Евгений Евтушенко

Счастья и расплаты (сборник)

Дора Франко. Поэма

Что такое доисповедь?

это значит доискиваться

до того, что есть жизнь, —

не твоя, не чужая, —

и вся

Дора Франко

(доисповедь)

Никакого не может быть «изма»,

выносимого до конца,

если даже подобье изгнано

человеческого лица.

По существу, вся моя лирика – это сборник исповедей перед всеми. И вот пришло время доисповедоваться.

Эта любовная приключенческая поэма моей юности написана с милостивого разрешения ее героини Доры и моей жены Маши, которой поэма, вопреки моим опасениям, понравилась, да и нашим сыновьям – двадцатитрехлетнему Жене и двадцатидвухлетнему Мите. Честно говоря, я побаивался, как жена к этому отнесется, особенно – в канун нашей серебряной свадьбы. Но, слава Богу, Маша, как всегда, проявила мудрость. Ведь нет ничего бессмысленней, чем ревновать к прошлому.[1]

1

Что-то я делал не так,

извините, —

жил я впервые на этой земле.

Роберт Рождественский

La vida de Evtushenko es un saco,

lleno de las balas e de los besos

Gonsalo Arango

Жизнь Евтушенко – это мешок, набитый пулями и поцелуями.

Гонсало Аранго

(Из его книги «Медведь и колибри» (1968) – о нашей поездке по Колумбии)

Я словно засохшую корочку крови сколупываю

на ране давнишней,

саднящей,

но сладкой такой,

как будто мне голову гладит

маркесовская Колумбия

твоей,

Дора Франко,

почти невесомой рукой.

И не было женщины в жизни моей до тебя идеальнее,

хотя все, кого я любил,

были лучше меня,

но не было до-историчней

и не было индианнее,

чем ты —

дочь рожденного трением

первого в мире огня.

2

В шестьдесят восьмом —

полумертвым,

угорелым я был, как в дыму.

Мне хотелось дать всем по мордам,

да и в морду – себе самому.

В шестьдесят восьмом все запуталось,

все событиями смело.

Не впадал перед властью в запуганность —

испугался себя самого.

Так я жил, будто жизнь свою сузил

в ней, единственной, но моей,

в сам собою завязанный узел

трех единственных сразу любвей.

Трех любимых я бросил всех вместе

и, расставшись, недоцеловал.

Все любови единственны, если

за обвалом идет обвал.

Я всегда жизнь любил упоительно,

но дышать больше нечем,

когда

все горит

и в любви, и в политике,

а пойдешь по воде —

и вода.

И тогда за границу я выпросился,

оказавшись в осаде огня,

будто я из пожара выбросился,

пожирающего меня.

Был я руганый-переруганный.

Смерть приглядывалась крюком,

но рука протянулась Нерудина,

в Чили выдернула прямиком.

Как читал я стихи вместе с Пабло!

Это было – дуэт двух музык,

и впадал, словно Волга, так плавно

в их испанский мой русский язык.

Двупоэтие было красивое,

и Альенде – еще кандидат —

повторял, как студенты, грассируя:

«В граде Харькове – град, град…»

Ну а после —

не на небеса еще —

пригласили меня в Боготу,

в потрясающую и ужасающую

красоту,

нищету,

наготу.

Я летел через Монтевидео,

и мне снились недобрые сны.

Было, кажется, плохо дело

и в Москве, и у Пражской весны.

Для наивного социалиста

при всемирнейшем дележе

было страшно, что дело нечисто

Ну а рук не отмоешь уже.

И чем больше ханжили обманно,

я не верил в муру всех гуру:

вдруг из нищенского кармана

танки выкатят сквозь дыру?

Никакого не может быть «изма»,

выносимого до конца,

если даже подобье изгнано

человеческого лица.

Пригласили меня «ничевоки».

Сам Гонсало Аранго[2],

их вождь,

меня обнял:

«Поэт, ну чего ты?

Ждет тебя здесь то,

что ты ждешь».

Я подумал:

«Звучит как заманка» —

и спросил будто со стороны:

«Что же ждет меня?» —

«Дора Франко.

Друг для друга вы рождены».

Симпатичный был парень Гонсало,

но душа моя за́долго до

от сосватыванья ускользала

даже, помню, с Брижитой Бардо.

И парижские комсомольцы

из журнала гошистов «Кларте»

не сумели напялить нам кольца —

пальцы, видимо, были не те.

А не то бы я, на́ смех вселенной,

не оставшись поэтом никак,

ее кошек, собачек над Сеной

лишь прогуливал на поводках.

Но вернемся в Колумбию, в пальмы,

куда сам, как не знаю, попал

и сибирским поэтом опальным

с «ничевоками» выступал.

С Че Геварой бунтарские майки

в парке буйно алели, как маки,

и на сцену, как на пьедестал,

мы с Гонсало в двух разных калибрах

вышли, будто медведь и колибри,

как он в книге потом написал.

В парке на безбилетном концерте,

хоть и не было благостных дам,

было тихо сначала, как в церкви,

но прошел ропоток по рядам.

Подержались мятежники в рамках,

но потом как с цепи сорвались.

«Дора Франко пришла! Дора Франко!» —

и шмальнула ракетница ввысь.

Иронически-благоговейно

враз обрушилось: «Viva la reina!»[3],

но восторг был завистлив, нечист:

был в нем и ядовитенький свист.

Кто-то в ход запустил старый способ

превращать все вопросы в плевки:

«Дора, сколько тебе дал твой спонсор

на твои золотые чулки?»

Но ни ног, ни чулок со сцены

и деталей других, что бесценны,

я не видел в толпе все равно,

а лицо я ловил по кусочкам,

по оттянутым серьгами мочкам,

глаз и губ колдовским уголочкам,

но лицо не собралось в одно.

Лишь величественно, лебедино

промелькнувшая издалека

свист и хлопанье победила

усмиряющая рука.

И, под рифмы плакаты вздымая,

столько вдруг молодых че гевар,

аплодируя, спрыгнули с маек

на земной покачнувшийся шар.

Кровь взыграла во мне ошарашинками,

ведь соски колумбийских девчат,

как Аронов[4] писал, карандашиками,

поднимая их майки, торчат.

Ну а после случилось, наверно,

то, что Маркес наворожил, —

я зашел в развалюшку-таверну,

словно был в Боготе старожил.

И как будто мне песню пропели

где-то ангелы в небесах,

я пошел на зеленый пропеллер

изумрудной петрушки в зубах.

И сидевшая там незнакомка,

за себя чей-то слушая тост,

той петрушкой так хрумкала громко,

и глаза надвигались огромно,

ну а я им в ответ неуемно

вцеловался в зелененький хвост.

Я, с петрушкой шутя, заигрался,

и, как будто бы в крошечный храм,

я по ней, горьковатой, добрался

к сладко влажным отважным губам.

И нырнул я глазами в два глаза,

так и полных соблазном по край,

где ни в чем я не видел отказа,

кроме только приказа: ныряй!

И меня, не убив беспричинно,

не понявшие, как поступать,

с ней меня отпустили мужчины,

а их было не меньше чем пять.

И, когда я проснулся с ней утром,

она будто ребенок спала

как в плывущем суденышке утлом,

а куда? Да в была не была.

Не бывает любовь чужестранкой.

Я спросил: «Как же имя твое?» —

и услышал: «Я Дора Франко»

от еще полуспящей ее.

Мы любили три дня и три ночи.

Я был ею – она была мной.

В сумасшественном непорочье

«Камасутра» казалась смешной.

Мое тело ее так хотело,

став как будто душой во плоти,

и, как в пропасть, на дно полетело

глаз, безмолвно сказавших: лети!

В день четвертый, по коридору

в туалет заглянув босиком,

босиком я увидел и Дору,

ногу брившую с легким пушком.

А нога была нежной, прекрасной,

притягательной, чуть смугла,

ну а бритва не безопасной,

а складной и старинной была.

Дора с ужасом откровенным

не успела прикрыть свою грудь,

попытавшись по веточкам-венам

от позора себя полоснуть.

Я успел вырвать все-таки бритву

и устами уста разлепил,

а она бормотала молитву,

чтобы я ее не разлюбил.

И плескались мы, весело мылясь,

в узкой ванне, где не разойтись,

и так празднично помирились,

будто взмыли в небесную высь.

Оба стали как будто младенцами

в той купели в предутренний час,

так что крыльями, как полотенцами,

обтирали все ангелы нас.

Мы любили свободно и равно,

будто нет ни вражды,

ни войны.

Как сказал мне Гонсало Аранго:

«Друг для друга вы рождены».

3

Что мне все картели, все раздоры

и с наркобаронами война —

потерялась туфелька у Доры

и найтись, неверная, должна.

Правая нашлась

и хитро дразнит,

тяжкая от мокрого песка,

левая,

себе устроив праздник,

где-то рядом прячется пока.

Говорю я правой,

как ребенку:

«Что же ты ее не ищешь?

Ну!

Помоги найти свою сестренку,

а иначе —

в океан швырну!»

Я песок вытряхиваю нежно,

туфельку держа за ремешок,

тычу, чтобы внюхалась прилежно

в прячущий ее сестру песок.

Выполнила туфелька задачку,

просьбу поняла она всерьез,

и ее, как верную собачку,

я целую в черный мокрый нос.

А потом уже тебя целую.

В пальчиках – две туфли у тебя,

но себя никак не исцелю я,

узел всех страстей не разрубя.

Что мне делать с каждой драгоценной,

с каждой непохожей на других,

если я один перед вселенной

глаз, одновременно дорогих?

Что же Бог? Он вряд ли отзовется,

лишь вздохнув и пот стерев со лба.

Он-то знает, что в Петрозаводске

xодит в детский сад моя судьба.

4

Прости меня, Маша,

еще незнакомая Маша,

за то, что планета

тогда не была еще наша,

А Маркес невидимый

вместе со мною и Дорой

нас, как заговорщик, привел в Барранкилью,

в которой

когда-то бродил он,

и матерью, да и отцом позабыто,

лишь с дедом,

любившим внучонка-драчонка

Габито.

И там в Барранкилье —

не меньше чем полнаселения —

все наперебой представлялись

как родичи гения,

и вместе с текилой лились

их безудержные воспоминания,

но маркесомания все же была веселей,

чем занудная марксомания.

Какой удивительный это народ —

барранкильцы,

волшебника слова родильцы,

поильцы,

кормильцы.

И как достижения местные супервершинные

решили они показать мне бои петушиные!

И в селение Бокилья

ты пришла,

моя богиня.

Кто хозяева?

Шпана и

сброд воров,

достойных рей.

Петухов они шпыняют,

чтоб клевались поострей.

Зрители и сами

дергают носами,

будто стали клонами,

будто бы подклевывают.

И красотки с веерами

в бешеном озвереваньи

раздувают ноздреньки —

тянет их на остренькое!

Не только поэтов из-за стихов,

не только женщин из-за духов

и бабников из-за хвастливых грехов,

не только политиков самых верхов

и миллионеров

из-за ворохов

бумажек по имени деньги,

захватанных,

словно девки, —

люди

стравливают

и петухов!

Петухи такие красивые —

это вам не мерины сивые!

Это, им подражая,

древние греки

воздвигали на шлемах железные гребни.

Мне казалось всегда,

что вот-вот зазвенят петушиные шпоры,

как звенели в Булонском лесу

на ботфортах у вас, мушкетеры.

Что с тобой сегодня? —

шок,

Петя-Петя, петушок,

золотой гребешок,

шелкова бородушка,

масляна головушка.

Ты с малюткой братцем рос

в личненьком яичике

и не видел ты угроз

после в его личике.

Для того ли родились,

для того ли вылупились,

чтобы после подрались,

обозлели,

вылюбились?

Где же братский поцелуй?

Обнимитесь крыльями.

«Клюй!

Клюй!

Клюй!

Клюй!» —

призывают рыльями.

Так вот стравливала нас

хищными голосьями

свора,

ставившая на

брата мне —

Иосифа[5].

Кто подсказчик лживый,

кто?

Но по Божьей милости

я еще надеюсь,

что

в небесах помиримся.

Все исчезнут войны вмиг,

жизнь другой окажется,

если в нас умрут самих

лживые подсказчики.

И не вспомнить нам теперь ли,

как друг друга не терпели

Бунин с Мережковским,

Есенин с Маяковским.

Разве мал им космос?!

Не за чей-то поцелуй —

славу,

чек от Нобеля

под базарное

«Клюй!

Клюй!»

скольких поугробили.

Столько войн и революций

нас, как в ступе, потолкли,

ну а люди все клюются,

на подначки поддаются

и врагами остаются,

будто дурни-петухи,

стравливаемые

и не выздоравливаемые.

Демократий всех машины,

приглядишься, —

петушины,

и политиков наскоки

друг на друга так жестоки,

и привычно им,

как плюнуть,

компроматом насмерть клюнуть.

И куда ни убежим,

везде диктаторский режим

показушного мужчинства,

распушинства,

петушинства.

Приспустите гребешки,

пети-пети, петушки…

В Барранкилье ночь тиха.

Дора, в крови выкупанного,

раненого петуха

за сережки выкупила.

5

И Дора долго не могла уснуть:

«Какая твоя родина —

Россия?» —

«Да, как Макондо,

лишь побольше чуть…» —

«А люди?» —

«Есть и добрые, и злые…» —

«Еухенио,

но ведь Макондо нет.

Его придумал барранкильец Габо». —

«Но если и придумал, то не слабо,

и написал он в нем весь белый свет.

В нем, как в Макондо, столько бедных, пьющих.

Mне кажется в тоске от нищеты,

что и Россию написали Пушкин,

Толстой и Чехов, Гоголь». —

«Ну а ты?»

Я промолчал.

Тогда она спросила:

«А правда ли, что Маркес был в России?» —

и спас меня мой собственный рассказ

в полночной мгле, при свете ее глаз:

«Когда приехал к нам в Россию Маркес,

его я в Переделкино повез —

он был колючим по-левацки малость,

но я не видел в том больших угроз —

ведь все-таки в стране картелей рос,

и все, кто жили под «Юнайтед фрут»,

те знали, как наручники их трут.

Я предложил заехать на могилу

к Борису Леонидовичу.

Гость

сначала промолчал и через силу

сказал, скрывая неприязнь – не злость,

что не случайно Пастернак был признан

обрадованным империализмом, —

так ждавшим эту сахарную кость —

что шум вокруг поэта был позорен —

как он себя использовать позволил?

Был Маркес мой любимец,

а не идол,

и Пастернака я ему не выдал:

«Но он не прятал «Доктора Живаго».

Он знал, что «корень красоты – отвага».

Он против игр циничных, лживых правил

любовь над всей политикой поставил.

Неужто вам всех высших чувств на свете

важней монтекки или капулетти?

Он разве начал сам скандал с романом?

Им бить друг друга стали в рвенье рьяном

капитализм с феодализмом русским,

а Пастернака позвоночник хрустнул…

Нет гениев, что все-таки остались,

использовать которых не пытались.

Но это не вина людей, а драма…

Мы завернем к могиле,

или прямо?»

«На кладбище», – сказал, подумав, Маркес, —

замолк в нем журналист.

Проснулся мастер.

Так бережно он шел,

войдя на кладбище,

как будто под ногами были клавиши.

Когда-то мой отец мне говорил:

«Запоминай, но не играя в судьи,

как люди ходят около могил,

и это тебе скажет, что за люди».

О золотую краску руки выпачкав,

шел романист-Мидас,

почти на цыпочках.

Фантазия искусства больше истины

и страны те, которые написаны

пером рассвобожденной гениальности,

реальней, может быть, самой реальности.

Шел Маркес.

Он тихохонько высмаркивался.

Вгляделся в нежный профиль неспроста,

и еле шевельнулись губы Маркеса:

«Какая на могиле чистота…»

6

Когда-то меня еле выпустили

на первый опасный выпас вдали,

где чуждые нам крокодилы

и крокодилицы,

как в школе мы все проходили,

советских людей ловцы,

а их любимое кушанье —

все ученики непослушные

и те, кто плохие пловцы.

И Доре сказал я на случай:

«Не смейся – внимательно слушай.

Найдя фотографии голые

совграждан и иностранок,

на Красной площади головы

им рубят всем спозаранок.

А если случится, что где-то

найдут с иностранками нас,

то, если мы и не раздеты,

кастрируют всех напоказ!»

И Дора,

само простодушье,

как будто ее что-то душит,

воскликнула:

«Ты мне как брат.

Ну как им такое не стыдно!

Ведь вместе и слышать обидно

два слова «поэт» и «кастрат».

Конечно, не в данной пародии

я это ей все изложил,

но и в ностальгии по Родине

страшок унизительный жил.

Я недооценивал Дору,

принявшую это всерьез,

и было в ней столько задору,

внушившего дрожь репортеру,

к нам сунувшему свой нос,

а с носом и скользкий вопрос.

Он пленку сам выдрал из «Никона»,

и жалкая морда захныкала,

а Дора

совсем не со зла,

но так, что он стал

как тухленький,

удар, куда надо,

туфелькой

преостренькой

нанесла.

Она объективы расквашивала.

Пунктир путешествия нашего

был, будто зигзагистый риск,

усеян отелей наклейками

и «хассенблатами», «лейками»,

разгвазданными ею вдрызг.

Все это ей будет засчитываться —

поэзии русской защитнице.

Не предугадать ей самой,

что станет она фотографом,

самою судьбою отобранным

из фотографируемой!

А вызванный полицейский,

сначала в нее полуцелясь,

стрелять не набрался сил —

на танго ее пригласил.

О, как они в танго кружились!

Он, по-буйволиному жилясь,

ее, как лиану, сгибал,

и звезды на небе крошились,

летя серпантином на бал.

И пели мальцы голоштанно,

и пальма навеселе

счастливо звенела, как штанга,

дрожа от ударов Пеле,

под танго, под танго, под танго,

морщинистая, как Ванга,

все видя без глаз на земле,

нас всех – от Байкала до Ганга,

не видя лишь призрака танка

под Прагой в предутренней мгле.

Но есть прорицательниц ясность

лишь в любящих. Только они

предвидят любимым опасность,

припрятанную в тени.

И даже за шуткой моею,

мной сказанной на ходу,

а как – я понять не сумею,

она уловила беду.

Откуда на Амазонке

такие берутся девчонки,

что могут и туфлей прелестно

в определенное место

умеючи засадить,

а после с ними полиция

танцует танго в Летиции,

не посадив за садизм!

Но парням из Корпуса мира,

приплывшим сюда на плоту,

пройти моей Доры мимо

было невмоготу.

Один хвастуном был могутным,

уж круче и некуда – крут.

Представился мне Воннегутом,

сказав мне, что папа – Курт.

Но к этому, словно ко вздору,

отнесся я потому,

что так он глядел на Дору,

как будто она без спору

принадлежала ему.

И я засмеялся: «Брось, парень.

Да это почти все равно

что будто бы я и Гагарин,

и сын его очень давно».

Добавил потом к разговору,

уже неприкрыто зловещ:

«Послушай, оставь мою Дору».

А он: «Что, она твоя вещь?!»

По пьянке, насквозь протекилясь,

мы вмиг в обоюдном рывке

сцепились и покатились

к пираньям в зубенки – к реке.

Конечно, всемирное братство

и «Интернационал»,

но все же за женщину драться —

великий церемониал.

Нас так вдохновляла текила,

но Дора, гневна и бодра,

помоями нас окатила

из дружественного ведра.

Допрежь чем кормить до отвала,

стуча по башкам кулаком,

потом она нас отмывала

почти что крутым кипятком.

Мы мирные стали такие,

что каждая наша страна

гордиться могла, и к текиле

прибегнули вновь, не спьяна.

Порывшись в помятом кармане

на выпрямившейся груди,

он гордо, по-американьи

достал driver’s license, ID[6].

Там было действительно: «Марк Воннегут».

«А я его сын.

Воннегуты не лгут».

И мы обнялись

да и чокнулись звонко,

и Эльбою стала для нас Амазонка!

Великая Дора Франко —

не женщина, а самобранка.

А если идет перебранка,

нам нужно таких,

а не цац.

Между сцепившимися,

крови еще не напившимися,

между дерущимися,

к власти по трупам рвущимися

пустите по коридору

живою оливой Дору,

не дав разгореться раздору,

пусть вырвет все пленки к позору

пристыженных папарацц!

7

Прекрасный друг, застенчивый мятежник,

вокруг себя ты ссоры утишал,

ничем теперь тебя мы не утешим,

как ты тогда нас дружбой утешал.

Чтобы твоя душа не угасала,

чтоб новой жизнью стала послежизнь,

я, как медведь, рычу тебе, Гонсало:

держись, колибри миленький, кружись!

Хотя ты был великим «надаистом»,

ты всех вокруг себя тогда спасал

и грозно, ибо был, как надо, истов,

колибриевым перышком писал.

Без Пабло и тебя – больнее беды.

Без Пастернака грусть не побороть.

Булата нет. Андрея нет и Беллы,

нет Роберта. Нет сразу двух Володь[7].

Так что такое Муза на Земле,

покинувший меня мой брат Аранго?

Когда болит бумага на столе,

она – незаживающая ранка,

все раны уместившая в себе!

«Чево, чево?» – так многие ответят

на чью-то боль, скрывая свой зевок.

Так много развелось «чевок» на свете,

что поневоле ценишь «ничевок».

Уж лучше называться «ничевоком»,

чем не любить и вправду ничего,

а небо все увидит Божьим оком

и не простит за это никого.

8

Дора,

Летиция нас породнила

cреди охотников на крокодилов

у этого крошечного сельца,

где ни одиношенького подлеца.

Сельцо —

сиротка двадцатого века,

но можно в нем «Доктор Живаго» прочесть.

Есть здесь и библиотека,

и библиотекарь есть.

Его зовут Верхилио Диас —

Вергилий по-нашему.

Он чуть горбат.

Его лицо так по-детски гордилось,

когда он показывал, чем богат.

Конечно, здесь были синьор Данте,

сеньор Сервантес,

и мистер Твен,

и компаньеро Неруда,

к чьей дате

недавнего шестидесятилетия

благодарными жертвами его многопоэтия

была сделана книжная выставка

влюбленно и чистенько

на одной из – увы! – очень узеньких стен.

«Я, наверное, первый русский в Летиции?» —

«Русские, правда, здесь редкие птицы,

но залетают и к нам, дон Еухенио.

Может, прибавит вам вдохновения

то, что был у нас русский писатель —

Смирнов[8].

Веселый был человек.

Лихо бил на лице комаров». —

«Какой из Смирновых?» —

«Серхио.

А дальше трудней – Серхевич.

Я его не читал никогда,

но вообще компаньеро сердечный.

Его книг у нас не было,

но как внимания знаки

он оставил нам несколько слов

не на книжке своей, а на Пастернаке…»

Потрясенно раскрыв «Доктор Живаго»,

я вправду увидел автограф,

да и несколько слов,

я сказал бы так —

пышноватенько добрых.

Что-то вроде:

«От имени советских писателей столицы

я

рад, что вижу здесь книгу нашего классика.

Вива, Летиция!»

Мой Вергилий,

не знавший подробностей нашего ада,

чуть замявшись, спросил:

«Дон Еухенио, вам это явно читать тяжело.

Ну а может, не надо?» —

«Спас он многих героев из тюрем… —

ответил я с чувством стыда и печали.

После стал председателем сборища,

где Пастернака тогда исключали…»

И ответил Вергилий

подавленно и сокровенно:

«Я, как библиофил, понимаю,

что книга c автографом этим —

бесценна».

9

Так Россия на Амазоньи

отыскала петлистый мой след.

Вновь я в ней оказался как в зоне,

из которой мне выхода нет.

И не надо… В ней корни мои.

Шар земной полон с нею свиданий.

Это зона моих страданий,

это зона моей любви.

Но зачем она так меня мучит

в своих стольких «зачем», «почему»?

Наше прошлое плохо нас учит —

нам учиться бы будущему.

Человек этот, злу понадобясь,

струсил, трусом не быв на войне,

и, быть может, оставив ту надпись,

был он искренен в глубине.

Почему до преступной нелепости

он дошел – ведь когда-то он спас

наших пленных бойцов Брестской крепости,

что в предателях слыли у нас?

И зачем, если в джунглях покаялся,

Пастернака когда-то предав,

после предал Булата, показывая

свою боеготовность в рядах?

В искушеньях таких есть бесовское.

Я беззлобно горюю над ним.

Мы готовностью нашей к бессовестности

свою совесть не сохраним.

«Что проснулся? Приснилось страшное?» —

Дора вздрагивает на краю

и, потягиваясь, меня спрашивает:

«Хочешь песенку напою?»

Кто придумал такую драму —

нет такого еще драмодела…

Дора, напоминая мне маму,

спела песенку «Дормидера».

Ведь недаром в любом поколеньи

есть у любящих женщин в крови

это чувство усыновленья,

а без этого нету любви.

Песня Доры была перуанской.

Дора этой бессонной ночью

утешать меня порывалась,

только вот получалось не очень.

«Dormi, dormi, dormidera[9]…

Ты ведь сонная трава,

ты за всеми приглядела,

никого не отравя.

Всем, кому от слез не спится,

помогаешь видеть сны,

но тяжки твои ресницы

и глаза от слез тесны». —

«Dormi, dormi, dormidera…

А не то сойдешь с ума,

ведь тебе до всех есть дело,

поспала бы хоть сама.

