться спокойной. Чтобы, сохрани Господь, в тебе не узнали деревенскую бабу, это ужасное существо, коим она все еще была. Миновал уже целый час, и шум на улицах пошел на убыль, а Роланд, видимо, так и не придет.

Джон постепенно терял терпение. Ожидание всегда было для него мукой. Он уже допивал третий бокал пива. Как раз в этот момент Мария заметила человека в белом кителе — помощника официанта. Балансируя рукой с подносом, он нес на кухню грязную посуду, и по тому, как он это делал, было видно, что он еще не очень искушен в подобном занятии. Толкнув кухонную дверь, он оглянулся через плечо на столики, и Мария узнала его. Это был тот самый мужчина, который однажды утром шел за ней от дома до места службы. Она посмотрела на человека, дежурившего на той стороне улицы. Он был еще там. Джон совсем потерял терпение и громко крикнул:

— Счет, пожалуйста!

Официант появился незамедлительно. Его помощник вышел из кухни и встал у буфета. Человек на той стороне еще не покинул свою позицию и, как издалека показалось Марии, заметно скучал. Внезапно он как-то подобрался и сделал несколько шагов по тротуару. В тот же миг Мария увидела Роланда, направлявшегося к отелю.

Все дальнейшее произошло очень стремительно. Мария так резко вскочила со стула, что он опрокинулся за ее спиной. Официант поспешил к ней.

— Туалет, — пробормотала она, зажимая рот ладонью.

— Один лестничный марш, мадам, — сказал официант и потянул на себя дверь. — Пожалуйста, вот сюда.

Он хотел поддержать ее, но Джон был уже рядом.

— Я помогу ей, — сказал он.

— Не вздумай ничего сейчас говорить, — шепнула Мария. — Ты никого не знаешь, понятно? Идем! Скорее отсюда!

— Я думал, тебе стало плохо.

— Иди же, — ответила Мария.

За поворотом лестницы она увидела Роланда. Он сдавал в гардероб свое легкое летнее пальто и рылся в кармане брюк в поисках мелочи. Монеты он держал в брючных карманах. Старая привычка. Мария была уже на нижних ступенях, тут он поднял голову и посмотрел ей в лицо. Она слегка повернула голову в сторону Джона.

— Мне вдруг стало дурно, — сказала она. — Сейчас пройдет. Надо, наверное, на свежий воздух.

Она подхватила Джона под руку, Роланд прошел мимо них, медленно поднимаясь по лестнице. Мария и Джон вышли из отеля и остановились.

— Что это все значит, черт побери? — спросил Джон.

— Ничего. Пойдем.

Она все еще опиралась на его руку.

— Но все же?..

— Не теперь.

Они перешли улицу и двинулись в направлении Учреждения. Спустя какое-то время Джон не выдержал.

— Зачем ты это сделала? — спросил он. — Допустим, он заставил тебя долго ждать. Возможно, он очень тебя обидел. Тут я ничего не могу сказать. Я его друг, так же как и твой, но…

— Помолчи, и так тошно. Лучше пойдем куда-нибудь и не будем разговаривать.

— В пивную?

— Нет, никаких пивных. Идем.

Они вышли на улицу Нации, завернули за угол, вернулись и вновь оказались на улице Нации.

— Что это с тобой? — снова начал Джон. — Ты захотела реванша, решила показать ему, что больше в нем не нуждаешься?

Мария не отвечала.

— Это нечестно с твоей стороны. Он головой рисковал, показавшись на людях. По крайней мере по твоей версии.

Спустя некоторое время Мария остановилась у витрины и принялась разглядывать отражения прохожих на зеркальных стеклах. Шпик уже не шел вслед за ними, так же как и друг Роланда.

— По какой-то причине они решили дать мне еще пожить, — сказала она, — а ведь сегодня так легко было меня прикончить.

— Да неужели ты думаешь, что Роланд всерьез… Мария! Ты так ждала его. Ни о чем другом и думать не могла.

— Помолчи, прошу тебя, помолчи.

— Ты даже на детей почти внимания не обращала.

— Давай не будем говорить, ладно? Помолчи, пожалуйста.

— Куда мы, собственно, идем?

— Домой. Должна же я хоть когда-нибудь оказаться дома.

— Ах, перестань! — Джон начинал злиться. — Мне просто надоело слушать это. Право, смешно.

— Я хочу есть, — сказала Мария. — Право, смешно.

Джон начал выгребать мелочь из кармана брюк и пересчитывать монеты. Он тоже таскал их в карманах, как и Роланд.

— Голод — это не смешно, — сказал он. — Ты хочешь есть. Это единственная разумная фраза, которую я сегодня от тебя услышал. Пойдем, угощу тебя жареной сосиской. Ты не знаешь, есть тут поблизости забегаловка?

Мария знала одну закусочную, похожую на ту, что держал Чарли, но не столь многолюдную. Они ели стоя.

— Больше ничего не хочешь? — спросил Джон. Мария покачала головой. — Тогда пойдем, и ты расскажешь мне, почему так поступила.

— Говорить не будем, — сказала Мария.

— Хорошо, — уступил Джон. — Не будем, так не будем. — Теперь он был согласен на все, лишь бы она не говорила о том, что ей пора уходить и что Роланд хотел ее у… Черт возьми, надо попробовать так ее измотать, чтобы она не смогла думать.

— Давай немного побродим, — предложил он. — Совсем чуть-чуть. Может, заглянем в Садовый переулок. Посмотрим, как продвинулось строительство.

Он пошел в обход, по бульвару, потащил за собой Марию через весь парк и боковые аллеи. Тени постепенно удлиннились. На узких дорожках уже царил сумрак и только на главной аллее, которую они пересекли еще раз, было светло как днем.

— Ты помнишь, — спросил он, когда они вышли к Садовому переулку, — в ту пору мы думали, что никогда не выберемся отсюда? Мы решили, что обречены остаться здесь навеки.

Мария кивнула.

— Нам бы следовало оставаться здесь.

— Ну что ты, Мария!

— Тем не менее это так.

— Мы бы просто не выжили. Умерли бы с голоду или от чего-нибудь еще.

— Мы могли бы жить здесь годами, не делая ни единого шага в сторону города.

Строительный мусор был вывезен. Котлован у входа полностью засыпан. Подвальные этажи домов совершенно зацементированы. Рядом с закрытым котлованом стояли четыре алюминиевых домика. Казалось, здесь нет ни души. Бытовки были заперты. Но когда Мария прошла мимо первой из них, ее окликнул какой-то мужчина и предупредил, что вход сюда воспрещен. Вскоре появился и он сам. Мужчина держал на поводке собаку и, по-видимому, был вооружен. Джон заметил утолщение под левым плечом охранника и приветствовал его на армейский манер.

— Вот это строительный размах, — уважительно начал Джон. — Мы жили здесь когда-то, правда, недолго. И все же любопытно взглянуть, что стало с местом, где ты когда-то жил.

Человек в униформе дал собаке команду сидеть и достал пачку сигарет. При этом куртка его еще больше оттопырилась, и Джону удалось бросить взгляд на оружие.

— Икс-двадцать, — сказал Джон, — хорошая штука. Лежит, как бэби на ладошках. И никакой тебе отдачи.

Охранник протянул ему пачку.

— Тоже служил?

Джон с благодарностью закурил и кивнул.

— Хотя и давно это было. Теперь служу в саду.

— При лебедях?

— Да. — Джон пускал в небо колечки дыма. — К этим бестиям приставляют обычно бывших военных. Моего предшественника они довели до больничной койки. Но он-то как раз был штатским.

Джон рассказывал о лебедях, о том, что они способны натворить, и при этом поглядывал на собаку, которая, судя по тому, как точно и мгновенно реагировала на команды, была хорошо выдрессирована.

— А документы у вас при себе? — неожиданно спросил мужчина.

— О да, конечно.

Джон достал свое служебное удостоверение. Мария, которая стояла в сторонке и рассматривала мощные цоколи подвальных помещений, тоже подошла к охраннику и протянула ему свое удостоверение. У нее забыли отобрать его.

Охранник посмотрел документы и, козырнув, вернул их.

— Извините, — сказал он. — Мне не следовало задерживать вас, но я не знал, что вы работаете в Учреждении. Разумеется, вы можете осмотреть все строительные площадки. Вас проводить?

Мария спрятала удостоверение. Она уж хотела отказаться от предложения, но ей вспомнился длинный подземный ход, ведущий через подвалы здания Госбезопасности. Скорее всего, здесь работают над его продолжением, об этом говорили размеры подвальных помещений. Если знать, как они распланировали здесь входы и выходы, тогда их можно будет найти и где-нибудь в другом месте.

— Достаточно просто взглянуть на рабочие документы, а то начинает темнеть, — сказала она.

Охранник повел ее в четвертую бытовку, которая была несколько больше трех других, включил свет и положил перед Марией целый ворох бумаг и чертежей.

— Меня интересует только один план, — пояснила она. — Вы понимаете, о чем идет речь?

Охранник кивнул и положил перед ней чертеж.

Разобраться в нем оказалось совсем не трудно. Пути, ведущие к служебным кабинетам, были заштрихованы красным карандашом, выходы отмечены синим.

Согласно схеме, можно было пройти и через вестибюли домов, а кое-какие пути пролегали через определенные квартиры. Квартиры эти вряд ли можно найти, а вот с некоторыми ходами дело обстояло попроще. Мария все внимательнее изучала схему. В планах домов она кое-что понимала. Роланд не раз показывал и объяснял ей свои чертежи, когда среди ночи она заходила к нему, чтобы попробовать уговорить его отправиться спать или, наоборот, приносила ему кофе. Проходные клозеты, размышляла она, проходные клозеты на уровне земли — это было решением проблемы. Надо было создать предельно ясную систему, иначе чиновники не сумели бы достаточно быстро сориентироваться. Ни одному человеку не удержать в голове сотни различных вариантов. Здесь настроили новых домов, но все они имели проходной клозет в подвальном этаже, как это было обычно лишь в старых домах.

— Списки сотрудников, — потребовала Мария.

— Только не переборщи, — шепнул ей Джон.

Охранник посмотрел на него.

— Вы правы, — сказала Мария. — Господин Мальбот может подождать на свежем воздухе.

Еще какое-то время она изучала списки, но не нашла в них ни одного знакомого имени.

— И список лиц, работавших здесь в самом начале.

— Не понимаю.

— Папку номер один, — ответила Мария, — она должна быть в первом архиве.

Охранник протянул ей нужную папку. Но и в ней не оказалось знакомых имен. Список был заверен Тимо Бруком. Мария долго вглядывалась в подпись. Она знала этот почерк, но не могла сразу припомнить откуда. Не так уж много почерков держала она в памяти. И вдруг вспомнила: Тимо Брук, так подписывался обербригадефюрер.

— Спасибо, — сказала Мария. — Вы храните документы в отличном порядке.

Охранник вскинул руку в приветствии и убрал бумаги.

— Я доложу о вашей аккуратности.

— Благодарю.

Мария вышла, и, не оглядываясь, двинулась вперед. Джон тотчас же присоединился к ней.

— Ух, — сказал он, когда они отошли на достаточное расстояние. — И как меня угораздило притащить тебя именно сюда.

— Нет, это стоило сделать.

— Объясни.

— Хорошо. Пойдем к реке.

Джон остановился.

— Я готов идти, куда ты захочешь. Но почему именно к реке?

— Чтобы поговорить, не опасаясь чужих ушей. На мосту, например. Глядеть на воду и беспечно болтать.

Джон склонил голову набок и пристально посмотрел на Марию.

— А ты, видать, и в самом деле разбираешься, что здесь к чему, — задумчиво произнес он. — О Боже, куда мы попали, Мария?

Часть пути они проехали в метро, вагоны были переполнены, на Восточном стадионе шло первенство на кубок. Попутчики — почти одни мужчины. Воздух сгущен и влажен, а ощущение тревоги казалось всеобщим, как это обычно бывает лишь перед грозой. Джон был недоволен плохой вентиляцией, шумом и громкими голосами пассажиров. Мария несколько раз меняла вагоны, опасаясь возможной слежки. Теперь ей было совершенно ясно, как осуществляется наблюдение. Это представляло собой своего рода эстафету. Вероятно, агенты связывались между собой с помощью специальных переговорных устройств, которых не было лишь в зоне санации и районе гавани. Там давно уже ничего не строили. Она вытолкнула Джона из вагона на одну остановку раньше, чем было задумано, и начала кружить по городу. Когда они свернули на широкий проспект, прямым продолжением которого был мост, ведущий в лагерь, Джон заметил человека, которого он как будто уже видел в метро. Он взглянул на него еще раз и остановился, чтобы вынудить мужчину опередить их.

— Ты его знаешь? — спросил Марию, кивком головы указывая на прохожего, но она только покачала головой.

— Нас всегда кто-нибудь преследует. Одним нужна я, другим — Роланд.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем им так нужен Роланд? Из-за того, что он с Севера?

Мария подняла глаза.

— А это, пожалуй, одно из объяснений. На Севере существует та же система, но для здешних людей это нечто новое. Мы-то уже знаем. Не так много возможностей свести человека с ума, собственно, лишь одна: сделать так, чтобы он не понимал, что происходит вокруг.

Мимо них подросток катил тележку с овощами и фруктами. Джон окликнул его и спросил, не продаст ли тот ему яблок, но мальчик отрицательно мотнул головой.

— Это не на продажу, господин. Это в лагерь.

И он указал на мост, выгибающийся перед ними широкой спиной с вереницей дуговых ламп и дополнительных прожекторов, освещавших реку не хуже солнечных лучей. Чтобы попасть на ту сторону, к удостоверению надо было приложить особый пропуск, который предъявлялся на обратном пути, иначе в город уже не вернуться. Мост контролировали солдаты. Джон насчитал шесть человек, трое вооружены автоматами, трое — снайперскими винтовками. До середины моста можно было дойти беспрепятственно, здесь находилось заграждение, такое же — и у противоположного берега. Там стояли солдаты.

Человек, которого Джон заподозрил в слежке, подошел к часовым, о чем-то поговорил с ними и вернулся. Он бросил взгляд на Марию и направился дальше, к докам.

Теперь вокруг никого не было видно, кроме солдат и подростка с тележкой.

— Помнишь того младшего официанта в кафе? Я знала его по службе. Наверно, они решили, что я его не узнаю, ведь я видела его только раз.

— Поэтому ты так стремительно сбежала оттуда?

Они вышли на мост и уставились на воду. Под ними проплывали баржи, дальше к югу стоял на причале пассажирский пароход, а еще дальше разгружалось большое судно. Вид вдаль открывался порядочный, хотя свет становился все слабее.

— Я думаю, — сказала Мария, — они не знают, как выглядит Роланд, хотя Геллерт говорил, что Север передает все данные о беглецах.

— Тогда у них должен быть портрет Роланда.

— И все же, видимо, нет. При возможности они фотографировали всех людей из моего ближайшего окружения. Однажды я видела мельком такое фото в моем личном деле. Снимок был сделан в супермаркете.

— И несмотря на это, ты пошла в кафе?

— Я только там это и поняла.

По трапу одного из судов с песнями спустилась группа матросов. Подул ветер. Это был южный ветер, он доносил песню матросов и запах воды.

— Ну и несет же от этой воды, — сказал Джон. — Стемнело — значит, нечистоты можно сливать прямо в реку. Какое свинство!

— В Учреждении лежат проекты очистных сооружений. Они годами хранятся в сейфах, но до строительства дело не доходит. А рыбный промысел гибнет. После этого взрыва на площади мне пришлось как-то переписывать бумаги, в которые заносилось время сверхурочной работы государственных служащих. Получалось, что сверхурочной работы больше, чем основной. Чиновники живут временами на службе, чтобы в любой момент оказаться на месте, хотя вон там целый лагерь безработных. Людей не трудоустраивают. Безработный для чего-то нужен.

Джон сплюнул в воду.

— Если это так, то поступок Роланда единственно верный. Я имею в виду, что для здешних людей он делает единственно верное дело.

— С бомбами?

— А что еще остается? Подать петицию в Учреждение? Как ты думаешь, долго они еще будут терпеть там, в лагере?

— Да, жизнь у них — не позавидуешь.

— А с другой стороны, это и неплохо. Оттуда друзья Роланда будут получать необходимый резерв.

— Оттуда и чиновники будут получать резерв. Клянусь тебе, именно оттуда. Представь себе, какие это дает возможности: они кого-то освобождают оттуда, обещают работу и при этом говорят, что от него ничего не требуется, кроме пары одолжений.

— Подонки.

— И притом повсюду.

С другого конца моста донесся шум. Паренек с тележкой отчаянно жестикулировал и что-то кричал, но слов было не разобрать. Ветер дул с другой стороны. Один из солдат схватил подростка и швырнул его на мостовую. Другие же тем временем выкатили тележку на середину моста и начали поднимать ее.

— Что они делают? — спросил Джон.

— Не знаю.

— Пытаются все выбросить в реку.

— Пойдем отсюда.

— Господи, на это страшно смотреть. А что они сделают с мальчишкой?

— Остается только смотреть, сделать ничего нельзя, — сказала Мария.

— Но, — Джон начал стучать кулаками по железным перилам, — они ведь там ждут эти продукты.

— Да, — ответила Мария. — Мы все ждем чего-то, что до нас не доходит. Это скверно.

— И это говоришь ты?

— Это говорю я.

Солдаты перевалили тележку через перила и скинули ее в воду. Затем подошли к лежавшему на мосту подростку, рывком поставили на ноги и пинками погнали в сторону лагеря. Яблоки плыли вниз по течению и постепенно скрывались из вида.

— А бананы они прибрали, — сказал Джон. — Ну и свиньи, скоты проклятые.

— Пожалуйста, пойдем отсюда, — попросила Мария. — Я не могу этого видеть. У меня все время перед глазами Пьер и Изабелла.

— Дети тоже там?

— Уходим.

— Дети в лагере есть? — повторил вопрос Джон.

— Да. Они интернировали целые семьи. Что ты на это скажешь?

Он смотрел на мост. Солдат уже не было.

— Они не имеют понятия о чести. Загнать мальчишку в лагерь, — возмущался он. — Обречь людей на голод. Ведь знают же они, что творят? Верно?

— Настолько же хорошо и настолько плохо, как и мы знали на Севере, — тихо ответила Мария. — Им совершенно заморочили головы. Они просто уже не в состоянии что-либо понимать. Ты помнишь Мики? Он был твоим другом.

— Да, был.

— А теперь вспомни, как болел Пьер. Так вот, я услышала тогда от Мики, что для больного ребенка молоко в его лавке недостаточно качественное, а лучшего он якобы не имеет, а потому не даст мне никакого.

— Если бы я когда-нибудь снова повстречался с ним, я бы убил его, — сказал Джон.

— Если ты когда-нибудь встретишься с ним, ты будешь вынужден простить его.

— Нет, никогда в жизни, — возразил Джон.

— Мне тоже невыносима даже мысль об этом, но нам придется его простить. Ради Доры. Дора принесла нам молоко. И Дора его жена.

— Тем хуже для нее.

— Тем хуже для всех нас. Если мы когда-нибудь вернемся домой, мы будем вынуждены уживаться со всеми, с теми, кто был за нас, и с теми, кто был против нас. А если мы этого не сумеем, значит в конечном счете Чужаки победили. А здесь — победили чиновники.

— Не понимаю тебя, — сказал Джон, — Пойдем. Нам не следовало сюда приходить.

— Прошу тебя, Джон, обещай, что ты попытаешься это сделать.

— Мы уже никогда не вернемся домой. Не верю в это.

— Если мы не простим их, этого не сделает никто, а они сами не смогут этого сделать. Обещай, даже если меня не будет. Дай слово, что ты…

— Если тебя не будет? — спросил Джон. — Если бы не было тебя, Мария, где…

— Хватит вопросов. Не спрашивай больше. Все может быть совсем иначе, чем ты думаешь.

Солнце уже зашло, и дуговые лампы наливались все более ярким светом. По ночам даже в это время года у воды было довольно прохладно. Здесь постоянно гулял ветер, и если бы пришлось постоять тут подольше, глядя на воду, то можно было бы забыть о том, что наступило лето и дни стали длиннее ночей.

— Мне кажется, ты хочешь того, чего никому не дано иметь, — сказал Джон.

— Этого я не понимаю. Впрочем, не понимаю я очень многого.

Они медленно двинулись к началу моста, свернули к ближайшей станции метро, совершенно безлюдной, и поехали в центр города.

Вторая бомба взорвалась перед зданием народной школы в богатом квартале, она была совсем примитивной, и проводящий дознание эксперт по взрывным устройствам назвал взрыв трагической случайностью, но сынишка школьного сторожа был мертв. По дороге из гавани Джону и Марии довелось услышать о последнем теракте сначала в метро, а затем на Главной улице, когда они шли к «Закусочной Чарли».

Мария была просто вне себя.

— Ну теперь они получат свое, скоро получат, — бормотала она.

Джон недоумевал. Ему было жалко малыша, но не больше, чем подростка, которого загнали в лагерь, и тех людей, что томились в нем, ожидая пищи, которая до них не дошла.

На улицах было полно полицейских. Часть из них отозвали со стадиона. Игра еще продолжалась, но близилась к концу, а стало быть, большинство зрителей скоро направится в центр города. По дороге Мария уловила разговоры о какой-то демонстрации перед зданием Учреждения. Выдвигались требования усиления мер безопасности, полной ликвидации лагеря на том берегу и закрытия границ для беженцев. Одни говорили о том, что следует отправлять их обратно. А кому-то хотелось заключить их в лагерь, предлагались и другие вещи, которые Мария не понимала. Общественное настроение не поддавалось описанию. Джон прокладывал ей дорогу к заведению Чарли, а затем они пробрались к стойке. Народу набилось так много, что было трудно дышать. Чарли стоял за стойкой и разговаривал с посетителями. Джону он не нравился. Джон знал, что и Мария недолюбливала его, и не понимал теперь, зачем ее сюда понесло.

— Да, это та самая школа, что рядом с больницей сестер милосердия.

— Снова бомба с часовым механизмом?

— Нет, на этот раз нет. Какой-то сверток, подброшенный на каменное основание решетки вокруг дома.

— Листовки?

— Ни одной. О бомбе и так предупреждалось в одной листовке несколько недель назад, стало быть, известно, на кого возложить ответственность.

— А в какое время?

— Как раз, когда закончилась продленка.

— Плохо дело.

— Ну, не совсем, теперь-то уж власти знают, где собака зарыта, и могут применить ответные меры, введение смертной казни, к примеру.

— Против таких типов лучше всего чрезвычайное положение, — сказал Чарли. — Поднимать руку на детей!

— Может, кто-нибудь знает, где мальчишка бывал обычно в это время дня?

— В саду, наверно, при хорошей-то погоде.