Но ты дела не забудешь.

Вряд ли мы уговорим.

Если спать сама ты будешь,

не поможешь спать другим».

Dormi, dormi, dormidera…

Ходят страхи у ворот.

Если совесть есть и вера,

значит, мир не пропадет.

10

Когда прилетели мы с Дорой в Летицию,

там были пугающие чудеса:

все индианки морщинолицые

рвали серебряные волоса

и завывающей пестрой кучей

на аэродромчике бились в падучей,

и слезопады

катились из глаз,

скулили собаки,

всем жалобно вторя, —

ну, словом, народного общего горя

был самодеятельный показ.

И я спросил, почему вы плачете

и ваших слез совершенно не прячете?

И старый индеец сказал:

«Мы дети те,

которые знают —

вы скоро у-е-де-те.

Поэтому мы и рыдаем,

но скоренько отстрадаем.

А за обьяснение это

с вас песо,

сеньор el poeta…»

И наш Вергилий,

к всеобщему увеселению,

придумал подарок местному населению —

мой поэтический «рециталь»

на трех языках:

по-индейски, испански и русски

и от общественной самонагрузки

розой от радости расцветал,

поскольку явилась вся популяция,

с двумя почти голыми папараццами

(лучше всего умеющими щелкать

не фотокамерами,

а чуингамом,

но преисполненными тактом

по отношению к дамам),

со всеми стариками и даже младенцами —

словом, со всеми летициэнцами,

и даже вождь ожидался сам

чуть с опозданием,

как предполагает священный сан.

И сервированы были в раковинах моллюски,

и был принесен крокодил

для горячей закуски,

а чтобы он грех кровожадности понял,

вину искупя,

был водружен на гигантский шампур из копья,

а для любителей были

жареные пираньи,

здесь апробированные пирами,

и в автомобильных канистрах – жидкость,

которая всем прибавила живость.

И, утихомирив голеньких,

распрыгавшихся над костром,

наконец появился вождь,

рукой махнул,

и я грянул как гром,

читая среди индейского праздника

их зацепившую «Казнь Стеньки Разина».

Оказалось, что здесь

(в отличие от Минобра РФ)

поэзию любят.

И, хлопая мне изо всех человеческих сил,

«А нельзя прочитать еще раз то место,

где голову рубят?» —

охотник на крокодилов

меня вопросил.

И, ради простого народа

добавив мощности голосу,

я отрубил еще раз Стеньке Разину голову.

И вдруг

вся Летиция в такт запела,

стихам подпевая,

как будто капелла.

Ладоши мозолистые и рьяные

загрохали в пузища барабанные.

Стихам я до нынешнего момента

такого не слышал аккомпанемента,

а после смеялись все

и веселились,

да так, что валились в траву,

обессилясь.

И как непонятливый гость из России,

«Чему вы так радуетесь?» —

спросил я.

Мне было слегка от их радости странно,

ведь наш самолет улетал рано-рано.

И старый индеец сказал мне:

«Мы дети те,

которые знают —

вы вновь при-е-де-те.

Поэтому радуемся,

а не страдаем.

Приедете —

вновь сообща зарыдаем.

Вот если бы всем

приезжать бесконечно,

но не уезжать,

оставаясь навечно!

И за обьяснение это

с вас песо, сеньор el poeta.

А вашей красавице

просто за так

я подарю мной сплетенный гамак».

И Дора счастливо обмякла,

целуя гамак:

«О, хам-м-м-ака!»

Так в детстве

все сладкое я обозначивал чмоканьем:

«М-м-мака!»

О, разноцветнокожее,

лишь на себя похожее,

мое многоро́динное,

к счастью, неразблагороденное,

душе не позволившее

себе на позорище

забыть для прославленности

о чьей-то раздавленности,

ради сценичности

исциничиться,

ради беспечности

забыть о вечности,

не дай душе изувечиться,

Отечество-Человечество!

11

По общему всеотечеству

под взглядами общих звезд

брели мы в обнимку к отельчику

через деревянненький мост.

И мост так печально поскрипывал,

как будто ему нас жаль,

и Дора шепнула, как вскрикнула:

«Еухенио, не уезжай!» —

«Ты что?» – я спросил огорошенно.

«Не бойся – вернешься потом.

Тебя там ждет нехорошее.

Я чувствую животом».

И вдруг из меня мне чуждое

прорвалось со злобой больной:

«Так значит – задание чуткое

тебе поручили со мной?!

Давно ли на них ты работаешь,

наемной любимой была?»

И Дора, как малый ребеночек,

сначала не поняла.

Потом придушила обида,

как будто надел ей петлю:

«Да я за тебя, mi querido,

боюсь, потому что люблю».

И бросилась к Амазонке

с прижатым к груди гамаком,

и скинула туфли швырком.

Как будто за гибелью в гонке,

бежала она босиком.

Потом началось швырянье

всего, что надето на ней,

так, если пантеру ранят, —

та рвется из шкуры своей.

Бежала освобожденной

от всех фотокамер, одежд.

Бежала новорожденной

от оскорбленных надежд.

Бежала, нещадно пораня

бесценные ноги свои,

бежала туда, где пираньи,

но нету жестокой любви.

И было мне стыдно и тошно,

ну хоть от себя откажись.

Как в душу проникло все то, что

я сам ненавидел всю жизнь!

Когда я догнал тебя, Дора,

я с неба услышал сигнал,

как будто у края позора

сбежавшую совесть догнал.

И замерла ты в просветленье,

вздохнула, прервав полет:

«Не становись на колени…

Тебе это так не идет».

12

Предчувствия любимых – как прозренья.

Оправданы любимых подозренья,

когда несчастье где-нибудь нас ждет —

и у чужих, и у родных ворот.

Я не гадал, что принесет тот август.

Какой позор, что трусость, или наглость,

или, скорей, их мстительный гибрид

в сановных старичках заговорит,

и арестуют приглашенных чехов,

на танках по-хозяйски в Прагу въехав,

и вот от этих воинских успехов

социализм, как Палах[10], сам сгорит.

Когда посол Добрынин так неловко,

глаза припрятав, ноту зачитал,

в руках дрожала мятая шифровка

о том, что государственный металл

(а сиречь танки – дружбы упаковка)

по просьбе чехов помогать им стал,

то Киссинджер не рвал и не метал,

а оченно довольно захихикал,

готовый для заслуженных каникул.

А я в то время, ну, не то что хныкал,

но чуть самоубийцею не стал.

И мне помог и голубь из Сантьяго,

и образ Доры – красота, отвага,

когда мой идеал – социализм —

вдруг развалился, падший символ блага,

где воры и убийцы завелись.

И мать моих двух мальчиков Мария,

которая мне сдаться не дала,

так срифмовалась с именем Россия,

как будто ею с девочек была.

Я буду счастлив за мой дух в потомках.

Пусть они будут

не слепцы в потемках,

пусть – ни слабцы

и ни в крутых подонках —

ответят

(не за чье-то «Very good!»):

«Мы Евтушенки.

А они не лгут».

Все в моей жизни горькие разводы

мне не давали от любви свободы.

Я не умею разлюбить любимых,

и потому я из живых —

не мнимых.

13

Когда на ногах нетвердых

мы с Дорой вернулись в отель,

она развернула сверток:

сравнить ли гамак и постель?

Повесив гамак на террасе,

была беззащитно гола.

Что делать мне с ней – я терялся,

когда меня вся обняла.

Вот это любви знак верный —

смущение рук и глаз,

когда каждый раз как первый

и словно последний раз.

Она не могла наглядеться,

лаская гамак, как во сне:

«Еухенио, это детство.

Иди в мое детство ко мне».

Она постелила в нем пончо,

светясь уголечками глаз:

«Не бойся. Гамак – это прочно»,

калачиком улеглась.

Она так дразняще качалась,

в короне созвездий взвита,

как дерзкая первоначальность

того, что зовут красота.

И вспомнил я, как в Гватемале,

где в поле маиса – цветы,

крестьяне не понимали

моей городской тупоты.

Я прямо-таки истомился,

выспрашивая, как болван:

«Зачем, объясните, в маисе

нужны гладиолусы вам?»

И только один campesino[11]

продолжил со мной разговор,

спросив, как заблудшего сына:

«Да что вы за птица, сеньор?»

Дождался я все же ответа,

зачем им в маисе цветы.

Вздохнул он: «Senor el poeta!

Да просто для красоты!»

Так мир украшаешь ты, Дора,

и мир украшают все те,

кто люди по праву подбора

по совести и красоте.

В тупой красоте нету чести.

Бессовестный – это урод.

Но все с чистой совестью, вместе, —

вот самый красивый народ.

Мы встретились лет через сорок.

Надеюсь, не стали пошлы.

Пустых равнодушинок сонных

мы в наших глазах не нашли.

Какая ты умница, Дора,

что, перетерпя в глубине,

ни разу того разговора

ты даже не вспомнила мне.

Ни в приторном восхваленьи,

ни сбит оскорбленьями влет

я не опущусь на колени —

ведь это всем так не идет.

Осталась ты той же Багирой,

и тот же я Маугли твой,

и, усыновленный богиней,

я вечно останусь живой.

Лишь те остаются живыми,

как Маркес и Курт Воннегут,

не зная, во чье они имя,

но все же во имя живут.

«Dormi, dormi, dormidera…»

Ходят страхи у ворот.

Если совесть есть и вера,

значит, мир не пропадет.

Октябрь – ноябрь 2011

Талса, Оклахома

Несколько слов вдогонку

Дора Франко родилась в Колумбии. Была знаменитой фотомоделью. Я встретил ее в 1968 году, когда во время своей полугодовой поездки по Латинской Америке прилетел в Чили. Дора сопровождала меня в поэтическом турне по Колумбии. Когда я оказался в США, Сальвадор Дали, узнав откуда-то о наших близких отношениях, пригласил Дору на ужин в мою честь в отеле «Риц», оплатив ей самолет из Колумбии и обратно. На ужине произошел конфликт, описанный в поэме «Под кожей статуи свободы», когда Дали поднял тост за Сталина и Гитлера как величайших сюрреалистов. Я поссорился с Дорой, ставшей на какое-то время помощницей Дали. Она покинула своего шефа после того, как он усыпил ее любимого старенького тигра, вышла замуж, уехала с мужем в США, но затем вернулась и одна воспитывала сына. Мы с ней встретились и помирились через несколько лет в Панаме, но снова расстались – уже дружески. Дора стала профессиональным арт-фотографом и живет сейчас попеременно то в Майами, то в Колумбии. Мы снова встретились после сорока с лишним лет на поэтическом фестивале в Медельине (Колумбия) в 2009 году, где я читал стихи, а она показывала свои слайды. Она такая же красивая, обворожительная, добрая, будто и не было этих сорока с лишним лет. Редкий случай, как с Софи Лорен.

От страха мыслить, просто лени

Разве было кем-нибудь доказано —

жизнь – она страшна иль хороша,

и была ли кем-нибудь досказана

чья-нибудь ушедшая душа?

«Счастья и расплаты…»

Счастья и расплаты

вместе вы в насмешку.

Вы не виноваты

в том, что вперемешку.

Счастья тоже мучат

больно, но приятно.

А расплаты учат

горестно, но внятно.

2011

«Вспоминая счастья и расплаты все…»

Вспоминая счастья и расплаты все

после стольких пережитых лет,

что же предстоит еще —

расплакаться

или улыбнуться напослед?

Разве было кем-нибудь доказано —

жизнь – она страшна иль хороша?

И была ли до конца досказана

хоть одна ушедшая душа?

14 октября 2011

«Может исповедь быть и у страуса…»

Может исповедь быть и у страуса.

Может доисповедаться кот.

В жизни грешников исповедь – пауза,

а доисповедь менее врет.

Политическими мемуарами,

где оправдываются врали,

инфантильнейше мы умиляемы,

а они нас опять провели.

27 ноября 2001

Недопрочтенность

От страха мыслить, просто лени,

недопрочтя веков дневник,

мы совершаем преступленье

недопрочтенностию книг.

Недопрочтенность чьих-то судеб

в не трогающем нас былом

нас беспощадно после судит,

и наказанье – поделом.

Полупропущенные главы,

где чьи-то слезы, чья-то кровь,

отмстят бесславьем вместо славы,

и кровь и слезы будут вновь.

Что, впрочем, блеск сокровищ книжных,

когда сотрут лицо с лица

недопрочтенность самых ближних,

с недопрочтенностью Творца.

К себе самим жестокосерды,

в душе все лучшее губя,

мы – легкомысленные жертвы

недопрочтенности себя.

Сентябрь 2011

Трагические жизнелюбы

Ю. Ряшенцеву

Жизнелюбие наше от боли —

ничего нет дороже ее,

и от страшного минного поля

там, где, съежась, ползло ребятье.

Все жестокое, лживое, злое,

и все трупы на шаре земном,

неповинной в убийствах землею

мы для ясности не замнем.

Жизнелюбие наше от гнева,

и без водки мы навеселе,

и чего не дождемся от неба,

мы добьемся того на земле.

Жизнелюбие наше от жажды

видеть будущие таким,

что, когда свою душу отдашь ты,

оно будет посмертно твоим.

Мы – трагические жизнелюбы

и любовь нам не только кровать.

Мы в ее материнские губы

смерть не струсим поцеловать.

2011

Гнев земли

Ha шарике земном, так пожилом,

что поздно нам чьего-то ждать пришествья,

без всепрощенчества, без непрощенства

ну, неужели мы не проживем?

Ах, до чего мы тучи довели,

что не дождем становятся, а пеплом,

и в мирозданьи нашем неокреплом

вулканов лава – это гнев земли.

Ну что же, человечество, плати!

И не поймешь, чей мстительный посланец,

взорвавшийся молчун – вулкан-исландец,

став Лакснессом кипящим во плоти.

А сколько в каждом прячется грехов,

но мы вулканны в гневе только к ближним,

и в обвиненьи радостно облыжном

взрываемся, а каждый сам таков.

Земля, грехи, как матерь, отпусти,

ты смой их все в купели всекрещенства,

Нас отучи от злобы непрощенства

и нас без всепрощенчества прости.

2011–2012

Нет в истории точки

Машеньке

Не словами – глазами меня пристыдила,

догадавшись, что я

примирился со смертью почти,

и глазами ты к жизни меня присудила,

будто выдернув из крематорийной,

нежно запевшей печи.

Смерть, когда ей сдаемся, —

предательство нами любимых,

и предательство нами детей,

в ком от предков неведомых нить.

Позволительно думать о смерти.

как лишь об одной из слабинок,

той, которую сможем

когда-нибудь и отменить.

Ощущаю губами,

как жилка на горле пульсирует нежно под кожею,

и щекочет щекою

пушок золотой-золотой.

Нет в истории точки,

а лишь запятая, похожая

на девической шее твоей заблудившийся завиток.

2011

«Я мир не делю на талантливых или бездарных…»

Я мир не делю

на талантливых или бездарных,

а на благодарных

и неблагодарных.

Лишь с чувством жизни,

как драгоценности,

душа остается и в драках

в целости.

29 апреля 2012

«Я всегда от тебя поблизости…»

Я всегда от тебя поблизости,

даже если ты далеко.

Я всегда на тебя облизываюсь,

как на снящееся молоко.

1 мая 2012

Прогулки рук

Прогулки рук твоих по мне

и по тебе моих

слились в полночной тишине,

как шелесты молитв.

И чувственность подушечек

на пальцах у тебя,

как пристально подумаешь, —

по-колдовски темна.

И обезвешиваются

невидимые поклажи мои

и на плечах моих грузчицких

и на спине

от что-то внушающего поглаживания,

не разрешающего исчезнуть мне.

2 мая 2012

Серебряная свадьба

Марии Владимировне Евтушенко

(к 31 января 2011)

Я тебе постареть не позволю.

Заколдую тебя навсегда.

Соберу свою силу и волю,

чтобы вечно была молода.

Оба – выкормыши Атлантиды,

в ней нашедшие счастье свое,

мы ей злобой не отплатили,

а оплакали вместе ее.

Я достался тебе, весь изранен,

до собрания лучших стихов,

тяжеленнейшим полным собраньем

моих нежно любимых грехов.

И уж если подряд из былого

вспомнить все, что, как было в судьбе,

был я в юности избалован

сверхвниманием КГБ.

Я, романтик доверчиво детский,

за советскую власть был горой.

До того я был парень советский,

что и антисоветский порой.

Сорвалась у тех дядей вербовка.

Растерялись родимые, злясь.

Я ответил: «Мне будет неловко

почему-то скрывать нашу связь.

Я в тимуровских вырос традициях.

Я идеям служу – не рублю.

Нашей связью я буду гордиться

так, что всюду о ней раструблю!»

И поняв, что в объятья не лезу,

ускользнув из их рук не впервой,

распустили злорадную дезу,

ту, что я у них вроде бы свой.

К счастью, Маша, провинциалка,

двадцати трех тогда еще лет,

с первых дней хорошо проницала

переделкинский высший свет.

И тогда, ныне тихий покойник,

ей, отнюдь не краснея, приврал:

«А вы знаете, муж ваш – полковник,

а быть может, и генерал…»

Но ответила ему Маша,

твердо, будто бы ставя печать;

«Я надеялась, что он маршал…

Ну зачем же меня огорчать».

Так прошла она вместе со мною,

отшибая всю ложь между дел,

сквозь советскую паранойю

и сегодняшний беспредел.

Так внутри исторической драмы

ты мне стала второю душой,

не впустив меня в мелкие драки

и не струсив ни разу – в большой.

Не поддавшись всем скользким обманам,

как жена моя, матерь и дочь,

обнимала карельским туманом,

словно белая нежная ночь.

Было долгим счастливолетье.

Был однажды и горький урок.

Но спасительно встали дети —

стражи-ангелы поперек.

Мы живем, упоительно ссорясь,

ибо миримся все равно.

Я не знаю, где ты и где совесть,

Ведь, по-моему, это одно.

Как прекрасно стареть, не старея.

Что за выдумка: «Годы не те…»!

Я оставлю тебя на столетья,

словно Саскию на холсте.

Пустозвоны, нас всех допекли вы

тем, что так искушняете мир,

в грудь бия, театрально крикливы:

«Я умру за Россию» и пр.

Маша, будешь ты вечно красивой —

я не зря себе выбрал жену!

Ты ведь стала моей Россией,

за которую я живу!

16 декабря 2011

Пять мушкетеров

На дневной серебряной свадьбе,

в скромном домике,

а не в усадьбе,

в Оклахомьи,

в городе Талса,

где ковбойский характер остался,

где жених,

то есть я,

был в гипсе,

будто дрался со мной Мэл Гибсон.

Потрясла меня теща Ганна

Николаевна с трезвых глаз:

«Ну, за пять мушкетеров – за нас!» —

и шампанского полстакана

опрокинула лихо враз.

Видно, Миша Боярский с экрана

этот тост подсказал ей сейчас.

Ее внуки – два Гулливера

рядом, словно со стрекозой,

возвышались, как ее вера

в жизнь счастливую, чуть со слезой,

в наш советский родной мезозой.

тот, что пахнул махрой и кирзой.

В Ганне были и честь и упорство,

женско-русское мушкетерство.

Как под боком у капитала

по-советски она воспитала

своих внуков, ими горда,

так, что елочная звезда

по-кремлевски сияла всегда!

И когда я страдал, чуть не воя,

то она медсестрой фронтовою

меня выходила,

обезноженного,

на мои недостатки помноженного.

Наши гости приехали gently

не на «хаммерах»,

не на «бентли»,

«Антилопа» —

зверь Джеймса Бахмана, —

распадаясь на части,

бабахнула,

но когда он получит «Нобеля»,

то прибудет на звездомобиле.

Этот праздник был импровизура.

Была местная профессура,

что за пояс ньюйоркцев заткнет,

и провост Роджер Блэйз,

для примера,

прочитал по-французски Бодлера

сразу – физик и полиглот.

И сказал Боб Дональсон —

чероки,

президент,

пригласивший меня;

«Лет пятнадцать ты учишь в Америке,

а я думал – не стерпишь и дня».

Почему-то а little bit was tristе

мой начальник —

Ларс Энгл, шекспирист, —

словно есть в нем и сердце второе

от шекспировского героя,

от какого,

еще не пойму,

но приросшее тайно к нему.

Был декан of the arts Benedictson —

как сумел он за столько лет

на меня никогда не сердиться,

за тот факт, что я слишком поэт.

Был пилот-акробат Джо Воллслейер,

кто однажды над миром возреяв

на невидимых стременах,

так и реет в ковбойских штанах.

Мой студент,

он как будто в нирвану

погружался и в русский язык,

и влюбился в Каренину Анну,

и к обычаям нашим привык.

И так чувства его распирали,

что, сломав пуританский засов,

руку поцеловал аспирантке

выше, чем ремешок от часов.

Он, размашистый парень прекрасный,

за ковбойско-дворянственный стиль

был наказан, как за harassment,

и растерт феминистками в пыль.

Но как феникс воскрес он из пыли,

и спасла его Мэри-жена.

Они оба в гостях у нас были.

Жаль, что Мэри теперь одна.

Был и нейрохирург Франк Летчер.

Он поэзией с музыкой лечит

сам себя

и других, кто к ним глух,

ведь целебен воспитанный слух.

А жена его —

украинка.

В ней есть гоголевская кровинка

от его обольстительных ведьмочек,

кто любой хозяйственный веничек

превратить могут лихо в метлу

и лететь во беззвездную мглу.

Муж учительши русского —

Лены —

раскаленный эстонец Ян

плакал об СССР сокровенно,

хотя не был ни чуточки пьян.

Подмигнула мне башня Эйфеля,

чтобы дальше писал и не дрейфил я,

Вновь ко мне,

сохранив мою простенькую

вырезку со стишком «На мосту»,

сенегалец летел по мостику,

«Эвтученко!»

крича на лету.

И пьянчужка в Петрозаводске,

оклемавшись в канаве опять

и поняв, что во мне отзовется,

вылез,

начал на память читать;

«Меняю славу на бесславье,

ну а в президиуме стул

на место теплое в канаве,

где хорошенько бы заснул».

На планете —

на родине всейной,

ощущал, не забыв никого,

я, счастливый поэт всесемейный

человечества моего.

Пока дети мыли посуду,

был я сразу и здесь,

и повсюду.

Указивки давала Маша,

словно общая мама наша.

Нас осталось пятеро снова.

но мы тоже – планеты основа.

И у каждого есть свой норов,

но мы все-таки пять мушкетеров.

И все пятеро похорошели,

как на завтраке в Ла-Рошели!

2—6 января 2012

Spooning

Я, ей-Богу же, не распутник,

враг в любви не границ – берегов.

Но в английском есть слово «spooning»,

ложка в ложке – его перевод.

Если двое, впритирку лежа,

отдыхают после любви,

это вправду как ложка в ложке,

а иначе – пойди, назови.

Что за прелесть, когда мы двое

тесно ляжем вдвоем на бочок,

как одно существо живое,

и все беды тогда нипочем.

Так спасибочко, милый «English».

Сласть – друг в дружку точнехонько лечь,

как укладываются в стихи лишь

строчки Пушкина в русскую речь.

Январь 2012

«Ты всегда мной будешь недоволен…»

Мите

«Ты всегда мной будешь недоволен», —

мне сказал мой самый младший сын.

Как недопоэт и недовоин,

я порой в тоске, когда один.

Видно, я какой-то недовитязь.

Жизнь, меня ты слишком не обидь

тем, что меня мало ненавидят

или не пытаются убить.

Я люблю волос твоих гущищу,

будто бы они – Шервудский лес.

Рад, что не подвержен ты гашишу

и другим подарочкам небес.

Даже я люблю твою неловкость

среди стольких ранних ловкачей.

С девочками, и с отцом нелегкость,

и нелегкость для пустых речей.

Как-то раз такие выдал строчки

что я ахнул – мама, посмотри!

Если есть и строчки-одиночки,

тыщи строчек прячутся внутри.

Больше открывайся счастью, бою

и себе, как лучшему врачу.

Не хочу довольным быть тобою.

Я тебе завидовать хочу.

2 января 2011

«Моими друзьями с детства не были держиморды…»

A teaspoon of silence

Two spirals swirling, melting into a cup

A teaspoon of sugar

And all that is —

All that is well —

The result will always remain a mystery

Even to the creator of the recipe.

Dmitry Yevtushenko, Mystery Recipe

Моими друзьями с детства не были держиморды,

а Буратино,

Тиль Уленшпигель,

и Сирано,

Дон Кихот.

А у младшего сына —

корова тряпичная и диджимоны

и отмалчиванье —

самый тонкий и вежливый ход.

Но было его тряпичной коровы немое мычанье

красноречивее, чем, например, Монтень,

а его сокровеннейшее молчанье

разговорчивей, чем его тень,

наводимая на плетень…

И когда он совсем от ответов ускальзывал,

даже в этом была беззащитная нагота,

даже этим,

захлебываясь,

он рассказывал

то, что я не сумею понять никогда…

29 апреля 2012

«Из всего настоящего…»

Из всего настоящего,

перед чувством конца,

я хотел бы хрустящего

малосольного огурца.

В сталинской эре, пышной и низкой, был я беременной машинисткой

Мне до детства бы опять помолодеть,

ибо в детстве счастья видел маловато.

На земле еще счастливых мало детств,

надо сделать, чтоб их были миллиарды!

Были шмотки у меня убогие,

Но зато какая антология!

Любка-красногубка

Вся в сосульках ржавых юбка.

Не в себе. Пьяным-пьяна.

«Эй ты, Любка-красногубка!

Что срамишься, сатана!» —

поносила ее бабка,

потрясая кулаком,

та, что прячет ключ от бака

с привокзальным кипятком.

Раньше было тут бесплатно,

а теперь для недотеп

продает она приватно

кипяток за двадцать коп.

Ну а Любка-красногубка

ей в ответ не сгоряча —

будто капала так хрупко

на морозище свеча:

«Я прошу тебя, суседку,

пожалей – ведь я вдова.

Муж пропал, уйдя в разведку,

Но Москва – она жива.

Жизнь была хужей всех адов,

но, дитятей тяжела,

я для ранетых солдатов

нянькой в госпиталь пошла.

А сынок родился мертвый,

видно было по лицу,

но, отцом, как видно, гордый,

отлетел душой к отцу.

Ну а я любила многих,

всех, кто с мужем шел на бой,

и безруких, и безногих

утешала я собой.

Колыбельные им пела,

а не малому дитю.

Все их жалобы терпела.

Мерли —

стряпала кутью.

Я себя не измарала.

Верной им была женой

и ни с кем не изменяла

нашей армии родной».

А у бабки еще злистей

поднялась, трясясь, рука,

где веревочка на кисти

с ключиком от кипятка.

Вновь завелся, как пластинка,

лживой праведницы смех:

«Ты, солдатская подстилка,

здесь в Зиме позоришь всех!»

Но готовы в драку, в рубку,

мы прикрыли не впервой

нашу Любку-красногубку

всей мальчишеской братвой.

И сибирского пацанства

голодухинских тех дней

не сменяли б за полцарства

на позорный смех над ней.

21 января 2012

«Предатель», не предавший никого

Алексею Пивоварову – замечательному кинодокументалисту, с болью рассказавшему в своих фильмах о Великой Отечественной о тех окруженных советских солдатах и офицерах, кого иногда называли «предателями», и когда они были вынуждены отступать без боеприпасов, иногда и без оружия, их беспощадно расстреливали заградотряды.

Предатель, не предавший никого,

он знал – солдатам было каково.

Все было по приказу.

Пуля в лоб,

когда он отступал,

и пал в сугроб,

и сам свои кишки в сугробе сгреб,

и все-таки пошел вперед,

качаясь,

от собственного выхрипа отчаясь:

«Я не преда…»

и с кровью – «я не пре…»

чуть хрупнуло под Ржевом в декабре,

и очередью горло перере…

Не надо слов о зле или добре.

И вообще не надо больше слов,

и упаси Господь от этих снов.

9 мая 2011

Был я беременной машинисткой…

В жизни при Сталине,

пышной и низкой,

был я беременной машинисткой.

Что я имел —

тощеватый студентик?

На винегрет и на студень деньги.

Я всем поэтам описывал сочненько

юную жертву по имени Сонечка,

брошенную так жестоко

нечистым

на ногу

пьяницей-футболистом.

Вот и ждала, из себя, как на пенышке,

сына, как братца,

вроде Аленушки.

Соне я дал машинистки профессию,

но не простой,

а влюбленной в поэзию,

так что с участьем волшебных перчаток

Соня печатала без опечаток.

И, не гонясь, как иные, за платою,

Соня стихи возвращала заплаканными.

Сентиментальные наши писатели

ринулись в Сонечкины спасатели,

передавая стихи и повести

для очищения собственной совести.

Был я той самой

придуманной Сонечкой,

став на беду машинисткой-бессонечкой.

Чтоб горе-рифмы бумагу не пачкали,

я исправлял их чуть-чуть ее пальчиками.

Если какой-нибудь грубый эпитет

слово стоящее рядом обидит,

я заменял,

становился преступником,

но незамеченным и непристукнутым,

ибо коллеги мои в беспечальи

этих поправочек не замечали.

Я им про Соню сказки рассказывал,

я пару строчек

слюной чуть размазывал,

чтобы творцы этих виршей и прозы

думали, что это Сонечки слезы.

Я говорил:

«Соне очень понравилось!» —

и содержанье карманов поправилось.

Разоблачений боялся,

а там уж

Соне помог я родить,

выдал замуж.

Ну а сегодня грущу потихонечку:

«Где мне найти для меня

мою Сонечку?!»

11 декабря 2011

«Что, неучи бессмысленных страданий…»

Что, неучи бессмысленных страданий,

забыли мир барачный, магаданий,

как, раскрестьянив миллионы ртов,

их гнали в ссылки и пускали по миру,

и чтоб от счастья в СССР не померли,

им в руки не давали паспортов?

Нам стоят слишком дорого тираны.

Но пусть дороже стоит жизнь детей.

Кто остановит сразу все терроры?

Кто сразу всех спасет от всех смертей?!

2012

Я сделался «любимцем Сталина»

Я сделался «любимцем Сталина»

лет девятнадцати, когда

шушукалась об этом сдавленно

вся цэдээльская среда.

Литературные все лисоньки,

критическая волчарня,

теперь меня почти облизывали,

за хулиганство не черня.

В рубашке с украинской вышивкой,

плюя на этот лисий труд,

уже давно из школы вышибленный,

был принят я в Литинститут.

И при всеобщем опасательстве,

хотя я был так пацанист,

мне выдан был билет писательский

от страху недооценить.

А как все это получилось-то?

Я в ССП,

еще никто,

речь двинул перед палачищами,

не сняв дырявого пальто.

Любя глазами все, что движется,

я, изучив борьбы азы,

пришел на обсужденье книжицы

с названием «После грозы».

Но автор из гробокопателей

и враг поэзии любой

был прозван «автоматчик партии»,

и кем вы думали? Собой.

Разоблачая, был как в мыле он,

пот лил с него аж в пять ручьев.

Да кто же был он по фамилии?

Сейчас забытый Грибачев.

И я его уделал точечно

без всяких личностных обид,

как у других он лямзит строчечки,

а после авторов гнобит.

Его боялся даже Симонов,

Фадеев хил был супротив,

а я его так раскассировал,

вмиг в клептомана превратив.

И тут пошла гулять легендочка

за моей худенькой спиной,

шепча, как девочка-агенточка,

что Сталин якобы за мной.

Что срочно он звонил Фадееву,

и я был вмиг доставлен в Кремль,

вел себя чуть самонадеянно,

но в целом вождь меня пригрел.

Сказал, стихи послушав до ночи,

когда мы даже обнялись:

«В Иосифе Виссарионыче

был вами найден спецлиризм».

Ах, ты моя Россия-Азия,

где сплетен полные мешки!

Неисчерпаема фантазия —

и анекдоты, и слушки.

И зависть вроде озверелости

так вдохновляет на вранье,

когда не верят просто смелости

без разрешенья на нее.

С усмешкой ядовито-сахарной

шептали, что защищена

какой-то, выше Божьей, санкцией

моя прикрытая спина.

Не приходило даже в голову

и обладателям седин,

что был я со спиною голою

совсем-совсемушки один.

5 января 2012

Из почты

Я получил ошеломившее меня письмо, отправленное мне 20.12.11 из Девона, Англия, несмотря на адрес типа «На деревню дедушке» – Поэту Евтушенко, Университет города Талса, США, и добралось оно до меня почти через месяц. В нем было мое письмо, написанное мной от руки ровно полвека назад Винстону Черчиллю, наверняка прочитанное им, но, видимо, не отвеченное. К нему была приложена записка от посланца:

«Дорогой мистер Евтушенко! Я нашел Ваше письмо среди вещей моей матери, которая умерла два года тому назад. Моим отцом был личный телохранитель мистера Винстона Черчилля (1950–1965), и это входило в его должность сберегать его. Боясь потерять его или направить по неверному адресу, я не посылаю оригинала, а только копию для Вас. Заметки на конверте принадлежат моей матери. Тед Хьюз (знаменитый английский поэт, живший в Девоне, переводивший мои стихи. – Примеч. авт.) был хорошим другом моих родителей и моим. Я иногда рыбачил с ним и играл в снукер. Я надеюсь, что это письмо наконец найдет Вас и будет Вам интересным как счастливые воспоминания. Я тоже большой почитатель сэра Винстона и имел счастливую возможность встречаться с ним и разговаривать при разных случаях. Искренне Ваш Билл Муррей.

Вот текст моего письма, копия которого у меня самого не сохранилась, а быть может, ее и не было. Заодно представьте себе, что оно было написано во времена разгара «холодной войны», и не думаю, чтобы такие письма советские люди часто рисковали писать, да еще таким крупным политическим деятелям: «Дорогой мистер Черчилль! Перед поездкой в Англию я мечтал встретиться с Вами, чтобы поговорить о многом – и о поэзии, и о политике. Должен Вам сказать, что в России Ваше имя связано с очень многими замечательными воспоминаниями, когда мы вместе дрались за свободу и честь наших наций. Я читал вашу книгу. По-моему, Вы настоящий писатель. Иные мои ровесники (мне 28 лет) кажутся мне моими прадедушками. А вы мне кажетесь моим ровесником, и я до сих пор в этом не разуверился. Мне очень хочется, чтобы Ваша знаменитая яхта завернула в Советский Союз и Вы бы увидели те удивительные перемены, которые происходят в нашей стране. Вы бы ее не узнали. И уверен в том, что Вы написали бы о ней, ибо, как я уверен, Вы – писатель помимо всего прочего. И если бы сказали и написали об этом Вы, Вам бы поверили. Вы не знаете меня, как поэта, и я пришлю Вам свою книгу, когда она выйдет в издательстве «Пингвин букс» по-английски. Пока же я очень хотел бы, если Вам было бы возможно, прислать мне Вашу книгу, которую трудно достать в России, с Вашим автографом… Ваш Евгений Евтушенко».

И вдруг у меня само собой написалось стихотворение, обращенное к мистеру Черчиллю. Иногда с некоторыми людьми хочется поговорить и после их смерти.

Безответный ответ

Только позавчера,

на холодной, проигранной нами войне

мистер Черчилль прислал запоздало

мое же письмо, безответное мне.

И давно уже Черчилля нет,

и меня почти нет.

Но сама неотвеченность через полвека —

ответ.

Мистер Черчилль,

я жил в победившей стране,

а она и голодная нравилась мне,

и за мной,

зажигалки тушившим на крыше песком,

наблюдали Нью-Йорк,

да и Лондон —

хотя бы глазком,

и со мною,

ловившим салютинки с неба Москвы,

разделяли победу

и Рузвельт, и вы.

А потом я увидел кораблик из «Правды»,

плывущий в ручье,

с вашим профилем в мокрой измятой статье,

где слова чуть расплылись,

но все-таки были видны,

и какие слова!

Да еще и о вас! —

«Поджигатель войны».

Год был сорок шестой,

и кораблику крикнул я: «Стой!»

Я его просушил

на Четвертой Мещанской над общей плитой.

Все соседи читали кораблик,

который привез нам из Фултона речь.

и дядь Вась, проводник,

ею тоже не смог пренебречь,

Только он ворчанул,

хоть прочел ее с пьяненьких глаз:

«Это все же не текст,

а, простите меня, пересказ».

А бухгалтер Дубенский —

впал в панику сразу почти:

«Боже, снова война…»

и упали, разбившись, очки.

Я в двенадцать свои

не поддался, как он, на испуг —

только был потрясен:

«Черчилль, он же ведь Сталина друг».

«Нет в политике дружб…» —

усмехнулся дядь Вась. —

В нее лучше не лезь!

О политику нос не расквась…»

Я в политику, правда, не лез.

Она лезла в меня

прямо липкими лапами в душу,

ее раздирая,

грязня.

Но когда я писал «Бабий Яр»

и «Наследники Сталина»,

то

это было моим искупленьем за то,

и разрушился занавес ржавый,

и были причиной не чудеса,

а весенних поэтов

молоденькие голоса.

Ну а все-таки жаль, мистер Черчилль,

что Вы не ответили мне,

ибо мы, но и Вы

проиграли в холодной войне,

и осколки железного занавеса,

при крокодильих слезах,

до сих пор

в наших общих невыздоровевших глазах.

Разделяют народы религий вражда,

и взаимобоязнь.

Отменить бы войну навсегда,

словно общую смертную казнь!

Да и спор наших наций,

не думаю – к пользе людей —

это спор корпораций —

не соревнованье идей.

И хотя шар земной,

он, конечно, немножко иной,

мир холодный беременен

новой холодной войной.

А война – лицемерка,

и если она холодна,

кто ее угадает,

какой будет завтра она.

21 января 2012

А еще я был агитатор

А еще я был агитатор,

и притом за товарища Ста,

так что примет меня аллигатор

там, на Лете-реке,

в уста.

И сказал мне старшой, жутче тени:

«Чтобы все до двенадцати дня

в урны сунули бюллетени,

а иначе тебя и меня…»

И при этом в ладоши он хлопнул

так, что я от башки до подошв

похладел, как на месте Лобном,

там, откуда с башкой не сойдешь.

Я дрожал, понимаете сами,

словно в чем-то я был виноват,

ибо был этот дядя с усами

мне порученный кандидат.

Становилось все более жутким,

Были выборы на носу.

Я ходил по московским джунглям,

как охотник Узала Дерсу.

«Завтра выборы… Завтра выбо…»

Ключик надо к любому найти:

«Не могли бы к нам в десять?», «А вы бы —

не могли б хоть к одиннадцати?»

Был я счастлив от пониманья

то одной, то другой семьи:

«Это я, дядь Гриш!» «Я, теть Кланя!» —

«Да не бойсь – всей семьей мы к семи».

Кто рычал мне, все зубы оскаля:

«Я безногий. Мне все до хрена.

Где протезы?» На дух не пускали

и сквозь дверь посылали на…

Объяснить я пытался культурно,

что протезы еще впереди,

но что есть переносные урны.

«Ежли самосожжусь – заходи!»

И дыша портвеюгой люто,

и пытаясь взасос целовать,

запивалка-малярочка Люда

затащить попыталась в кровать.

Я руками-ногами обвитый

в сапогах был повален уже,

«Люда, ты подожди до любви-то…» —

я ее умолял в мандраже.

«Тебе выспаться, милая, надо.

Протрезвись да покрепче усни.

Обещаю, что будет награда,

но сначала сходи, голосни».

То ли псковской, а то ли тамбовской

домработницей огражден

был художник седой Кончаловский,

защищенный медалью с вождем.

Но крестьянскую добрую душу

все же тронуло оттого,

что увидела, как я трушу,

если барин не соизво…

Мне сочувствья не выразив бурно,

поняла всю тощищу мою

и шепнула: «Ташшы свою урну,

Может, барина уговорю».

В избирательный наш участок

я пришел, всем давая пример,

где томилось уж много несчастных

из счастливого СССР.

Были все хорошо обученными

есть конфеты, бесплатные всем,

и запели Нечаев с Бунчиковым

в дверь, открывшуюся ровно в семь.

И пошли приодетые наши,

как хозяева этой земли,

тети Маши и тети Клаши,

дяди Миши и Гриши пошли.

Шли они опускать бюллетени,

помня все, что такое война,

шли, не зная, что в их володеньи

и должна находиться страна.

Шли и деды, и сироты-дети

всех убитых на фронте солдат,

там, где вождь на бесплатной конфете,

а отцы их в Гулаге сидят.

Им их Родину в руки не дали,

за какую их сердце болит,

и я вздрогнул, услышав медали, —

прикатил даже мой инвалид.

И пришла разодетая Люда,

ну хоть впрямь на прием у посла,

деревенское женское чудо,

и шепнула: «Я жду опосля».

И взглянула в глаза мне несмело,

пусть с оконной геранью в руках,

но стоически и неумело

на высоких впервой каблуках.

Я принес Кончаловскому урну.

Сквозь дверную цепочку в тот день

глаз взглянул чуть зловатый и умный,

и нырнул с быстротою бесшумной

в щель подписанный бюллетень.

Сидр мы пили сладющий и пенный,

я и Люда до самого дна.

«Знаешь, ты у меня почти первый», —

мне, краснея, призналась она.

Мы росли в синяках и в заплатах.

Все нам было по кочану.

Но заплакала. Я заплакал

и не мог объяснить почему.

Июль 2011

«Все поэты России немножко родились в Одессе…»

Все поэты России немножко

родились в Одессе.

Даже я сибиряк-одессит,

и для ясности дело замнем.

Если вынуть Одессу из жизни —

не выживет жизнь, не надейтесь!

Поскучнеет на обезодессевшем

шаре земном.

Скольких женщин я знал,

были умницы, были шалавы,

но одна была Соня-рыбачка,

меня отфутболившая наотрез.

Перекинь мне сейчас

хоть кефалинку из шаланды,

о которой мне пел

в моем детстве сибирском Бернес!

12 января 2012 года

Попавший под железный гребень Михаил Голодный

1903, Бахмут (ныне Артемовск, Украина) – 1949, Москва

С двенадцати лет он, выросший в трудовой еврейской семье, работал на гребеночной фабричке в Екатеринославе и, как многие провинциально романтические подростки за чертой оседлости, мечтал о революции, которая отменит это унижение. Но вряд ли он мог догадываться, что, утвердившись, революционная идеология, как беспощадный железный гребень, начнет выдирать романтизм из слишком горячих голов и многие изначальные идеалисты либо пойдут под расстрел, либо сопьются, либо превратятся в трусов и циников. А некоторые – и в палачей, как судья Горба, которого Голодный описал так страшноватенько, что ода революционной справедливости читается сегодня как приговор жестокости:

«Сорок бочек арестантов! Виноват!.. Если я не ошибаюсь, Вы – мой брат. Ну-ка, ближе, подсудимый. Тише, стоп! Узнаю у вас, братуха, Батин лоб… <…> Воля партии – закон. А я – солдат. В штаб к Духонину! Прямей Держитесь, брат!»

Чем не французский Термидор по-екатеринославски, но с такой уютной домашней кашей, ожидающей судью из нежных рук жены после одного расстрела за другим! Правда, не слишком верится в демонизм обвиняемой гражданки Ларионовой, которая и крысятину варила в борще, и хлеб подавала со стеклом.

Мне кажется, что и у Голодного, и у других рабоче-крестьянских поэтов поздние обличения нагнетались из инстинкта самосохранения, из опасения, как бы самих авторов не обвинили в контрреволюционной мягкотелости. И они громоздили примеры чей-то вражескости все азартнее, а получалось все абсурднее, как порой в признательных показаниях несчастных арестованных на допросах.

Сын репрессированного драматурга Владимира Киршона, Юрий, запоздало учившийся вместе с Беллой Ахмадулиной, рассказывал мне, как следователь побоями заставил его, шестнадцатилетнего, «признаться», будто он хотел бросить бомбу на автомобиль вождя из окна своей квартиры. Затем самого следователя посадили, а Киршона снова избили, потребовав переменить показания, ибо окна его квартиры выходили не на улицу, а во двор.

Друзья по Екатеринославу, Михаил Эпштейн и Михаил Шейнкман, вошли в литературу под псевдонимами. Один с оглядкой на прошлое (и на Демьяна Бедного, конечно) назвался Голодным, другой, мечтая о светлом будущем, стал Светловым. Оба крепко связали себя с комсомолом. Но и винтовкой новой власти послужили.

Голодный добровольно вступил в ЧОН (партийно-военные части особого назначения, известные жестокостями с колеблющимся крестьянством), состоял в комиссии губкома РКСМУ по переселению «буржуазных элементов» из принадлежавших им домов и квартир. Здесь даже заикаться о справедливости не полагалось, ибо это было бы расценено как пособничество классовым врагам. Гуманные колебания приравнивались к предательству. Спрос был не на идеалистов, а на исполнителей. Голодному и Светлову кое-как удалось выскользнуть из рук, втягивавших их в красное колесо, но время от времени им напоминали о прежних «шатаниях» и опять пытались привлечь к сотрудничеству.

Несмотря на пересечения их судеб в коридорах власти, пахнущих порохом расстрелов, не только по талантливости, но и по литературной образованности они были несравнимы. Светлову несколько больше повезло в его полуголодном детстве. Он вспоминал: «Моя культурная жизнь началась с того дня, когда мой отец приволок в дом огромный мешок с разрозненными томами сочинений наших классиков». Голодному и такого подарка в детстве не досталось. Вот что рассказывал о нем Семен Липкин:

«Перед войной к нам присоединили Бессарабию. Образовалась Молдавская ССР. Как полагалось, освобожденный молдавский народ написал Сталину письмо в стихах. Мне предложили сделать перевод. Я сказал, что связан с Востоком, молдавской поэтики не знаю. Но заказчики упорствовали, и, наконец, мы договорились, что я буду редактором перевода. Со мной согласились. Я предложил в качестве переводчиков Голодного, Светлова и Уткина. Заказчики и с этим согласились.

И вот, как и двум другим, я звоню Голодному и сообщаю ему, какую часть письма я отобрал для него – и добавил:

– Размер, как в «Гайавате», четырехстопный хорей, рифма перекрестная, сплошь женская.

Долгое молчание. А телефон – в коридоре коммунальной квартиры, задерживаться нельзя. Наконец, голос Голодного:

– Дай пример.

Даю пример: «Прибежали в избу дети. Второпях зовут папашу, Тятя, тятя, наши сети Притащили простоквашу».

Голодный – с облегчением:

– Так бы и сказал, а то строишь из себя интеллигента».

Поначалу стихотворные восторги Голодного были даже искренними, хотя и пародийно вдохновенными: «В переулках заводских окраин Я брошюру Октября нашел, С этих дней горю я, не сгорая, Как и ты, горящий комсомол!» (1922). Но дальнейшие покаянные стихи о своих «отклонениях от генеральной линии» написаны уже со сломленной понуростью – лишь бы отстали: «Стал я за морем славить синицу И соседние ветви ломать, Стал я с чертополохом родниться И на левую ногу хромать. Комсомольцы сказали: ошибка, До конца он быть нашим не мог. Большевик пригрозил мне с улыбкой: «Ты подумай еще, паренек» (1932).

Главным преступлением идеологии, исключавшей совесть, было вовлечение многих простодушных людей в заговор против них самих. Но тогда все было до того запутано в людях, что иногда обманыватели и сами были обмануты собой. Лучше всего об этом сказал Борис Пастернак: «Что ж, мученики до́гмата, Вы тоже жертвы века».

Есть у Светлова весьма прозрачное аллегорическое стихотворение, которое каким-то чудом прошло цензуру сначала в 1930 году, а затем и в послевоенном, 1948-м:

И жара над землей полыхает,

И земля, как белье, высыхает,

И уже по дороге пылят

Три приятеля – трое цыплят:

«Мы покинули в детстве когда-то

Нашу родину – наш инкубатор,

Через мир,

Через пыль,

Через гром —

Неизвестно, куда мы идем!»

…Ваша жизнь молодая потухнет

В адском пламени фабрики-кухни,

Ваш извилистый путь устремлен

Непосредственно в суп и в бульон!

И с цыплятами, и с теми, кто за ними стоит, все уже ясно, но поэт последним штрихом переводит бытовую зарисовку в библейский контекст:

Над совхозом июльский закат,

И земля в полусонном бреду…

Три приятеля – трое цыплят,

Три вечерние жертвы бредут…

Кто же были эти трое? По-видимому, речь о екатеринославской комсомольской троице: самом Светлове, Голодном и их близком товарище Александре Яновском, писавшем под псевдонимом А. Ясный (1903–1945). В ранних двадцатых он был способен на такие задорные строки: «Поведи удалой головушкой, Подыши на чужие края. Эх ты, Русь, стальная зазнобушка, Советская краля моя». Но уже к середине тех же двадцатых Ясный признавался, что временами рука нащупывает револьверный курок. Такое случалось, возможно, и с Михаилом Голодным, который в тридцать первом году написал о случайно уцелевшем полковом жеребце красной кавалерии: «Врангеля гонял он в Крым, К морю припирал барона…» И вот через десятилетие новая встреча с ним: «Что же вижу? В Понырях Конь мой Ходит водовозом! На худых, кривых ногах Не стоит перед начхозом. <…> / Пуля не брала его, Шашка не брала его, Время село на него – Не осталось ничего. / Я подумал: «Что ж ты брат…» – И пустил в него заряд!»

Какая трагическая перекличка комсомольского поэта с белоказаком Николаем Туроверовым, тоже пристрелившим своего коня. Вряд ли они знали стихи друг друга.

Восходящая звезда нового поколения советских поэтов, талантливейший, но во многом загубленный Ярослав Смеляков в тех же тридцатых весьма иронично посмеивался над Голодным:

Не был я ведущий или модный,

без меня дискуссия идет.

Михаил Семенович Голодный

против сложной рифмы восстает.

Слава Богу, Ярослав не слышал, как один молодой поэт сказал мне о нем самом гораздо хуже: «Как ты можешь дружить с этим старым маразматиком!» Мы не имеем права быть высокомерно жестокими к поэтам, пережившим страшное время, которое все-таки минуло нас, и судить их только с сегодняшней точки зрения. Нужно справедливо анализировать их, но обязательно спасать от забвения все лучшее, что они написали.