— А сколько ему лет? — спросила Мария.

— Пять, — ответил Чарли. — Совсем малыш.

Смерть ребенка — точно рассчитанный шахматный ход. Теперь все поднято вверх дном. Мария потянула Джона к заднему выходу.

— Мы уходим? — спросил он.

— Нет, пока нет. Я хочу посмотреть здесь на этих людей и послушать их. Это все так невероятно, так невероятно.

— Лучше нам уйти.

— Тихо. Дай дослушать. Я хотела сдать Пьера и Изабеллу в интернат поблизости, но не было свободных мест. Им могли бы дать скидку. Там такая чудесная зелень.

— Следующим шагом, — помолчав, сказала она, — будет, видимо, требование мобилизации отрядов горожан. Слушай. Теперь они говорят о поддержании государственного порядка, об укреплении дисциплины. Сейчас заговорят о необходимости защитить общие завоевания. О, Джон, то были не друзья Роланда, на сей раз были чиновники.

— Что ты имеешь в виду?

— Бомбу подложили власти, — шепнула Мария.

— А теперь люди требуют того, чего власти никогда не смогут сделать. Пока нет. Послушай, в этом заведении наверняка полно шпиков.

— Хочу посмотреть, не узнаю ли кого из них.

— Я бы не советовал, — сказал Джон. — Думаю, нам надо идти домой. Тереза будет волноваться.

— Да, именно так вам и следует поступить, — раздался чей-то голос за спиной Джона. — Можете выйти через двор, если не хотите, чтобы вас перемололи в этой давке.

Джон обернулся и оказался нос к носу с Роландом.

— Вот ужас-то, правда? — сказал Роланд. — Мертвый ребенок, страшнее не придумаешь!

— Вы знаете, как пройти через двор? Можете указать нам дорогу?

— Да, конечно. Мне и так надо идти. — Роланд взглянул на свои часы. Стрелки показывали половину двенадцатого. — Стоят. А я уж давно не замечаю. — Он протянул руку с часами Марии. — В это время я еще на работе.

— Где именно? — спросила Мария.

— В гавани. Разгружаю баржи. — Он толкнул в бок стоящего рядом человека. — Который час, дружище?

— Почти двадцать один ноль-ноль. Можно считать, ровно.

— Тогда давайте быстрей, — тихо сказал Роланд.

Он начал пробиваться к двери. Мария последовала за ним.

— Надо пройти мимо туалетов.

— Только не туда, — ответила Мария. — Туалеты могут сообщаться с подвалами сотрудников.

— Откуда ты знаешь?

— Пойдем скорее куда-нибудь в угол. У них нет твоего фото. Они не знают, как ты выглядишь, но фотографируют всякого, кто рядом со мной. Зачем тебе все это?

— Тебе не понять, малышка.

— Оставь меня здесь. Мы не можем ни минуты быть вместе, ты должен немедленно уходить.

— Все будет хорошо.

— Ничего хорошего не будет.

— Я заберу вас.

— Когда? Сейчас?

— Скоро.

— Это будет уже слишком поздно.

— Сейчас нам нельзя говорить. Может быть, в доках, а?

— Может. Беги. Я вернусь и подожду несколько минут… Роланд?

— Что?

— Не делай этого, прошу тебя, не делай.

— Я должен. — Пользуясь темнотой, он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Не прикасайся ко мне. Я не вынесу этого. Уходи. Кругом одно страдание.

— Я должен это сделать, пойми же. Должен. Я не могу больше просто смотреть.

— Это грозит тебе смертью.

Раздался свист. Мария обернулась. Джон стоял у задних дверей.

— Они перекрыли улицу, — сказал он, — не знаю, почему.

— Возле доков, — убегая, шепнул Роланд.

— Возле доков, — повторила Мария.

— Что он сказал? — спросил Джон.

— Ничего, — ответила Мария. — Подождем немного и пойдем.

Они вышли через задний двор и, услышав сирену группы захвата, вернулись в закусочную, а затем покинули заведение Чарли через переднюю дверь.

— Это был друг Роланда, — сказал Джон.

— Кто?

— Тот, у которого он время спрашивал. Он нас немного проводит.

— Ах, тот. Как я устала.

— Мы вот-вот будем дома.

Перед Соборной площадью улица была перекрыта. Полицейские образовали живую цепь и никого не пропускали. Это означало, что велись поиски бомбы, еще это означало, что в кафе, расположенных перед собором, дело дошло до потасовок. Кто-то уверял, что запланированная демонстрация перед Учреждением запрещена и, стало быть, никому нельзя в ту сторону.

Джон вытащил свое служебное удостоверение и сказал, что ему надо пройти, он живет в той стороне. Полицейский, с которым он заговорил, уставился на документ и ответил, что все понимает, но поделать ничего не может, так как «вся толпень позади попрет вслед», и что с этим удостоверением можно пройти всюду, но только не через этот кордон, очень жаль, но надо попытаться пройти боковыми улицами, там проход свободен, а до дома номер 67 можно и дворами добраться.

— Облава? — спросила Мария.

— Нет, не облава. Просто дан приказ блокировать Главную площадь.

Какое-то время они топтались на месте. Полицейский стоял перед ними, руками и плечами сросшись со своими коллегами в униформе и упираясь ногами в мостовую. Вид у него был довольно несчастный. Потом загремел громкоговоритель. Людям предлагалось тихо-мирно разойтись. В толпе стало посвободнее, и Джону удалось вместе с Марией пробиться к ближайшей боковой улице. Преодолев сотню-другую метров, они выбрались из людского круговорота.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил Джон.

— Ничего.

Окна по обе стороны были темны и плотно закрыты.

— Я имею в виду Роланда.

— Ничего, — ответила Мария. — Я думаю, за нами идет человек из Учреждения.

— С какого времени?

— Не знаю. Наверно, он тоже был у Чарли.

— Как он выглядит? — осведомился Джон.

— В темном пуловере до подбородка.

Джон остановился, закурил сигарету и посмотрел назад. Он обшарил взглядом весь переулок вплоть до Главной улицы, откуда доносился шум.

— Он мог видеть Роланда?

— Во дворе? Нет.

— А раньше?

— Не знаю.

— Мог он тебя сфотографировать?

— Вряд ли, — сказала Мария, — в таком случае он давно ушел бы и не стал нас преследовать.

— Но что ему нужно, черт возьми?

— Терроризировать меня, — ответила Мария. — Чтобы я боялась.

— Но ведь ты не боишься, правда? Или?.. Нет, сейчас тебе не страшно. — Он взял Марию под руку и двинулся вперед. — Скажи Терезе, что я приду попозже, может быть, очень поздно. Хочу посмотреть на этого человека вблизи.

Мария остановилась.

— Иди же, — велел ей Джон. — Уходи, тебе говорят. Дальше — не твоя игра. Теперь уж я поиграю.

Отперев дверь в квартиру, Мария увидела бледное усталое лицо Терезы.

— Ты одна?

Мария кивнула.

— Джон просил передать, что будет попозже.

Она вошла в темную комнату, где спали дети, и поцеловала их. Дети спали в обнимку, одеяло сбилось на сторону. Мария открыла окно и встала за шторой. До сих пор она делала то, что могла. Теперь игру ведут другие. Джон прав. Казалось, у нее отняли право принимать решения, но она знала, что никого такой возможности лишить нельзя. Мария вернулась к Терезе.

— Роланд приходил? — спросила Тереза.

— Мы толком и не поговорили.

— А Джон?

Мария посмотрела на ее руки, красные, огрубевшие, с потрескавшейся кожей от частых стирок и щелочных растворов, с которыми Тереза имела дело на работе.

— Не темни, — сказала Тереза, — я думаю, вернее, знаю, он хочет к Роланду. Он всегда этого хотел, только не знал как. Раньше я думала, его что-то здесь удерживает, но… — она запнулась.

— Дети?

— Дети, лебеди, успех, самоутверждение, привычки, привязанность к месту, может быть, и ты, не знаю даже.

— В городском саду цветут первые розы.

— Знаю. Я была там сегодня с детьми. Я думала, Джону будет приятно, что я интересуюсь его работой, но ведь его не было.

Они молча глядели в пространство, и каждая думала о своем. Жизнь здесь близилась к концу, не в частном смысле, а для всего города. Он начал вооружаться, и на каждого, кто взял в руки оружие, чего доброго, будут составлять протокол, и не на старинный манер, а все по пунктам, буквально все: наклонности, способности, темперамент, пристрастия. Вот-вот начнут опрашивать детей относительно настроений их отцов, а от отцов требовать письменные отчеты о воспитании детей, одних будут награждать, других стращать, всех пропустят через невидимое сито. Запустят механизм повышения квартплаты, выселений, увольнений, все согласно предписанию. И жизнь начнет вымерзать, будет холодной, ясной и неподвижной.

— Ты слышала о бомбе? — спросила Мария.

— По радио говорили. Вы все не приходили, я ужасно волновалась, хотя и знала, что вам в этих местах делать нечего, но уж если такое случилось, может занести куда угодно. Потом сказали, что взрослых среди жертв нет, и у меня отлегло от сердца. Ну, разве это не безумие?

— Они пытаются отравить город ненавистью. Город должен ненавидеть.

— Да. Но ему-то это зачем?

— Роланду? Он здесь ни при чем. Это люди из Учреждения. Ненависть им нужна, чтобы прийти к власти.

— Для чего? У них и так власть.

— Мне вспомнился Мики. Ты знаешь историю с молоком. У нас дома тогда не было ни крошки съестного. Джон сказал, что убьет его, если встретит.

— Люди устают от ожидания, — сказала Тереза. — До тех пор устанет и он.

— Они творят здесь все то же, что и у нас дома. Мы снова будем спасаться бегством. А потом опять когда-нибудь станем участниками. Я этого так боюсь.

— Хочешь чаю? — спросила Тереза. — Или чего-нибудь другого? Давай я приготовлю. Мне надо чем-то занять руки. Я хочу отвязаться от всяких мыслей.

— По той же причине и мы бродили по городу. Не один час.

Тереза пошла на кухню, и Мария отправилась следом. Они принялись чистить плиту, а когда закончили, Тереза стала протирать буфет. Мария вернулась в комнату, прошлась вокруг стола и вновь заглянула к Терезе. Сколько не ходи, сколько не работай, но избавиться от того, что пережито, невозможно.

— И все-таки я не понимаю, — заговорила вдруг Тереза. — Для чего Учреждению вооружать город? Этого ему совсем не нужно. У него в подчинении полиция, Служба госбезопасности, армия. Не важно, о чем идет речь, все замыкается на Учреждении.

— Тем хуже, ведь оно все и погубит, а мы хотим укорениться здесь.

— Знаешь, а мне тоже страшно. Даже не пойму, отчего.

Тереза включила радиоприемник и попыталась поймать музыку, но эфир был занят только специальными сообщениями и призывами, как после первого взрыва. Она выключила приемник.

— Теперь они дадут горожанам немного поиграть в войну, ИАС им как нельзя кстати. Один труп здесь, другой — там. Когда-нибудь они вдруг снова заговорят о неприкосновенности личности. Они могли бы вообще заблокировать город, но тогда им пришлось бы править мертвецкой. Да и нельзя же вечно стрелять. Наверно, даже ненавидеть нельзя вечно, можно лишь все время начинать это сызнова. Между тем Учреждению необходимо молчаливое, способное стерпеть все на свете большинство, нужны люди с извращенной совестью. Люди, которые чувствуют себя виноватыми и потому готовы исполнить любое требование Учреждения. А там и разговоры о священном праве на жизнь затихнут.

— А может, не затихнут?

— Затихнут. На время. Потом снова начнутся, как только вновь появится нужда в ненависти.

Тереза наконец угомонилась.

— Давай не будем больше говорить об этом. Давай забудем. Я работаю, чтобы не думать, иначе не выдержишь.

Они вернулись в комнату. Ветер за окном усилился и раздувал занавеску. Надвигалась гроза.

Вскоре сверкнула первая молния. Раскаты грома были необычайно долгими, фронт грозы был далеко, но быстро приближался. Мария пошла к детям и закрыла окно. Пьер проснулся.

— Я не могу спать, — пожаловался он.

Мария подняла с постели детей, пошла с ними в другую комнату и уселась рядом с Терезой. Наконец крупными тяжелыми каплями брызнул и застучал в оконные стекла дождь. Гроза длилась около четверти часа и миновала так же неожиданно, как и началась. В наступившей тишине дети тотчас же уснули. Пьер на коленях у Марии, Изабелла — на руках у Терезы.

Немного погодя пришел Джон, ссутулившийся и запыхавшийся. Он промок до нитки и весь был забрызган грязью. Светло-рыжие волосы свисали на глаза, из ссадины на лбу текла кровь, но еще больше Марию испугали его глаза.

— Отнесите детей в другую комнату, — тяжело дыша, распорядился он.

Тереза собиралась что-то сказать, но он не дал ей рта раскрыть, полоснул рукой воздух, и она молча встала.

Они перенесли детей, а когда вернулись, Джон уже разделся и стоял перед умывальником. На его спине и левой ноге виднелись пятна, в полумраке их можно было принять за грязь, но это запеклась кровь.

— Ты ранен?

Джон не ответил. Тереза подошла к нему и начала осторожно промывать кожу.

— Человек из Учреждения?

Джон кивнул.

— Так что же?

— А ничего. Он следил за мной, больше ему не придется ни за кем следить. Друзья Роланда убрали его. Они сказали, где я могу встретиться с ними. Это был подарок по случаю моего вступления. — Он засмеялся.

Тереза вздрогнула, а Мария подумала: «Он смеется, Господи, он смеется». Она села за стол, повернувшись к Джону спиной. Мария разом припомнила все. Старая песенка, сколько раз это уже было. Он решился и знает, что пути назад уже нет. Но он не имеет понятия, в какой попал переплет, не знает, что ждет его то, чего он не хочет, но должен будет делать, так как выбора отныне нет. Либо уж вовсе не начинать, либо обречь себя на соучастие во всем.

— Почему ты убил его? — спросила Мария, все еще сидя спиной к нему.

— Потому что он смеялся. Когда я шел мимо, он повернулся ко мне и начал смеяться. Они смеются над нами.

Среди ночи Мария проснулась, разбуженная собственным сновидением: будто бы Роланд лежит рядом, и она всем телом ощущает его прикосновение, вспомнила его голос, приподнялась и начала ощупывать постель. Вот же он, она узнала его, все идет по-прежнему. Но сон прошел. Рядом никого не было. Она вскочила и бросилась в смежную комнату. Тоже пусто. И на кухне никого.

Только тут Мария окончательно проснулась. Терезу и Джона вместе с детьми увели друзья Роланда. Они собирались поместить их в какой-то лагерь, тот, что принадлежал ИАС, но Марию взять туда с ними не захотели. Она посмотрела на часы. Почти три. Их забрали менее двух часов назад. Мария схоронилась в комнате, чтобы не видеть, как они уходят, как выносят из дома спящих детей, и чтобы никто не слышал, если она вдруг разрыдается. Потом ее, должно быть, сморил сон.

Мария зажгла свет и села за стол. Через некоторое время выключила свет. За окном было еще темно, но не так, как среди ночи. Она снова включила свет и принялась читать. Приложение к субботней газете. Там излагалось то, что она уже знала: газета была недельной давности. И все же Мария прочла статью еще раз, хотя строчки прыгали перед глазами. В любом случае это хорошее решение. Дети пока в безопасности, да и Джон тоже. Она понимала, что ИАС не нужно ее присутствие в лагере. Как, черт возьми, она все хорошо понимает, чертовски хорошо. Мария опять выключила свет и вышла из дому. Она была взвинчена до предела и невыносимо страдала от одиночества. Но никуда от него не денешься. Можно иметь самых расчудесных друзей, но в решающие минуты их нет, и никто в этом не виноват.

На улице становилось светлее. Мостовые влажно блестели. Вокруг было очень тихо, очень пусто и очень необычно, и если бы она вдруг стала звать на помощь, никто бы не откликнулся. Небо на глазах белело, напоминая алебастр. Мария остановилась и запрокинула голову. У нее было чувство, что все вокруг завертелось и перевернулось.

Ведь она давно желала быть одной, вот и сбылось. Порой возникают какие-то весьма странные представления о себе: кажется, точно знаешь, что надо сделать, искренне веришь, что хочешь это делать, поскольку это единственный логический и разумный выход. А потом вдруг выясняется, что не можешь этого вынести. Она никогда не хотела жить одна и все-таки сама постаралась отдалиться от Роланда. Он пошел своим путем, не желая идти за ней. Она шла своим и тоже не могла повернуть назад. Это было похоже на окончательное прощание и причиняло душевную боль, которая еще долго будет мучить ее. Прощание — это всегда тяжело и всегда окончательно, даже в том случае, когда вновь открываешь все ту же дверь. В комнатах живут уже другие люди, да и тот, кто входит, теперь другой. Делать можно то, что хочется, того, что было, уже не вернешь. Иногда это даже к лучшему. Можно войти в комнату, порог которой переступал с замиранием сердца, и не заметить ничего, кроме пыли. Тогда можно попробовать представить себе другую комнату.

Но в прежних комнатах пыль еще не скопилась.

Когда Мария вернулась домой, она увидела в прихожей жену коменданта, возившуюся с чемоданом.

— Что-нибудь случилось? — спросила Мария.

Из комнаты вышел комендант.

— Пусть госпожу Савари не удивляет то, что здесь происходит. Все делается с ведома и по поручению Учреждения, — сказал он. И добавил, что его присутствие в квартире тоже не должно ее удивлять, у него имеются ключи от всех квартир, это вполне законно. Его радует, что госпожа Савари решила вернуться и, по всей видимости, отказалась от своих прежних глупых идей. Даже господин Савари доволен этим.

— Мой муж? — спросила Мария.

— Вот именно, — кивнул комендант. — Как видно, господин Савари заключил соглашение с Учреждением и кое-что предпринял, чтобы соответствующим образом убедить вас, иначе едва ли он был бы на свободе.

Он пригласил Марию в комнату, попросил ее присесть и отдохнуть, покуда он все не закончит, беспокоиться ей не о чем.

Мария остановилась у окна. Квартира выглядела так, будто в ней побывали взломщики. Комод был распахнут, ящики выдвинуты или нагромождены на полу. Но поработали здесь не взломщики. Комендант чувствовал себя вполне уверенно.

— Что же будет, если я соглашусь? — спросила Мария.

— Обо всем позаботятся, — моментально отозвался он. — Мы окажем вам помощь в любом отношении.

Комендант говорил на том странном языке, который был принят в Учреждении: напыщенном и каком-то безжизненном, к которому он всегда прибегал в тех случаях, когда приходил с каким-нибудь официальным сообщением. Вероятно, говорил с чужого голоса.

— Господин Савари возьмет на себя заботу о детях. Поскольку он пошел навстречу Учреждению, на него будет распространена особая амнистия…

Во двор тихо вкатил автофургон.

— В чем же состоит соглашение? — перебила Мария.

— Вы прекращаете распространять утверждения, не имеющие под собой никаких оснований. С настоящего момента вы полностью доверяетесь Совету Учреждения.

Это и в самом деле звучало так, будто он заучил текст наизусть. Все еще продолжая говорить, он взгромоздил кресло на стол, залез на самый верх и принялся что-то откручивать от люстры.

— Вот, — сказал он. — Сами можете убедиться, нам было известно все. — Он протянул ей какой-то отливающий металлическим блеском предмет. Микрофон.

— А господин Мальбот?

— Н-да. Тут дела плохи. Он — в розыске. Жаль, что не прояснил более подробно ваши с ним разногласия. Учреждение высоко ценит ваши старания. Вы — против насилия. Удивительная позиция при беспорядках в городе. Учреждение уважает подобную позицию. То, что вы не всегда точно ориентировались, встречено с пониманием. Последние недели истощили вас. У вас нервное переутомление. Но это дело поправимое. На окраине имеется пансионат, готовый принять всех сотрудников, в том числе и бывших служащих. Уютные, светлые комнаты, окна выходят в сад, никакого шума, никаких проблем. Вам не о чем беспокоиться. Сами увидите, все будет хорошо.

Из фургона вышли двое мужчин. Они направились к подъезду.

— Как это, хорошо? — спросила Мария.

— Хорошо значит хорошо, — с раздражением ответил комендант.

Его жена рылась в комоде.

— Мне надо упаковать ваши чемоданы, — сказала она. — Один уже готов. Как много новых вещей. Я вижу, некоторые вы еще и не носили.

Мария посмотрела на нее, одновременно наблюдая за тем, что происходило во дворе. Мужчины еще стояли у входа. Стало быть, это за ней. Пансионат. На окраине есть неврологическая клиника, которая предназначена только для сотрудников и бывших служащих.

Какой гнусный план. О Роланде им по-прежнему ничего не известно, но, очевидно, в Учреждении убеждены, что она обладает какими-то сведениями, и собираются выжать их из нее. Комната с видом на сад. Врачи, сестры, пилюли. Поскорее отсюда.

Жена коменданта извлекла стопку нижнего белья. Ночные рубашки. Туалетные принадлежности: куски мыла, зубные щетки, духи. Мария взяла у женщины флакон. Он был еще не распечатан.

— Я и не знала, что у меня есть все это. Вам нужно?

— Что вы! — смутилась женщина. — Вам самой пригодится, ведь радость в жизни доставляют, главным образом, мелочи.

— Вот и возьмите. Мне действительно это не нужно.

Комендант слез со стола и поставил кресло на место.

— Вы могли слышать все наши разговоры?

— Не мы, — ответил домоправитель. — Нам передавались лишь те куски, которые важны для нас. А ленту прокручивали в Учреждении.

— Как практично, — заметила Мария.

— О да, весьма практично. Экономит уйму времени.

— Может быть, вам нужно что-нибудь еще? — спросила Мария, она хотела еще немного потянуть время и найти повод, чтобы добраться до удостоверения и денег, которые она хранила в ящике на черный день. — Может быть, радиоприемник? Помнится, вы очень хотели его иметь.

Она принялась рыться в ящике, отыскала деньги, незаметно спрятала их, взяла сумку и поставила ее у двери.

Еще ей нужны были ключи, иначе не выйти из дома.

Они торчали в замке.

— Может, подберете себе что-нибудь в другой комнате? Прошу вас.

— Что вы, это совсем ни к чему, — ответил комендант.

— Почему бы и нет? Мы доставили вам столько хлопот.

Он кивнул и вошел в комнату. Микрофон изъят, следовательно, он мог говорить и делать все, что ему заблагорассудится.

— Взгляните, что там есть, — обратилась Мария к его жене. — Я наверняка уже не вернусь сюда. Не возьмете ли занавески? Посмотрите. Они очень красивые.