На мое счастье, я случайно нашел в 1941 году крошечную книжку Михаила Голодного, кажется, в синем ледериновом переплете и сразу и навсегда влюбился в гениальное, на мой взгляд, стихотворение «Верка Вольная».

Верка Вольная

Верка Вольная —

коммунальная женка, —

Так звал меня

командир полка.

Я в ответ

хохотала звонко,

Упираясь руками в бока.

Я недаром

на Украине

В семье кузнеца

родилась.

Кто полюбит меня —

не кинет,

Я бросала —

и много раз!

Гоцай, мама,

да бер-би-цюци!

Жизнь прошла

на всех парусах.

Было детство,

и я была куцей,

С красным бантиком в волосах…

Гоцай, мама,

да веселее!

Горечь детства

мне не забыть.

Никому

любви не жалея,

Рано я научилась любить.

Год Семнадцатый

грянул железом

По сердцам,

по головам.

Мне Октябрь

волос подрезал,

Папироску поднес к губам.

Куртка желтая

бараньей кожи,

Парабеллум

за кушаком.

В подворотню бросался прохожий,

Увидав меня за углом.

И смешно было,

и неловко,

И до жара в спине горячо —

Неожиданно вскинув винтовку,

Перекинуть ее за плечо.

Гоцай, мама,

орел или решка!

Умирать, побеждать – все к чертям!

Вся страна —

как в стогу головешка,

Жизнь пошла

по железным путям.

Ой, Синельниково,

Лозовая,

Ларионово,

Павлоград!

Поезда летели.

Кривая

Выносила их наугад!

Гоцай, мама,

да бер-би-цюци!

Жизнь включалась

на полный ход.

Барабаны двух революций

Перепутали

нечет и чет.

Брань.

Проклятья.

Проклятья

и слезы.

На вокзалах

толпа матерей.

Их сшибали с пути

паровозы,

Поднимал

поцелуй дочерей.

«Верочка моя…

Вера…»

Лозовая.

Павлоград.

Подхватили меня кавалеры

Из отчаянных наших ребят.

………………………………………………

Я любила,

не уставая,

Все неистовей

день ото дня.

Член компартии из Уругвая

Плакал:

«Вэрко, люби меня…»

Я запомнила его улыбку,

Лягушачьи объятья во сне.

Неуютный,

болезненный,

хлипкий,

Днем и ночью,

он липнул ко мне.

Я хотела на нем задержаться,

Я могла бы себя укротить,

Но не мог он —

подумаешь, цаца! —

Мне любви моей прошлой простить.

Шел, как баба,

он к автомобилю,

По рукам было видно —

не наш.

Через год мы его пристрелили

За предательство и шпионаж.

Гоцай, мама,

да бер-би-цюци!

Жизнь катилась,

как Днепр-река.

Я узнала товарища Луца,

Ваську Луца,

большевика.

Васька Луц!

Где о нем не слыхали?

Был он ясен и чист

как стекло.

Мои губы

его отыскали,

Мое сердце

на нем отошло.

……………………………………

Гоцай, мама,

его подкосили!

Под Орлом его пуля взяла.

Встань из гроба,

Луц Василий,

Твоя Верка

до ручки дошла.

……………………………………………..

Гоцай, мама,

да бер-би-цюци!

Я сама себе

прокурор.

Без шумихи,

без резолюций

Подпишу себе приговор.

Будь же твердой,

Верка, в расплате.

Он прощал, —

ты не можешь простить.

Ты свободу искала

в кровати,

Ты одно понимала —

любить.

Кто же ты?

Вспомни путь твой сначала.

С кем ты шла?

Чем ты лучше любой?

Ты не шла —

тебя время бросало,

Темный сброд ты вела за собой.

Ты кидалась вслепую упрямо,

Ты свой долг

забывала легко.

Прямо в грязь

опрокинуто знамя,

В подреберье

засело древко.

Посмотри:

ни орел и ни решка.

От стыда

ты свернулась ежом,

Рот усталый

искривлен усмешкой,

Сердце – точно петух под ножом.

Без почета,

без салютов

Схороните Верку,

друзья.

Родилась в девятьсотом

(как будто),

В двадцать пятом расходуюсь я.

Месяц июль.

День Конституции.

Облака бегут не спеша.

Гоцай, мама,

да бер-би-цюци!

Верка платит по счету.

Ша!..

1929–1933

Хотите верьте – хотите нет

Хотите верьте – хотите нет, но читать стихи, как и писать, я начал с четырех лет, и это стихотворение в 9 лет немедленно запомнил наизусть. Папа впоследствии мне посоветовал прочесть рассказ Алексея Толстого «Гадюка», и я поразился, как схожа Верка с Ольгой Вячеславовной Зотовой, которая с навыками фронтового кавалериста попала в нэпманскую Москву и не могла ни понять, ни принять правила коммунального общежития. А позднее оказалось, что Верка напоминает еще и героиню смеляковского стихотворения «Жидовка», вернувшуюся из ГУЛАГа:

Ни стирать, ни рожать не умела,

Никакая не мать, не жена —

Лишь одной революции дело

Понимала и знала она.

……………………………………………………

И слежу, удивляясь не слишком —

Впечатленьями жизнь не бедна, —

Как свою пенсионную книжку

Сквозь окошко толкает она.

А потом к этим женщинам прибавилась Клавдия Вавилова, сыгранная Нонной Мордюковой в потрясающем фильме Александра Аскольдова «Комиссар». Если бы Вавилову не убили на Гражданской войне, ее бы тоже могли затравить в коммуналке или отправить в ГУЛАГ.

Пробивая этот фильм, больше двадцати лет пролежавший на полке, я слышал от снобов, что именно такие женщины и погубили Россию, но если ее и погубили, то как раз те мужчины, которые так относятся к женщинам и впутывают их в свои безжалостные игры.

Верка говорит: «Мир трясет большевистская вера…» Как будто уже не подчиняясь автору, она находит точный глагол, не заботясь об оправдании ни для себя самой, ни для сверстников, вышедших в наркомы, ни для «братьев», которым только кажется, что они правят страной, ни для «сестер», которые «в Советах, как дома». Какой ценой они там оказались и надолго ли? И не ждет ли их всех такая же судьба, как того же несчастного уругвайца или саму Верку? Но и здесь злорадство не должно возобладать над милосердием.

Справедливо сказано: «Милосердие – выше справедливости». Будем же милосердны, говоря о прошлом. Да и о настоящем, само собой.

Посмотрите иранский фильм «Расставание» – и вы ужаснетесь тому, что творится, когда даже хорошие люди немилосердны по отношению к другим хорошим людям.

А теперь почитайте о приключениях Верки Вольной вместе со мной во время Великой Отечественной.

Книга со свалки

Двор наш чуточку был уголовный,

но, с Четвертой Мещанской шкет,

«Верку Вольную» вашу, Голодный,

я на свалке нашел в девять лет.

Была Верка не фифой, не цыпочкой —

Жанной д’Арк из Гражданской войны,

и по книжке, черт знает в чем выпачканной,

я читал для окрестной шпаны.

Ну а после, в эвакуации,

под какой, не упомню, мотив,

на перронах сполнял под овации,

но немножко, пардон, сократив.

«Гоцай, мама, да бер-би-цюци!» —

я не ведывал, шо це таке,

но гремела в башке революция,

лишь без маузера в руке.

Вышел фильм «Александр Пархоменко».

Я влюбился в него с кондачка,

обожая романтика-комика —

с анархистинкой морячка.

Есть в народе российском жалейное

у мальчишек и у пожилых,

и мечтал я – с артистом Алейниковым

Верку Вольную поженить.

Были песни не Окуджавины —

Верку он уберечь не успел.

Жаль, что песню «Цыпленок жареный»

Петр Алейников ей не спел.

И солдаты с медсестрами в госпитале

замирали, едва дыша,

под ее заявление Господу:

«Верка платит по счету. Ша!..»

Ничегошеньки не забылося —

шпалы, рельсов поющая сталь.

Верка Вольная самоубилася,

и ее до сих пор мне жаль.

7 апреля 2012

Распрямленные победой Сергей Наровчатов

1919, Хвалынск Саратовской губернии – 1981, Коктебель

И каких судеб во измененье

присудил мне дьявол или Бог

поиски четвертых измерений

в мире, умещающемся в трех?

С.Н.

В 1946 году на сцене московского Дома архитекторов Павел Антокольский, при появлении которого весь зал встал, потерявший на войне сына, тепло, по-отцовски вел вечер молодых поэтов-фронтовиков, победителей Гитлера. Во всех них и в аудитории чувствовалось то, что объединяло тогда весь народ, – распрямленность. (Казалось, что это – навсегда. На некоторых поэтах еще была военная форма, иногда с темными полосками на выцветших кителях от уже снятых погон, но плечи были молодецки расправлены, в глазах переливались отблески совсем недавних салютов, все читали по тогдашней традиции наизусть, и все уже были знамениты. Я, тринадцатилетний мальчишка, шевелил губами, беззвучно читая в унисон с ними стихи из их недавно вышедших и сразу расхватанных тоненьких первых книжек.)

Очаровательно заикаясь, почти пел Межиров, не так уж давно лежавший в окопах под Колпино, когда артиллерия била по своим, но еще не написавший об этом.

Ах, шоферша, пути перепутаны…

Где позиции, где санбат?

Разве можно тогда было представить, что эти пути окажутся настолько перепутаны и приведут его в дом престарелых в Портленде, оказавшемся его последним окопом, но, скажу честно, весьма комфортабельным.

Семен Гудзенко, поскрипывающий сапогами с пылью развалин поверженного Берлина, пафосно запрокидывая голову, читал:

Мы не от старости умрем —

от старых ран умрем, —

даже не догадываясь, что сам себе предсказывает смерть, подаренную ему войной, которая уже сидит в нем и в конце концов его доконает.

Мощноплечий, с узенькими степными глазами Михаил Луконин, и после войны похожий на футболиста из сталинградского «Трактора», в котором играл до войны, читал стихи с крылатыми тогда строчками:

Но лучше прийти с пустым рукавом,

чем с пустой душой.

Я и представить не мог, что через десяток с малым лет наши личные отношения завяжутся в драматический узел.

Многообещающим тогда был и Виктор Урин, пытавшийся сменить фамилию на более эффектную Уран, что ему не разрешили. Он читал, полузакрыв глаза, как заслушавшийся сам себя тетерев:

Было, Лидка, было,

а теперь нема.

Все позаносила

новая зима.

Его подвела навязчивая идея стать председателем поэтов всего земшара, – он забыл, что на его скользкой поверхности может оказаться слишком много других претендентов. Неожиданно для всех уехал на Запад в 1977-м. Я видел его последний раз на Брайтон-Бич, полу-не-в-себе, с развевающимися седыми бакенбардами, когда он подарил мне свою тамошнюю самиздатскую книжку. Лучшим в ней была та же самая «Лидка»…

Я относился к поэтам-фронтовикам молитвенно. Это было поколение, спасшее следующее после них поколение – наше. (Это мы собирали для них колоски с полей, чтобы не пропало ни зернышка, лекарственные травы, и делали для них гранаты, стоя на деревянных ящиках, чтобы дотянуться до станков.) На том вечере поэзии на сцене еще не было таких сильных личностей, как Михаил Дудин, Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Константин Левин, Юрий Левитанский, Григорий Поженян, Иосиф Деген и совсем еще юные Евгений Винокуров, Константин Ваншенкин, Булат Окуджава.

Но все поэты-фронтовики (начиная от Симонова, Твардовского) стали для меня единым великим поэтом – учителем, не менее важным, чем Пушкин. Они были все красивы в моих глазах, но все-таки самым красивым из них был Сергей Наровчатов. У него были глаза обжигающе синие, как спирт, зажженный в солдатской кружке. У него было лицо древнего русского витязя. Ему бы очень пошла кольчуга. Голос у него тоже был красивый, чуть с подчеркнутыми, но мягкими шипящими.

Он на том вечере читал два стихотворения. Первое – «Волчонок» – о спасенном нашими солдатами еврейском мальчике из Варшавского гетто. Многие плакали. Моему отцу пришлось мне обьяснить, что такое гетто. Когда Наровчатова спросили из зала запиской: «А это стихотворение напечатано?» – он ответил «Конешно», хотя мне приходилось слушать, как некоторые произносят «конечно». Однако я много раз потом слушал и в другие годы выступления Наровчатова, но что-то не упомню, чтобы он хоть раз прочел «Волчонка». В его «Предпоследнем письме» меня, тринадцатилетнего, даже на слух насторожила строчка «в любовь поверив, как в ненависть». Я шепотом спросил отца: «А разве любовь и ненависть могут быть одновременно?» Отец ответил – тоже шепотом: «Со мной этого не было. И надеюсь, что с тобой тоже не будет». Но отцу очень понравился конец этого стихотворения – о том, что борьба за любимую женщину похожа на сражение. Мне – тоже, хотя пока таких крупных сражений у меня не было – только единственная драка за одну обиженную девчонку. Мне нравилось, как было лихо сказано:

И удачу с расчетом спаяв, опять,

как-нибудь утром нечаянным

Ворваться и с боем тебя отобрать

Всю —

до последней окраины!

– Я жалею о том, что однажды не сделал этого, – шепнул мне отец невесело. Я не спросил его, по отношению к кому, но понял. На нас наконец шикнула дама, сидевшая за нами, хотя мы перешептывались только в паузах между чтением стихов. Дама, может быть, что-то услышала, и ей показались такие разговоры между взрослым и мальчиком неподобающими. Но я очень дружил с отцом, хотя он уже давно не жил с нами, и мы были с ним взаимооткровенны, хотя предел все-таки был, и я даже ценил, когда иногда он что-то не договаривал.

Распрямленность после победы долго не продержалась. Началась какая-то душевная ссутуленность. Смерть Михоэлса, как было объявлено, попавшего под грузовик, пригнула многих. Было подозрительное перешептывание на его похоронах в театре, куда меня взяла мама. Все чаще начало звучать непонятное слово «космополиты». Отец обьяснил мне, что раньше в этом слове не было ничего позорного и даже наш классик Герцен, в честь которого поименована улица в Москве, так себя сам называл. Однажды я наткнулся на статью Луконина, где он, на мой взгляд, несправедливо критиковал своего учителя Антокольского. Я ничего не понял. Через несколько лет я набрался смелости и спросил Павла Григорьича, как такое могло случиться. Он обнял меня и со слезами на глазах сказал: «Миша спас меня относительной мягкостью своей критики от гораздо более страшного. На общем фоне доносов и арестов это даже выглядело благородством…»

Многие мои фронтовые кумиры «потеряли стойку». Поэзия совсем покинула Симонова, загипнотизированного постоянным общением со Сталиным. Гудзенко еле-еле насильственно выдавил из себя скучнейшую поэму «Дальний гарнизон» и лишь перед самой смертью написал живые трагические стихи «Жизнь мою спасали среди ночи/ в белом, как десантники, врачи». Луконин мне рассказал, что цековский чиновник Поликарпов, увидев его в буклешной кепке, какие тогда носили футболисты, снял со своей головы шляпу мавзолейного образца, ткнул ему чуть ли не в лицо и сказал: «Видишь?» «Ну, вижу…» – неохотно пробурчал Луконин. «Ты теперь у нас лауреат, и не чей-нибудь, а сталинский. Чтобы завтра на тебе такая же была». Луконин шляпы такой не надел, но сам признавался, что с той поры она иногда чувствовалась на голове…

Лишь после «Артиллерия бьет по своим» началось воскрешение в нем поэта. Наровчатова начали вволакивать в комсомольские структуры, тянуть на большого идеолога – им позарез нужен был такой, на редкость образованный по тем временам обаятельный златоуст, сыплющий цитатами из кого угодно, даже из Маркса и Гегеля, которых они сроду не читывали. И вдруг внутри у него что-то заело, он начал защищаться от их приставаний пьянством и халтурой, да так, что у заказчиков скулы свело от оскомины после таких строк его неряшливого «Коммунистического манифеста»:

Дорогой битв, через хребты преград,

Вслед за тобой, Советская отчизна,

Неисчислимый движется отряд,

Как ставший плотью призрак коммунизма.

Поняли, что переборщили, и определили Наровчатова литконсультантом в «Московский комсомолец», абы куда-то приткнуть, сочли, что он умер как поэт, от алкоголизма. Ан ошиблись, потому в нем до конца жизни зашифрованно и надломленно жил настоящий интеллигент, и время от времени он то создавал с тыняновской язвительной силой сатирический шедевр из екатерининских времен, «Абсолют», то многозначнейшие философские «Вариации из притч», где мерещился призрак Ленина:

Много злата получив в дорогу,

Я бесценный разменял металл,

Мало дал я Дьяволу и Богу,

Слишком много Кесарю отдал.

Потому что зло и окаянно

Я сумы страшился и тюрьмы,

Откровенье помня Иоанна,

Жил я по Евангелью Фомы.

Ты ли нагадала и напела,

Ведьма древней русской маеты,

Чтоб любой уездный Кампанелла

Метил во вселенские Христы.

И каких судеб во измененье

Присудил мне Дьявол или Бог

Поиски четвертых измерений

В мире, умещающемся в трех.

Нет, не ради славы и награды,

От великой боли и красы,

Никогда взыскующие града

Не переведутся на Руси!

Между 1954 – 1956

Или ошеломляющее по трагизму «Прощальное» о взаимобезжалостности друг к другу бытовых двойников, и в то же время оставшихся совершенно чужими мужчины и женщины.

Мы дни раздарили вокзалам!

И вот – ворвалось в бытие

Пургой, камнепадом, обвалом

Неслышное слово твое.

Рожденная гордой и горькой,

Прямая, как тень от угла,

Ты руку, иконоборкой,

На счастье мое подняла.

Ты напрочь уходишь, чужая,

И в пору занять у тебя

Любить, ничего не прощая,

Прощать, ничего не любя.

Обугленный взгляд исподлобья!..

Не сдержит ни шепот, ни крик

Мое бытовое подобье,

мой грустный и вечный двойник.

В период работы Наровчатова в МК я вовсю начал печататься, хотя стихи писал еще и похуже, чем он. Но в связи с общим «безрыбьем» я стал все-таки заметен, как довольно резвая неуемная плотвишка, выделывающая иногда акробатические кирсановские трюки над зацвелой водой. Но я-то знал, что Наровчатов – один из немногих, кто знает, где лежат ключи от тайн мастерства. Он сразу ухватился за одну мою строфу:

«Хозяева – герои Киплинга, бутылкой виски день встречают, и кажется, что кровь средь кип легла, печатью на пакеты чая».

Он воскликнул: «Какая рифмочка-то, а! «кип легла и Киплинга». Отбиваешь хлеб у Семена Исаковича. А ты постарайся, чтобы и Владим Владимыч заволновался. А какая последняя строчка – тут же все аллитерирует «печатью на пакеты чая». Ты это сознательно сделал или бессознательно?

– Сознательно, – гордо сказал я. – Я весь словарь Ожегова зарифмовал, но только новыми рифмами. Я и словарь новый составил, только у меня его украли.

– Это Вам, Шеня, повезло, а то бы Вы все время туда носом совались, и времени много бы уходило. Так что меняйте сознательное на бессознательное… Кто это сказал – не я пишу стихи, они, как повесть, пишут меня?

– Пастернак, Грузинский перевод Тициана Табидзе, – вне себя от счастья отрапортовал я.

– Так… – сказал Наровчатов. – Вы овчинка, которая выделки стоит, Шеня, – он меня так с той поры и называл: всегда на Вы, используя свои фирменные шипящие. – И теперь будете приходить ко мне каждый день за час до конца работы, и мы будем все время говорить о поэзии, гуляя с Вами пешком бульварами от Чистых Прудов до Трубной, а потом до Самотеки по Цветному, где на углу продают водочку четвертинками прямо в газетном киоске. Я там буду покупать четвертинку водки, а Вы не выдадите меня моей жене Гале. Мятными таблетками для отбития запаха я вооружен до зубов. Когда мы доберемся до моего дома, она в награду за хорошее поведение угостит нас чаем, ничего и не подозревая, а может быть, и покормит.

Я был на седьмом небе – мое настоящее поэтическое образование началось.

Все у нас шло по задуманному плану. И так продолжалось раз в неделю месяца три-четыре. Однажды Наровчатов сказал мне, что мне пора составлять первую книжку.

– Она будет еще очень плохая, – сказал он. – Но вам нужно отделаться от накопленных Вами стихов, где Вы придумываете самого себя. Если Вы, Шеня, будете продолжать так писать, никто, включая Вас самого, не узнает, кто вы такой. А потом нужно начать писать самого себя с самого детства. А чтобы написать это хорошо, у Вас уже готовы все инструменты. От Кирсанова пора вам уходить, а вот помирить в себе Есенина с Маяковским вам, может быть, удастся. Я уже позвонил в «Сов. Пис» Фогельсону и сказал, что я готов написать на Вас внутреннюю рецензию. Он обрадовался, потому что Вы, по-моему, им зверски надоели Вашими обиваниями их порога, а никто не хочет Вас рецензировать. Я, кстати, тоже. Книжка же будет плохая – я это знаю. Но из Вас, Шеня, может получиться толк, потому что хоть Вы и влюблены в самого себя, но в поэзию – больше».

Вскоре я ему принес рукопись книжки «Разведчики грядущего» в редакцию МК. Он ее быстренько пролистал и сказал: «Ну что же, это прекрасный набор инструментов для следующей книги. Теперь их надо применить с умом, но не забыть дать книге душу. Помните, что вторая книга важнее первой. Кстати, я сегодня могу приобрести пару четвертинок. Галя сегодня в отлучке».

Я заметил, что мэтру очень хотелось выпить, и он сразу же отодрал прямо у киоска цинковую шапку с четвертинки своими, еще на удивление крепкими молодыми зубами и выпил из горла. Никто из прохожих этому не удивлялся. Тогда была удобная, но короткая эра четвертинок из горла с закусью свежим воздухом. Был 1952 год.

Когда мы пришли к Наровчатову домой, он пустил в дело вторую четвертинку, угостил меня супчиком с фрикадельками, оставленным предусмотрительной Галей, и усадил за довольно-таки разбитую пишмашинку, а сам прилег на диван и все-таки начал диктовать внутреннюю рецензию. Потом он как-то незаметно засопел носом, как укачанный ребенок, с уже слипавшимися от усталости веками. – Сколько получилось страниц – две с половиной? Ну еще надо странички полторы, и хватит. Вы уже в теме?

– В теме… – сказал я грустновато – ведь я думал, что это все будет по-другому. Меня мучило то, что в этом было нечто, что можно назвать не совсем честным. Но это же было не за взятку, не за «ты мне, я – тебе». И Сергей Сергеевич был по-отцовски прав – мне нужно было поскорей отделаться от всех этих стихов, чтобы писать совсем по-другому. Я подумал – каким будет первое стихотворение для будущей книги? Я начал тут же, на каких-то мятых, в клеточку листочках:

Стоял вагон, видавший виды,

где шлаком выложен откос.

До буферов травой обвитый,

он по колеса в землю врос.

Это были уже совсем другие стихи. Я хотел быть живым вагоном для живых людей, а не вросшим в землю по колеса и воображающим, что он движется.

И вдруг я увидел обернутую в обойную бумагу с корабликами толстую книгу. Я открыл ее. Это была антология русской поэзии Ежова и Шамурина, изданная в 1925 году, о которой я только слышал как о легенде. Ее не выдавали в библиотеках – только в спецзалах по особому разрешению. А у меня откуда же оно могло быть? К потрясению своему, я нашел там тех поэтов, которых давным-давно не переиздавали, о которых я только слышал, – расстрелянного Гумилева, эмигрировавших Марину Цветаеву, Георгия Адамовича, Владислава Ходасевича и многих других, чудодейственно собравшихся под одной обложкой. Я так и заснул в обнимку с этой книгой. Я проснулся, почувствовав чей-то взгляд на себе. Передо мной стояла приехавшая откуда-то Галя, жена Наровчатова. Она меня знала и не удивилась. А вот то, что я спал в обнимку с книгой, ее обеспокоило.

– Женя, ты же, не дай Бог, ее помнешь или страницы порвешь. Сережа с ума сойдет – это для него реликвия… – сказала Галя и потянула ее у меня из рук – легонько, чтобы не повредить. – Да расчепись ты с ней, ради Бога…

– А можно с ней никогда не расчепляться? – спросил я почти безнадежно.

– Ух Вы, Шеня… – сказал проснувшийся Наровчатов ворчливо, но не зло. – Вас в приличный дом и пускать нельзя.

И вдруг произошло то, чего я совсем не ожидал. Большущая, грузноватая женщина – тяжеловес Галя, вдруг засмеялась, как девчонка, – поняв, что я рук на этой антологии ни за что не расчеплю.

– Слушай, Сережа, да отдай ты эту книжку ему. У него вся жизнь впереди, а ты же всю эту книжку наизусть знаешь. Ты же столько раз ее глазами вдоль и поперек вылизывал.

– Да ты что, с ума сошла, – рассердился Наровчатов. – Он еще, не дай Бог, потеряет.

– Да как он ее потеряет, если его от нее не отдерешь. Посмотри, у него глаза еще более сумасшедшие, чем твои, когда ты какую-нибудь книгу возжелаешь…

Наровчатов в конце концов сдался, по-честному взыскав с меня только ту сумму, которая была на штампе букинистического магазина.

С помощью этой книги я сделал вместе с Е. Витковским антологию двадцатого века «Строфы века», а сейчас делаю с научным редактором В. Радзишевским пятитомную антологию «Поэт в России больше, чем поэт. Десять веков русской поэзии», и кто из нас Ежов, кто Шамурин, не разберешь. Надеюсь, что будущие поэты будут идти вперед с нашей новой пятитомной антологией, и тоже не расчепляясь.

Апрель 2012

Воздух свадьбы

Ах, Англия, приемная мать герценовская,

гляди, как осененная крестом,

сияет пара кембриджская герцогская,

возможно, королевская потом.

В аббатстве так надушенном Вестминстерском,

и лорды даже чуть навеселе,

и головы всем кружит весть всемирная

о самой главной свадьбе на Земле.

Завидуем – как англосаксы сдержанны!

Где грубости? Где крик «лей – не жалей!»?

Во сне выходят на Руси все девушки

за будущих английских королей.

И где-то – в Оклахоме ли, Дижоне ли —

утешат разве девичьи сердца

десятки тысяч копий, так дешевеньких,

для них недостижимого кольца?

И вовсе не считается провинностью,

что, словно символ редкостных минут,

торговцы где-то в аглицкой провинции

в бутылках воздух свадьбы продают.

Я вспоминаю свадьбы сорок первого,

как я плясал для плачущих невест,

а смерть уже глядела, как соперница,

на их забритых женихов отьезд.

Хочу вкатиться в мое детство кубарем,

чтоб в нем воскресла вся моя родня,

и мы бутылку горькую откупорим

с тем воздухом, что вырастил меня.

4 мая 2011

«Устав от купли и продажи…»

Устав от купли и продажи

тел, чести, совести, стыда,

шепчу: «Когда же, ну, когда же

все это кончится, когда?»

В компьютерах безвкусной прозой

так и чадит за чатом чат,

но внучку вдруг назвали Розой —

пусть хоть ее не омрачат.

И мысли я не допускаю,

что победит на свете зло,

когда ползет она из скайпа

и пальчиком стучит в стекло.

20 мая 2012

Поэзия – великая держава

Поэзия – такое государство,

где ценят правду в городе любом,

где судят, как за нищенство, за барство,

где царствует, кто стал ее рабом.

Прислонясь хотя б к силуэтам,

ощущать свою силу в этом.

Силуэты

Пушкин А. С.

Пушкин – каждого поколенья.

Положиться бы нам на него,

не унизившись до покоренья

не читающими ничего.

Ноябрь 2011

Лермонтов М. Ю.

Триптих

1

Тоски пророческой невольник,

он вместе с нами был на войнах,

и в ту гражданскую войну,

в ней видя общую вину,

под песню об Олеге Вещем

в имперском зареве зловещем

пристрелен где-то на Дону.

2

Убитый пулей – не мортирами,

несчастья полон своего,

зачем он додразнил Мартынова,

несчастным сделав и его?

3

Для сирот одиночество – ветрило.

Он – сирота с начала до конца.

Он от отца родного был отринут.

А в небесах найдет себе отца?

Январь – март 2012

Достоевский Ф. М.

За слабость человецев не обидел.

Надчеловечность заклеймил как грех.

Был как болеприимная обитель,

гонитель бесов из себя и всех.

Ноябрь 2011 – январь 2012

Гоголь Н. В.

Он тот, кто перед зеркалом впервые

России поднял ее веки Вия.

Январь 2012

Некрасов Н. Н.

За каплю крови, общую с народом,

не мажьте его дегтем или медом

и отчепитесь с завистью репейников

хоть за строку любую «Коробейников»!

Январь 2012

Баратынский Е. А.

Убог мой дар, и голос мой негромок…

Е. Баратынский

Дар не был убог, и был голос расслышан,

став даже и с пушкинским рядом нелишен.

Железного века поэт нежелезный,

как путник, задумавшийся над бездной.

Декабрь 2011 – январь 2012

Грибоедов А. С.

Не то что глотка, а глаза рычат,

когда от липкой грязи спасу нету.

Так что ж —

как новый Чацкий, закричать

на модный лад:

Ракету мне, ракету!

(Пушкинский перевал, 1965, Е. Е.)

Литературоведов-гробоведов

опередил настолько Грибоедов!

Миллионеры все по белу свету,

как предсказалось одному поэту,

теперь кричат: «Ракету мне, ракету!»

и подают, представьте, подают

лакеи из того народа,

где в стольких деревеньках год от года

все еще газа нет, водопровода,

и где паленку-космогонку пьют…

Толстой Л. Н.

1

Нельзя Толстого отлучить от Бога.

Без спора с Богом вера однобока.

Январь, 2012

2

Пахал он и сеял.

Один был совсем.

Услышан был всеми.

Не понят никем.

20 мая 2012

Невинные ошибки гениев

(шуточное)

И Терек, прыгая, как львица

с косматой гривой на хребте…

М. Лермонтов

Греки сбондили Елену

по волнам…

О. Мандельштам

Был шутник, почти как Вицин,

наш Мишель.

Подарил он гриву львице:

«Вам – мамзель!»

«Греки сбондили Елену

по волнам…» —

так сказал, ей зная цену,

Мандельштам.

На банкетике в Литфонде

чуть пересогрет

мне шепнул профессор Бонди

свой секрет,

что не греки-окаянцы,

подшутить решив, —

Ленку сбондили троянцы —

«сбондить» – это шифр.

Все могло так перепутаться,

как вино с виной,

только лишь при революции,

лишь при ней одной.

Но прощен Осип Эмильич,

и Мишель прощен,

ну а наш народ-кормилец

ни при чем.

Тургенев И. С.

Я мальчик был совсем неправильный.

Жил без холопства.

Любил сырки из Риги плавленые

за их европство.

Что видел в плавленом сырке еще?

Богемы закусь,

и к устрицам Иван Сергеича

питал я зависть.

Завидовал его сердешности,

и помаванью бородою,

и в диссидентстве-непоспешности,

но вперемешку с Виардою.

В нем не мерцала ненавистинка.

Людей не расставлял поротно,

и в нем – представьте – коммунистинка

гляделась высокопородно.

Май 2012

Пастернак Б. Л.

Прощаясь с нами, муза Пастернака

роман свой прошептала, простонала.

Январь 2012

Маяковский В. В.

1

Разгваздал о скалы любви ладью.

Морей было мало ему,

мало космоса.

Порой не люблю его,

но не люблю

всех сразу, не любящих Маяковского.

15 мая 2012

2

После прочтения второго нецензурованного трехтомника с дневниковыми записями Корнея Чуковского.

Когда у Корнея сграбастали дочь,

в двадцать седьмом,

и бросили в камеру,

как мог Маяковский ему не помочь

и слезную просьбу выслушал каменно?

И что же такое случилось-то с ним,

на что он срывал свою злость и обиду,

когда прорычал, что сослал бы в Нарым

еще не седую Чуковскую Лиду?

Он выстрелил в сердце.

Прости его Бог.

Цветаева и Гумилев его не покарали.

Он все-таки выстрелом этим помог

все нам,

небезвинным,

принять от него покаянье.

20 мая 2012

Солженицын А. И.

ГУЛАГ как рана, что не заживится

забвеньем.

Не дозволит Солженицын.

Январь 2012

Окуджава Б. Ш.

Поэзия Булата Окуджавы

не угождала нам.

Освобождала.

Январь 2012

Галич А. А.

Врагов искали мы опять для «галочки», —

они нам были оченно нужны,

и выдавили песни Саши Галича

по плану дезинфекции страны.

23 марта 2012 года. Владимир Высоцкий

Cреди всех литвысокоблагородий

один поэт останется Володей.

Февраль, 2012

Александр Аронов

Особую струну на лире тронув,

ушел тишайше Сашенька Аронов,

но может она снова шевельнуться,

шепнув:

«Остановиться, оглянуться…»

Евгений Евтушенко

Мир изменить хотел, но мир и сам с усам,

и я ему назло не изменился сам.

Март 2012

Венок Мандельштаму

Он ТАМ был здесь, и здесь – он Там.

Он всеприсутствен – Мандельштам.

О скромности

Когда один гений,

повизгивая,

плакался Мандельштаму,

что не печатают,

изверги,

он рассердился,

как штампу.

Чуткий Осип Эмильевич,

как отмечают летописи,

с гением не умильнильничал,

ну а спустил его с лестницы

и, кипятясь неспроста,

вслед запустил перчатками:

«А Иисуса Христа

печатали?»

Он бы домой принес

Сразу собрание полное,

но не учел Хриcтос

правку товарища Понтия.

Я потихоньку расту.

Печатаюсь —

что мне печалиться!

Но Иисусу Христу

тоже хотелось печататься.

Автор десятка книжек,

не задираю нос,

ибо морально ниже,

чем Иисус Христос.

1968

Цирк на кладбище

Там, где Черная Речка

впадает в лагерь «Вторая речка»,

тело Осипа Мандельштама

не скажет уже ни словечка.

Он теперь не попробует снова

душистого «Асти Спуманте»,

говоривший про жизнь и про смерть

с Хо Ши Мином,

Сталиным,

Данте.

А воронежский цирк,

словно кремовый торт,

будто он из кондитерской Сталина сперт,

был решеньем обкомовским нелюдским

здесь воздвигнут над кладбищем городским,

И, смахнув и кресты, и надгробья

при помощи разных махин,

парк разбили

поверх оскорбленных могил.

Говорят, что под клумбой могила одна,

до сих пор безымянных убитых полна —

им в затылках оставили пули

только дырочки-крохотули.

Под цветами здесь яма.

В ней – душа Мандельштама,

и цветами восходит она.

А ночами бессонница мучает цирк,

и взвивается визг обезьян,

лошадиный разносился фырк,

и затравленно мечется какаду,

как в аду,

и рычат,

трюковать не желая на кладбище,

львы,

слыша стоны покойников из-под травы.

Неужели,

забыв свою гордость и честь,

цирк на кладбище —

это Россия и есть?

Мандельштам и Дзержинский

Не Маяковский с пароходным рыком,

не Пастернак в кокетливо-великом

камланьи соловья из Соловков,

а Мандельштам с таким ребячьим взбрыком,

в смешном бесстрашьи, петушино-диком,

узнав рябого урку по уликам,

на морду, притворившуюся ликом,

клеймо поставил на века веков.

Но до тридцатых началась та драма.

Был Блюмкин знаменитей Мандельштама.

Эсер-чекист в церквях, кафешантанах

вытаскивал он маузер легко.

Ах, знала бы «Бродячая собака»,

что от ее хмельного полумрака

до мерзлых нар колымского барака

писателям не так уж далеко.

Пил Блюмкин, оттирая водкой краги

от крови трупов, сброшенных в овраги,

а рядом – с рюмкой плохонькой малаги

стихи царапал, словно на колу,

поэт в припадке страха и отваги

и доверял подследственной бумаге

то, что нельзя доверить никому.

Все умники, набив пайками сумки,

прикинулись тогда, что недоумки,

а он ушел в опасные задумки,

не думать отказавшись наотрез.

Трусливо на столах дрожали рюмки,

когда хвастливо тряс убийца Блюмкин

пустыми ордерами на арест.

Не те, что красовались в портупеях,

Надеясь на бессмертье в эпопеях,

А Мандельштам, витавший в эмпиреях,

Всегда ходивший в чудиках-евреях

И вообще ходивший налегке,

спасая совесть – глупую гордячку,

почти впадая в белую горячку,

вскочил и вырвал чьих-то жизней пачку,

зажатую в чекистском кулаке.

Размахивая маузером, Блюмкин

погнался, будто Мандельштам был юнкер

из недобитков Зимнего дворца.

А тот, пока у ямы не раздели,

бежал и рвал аресты и расстрелы,

бежал от неизбежного конца.

Дзержинский был непоправимо мрачен

и посещеньем странным озадачен.

«Юродивый» – был вывод однозначен,

когда небрит, взъерошен и невзрачен

в ЧК защиты попросил поэт.

«Неужто чист? Ведь и в ЧК нечисто…

Все слиплось – и поэты, и чекисты.

В ЧК когда-то шли идеалисты

или мерзавцы… Первых больше нет…»

И Мандельштама он спросил, терзаясь:

«Возможен ли идеалист-мерзавец?»

«Еще и как! – воскликнул Мандельштам

и засмеялся: – Бросьте вашу зависть,

Я муками не меньше угрызаюсь.

Идеалист-мерзавец я и сам…»

Железный Феликс возвратился к делу

и буркнул в трубку: «Блюмкина – к расстрелу».

«О, только не расстрел… – вскричал поэт… —

Ему бы посидеть, хотя б немного,

тогда, быть может, вспомнит он про Бога.

Стрелялку бы отнять – вот мой совет…»

Поэт вертелся на чекистском стуле,

как будто уклонялся он от пули:

«Скажите, а бывает иногда

что вы… вы отпускаете невинных?»

Вопросов столь прямых и столь наивных

не ждал Дзержинский. Был ответ наигран:

«Ну, это дело не мое – суда…»

На этот раз был Мандельштам отпущен.

«Он идиот. Он Мышкин, а не Пушкин…» —

подумал председатель ВЧК.

Мерзавцем сам себя назвал. Не выдал

мне Блюмкина. Сам ищет свою гибель.

Настолько беззащитных я не видел,

но этим он и защищен… пока…»

И, выйдя из чекистского палаццо,

шумнее карнавального паяца,

стал Мандельштам отчаянно смеяться,

лишь чудом ускользнув из рук того,

кто всю Россию приучил бояться,

а сам боялся сердца своего.

Разорвалось. Не вынесло всего.

В России все виновны без презумпций.

Исполнивший обязанность безумства,

не позабыв там, в мерзлоте, разуться,

прижался Мандельштам к другим ЗК,

и, созерцая воровство и пьянки,

беспомощный Дзержинский на Лубянке

окаменел, да вот не на века.

Что уцелело? Блюмкинские бланки,

но их теперь в расчетливой подлянке

подписывает шепот – не рука.

Все профессиональные герои

теряют обаянье роковое.

Немыслим профессионал-пророк.

Бессмертны лишь герои-дилетанты,

неловкие с эпохой дуэлянты,

не знающие, как нажать курок.

Гранитных статуй не глодают черви,

но не защищены они от черни,

и шествует возмездье по пятам,

и, свеженький, из мерзлоты, с морозца

рвет приговоры чьи-то и смеется

мучительно смешливый Мандельштам.

1—29 ноября 1998

Брезгливость гения

Кто в двадцатом столетии

всех поэтов поэтее?

Кто глодал ртом беззубым

жмых, подаренный лагерным лесорубом,

как парижский каштан,

и вплетал то Петрарку, то Лорку

в уголовную скороговорку?

Доходяга смешной Мандельштам.

Речи о мировой справедливости

на трибунах не произносил,

просто корчился от брезгливости,

ибо вынести не было сил

уголовника, жирным пальчищем

книг страницы в гостях только пачкающим,

ногтем, дурно от крови пахнущим,

рассекавшего их, что есть сил.

Выше мнимой свободы личности,

трепотни ни о чем и вообще

отвращенье к негигиеничности,

если трупы кусками в борще.

На крови разводили красивости,

но для нашей и каждой страны

нет политики чище брезгливости

к пальцам тем, что, как черви, жирны.

Слишком шумно махали мы флагами,

чтобы стоны из мерзлоты

не тревожили мыслью о лагере

лжеспасительной глухоты.

Но, как будто под кожу зашитое,

завещанье, рожденное там,

стали ваши стихи нам защитою,

чтоб мы стали

не тупо счастливее,

а немножечко побрезгливее.

2011

Надежда Яковлевна

В литературе недолюбливают яканье.

Но как нам повезло,

Надежда Яковлевна,

что вы спасли,

эпоху раскроя,

свое чуть злое,

неуступчивое «я».

Как хорошо,

что с кошкой царапучей

его когда-то познакомил случай.

Счастливец!

Не достался милым кисам.

Он не написан Вами,

а дописан.

Соавтором его,

его женой

Вы стали.

Вам бы памятник двойной.

2011

Тосканские холмы

Меня, конечно, радостью покачивало,

когда в какой-то очень давний год

я получал в Тоскане

премию Боккаччио,

но ощутил —

вина меня гнетет.

Не проступили на руках ожоги,

но понимал я, что беру чужое,

Я сбился вдруг.

Меня все подождали,

и я заговорил о Мандельштаме.

Ведь нечто видел он поверх голов,

нас, еще агнцев,

на плечах таская,

«от молодых воронежских холмов

к всечеловеческим,

яснеющим в Тоскане».

И на такой ли все мы высоте,

проигрывая с бескультурьем войны,

и получаем премии все те,

которых лишь погибшие достойны?

Памятник Мандельштаму в Воронеже

Есть политика бескультурья.

Притворяется мыслящим сброд,

будто прыткие бесы, колдуя,

заморачивают народ.

Бескультурье, ты души воруешь,

но не рано ль отчаяться нам,

если все же вернулся в Воронеж

хрупко бронзовый Мандельштам?

Бескультурье не дремлет, как скверна.

Лишь бы злобы он вновь не навлек,

и торчит среди пыльного сквера

неуверенный хохолок.

Июнь – июль 2011

Держитесь, песни русские

Вы, песни, нас жалеете,

под пули, снег и дождь,

и если обмелеете,

мы обмелеем тож.

«Когда поют завалинки…»

Когда поют завалинки,

ввысь уходя, в полет,

то ни одной завянинки

в глазах тех, кто поет.

А если песни каторжные,

то горе – не беда

тем, кто не делал катышей

из хлеба никогда.

И слушает вселенная,

бессильная заснуть,

любовные, военные

и с перчиком чуть-чуть.

Все песни многоавторны,

А безымянных столь,

где авторы попрятаны

в их собственную боль.

Держитесь, песни русские.

Пока еще вы есть.

И совесть не разрушится,

и уцелеет честь.

Вам люди благодарствуют,

но песням нет цены.

Пусть женщины в них царствуют,

а не царьки, цари.

Вы, песни, нас жалеете

под пули, снег и дождь,

а если обмелеете,

мы обмелеем тож.

Сентябрь 2011

Василий Туманский

1800–1860

Ах, Туманский, ах, Василий,

понаделал он делов.

Мы не стали бы Россией

без таких, как он, хохлов.

Он родился в Чарторигах,

правил бричкой, сено греб,

а потом родился в книгах

и стихи писал взахлеб.

Дипломатом стал он истым,

как «Вдова Клико», игрист.

Был он днем канцеляристом,

а ночами – декабрист.

И в чиновничьей России

до обуглившихся дыр

бунт во всех не погасили —

прожигает вицмундир.

Лишь в России нам не внове,

что, кропаючи, как встарь,

после службы и чиновник

лишь оплаченный бунтарь.

Валентин Горянский

1888–1949

Жил поэт, не игравший в гения,

но он был гениален, когда

отказался от усыновления,

предлагаемого без стыда.

Не у каждого поколения

смелость, как под расстрельным свинцом,

отказаться от усыновления

тем, кто самоназвался отцом.

Под портретами Сталина, Ленина

снова толпы… Что хочется им?

Лицемерного усыновления?

Снова на Колыму? На Витим?

Нас пугают ползучими путчами,

но мы все-таки дети лицейской,

а не их полицейской страны.

Александр Сергеичем Пушкиным

мы давненько усыновлены!

Николай Стефанович[12]

1912–1979

Давайте простим

Когда моя мама пришла из архива Лубянки,

молчала

и с прошлым не впала она в перебранки.

Она утопила в подушке лицо на неделю

и так и лежала.

Глаза на людей не глядели.

А после сказала:

«Туда не ходи.

Там подписи не за черняшку и сало.

А деда прости. В протокол не гляди.

Там даже не страх —

это боль подписала».

Давайте простим переживших допросные ночи,

когда вырывали у них пассатижами ногти.

Давайте простим всех, кто сами себя не простили,

покаявшись не в показном, – в христианнейшем стиле.

Не надо читать их безумные показанья.

Они оплатили их пытками собственного наказанья.

Давайте простим всех, кто сами себя не простили,

подумав о совести собственной, а не престиже.

Давайте простим всех, кто сами себя не простили.

Пусть души не станут, как выжженные пустыни.

Давайте простим всех, кто сами себя не простили.

Давайте простим их словами простыми-простыми,

но не для того,

чтобы, вновь предавая, прощенья просили,

и не для того,

чтоб их в будущем тоже простили,

и не для того,

чтобы мягкостью к трусам предателей снова растили…

25 сентября 2011

Валентин Соколов

1927–1982

Поэт свободы в несвободе —

он из купели для детей

в мир выплеснут, но не с водою,

а с кровью собственной своей.

И если правдолюбье – детскость,

то, что ж, ему не повезло,

поскольку есть опаска: дескать,

от правды все на свете зло.

Поэт свободы в несвободе —

Не Данте он, а просто зэк.

Он счетов никаких не сводит —

с ним счеты сводит его век.

Флоренция и Новошахтинск,

объединяет вас вина —

среди всеобщих помешательств

с поэтом собственным война.

Он пишет вынужденно тонко

или кайлом долбит спроста,

но, как свидетельство ребенка,

его поэзия чиста.

Поэт свободы в несвободе —

как будто ангел в небосводе,

за коим так шпионят спутники,

что все секреты мира спутаны

и норовит любой народ

приладить прямо в небосвод

свой личный мусоропровод.

И ангел наш летит несчастный,

не государственный, а частный.

А на земле – большие роды:

плодятся столькие свободы,

и ни за что не разберешь,

где здесь свобода, а где ложь.

В том, что свободочки, свободки

и несвободочки-уродки,

старухи-лгуньи и молодки,

надравшись виски или водки,

шпигуя бомбами подлодки,

зло непременно сотворят,

лишь ангел будет виноват.

Октябрь 2010

Ольга Кучкина

1936

Сон о детстве

(песня на старый мотив)

Танцуют все, пока еще не поздно,

И кавалер живой,

И хочет барышню украсть…

О. К.

Крутится-вертится шар голубой.

Мы еще не танцевали с тобой.

Поздно, наверно, начать нам сейчас.

Лишь с удивленьем посмотрят на нас.

Может, во снах твоих ты до сих пор

перелезаешь отцовский забор.

Ну а во сне моем тырит наган

эвакуированный мальчуган.

С этим наганом мечтатель-простак

хочет он взять в одиночку Рейхстаг.

Порознь, а все-таки рядом, вдвоем

раненым в госпитале поем.

Крутится-вертится шар голубой,

где на нем наша победа с тобой?

Ну а вокруг равнодушия льды.

Льды, словно надолбы, мрачно тверды,

Кавалер барышню мог ли украсть?

Только победа была наша страсть.

Нет от победы великой следов,

Мы как два красных флажка среди льдов.

Крутится-вертится шар голубой.

Мы еще не проиграли наш бой.

2011

Михаил Синельников

1946. Ленинград

Три кровавых воскресенья

В биографии Михаила Синельникова есть поразительный узел из трех исторических совпадений. (Его дед Тимофей Федин был тяжело ранен 9 января 1905 года при расстреле рабочей мирной демонстрации в Петербурге. В этот же день и год родилась его дочь – будущая мать поэта – Евдокия Федина.) В двадцать четвертом году она встретила будущего его отца Исаака Синельникова, и они поженились и прожили долгую жизнь. Исаак Синельников тоже был рожден в год Кровавого воскресенья. Михаил был их вторым, поздним ребенком.

Три кровавых воскресенья

так сплелись в семье в одно.

От убитых нет спасенья,

когда в комнате темно.

Царь хоть слово им сказал бы,

когда живы были те,

кто попали там под залпы

все по русской простоте.

Ну а ты, студент истфака,

в городке киргизском Ош,

что-то плохо спишь, однако,

с головой больной встаешь.

Отчего такой ты нервный

хоть и в праведной семье,

не последний и не первый

несчастливый на Земле?

Ты несчастлив тем, что смелость

из опаснейших подруг,

что не можешь сразу сделать

всех счастливыми вокруг.

Всюду очереди, давки…

Не утешат, вдохновя,

ни Хрущева бородавки

и ни Брежнева бровя.

Стукачей мордяги жабьи,

пошлость песен, пошлый гимн,

и опять самодержавье,

но под именем другим.

Да не нервничай ты, Миша,

не сорвись ни в злость, ни в лесть,

и в тебе есть что-то выше,

и в России тоже есть.

Как быть времени сильнее?

От бессонницы ты желт.

Пуля в деда Тимофея

и тебя под кожей жжет.

Пусть она вкруг сердца бродит,

то кусая, то скребя,

себе места не находит,

не уходит из тебя.

Но, как вскрикиванью скрипки,

этой боли нет цены,

и себя ты по ошибке

от нее не исцели.

2012

Юрий Беликов

1958, Чусовой Пермской области

Часовой поэзии из городка Чусовой

Марш долгового облака

21 августа 1915 года во время Галлиполийского сражения в Первую мировую Четвертый Норфолкский полк англичан полностью вошел в облако, лежащее у него на пути, облако поднялось в небо, и больше этого полка никто не видел…

Я скоро из облака выйду

совместно с Норфолкским полком

и вынесу миру обиду

за то, что никто не знаком —

ни я не знаком, ни полк не знаком,

ни я полку не знаком.

То облако прошлого века.