Немного поколебавшись, жена отправилась следом за мужем. Когда они оказались в глубине комнаты, Мария опрометью бросилась к входной двери и мгновенно выдернула ключи из замка. Хлопнула дверь, замок защелкнулся. Теперь вниз. Пять этажей. Позади крики и стук в дверь. Это бушевала оказавшаяся взаперти чета. Внизу — грохот башмаков. Ловушка. Господи, куда же деться? Как выбраться наружу? Ампула с ядом? Нет, пока нет. Она хочет еще немного пожить. Геллерт был прав: такое решение принять нелегко. Надо выбраться. Квартира коменданта? Надо попробовать… Она нажала ручку. Квартира не заперта. Мария осторожно открыла дверь и тихо прошмыгнула в переднюю. Мимо вверх по лестнице прогрохотали тяжелые ботинки. Мария стала считать в уме. До квартиры девяносто восемь ступеней. Мужчины были уже наверху и принялись взламывать дверь. Но во дворе осталось еще несколько человек. Мария увидела их, незаметно выглянув в окно.

Ничейная земля

Мария нашла себе укрытие в вентиляционной шахте туалета. Здесь было достаточно просторно, чтобы уместиться взрослому человеку, не испытывать недостатка в воздухе и даже немного двигаться. Маленькое окошко выходило во двор. От самого туалета ее отделяла занавеска, сразу за ней стояла корзина с бельем, и Мария молила Бога, чтобы в ближайшие часы корзина не понадобилась хозяйке. Мария встала на бачок, отодвинула корзину и протиснулась в шахту. Затем ногами передвинула корзину на прежнее место. Вскоре она услышала голоса хозяина и еще нескольких мужчин, которые разговаривали в передней. Кто-то строгим тоном требовал отчета и отдавал приказы. По двору шарили лучи прожекторов. Раздавались призывы к спокойствию, обращенные к жильцам дома. Приглушенные ругательства, лязг мусорного бачка. Ее искали и там.

— Ну и ночка выдалась, — совсем близко произнес комендант.

— Возможно, она спряталась в одной из квартир, — заметил строгий голос.

— Как же это? — отвечал комендант. — Для этого квартира должна быть не запертой. Да и кому…

— Обыскать все! — раздался приказ. — Не пропускать ни одной двери!

Потом стало потише, на дворе тоже не шумели.

Через какое-то время послышался новый голос, кто-то хотел поговорить по телефону и выпроваживал хозяина с женой из квартиры. Разговор служебный.

Мария напрягла слух, пытаясь уловить характерное потрескивание телефонного диска. Это было невероятно, но она могла слышать все, будто стояла рядом с аппаратом. Затем она стала просчитывать секунды, которые занимало вращение диска. В Учреждении ее этому обучили. Девять — два — ноль — ноль. Номер Службы безопасности.

— Она улизнула, — тихо сказал звонивший. — Обыскали все, найти не удалось… Нет, ни в какой другой квартире ее нет… Если она знает ходы, ведущие в Учреждение, то ее давно и след простыл… Да, дом на запоре… Команда с собаками будет только через полчаса… Нет, этого не принимали в расчет… В квартире дежурит человек… Так точно… Нет… Ее исчезновению нет разумных объяснений.

Мария подавила позыв чихнуть. Мужчина снова набрал номер. На сей раз он звонил в Учреждение. Сообщал почти то же самое. Снова пауза. Опять крутится диск, но этот номер неизвестен Марии.

— Она удрала. Черт знает, куда. Вероятно, поняла, к чему дело клонится… Нет, почему вернулась, я не знаю. Скорее всего, бежать она не собиралась… Нет, не думаю, что мы найдем ее так быстро.

С собаками ее обнаружат, должно быть, в два счета. Мария подтянула ноги и начала шарить в сумке, пытаясь найти ампулу. Прежде чем ее вытащат отсюда, она должна проглотить яд. Должна. Живой они ее не заполучат. Не…

— Капрал придет с собаками, — продолжал мужчина. — Да, это не проблема… Нет, он не из наших, но ему придется постараться… Да, я знаю, все подготовлено.

Мужчина начал звонить в четвертый раз.

— Ястреб упустил голубку, — сказал он. И это было все.

Захлопнулась какая-то дверь. Чуть позднее раздался свист, послышался грохот сапог. На улице было уже совсем светло. «По машинам!» — гаркнул кто-то. Оперативная группа уехала. Отсрочка казни. Только и всего. Мария попыталась думать о чем-нибудь красивом, великом и простом. Солнечные лучи уже скользили по этажам. Мария лежала на спине, приблизив лицо к лазу, ведущему во двор, и смотрела на верхние окна, сверкавшие на утреннем солнце. Утро выдалось солнечное, хотелось вдохнуть в себя и этот свет, и это утро, трудно было себе представить, что в этот солнечный час у кого-то могут быть огорчения.

Хозяева вернулись в квартиру.

— Команда с собаками должна бы уже прибыть! — сказал комендант.

В этот день розыском Марии занимались четыре опергруппы. Одна — от Учреждения (после того как приставленный к Марии агент Службы наружного наблюдения доложил о происшедшем); от Службы безопасности; от спецотдела полиции, поскольку имелась заявка на принудительное лечение в нервной клинике, и от ИАС. Сразу же после первого краткого разговора с Джоном ее хотели тоже переправить в лагерь, но в квартире ее не оказалось. По возвращении Марии дом был оцеплен, и двое мужчин, которым поручили сопровождать ее, не могли к ней попасть. Из укрытия они видели, как во двор, гудя сиреной, въехала машина скорой помощи. Через час с лишним опергруппа убралась восвояси, и тогда они покинули укрытие.

На свой страх и риск в дело включились еще четверо: обербригадефюрер, Геллерт и Роланд с Джоном. У них была та же самая цель. Они хотели найти Марию до того, как это сделают другие. Геллерт поднял на ноги всех, кому еще доверял. Обербригадефюрер начал изучать записи Марии, главным образом недавние. Джон и Роланд сидели в кабине башенного крана высоко над крышами и держали радиосвязь с подвижными группами.

В восемь тридцать поступило сообщение о том, что один из коллег Джона по работе арестован. Ему было предъявлено обвинение в пособничестве при совершении побега, но речь шла отнюдь не о человеке из ИАС. Второе сообщение пришло двадцатью минутами позже. В гавани вспыхнула перестрелка: усиленный патруль ИАС, получивший задание осмотреть в поисках Марии производственные помещения, столкнулся с портовой полицией.

— Виллем погиб, — сказал Роланд. — Второму удалось бежать.

Джон с досадой пожал плечами.

— А твоя жена? Неужели ты не понимаешь, что твои друзья хотели убить ее?

— Оставь. Этого я не знал. Наш объединенный комитет существует всего две недели.

— Ну вот, а мы вынуждены были бросить ее на произвол судьбы.

— Я не отступился, когда тебе надо было бежать.

— Какие еще будут отговорки? — раздраженно спросил Джон. — Она так ждала тебя. Понимаешь? Она тебя ждала.

Поступило еще одно сообщение. В нем говорилось об аресте владельца табачного киоска на улице Нации. Подпольщики использовали его киоск в качестве почтового ящика. Роланд передал в Центр свое предложение: ввиду массовых арестов на время приостановить все акции и укрыться в заранее предусмотренных местах.

Через десять минут Центр дал согласие, и под укоризненным взглядом Джона Роланд начал упаковывать рацию. О Марии ничего никому не было известно.

Мария все еще лежала в вентиляционной шахте. Люди с собаками работали около часа и несолоно хлебавши уехали обратно. Целый час бешеного сердцебиения, пока не раздалась команда отбоя. Мария знала о существовании особого распылителя, с помощью которого собак сбивают со следа. Но кто мог это сделать? И с кем еще говорил по телефону тот человек? С Геллертом, с людьми ИАС? Она посмотрела на часы. Девять. Комендант возился во дворе. Когда он отходил на некоторое расстояние и выпрямлялся во весь рост, Мария могла видеть его. Супруга в это время находилась с детьми в детском саду, размещавшемся во втором дворе. До обеда она сюда не явится. Мария осторожно выбралась из своего укрытия и пошла на кухню. На столе лежал хлеб, но она к нему не притронулась. Она выпила воды, насухо вытерла стакан и поставила его на прежнее место. Ей дан неожиданный шанс, и если не подведут нервы, может быть, она еще и сумеет выбраться из дома. Ночью, когда все будут спать. Если просунуть в лаз ноги и таким образом упасть на землю — высота была около двух с половиной метров, — можно уйти. Только бы выдержали нервы. Лисья нора. Настоящая лисья нора. Четыре смежных двора и три выхода. Возможно, какие-то ходы вели отсюда в Учреждение, но их, скорее всего, не найти, а это был бы самый простой путь наружу. Смелый по дерзости, но и самый надежный. Что с детьми? В безопасности ли они? Видимо, так. Иначе ее не искали бы с таким остервенением. Завладей они детьми в качестве заложников, об этом давно бы затрубили на каждом углу и заставили бы ее добровольно выдать себя.

Она вернулась в щель. Около одиннадцати пришел комендант и сел на свою казенную кушетку. Он слушал радио. Пробило двенадцать. Последние известия. Явилась жена хозяина. Они начали обсуждать события минувшей ночи. Мария хорошо разбирала слова, слишком хорошо. И тут она догадалась почему. В углу, рядом с корзиной, за кружевом паутины торчал маленький приемник. Неплохо придумано. Весьма неплохо. Можно усадить жильцов на свою кушетку, попросить их минутку подождать, а самому пойти в туалет и послушать, о чем они там шепчутся.

После обеда время побежало быстрее. Привратник опять включил радио, и Мария была в курсе самых последних новостей. Один из коллег Джона арестован за пособничество в побеге, это означало, что побег удался. Мария попыталась было немного подвигаться, но тут пришла хозяйка и принялась мыть унитаз. Во дворе стало смеркаться, только небо оставалось еще светлым. Мария слышала шаги по булыжнику: люди возвращались домой. Потом все затихло. Ее стало клонить в сон, и она резко вскинула голову. Сейчас нельзя спать, только не сейчас. Она начала прислушиваться к шорохам. Затем попробовала читать про себя стихи, которые учила когда-то, но в памяти сохранились только начальные и последние строки. Чуть попозже она занялась счетом. Впервые в жизни ей пришлось пребывать в полном одиночестве, всегда рядом были какие-то люди, и в детстве, и когда стала уже взрослой. А потом появились дети, с которыми она не расставалась. Вероятно, ко всему можно привыкнуть. Вот и небо померкло. Комендант слушал вечерние новости. Двадцать часов. Детям пришло время ложиться в постель. Если она у них есть. Во дворе стало совсем темно.

В девять часов вечера Мария услышала, как комендант обходит дворы и запирает ворота. Обход длился с четверть часа и закончился осмотром квартиры. Когда хозяин вошел в туалет и осветил фонарем потолок, у Марии перехватило дыхание. Оказалось, что внимание коменданта привлекла ночная бабочка.

Потом снова наступила тишина.

Роланд отослал Джона назад, на опорный пункт. День они провели в гавани, где, дождавшись барж со свежими овощами и фруктами, можно было получить работу до вечера. Там лишних вопросов не задавали. Плодоовощные баржи приходили два раза в неделю, весь город знал об этом. И если поленишься рано встать, на работу не рассчитывай. Но если в гавани есть друзья, а бригадиру дать на лапу, на работу возьмут и позднее. Кроме того, особо рисковать тут не приходилось. Докеры не жаловали Учреждение, а Службу госбезопасности просто ненавидели.

— Передай привет Терезе, — сказал Роланд, напутствуя Джона.

Тот угрюмо кивнул.

— Тебе будут завидовать, ты как-никак с женой.

— Подфартило, — ответил Джон.

— Она хорошо готовит.

— Подфартило, — повторил Джон. — Что я должен сообщить?

— Я еще немного осмотрюсь в городе. Если не вернусь завтра ночью, значит, либо что-то случилось, либо я кое-что нашел. Сведения обо мне получите у Чарли или Фрэнсиса.

— У Чарли? Но это немыслимо.

— Он не посвящен, — пояснил Роланд, — и ничего не знает. Но у него всегда полно народу, поэтому удобно встречаться. Смотри, будь точен в смысле времени.

Джон кивнул. В лагерь можно было попасть лишь два раза в сутки: в десять вечера и в три утра. В эти часы выделялся специальный дежурный с водолазным снаряжением, он переправлял людей через затопленный водой туннель, который соединялся с целой системой пещер. Просто фантастика. На картах города это сооружение уже не значилось. В конце последней войны вход в пещеры был взорван. Поэтому считалось, что и внутри все разрушено, но это не соответствовало действительности. Из подводного коридора можно было вынырнуть в прекрасно оборудованные помещения, довольно просторные и вполне прилично обставленные. Имелось даже электричество, поступавшее от наземной сети. Роланд сам делал отвод. А свежий воздух нагнетался через систему труб, выходящую на поверхность. При этом трубы были такого диаметра, чтобы по ним не мог пробраться человек. Проводку и трубы сработали еще во время войны, Роланду оставалось лишь подсоединиться к наземным коммуникациям. Мебелью и утварью тоже разжились в военное время. С водой проблем не было, а вот с питанием обстояло похуже. Крупные закупки продуктов могли привлечь внимание, и связным, находившимся в городе, приходилось нагружаться консервами. Другая проблема состояла в обеспечении медикаментами. К ним почти не было доступа. Кое-что подбрасывали иногда сестры милосердия, но за ними строго следили. Стоило одной из сестер покинуть больницу, как за ней увязывался хвост. А послать в больницу человека, чтобы он вынес оттуда большую коробку, было просто немыслимо.

Джон уже сорвался с места.

— Не забудь сослаться на прием у зубного врача, если тебя задержат, — крикнул вдогонку Роланд. — Адрес на бумажке в твоем паспорте.

— Я не идиот, — буркнул Джон и начал поспешно удаляться.

Роланд спустился на станцию метро «Главная улица — Садовый переулок». Он вошел в туалет, подождал, пока не освободится третья кабина, и вскоре закрыл за собой дверцу. Он отвинтил какую-то плиту за бачком и извлек из ниши мешок. В мешке он нашел одежду и паспорт. В нем он значился разъездным распространителем газет. Роланд переоделся, сунул свою спецовку в рюкзак и положил его в нишу, затем крепко привинтил плиту. Спустя десять минут после того, как в туалете появился подсобный рабочий Роберт Силл, туалет покинул распространитель газет Ричард Сорвей.

Роланд оглянулся и увидел красные огни отъезжающего поезда. Он закурил сигарету, но вкус у нее был каким-то противным. Мария. От связного, который присутствовал при попытке арестовать ее, он узнал, что она не попала в руки ни Госбезопасности, ни Учреждения. В гавани она не появилась, а больше в этом огромном городе идти ей было некуда. Должно быть, в ней убили всякую надежду тем, что других переправляли, а ей объявили, что ее присутствие нежелательно. Но ведь она только раз попала на эту проклятую пленку, а Пауль был на самом деле арестован. Почему, черт побери, она не осталась той немного наивной и чуткой девочкой, с которой он когда-то познакомился? Почему исчезла та милая девочка-жена, к которой всегда можно было вернуться, когда хотелось проклясть все на свете и внешний мир становился невыносим? А теперь вот ее начали травить за то, что она слишком много знает, может быть, даже о потайных ходах в Учреждение. Да и Джон говорил, что она сама понимает, как опасна ее чрезмерная осведомленность.

При выходе с эскалатора Роланд бросил недокуренную сигарету. Он чувствовал себя несчастным. То, чего он совсем не хотел, как раз и происходило, а о чем мечтал — нет. У него был лишь маленький, до ничтожности маленький шанс, и он не желал упускать его, нельзя же всю жизнь только ждать и высматривать.

«Хотя в общем-то ничего иного не остается», — подумал Роланд и поспешил в направлении центра.

Спят они или еще нет? Во дворе и в квартире ни звука. Но Мария все еще не верила этой тишине, сидя в своем укрытии. Она не имела понятия, сколько сейчас времени, в темноте ей было не разглядеть циферблата наручных часов. Полночь — наиболее подходящее время, чтобы выбраться отсюда. Считается, что для большинства людей это начало самого глубокого сна, если они легли не слишком поздно. Она выждала еще какое-то время, но ждать становилось все труднее. Мария прокрутила в памяти все известные ей стихи, таблицу умножения, служебные инструкции, обязанности квартиросъемщика, номера телефонов, восстановила даже план города. Больше ничего не приходило в голову. Она начала считать, просто считать. После двухсот решила попытаться. Ей предстояло полностью открыть дверцу лаза. Едва она к этому приступила, как раздался ужасающе громкий, визгливый скрип, усиленный эхом пустого двора, и Мария отказалась от мысли выбираться этим путем. Впору было завыть. Сначала у нее вообще не было никакой надежды спастись, потом она неожиданно появилась, поманила и обманула, и вот теперь все пропало. Она повернулась в другую сторону и скорчилась на полу, обхватив колени руками. Успокоить дыхание. Сосредоточиться. Не сдаваться. Она устремила взгляд в темноту, и панический страх мало-помалу прошел. А почему бы ей не попробовать просто выйти через дверь?

Она встала, несколько раз потянулась, чтобы вернуть чувствительность онемевшим ногам и телу, и на цыпочках прошла в служебную каморку коменданта. Дверь в жилую комнату была закрыта. Хозяева же спали еще дальше, в аппендиксе жилой комнаты, и вряд ли могли что-либо слышать, но зажигать свет Мария не решилась. Его могли заметить с лестничной площадки. Она стала шарить в темноте руками, пока не нащупала цилиндр карманного фонаря, с которым комендант обычно обходил по вечерам дворы. С фонарем дело пошло лучше. Ключи торчали во входной двери. Мария отперла дверь и ступила на площадку. Во дворе по-прежнему тихо и совсем темно. Она посмотрела наверх, туда, где был пятый этаж. И только теперь Мария с беспощадной ясностью поняла, что на самом деле выхода уже нет: всякая связь с детьми и Роландом оборвана.

Она спустилась вниз, отперла дверь в подъезд и вышла из дома.

Был уже поздний час, когда обербригадефюрер отложил в сторону материалы, связанные с Марией. Он ожидал хоть каких-то результатов, но в донесениях не было никаких данных о личности, о пристрастиях, антипатиях. Фантом какой-то. Она и исчезла, как фантом, и все следы, которые надеялись обнаружить, оказались призрачными.

Он пытался анализировать. Все-таки она человек из плоти и крови и должна есть, спать, чем-то заниматься. Друзей в городе у нее почти наверняка нет, иначе она ушла бы с Мальботом и не осталась в квартире одна. Обербригадефюрер смотрел на фото Марии. Да, друзей у нее нет… Невозможно догадаться, интересует ли ее, отталкивает или радует то, на что она смотрит. Но глаза именно смотрят, смотрят и смотрят, даже если все человечество уже перестало смотреть. Он видел людей, сломленных службой или покорившихся. Вообще только эти два разряда людей и существуют на свете: одни приходят по собственной воле и покоряются, другие ломаются. Некоторый опыт позволяет довольно скоро научиться различать эти два разряда среди тех, с кем имеешь дело. Мария Савари принадлежала к третьему разряду, которого в общем-то практически и не встречается. Глаза, способные смотреть так, что задаешься вопросом: неужели это человеческие глаза?

Куда направляется человек, когда у него безрадостно на душе? Тех, кто чувствуют себя одинокими и несчастными, скорее всего потянуло бы в шумный людской водоворот. Но разве привлекла бы ярмарочная суета Марию Савари?

Из нескольких фотографий он выбрал фотомонтаж, на котором Мария выглядела этакой вертихвосткой. Опыт подсказывал, что легче получить информацию о людях, которых респонденты могут характеризовать с долей пренебрежения. Это была довольно гнусная подделка, снимок сделали в подвале, потом наложили фигуру шлюхи, во время стриптиза.

С чего же начать? Сейчас он нуждался в ней больше, чем во всяком ином обитателе города. Ему необходимо знать, где она и что делает, все остальное не имеет значения. Он должен знать это раньше, чем разнюхают другие, иначе он ничего не узнает. После провала с арестом Госбезопасность впала в истерику, точно ватага играющих в войну школьников, которым вдруг сказали, что это всерьез. А полиция посмеивается в кулачок. Геллерт репетирует восстание против Учреждения. Никакой конфиденциальной информации без письменных запросов, ни одной передачи документов без требования суда. Все абсолютно корректно, абсолютно легально. Своих адъютантов он уже разогнал, о преемнике было лишь известно, что его подобрал себе сам Геллерт. Заранее. Оставалась еще надежда на ополчение горожан… и на Роланда Савари. Заполучить его значит иметь все. Тогда его жена пускай катится, куда ей угодно. Если она останется в живых, это будет так же унижать мужа, как муж благодаря жене унижал его, обербригадефюрера.

Он взялся за телефонную трубку и набрал номер своей новой секретарши.

— Ты одна? — спросил он без обиняков.

— Да, — не сразу ответила она.

— Отправь его восвояси и собирайся. Через полчаса я за тобой заеду.

Две пары глаз видят больше, чем одна. И женщина всюду найдет след женщины.

Через полчаса он подъехал к дому номер 65 по Главной улице. Было самое начало двенадцатого.

Попав на освещенную улицу, Мария поняла, что ошиблась во времени на добрый час. Двадцать три ноль-ноль. На площади перед собором какая-то суета. Спешно сооружают подиум для массовой манифестации. Сосисочный киоск открыт, под навесом кафе сидят люди.

В сущности, ей было все равно, куда идти, лишь бы только идти. Когда она сидела в ловушке, ей казалось, что все будет проще и легче. Ее обуревало одно желание — выбраться из дома, она была так одержима этой идеей, что о дальнейших шагах и не думала. А ведь это не пустячный вопрос: куда идти? Как-никак она не спала два дня и полторы ночи, ей нужно найти место, где можно выспаться. Не исключено, что ее примут сестры милосердия, если удастся незаметно пройти в госпиталь. А лучше бы позвонить Геллерту, может, она его застанет. Если он остался таким, каким был в начале их знакомства, он попытается помочь ей.

У киоска с сосисками стояла телефонная будка.

Мария сделала несколько шагов вверх по Главной улице, надо пересечь ее чуть повыше, и тогда не страшен клин света от прожектора на стройке.

— Десять минут двенадцатого, — обербригадефюрер посмотрел на часы. Прошло ровно полчаса. Он увидел женщину, направлявшуюся к машине. Неплохо. Новая секретарша весьма пунктуальна, хотя и врунья. Разумеется, она была не одна, когда он звонил. Он склонился над соседним сиденьем, чтобы открыть дверцу. И тут же чуть не подскочил от изумления: «Это же… Господи… это…»

В тот же миг и Мария увидела его. Она собиралась пересечь улицу как раз позади автомобиля. «Конец», — подумала она. Что за ерунда? Она была уверена, что вот уже несколько месяцев обербригадефюрер не появляется наверху в городе, но сейчас он был перед ней.