И, если свидетелей счесть,

уж нет на Земле человека

такого, а в облаке – есть:

и полк в этом облаке есть,

и я в этом облаке есть.

А облако есть ли? Бог весть!

И все же оно возлежало

по руслу сухого ручья,

как будто бы жизни начало,

а может, финал бытия.

И полк гремел в облаке: «Я-а-а-а!»,

и я кричал в облаке: «Я-а-а-а!»,

лишь облако «Я-а-а-а!» не кричало.

И то, что прибился к полку я,

ни я не заметил, ни полк,

но облако, битву почуя,

досрочно нас приняло в долг

и взмыло! А мы, маршируя, —

какой мой из облака толк? —

про то не возьмем себе в толк.

Пока нас Земля забывает,

в полку прибывает полку,

но в облаке места хватает —

стоит над Землей, набухает.

Эй, кто облака разгоняет!

Что с этим-то? «А не могу!

Ни так не могу, ни сяк не могу,

ни – хоть об косяк – не могу».

И облако стало Землею,

и облаком стала Земля.

И я сомневаюсь порою:

а может, не в облаке я?

И полк повторяет за мною,

что, может быть, в облаке – я?!

Мы здесь не состарились вовсе —

такие, какими вошли.

Из облака выйдем авось мы,

но в облике этом и свойстве

найдем ли признанье Земли?

Узнаем ли сами Земли?..

Узнаем ли мы, не узнаем ли мы,

что мы не узнаем Земли?

2008

Редкий поэт входил в поэзию с такой, я бы сказал, корневой определенностью, будучи истовым почвенником и в то же время авангардистом, выросшим на впитанном с детства фольклоре.

Я к вам пришел со стороны реки…

Меня уполномочили

подсудные теченью судаки,

гудки судов, мережи, мотыльки

и маяки полночные.

А как чудодейственно Беликов сохранил в памяти некогда мальчишеских, но до сих пор не устающих ног неповторимое ощущение щекочущих их пескарей, особенно когда заходишь с быстрины в неожиданно ласковую заводь:

…Не такой (хоть все мы таковы!),

он забрел по горло, как на исповедь,

в речицу свирельной синевы,

будто бы хотел прощенье выстоять

в сапогах серебряных плотвы.

Но чувство родного края в отличие от многих почвенников не замыкается у Беликова на одной России, а могуче и естественно сливается с чувством такой же родственной связи с бескрайними просторами Земли и неба, с космосом, общим для всего человечества. В поразительном по предсказательной силе «Марше долгового облака» поэт отождествляет себя с фронтовиками, исчезнувшими с лица Земли в одном из многочисленных сражений в человеческой истории, иногда справедливых, но иногда и бессмысленных, никак не оправдываемых даже тем, что преподали нам горькие уроки. Думаю, именно поэтому автор несколько загадочно озаглавил это написанное в традиции старинных английских баллад стихотворение, ибо наш долг помнить все, что случилось не только у нас, но и на всей планете, в согласии с бессмертным афоризмом Ольги Берггольц: «Никто не забыт, и ничто не забыто».

Эту способность Беликова выходить с пермской почвы в космос как на территорию всеобщей памяти цепко ухватил Андрей Вознесенский: «Ударяя в бубен стиха, он вызывает звуками духов земли и неба, и слово его наливается сполохами северного сияния, исторгая из глубины своей дар предвидения».

Свод избранных стихотворений Беликова с характерным названием «Не такой» (2007) был удостоен премии имени Павла Бажова. Юра и в самом деле «не такой», сам по себе, неожиданный, непоседливый, упорный и разнообразный. Он организовал литературное движение «дикороссов», поэтов «края бытия», стал практически геологоразведчиком новых талантов по всей матушке-России, выпустил антологию авангардной глубинки «Приют неизвестных поэтов», объединившую четыре десятка авторов от Ставрополя до Норильска.

С именем Беликова-журналиста связаны сбор и проверка свидетельств о таинственных появлениях НЛО близ деревни Молебка в Кишертском районе Пермского края. Он участвовал в экспедициях, искавших «клад Емельяна Пугачева» на реке Чусовой и «колокол семьи Романовых» в Красновишерских болотах. Он соратник легендарного Леонарда Постникова, создавшего Музей реки Чусовой, ветерана родиноведения, который в свои 85 лет остается любимцем романтической молодежи. В его заповеднике, прямо в реке Архиповке, на выступе скалы, установлен памятник Александру Грину, а неподалеку – знак в виде парящего самолета в память об одном из первых русских авиаторов, поэте-земляке Василии Каменском, чью «Сарынь на кичку!» я помню наизусть.

Зимой 2002 года Юра пригласил меня к Постникову вместе с тремя молодыми пермскими художницами, которые, надев варежки, в шесть рук рисовали три моих портрета в неотапливаемой избе при 40-градусном морозе. Я потом описал это забавное происшествие в стихотворении «Письмо в Пермь»: «А девчата, все втроем / и с мужчиной, / притулились под ковром и овчиной. // Тот мужчина был поэт – / не чета мне. / Он, девчонками согрет, / вслух читал им. // И, стуча зубами в тьму, / как на льдине, / я завидовал ему / в холодине. // <…> Но одна приподнялась / чуть на локте. / «Ой, да мы согреем Вас… / Рядом лягте…» // <…> И краснел я в темноте, / как побитый, / на невидимой черте, / мной забытой. // Все легко, как в детском сне, / мне прощалось. / Целомудрие ко мне / возвращалось».

Чем ближе я знакомился с Юрой, тем чаще он восхищал меня отсутствием ханжества и вместе с тем чудесным тактом в отношениях с женщинами. Несмотря на его образ могутного «дикоросса» и репутацию бунтаря, я не видел ни одного его грубого поступка, не слышал от него ни одного грязного слова, что, увы, можно услышать и от поэтов. Он подарил мне незабываемый рассказ об учителе истории из села Постаноги, поэте Валерии Возженникове, чьим именем останавливали драки его бывших учеников.

В городе Чусовом есть Французская улица, напоминающая о французах, построивших здешний металлургический завод. На этом заводе работали предки будущего поэта. Но он лишь недавно, начав с двухтомной книги Михаила Гернета «История царской тюрьмы», проследил свою родственную связь с самым удаленным во времени Беликовым – Филиппом, служившим при Анне Иоанновне в двух странным образом сочетавшихся тогда ипостасях – алхимика и экономиста. Можно предположить, что алхимик иногда выпивал лишнего и тем самым вредил экономисту. Во всяком случае, императрица сочла, что больше пользы двуединый Беликов принесет, если будет трудиться за решеткой, и его посадили в Шлиссельбургскую крепость. Обычно сажали, чтобы не позволить писать. А тут – напротив: посадили, чтобы арестант писал без помех. В камере его исправно снабжали гусиными перьями, бумагой и чернилами. Но, по-видимому не справившись с вольготным характерцем и непредсказуемыми мыслями заключенного, его вместе с семьей сослали на Урал, где и продолжился род Беликовых. Так что Юрию было от кого унаследовать безудержную ненасытность до жизни во всех ее проявлениях и беспрерывное бунтарство против житейской скуки.

Как раз за бунтарское содержание номеров партбюро филологического факультета Пермского университета отстранило его от выпуска студенческой газеты. Он был самым молодым членом редколлегии журнала «Юность», но тоже был уволен за настырность в пробивании поэтов из провинции. Из собкоров «Комсомолки» его «ушли» за чрезмерное увлечение темой космических пришельцев. Участие в нашумевшей акции «Желтая кофта» с попыткой возродить выступления у памятника Маяковскому в Москве тоже вызвало властное противодействие. Все время Юрий что-то придумывал, причиняя неудобства чиновникам от культуры. И это было не блажью, как им, может быть, казалось, а дерзким просветительством, даже во времена, казалось бы, беспросветные вроде брежневского застоя или «беспредела передела», что гораздо точнее самооправдательного «лихие девяностые».

Однако Беликову помогали выживать друзья его поэзии, среди которых была и его мама Нина Константиновна, врач по профессии. Конечно, она опасалась за сына, но неизбывно верила в его талант, гордилась им.

Вначале Юра работал несколько по-губановски: талантливо, но беспорядочно, слишком доверяя потоку сознания, который несется подобно селю и вовлекает без разбору все, что попадается на пути. А поэзия нуждается и в отфильтровывании необязательностей, саморедактировании, которое ничего общего не имеет с самоцензурой. В последнее время из-под пера Беликова все чаще выходят отточенные до совершенства стихи. Вот как точно он оценил собственную судьбу, в которой, конечно, есть горечь от все еще настороженного отношения к его угловатому дарованию:

Твой голос не пригодился

ни этому, ни тому

столетью – он лился, длился

да впал в родовую тьму. <…>

Но мимо – не есть без следу,

и тьма – далеко не мрак,

и то,

что он канул в Лету,

не значит, что он иссяк.

Раз ты сам это так ясно понимаешь, Юра, то тебе нечего страшиться – такие голоса, как твой, не иссякают.

А тем, кто сокрушается, что ты никак не угомонишься, излишне инициативничаешь и напрасно прожектерствуешь, ты уже достойно ответил:

– Что-то стало Беликова много! —

чей-то возглас потревожил Бога.

Бог проверил оптику высот.

Люди! От Москвы и до Урала

оного ни много и ни мало —

столько, сколько вам недостает!

У Юрия Беликова есть чудное стихотворение о японском поэте Басе, писавшем на полях своей кипарисовой шляпы. Такую же волшебную шляпу я угадываю на голове у Юры, даже если она не покрыта, и ему всегда будет что написать на этой шляпе. Я тебя люблю, Юра, за то, что поэзию ты любишь беззаветно, и сим победиши.

Под конец рискну записать прозой, чтобы не переходить на многоступенчатую лесенку, твое дивное стихотворение, посвященное матери:

«К возвращению матушки вновь становлюсь человеком – / с четверенек встаю, моюсь-бреюсь, бутылки сдаю / и заначки гнездо, разоренное в приступе неком, / заметавшейся ласточкой сызнова вью. // Возвращается матушка! Так возвращается память / страхов детских ночную рубашку вдыхать / материнскую, белую, чтобы до завтра не плакать, / а на завтра вернется, ребенком надышана, мать. // Возвращается матушка – миру померкшего сына / воротить восвояси, покуда он сам не померк. / Возвращается сын – завершается мира картина / искупленным сияньем, которое сын опроверг. // Как до века гирлянд одевается фосфорным млеком / в темной комнате ель – вся игрушками озарена, / к возвращению матушки вновь становлюсь человеком. / А когда не вернется она?..»

Спасибо, Юра, и за твою маму, и за всех мам, за мою – тоже.

«Часовой поэзии из городка Чусовой…»

Юрию Беликову

Часовой поэзии из городка Чусовой,

ты живешь с заслуженно поднятой головой,

и тебя поэзия тоже ответно хранит

и тебе подберет благодарный уральский гранит.

Лишь бы это все было настолько вдали,

чтоб мы сделали больше, чем сделать могли,

удивленно затылки свои почесав,

и оставшись уже навсегда на часах.

Марина Кудимова

Тамбов, 1953

Дорогая Марина! Поздравляю тебя с очень цельной, очень твоей книгой.

Плазма тезисов к будущей статье о твоей книге в «Новые Известия».

В поэзии сейчас владычит разбавленность мысли и формы. По этой книге можно учиться неразбавленности. То, как Кудимова пишет по сравнению с лишенной плотности аморфной массой виршеплетства, настолько насыщенно и даже перенасыщенно и переуплотненно, бросает в долгожданную, но ошарашивающую дискомфортную для разленившихся читателей оторопь. Кудимову читать – это все равно как собственную башку перепахивать… Это стихи не для чтения, а для вчитывания. У меня даже иногда глаза болели от долгого стояния взгляда на какой-нибудь ее строке, как на реке Каяле. После первого раза я перечитывал эту книгу еще два раза, то есть всего три раза – и вдоль, и поперек, и уверен, что еще вернусь к перечитыванию и осмыслению книги в целом. Если говорить о кудимовском историческом метафоризме, то он лишен и зазнайской ограниченности славянофильства, и бестактно надменного западничества. У нее ко всем шкатулкам с историческими тайнами есть свои ключики. Она не боится соперничать с Пушкиным в своей версии с убийством угличского отрока. Она имеет веселую амбициозность сравнивать себя с пименом шекспировского уровня – «и веду я дознание воли народа по шекспировским репликам в очередях!» Она не стесняется пророчествовать о народообразующем значении великой литературы, по которой мы так стосковались: «И промыслы отхожие в единую строку сведут лишь слово Божие и «Слово о полку». Она иногда даже изнуряет своими лингвистическими редкостями, но зато с какой завидной щедростью. При всей своей распахнутой исповедальности Кудимова зашифровала себя так, что сама не может обьяснить себе, кто она такая, да и не старается. Раз сами не поймут, то зачем им растолковывать! Это право автора на незаискивание перед читателем. Причем это не калькулятивная переусложненность. Это лабиринтно сложная искренность в прибегновении к защитной иронии или сарказма, когда в горле застревают так и не вырвавшиеся рыдания. Это естественное бурление страстей, не всегда поддающихся и собственному анализу. Такое чувство, что Бог дал Кудимовой огромную энергию, с которой она сама не знает, что делать и куда она ее приведет, но точно знает, что эту энергетику формы нельзя терять, потому что форма – позвоночник содержания. Словом, новая книга Кудимовой – бурлилище страстей на общем фоне усредненной вялой бесхарактерности и поэтики, и содержания. Слабых стихов в книге вообще нет. Даже и не самые удачные все равно сильные. Смотрите, сколько классных стихов – «Матушка-загогулина», «Чего мне Бог», «Через два интервала», «Плацкарта», «Третий путь», «Диктор», «Голодный», «Здесь», «В мятежной очереди стоя», «За каинством…», «Расплюев», «Гигиеническое», «Бал».

Никакой, к счастью, нет поколенийной стебности, за одним исключением – страх допустить что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее сентиментальность. Немножко все-таки иногда воздуха не хватает, потому что стихи настолько переполнены собственным лихорадочно горячечным дыханием, все-таки сдерживаемым одновременно властным и подчас холодным умом, а когда натыкаешься в конце книги на тираж стихов такого уровня, то взвыть от несправедливости хочется. Всего 250 экземпляров! (Книга была все-таки издана тиражом в 2 тысячи экземпляров, но который, разумеется, разлетелся. – Примеч. авт.) Давным-давно Кудимовой позарез необходимо полное издание со всеми ранними стихами, включая поразившую меня когда-то, и увы! – мало кем понятую поэму «Арысь поле». По суммарному взгляду на все лучшее, что Кудимова сделала, – это крупное явление, и его нужно крупно обнаружить.

«Среди всего необходимого…»

Среди всего необходимого,

но сразу скажем – не для всех,

есть имя крепкое – Кудимова,

как неразгрызанный орех.

Все зубы об нее обламывали

об ее мощной музы плоть,

но лишь себя они обманывали,

ее пытаясь расколоть.

Она незримым соловьинищем

лет двадцать хмурилась в лесу,

но как Микула Селянинович

явилась с книгой на весу.

Взмахнула книгой, словно палицей,

и устоял лишь кто не трус.

Покрыло землю словно падалицей

стишками в стиле а-ля рюс.

И богатырское, и женское

в ней по-казацкому сплелось,

в интеллигентско-деревенское

в «отнюдь» и все-таки «авось».

А из нее, как из провидицы,

как сводный хор: «Иду на вы!»

запели сразу все провинции

посоловьинее Москвы!

2011

Катя Яровая

1957–1992

Семидесятых поколенье.

Безвременье. Безвдохновенье.

Какие чувства? Сожаленье.

А как зовут нас? Населенье.

Обозначены сроком

между «Битлз» и роком,

между шейком и брейком,

между Кеннеди и Рейганом,

между ложью и правдой,

меж Кабулом и Прагой,

между хиппи и панками,

и всегда между танками…

(Из ее песни семидесятых)

Петь от имени молчащих,

быть их голосом всегда,

это как в таежных чащах

дарят голос поезда.

Может, можно отмолчаться,

не переча, не дерзя,

от высокого начальства,

а от совести нельзя.

Голос есть всегда для песни

у парней и у девчат,

чтоб их совесть спела, если

чьи-то совести молчат.

Где ты, Катя Яровая?

Ты, как раньше, не одна,

хрупкой песней прорывая

расстоянья, времена.

Дочка Екатеринбурга,

крещена в Урал-реке,

русской песни Сивка-бурка,

пела ты в Америке.

Да, гитара не горласта,

но слышна, хоть и тонка,

может быть, слышней гораздо

паровозного гудка.

Нас ничем не испугаешь,

если в нас поют, болят

до сих пор и Саша Галич,

и Володя, и Булат.

Только исповедь гитары

чуть не с кровью из горла

выжмет слезы у Самары,

и всплакнет Йошкар-Ола.

Все услышат Пермь, Саратов

и капризная Москва,

если души нам царапнут

настоящие слова.

Барды русских полустанков,

в Праге чувствуя беду,

пели песни против танков

в шестьдесят восьмом году.

Ты, Россия, не успела

спеть про все и обо всем.

Ты сама себя не спела,

но мы все тебя споем!

2008

Алексей Ивантер

1961

Что за жизнь моя, Ивантера,

хоть и разница больша?

Жили недопровиантенно,

лишь бы в нас была душа.

Родились мы несвободные,

и до рези в печени,

по свободе мы голодные

и по войску певчему.

Наслаждались диалектами,

уважали черствый хлеб,

генеральные директоры

наших собственных судеб.

Нас учили Нюра с Марфою,

Кейлис Борок и Барлас

то, что совесть – штука маркая.

За ней нужен глаз да глаз.

Вроде ничего таковского

мы не сделали, сплошав,

чтоб сейчас упрек Тарковского

прозвучал у нас в ушах.

Как бы Маша с Олей гаркнули

на запутавшихся нас,

если б стали олигархами!

Женами нас Боже спас.

Но и Машина и Олина,

став родной и нам, родня —

их приданое, и Родина,

у тебя и у меня.

2011

Евгений Шинкарев

1981–2010

Детский человек

Он в двадцать восемь лет покончил самоубийством, что было ударом и для всей его семьи и любимой им девушки, с которой они собирались пожениться.

Еще один прекрасный мальчик

себя убил, как сирота.

Была бы жизнь к таким чуть мягче —

и вся бы жизнь была не та.

Нас хладнодушие позорит,

когда хоть кто-нибудь забыт.

Самоубийственно позволить,

чтоб кто-то был собой убит.

Когда б умели мы, поэты,

чей жребий издавна рисков,

отшвыривать все пистолеты

от колотящихся висков!

Когда б, в морских узлах не петря,

но с древним фершалским чутьем,

мы вытянули всех из петли

в больном отечестве своем!

Грядущее бы изменилось,

нам выдав буйный демовзрыв,

и нам бы оказало милость,

нас гениями задарив!

Как устоять, о Провиденье,

в пустую пропасть не ступя?

Но гений сам – произведенье

уже не Бога, а себя.

2011

Введенский Александр

1904, Петербург – 1941,

В тюремном поезде

В 1921 году трое юных петербургских поэтов, чьи сердца разрывались между акмеистами, символистами, и – что уж казалось совсем несочетаемым с двумя первыми увлечениями – футуристами, в одном конверте послали свои стихи А. Блоку. Блок, судя по его пометкам, сохранившимся в архиве, отметив лишь одного из них, не обратил внимания на самого, пожалуй, талантливого из них – будущего знаменитого обэриута Александра Введенского. Автор прекрасного предисловия к наиболее полному однотомнику Введенского «Все» (2011) А. Герасимова предположила, что Блоку могло показаться, что его стихи «слишком попахивали самим Блоком». Но строфа Введенского, приводимая ею как доказательство, была гораздо больше похожа на будущего раннего Заболоцкого, дорогу которому, может быть, открыл Введенский, но затем свернул на иную, более «отстраненную», свою собственнную:

У загнанного неба мало.

Глядят глаза твои, когда

Влетают в яркие вокзалы

Глухонемые города.

Заболоцкий, учившийся тоже в Ленинграде еще до их знакомства, мог подхватить от Введенского эту интонацию, пригодившуюся ему впоследствии для «Столбцов». С первых чтений ленинградских молодых поэтов, где он сначала был еще только слушателем, а очень скоро стал и участником. То же самое происходило с поколением шестидесятников, когда мы учились друг у друга, тоже взаимоперехватывая интонации и ритмы, и иногда каждый развивал то, что начинали, но потом бросали другие, и взаимовлияния переходили во взаимоотталкивание. Даже Пастернак признавался в том, что он заставил себя отдалиться от Маяковского личностно, чтобы не пребывать под давящим влиянием мощи его характера.

То, что Блок не «углядел» во Введенском поэта, было не случайно. Случайно было то, что письмо, полученное от этих трех юных поэтов, все-таки попало к нему в руки в тот момент, когда между ним и ними уже прошла трещина, которая рассекла XX век на две неравные части, как после землетрясения. Блок остался в первой части, похожей на обломок России девятнадцатого века, неожиданно оказавшийся в двадцатом, и все, что он смог сделать, – это умереть… А эти молодые поэты оказались обреченными жить уже в другой России, откуда в бывшую блоковскую Россию не ходили поезда и куда писем тоже уже никто не писал. Обэриутство было лишь чуть-чуть похоже на футуризм, рожденный, как протест, против обветшавшей монархии, разъеденной декадентством, распутинщиной и либеральщиной… А обэриутство возникло в только называвшей себя социализмом коллективной нагловатой монархии шариковых, постепенно восстановившей крепостничество, но уже не только крестьянское, но и пролетарское и интеллектуальное. Это было самое парадоксальное государство, чьи реалии полностью противоречили социалистическим идеалам, собственной конституции, провозглашавшей свободу слова и выборов, и всем своим лозунгам, что земля принадлежит крестьянам, а фабрики – рабочим. Все превращалось в абсурд. Самой реалистической книгой, где описывается середина двадцатых, стали «Двенадцать стульев». Обэриутство было художественным направлением, абсурдизировавшим абсурд, являвшийся своего рода прививкой обществу тех же микробов, которым оно было заражено, с целью их уничтожения. Но обэриутство нельзя называть протестом, потому что оно проникнуто констатирующим скептицизмом, несравнимым все-таки с романтической энергией Остапа, которого процесс поиска интересовал больше, чем сами брильянты, зашитые в обивке стульев. Обэриуты в отличие от Остапа уже провидчески знали, что все отнимет «проклятая сигуранца» и что не видеть им никакого Рио-де-Жанейро, где все мужчины поголовно в белых штанах. Они уже многое потеряли и не хотели возлагать на будущее слишком много надежд, чтобы не терять еще большее. Александр Введенский при всей его скромной жизни на фоне предагонийного нэповского судорожно-роскошного конвульсирования на самом-то деле происходил вовсе не из богемных кругов. Дед его был священником с приходом в Орловской губернии, отец был чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел, а мать – генеральская дочка, ставшая крупным петербургским гинекологом, матерью двух дочерей и двух сыновей. Александр и его брат Владимир были определены в петербургский Николаевский кадетский корпус. Однако мать мудро перевела их сразу после революции 1917 года в гимназию, где он познакомился с Я. Друскиным и В. Липавским – своими первыми будущими единомышленниками, которых он назвал «чинарями» – то есть принадлежащими к некоему духовно независимому чину. Это звучало несколько вызывающе среди постепенно насаждаемого стадного немыслия, хотя они избегали прямого участия в каких бы то ни было политических группах, трезво понимая, что если не все уже схвачены, то все уже схвачено. В 1925 году произошла, наконец, историческая встреча Введенского с Даниилом Хармсом, который тоже был принят в «чинари», а в конце 1927 года в состав творческих секций ленинградского Дома Печати официально вошла группа ОБЭРИУ – Объединения Реального Искусства. Обэриутами стали вместе с Введенским и Хармсом К. Вагинов, Н. Заболоцкий, И. Бахтерев, Ю. Владимиров и прозаик Б. Левин. Впоследствии к ним присоединился Н. Олейников. Весьма любопытно было читать публикацию, похожую на их манифест, где Введенский был выделен защитительной характеристикой его стиля, гораздо менее доступного, чем стиль Хармса: «А. Введенский (крайняя левая нашего объединения) разбрасывает предмет на части, но от этого предмет не теряет своей конкретности… Если расшифровать до конца, получается в результате – видимость бессмыслицы. Почему видимость? Потому что очевидной бессмыслицей будет заумное слово, а его в поэзии Введенского нет… Поэзия не манная каша, которую глотают, не жуя, и о которой тотчас забывают».

При всей хаотичности разрезанной на лоскуты жизни и на живую нитку затем скрепленных, без всякой заботы о том, сойдутся края или нет, Введенский время от времени дисциплинирует их кажущуюся безалаберность вылетающими из мясистых губ материализующихся персонажей будущего художника Олега Целкова облачками с комиксовыми надписями внутри:

* * *

Пойду без боязни

смотреть на чужие казни.

* * *

Хочется, хочется,

хочется поворочаться.

* * *

Я нахожусь в великом раздраженьи.

Есть у меня потребность в размноженьи.

О, ты широкая красавица,

Хотел бы я тебе понравиться.

* * *

Если создан стул, то зачем?

Затем, что я на нем сижу и мясо ем.

* * *

Человек сказал верблюду —

ты напомнил мне Иуду.