— Добрый вечер, госпожа Савари, — заговорил он, — наконец-то у нас с вами состоялась желанная приватная встреча.

Марии было не до шуток. Все последние сорок восемь часов ее голова была занята неотступными мыслями о том, как гибнет одна надежда за другой, сменяясь новой, совершенно иной, но которая тоже обречена. У нее уже не было охоты продолжать эту игру.

— Добрый вечер, — ответила она, — только встреча эта — вовсе не приватная и не желанная. Хватит нам в конце концов дурачить друг друга.

Обербригадефюрер посуровел лицом.

— Неужели мое решение было ошибкой?

— Все было ошибкой. Ошибка то, что мы живем, умираем, к чему-то стремимся, от чего-то отказываемся. Вы не хотите пригласить меня на прогулку? Я так устала, что приняла бы такое приглашение. Пожалуй.

Обербригадефюрер испытующе посмотрел на нее.

— Не удивляйтесь моим словам. Я сумасшедшая.

— Нет, вы не сумасшедшая.

— Нет? Но почему же меня хотели поместить в психиатрическую клинику?

— Лучше клиника, чем могила, — ответил он, поглядывая в зеркало заднего вида: он искал глазами подозрительных субъектов, друзей Марии. Уж очень уверенно она себя чувствовала.

— В данный момент вас, очевидно, охраняют, — сказал он, — но не надо строить иллюзий. В конце концов рука Учреждения станет еще длиннее. Вы не сумасшедшая. У вас хорошая подготовка, вы неробкого десятка и долго водили меня за нос.

— Я и сейчас вас вожу.

Бежать уже не имеет смысла. Вообще ничто уже не имеет смысла. Мария села в машину рядом с обербригадефюрером.

— Так будет легче беседовать, — сказала она.

— И о чем же будет беседа?

— Спрашивайте. Возможно, я сумею ответить.

Он кивнул и взялся за сигареты.

— Не составите компанию?

Она отрицательно покачала головой и откинулась на спинку.

— Я хотел найти вас. Я хотел знать, что вы делаете. Я нашел вас и знаю теперь, что вы делаете. Вы устали или?..

У Марии возникло вдруг чувство, что все это она уже пережила однажды, такое чувство возникает иногда в кошмарных снах, когда все повторяется сначала. Какая-то женщина приближалась к машине.

— Моя секретарша, — сказал обербригадефюрер. — Я хотел захватить ее с собой.

— Хорошенькая. Хорошенькая и молодая.

Женщина подошла к окну машины.

— Можете идти, госпожа Мертенс, — сказал обербригадефюрер. — Вы опоздали на десять минут.

Секретарша начала бормотать извинения.

— Завтра, — оборвал ее шеф и завел мотор.

— Куда? — спросила Мария.

— Куда пожелаете.

— О! — она задумалась. — Я бы хотела посмотреть барачный лагерь.

— Что-что?

— Хотелось бы посмотреть на изобилие, в котором там купаются люди. Должно быть, это — неописуемое зрелище. Ведь если продукты не высшего качества, их скорее выбросят в реку, чем отдадут людям.

Обербригадефюрер заглушил мотор.

— Детали, условия, — сказал он. — Может быть, удастся договориться.

— О чем? Комендант обмолвился, что вы уже заключили соглашение с Роландом.

— Благодарю. Я прослушал ленту.

Мария не ответила.

— Госпожа Савари, я могу добиться любой информации.

— Вы угрожаете? — Мария плотнее прижала к себе сумку. — Это, знаете ли, не пугает меня. Полжизни я слышу одни угрозы. Выжить либо дано, либо нет. Это как детская болезнь. Что вы на это скажете?

Обербригадефюрер повернул голову и внимательно посмотрел на нее. Она принадлежала к третьему разряду людей, к тем, что не вписываются в установленный порядок и не измеряются общей меркой. Она устала и отчаялась и скорее даст убить себя, чем покорится. Ему претили пытки и душегубство, все, что влекло за собой кровь и грязь, вызывало у него отвращение.

— Ну хорошо, — сказал он, — пойдемте в кафе, а потом я готов отвезти вас, куда вам будет угодно.

Они вышли из машины и направились к ресторанчику Маноласа, что как раз за Соборной площадью. Обербригадефюрер был сама учтивость, он заказал кофе и легкую закуску.

— Я думала, вы никогда не выходите наверх, в город, — проговорила Мария.

— Меня это не привлекает. Не привык сворачивать с колеи. Но иногда случается. Я искал вас.

— Ну еще бы. Если вы меня не прихватите, я стану вашим первым поражением.

— Громко сказано. — Обербригадефюрер подозвал Маноласа, который по вечерам сам обслуживал посетителей, и спросил Марию, не желает ли она чего-нибудь сладкого.

Мария замотала головой. Стойкая неприязнь.

— Не надо воспринимать это так лично. Подобный подход уводит от истины.

— Это можно воспринимать только лично, — сказала Мария.

— Да, это в вашем духе.

Они услышали чеканный шаг многочисленной группы юнцов, марширующих по площади возле кафе. Чуть пригнувшись, Мария сумела разглядеть их. Они шли колонной и пели. Была уже почти полночь.

— Давайте уйдем отсюда, — предложила Мария.

Он расплатился и помог ей встать. Они вернулись к машине.

— Куда?

— Я же сказала: в лагерь.

— Не передумали?

Обербригадефюрер запустил двигатель и действительно поехал в восточном направлении. Миновав две улицы, он вынужден был остановиться: шла демонстрация.

— Они идут к собору, — сказал обербригадефюрер.

Было уже за полночь. Он скривился и повернул в сторону. Ближайший переулок тоже был забит народом. Опять толпа горланящих парней. Обербригадефюрер выругался.

— Весь город, что ли, вышел маршировать?

— Он марширует и горит, — отозвалась Мария. — Вы разве не видите, как он горит? Они думали, что, если даже все обратится в руины и пепел, им еще послужат подвалы Учреждения. Но этот огонь проникнет всюду, заползет в шахты. Вас зовут Тимо Брук, не так ли?

Обербригадефюрер резко нажал на тормоз.

— Откуда вы знаете?

— Мне довелось прочитать список, под которым стояло это имя. Вы руководили акцией в Садовом переулке. Вы знали, что юнцов уже не было в живых, а их отец все еще ждал сигнала от их мнимого похитителя.

— Кто вас информирует?

Мария немного помолчала, потом начала смеяться.

— Прекратите.

— С какой стати? Неужели вам никогда не приходило в голову, что над Учреждением со всеми его филиалами может стоять еще одно Учреждение? Оно создано для того, чтобы выяснить, выживут ли люди, если им внушить, что никакие они не люди. Учреждение, которому надлежит установить, до какой степени можно калечить город. Но надо еще знать, что на уме у беженцев, которые появляются здесь время от времени.

Перед ними снова была свободная улица, и обербригадефюрер прибавил газу. Они ехали в направлении гавани. На поперечной улице перед самым мостом он остановил машину.

— Вот и приехали, — сказал он. — На той стороне лагерь. Выходите.

— Бросок через мост?

— Там будет видно.

Он вылез, запер за собой дверцу и, обойдя вокруг, открыл дверцу с той стороны, где сидела Мария.

— Прошу вас, — сказал он.

Мария посмотрела ему в лицо.

— Что вы замышляете?

— Этой ночью вас подмывает покончить со мной, а я должен посмотреть, как могу этому воспрепятствовать. Сидя в кабинете, я думал что знаю вас. У Маноласа я продолжал так думать. А сейчас спрашиваю себя, кто же вы?

— Тот, кто спрашивает, отдает нас во власть другим людям.

— Ваш муж? Он действительно может повредить нам. Но он также мог бы быть полезен для нас. В этом я все еще заинтересован.

Мария вышла из автомобиля.

— Давайте поступать так, будто каждый понимает слова другого. Ночь ясна, от реки веет прохладой, и если мы захотим, можем увидеть звезды.

Они прошли немного по набережной в сторону доков, здания портовой полиции, не проронив ни слова.

— У меня к вам одно предложение, — нарушил молчание обербригадефюрер, когда они удалились на такое расстояние от моста, что остались видны только световые пятна прожекторов. — Я достану вам документы на другое имя. Обеспечу свободу передвижения. Возобновите контакт со своим мужем. На современной стадии Учреждение в состоянии гарантировать любую амнистию. Мне бы хотелось поговорить с ним.

— А Джон Мальбот?

— Амнистия распространится и на него. На каждого, кто станет с нами заодно.

Мария не ответила.

— Вы мне не верите.

— Не верю.

— Ваше право, хотя это довольно глупо.

— Почему вы не убиваете меня?

— Учреждение не убивает. Оно ждет.

— Чего?

— Пока люди не станут виновны. Вам тоже не миновать этого.

Они стояли на набережной и смотрели на реку, мерцающую осколками лунного света. Пахло мазутом, рыбой, далью и пустыми комнатами.

— Я, можно сказать, у вас в руках, — признался обербригадефюрер.

— Все мы в чьих-то руках. Иногда они повернуты к нам ладонями, тогда мы танцуем. А потом снова сжимаются в кулак, никто не знает, почему.

— Для начала мне будет достаточно, если вас никто не перетянет на свою сторону. Итак, если желаете, ступайте в лагерь. Вон там запретная зона. Я покажу вам, как надо действовать.

Он протянул Марии ключ.

— Этим ключом вы откроете дверь лодочного сарая портовой полиции. Среди чиновников бывают и женщины. Патрульные катера отчаливают каждые два часа. Один из них всегда на реке. Обычно полицейские приходят в сарай за четверть часа до отправления. А до этого торчат в караульном помещении. В сараях стоят шкафчики. Там вы можете найти униформу. С лодкой управиться легко. Кроме того, я уверен, что обращение с подобными плавсредствами для вас дело не новое. Держите ключ.

— Почему я должна это делать?

— Я знаю, что вы не жалуете Учреждение. Возможно, вы ненавидите меня, но в данный момент я единственная ваша защита.

— Пока не получите то, что хотите.

— На будущее никаких гарантий. А сейчас я хочу, чтоб вы были живы.

Мария взяла ключ. Обербригадефюрер подхватил ее под руку, и они прошли мимо главного входа здания полиции к лодочным сараям. У третьего он остановился.

— Здесь, — сказал он.

Мария отперла дверь и вошла внутрь. В переднем помещении стояли шкафчики, Мария начала открывать их один за другим, пока не нашла подходящей униформы. Затем переоделась, увязала свою одежду и направилась к лодке, где ее ждал обербригадефюрер. Он включил фонарь и осветил ее.

— Я бы хотел еще разок переспать с вами, — произнес он после долгого молчания. — И мне хотелось бы, чтобы вы тоже этого желали.

Мария не ответила.

— Ну хорошо, — сказал он. — Проходите.

Он отвязал веревку, протянул Марии фонарь и столкнул лодку на глубокое место.

— Сначала поработайте немного веслами, они где-то сбоку. Пусть вас отнесет к Нефтяной гавани, и только там запускайте двигатель. Затем плывите вверх по течению и одновременно на восток. Место, где вам надо пристать, никак не обозначено. Ориентирами будут строения на западном берегу. Когда увидите контур овощного пирса — он несколько возвышается, — будьте внимательны. Именно туда вам и надо.

Мария села за рулевое колесо и попыталась сосредоточиться. Она чувствовала, как течение подхватило лодку. Очень скоро обербригадефюрер превратился в размытую тень.

— Не вздумайте обмануть меня, — кричал он вслед. — Если обманете, вам уже не будет здесь места. Я сумею отомстить вам и, клянусь Богом, сделаю это.

Лодка беззвучно плыла вниз по течению. Усталость Марии была так велика, что голова работала с трудом. Что за нелепость — сидеть в этой лодке, которой нельзя управлять. До сих пор она даже стартера не нашла. Грузовое суденышко, дымившее вверх по реке, проплыло в опасной близости от лодки. Ее несло прямо на него. Взревел гудок, лодку поймал луч прожектора, и Мария увидела наконец замок для ключа стартера, но от волнения никак не могла попасть в него. Гудок ревел чуть ли не в ухо, кто-то что-то кричал, водоворот развернул нос лодки. Показалась Нефтяная гавань. Мария сделала несколько глубоких вздохов и вновь попыталась вставить ключ. На сей раз ей повезло. Слева от штурвала был рычаг газа. Она начала дергать его взад и вперед, и мотор вдруг заработал. Потом повернула штурвал, изменив направление движения. Прибавить скорость. Как уже делала когда-то. Вместо свадебного путешествия они плавали на лодке. С факелом на носу. А как-то раз вереница гребных лодок выплыла из небольшого протока… Ее лодка, медленно преодолевая сопротивление воды, развернулась на стремнине против течения. Луч патрульного катера прорезал тьму. Мария моментально заглушила мотор, и ее сразу же понесло к Нефтяной гавани. Луч проплясал по воде совсем рядом, но не зацепил лодку. Мария во второй раз запустила двигатель. В сущности, она не хотела ничего, только спать. Лодка затряслась и медленно двинулась вперед. На западном берегу показались склады овощного пирса, но дотуда было еще далеко.

Она поднималась вверх по течению, а потом направила лодку к берегу. Прибрежные кусты уронили ветви в реку. Позади виднелась маленькая бухта с почти неподвижной водой. Первая попытка пристать не удалась. Опять все сначала. Еще заход. На винт намотались водоросли, мотор начал давать сбои. Весло. Мария заглушила мотор и попробовала отталкиваться веслом. Днище царапнуло по дну. Лодка ткнулась носом в берег и замерла. Спать. Поспать бы где-нибудь…

Впоследствии ей самой было непонятно, как удалось пристать, привязать лодку и выбраться на берег. Она с трудом припоминала, как продиралась сквозь кустарник. Юбка промокла выше колен. Уже светало. Мария услышала собачий лай, чуть позже появились дети, множество маленьких детей. Все они погнались за ней. Потом кто-то схватил ее…

Проснувшись, она увидела прямо перед собой бесцветные глаза какой-то старухи.

— Ну что, — спросила та, — выспались?

— Я украла лодку, — вместо ответа произнесла Мария.

— Она все выдумывает. Принеси-ка кувшин с водой.

Мария медленно приподнялась на охапке сухих листьев. Она находилась в хибарке из рельефной жести, у ее ног стоял мужчина с кувшином в руке.

— Как же вы сюда попали-то? — спросил он.

— На лодке, — ответила она. — На лодке, украденной у полиции. Правда.

— О Господи, кто сюда ни попадет, тут же сходит с ума.

— Но вы-то, кажется, еще в своем уме.

Мария встала и отряхнула одежду. Хибарка имела довольно жалкий вид, и в ней дурно пахло.

— Долго я проспала?

— Целый день и еще ночь, сейчас полдень. Посмотрите на часы, они у вас есть.

Половина двенадцатого. Мария чувствовала себя вполне нормально, хотя тело немного затекло. Она вышла на улицу и огляделась. Длинный ряд таких же лачуг. Наверно, не меньше полусотни. И дети. И собаки.

— Раз у вас лодка, значит, и поесть найдется? — спросила старуха.

Мария покачала головой.

— Раньше-то нас город регулярно обеспечивал. А потом начались перебои. Теперь вот совсем перестали снабжать.

— Я знаю, — сказала Мария. — Они уж скорее еду в реку сбросят, чем лагерь накормят.

— Бог ты мой! Что это вы говорите? Кто вы такая?

Мужчина поставил кувшин на землю.

— Посмеяться над нами решили? Что вы вообще здесь делаете?

— Я в бегах, — ответила Мария.

— С каких это пор беглецов потянуло в заключение?

Он прав. Полным безумием было то, что ей дали уйти и что она этим воспользовалась. Пережитое казалось ей теперь слишком далеким и безвозвратным, чтобы быть реальностью. Миновало чуть больше суток, и все прежнее ушло Бог знает куда.

Мария вышла на площадку, вокруг которой стояли лачуги. В темных проемах дверей сидели мужчины и женщины. В центре площадки — пепел кострища. Там дальше — пологий бугор, поросший густым кустарником. Мария отыскала узкую тропинку и двинулась вверх, пока не уперлась в стену, а точнее — каменную насыпь. Она была не очень высока, и Мария влезла на нее, чтобы осмотреться. Перед ней лежала широкая равнина. Воздух искрился от зноя. Словно фата моргана, высились вдали горы. Не видно было ни сторожевых постов, ни заграждений. Мария достигла самой вершины, и обзор стал еще шире. На целые мили вокруг не было никаких препятствий для передвижения, и если побежать и бежать достаточно долго, можно, наверно, забыть все на свете. Прямо, только прямо, иметь попутчиком лишь солнце, все дальше, никуда не сворачивая. А по вечерам сидеть у окна и слушать усыпляющий шорох. А город станет долгим кошмарным сном, который удалось наконец стряхнуть.

Ей было приятно рисовать в воображении такие картины. Нельзя было только заглядывать в ров по ту сторону насыпи. Мария наклонилась. В тот же миг раздался выстрел. Часовой промахнулся, но Мария почувствовала, что пуля просвистела у самого виска, и бросилась наземь. Тут же последовало предупреждение через громкоговоритель:

— Уйдите с полосы, приближаться к пограничным сооружениям воспрещается. Уйдите с полосы…

Мария кубарем покатилась с насыпи и, припав лицом к земле, осталась лежать в кустах. Ну что же, теперь она по крайней мере знает, что здесь такое. Тут можно жить, но отсюда нельзя уйти, а там, откуда не уйти, нельзя жить. Ее коснулась чья-то рука. Над ней склонился все тот же мужчина.

— Вы не ранены? Идти можете?

Она приподнялась и посмотрела на него.

— Еще один сумасшедший шаг. Зачем вы это сделали?

— Я не знала, что здесь стреляют.

Он выпрямился.

— Насыпь — это граница. Неужели вы думаете, что мы стали бы сидеть здесь, если бы можно было уйти?

Он начал стряхивать с нее пыль.

— У вас в самом деле есть лодка?

Мария пошла вслед за ним в лагерь.

— Не знаю. Когда отплывала, у меня была краденая полицейская форма, сейчас я в своей старой одежде. И не помню, как переодевалась. Ничего не помню.

— Может, вас сюда доставили.

Он остановился, и она встретила пытливый взгляд его узких глаз.

— Может, вы…

— Что?

— Ах, не все ли равно. Мы ничего не теряем. Стало быть, давайте искать лодку. Не так-то просто пристать к берегу. Есть, собственно, одна возможность. За мостом берег крутой и высокий, а у моста — часовые. Стреляют они без предупреждения. Если промахнутся, затравят собаками.

— Как и в наших краях, — сказала Мария.

— Где это?

— На Севере. Часовые, собаки и винтовки, которые всегда наготове и не знают промаха.

— Вы с Севера?

— Мы беженцы, — пояснила Мария. — Думали, здесь живут по-другому.

Утром пятого июня Геллерт был сильно не в духе. О Марии Савари до сих пор никакой информации. Прошло уже три ночи и два дня, и в любой момент она, не имея с ним связи, могла попасть в руки Учреждения.

Возле дома стоял связной ИАС. Геллерт смотрел в небо и ждал. Если агент подойдет и попросит у него прикурить, значит, след Марии найден. Но, увидев Геллерта, мужчина отвел глаза и уставился на витрину.

Итак, ничего. Если Учреждение уже схватило Марию, ему, Геллерту, надо немедленно покинуть город. Он пошел вниз по улице, купил газету и бегло просмотрел ее. Если Учреждение столь же бессильно, как и он, своим бегством он, конечно же, привлечет внимание властей к своим друзьям. Так вот убегаешь всю жизнь в надежде на какой-то прорыв, а все идет по кругу. Ласточки в то утро летали высоко. Семь пятнадцать. У него еще оставалось время, минут десять, может быть, четверть часа, но принять разумное решение было почти невозможно. Он повернул назад, сел в свою машину и уехал.

В утренних сводках не было ничего нового. Ночь прошла спокойно: ни демонстраций, ни арестов, ни объявлений о пропавших гражданах. Около девяти ему передали отчет водной полиции. Минувшей ночью из воды извлечено три трупа: один мужчина и две женщины. Что касается мужчины, то это был пьяный матрос, который упал с баржи и утонул. Его личность уже установлена. С одной из женщин тоже все ясно: самоубийца, оставившая на берегу предсмертную записку. О второй никто ничего не знал, правда, по описанию, она никак не походила на Марию.

Геллерт отложил отчет в сторону. Утро тоже было спокойным, слишком спокойным. Он вызвал адъютанта и сказал ему, что собирается съездить в гавань, чтобы осмотреть трупы женщин. Не доехав до реки, он оставил машину возле доков и дальше пошел пешком. День выдался жаркий и безоблачный, чересчур знойный для начала июня. Выше по течению река просто слепила глаза, невозможно было различить, где вода, где небо, где берег. Геллерту показали неидентифицированный труп. Кто угодно, только не Мария Савари. Дело о стрельбе два дня тому назад не продвинулось ни на пядь. Из ИАС новых сведений не поступало. Геллерт знал только, что убитого звали Виллем. Второй мужчина с легким ранением был доставлен в безопасное место. В отношении ночного взлома также не было никаких сдвигов. Он получил пластину с отпечатками пальцев и велел сверить ее с центральной картотекой. Потом немного побродил по докам.

Около полудня Геллерт снова сидел в кабинете. Госбезопасность желала получить сведения о двух новых сотрудниках его отдела, а Учреждение затребовало материалы по определенным розыскным действиям. Он отмахнулся от того и другого, вызвал адъютанта и передал ему отпечатки пальцев. Он уже не был так взвинчен, как утром. Пока Учреждение и Госбезопасность бомбят его запросами, все идет нормально. Затем последовал звонок от самого шефа полиции. Тот хотел знать, почему не ладится совместная работа с Учреждением и затребованные данные не поступают по назначению. Геллерт поспешил со всем согласиться, но сказал, что без обоснованного судебного решения он не намерен передавать Учреждению какие-либо личные дела или документы. Шеф спросил, ведает ли полковник, что творит. Геллерт ответил утвердительно, положил трубку и пошел есть. Учреждению ничего не было известно, это факт. Он плотно поел и выпил полбутылки итальянского вина.

В кабинете его ожидал адъютант с результатами дактилоскопического анализа.

— Вы хотели без промедления получить любые сведения о некоей Марии Савари. Вот. — Адъютант положил на стол карточку с отпечатками пальцев. — Позавчера ночью она совершила взлом в гавани.

— Ошибка исключена? — спросил Геллерт, меняясь в лице.

— Полностью.

Геллерт сравнил оба отпечатка и кивнул.

— Знаете ли вы, — сказал он, — насколько опасно то, что мы делаем? Кто-нибудь еще имеет пальчики?

— Никто. Абсолютно никто. Я просто забрал карточку.

Геллерт снова кивнул.

— Оставьте у меня. — Потом еще раз повторил: — Вам следует осознать, что все это очень-очень опасно. Вы хоть понимаете, о чем я толкую?

Адъютант мотнул головой.

— Не хотите ли выпить? Джин с тоником?

— Просто тоник.

— Вы догадываетесь, что сейчас происходит?

— Может быть, — ответил адъютант, — но не хочу говорить об этом. Твердый орешек для Учреждения.

— Большинство молодых людей вашего возраста предпочитает иные поприща.

— Моя слабость — потерянные вещи, — ответил адъютант.

Геллерт выпил.

— Что же, потакайте своей слабости, но смотрите, как бы однажды вам не пришлось стать единственным болельщиком в своей же игре.

Адъютант ушел, а Геллерт принялся рассматривать отпечатки, Мария Савари в качестве взломщицы вряд ли могла его заинтересовать, но дверь была открыта с помощью универсального ключа. Да, бывают такие дни, которые хочется вычеркнуть из календаря. Универсальный ключ такого рода имели только сотрудники водной полиции и Учреждения. Геллерт закурил сигарету, сделал несколько глубоких затяжек, потушил и взялся за вторую. К обоим ключам никому не было доступа, разве только агенту ИАС, внедренному в водную полицию. Тогда они должны, черт побери, знать, где Мария, и нечего им гонять его по всей округе. А может, ему больше не доверяют? Доверие предполагает нечто большее, чем общие интересы. Он снова приложился к джину с тоником и, сделав глоток, выплеснул остальное. Ему нужна ясная голова. Если ИАС не доверяет ему, значит, они используют его в качестве источника информации и одновременно пытаются держать в неведении. Да, бежать… бежать… А что, если Мария Савари сотрудничает с Учреждением? Этому противоречит их затея с психушкой, но ведь рано или поздно любой человек может сломаться. Только это уже из другой оперы.

Он сел за письменный стол и заставил себя углубиться в последние донесения. Ровным счетом ничего. На вечер была назначена встреча с одним из людей ИАС. Как просто было на обычной войне. Одна-единственная линия фронта, и невооруженным глазом видно, где находятся друзья, а где территория противника.

— Тупица! — громко аттестовал себя Геллерт. — Всегда был идиотом!

Война и впрямь раньше казалась ему игрой по четким правилам, пока однажды он не попал на ту сторону, за линию фронта, и не увидел своими глазами, каких дел могут наделать снаряды соратников, и не убедился, что раненые кричат точно так же, и крик этот не менее страшен оттого, что его издают враги. Таких войн, может, больше и не будет. Сейчас идет совсем другая война, линии фронта попросту не существует, и все время приходится опасаться чужих ушей, даже с самим собой лучше разговаривать шепотом. Раньше он считал себя способным судить о людях, все зависело от того, сумеешь ли ты схватить момент, чтобы понять главное: слабак перед тобой или сильная личность. Мария Савари не годилась в сотрудники Учреждения. Возможно, какой-нибудь чиновник забыл запереть сарай и не решился потом в этом признаться, а Мария оказалась в лодке, толком не зная, как попала туда. Игра случайностей.

Секретарша принесла папку с исходящей корреспонденцией. Он внимательно прочитал каждую бумагу, прежде чем поставить на ней свою подпись. Этот взлом не выходил у него из головы. Он должен добиться ясности, понять, что все-таки произошло. Не исключено, что Мария Савари сидит теперь в лагере, попав, как говорится, из огня да в полымя, и уже не имеет свободы передвижения.

Он снова вызвал адъютанта, уже в третий раз за день. Они вместе покинули здание полиции и сели в машину Геллерта. По дороге поменялись местами. Тормознули у какой-то стройплощадки, Геллерт быстро выскочил из машины, адъютант поехал дальше. Ему было велено колесить по городу не менее часа, а потом зайти в какое-нибудь кафе. Этой игрой они занимались уже не в первый раз, до сих пор она себя оправдывала.

Знакомыми обходными путями Геллерт дошел до своего второго автомобиля и вскоре уже катил по улицам. Немного не доехав до контрольно-пропускного пункта ИАС, как он язвительно называл про себя место встречи, Геллерт вышел из машины и двинулся пешком. На нем не было полицейского мундира, парик существенно изменял внешность, и агент мог узнать его лишь благодаря паролю.

Агентом оказалась женщина. Он смерил ее холодным взглядом. Женщины могут быть первоклассными агентами и великолепными друзьями, но эта ему не понравилась. Если женщина заражается фанатизмом, горе тому, кто имеет с ней дело. Отрешившись от всего, чем жила прежде, она становится настоящей бездушной машиной. Мужчины-фанатики тоже утрачивают все живые чувства, кроме ненависти, но они не отказываются от того, что составляет нормальную жизнь. Так уж они устроены: по началу со страстью отдаются какому-то делу, а затем теряют к нему всякий интерес. Сперва увлекаются одним, потом другим, и так всю жизнь.

Коротко и с явным неудовольствием он изложил свои соображения.

— Мария Савари, вероятно, совершила взлом в гавани. Вы это знаете. Как это могло случиться, пока непонятно, надо быстро выяснить.

Женщина кивнула.

— И передайте в свой Центр, чтобы меня больше не заваливали указаниями. Вызволить моего сына из тюрьмы Госбезопасности настолько же в моих интересах, насколько и в ваших. Еще скажите, что здесь я больше ни с кем встречаться не буду.

— Где же тогда?

— Я хочу поговорить с Роландом Савари. Пусть он сам решает, как выйти на меня. Если не произойдет ничего непредвиденного, в ближайшие дни я не изменю своим привычкам. Поэтому он всегда будет знать, где меня можно найти. А человека, который по утрам отирается у моего дома, лучше убрать и не заменять никем другим. Больше никаких контактов. Только Роланд Савари.

— Чего вы опасаетесь?

— Ничего, — раздраженно ответил Геллерт, — или всего сразу. Это одно и то же.

Лодка

Они решили искать лодку, пятеро мужчин и Мария. Сейчас они выжидали, когда стемнеет. Сумерки тянулись бесконечно долго, пока наконец не сгустились до темноты. Все шестеро сидели у костра и угрюмо молчали. Все, что можно было сделать для подготовки задуманного, они сделали. У них был карманный фонарь, надо было только дождаться полной темноты.

— Хорошо, что земля на берегу мягкая, — сказал тот, которого называли Инженером. — Есть шанс найти след.

Рядом с ним сидел смуглый человек, которого в лагере все звали Индейцем. У остальных не было ни имен, ни прозвищ.

— Пора, — сказал Индеец. — Темнее такие ночи не бывают.

Они встали и пошли к берегу, пара за парой. Индеец шел с Марией. Он довольно хорошо знал местность. С тех пор как существует лагерь, Индеец жил в пойме, ставил силки и мастерил верши, в которые иногда попадала рыба. Он был отличным охотником, за что и получил свое прозвище.

Узкая тропинка то и дело виляла, но все же вела к берегу. Когда кусты стали пониже, им пришлось идти сильно согнувшись. Если лодка, которую они ищут, находится близко от моста, то их может засечь луч прожектора, а если часовые заметят силуэты, с них станет пальнуть наугад. Индеец несколько раз останавливался, трогал землю и качал головой.

— Если вы шли здесь, — сказал он Марии, — следы должны бы сохраниться. После дождя никто из наших здесь не был. В ямках все еще стоит вода, следы хорошо отпечатываются. Вы были здесь?

Мария этого не знала. Она вообще ничего не помнила. Потратив на поиски около часа, (причем Инженер подбирался к самой воде), решили передохнуть.

— Здесь никаких следов, — подытожил Инженер. — Неужели вы совсем ничего не помните?

— Нет.

— Н-да, где же нам искать?

— Я думаю, на юге, — предположил Индеец.

— Но там берег уже низкий.

— Я помню, что был обрыв.

— Тогда надо искать ниже по течению.

Чуть ли не ползком они отправились дальше.

На тропе, которая шла вдоль берега, кустарник стал выше, и они смогли выпрямиться. До них доносился плеск волн и запах воды. Иногда на реке вспыхивали прожектора патрульных лодок.

— Тоже ищут, — заметил Инженер.

Одна из лодок приблизилась, затем поплыла вниз по течению, развернулась, и ее стало медленно относить к берегу.

— Гаси фонарь, — шепнул Индеец, — а то будут стрелять.

Луч начал обшаривать берег. Все шестеро пригнулись и замерли. Лодка повернула назад и двинулась вверх по течению.

— Если они что-нибудь найдут, нам придется худо, — сказал Инженер. — Нам тогда и с места не сойти, не то что бежать.

Полоснул лучом прожектор часовых и осветил катер с экипажем из четырех человек, двое в спасательных жилетах. Катер стоял у самого берега носом против течения, экипаж пытался удержать его в таком положении.

— Есть! — раздался голос одного из полицейских.

— Что?

— Женская туфля.

— Только одна? Пошарь еще.

— Ее, наверно, волной прибило, больше ничего не видать.

— Тогда давай назад.

— Заводи, — подал голос другой, — поехали отсюда.

Чуть позднее послышался рев мотора, и катер, резко подавшись вперед, скрылся в темноте. Когда, судя по затихающему рокоту, он удалился на значительное расстояние, Индеец снова включил фонарь.

— При нужде можно было и здесь пристать, — сказал он.

— Но в таком случае лодку давно унесло.

— Деревья! — воскликнула Мария. — Помню, были деревья. Есть тут они?

— Ниже по течению, но там обрыв выше метра на четыре и круче. — Индеец неуверенно огляделся. — Попытайтесь вспомнить получше.

— А это очень далеко?

— Метров двести-триста. В темноте трудно определить расстояние.

— Давайте посмотрим там, — сказала Мария.

Те трое, что не имели имен, высказались «за». Идти пришлось довольно долго, луна скрывалась за облаками, и порой ничего не было видно.

— Здесь? — без особой надежды спросил Индеец.

Он подошел к кромке берега и направил луч вниз. До воды было не меньше четырех метров. Мария присела и устремила взгляд на тот берег. Овощной пирс находился немного в стороне, выше по течению. Она пыталась пристать как раз напротив, но ее все время сносило.

— Искать надо здесь, — объявила она. — Где-то тут должна быть пещера.

Один из мужчин начал осматривать обрыв и стволы деревьев.

— Кое-где корни достают до воды, — сказал он. — Может, там и в самом деле есть пещера.

Они сняли рубахи и брюки и связали их. По этому подобию веревки один из безымянных спустился вниз, затем она ослабла, и послышался плеск.

— Нашел! — крикнул он придушенным голосом. — Здесь пещера, а в ней и лодка.

Поначалу все были настолько поражены, что некоторое время не могли вымолвить ни слова. Молчание нарушил Индеец.

— Господи, неужели мы и вправду сможем переплыть?

Мария посмотрела на часы.

— Если поторопиться, то хоть этой же ночью. Ближайшая смена караула произойдет только через час. Водная полиция шарит где-то в нижнем течении. Следовательно, у нас по крайней мере полчаса.

— Да вы хоть понимаете, что это для нас значит? Между прочим, меня зовут Диего Халль.

— Роуви, — представился стоящий рядом с ним.

— Фрэнсис.

— Арно.

— А меня зовут Мария Савари.

— Индеец. Я уже привык к этой кличке.

Он бросил взгляд вдаль, на реку и мост, а потом перевел его туда, где скрылся во тьме полицейский катер, и наконец посмотрел на противоположный берег, на огни пирса.

— Украденная полицейская лодка, — сказал он. — Снимите туфли, Мария. На том берегу мы раздобудем вам новые. А эти бросьте в воду. Может, их найдут. Пусть вас считают покойницей.

— Верно, Мария, он дело говорит, — поддержал Диего.

— А кто поплывет? — спросил Роуви. — Всем шестерым рисковать незачем.

Мария сняла туфли и снова посмотрела на часы.

— А разве не все равно?

— Нет.

— Полно, — сказала Мария. — Никакой разницы.

— Как бы не так, — возразил Фрэнсис.

— Бросьте вы. Она права, — сказал Индеец и, подняв с земли туфли, швырнул их в воду.

— Что он хочет сказать? — спросил Роуви.

— Что ни один из нас не вправе бежать, — ответил Диего. — Пойдем, бросим жребий кому плыть первым.

До одиннадцати Роланд работал на овощном пирсе, потом бригадир послал его к Нефтяной гавани, где понадобились люди, умеющие нырять. Там опрокинулось грузовое суденышко, и, прежде чем его поднять, приходилось спасать груз. Шел уже третий день после исчезновения Марии, но по-прежнему не поступало никаких известий. Роланд и еще несколько подсобных рабочих отправились к месту аварии. Он задержался в городе, чтобы иметь возможность узнавать новости в «Закусочной Чарли». Он должен найти Марию, а потом переедет вместе с ней и детьми на Юг. Прекращать бороться нельзя, но, может быть, следует изменить методы. Он еще не вполне понимал, чего хочет, слишком быстро развивались события.

Возле суденышка бойкий матрос приказал им построиться друг за другом и по очереди прыгать в воду за каким-то ящиком. Его вытащили практически сразу, и их послали к стоявшему на берегу чиновнику гаванской администрации. Тот прочел им лекцию о честности и о том, что нельзя утаивать предметы, извлеченные из воды. Чиновник был совсем молодой и чисто выбрит. Он свято верил в то, о чем говорил, и презирал тех, кому говорил. Тут подошла очередь мужчины, который стоял перед Роландом. Бедняга неловко плюхнулся в реку, попытался доплыть до берега, отчаянно колотя по воде руками и ногами, и наконец вцепился в край помоста. Матросы ржали и сталкивали его назад. Роланд смотрел на него, слушая наставления чиновника, и ругался про себя на чем свет стоит. Снова стало припекать, они обливались потом на солнце и ждали своей очереди, а чиновник прохлаждался в теньке и продолжал говорить, прихлебывая из термоса.

Рабочий, стоявший за Роландом, прятал под рубашкой какую-то жестянку, чтобы предъявить ее в том случае, если не удастся достаточно глубоко нырнуть. Он предложил такую же и Роланду, но тот отказался. Если бы его прогнали отсюда, он не стал бы особенно переживать, просто ему не хотелось говорить «нет», когда бригадир предложил аварийную работенку. Если его попросят отсюда, он может стоять и смотреть, не привлекая к себе внимания. Наконец пришел и его черед. Вода была холодная, борьба с течением требовала немалых усилий. Роланд нырнул и довольно долго плыл под водой вниз по течению, покуда не решил, что надо показаться на поверхности. В руках у него ничего не было, и матрос перевел его в другую группу, ожидавшую работы у затонувшего судна, корма которого торчала из воды в нескольких метрах от берега.

— Ничего сложного здесь нет, — сказал матрос, — не надо только лезть напрямую, а то тебя снесет раньше, чем ты доплывешь до места.

Роланд кивнул, присоединился к другим рабочим и посмотрел на реку. В ней было много топляка, им предстояло собирать его и вообще все, что засоряло русло. Кто-то бросил женскую туфлю, которая приземлилась рядом с Роландом. Он нагнулся и поднял ее. Чиненная-перечиненная. Роланд хотел было забросить туфлю подальше, но еще раз взглянул на нее. На туфле были заплатки, по цвету они явно выделялись. Внутри можно было разглядеть полустертое клеймо. Размер тоже соответствовал. Возможно, в городе много таких, но Роланда это уже не убеждало. Именно так выглядела одна-единственная пара, принадлежавшая Марии.

— Ваша очередь, — сказал чиновник. — Вы слышали все, что я говорил?

Роланд машинально кивнул.

— Тогда полезайте.

Перед ним стояла шлюпка на шесть человек, на ней доставляли ныряльщиков к судну. Роланд положил туфлю и сел в шлюпку. Им вдруг овладела какая-то мертвенная немота. Между тем они подплыли к барже, и пришло время прыгать в воду. Роланд нырнул, он продержался на глубине сколько мог, вынырнул и лег на спину, отдавшись на волю течения. Ничего, кроме слепящего солнца, он не воспринимал и не смотрел ни на судно, ни на берег. Он не испытывал даже каких-либо неприятных ощущений, оттого что все внутри омертвело. Он не слышал ничего вокруг. Боже, как она его заклинала не уходить, а он не мог ей сказать, почему должен был это сделать. Теперь уже поздно. Если приходится долго ждать, никакие объяснения не помогут.

Потом его подобрал полицейский катер.

— На Юг смотаться вздумал? А? Имя? Возраст? Где работаешь?

Роланд смотрел на полицейских и молчал.

— Имя?

— Меня зовут Роланд Савари, я состою в ИАС и бросаю бомбы.

— Что ты несешь?

— Правду.

— Послушайте, нам не до шуток. Что с вами случилось?

Полицейский снял пилотку и вытер пот со лба. Без пилотки он выглядел стариком. У него были седые волосы и глубокие складки вокруг рта.

— Если бы вы были из тех самых, вам сейчас пришлось бы туго, не дай Бог, как говорится. Мы бы не вылавливать вас стали, а утопили собственными руками. Ступайте на корму, ответьте на мои вопросы, и дело с концом.

Роланд встал и последовал за полицейским. Полное безумие. Он говорит правду, а ему не верят. Да и говорить правду тоже безумие.

— Ну, так что же с вами стряслось?

— Я ничего не помню. У меня утонула жена. Возьмите меня с собой, тогда мне не придется говорить это детям.

— Ничего себе. Сколько лет детям?

— Два с половиной и пять.

— Такие маленькие? Мы высадим вас на берег. Если вам нужна работа, запишитесь у старшего во втором доке.

Он снова снял пилотку, вытер лоб, опять надел и пошел вперед, к рулевому.

Роланд видел, как они начали советоваться. Рулевой кивнул и выдвинул трап.

Полицейский вернулся.

— Мы высадим вас. Идите прямо, никуда не сворачивая.

Роланд кивнул, дождался отплытия катера и пошел куда ему было указано.

В лагере его встретил Джон. Он узнал, что некоему Белорму Центр приказал убить Марию, и начал укладывать вещи. Тереза сидела на чемодане, опершись руками на колени, и ждала. Вот опять им приходится уходить.

— Ты-то сумел перебраться сюда, — сказал Джон. — А Мария? Знаешь ли ты, что они здесь решили?

— Марии нет в живых, — прикрыв рукой усталые глаза, ответил Роланд.

— Уже! Не слишком ли быстро сработано? Откуда тебе это известно?

— В Нефтяной гавани выловили ее туфлю. Помнишь, мы вместе тогда чинили обувь, твою, Терезы и Марии, и на все пошел один кусок кожи.

Джон повалился на постель.

— Господи, неужели она мертва? — До него только теперь дошло. — Туфля? Еще что?

— Ничего. Должно быть, ее сбросили в реку.

— Сбросили в реку, — повторил Джон. — До чего практично. Теперь все вы свободны от всякой ответственности. Несчастный случай. Браво! Белорм остался без работы.

— Они послали за ней Белорма?

— Ты и этого не знаешь? — Джон сунул руки в карманы и сердито посмотрел на Роланда. — Ты, как видно, не знаешь ничего, что касается Марии.

Роланд опустился на походную койку.

— Я знаю лишь те приказы Центра, которые касаются лично меня. Такова методика выживания. Чем меньше мы знаем друг о друге, тем…

— Хватит. Мне это безразлично. Мы хотим переехать с детьми в лагерь на восточном берегу. Только не заявляй о своих отцовских правах. Мария оставила детей нам, о них будем заботиться мы.

Он встал и вышел из комнаты. Роланд проводил его взглядом.

— Эх вы, мужчины, — Тереза уткнулась лицом в ладони. — Сначала ты лишил его Марии, теперь — себя самого. Он хотел, чтобы ты был сильным, если он не может быть таким, хотел найти причину боготворить тебя, чтобы без зависти уступить тебе Марию. Но вот ее нет. И виноват ли ты в этом или нет, он простит тебе ее смерть только в том случае, если сломает тебя.

Через два дня Роланд раздобыл лодку — старый рыбацкий баркас. На воде он был неповоротлив, сверху кое-где подгнило, но днище казалось надежным. Он купил ее у одного старого рыбака, которому больше нравилось смотреть на реку, чем заниматься на ней промыслом. Кроме того, и рыбы-то почти не осталось. Выше по течению находилась электростанция, и вода вблизи города была мертва.

Роланд договорился взять лодку когда-нибудь попозже и оставил ее у пирса. Он готовился к побегу. Джон и Тереза знали, что снова будет побег. Знали, хотя и не говорили об этом. Они вообще уже не разговаривали друг с другом. Роланд разрывался между городом и лагерем. Он появлялся по крайней мере раз в день, но никогда не задерживался надолго. Ему надо было встретиться с Геллертом, но он никак не мог на него выйти, хотел увезти на Юг Джона, Терезу и детей, хотя это была совершенно безумная затея. В лагере Заречья он мог узнать лишь то, о чем поговаривали на другом берегу и что ему рассказывал Джон. Добровольно отправиться в город было полным безрассудством, но ничего иного не оставалось, и Центр дал наконец разрешение.

Однажды в тихую ночь Роланд посадил всех в лодку и не уходил с берега до тех пор, пока она не исчезла в темноте, а на восточной стороне не загорелся условный сигнал, означавший, что лодка благополучно достигла цели. Потом он пошел в город.

Когда Мария проснулась, было уже темно. Горел лагерный костер. Его отблески пробегали по земле и неровным светом освещали хибарку. Внутри было убрано, рядом лежала сухая одежда и стояла жестяная миска с жареной курицей. Прежде чем одеться, Мария взяла кусочек, мясо еще не остыло.

— Катарина! — позвала она. — Катарина!

Старуха тотчас же вошла.

— Что, голубка моя, выспалась? — Она присела возле Марии на земляной пол и стала следить, как та ест. — Специально для тебя приберегла. Жаль, ты поздно проснулась. Был настоящий праздник. Да, именно праздник.

Она улыбнулась, и Мария увидела, что у старухи уже не осталось ни одного зуба.

— Ты проспала полночи и еще целый день. Я уже думала, ты и вовсе не проснешься, но Инженер сказал, что сон для тебя — самое лучшее.

— Он и в самом деле инженер?

— Так он говорит. Однажды он появился здесь и хотел осмотреть лагерь. С музеем, что ли, спутал? А они его не пустили назад, не дали перейти мост, хоть у него и документ был, из какого-то посольства. Инженер говорит, сон нервы укрепляет.

Мария встала и начала одеваться.

— Дрались они тоже из-за тебя.

— Кто с кем? Из-за чего?

— Да так…

Катарина убрала миску.

— Наши люди полюбили тебя и хотели бы, чтобы у тебя все было в полном порядке. Знаешь, до сих пор не верится: никто не думал, что вы вернетесь. Я имею в виду — добровольно. Все у нас так наголодались за последнее время. Знала бы ты, какой получился праздник.