Отчего, спросил верблюд.

Я не ем тяжелых блюд.

Введенский увидел внутри зачаточного совмещанства двадцатых и тридцатых годов на фоне «побитого канарейками коммунизма», по выражению Маяковского, и так блестяще изображенного Михал Михалычем Зощенко то, что потом доизобразили в своих песнях Высоцкий и в своих картинах Целков. Но это уже стало историей. Кто же наконец доизобразит эволюцию этих же самых триумфально размножившихся существ капмещанства сегодняшнего российского суверенного капитализма в нашей отдельно взятой стране?

А их – этих целковских особей – становится все больше и больше, а интеллигенции все меньше и меньше.

В воспоминаних о Введенском я открыл, к моему удивлению, что, оказывается, к обэриутам частенько захаживал и молодой Сергей Михалков, тоже, как они, писавший, да и печатавший давным-давно детские стихи в обэриутских журналах рядом с ними. Он был тоже способный человек, и, как все люди моего поколения, я, конечно, помню его многие стихи до сих пор. Но вот я прочел книгу его воспоминаний и думал, что найду хоть какие-то слова покаяния о том, как он исключал стольких писателей из Союза писателей, в том числе и Александра Исаевича Солженицына. Или о том, что совершил беспрецедентную по нарушению профессиональной этики акцию – несмотря на то что был председателем конкурсной комиссии на текст нового гимна России, присудил эту премию сам себе за перелицованный старый свой же текст сталинских времен, который запомнить невозможно. Да нет, не нашел в себе сил попросить прощения за это, вся итоговая книга почти девяноста лет – сплошное самооправдание.

А ведь прав был Введенский, когда он напоминал нам, что есть такие моменты последней честности хотя бы перед лицом смерти, когда человек должен прокрутить заново всю жизнь и сказать сам себе и другим, в чем он был виноват.

Чтобы было все понятно.

надо жить начать обратно…

Конечно, иным после такой прокрутки, может быть, станет страшно, как становится не по себе одному из героев Введенского:

Где же, где же? – он бормочет

Где найду я сон и дом.

Или дождь меня замочит.

Кем я создан? Кем ведом?

Наконец-то я родился,

Наконец-то я в миру,

Наконец я удавился,

Наконец-то я умру.

Но Александр Фадеев сам подписал приговор себе, не простил себя, за это Бог его простит. А если не простит, то мы должны быть добрей Бога, потому что, может быть, ему нельзя прощать, а нам можно… и нужно… – и Бог этого хочет…

Неужели последним могиканам интеллигенции, глядящим на себя в жестокое зеркало истории, остается только отыскивать на собственном лице свое несдавшееся гордое «я» – существует ли оно еще или уже стерто отовсюду всепроникающей отравой гинотизации людей в том, что смыcл жизни – это, как сегодня говорят даже некоторые дети, – это бабло и понты?

Введенский, как Хармс и Олейников, был арестован. Его, кажется, не успели расстрелять, а он умер сам в тюремном поезде в 1941-м. Кто теперь разберет.

Абсурдная власть боялась абсурдистов. Власть, конечно, не понимала того, что писали обэриуты. Но власти мерещилась в обэриутах издевка над ней, презрение, и в своем зверином трусливом инстинкте они не ошиблись.

Как страшно потерять всех, кто считаются старомодными чудаками и умеют найти смысл жизни даже в видимости бессмыслицы, а не в видимости смысла в действительной бессмыслице жить, лишь бы выжить, любой ценой, даже ценой совести.

Когда в сталинские времена кого-нибудь арестовывали, то автоматически руководители учреждений должны были ставить подписи под оповещением, что приходилось делать и Фадееву, как председателю ССП СССР. В ряде случаев он писал письма к Сталину, пытаясь выручить то одного, то другого писателя. В частности, ему вместе с Ажаевым удалось вытянуть Н. Заболоцкого – это мне сам Николай Алексеевич говорил. Когда после долгих лет отсидки в ГУЛАГе одним из первых вернулся соратник Фадеева по РАППу Иван Макарьев, отец Наташи Богословской, жены композитора, которую я хорошо знал. Он сильно пил и, приходя ночью к даче Фадеева, громко кричал, оскорбляя его… Говорят, именно это и подтолкнуло Фадеева на самоубийство. Макарьев, став секретарем партбюро Московской писательской организации, после смерти Фадеева еще больше стал пить… Растратил деньги, полученные от партвзносов. Был в депрессии после выговора, покончил самоубийством, взрезав себе вены в ванне.

Вы брали всех – и русских, и якутов;

евреев и татар лишали прав,

и добрались вы до обэриутов,

их языка чужого не поняв.

В чем был виновен Александр Введенский?

В чем был преступен Заболоцкий? Хармс?

Для вас была страной антисоветской

страна Обэриутия, как Марс.

Злодейств на свете больше, чем злодеев,

и чаще все злодейства не со зла.

Но что мог сделать Александр Фадеев,

чтоб совесть, а не пуля честь спасла?

Тогда, еще в кровь руки не макая,

чтоб от растраты взносов скрыть позор,

вернувшийся из лагеря Макарьев

проклятия кричал через забор

так страшно, что они забор прожгли:

«Эй, Сашка, слышишь – призраки пришли!»

20 января 2012

Игорь Чиннов

1909–1996

В 1972 году у меня была длительная поездка по университетам США с концертами. Когда я увидел в расписании концертов имя столицы «Country music» города Нашвилл, я расссказал моему другу и организатору турне профессору Альберту Тодду о молодой американке ирландского происхождения, с которой, встретившись в Сенегале в 1966 году, мы с первого взгляда взаимно влюбились, а потом потеряли друг друга в параноидальных туманах холодной войны. Когда Берт вместе с Джоном Апдайком перевели и напечатали в «Лайфе» мое стихотворение «Сенегальская баллада», мне пришлось зашифровать его как стихи о любви белого американца к негритянской девушке, потому за стихи о любви советского гражданина с американкой наши власти немедля отобрали бы у меня заграничный паспорт «за компрометацию облика морале». Но перед поездкой в США я краем уха услышал, что, выйдя замуж и сменив фамилию, она, кажется, переехала именно в Нашвилл. Перед тем как расстаться, она подарила мне нагрудный крестик, который носила с крещения, узнав, что мой крестик, подаренный тайно окрестившей меня бабушкой, однажды непонятно где и как исчез и я не находил себе места. Берт сказал, что в университете, где я выступаю, у него есть друг – русский профессор, поэт-эмигрант Игорь Чиннов, и если я разрешу, он попросит его попробовать ее найти по девичьей фамилии. Стихи Чиннова я знал и разрешил, потому что плохой человек никогда в стихах не спрячется…

Когда мы прилетели в Нашвилл, Чиннов нас встретил в аэропорту. Честно говоря, в тогдашнем моем понимании он совсем не походил ни на поэта, ни на американского профессора. Он был одет в мятенький белый чесучевый пиджачок и такие же чрезвычайно короткие брючки, а также соломенную шляпу, что все вместе больше подходило к чеховским дачникам. Он был менее чем маленького роста и похож на полноватенького щегла, с остреньким любопытненьким носом, похожим на клювик, который сразу приветливо защебетал за ужином, куда мы сразу направились прямо с самолета, бросив чемоданы в отеле. А когда Чиннов, конечно, начал читать стихи за рюмочкой, его щебетание перешло в чуть ли не заливистую соловьиную трель. Стихи его мне понравились, да и сам он тоже. Но я ждал ответа, нашел он мою девушку или нет, а он не заговаривал, может быть, потому что за столом был и университетский шофер. Но когда мы встали из-за стола, Чиннов отвел меня в сторону и вдруг как будто превратился в другого человека.

– Я ее нашел, Женя, – сказал он, явно волнуясь, даже чуть заикаясь и сжимая меня за локоть, хотя за столом называл меня по имени-отчеству и вообще мы виделись первый раз в жизни. – Женя, вы понимаете, что это очень редкая женщина? – Он подчеркнул слово «очень».

– Она была рада или нет? – не ответил ему я.

– И то и другое. По-моему, она все еще любит вас, Женя. Она знала, что вы приезжаете. Она прочла объявление в газете и уже купила билет. Она хочет прийти. Но это для нее непросто. Ее муж тоже профессор нашего колледжа. Она перед самой свадьбой призналась ему в том, что вы – Чиннов запнулся – до него были когда-то вместе… По-моему, мужа сейчас взбесило, что вы… – он опять замялся и облегченно вздохнул, найдя слово… – были знакомы. А сейчас, когда вы свалились, как ваш град в Харькове, на голову, он снова рассвирепел.

– Она вам так сказала?

– Она мне этого не сказала, но я… – Он почему-то снял очки, став еще беззащитнее, чем был до этого, и вдруг, схватив меня за руку, лихорадочно заговорил, задыхаясь: – Женя, ради Бога… ради Бога… не… не… подвергайте ее риску, – но я все понял уже без слов. – Берегите ее. Он ее мучил столько лет постоянным напоминанием о вас. А сейчас он угрожает ей, требует, чтобы она не виделась с вами… Вы ей прислали две русские иконы из Москвы. Он их отнял и выбросил. Он запретил ей идти сегодня на ваш поэтический вечер.

Я искал ее глазами – ее нигде не было. В самом конце выступления я вдруг увидел, что она вошла в зал. Она опиралась на палку. Рука была забинтована. Она хотела уйти, но я прыгнул в зал и остановил. Мы договорились встретиться в парке. Муж, оказывается, запер ее дома. Но она каким-то образом выбралась, выпрыгнув из окна и повредив руку. О нашем разговоре я написал стихотворение «Кончики волос». Ей также посвящено мое стихотворение «Сенегальская баллада» о том, как мы встретились в Африке в 1966 году. Она была одной из самых удивительных женщин, которых мне выпало счастье любить. С 1966 года я носил подаренный мне золотой крестик ее детства, на котором были отпечатки ее зубов. Она кусала его в раннем детстве. Я носил его более полувека, потом он бесследно исчез, как и она сама из моей жизни, но только не из моей благодарной памяти…

Уже давно нет Игоря Чиннова. Уже давно почти нет меня. Если Господь будет ко мне добр и растянет это мое почти для продолжения этой доисповеди и многих других будущих, и я допишу, что потом произошло и что могло произойти, если бы никто в этот момент останавливающе не взглянул мне в глаза, как Чиннов. Я никогда в жизни не видел устремленных на меня настолько человеческих глаз, умоляющих и заклинающих не подвергнуть беде другого человека, какие были в тот момент у Игоря Владимировича Чиннова. Дар предчувствия опасности для других выше чувства страха за себя и дарует нам прорицательскую силу. Всю свою жизнь Чиннов был одинок. Одиночество часто толкает людей на мстительность, зависть, злорадство по отношению ко всему остальному человечеству. Но только лучшие из нас, выдержав искус одиночеством, могут предчувствовать чью-то беду и встать поперек нее хоть на коленях.

Георгий Адамович, не знавший этой истории, точней всех определил человеческие качества Чиннова по его стихам, когда у него и бабочка – сестра человечества, и сардинка в консервной банке о чем-то предупреждает совесть, и сама неизбежность смерти – не есть кара Господня, ибо смерть есть мудрое напоминание о драгоценности жизни, которую позорно и распылять в суете бездуховности, топить в крови бандитских убийств, бесконечных войн и тиранств – государственных и семейных. Прочтите, как целомудренно относится Чиннов к Матери-смерти, по выражению Чичибабина, когда она уводит достойных ея от земных мук, но не в небытие, а в нерасставание со всеми нами навсегда.

Вот что пишет Адамович: «Ни в коем случае не входит в мои намерения ставить Чиннова кому-нибудь в образец. Каждый по-своему должен быть «честен с собой», и только эта «честность с собой»… Иногда за одним словом, за одним эпитетом раскрывается у Чиннова целая вереница образов. Иногда одну его строчку хотелось бы и можно было бы развить в целое стихотворение. Не то что эти стихи были чрезмерно сжаты, нет, скорей они сплошь построены на намеках, на полусловах, на полувздохах, как будто бы к словам полным у поэта потеряно доверие. Замечательно, однако, что отчетливость им достигнута полная, без малейшей романтической облачности в стиле.

Чиннов родился в имении своей бабушки – мелкопоместной помещицы под Ригой. Его отец служил юристом, был полиглотом-книгочеем и читал вслух сыну Шиллера и Гете по-немецки, а Гомера по-гречески. После Латвии семья их жила несколько лет в Рязани, и мальчику так понравилось там, что до конца своей жизни вспоминал: «…была Рязань с незабываемой зимой с блистающим снегом, с розвальнями, бубенцами…»

Единственной веточкой их семейного древа, связующей будущего поэта с писательством, было родство матери с ее кузеном П. Ф. Якубовичем-Мельшиным, который пошел по стопам своего предка-декабриста, сочиняя сугубо революционные стихи, что не отразилось на Игоре Чиннове. Ему суждено было провести столько лет в эмиграции, но что-то было не похоже, чтобы он напевал хотя бы для самого себя «Боже, царя храни» или «Смело мы в бой пойдем за власть Советов, и, как один, умрем в борьбе за это», потому что в его семье не было влюбленных ни в царя, ни в Ленина, и они все прекрасно знали, что эта большевистская песня – всего-навсего перелицованная монархистская, где раньше пелось вместо «за власть Советов» «За Русь святую», и все последние Чинновы не хотели умирать все, как один, ни за какую власть. Когда Игорь Владимирович приехал в Россию перед смертью, он и к Советской власти примазываться не стал, а просто был счастлив, что приехал на родину. А когда был в Париже, Берлине или Канзасе и Нашвилле, его звуковая память детства, как он сам вспоминал, хранила, как самое драгоценное, голос отца, читающего по-гречески Гомера, и рязанские поддужные колокольцы.

Голос отцовский

Голос отцовский,

читающий на ночь Гомера по-гречески,

и колокольцы в Рязани, —

как это все так по-русски и по-человечески,

будто из сказки

грибы с глазами.

Это не страшно,

когда мы лишь нежные грешники,

а вот когда подлецы,

то подыщут для нас наказанье.

Кто?

Да и голос отцовский,

читающий на ночь Гомера по-гречески,

и колокольцы Рязани.

Детушек ваших кормите

и кашею гречневой,

и воспитуйте стихами,

спасительными, как образами.

Голос отцовский,

читающий на ночь Гомера по-гречески,

и колокольцы Рязани.

Наша Россия опомнится

и потихоньку подлечится,

будет достойна свободы

и новых сказаний,

лишь продержись, русский голос,

читающий детям Гомера по-гречески,

и продержитесь и вы,

колокольцы Рязани!

10 декабря 2011

Борис Чичибабин

1923, Кременчуг – 1994, Харьков

Учивший кротостью и мощью

B 1959 году, когда я впервые поехал в Харьков, Cлуцкий, сам харьковчанин, сказал мне, что первый человек, с кем я должен там познакомиться, – это Чичибабин, и в доказательство этой необходимости прочел его четыре строки: «Лестницы, коридоры, хитрые письмена. Красные помидоры кушайте без меня». В них была та необъяснимость, которая и есть поэзия. Тогдашний студент театрального училища Сережа Новожилов, ныне петербуржец, народный артист России, помог мне в первый же день разыскать дышавший на ладан настолько старенький домишко на Рымарской, что там даже водопроводная колонка была во дворе. Мы поднялись по лестнице с еле держащимися деревянными перилами, ведущей в нечто, похожее на чердак. Мы шли на песню, раздававшуюся оттуда под гитарные струны. Дверь даже не была заперта. За столом, на котором стояли полупустая бутылка водки, открытая консервная банка с кильками, два граненых стакана, сидели два человека: один – с гитарой, помоложе, другой – худущий, изможденный, в котором сразу угадал Чичибабина. Мы никогда раньше не встречались, но он явно узнал меня в лицо, полыхнув жгучей синевой из-под бровей, приложил палец к губам, чтобы не прерывать песню, подвинул нам два колченогих табурета и тихонечко плеснул остатки водки мне и Сереже в стоявшие рядом чайные чашки, не удивившись моему приходу, как будто я сам рано или поздно должен был его найти. Когда песня кончилась, крепко пожал руку своей костистой сильной рукой лагерного землекопа. «Ну, здравствуй, Евтушенко». С гитарой был угольно косматый, но не по-стиляжьи, а как-то по старообрядчески, парень с такими же угольными глазами и гитарой, представившийся кратко: – «Пугачев», – словно вынырнувший из метельного месива «Капитанской дочки», затем добавил: «Леша» и продолжил пение собственных, надо сказать, отчаянно удалых песен. А потом Чичибабин скомандовал: «Ну, теперь читай, Евтушенко». Так тогда знакомились поэты, как главы независимых равновеликих государств, осторожно, принюхиваясь – пахнет ли порохом войны друг от друга или… или, ну, скажем, кильками и черняшкой. Меня этот запах устраивал. Но Чичибабин тем не менее впился в меня недоверчивым, не допрашивающим, но пронзительным взглядом глаз, словно испытующим: что ты за человек и способен ли ты выдержать славу, которая на тебя смолоду свалилась? Так про глаза не говорят, но у него они были именно могучие. Одно никак не сопрягалось с его глазами, с его густой, буйной не по возрасту пшеничной копной волос – он был одет во все советско-усредненное, учрежденческое, конторское, нечто заготзерновское, жэковское, счетоводческое, чуть ли не акакие-акакиевичье, совсем не идущее к его горделивой осанке, как будто его насильно запихнули в эту смирительную одежонку. Потом я узнал, что он на самом деле работает кем-то вроде счетовода в грузовом таксопарке. А когда он стал читать свои стихи, расправив плечи и наполнившись неизвестно откуда взявшейся мощью, я вдруг понял, что в нем есть нечто древнерусское, но не холопье и не княжье, а что-то от вольного новгородца из тех, что собирались по вечевому колоколу, нечто от бродячего иконописца, от гусляра. Это были только что написанные стихи:

Как будто дело не в убитых

в безвестно канувших на Север,

и разве веку не в убыток

то зло, что он в сердцах посеял.

Пока есть бедность и богатство,

пока мы лгать не перестали,

и не отучимся бояться —

не умер Сталин.

Эти стихи звучали как анафема, заклинание, клятва. Он читал с такой обреченной истовостью, с такой обращенностью поверх продымленного дешевыми «гвоздиками» потолка, что, казалось, раздвигались стены его утлого жилища, и оно плыло, как мятежный струг, набрав в паруса вольготного ветра. О чем бы он ни читал тогда, даже если о любви, это было не просто нечто любовное, а проповеднически свободолюбивое. Я так и впился в него взглядом, не отрываясь, совершенно завороженный его личностью, а когда пришел в себя, увидел, что бывшая почти пустой комнатенка, оказывается, наполнилась многими людьми, словно явившимися из-под земли на его голос, как именно на набатный колокол, – и они сидели даже на полу или стояли, незамеченно войдя в незапертую дверь. Среди них помню прекрасную исполнительницу стихов и преподавательницу Сашу Лесникову, будущего режиссера Валю Ивченко, который впоследствии милостиво подарил мне из своего рассказа для моих стихов вымоленную мной изумительную строчку «крокодил, потрескавшийся от обид», поэта Марка Богославского и многих других – художников, студентов, ученых, инженеров. В тогдашнем Харькове голос Чичибабина был колоколом, будившим совесть, на который столькие тянулись. А ведь как прекрасно было бы, если в каждом городе, деревне был хоть один такой голос. И все это кончилось лишь к раннему утру, и меня провожала до гостиницы целая толпа «чичибабинцев». Все они спасали его своей любовью, когда ему приходилось худо, хотя это было не впервой.

Борис Чичибабин, двадцатитрехлетний студент Харьковского филфака, три года честно отслуживший во время войны в авиачастях Закавказского фронта, в 1946 году старавшийся сдать экзамены сразу за два курса, не закончил ни одного – был осужден на пять лет «за антисоветскую агитацию». В своей автобиографии, написанной в 1988 году, когда уже было даже выгодно приписывать себе любые диссидентские подвиги, он честно назвал свой срок по тем временам смехотворным, хотя отсидел весь срок не где-нибудь, а в Вятлаге – а это было место сурьезное. «Вероятно, кто-то передал кому-то мои стихи, возможно в которых было что-то, хотя по тем временам крамолы быть не могло. Разговоры, болтовня, стихи»… Но в 1951 году, когда он вышел после отсидки, тяжко было найти мало-мальски приличную работу с документами об отсидке за антисоветчину – это было клеймо, и взгляды на него во всех отделах кадров были не менее колючи, чем лагерная проволока. Пришлось ему закончить бухгалтерские курсы – тогда эта профессия не являлась такой «заманчивой», как сейчас. В 1963 году все-таки вышла первая, сильно общипанная цензурой книжка в Москве, а потом три таких же в Харькове, из которых выбрасывали «не те» стихи. Тем не менее его приняли в 1966 году в Союз писателей, да еще и с рекомендацией Маршака. Но настроение у него все ухудшалось и ухудшалось, потому что лучшие стихи и строки по-прежнему корежились, вычеркивались милыми редакторами, извинительно ссылающимися на цензоров-невидимок. Двойная жизнь была не по нему. В Чичибабине все круче и круче замешивался, по его собственным словам, «притворившийся смирением мятеж». Его стихи о Достоевском читаются как собственный дневник: «Все осталось. Ничего не зажило. /Вечно видит он, глаза свои расширя: /Снег, да нары, да железо… Тяжело /Достается Достоевскому Россия». Чичибабину она тоже нелегко доставалась. «Как будто я свалился с Марса. /Со мной ни брата, ни отца. /Я слишком долго начинался. /Мне страшно скорого конца». Когда начались диссидентские процессы в 1966 году, он места себе не находил, чувствуя и себя в этом виноватым – а нет ничего христианней вины своей за все, что и в твоей стране и во человечестве. «Живу на даче. Жизнь чудна. /Свое повидло… /А между тем еще одна /душа погибла. /У мира прорва бедолаг, /о сей минуте /кого-то держат в кандалах, /как при Малюте». В предсмертном предисловии к своему избранному, ставшему его духовным завещанием, он написал: «Когда один из самых культурных, и уже поэтому один из немногих истинно свободных людей в стране – Дмитрий Сергеевич Лихачев – призвал всех нас к покаянию, Господи, как возмутилось в нас это чувство: пусть палачи и насильники каются, разрушители храмов, голодоморы, казнокрады, начальники, аппаратчики, а нам-то в чем? Мы непричастны, мы в стороночке, сами обиженные, жертвы, винтики…» Чичибабин выбрал в отличие от самооправдывания ощущение безвинной вины за все – а это и есть христианство. «И вижу зло, и слышу плач, /и убегаю, жалкий, прочь, /раз каждый каждому палач /и никому нельзя помочь. <…> Я причинял беду и боль, /и от меня отпрянул Бог, /и раздавил меня, как моль, /чтоб я взывать к нему не мог». Такое сказать о самом себе – это отважней, чем писать против правительства. А кто

набрался мужества, кроме него, сказать о самом себе с такой беспощадностью: «Не мне, о, не мне говорить вам про честь: /в родимых ламанчах я самый бессовестный что ни на есть трепач и обманщик. /Пока я вслепую играю и пью, /игруч и отыгрист, /в душе моей спорят за душу мою /Христос и Антихрист». Да внутри каждого из нас происходит этот спор, но многие ли решились признать это перед всеми? Самое парадоксальное, что от него вдруг потребовали какие-то жалкие партийные инстанции покаяния, в том времени он покаялся столь неувиливающе перед самой высшей инстанцией на свете, только не в том, чего они добивались. В конце концов, он был исключен из Союза писателей. За что же? Да за человеческое сочувствие. К ссылаемым опять за колючую, хорошо ему известную, лагерную инакомыслящим писателям. К стольким, вынужденным уезжать с Родины без обратного билета. За стихи о «воровских» похоронах Твардовского, на которые пускали только «по талонам». Вот что говорил секретарь райкома Иваненко Н. В. в 1973 году, требуя его исключения: «У Чичибабина в стихах пессимизм, упадочнические настроения. Мистически-религиозный характер. Есть попросту вредные стихи. Антисоветские. Стихи о Твардовском. Стихи об уезжающих в Израиль…»[13]. Где сейчас этот секретарь райкома? А его внуки, наверно, ходят по улице, названной име-

нем Бориса Чичибабина, и даже не догадываются, какую зловещую роль играл их дедушка в судьбе этого человека, чьим именем названа эта улица. У Чичибабина даже отобрали его литературную студию, куда когда-то, к его счастью, пришла 24-летняя инженер-энергетик Лиля Карась, писавшая тогда стихи: «Как немые, мычали мы в рамы двойные». Над этими стихами кто-то высокомерно посмеивался, а он сразу почувствовал в ней что-то родное. Именно она, когда он остался совсем один, без какой-либо работы, в положении изгоя, терпеливая, чуткая и стойкая умница, разделила его гражданские страсти, не погасив их, а лишь не позволив превратить его жизнь в сплошное самосожженчество, к чему он был готов. Ей он посвятил «Сонеты любимой», где есть такие строки: «Мир обречен. Спасти его нельзя. /А я тебе читаю вслух Софокла». Пока есть еще женщины, которые способны слушать и понимать и Софокла, и Чичибабина, мир вовсе не обречен. Нашелся и прекрасный человек Иван Федорович Светлов, начальник отдела транспортно-троллейбусной конторы, который всегда сочувствовал бедам человеческим, начиная с инвалидности собственной дочки, и, хотя его самого могли уволить за это, все-таки пристроил опального поэта в свою контору. Милосердие к опальным людям было тогда наказуемо. Власть лицемерно преследовала Чичибабина за все те принципы социализма, которые она же когда-то провозгласила. Я добавлю – поэтому она и развалилась вместе с Советским Союзом. А «антисоветский» Чичибабин переживал это как трагедию народов и свою личную. Нравственные правила, которые проповедовал Чичибабин, были начертаны в Библии, написаны Григорием Сковородой, Толстым, Пастернаком и, самое главное – были воплощены в нем самом, как в душе колокола. Кротость – в перенесении страданий. Мощь – в их преодолении. Чисто по-человечески он, может быть, был самым лучшим из всех поэтов, а может быть, просто лучшим человеком изо всех людей, которых я встречал в моей жизни. Уверен, что Тарковский, если бы встретил его и вгляделся, выбрал бы именно Чичибабина на роль Андрея Рублева. Он был праведник. Но не такой смиренный, как князь Мышкин. Он был еле сдерживающий себя, но все-таки неистовый праведник – воин, прячущий в себе под кажущимся многотерпением нечто аввакумовское. Таким, возможно, Алеша Карамазов стал бы в зрелости, как задумывал Достоевский, в той части «Братьев Карамазовых», которую не успел дописать. Чичибабин презирал недолюдей без принципов, умевших тем не менее с деляческой холодностью, несмотря на взаимозависть, переходящую во взаимоненависть, «договариваться не только друг с другом», но также и с надсмотрщицким временем, в котором они жили, с ложью, которая царила. Не случайно в своем предсмертном предисловии к своему избранному он, не называя меня по фамилии, процитировал мою строку из стихотворения «Мед»: «Непредсказуемо-ужасное, невероятное, немыслимое, кощунственное и в то же время абсолютно понятное и даже, вероятно, неизбежное объединение коммунистов, самых еще косных и твердолобых, и монархистов, черносотенцев. Но во-впервых, как сказал поэт, «они всегда договорятся»: интересы-то одни, имперские, кровные, шкурные. И во-вторых, чего же было и ждать в неразберихе и бессмысленности нашей жизни, при нашей некультурности и бездуховности». Он сам был враг каких-либо сговоров, в том числе и с собственной совестью. Обожая святое для него слово «Россия», он одновременно считал, что ничто не подрывает престижа любой страны, в том числе и России и Украины, как завистливо ограниченный национализм.