— Почему они дрались? — спросила Мария. Катарина, не отвечая, опустила глаза. — Говори же. Они не должны драться.

— Ты лучше одевайся поскорее. А я принесу тебе яблоко. Или тебе больше нравятся персики? Все обыщем, а найдем.

Мария быстро шагнула к Катарине и взяла ее за руку.

— Что случилось?

— Ну-ну, будет тебе, — проговорила Катарина, высвобождая руку. — Уж больно ты приставучая.

— Скажи, прошу тебя.

— Проболталась я. — Катарина переминалась с ноги на ногу. — Инженер сказал, что тебе ничего знать не надо.

— Как же тогда жить, если ничего не знаешь…

— Ладно уж. Бояться тебе нечего. Ни один с того берега здесь не покажется.

— С того берега?

— Оттуда сегодня были здесь два парня. На рыбацкой лодке приплыли. Вреда не наделали. Не выдавай меня. Я не должна была говорить.

— Дальше что?

— У всех все выспрашивали. Вроде бы тобой интересовались. Хотели и к нам наведаться, но Роуви стал их выпроваживать, и когда один взялся было за винтовку, наши задали им жару. Тут-то оба и убежали, девочка моя. Без винтовок и без патронов, понятное дело. Теперь это все наше. Племянник говорит, в лугах охота хорошая. Надо будет тебя с ним познакомить. Зовут его Карлом, он хоть и бестия, но в драке хоть куда. Иначе его бы так часто не сажали. Он говорит, что с одним из тех в тюрьме встречался. Убийца, говорит, самый что ни на есть настоящий убийца.

— Вот оно что.

— Не надо было, наверно, мне это говорить.

Катарина смущенно умолкла, а Мария подошла к порогу и окинула взглядом костер и стоявших вокруг него людей.

— Роуви говорит, по дороге назад ты все толковала, что надо чище убирать в домиках, воду кипятить, помои закапывать, а детей учить, — снова заговорила Катарина.

— Они были из Учреждения? — перебила ее Мария.

— Кто его знает, — ответила Катарина. — Давай не будем про это.

— ИАС?

— Они тоже на тебя зуб имеют?

Мария кивнула.

— Учреждение, ИАС, полиция. А где Инженер?

— Не знаю. Наверно, готовится к следующей попытке.

— Сегодня они снова собираются плыть? Я хочу с ними.

Мария двинулась через площадку к жилищу Халля. Катарина побежала за ней.

— Ну зачем? Подумай хорошенько. Здесь ты в безопасности. Индеец расставил посты. Кто бы сюда ни пожаловал, попадет к нам в руки. Забирайся в любой домишко и…

«И затихни, как мышь, — сказала про себя Мария. — Мне это знакомо до одури. Я хочу на ту сторону. У меня там дела».

Катарина снова попыталась остановить Марию и преградила ей путь.

— Ты пробыла-то здесь всего ничего. Мы о тебе мало что знаем. Но у нас вдруг появилась надежда. Все тут на тебя рассчитывают. Люди по-другому жить начали, вроде как настоящий дом у них появился.

— Мне надо на ту сторону, — ответила Мария.

— Ну хорошо. Тогда иди. — Катарина отступила на шаг. — Они в предпоследней лачуге по этой стороне. Сама будешь виновата, если с тобой что случится.

Мария пошла туда, где собрались мужчины, и сказала, что хочет с ними на ту сторону. Они посмотрели на нее и ничего не ответили. Через некоторое время подал голос Арно:

— Ладно, я остаюсь здесь.

Крадучись, пробрались они к лодке и отчалили. Небо заволокли тучи, сегодня она уже не так боялась, как в прошлый раз, но часто совершать подобные поездки она, пожалуй, не стала бы. Не так уж много мест, где можно оставаться, хотя такие места есть.

Индеец стоял на самом носу лодки, устремив напряженный взгляд на тот берег. Кое-что там казалось не совсем обычным. Похоже, он нервничал. Роуви тоже озабоченно смотрел на реку, держа одну руку на руле. Ниже Нефтяной гавани посреди русла горели габаритные огни.

— Баржа опрокинулась, — спустя время произнес Индеец. — Такое бывает.

— Почему так много судов приходят ночью? — спросила Мария.

— Чтобы горожанам было труднее понять, сколько чего привозят, — пояснил Индеец. — В результате каким-то судам приходится вдали от города ждать, когда стемнеет. Года полтора назад сюда ввозили уйму всякого оружия. — Лизнув указательный палец, он поднял его, определяя направление ветра. — Дождь будет.

Мария прислушивалась к звучанию его речи. Он хорошо говорил на языке этой страны, только гласные у него получались какие-то вибрирующие.

— Вы и не с Севера, и не из этих мест, — сказала она. — Откуда вы?

— Из-за гор. Вы видели их. Мой дом был почти у границы, за равниной, за горами.

Стало накрапывать. Роуви выругался.

— Значит, вы оттуда, с той стороны? — спросила Мария. — Я-то думала, у вас там хорошая страна.

Индеец выпрямился.

— Страны всегда или хорошие или плохие, или ни то, ни другое. А вы что думаете?

— Мы имеем лодку. Но надолго ли? Диего — инженер. Мы могли бы прокопать туннель.

— И убежать по нему? Возможно.

Дождь усилился, и Роуви решил, что в случае ливня всем придется вычерпывать воду. Он роздал каждому по банке и еще круче развернул лодку против течения.

— Вот и еще одно бегство, — сказала Мария.

— Часто ли вам приходилось бежать? — спросил Диего.

— Часто, но всегда безуспешно. Пытаешься перейти границу, а она отступает и до нее никак не дойти. Сначала мы стремились это сделать, потом теряли надежду или у нас ее отнимали. Осмотрись получше на новом месте, говорили у нас на родине. Мы и смотрели во все глаза. Ни сон, ни слезы не мешали нам все время смотреть. Но наступает время, когда страх лишает возможности ясно мыслить, и тогда теряешь все.

— Пара дней такого вот дождичка, — сказал Роуви, — и вода подымется, тогда лодка уже ни к чему. Мы не сможем приставать где нам надо.

Довольно близко от них пролетел по воде патрульный катер. Он направлялся к опрокинутой барже в неурочный час.

— Так больше продолжаться не может, — сказала Мария. — Нам придется на что-то решиться.

— Да, — согласился Диего. — Придется, пожалуй.

К берегу пристали, когда было уже за полночь, но в доках еще оставались люди. Из темноты складских строений появилась фигура мужчины. Не сказав ни слова, он принял чалку. Индеец кивнул ему.

— Это мой друг, — сказал он. — Я вчера подал ему весточку. Давно его знаю. Он может помочь нам. Не сходить ли нам за инструментом?

— Для чего?

— Разве вы не хотите копать туннель?

Мария упрятала волосы под докерскую шапочку и облеклась в тиковую спецовку, которую протянул ей незнакомец. Он ведал раздачей спецодежды. Потом он подогнал к лодке автокар. Роуви тут же принялся выгружать. Индеец стал помогать. Инженер пошел осмотреть территорию вокруг складов. В рабочей одежде можно было ходить, не вызывая подозрений. В зону, где находились доки, проходить разрешалось только по специальным пропускам. Внутри обходились без контроля, со стороны реки здесь не ждали никого, кто не был бы причастен к работам.

Патрульный катер вдруг резко повернул к пирсу. Он находился еще далеко, но, судя по реву мотора, уже через несколько минут мог причалить к берегу.

— Скорее снимайте спецовку, — скомандовал Марии друг Индейца. — Бросайте под ноги и подальше отсюда.

Он потащил Марию на более освещенный участок пирса и положил руку ей на плечо. Когда патруль оказался достаточно близко, чтобы видеть их, мужчина сказал:

— Целуйте меня. Или хотя бы делайте вид.

Он привлек ее к себе и обнял.

— Любовь — штука хорошая, — послышался мужской голос. — Но здесь не бордель, а рабочая площадка.

— Только не надо завидовать, — ответил друг Индейца. И, широко улыбнувшись, повернулся к начальнику патруля. — Попозже я одолжу ее тебе, если захочешь. Так ведь, Лили?

— Улыбайтесь, — шепнул он Марии на ухо. — Улыбайтесь же.

Мария посмотрела в сторону патрульных и попыталась изобразить улыбку — растянуть губы, приподнять уголки рта, показать зубы.

— Топайте отсюда, — скомандовал начальник. — И не вздумайте забавляться в сарае. Не пожелал бы я вам встретить меня через час.

Друг Индейца потащил Марию в укромное место, возле складской стены.

— Обернитесь и помашите ему.

Мария обернулась и махнула рукой.

— Они наблюдают за нами?

— Нет, они направились к гавани. Лодку нашу они уже прошли.

Из лодки выпрыгнул Индеец и подбежал к ним.

— Где Диего?

— Еще не вернулся.

— Вот проклятье.

— Он ищет медикаменты. Нам нужны медикаменты, веревки и еще много одеял.

— Да, но…

Им пришлось немного подождать. Дождь снова усилился. И когда из-за угла появился Инженер, все уже промокли до нитки. Он, пыхтя, тащил какую-то большую тяжелую коробку.

— Возьмите, — сказал он Индейцу. — Это порошковое молоко. У нас там много детей, им необходимо молоко или хотя бы этот порошок. Я раздобыл еще одну коробку. С медикаментами.

— Вам помочь? — спросил друг Индейца.

Оба они быстро скрылись в темноте и долго не возвращались. Роуви чертыхался. Он поглядывал на патрульный катер, который обычно в это время на реке не появлялся, и на топляк, суливший неприятности, если заденешь его винтом тяжело груженной лодки. Этот топляк его серьезно беспокоил, и он поделился своими соображениями с остальными.

— Вы бы сказали ему об этом, — предложил Индеец.

— За перегруз не волнуйтесь, — подала голос Мария. — Сегодняшнюю ночь мне бы хотелось провести здесь.

— Но это же глупо, — возмутился Роуви. — Уж лучше оставим тут эти проклятые коробки.

— Собственно, я не из-за перегруза, — сказала Мария. — В городе — мои друзья, и дети тоже здесь.

«И Роланд», — мысленно добавила она.

В этот момент вернулись Инженер с другом Индейца.

— Она хочет остаться, — доложил Роуви.

Диего поставил коробку на землю.

— У нас перегруз?

— Нет, — ответила Мария. — Просто я хочу остаться. У меня здесь много дел. Я знаю один сарай, где можно переночевать.

— Это мне не очень понятно, но если вы хотите остаться, оставайтесь. Видите желтые огни, — Инженер указал рукой вдаль. — Мы попробуем завтра причалить там. Примерно в это же время.

Мария кивнула и сделала шаг назад. Лодка отчалила. Как-то сразу похолодало, и ночь стала еще темнее. Мария подумала о том, что рыть туннель, пожалуй, придется, но без детей, без Терезы и Джона и, конечно, без Роланда ей не надо ничего. Она кивком попрощалась с другом Индейца и пошла к сараю, закинув за плечи одеяло, спецодежду и брезент.

Роланд шагал через центр города, мимо кафедрального собора, пересекая площадь, на которой все еще стоял помост — трибуна ораторов. Большой помост — для больших речей и поменьше — для маленьких.

Он обошел вокруг них, прежде чем решил зайти в квартиру, где его знали как постояльца по имени Ричард Сорвей. Хозяйка не задавала лишних вопросов, он наведывался сюда время от времени, а чаще бывал в разъездах.

Теперь он уже знал, когда и где может встретиться с Геллертом. Учреждение официально объявило о смерти Марии, Джон с Терезой и детьми перебрались в лагерь, теперь все прояснилось и стало на свои места. Теперь ему оставалось только ждать.

Роланд прошел на цыпочках в свою комнату, хозяйка по обыкновению рано ложилась и уже спала. Он же чаще всего засиживался допоздна. Роланд приблизился к окну и посмотрел вниз, на улицу. Она была почти безлюдной. В доме напротив помещалось кафе, где он встречался с Марией. В окнах второго этажа горел свет, на стоянке такси ждали пассажиров две машины, но желающих ехать не было. Он зажег свет, сел за стол и начал изучать планы и схемы гавани. Хорошо бы иметь их в голове, но он не мог сосредоточиться на чертежах. Роланд поднялся, выключил свет и снова подошел к окну. Однажды он видел отсюда идущую по тротуару Марию. Два раза она попадалась ему на глаза во время своих обходов, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы быстро исчезнуть. Он знал, что она под наблюдением.

На Севере перед отъездом на свою первую акцию Роланд составил завещание, которое начиналось словами: «В случае моей смерти пусть все мое…» Это был длинный список мелочей, коими он одарял всех друзей. А когда вернулся домой, порвал завещание и написал новое, на сей раз все отходило Марии. Он всегда был убежден, что она переживет его. Позднее он приложил к завещанию письмо, где попытался сказать, как много она для него значила, насколько дороги для него годы, проведенные с нею, и записал еще кое-какие свои мысли. Он был неколебимо уверен, что их еще ждут прекрасные времена, и написал об этом до того, как они наступили, чтобы подготовиться к ним и чтобы Мария могла потом прочесть это и лучше понять его. И вот ее нет в живых.

Не меньше ли было бы людских страданий, если бы люди точно знали, что именно с ними происходит? Большинству это никак не убавляло страданий, но Тереза утверждала, что Марию сломила разлука, поскольку она не могла постичь ее смысла. Но когда все-таки поняла, разлука сломила ее окончательно.

Всегда для всего находятся объяснения, вопрос в том, достаточны ли они и можно ли избавить человека от того, в чем он порой не признается даже самому себе. Роланд должен был сказать ей, что не в силах больше видеть, как изнуряет ее та жизнь, в которую он ее вовлек. Он знал ее с детства, знал, как самого себя, потом ушел, погрузился в заботы о дипломе, имел несколько интрижек, сделал все, что предопределило их расставание. А потом вдруг наступил момент, когда ему стало невыносимо все, а город опостылел в первую очередь. Вернувшись в деревню и увидев Марию, он понял, что ему нужна только она. Он рассказал ей обо всем, с чем расстался в городе, и она читала его книги. И вот пришло время — незаметно для них обоих, — когда ей уже стала чужда деревня. Деревня, но не прошлая жизнь.

Можно было говорить и поменьше, особенно о действительно важных вещах. Однажды в кафе, когда она проходила мимо, он рванулся было бежать за ней, но, увидев в окно, как она переходит улицу и исчезает в толпе, уже не мог с уверенностью сказать, что это она, и ему стало еще тяжелее.

Роланд лег на кровать, снова встал и начал искать бутылку водки, которую отобрал у Джона. В лагере пьяных не терпели. Все должно совершаться на трезвую голову. А дело, которое он там начал, было паршивое, но самое паршивое заключалось в том, что он знал: в подобной ситуации он снова поступил бы так же и результат получился бы тот же. Он открыл бутылку, взял стакан для полоскания рта и налил его до половины. Чего-чего, а водки ему жалко не было, и он выпил залпом, лишь бы поскорее захмелеть. Опять наполнил стакан, выпил, и так не один раз. Когда все вокруг поплыло, Роланду стало полегче, а когда его затошнило, ему даже показалось, что он, как ни странно, чувствует себя хорошо. Это ему наказание, пусть и небольшое, и надо было выпить, чтобы понять, до каких ребяческих мыслей он додумался.

Его вырвало, и он снова принялся пить, но его опять вырвало. Он хотел напиться до бесчувствия, чтобы избавиться от всяких мыслей, но это не удавалось. Желудок сопротивлялся спиртному. Роланду пришлось лечь и продолжать думать лежа. Он столкнулся с такими вещами, в которых никогда не давал себе отчета. Смешно заниматься этим сейчас, но ему вдруг пришло в голову, что настало время расплачиваться за все, что он получил. Поздно ночью он наконец уснул.

Разбудил его стук в дверь: хозяйка интересовалась, не желает ли он выпить с ней чашечку кофе. Он крикнул, повернувшись к закрытой двери, что скоро придет, и, выждав, когда стихнут шаги, бросился под душ. Близился полдень, и хозяйка, вероятно, подумала, что он работает. Сначала он включил холодную воду, потом очень горячую и проделал это еще раз. Через четверть часа более или менее полегчало. Не было у него опыта в употреблении спиртного, это факт.

Когда он постучал в дверь хозяйки, голова его все еще немного кружилась. Хозяйка накрыла столик возле кушетки и повернулась к гостю своим морщинистым старушечьим лицом. Кофе был горячим и очень крепким, и вскоре Роланд протрезвел совершенно. Хозяйка налила ему еще одну чашечку и все порывалась что-то рассказать, но Роланд быстро откланялся. Ему хотелось еще немного поспать, прежде чем он предстанет перед Геллертом. Однако уснуть не удалось. Он лежал, уставясь в потолок, и не мог ни думать, ни спать.

Местом встречи был избран маленький погребок неподалеку от городского парка, в этом кабачке играли в шахматы и в бридж, сидели за небольшими круглыми столиками и мало интересовались друг другом. Геллерт точно описал помещение, равно как и самого себя, и все же Роланд был немало удивлен тому, как безошибочно узнал его.

Они кивнули друг другу, как старые знакомые, и Роланд сел за столик. Какое-то время сидели молча, потом подошел официант и принял заказ.

Когда появились чай и вино, Геллерт спросил:

— Вы знаете, что вашей жены нет в живых?

Роланд кивнул.

— Из газет?

Роланд размешал ложечкой чай и ответил:

— Нет, в гавани узнал.

Геллерт начал расспрашивать, каким образом; Роланд рассказал, как было дело. После этого история со взломом стала для Геллерта еще менее понятна. Они начали высказывать разные предположения и, не найдя удовлетворительного объяснения, снова умолкли.

Затем Геллерт сказал:

— Знаете, я еще не встречал никого, подобного ей. И никогда не мог понять, почему вы не брали ее к себе, занимаясь такими делами. Она для меня просто загадка.

— Да, — согласился Роланд.

— Возможно, она спасла жизнь моему мальчику. Я думаю, она держала язык за зубами, хотя какое, казалось бы, ей дело до того, что с ним происходит, а ваши люди могли бы ее убить за это.

— Да. Я этого не знал, — ответил Роланд.

— И потом эта ужасная бомба. Ваша жена говорила, что в тот день она собиралась взять с собой детей.

— А что нам оставалось делать? Просить?

— Послушайте, — сказал Геллерт, — я не намерен читать вам лекцию о том, что, по моему мнению, люди чего-то да стоят. Не так уж много на свете вещей, в которые я сумел уверовать: в утопию права, например. Законы — штука отнюдь не безобидная. Мой сын говорил, что это нечто вроде сделок, которые можно расторгнуть. Он не понимал меня, и я не могу понять этого абсурда, когда убивают людей для того, чтобы именно этого больше не происходило. Я практик. А всякому практику известно, что метод в большинстве случаев уже есть конечный результат. Многовато для одного раза.

Роланд подозвал официанта и заказал вина, а потом спокойно спросил:

— Какова же альтернатива?

— Где? Здесь? Вы уже освоились в городе? Нет никакой альтернативы.

— Если вы…

— Нет, — перебил Геллерт. — Я бы не хотел дискутировать на эту тему. Я слишком устал для этого.

Официант принес вино, и они стали молча потягивать из бокалов. Роланд обернулся. За двумя столиками играли в шахматы. Геллерт проследил за его взглядом и кивнул. Роланд встал и принес доску. Геллерт расставил фигуры. Обоих ферзей он тут же убрал в сторону.

— Мы должны считаться с обстоятельствами, — сказал он. — Самым сильным оружием мы уже не располагаем. Ферзь означает сердце… или?

Роланд посмотрел на фигуры.

— Тогда не будем выбирать цвет по жребию.

— И не будем тыкать друг друга носом в ошибки.

— Будем делать новые, — сказал Роланд.

— О нет, — возразил Геллерт. — Все наши ошибки мы уже совершили. Вам, как и моему сыну, я вряд ли сумею объяснить, как сильно въелся в мои старые идиотские мозги тезис о том, что историю реабилитирует будущее, или там дезавуирует, или преодолеет. Нам была дана лишь возможность выживания. Вы меня понимаете? Нет? Это тоже трудно понять.

Он выдвинул вперед обе угловые пешки, обнажив таким образом фланги. Роланд ответил таким же ходом.

— Чего вы от меня хотите? — спросил он.

— Ничего. Просто беседы. Мне все еще причиняет боль смерть всякого человека. Для каждого найдется кто-нибудь, кто его схоронит. А вы даже не похоронили собственную жену.

Он выдвинул королевскую пешку на два поля. Роланд пустил в ход левого коня.

— Революция — не утопия, — сказал он. — Она, конечно, в чем-то утопична, но и все же это нечто неопровержимо реальное, мы лишь не поняли «как?» и момент выбрали неудачно. Нам бы…

— Прошу без сослагательного наклонения. — Геллерт полностью оголил короля. — И без кивков на прошлое. Для революции, знаете ли, существует один-единственный момент — «сейчас». Еще у революции нет совести. Поэтому не говорите мне: если бы мы знали. Это нельзя принимать как информацию.

Он вывел из-под защиты своего белого слона и подставил его Роланду.

— Вы полагаете, у нас изначально не было никаких шансов? — спросил Роланд.

— С лозунгами Учреждения? «Сила в единстве!» и тому подобное? Я слышу это от сына. Ну и, конечно же, «дисциплина». Это исходит от нашего Центра. Тоже официальный лозунг. Хуже всего, что Учреждению нужен именно тот процесс, который идет сейчас. Накопилось много ненависти.

Следующим ходом Геллерт нарочно поставил под угрозу свою ладью.

— Значит, у нас не было никаких шансов? — повторил свой вопрос Роланд.

Геллерт откинулся на спинку стула и посмотрел на окна, которые находились на уровне тротуара. Можно было видеть ноги прохожих. Сейчас все заслонили сапоги, целая колонна сапог.

— Вот, — кивнул он. — Что тут еще скажешь.

Роланд обернулся: он сидел спиной к окнам, чтобы не выпускать из вида черную лестницу.

— На Севере, — заметил он, — приход Чужаков не вызвал никакого сопротивления. Толпы людей встречали их с ликованием, потому что ожидали чего-то нового, какого-то улучшения, что ли. Но появились лишь сапоги.

— О да, да, — подтвердил Геллерт. — Мы вообразили себя очень умными и очень значительными, когда это случилось, но началось это не тогда, а гораздо раньше, в прошлом, перед которым мы спасовали, когда были юнцами.

— Вот именно. Как подумаешь, что больше половины жителей этого города…

— Прошу вас, давайте без статистики.

— Хорошо. Что нам оставалось делать? Ждать и просить и все пустить на самотек?

Геллерт сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил носовой платок.

— Вы глупец, Савари, такой же, каким был и я. Просить? С какой стати? Кого? Либо уж совершенно смириться с тем, что есть, и пытаться искать в этой ситуации наилучшие возможности, либо… Послушайте, революцию можно делать только таким образом, как если бы не было никакой истории. Вы, наверно, думали, она неотделима от прогресса. Или их можно как-то связать: прогресс и революционное будущее. Но у революции нет памяти, и, по существу, она отрицает всякий прогресс. Это нечто вроде скачкообразной мутации человеческого организма. Как вы собираетесь решить такую чудовищную головоломку? Все остальное было бы просто повторением. Все существующее обрекается на уничтожение. Одобрять то, чего нет. Вы попытались одобрить нечто воображаемое.

Роланд повернулся к шахматной доске и задумался над ответом, которого, возможно, и не было. Он передвинул одну фигуру и проиграл ее. Геллерт сделал ход, Роланд взял его фигуру. Рядом с доской их скопилось уже предостаточно. Еще немного — и на доске останутся одни короли.

— Нам дан лишь тот язык, который мы имеем, — ответил Роланд.

— А вам бы надо изобрести свой собственный, новые слова, иные связи, и в момент изобретения вы бы неизбежно поняли всю тщету. Но ваши друзья просто говорят «революция», а подразумевают «власть». Учреждение больше смыслит в этом. Власти они обязаны своим существованием. Без власти не учредишься.

«Без власти нет смерти», — подумал Роланд, смахнув рукой все оставшиеся на доске фигуры.

— Конец, — сказал он, чувствуя, как внутри закипает гнев. — К чему была эта игра, эта встреча. Вы же заранее знали: конец. И стали играть.

— Успокойтесь. — Геллер собрал фигуры и начал расставлять их заново. На этот раз он выбрал черные. — Давайте выясним, кто первый останется без единой фигуры и окажется проигравшим.

Роланд пожал плечами.

— Разумеется, вы должны были задать вопрос: зачем эта встреча при всеобщем цинизме, — продолжал Геллерт. — Надежда — бред сумасшедшего, но терять ее нельзя и…

К столику подошел официант.

— Скоро одиннадцать, — предупредил он, указывая на стенные часы. — Если господа не закончили…

Геллерт поднял голову.

— Господам пора уходить, и мы уходим.

Он заплатил за себя и за Роланда, поставил доску на место и вышел из погребка. На улице он взял Роланда за рукав.

— Куда?

Роланд и сам не знал. Они в нерешительности постояли у двери. Подошел полицейский патруль и потребовал документы. Геллерт показал служебное удостоверение и спровадил блюстителей порядка.

— Пойдемте ко мне, — предложил Роланд. — Я живу здесь, недалеко. Моя хозяйка не из болтливых, к тому же она уже спит в это время.

Геллерт кивнул, и они двинулись по улице Нации в сторону южной части, и все время, пока они шли по темным улицам, Роланда не оставляла мысль о том, что ему следовало бы быть с Джоном, что ничего более важного нет.

Когда Мария вышла из-за складов, уже миновала полночь, лодка была полностью загружена и готова к отплытию, только Индеец все еще стоял на пирсе, вглядывался в темноту и ждал. Четыре дня провела она в гавани и каждый день около одиннадцати часов приходила к тому месту, где разгружали суда с продуктами. Она искала Роланда, но его там не было. Возможно, он появлялся здесь нерегулярно. Или вообще перестал сюда ходить. Либо же — а от этого ожидание становилось просто мучительным — его схватили.

Роуви поздоровался с ней почти что с нежностью. Индеец молча прижал к себе, а его друг, которого она видела несколько раз на разгрузке в гавани, вытащил из кармана робы маленький термос.

— Я пытался найти вас в гавани, — сказал он. — Но вы так затаились. Я искал вас каждый день.

В лодке лежала сухая одежда.

— От Катарины, — пояснил Роуви.

Мария с удивлением посмотрела на него.

— Откуда она могла знать, что я сегодня…

— Да она и не знала, — перебил ее Роуви. — Просто без вас мы сегодня не вернемся. Вы нужны нам.

Вместо ответа Мария смущенно принялась натягивать приготовленный для нее пуловер.

— В первую ночь я не сумела уснуть, потом стало лучше. Я искала своего мужа. Иногда он работает здесь. Не найдя его в первый день, искала во второй, и так все время. Дальше уже не выдержать. Ночью все прислушиваешься, днем все пригибаешься. Так можно и позвоночник искривить. Каждый, кто здесь ходит, может заподозрить неладное.

— Да уж, если тебя начинают высматривать, добра не жди, — сказал друг Индейца. — А теперь отплывайте. Для переправы самое время.

Они вошли в лодку, и он оттолкнул ее от берега, чтобы не сразу заводить мотор.

— Хорошо, что вы снова здесь, — заговорил Индеец, когда отплыли на порядочное расстояние. Он привычно наблюдал за фарватером, а Роуви правил.

Мария села на днище, прислонилась к борту и закрыла глаза. Диего накинул ей на ноги одеяло.

— Мы так боялись, что вы не придете.

— Приходится бояться, — ответила Мария. — Смерть ходит между нами.

— Ну что вы, вы еще так молоды.

— Уже не слишком. На Севере рано выходят замуж и умирают раньше. Пустыня выжигает женщинам глаза, дети изнуряют. Дом, сляпанный из песка, — больше от человека ничего не остается. Дети рано это усваивают. Как и то, что надо закалять душу, иначе она будет болеть, а рот держать закрытым. Мы рассказывали им сказки. Они начинались так: «Есть на свете зеленая страна, но мы не сумели до нее добраться». На вопрос: «Кто же там живет?» — мы отвечали: «Не мы и не те люди, которых мы знаем. Мы только слышали об этом. Пустыня все больше расползается».

— Мария, — прервал ее Индеец. — Давайте разговаривать сегодня о чем-нибудь другом. В лагере вас ждет сюрприз. Я уверен, вы будете счастливы.

— Что это?

— Не могу сказать, сюрприза не получилось бы. Вы уж потерпите.

— Ты все же скажи, — вмешался Роуви.

— Нет, не надо, — решила Мария. Она поднялась и встала рядом с ним. — Таинство праздника состоит в том, что не знаешь, какой тебя ждет подарок, тут важно ожидание. Причем долгое. В детстве мы умели ждать. Мастерили самодельные календари и зачеркивали каждый прошедший день.

— Создавалось ощущение долгого путешествия, — сказал Инженер. — А когда зачеркивался последний день, можно было считать: ты у цели, и все будет хорошо.

— У вас тоже был такой календарь?

— У каждого был когда-то.

— У меня не было, — сказал Индеец. — Я только здесь этому научился.

Они уже приближались к берегу. Роуви тихо просигналил. В ответ последовала вспышка фонаря, и когда лодку завели в заливчик, им спустили веревочную лестницу.

— Чем не лифт, — пошутил Роуви. — Вы первая. Нет, серьезно. Вы первая.

Он натянул веревки, и Мария взобралась наверх.

На обрыве стоял Джон.

— Мария, Господи, ты ли это? В самом деле живая! Мы уж не верили. В городе считают, что ты утонула.

Он закружил ее в воздухе.

— Потише, — взмолилась Мария, задыхаясь. — Потише. Они не сказали мне, что вы здесь. Я только сейчас это поняла.

Джон высоко поднял ее и понес, потом поставил на землю, выпрямился и сказал:

— Можешь потрогать. Я настоящий. Как говорится, подлинник Джона. А в лагере тебя ждет Тереза с детьми.

— Теперь я понимаю, почему не могла найти Роланда. Я искала его на той стороне.

— Роланд? — Джон резко взмахнул рукой. — Роланд не приехал с нами. Что он здесь потерял? Он, видите ли, должен участвовать в Сопротивлении. Кроме того, он думает, что тебя нет в живых.

— Разве Роланд не здесь? — Мария остановилась и в отчаянии посмотрела на Джона. — Он не здесь?

— Мария! Здесь дети. Мы уже начали строить туннель. Самое позднее через две недели окажемся на той стороне. Я осторожно заглядывал за стену. Там все почти так же, как было у нас дома до наступления песков. У тебя будет все, что ты пожелаешь. Только забудь Роланда.

Мария молчала. Видимо, все надо принимать как есть: одна жизнь подошла к концу, начинается новая. Главное, чтобы действительно началась другая, но она не могла представить себе детей без Роланда. У нее никогда не укладывалось в голове, как можно быть матерью, не будучи женой. Теперь ее старая жизнь позади. Она была вроде болезни. А выздороветь можно лишь когда начинаешь понимать болезнь.

Они молча пошли дальше. Джон взял ее за руку и крепко сжал в своей, и когда она, подняв глаза, улыбнулась, он почувствовал облегчение.

В лагере царила тишина. На ногах были только Катарина и несколько мужчин, помогавших разгружать лодку. Катарина отвела Марию в только что поставленный домик и сказала:

— Они там.

Мария вошла внутрь. Дети спали, положив головы на грудь обнимающей их Терезы. Мария опустилась на колени и всех троих поочередно поцеловала в лоб. Вид у спящих был просто безмятежный, и она долго смотрела на них. Только на рассвете Мария прилегла рядом.

Последующие недели выдались сухими и жаркими. Мария много играла с Изабеллой и Пьером, и все вместе ходили гулять далеко в луга. Они собирали травы и хворост и начали мало-помалу обустраивать школу. По сути, она представляла собой ровную площадку под жестяной крышей, защищавшей от жгучего солнца. Земля под ней была такой гладкой и утоптанной, что на ней можно было писать палкой или острым камешком, так появлялись первые буквы. Учеба начиналась рано поутру, когда еще не жарко. Пьер обычно молча внимал всему, что мать говорила детям, пристроив на коленях Изабеллу. Он считал себя уже взрослым. По вечерам Мария неизменно отправлялась к каменной насыпи, чтобы увидеть, как продвигается строительство туннеля. Почему-то всем казалось естественным, что Инженер отчитывается перед ней, показывает свои чертежи на деревянных дощечках. Бумаги не было вовсе.

Джон почти не сомневался в том, что Мария стала забывать о Роланде. Тереза тоже так думала. Но Катарина была иного мнения. Как только Мария зачастила в луга, Катарина сразу почувствовала приближение того часа, когда Мария сядет с мужчинами в лодку, отчалит на тот берег и потом долго будет искать там и ждать своего мужа, и все надежды Катарина возлагала на окончание работ.

Но именно быстрое продвижение строительства подтолкнуло Марию в конце четвертой недели вновь переправиться в город. Теперь все было как будто налажено, не хватало только Роланда.

Ее отлучки становились все более длительными, в урочный час она не возвращалась к месту встречи, целыми днями пропадала неизвестно где. И никто не отваживался расспрашивать Марию. Иногда ее встречали стоявшей на пирсе, или она вдруг появлялась из-за груды ящиков. Мужчины всегда с неизменным облегчением сажали ее в лодку. Она сидела рядом с ними и молчала. А когда исчезала вновь, у Катарины было такое чувство, что лагерь опустел наполовину.

Паук

К концу июля город стал напоминать бурлящий котел с колдовским варевом. Время от времени вводился комендантский час, с удивительной регулярностью нарушаемый беспорядками. Начались облавы, блокирование улиц, аресты. Полиция схватилась с Учреждением и Госбезопасностью, которая воевала с Учреждением и полицией, Учреждение вступило в борьбу с городом, а ИАС — со всеми и вся. Не существовало ни одного закоулка, где можно было бы чувствовать себя спокойно, а покидать город, как и входить в него, запрещалось. Повсюду стояли солдаты, и прохожих хватали безо всяких на то оснований. Многие из попавших в облаву не вернулись домой, об участи этих людей не знал никто. Учреждение молчало и выжидало. Время работало на него. Сеть была наброшена.

Мария всегда проходила кордоны. Она знала, кто есть кто, а ее имя и фотография уже выпали из проскрипций. Только Госбезопасность не приняла на ее счет окончательной версии. Дело было за трупом.

Сначала Мария искала Роланда в гавани, затем — в зоне санации и, наконец, и все чаще, в районе Учреждения, в центре города, но Роланд как сквозь землю провалился. Не исключено, что его вообще уже здесь не было. Мог он, конечно, и погибнуть, но Мария не сомневалась в том, что он жив. Дома, в деревне, бытовало поверье: если умирает любимый человек, то останавливаются часы. Часы еще тикали. Когда ей случалось попадать в непроходимую толчею, она использовала потайные ходы Учреждения. А если в них находиться недолго, никто этого не заметит, надо только побыстрее выбираться наверх. Иногда она ловила секретную информацию, ей было достаточно услышать мимоходом обрывок фразы, и она уже знала, о чем идет речь. Свои сообщения она писала на дверях и воротах, плакатных щитах и афишных тумбах. Она оставляла на них имена разыскиваемых людей, предостережения и адреса. Мария не была уверена, что это занятие имеет какой-либо смысл. Бывает так, что шаги, предпринятые наудачу, оказываются верными, а те, что десятки раз обдумаешь, — ложными.

«Мальчики Калеры умрут, — писала она на дверях гимназии поблизости от своей бывшей квартиры, — ни один из них не вернется; и Танимо тоже».

«Калера» — составная часть пароля, услышанного ею на улице, другая его часть — Танимо — была конспиративной кличкой одного человека из ИАС. Но здесь безраздельно господствовало Учреждение, находился центр Гражданского ополчения. Здесь же организовывали подполье его враги, но не союзники. Танимо — это ловушка. Мальчикам Калеры — шестнадцати-семнадцатилетним грозила бы гибель, если бы они выступили против ИАС. А они наверняка что-то задумали, наверняка. Вот один из них в начале, другой — в конце улицы, оба слоняются, напустив на себя скучающий вид и засунув руки в карманы, но глаза слишком настороженные и губы готовы в любой момент издать разбойничий свист. Может быть, предостеречь их? Может, это спасет жизнь нескольким убийцам и будет стоить жизни другим? Уже не одно поколение таких вот юнцов обитают со своими папашами в городских дворцах и уже много лет держат в руке узду, бич, которым стращают людей вроде Джона и Терезы. Это по милости обитателей хором у людей согбенные спины и сломанные челюсти. Нельзя их любить, нельзя даже просто выпускать на улицы, им можно желать только несчастья.

В зоне санации она попала в облаву. Сначала она пошла вслед за человеком, который показался ей настолько похожим на Роланда, что иного она и допустить не могла. Какое-то время следила за ним, всматривалась в походку и жесты, и как раз в тот момент, когда решилась заговорить, чтобы услышать его голос, взревела полицейская сирена. Из-за угла вывернула машина. Это было спецподразделение, находившееся в подчинении у Службы госбезопасности. Полицейские вели на поводках собак и окружали дом. Одно из окон третьего этажа было открыто.

— Меня вам не взять! Живым на дамся! — кричал мужчина наверху.

Через мегафон прозвучала команда, жильцам дома было приказано выдать мужчину. Вместо ответа с крыши открыли огонь. Полицейские подались назад. И тут вдруг улицу залил яркий свет. Дом был подожжен, невзирая на то что там находились люди. В окнах показались размытые дымом лица. Выйти на улицу через парадное было явно невозможно. Издалека послышалась сирена пожарной машины. Кто-то прыгнул вниз, тело ударилось о мостовую. Ни один из прохожих не осмелился к нему подойти. Зато подбежал полицейский и удостоверился, что упавший мертв. И тут началось всеобщее бегство. Жители соседних домов, словно сговорившись, высыпали на улицу. Одни тащили узлы, чемоданы, другие выскочили с пустыми руками. Людская лавина увлекла за собой Марию, но выход с улицы был уже перекрыт. Пожарные оцепили горящий дом. Тушить не тушили и жильцов не спасали, просто стояли с равнодушно-самоуверенным видом людей, которые имеют дело со смертью, но при этом знают, что им самим она не грозит.

— Гасить надо, а не заслоны устраивать! — кричал кто-то из толпы.

Дым ел глаза. Видеть ничего было нельзя, можно было лишь слышать: треск горящего дерева и крики людей.

— Гасите пожар, гады! — надрывался все тот же голос.

Полицейский, что стоял ближе других, схватил его.

— Имя, место работы?

— Зачем тебе? — задиристо ответил мужчина, а потом как-то обмяк, съежился и сказал все, что требовалось. Тем не менее его увели. Вдруг пробежал слух, что пожарные возьмутся за дело только после того, как поймают беглеца. Огонь грозил перекинуться на ближайшие дома. Голос из мегафона приказывал беглецу сдаться.

— Что они, смеются, что ли? — сказала женщина, стоявшая рядом с Марией. — Он уж сгорел давно. Четверть часа как полыхает.

— Тушить! Тушить! — заревела толпа. Людям удалось прорвать полицейский кордон. Дым был страшный. Огонь тоже. Нельзя было ни смотреть, ни дышать, ни выбираться из этого ада. В какой-то миг показалось, что полицейские собираются стрелять в толпу, и тут вдруг пожарные принялись заливать пламя. Они воздвигли целую стену воды между горящим домом и соседними зданиями, посыпался дождь пепла и темной от гари воды. Один труп уже оттаскивали в сторону.

— Ему уже не больно, — раздался чей-то голос, — отболел свое.

— Ему-то хорошо, — ответил другой, которого не было видно из-за дыма.

— Господи, Боже мой! — воскликнула Мария. — В этом городе уже завидуют мертвецам.

Кто-то тронул Марию за руку.

— Не надо, успокойтесь.

Мария обернулась и увидела черное от сажи лицо пожилой женщины. Тут наконец послышалась сирена скорой помощи.

— Успокойтесь, — повторила она. — Они только и ждут повода, чтобы открыть стрельбу. Не надо больше ничего говорить, это не поможет.

Мария взяла женщину под руку. Улица пришла в движение. Но было неясно из-за чего; дым стал еще чернее и гуще, но огонь, казалось, было уже не погасить. Тут все колыхнулись к началу улицы. Машина скорой помощи прорвала кордон, и в образовавшуюся брешь ринулись люди.

— Можно и назад попробовать, — сказала женщина, — но одной мне не осилить. Я покажу вам дорогу, если пойдете. Хотя бы чуть-чуть, пожалуйста.

— Хорошо, идемте.

Мария двинулась вслед за женщиной, они прошли через задымленное парадное, затем — через двор. Там были незапертые железные двери, ведущие в следующий двор. Здесь тоже все заволокло дымом, но не таким густым, как на улице. Они миновали двор и через подъезд соседнего дома вышли на улицу.

— Теперь куда? — спросила Мария.

Они посмотрели друг на друга, и женщина сказала, что с такими чумазыми лицами нигде нельзя показываться.

— Пойдемте ко мне. Там умоемся и поговорим. Да и мне одной оставаться страшновато.

Мария кивнула, и они миновали еще пару улиц, но шум пожара доносился и до этих закоулков. Наконец они вошли в низенький дом, и женщина отперла дверь полуподвальной квартиры.

— Сюда, — сказала она.

Мария осмотрелась. Все здесь было как у Милли, и, ожидая, когда нагреется вода, Мария все надеялась, что женщина скажет такие слова, которые обычно говорила Милли. Но эта женщина была не Милли. Прошлого не вернуть. Мария сидела и ждала, мысли перескакивали с предмета на предмет, потом вдруг сосредоточились на Роланде. Тут вошла женщина.

— Вода готова, — сказала она. — Хотите, помойтесь первой. Может, вы вообще останетесь ненадолго?

Шестое августа было кануном государственного праздника. Они совсем об этом забыли. На подходе к гавани они увидели, что вся береговая линия ярко освещена. Разноцветные лампионы на гибких проволочных подвесах раскачивались почти у маслянистой поверхности воды. Из центра города доносились звуки духового оркестра. Все работы приостановлены. Даже обычной охраны не было. Только по мосту и ниже, в Нефтяной гавани, ходили взад-вперед патрульные с собаками.

Очевидно, строгости чрезвычайного положения были отменены. Накануне праздника проводились шествия, а в полночь над рекой устроили фейерверк, тут уж людям разрешалось выйти посмотреть. Роуви хотел сразу же повернуть назад. Им надо было только забрать медикаменты, перевязочный материал и прочие мелочи, которые могли пригодиться при побеге через туннель… И Марию. Но когда вспыхнул фейерверк, то даже противоположный берег озарился светом. Переправа сегодня была положительно небезопасна.

Джон сказал лишь:

— Двигай дальше.

— Послушайте, — возразил Роуви, — если мы это сделаем, то больше не вернемся.

— Мы должны взять Марию! Ясно? — настаивал Джон.

Роуви кивнул.

— Да я все понимаю, но мы даже не знаем, сумеет ли госпожа Савари попасть сюда. Надо бы попытаться в другой раз.

— Нет, сейчас, — не уступал Джон.

— Ее не видно больше недели. Таких долгих отлучек еще не было.

— Вот именно, — сказал Джон.

— Он прав, — поддержал его Индеец. — Может, до сих пор не удавалось. До сих пор был жесткий контроль. А сегодня на улицах полно народу, так что есть определенный шанс.

Роуви ничего не ответил и развернул лодку в сторону противоположного берега.

— Хорошо, поехали, — сказал он, — но сначала скажите куда. Она же не знает, где мы сегодня приткнемся.

— У сарая с инструментом.

Они налегли на весла, чтобы не тарахтел мотор. Было очень душно, все обливались потом, Роуви тихонько ругался. И как только лодка коснулась берега, Индеец сказал:

— Она здесь.

— Слава Богу, — вздохнул Джон.

Мария вышла из сарая. В руке у нее было несколько цветочных гирлянд, она протянула их мужчинам.

— Город празднует, — сказала она. — А несколько дней назад горел.

Стоять во весь рост на фоне вспышек было опасно. Джон молча обнял Марию, и она коротко рассказала ему о пожаре и о том, как нашла приют у одной женщины.

Роуви смущенно постукивал ногой по доскам лодки. Надо было спешить назад. Они могли бы запросто успеть доплыть, прежде чем вспыхнет очередной фейерверк. В этот момент они увидели целую флотилию полицейских катеров, показавшихся на фарватере. Катера были украшены цветами и чинной вереницей двигались вверх по течению, к мосту. Ничего не оставалось, как только ждать глубокой ночи, но служебные собаки могли испортить все дело, прятаться в гавани было опасно.

— Что теперь? — спросил Роуви. — В город?

Мария кивнула. В этой ситуации лучше всего было скрываться не в укромном месте, а на многолюдной улице.

Они осторожно пересекли пирс и направились к центру. По всей улице Нации на домах красовались флаги и гирлянды цветов. На каждом углу, на каждом свободном пятачке играли оркестры. Звучали марши и старые солдатские песни. И сразу было видно, кто служил, а кто нет: бывшие солдаты подпевали. Мимо прошел строевым шагом отряд гражданского ополчения, чуть позже — отряд ветеранов. В руках у них было оружие, готовое к бою. То тут, то там слышались иногда слова лозунгов, тех самых, которые можно было прочитать на плакатах.

Роуви извинился и исчез. Через некоторое время он появился с париком, накладной бородой и двумя головными уборами из бумаги.

— Наряжайтесь, — сказал он.

Мария взяла парик, Джон — матросскую бескозырку, вполне пригодную, чтобы спрятать под ней его рыжую шевелюру, Индейцу досталась солдатская пилотка.

— Ну, как себя чувствует ветеран? — улыбнулся Роуви.

— Меня зовут Амун, — ответил Индеец. — На тот случай, если придется окликнуть.

Ему вдруг показалось, что за ними наблюдают. На углу стоял какой-то мужчина, не сводивший глаз с Марии. «Парик, — подумал Амун. — Зеленые волосы привлекают внимание». Он взял Марию под руку и потянул в сторону.

На другом углу он снова увидел того же мужчину. Индеец сказал об этом Джону. Джон оглянулся, но никого не увидел. Все вместе они продолжили путь, но вскоре компания разделилась. Роуви пошел с Марией к собору, Джон и Амун отстали от них. Они искали человека, который следил за ними.

На подиуме у собора стоял конферансье и пытался развеселить публику. Он приглашал принять участие в представлении каждого, у кого есть желание и соответствующий костюм. На большинство призывов публика откликалась ржанием. Зрители были в подпитии, артисты тоже, и никто особо не интересовался тем, что происходит на сцене. Туда лишь иногда поглядывали и хохотали. Некоторые вообще не смотрели, но заливались смехом. На площади было очень душно, гораздо хуже, чем в гавани. И народу — не продохнуть.

Роуви оттеснили от Марии. Она видела, как он пытался вернуться к ней, двигаясь против людского потока, и как его относило все дальше и дальше. Сначала мелькала его голова, потом руки, и вот он вовсе исчез из виду.

Здесь, у эстрады, давка была совсем невыносимой. Из-за напирающих со всех сторон людей Мария чувствовала себя совершенно беспомощной. Весь день она ничего не ела, только выпила немного воды. Она силилась пробиться вдоль балаганов на край площади и, коснувшись наконец стены дома, просто села на тротуар. Она понимала, что надо найти Роуви, но ей было плохо. Она попробовала хотя бы встать, чтобы отыскать его глазами, но не смогла. Кто-то наступил ей на руку. Мария пошатываясь побрела вдоль стены, пока не нашла свободный уголок у входа в дом. Тут уже кто-то сидел. Мария извинилась и немного отодвинулась. Она почти теряла сознание. Внизу, у самого тротуара, воздуха и вовсе не хватало. Человек, находившийся рядом, вероятно, тоже страдал от духоты. Мария нечаянно задела его, и он вдруг осел. Она прикоснулась рукой к его шее, пульс не прощупывался, а тело стало крениться и наваливаться на нее. Мария пыталась высвободиться и ее взгляд уперся в остекленевшие глаза мужчины лет сорока. Потом она увидела кровь у себя на руке. Зрители у эстрады опять оглушительно расхохотались, затем — еще раз. Но где же Роуви? Ей нужен был Роуви или еще кто-нибудь из своих. Джон или Амун. В подворотне была тьма кромешная, а вокруг эстрады разливался свет. Но кровь на руке напоминала о себе, ее можно было и не видеть, она ощущалась как теплое клейкое вещество, и Марии не терпелось поскорее выбраться отсюда. Над рекой рассыпался фейерверк, а рядом лежал мертвец. На площади смеялись до упаду. Надо сказать им всем. Надо прокричать в микрофон.

— Не желаете ли костюм? — раздался чей-то писклявый голос. Рядом стоял маленький, сухонький человечек. — Для вас что-нибудь да найдем.

Мария испуганно посмотрела на него.

— Милочка, не хотите ли превратиться в балерину или в какой-нибудь очаровательный экзотический фрукт? Как вы на это смотрите? — Он протянул ей какой-то нелепый карнавальный костюм. — Облачение незамысловатое, но предполагает немалый талант владельца.

— А это стоит немалой боли.

— Так возьмите ее на себя. Печаль — великий жребий. Ее не оценить в деньгах. Берите, в городе дураков дурацкий костюм не стоит ничего, кроме жизни. Не мешкайте.

Сначала Роуви нашел Амуна, который сам его искал. Потом они вдвоем разыскали Джона в сопровождении человека, неотступно следовавшего за ним.

— Это ее муж, — ответил Джон на вопрошающий взгляд Роуви. — Он, как и я, поначалу думал, что Мария погибла.

Роуви недоверчиво уставился на Роланда, Амун скользнул по нему холодным взглядом.

— Что вы хотите от нее? — спросил он. — Я имею в виду, что вам еще нужно?

— Я искал ее по всему городу, я хотел просто найти ее, — ответил Роланд.

— Вы ее нашли. Дальше что?

Роланд подумал, что коротко об этом не скажешь. Но, собственно, что тут говорить? Он нашел ее. Сначала он поверил в ее смерть, потом в призрак, а теперь вот нашел.

— Он узнал ее почерк, — сказал Джон. — Она на плакатах писала. Потом расскажу. Не попала бы она в беду. Надо побыстрее разыскать ее и увести отсюда.

— Вы только посмотрите, — воскликнул Амун, указывая рукой на эстраду, перед которой стояла Мария.

Роланд проследил за его взглядом. Мария в костюме Арлекина была так не похожа на себя, что он узнал ее только по зеленому парику.

— Ну, вы ведь чего-то ждете от этого свидания? — спросил Индеец.

— Да, — ответил Роланд. — Может быть, вы возьмете меня с собой в лагерь?

— Поздно. Сами видите, что поздно.

— Зачем она это делает? — спросил Джон. Роланд стоял, загораживая собой эстраду, но Джон через его плечо поглядывал туда.

— Кто-то мне сказал однажды, что для каждого есть дело, которое может делать только он. И никто кроме, — проговорил вдруг Джон.

Конферансье вытащил Марию на эстраду и совал ей в лицо микрофон.

— Ну-ка, скажи нам заветное слово всех дураков, малыш. Как тебя зовут?

— Меня зовут Я.

— Оригинальный ответ, но думаю, он простителен для сегодняшней ночи. У тебя много таких ответов? Что ты еще умеешь?

— Дурак всегда пляшет. Больше он ничего не умеет.

Сверху все выглядело еще более страшным: этот освещенный пятачок, эти люди, эта тьма вокруг. А если вдруг все загорится…

— Дурак пляшет. А играть он умеет?

— Умеет.

— На чем?

— На флейте или на ветряной арфе. От этого он и умрет.

— Как грустно. — Конферансье начал вытеснять Марию с эстрады.

— Не грустно, а поэтично, — сказала она.

— Ну что ж. Удачи тебе, маленький Арлекин. И не забудь пригнуть голову.

Он так толкнул ее на ступени, что она чуть не упала. Следующий артист исполнил веселую песенку. Мария пробивалась сквозь тьму к подворотне, где наткнулась на мертвого человека. В толпу врезался луч прожектора с эстрады и уперся прямо в Марию. Кто-то явно руководил осветителем. Свет был до боли ярок.

— Господи! — сокрушался Джон. — Зачем она это делает? Зачем?

— Ни просить, ни молить, — сказал Роланд. — Вы меня поняли?

Амун уже высматривал, каким путем можно подобраться к Марии. «Для нее право на жизнь исходит из каких-то иных сфер. Я не сумею этого объяснить. Она, наверное, тоже», — подумал он, а вслух сказал:

— Нам надо ее забрать. Единственный, кто может сейчас к ней подступиться, видимо, я.

— Черт бы побрал этого осветителя, — досадовал Роуви.

— Уходите, — сказал Индеец. — Встречаемся у лодки. Если там какая-либо опасность, уносите ноги. Место встречи вы знаете.

Роланд хотел было что-то сказать, но Индеец опередил его.

— Нет уж. Мы прорыли туннель. Он почти готов. Наконец-то мы можем покинуть эту страну. Теперь ваши соображения уже не в счет. Либо вы принимаете наши условия, либо остаетесь здесь.

Они повернулись в разные стороны, и Амун попытался пробиться к Марии. Теперь-то он знал, в каком направлении двигаться. Путь указывал прожектор, надо было лишь идти вдоль луча. Но как только удалось приблизиться к домам, прожектор погас, и Мария исчезла. Амун осмотрел всю площадь, найти человека в этой давке было делом почти безнадежным. Заказать объявление в информационной будке он не мог. Он мог лишь ходить по кругу. Да еще такое множество пьяных. Небо стало чуть сереть, во всяком случае уже не было прежней черноты. Тут началась какая-то суматоха, и Амун вдруг увидел черные мундиры сотрудников Госбезопасности, которые тихо оцепляли площадь. Он нырнул в какой-то боковой переулок и стал наблюдать оттуда за развитием событий. Мундиры были повсюду, началась проверка документов. У Амуна не было никакой бумаги, и оставаться здесь не имело смысла. В скверном настроении он побрел к гавани. Может, Мария там. С ее стороны это был бы самый разумный шаг, но он-то хорошо знал, что она не любит руководствоваться доводами рассудка. У лодки ее не было.

— Я потерял ее в толпе, — сказал Амун, — а пока искал, площадь стали оцеплять. До этого был какой-то шум. Кто-то что-то отчудил, но я так и не узнал, что именно.

— Что с Марией? — глухим голосом произнес Роланд.

— Не знаю.

Они тупо смотрели по сторонам и чувствовали себя совершенно беспомощными. Небо продолжало светлеть, скоро взойдет солнце. На реке было тихо. Еще можно успеть переправиться.

— Вы считаете, пора на ту сторону?

— Речь не только о нас.

— О безопасности лагеря. Хорошо. Плывите, — сказал Роланд.

— А ты? — спросил Джон.

— У вас, господин Савари, никаких шансов отыскать ее. Уж если кому и удастся выбраться из этого Содома, то только вашей жене, но одной. Здесь она ориентируется лучше нас всех. Мы можем только гадать, где она.

Роланд окинул взглядом набережную. В северном направлении ехал молоковоз.

— Учреждению и больницам молоко полагается и в праздники? — спросил он.

Джон кивнул.

— Хорошо. Это то, что нужно, — заключил Роланд. — Ты пойдешь со мной? Хотя бы еще раз?

— О чем ты?

— Ты ведь умеешь водить машину, верно?

— О, — воскликнул Джон. — Пойдем все, Роуви. Только оставим кого-нибудь приглядеть за лодкой.

Джон прыгнул в лодку, вернулся с продолговатым свертком и протянул его Амуну. Тот с некоторым недоумением обнаружил под бумагой винтовку.

— На всякий случай, — пояснил Джон. — Вы у нас лучший стрелок.

Праздник кончился. Повсюду валялись какие-то обертки, бумажные стаканчики, растоптанные цветы, увядшие ветки. Кое-где торчали полицейские, но их машин уже не было видно. Все тихо. Никаких происшествий. Можно опять бродить по всему городу. Он словно вымер, нигде ни единого прохожего. А наверху по-утреннему пустое небо. Ясное и неподвижное. День обещал быть жарким и безоблачным.

Они очень медленно ехали на молоковозе. Водитель лежал сзади, возле бидонов, связанный и с кляпом во рту. На востоке оранжево-желтоватым диском вставало солнце, крыши домов золотились первыми лучами, площадь перед собором была совершенно безлюдна. Только у балагана маячил полицейский.

Мария проснулась. Она лежала в конце темного вестибюля, откуда начиналась лестница в подвал. Мария озадаченно оглядела себя. На ней был костюм арлекина, но она не помнила, чтобы надевала его, не помнила и каким образом очутилась здесь. Этот костюм, зеленый парик, голубой в белую шашечку кафель пола — все казалось странным. Мария встала. Теперь она поняла, откуда сюда льется свет. Он падал из высокого узкого оконца над входной дверью, проходя сквозь цветные стекла. Должно быть, уже раннее утро.

«Ах да, праздник. Дома всегда назначали кого-нибудь делать уборку после праздника. Приходилось подбирать цветы, гирлянды, фонарики и рассортировывать все, что еще могло пригодиться. Обычно это делали женщины, чаще вдвоем.

Появился привратник.

— Боже мой! — воскликнул он. — Я что, запер вас тут вчера? Ну извините. Надо было мне смотреть получше.

Он отпер ворота. Мария вышла на свежий воздух и оглядела площадь. Да, тут есть что убирать. Работы хоть отбавляй. И Марии вдруг захотелось, чтобы рядом была Тереза или кто-нибудь еще. Она наклонилась и стала подбирать бумажки. Мимо прошел полицейский. Она затолкала бумагу в урну, стоявшую на краю площади. Неподалеку проехал молоковоз. Город должен быть чистым. Это прежде всего. Бумага так легко загорается. Мария направилась к балагану и подняла рассыпанные возле него бумажные стаканчики. Женщины всегда занимались уборкой, а в летнее время шли после этого купаться в реке. Вымыться нужно было основательно, так, чтобы кожа на руках горела. Возвращаться в деревню полагалось с чистыми руками. А как появиться на людях со стертыми до крови руками? Трудное это было дело — держать руки в чистоте. А через несколько дней ей пришлось уехать в эту чужую страну. Мария присела. А когда в голове пустота, тогда вообще ничего не нужно. Можно просто сидеть на земле, смотреть в небо вслед птичьим стаям, и никаких тебе тревог. Но нельзя мечтательно смотреть на небо, сидя на асфальте. Ждут ли все еще ее возвращения? Хорошо, конечно, чувствовать твердую почву под ногами, но нельзя отправляться в чужую страну, никого не любя. Всегда должен быть такой человек, даже если он не отвечает на твои чувства. Нет, все-таки хотелось бы немного взаимности, а то уж совсем пусто на душе. Пускай только надежда на любовь, хотя надежда тоже требует много сил. И ее сохраняют, пока не…

Мария встала и вновь принялась убирать мусор. Молоковоз остановился у супермаркета.

— Что она делает? — в отчаянии воскликнул Джон. — Уж не собирается ли она вылизать всю площадь?

Полицейский продолжал обход.

— У нас чистый город, не правда ли? — сказала Мария. — И все стараются поддерживать в нем чистоту. Мы не только веселимся по праздничкам, но и внутри очищаемся. У нас есть такие огромные печи, в которых сгорит все.

— Подождем, когда полицейский отойдет подальше, — сказал Амун. Он приоткрыл дверцу машины. Полицейский стоял рядом с Марией и о чем-то болтал с ней.

Джон барабанил костяшками пальцев по баранке. Почему бы этому типу не идти своей дорогой? Давно бы уже мог убраться отсюда.

Амун выпрыгнул из машины.

— Езжайте скорее, пока он не заметил, что мы тут стоим и не разгружаемся.

Джон включил мотор.

— Хорошо, сделаем круг.

Роланд смотрел на Марию, она стояла в центре площади, и маскарадный костюм делал ее какой-то маленькой и нереальной. Он услышал, как застучал двигатель, и здания поплыли навстречу. В этот момент раздался хлопок. Наверно, просто-напросто зажигание не в порядке. Мария вздрогнула, не успев завершить какой-то жест, выпрямилась и прижала правую руку к груди. Она касалась ладонью того места, где ощущался стук сердца и где было больно. Потом она увидела кровь на руке. Между пальцами выступили алые капли. Крови было очень много. Ноги подкосились, она упала на колени и уперлась руками в асфальт. Затем прижала к груди обе ладони, но кровь все сочилась. Полицейский наконец-то осознал, что произошло, и дал сигнал тревоги. Почти тут же из соседних домов выскочило несколько черных мундиров.

Роланд видел все это, и ему казалось, что его преследует неотвязный кошмар. На его глазах не раз умирали люди. Это всегда страшно. Медленное оседание, вернее, падение на колени. Вот Марию качнуло в сторону, и она опрокинулась на спину. Полицейский склонился над Марией.

Она почувствовала, как на лицо упала чья-то тень.

— Роланд?

— Это ваш муж? Мы сейчас же известим его.

— Известите?

Чтобы разобрать слова, полицейскому пришлось приблизить ухо к самым губам умирающей. Он стал на колени, стащил с себя китель и подложил его Марии под голову. Должна была подъехать «скорая». Вот послышалась сирена.

— Господи, она же умирает, — ужаснулся он. — Она умирает?

Роланд хотел выпрыгнуть из машины, но Амун оказался проворнее. Удар был неожиданным и метким. Роланд согнулся, будто надломленный. Амун подхватил его и затолкал обратно, в кабину.

— Езжайте скорее, Бога ради, езжайте! — крикнул он Джону. — Езжайте и не оглядывайтесь.

Джон словно не слышал его.

— Езжайте, Джон. Я останусь здесь. Когда переправитесь, лодку утопите. Меня ждать не надо.

Словно в забытьи, Джон нажал на газ. Амун с винтовкой побежал к главному входу в собор и залег там, изготовившись к бою. Он проводил глазами отъезжающий молоковоз. Почти одновременно на место прибыли машина скорой помощи и черный лимузин.

— Вот и помощь подоспела, — сказал полицейский. — Сожмите покрепче зубы и держитесь. Они знают свое дело.

— Роланд…

— Он наверняка будет здесь.

Мария улыбнулась. Боль показалась вдруг не такой страшной. Мария уже почти не чувствовала ее.

— Я дождусь, — сказала она. — Я еще наверняка поживу.

Ей надо выстоять. Туннель почти готов, и можно уйти в другую страну, вместе с Роландом. Она чувствовала себя вполне сносно, только видеть больше не могла. Глаза застилали какие-то темные пятна. Она должна выстоять. И отправиться в другую страну. Это прекрасная страна.

— Какой сегодня день погожий, — в растерянности пробормотал полицейский. — Крепитесь, пожалуйста, не сдавайтесь.

Скулы Марии вдруг покрылись восковой бледностью.

— Да, — тихо произнесла она.

Амун увидел, как из лимузина выходит человек и приближается к Марии.

— Говорила она что-нибудь? — спросил обербригадефюрер.

Полицейский молча покачал головой. К ним подошел один из высоких чинов Госбезопасности.

— Она почти улизнула от нас. Только я собрался снять своих людей, как она появилась из парадного.

Обербригадефюрер посмотрел на Марию, потом на офицера Госбезопасности.

— Ваш приказ?

Тот кивнул.

— В отличие от вас я никогда не верил в ее смерть.

— Она умерла?

Полицейский наклонился и пощупал пульс.

— Да, — подтвердил он.

— Ну, значит, дело с концом. — Офицер Госбезопасности дал команду увезти труп.

— …дело с концом. — Обербригадефюрер смотрел в лицо умершей. — Какая нелепость.

Пришли санитары и потащили тело Марии по бетону. Одна из полицейских машин поехала вслед за молоковозом. Амун взвел затвор, первым выстрелом он продырявил шину полицейского автомобиля, вторым поразил обербригадефюрера, третьим — офицера Госбезопасности. Точно при сверхскоростной киносъемке, он видел, как тот медленно валится навзничь. Амун перезарядил винтовку и стрелял до тех пор, пока помнил себя.

Джон услышал выстрелы и прибавил газу. Подальше отсюда, другого выхода нет. Желтый сигнал светофора, убавить скорость, не бросаться в глаза, ехать потише, теперь включить сцепление, тормознуть, чуть приглушить мотор, медленно и тихо, совсем тихо.

Роланд пришел в себя и потянулся к рулю.

— Она умерла, — сказал Джон, — пойми же ты наконец.

Улица Нации. Площадь Союза. Улица Революции. Памятник воинам, Гаванская улица. В одном из переулков Джон остановил машину и, даже не вспомнив о связанном водителе, потащил Роланда за собой. Роуви еще ждал.

— По-быстрому, — сказал он.

Джон втолкнул Роланда в лодку и прыгнул следом.

— А где остальные? — спросил Роуви.

Джон не ответил.

— Завтра заберем?

— Ты лучше помалкивай и дуй вперед. Мария умерла.

Роуви изменился в лице.

— Умерла? Как это умерла? — Он чуть не выпустил из рук руль. — Это неправда. Этого не может быть.

— Амун прикрывал нас. Ждать его пока не надо. Как доплывем, утопим лодку.

— Боже правый! — Роуви судорожно вцепился в штурвал. Джон положил ему руку на плечо. Роуви не мог больше произнести ни слова, он только мотал головой.

Диего ждал их где обычно. Джон лез вверх по веревочной лестнице и тянул за собой Роланда.

— Марии нет в живых, — сказал Джон. — Помогите мне утопить лодку.

Несколько человек спустились с ним вниз. Они просверлили в днище лодки отверстие, закрепили руль и пустили ее по течению. Потом снова взобрались наверх по лестнице и подняли ее за собой. С высоты было хорошо видно, как течение подхватило лодку и она начинает постепенно погружаться.

— Где она затонет, там и будет место погребения, — сказал Джон.

Они пошли через луга к лагерю, где все еще спали. Только Катарина уже поднялась и разводила огонь. Она сразу поняла все, ей не надо было рассказывать.

Позднее пришла Тереза и села рядом с Роландом. За ней — Диего.

— У вас остались дети, — сказал он Роланду.

Солнце стояло уже высоко, и первая смена успела изрядно углубиться в туннель, вгрызаясь в землю. Стоял жаркий, солнечный день.

— Еще два-три дня, и мы докопаем до конца, — сказал Джон.

Издалека доносились удары плотницких топоров, солнце продолжало свой путь по небу, яркое и горячее, в лагере громко переговаривались, и Катарина принялась за стряпню.

Роланд посмотрел на нее и прислушался к шуму в лагере.

— Могу я чем-то… — спросила Катарина.

— Нет, — ответил Роланд. — Никто не может.

Об авторе

МАРИАННА ГРУБЕР родилась в 1944 г. в Вене. После окончания классической гимназии училась в консерватории по классу фортепиано, затем в Венском университете (медицина, психология). Публикуется с 70-х годов (стихи, новеллистика, литературно-эссеистические работы). Первый большой успех пришел после выхода в свет романа «Стеклянная пуля» (1981). К самым известным произведениям Марианны Грубер относится ее повесть «Смерть зуйка» (1991), переведенная (как и многие ее книги) на ряд европейских языков. Ее перу принадлежат несколько романов («Промежуточная станция», 1986; «Безветрие», 1991), сборники рассказов «Протоколы страха» (1983), «Паутина» (1995), книги для детей и юношества, в том числе «Необычайное путешествие Эзры на голубую планету» (1992), готовящееся к выходу на русском языке. Книги Марианны Грубер отмечены многочисленными литературными премиями.

Content

Грубер Марианна Промежуточная станция

Промежуточная станция

Учреждение

Полковник Геллерт

Охота

Роланд

Ничейная земля

Лодка

Паук

Об авторе