Не родись я Русью, не зовись я Борькой,

не водись я с грустью, золотой и горькой,

не ночуй в канавах, счастьем обуянный,

не войди я навек частью безымянной

в руские трясины, в пажити и в реки,

я б хотел быть сыном матери-еврейки.

Это одно из тех качеств, благодаря которым еще до существования самого слова «интернационализм» Пушкин нам преподал своими стихами, не забыв упомянуть и славянина, финна, и тунгуса, и друга степей – калмыка. Если бы учить человечности по стихам Чичибабина, то попрание свободы, глумление над людьми какой бы то ни было национальности или вероисповедания были бы невозможны. Чичибабин сам был враг каких-либо сговоров, в том числе и с собственной совестью, и нас этому учил. Без риторически указующего пальца. Кротостью и мощью.

В 1985 году я был выдвинут харьковчанами в народные депутаты СССР и выступал в этом давно полюбившемся мне городе у памятника Пушкину, рядом с притулившимся на углу первым во всей стране книжным магазином: «Поэзия». Именно с этого крылечка еще в 1964 году я читал стихи, и когда милиционер отобрал у меня микрофон и я продолжал читать, срывая голос, с балкона третьего этажа женская рука протянула мне на веревочке авоську с китайским термосом, разрисованным бабочками, где было теплое молоко для моего хрипатого голоса. И в момент предвыборного митинга, после моего возвращения, та же самая рука с того же балкона опять протянула мне тот же термос с молоком: «Женечка, мы больше чем двадцать лет держали для вас это молоко теплым!» Народ затопил площадь, и в глазах было ожидание чего-то важного, что должно было произойти в стране с нами всеми. Мне сообщили невероятную весть, что Чичибабин согласился быть моим доверенным лицом в предвыборной кампании и должен выступить на этом митинге. Я не поверил. Он всегда сторонился публичных, чисто политических собраний. И вдруг мне шепнули на ухо: «Чичибабин здесь…» Я оглянулся и снова увидел этого человека, перед которым толпа уважительно старалась расступиться, что было не так просто – яблоку негде было упасть. Из-под густых, теперь уже седых бровей, так же, как и в 1959-м, полыхали невыцветшей синевой, упасенной от всех ядовитых дымов, глаза гусляра, витязя, монаха, подпоясанного, однако, невидимым мечом. Чичибабин так сказал о колоколе: «в нем кротость и мощь». Именно эти два колокольных качества, слитые в одно, и есть нечаянное самоопределение. Я попросил Чичибабина прочесть стихи, и пока харьковчане аплодировали, радуясь его появлению, он неловко вытискивался из толпы и шел по единственно свободному месту – по краю клумбы возле памятника, и что очень характерно для него, стараясь не повредить цветов, оступаясь в жирном черноземе, держа в руках хозяйственную кошелку, непохожую на то, что он собирался выступать. Но, знаете, и с этой кошелкой, и с этой неуклюжей застенчивой походкой он был совершенно естественен возле Пушкина…

Константин Ваншенкин,

1925

Десантник в затяжном прыжке

Армейская жизнь была суровой, но сколько в ней было неожиданного тепла! Я служил еще по первому году, когда однажды к нашей землянке подошел сержант из соседней роты и спросил: «Помкомвзвод дома?» Этот вопрос потряс меня. То есть как дома? Дом далеко отсюда. Разве здесь дом? А спустя несколько месяцев я и сам говорил так.

К. Ваншенкин. Из книги «Армейская юность»

В 1948 году вышел сборничек стихов «Родному комсомолу», малого формата, не бог весть какой нарядный, зато там я впервые прочел многих поэтов – самого молодого поколения, призванного в армию и только после нее напечатавшихся в Москве.

Я, не успевший по-настоящему повоевать, окончив первый класс в 1941-м, все-таки подежурил на крыше школы № 254 с лопаткой и ведром песка во время бомбежек, да еще и пытался бежать на фронт, и проглотил эту книгу залпом, и, читая ее, довоевывал вместе с ее авторами мысленно. Я тогда ходил в литературное объединение при Доме пионеров, а помещение нам гостеприимно предоставил Уголок Дурова на одноименной улице рядом с моей Четвертой Мещанской. И вдруг наша руководительница, тоненькая, хрупкая Люся Попова, просившая называть ее без отчества Люсей, объявила, что к нам приедут читать стихи студенты-фронтовики из Литинститута. Она сказала, что от нашего литобъединения с ними вместе будут выступать двое – я и мой однолетка, фамилия которого была Яшин, и жил он в семье очень пьющей, да к тому же и бьющей, а стихи, несмотря на это, он писал красивущие: «И вот уже убегает осень, /Мелькая желтыми пятками листьев». Нам двоим все из литобъединения завидовали, но по-хорошему, что для чтения выбраны именно мы, и «болели за нас», чтобы мы в грязь лицом не ударили. У меня и у Яшина была одна и та же проблема – брюки. На каждого была всего одна пара, да и та в латках, ведь мы и в футбол в них играли даже зимой, и дрова пилили и рубили. Весь наш полудеревянный-полукирпичный район тогдашних четырех Мещанских от кинотеатра «Форум» и до Лаврского переулка, где снимали знаменитый фильм по Чехову «Свадьба» с великими Гариным и Абдуловым, был на печном отоплении. Бабушка Мария Иосифовна пошла на толкучку и свои девические сережки поменяла на еще целые штаны для меня, хоть и ношеные, но без заплаток. Но в спешке к покупке не пригляделась, и когда начала гладить да отпаривать, штаны оказались настолько ветхими, что расползлись под утюгом. Она вообще-то не плаксивая была, но тут просто села, как мертвая, на табурет с этими бедолагами-штанами и глаза сомкнула, а из-под них слезы. А я ей сказал с еще не выветрившимся сибирским акцентом: «Ничё, бабушка. Уголок Дурова рядком, а это не станция Зима. Минус десять – это же нам, сибирякам, как семечки. У меня же в заначке штаны, до колен, правда, еще с летнего пионерского лагеря, но зато почти новые – ни заплатки. Не беспокойсь, я бегом обернусь туда-сюда и не замерзну – сам себя раскочегарю». Она глаза тогда открыла, как будто меня первый раз увидела, и малость повеселела:

– Ну, ты, гляжу, и в Москве не пропадешь.

Когда я в коротких штанах, но все-таки в кроликовой ушанке бежал по улице под снегом, на меня все глазели, и даже милиционер заверещал в свою свистулину. Но я и не подумал остановиться – я же знал, что на этот раз ничего не стянул. Мы столкнулись с Яшиным у входа в Уголок Дурова, а я со смеху покатился – потому что он тоже от заплат избавился, но на нем галифе чьи-то милицейские оказались, хотя и были всунуты в валенки, все-таки тоже латаные. И только когда вышел читать стихи бывший гвардейский сержант-десантник Константин Ваншенкин, с рыжеватыми, чупринно падающими на лоб кудрищами, я заметил – правда, не заплатку на боку его брючины, а все-таки явную подштопочку, некрупную, но все-таки на сцене очевидную, и сразу как-то сердцем успокоился – все стало как-то по-свойски. Поэты-фронтовики из Литинститута совсем не похожи были на героев «трофейных фильмов», которые тогда вовсю катали в клубах. Это были «наши» поэты, еще сами, по сути дела, вчерашние, такие же, как мы, мальчишки из бедных семей, но все-таки защитившие и меня, и Яшину, и мою бабушку, и нашу Люсю, которая, что было не часто для руководительниц литобъединений в домах пионеров в те времена, читала нам на память и Пастернака, и Ахматову, и Хлебникова, и совсем потихонечку – Мандельштама и всячески поощряла наши эксперименты с ассонансными и составными рифмами. Она и выбрала для моего чтения стихотворение, все построенное на рифмах: «Вой снежных бурь в апреле стих, /и сосны – в тишине. Тайга в дремучей прелести /Вся ластится ко мне», на которое с удивлением и хозяйским интересом парашютировал цепкий взгляд сержанта-десантника Ваншенкина. Его стихи были самыми солдатскими из всех и тем мне понравились. Через много лет я аж ахнул от радости, что Ваншенкин посвятил мне стихотворение, где даже перещеголял меня одной умопомрачительной рифмой, до которой и я не додумался:

Среди цветущей мать-и-мачехи,

Среди пробившейся травы

Учебник высшей математики

И три девичьи головы.

Я его, правда, ничем, кроме рифм, тогда не удивил, ибо мне нечем было еще козырять. Он и не догадывался, что я поставил перед собой задачу – подыскивать новые, никогда не употреблявшиеся рифмы ко всем словам из, кажется, Ожегова и начал составлять словарь русских новых рифм, который, к несчастью, а скорее всего к счастью, у меня сперли, а то бы все время туда заглядывал бы и расслабился. Рядом с худеньким Ваншенкиным, словно танк рядом с полуторкой, выделялся могучий, откормленный, как бык симментал, Солоухин – будущий громитель Люсиной живой иконы – Пастернака, и спасатель икон деревянных – в гимнастерке без погон и в сапогах, единственно у него хромовых, и громовым басом, окая, читал: «Дуют метели, дуют, а он от тебя ушел, а я без конца колдую над детской своей душой». Яшин, любивший других ошарашивать, потом его спросил: «А вы что, правда колдун или только шутите?» – на что Солоухин слегка осадил его: «В зависимости от настроения». Яшин не отставал: «А вы на каком фронте служили?» «На том, где был товарищ Сталин», – значительно пробасил Солоухин, сам вряд ли догадываясь, что будет лет через десять. Но мы были мальчики информированные и знали, что он был в охране Кремля, и ходила про него байка, что Черчилль, увидев Солоухина на тридцатиградусном морозе лакомящегося мороженым, якобы сказал: «Русский народ непобедим». Мой будущий «враг» Василий Федоров восхитил меня тогда стихами о скульпторе, где «мрамор спадал с женских плеч горностаевым мехом». Плотненький, аккуратненький Винокуров в лейтенантском кительке, каким-то образом ухитрившийся в Сталинскую эпоху не упомянуть в стихах ни разу имя вождя, прочитал, как и Ваншенкин, фронтовое: «Вам случалось когда-нибудь скручивать плотные скатки?» Но, признаюсь, тогда больше мне понравился очкастый чернявый Алеша Кафанов, прочитавший стихи о бумажном кораблике из газеты, в которой «пышет злобой мистер Черчилль». У меня с детства была страсть к международной тематике, хотя шансы увидеть мир у всех моих ровесников были нулевые. Ничего удивительного не было в том, что я потом сам вытащил из ручья через несколько месяцев, весной, такой же газетный кораблик из газеты «Правда», и там все продолжал «пыхать злобой» тот же мистер Черчилль, что-то новое ляпнувший в Фултоне, а наши «пыхали» на него. Это все называлось «холодная война». Я вспомнил об этом кораблике в одном из последних стихов 2012 года. Винокуров подошел ко мне после чтения с Ваншенкиным и важно, но с явным любопытством спросил: «Багрицкого любишь?» «Люблю», – ответил я. «А что именно?» – «Мы ржавые листья на ржавых дубах». Левая бровь Винокурова с фирменной одинокостью поползла вверх. «А сколько тебе лет, мальчик?» – с явным интересом воззрился на меня Винокуров, как на любопытного редкого зверька из Уголка Дурова.

– Уже пятнадцать – ответил я.

– Ну, расти, расти, – хмыкнул он дружелюбно, но похлопать меня по плечу ему было не дотянуться. А до него как до поэта мне еще действительно надо было расти.

– Лихо ты рифмы заворачиваешь! – сказал мне Ваншенкин, приглядываясь ко мне несколько настороженно, но все-таки сохраняя положительное – удивленность. – И читаешь не как поэты… Ты что, в актерском кружке занимаешься?

– Занимаюсь, но у меня это от папы, – сказал я. – А он геолог, но много стихов помнит. Всю поэму «Соляной бунт».

– Это чего такое? – спросил другой поэт-морячок, Иван Ганабин, маленький, крепенький, курносенький, разумеется, в тельняшке и стихи только что выдавший, как будто «Яблочко» по сцене каблуками отстучал.

– Павел Васильев, Ваня, – сказал Ваншенкин.

– Так Васильев же Сергей, – не понял морячок.

– Я тебе потом все объясню, Ваня, – сказал Ваншенкин и обратился ко мне: – Это хорошо, что у тебя такой отец. Мой отец и мама инженеры, но любовь к стихам, пожалуй, они привили… Я, между прочим, тоже сначала в геологию пошел, да вот все по-другому повернулось. – И вдруг добавил, почему-то чуть грустно: – Иногда об этом жалею. – И ворчанул напоследок: – Ты все-таки не забывай, что рифма – это не главное.

– В поэзии все главное, – отговорился я напыщенно, сам чувствуя собственную глупость, да еще и оборонительную, от чего она всегда выглядит еще глупее. Ваншенкин усмехнулся и покачал головой. Прописная истина, излагаемая десантнику, да еще мальчишкой, у которого молоко на губах не обсохло, особенно нелепа.

Я думаю, что с той поры у него появилось какое-то недоверие ко мне, которое я вполне понимаю. Мы с ним встречались несколько раз довольно мирно, но холодновато, когда я приходил к Ольге Ивинской, работавшей или литконсультанткой, или зав. отделом поэзии в «Новом мире». Она кутала в невесомый белоснежный платок свои плечи, и всем вокруг становилось тепло, но с напечатанием стихов у меня что-то там не сложилось. Твардовский был строгонек, особенно к поэтам. Однажды он подписал одно мое стихотворение в печать – что-то о греческих партизанах, но потом сам его и забраковал. Доверие настоящих писателей завоевывается постепенно, а я слишком много писал газетчины на злобу дня, и это вполне могло заслуженно вызвать неприязнь упражненческой несерьезностью, хотя она соединялась у меня странным образом с беззаветной радостью писать и обожанием чужих стихов. Мне еще предстояло влюбиться и в ваншенкинские стихи, и винокуровские, и многому научиться у них обоих. В 1952 году Николай Грибачев, в чей семинар на Совещании молодых писателей меня, как на испытание, злорадно, но полезно запихнула судьба, написал разгромную рецензию на мои стихи, нападая на меня за мое подражательство Маяковскому и утверждая, что поэт из меня не получится. Я имел смелость не согласиться с его окончательным выводом, но исходные его аргументы – увы! – были справедливы, и я это осознал полностью. Я понял, что от Маяковского и особенно от Маяковского в кирсановском варианте надо было уходить, и чем скорей, тем лучше. Но не куда-нибудь, а к себе самому, в свои корни, в свое сибирское детство. И я начал писать по-другому, хотя меня долго еще преследовала газетная болезнь – страх, что меня забудут, если я не буду постоянно печататься. Но признаюсь, что до сих пор совершенно искренне обожаю печатать стихи именно в газетах, ибо они дают чувство пульса жизни, в котором перестукивается с читательскими пульсами и твоя кровь. А я больше всего на свете, ей-богу, люблю не себя, а других людей, для которых я и пишу, и дышу, и хочу, чтобы мое дыхание переходило в их дыхание и наоборот.

Стихотворение Ваншенкина «Мальчишка», а также «Гамлет» Винокурова, прочитанные на заключительном вечере Совещания молодых писателей со сцены клуба печатников на улице «Правды», выжали слезы из глаз даже у такого рафинированного дегустатора поэзии, каким был Илья Эренбург, а меня заворожили чистотой и человечностью на фоне холодновойновой рифмованной публицистики грибачевского типа:

Но время не пятится раком

и вставшим со свалок гнилых

уже не схватить вурдалакам

за горло народов живых.

Каким облегчением после бряканья этого ржавого металлолома услышать ваншенкинское:

Легли на землю солнечные пятна.

С девчонкой шел смущенный командир,

и подчиненным было непонятно,

что это он из детства уходил

или винокуровское:

Мы из столбов и грубых перекладин

за складом оборудовали зал

Там Гамлета играл ефрейтор Дядин

и в муках руки к небу простирал.

Сегодня для многих читателей те два стиха Ваншенкина и Винокурова, может быть, покажутся в лучшем случае просто-напросто трогательными и милыми, а тогда для меня они стали двумя большими событиями. Эти молодые фронтовики-поэты, уже однажды спасшие нас во время войны, снова протянули руку следующему – нашему поколению и показали путь к спасению поэзии через возвращение к тому, что тогда вдруг исчезло, – к задушевности. Эти два стихотворения, в которых не было никакого ораторского пафоса, остаются в моем благодарном понимании дорожными знаками, указавшими мне единственно правильное направление – к душе человеческой. К сожалению, если у меня сложилась личная теснейшая дружба с Винокуровым, с Ваншенкиным она что-то никак не получалась. Он был по-прежнему ворчлив, а я, по его мнению, по-прежнему легкомыслен. Правда, мы с ним однажды в общем романтическом порыве едва на Кубу вместе не направились, да еще с пылу с жару чуть не прихватив с нами Солоухина, а заодно и винтовочки, послав нашему правительству после нападения на этот остров просьбу послать нас туда добровольцами, защищая свободу, но нам отказали. Спустя полвека (!) одна неразлучная парочка двух журналистов-полуночников – Жиндарев и Берман – цинично напала на меня за этот пусть наивный, но совершенно искренний и благородный порыв, на что они и подобные им люди, по-видимому, не способны, ибо для них не существует сочувствия внутри семьи человечества. Я все-таки в конце концов поехал на Кубу, как ворчливо высказался Ваншенкин, «по своим каналам», где принял участие как сценарист в фильме Калатозова и Урусевского «Я Куба», сейчас показываемом с подачи Фрэнсиса Форда Копполы и Марти Скорсезе как учебное пособие во всех киношколах мира. А Ваншенкин занимался своим делом, став классиком советской песни. Его «Я люблю тебя, жизнь» на музыку Колмановского в свое время я предложил сделать гимном России и до сих пор жалею, что пока так не случилось. Незабываемы и другие песни: «За окошком свету мало», «Вальс расставания», «Алеша», «Я спешу, извините меня». А безвременно ушедшая жена Ваншенкина Инна Гофф, чье имя дали улице в Воскресенске, где они долго жили вместе, оставила нам в подарок чудесную песню «Русское поле» на музыку Яна Френкеля.

Но в 2012 году, перед Днем Победы, которому отдал молодость Константин Ваншенкин, я одним махом перечитал, наверное, полдюжины пропущенных в дальних поездках, новых для меня его книг и стихов, и прозы и ахнул от того, какой путь сложнейшего и разнообразнейшего развития он прошел. Решил, что, если ему нравится на меня ворчать, пусть поварчивает на здоровье. Как я был бы счастлив, если бы строгая, но справедливая бабушка Мария Иосифовна снова бы поворчала сейчас на меня. Ворчание по делу не может принести нездоровья, а может лишь помочь и мне, и стольким другим в России, чтобы жилось нам всем светлей и праведней.

О себе самом он выразился весьма прискромненно:

Благоразумье и протест

Одновременно выбрав,

Сидит он – сам себе подтекст

И сам – эпиграф.

Ваншенкин за редкими исключениями избегал участия в громогласных литературно-политических дискуссиях, часто оканчивавшихся пошлоспорием.

Его раздражали часто обе стороны спора обоюдной мелкомысленностью, суетливостью, нетерпимостью друг к другу, полным неинтересом ко всему, что не совпадает с интересами собственными, готовностью переметнуться на ту сторону, чья возьмет, – поэтому-то он и не ввязывался, а не потому что трусил. Связываться брезговал. Но это отнюдь не означало, что не мыслил, что был равнодушен.

Однажды, во времена уже вконец перестоявшегося застоя, когда бочкотара нашей жизни окончательно затинилась, заплеснилась, гнилостно разбухла, поднялся на открытом партсобрании Московской писательской организации этот гвардии сержант-десантник, взял да и рычанул этак ворчливенько и даже волчливенько, примерно так:

«Ну что вы тут все время Маяковского к месту и не к месту цитируете: «Партия и Ленин – близнецы-братья». Ведь Партия, извините, понятие женского рода и близнецом-братом, согласно законам грамматики, быть не может». Было гробовое молчание, а потом оздоровляющий, но все-таки тихохонький смешочек пополз по рядам. Если бы это не был Ваншенкин, любого на его месте на клочки разорвали бы овчарки застоя. Но застой есть застой. Многие песни Ваншенкина стали одним из устоев нашего общества, и назвать его антисоветским было немыслимо, как, впрочем, и Твардовского. Как ни крути, ни верти – Ваншенкин был устой далеко не простой и, самое главное, не пустой. Оказалось, подо всей его молчаливостью скрывалось столько наболевшего.

Каюсь, не мог я себе представить, что он, оказывается, написал-таки стихотворение о Сахарове, помеченное годом смерти – 1989 годом, вроде бы простенькое-простенькое. Там была совершенно не броская и в то же время больно царапающая концовка:

До чего худые вести!

Меркнет белый свет.

Зал включили: все на месте.

Сахарова нет.

1989

Говорят, Сталин любил пошутковать, а в данном случае и пожутковать, играя чужими жизнями: «Есть человек, есть проблема. Нет человека, нет проблемы». Но в том-то и дело, что в истории образуется еще худшая проблема, если какого-то необходимого ей человека нет. Думаю, что столькие наши проблемы происходят из-за параноидального самогеноцида, и тем драгоценней надо относиться к безвременной потере каждого человека, внутри которого могут остаться нерасшифрованными секреты спасения от многих болезней, экологических катастроф, войн и даже исчезновения человечества. Но у нас образовалась инерция обесценивания людей, а вместе с этим и обесценивания идей, нераспечатанных в людях, исчезая вместе с ними по нашей жестокости или небрежению. Что такое – не написанное гениальное стихотворение или написанное, но не добравшееся до широкого читателя, до его сердца? Это же с чьим-то умыслом убитая идея. А что такое национальная антология поэзии, за 10 веков, которая уже два года стоит на пороге типографии, но на которую в нашем царстве-государстве якобы нет средств?

Поэзия словно по чьей-то задумке стала обестираженной. Песни Ваншенкина оказались счастливчиками из всех его стихов. Его многие новые прекрасные работы не были достаточно расслышаны, как, например, трагически мощные стихи о Цветаевой, об Ахматовой. Они написаны в том же году, когда боль от потери Сахарова как ломом словно пробила прорубь в душе поэта, рассвободила скованность. Кто из нас не знает чувства вины, когда уходит дорогой тебе человек, а ты не успел при жизни ему сказать добрых слов, все откладывал? Если мы не потеряли способность чувствовать, именно эта вина раскрепощает нас. Сколько стихов было посвящено этим двум великим россиянкам-поэтессам, а вот написал-то Ваншенкин их совершенно по-своему – ибо заемной боли ему было не надо, своей хватало, – и опять-таки в том же знаковом году прощания с Сахаровым:

Боже мой, наш российский срам.

На душе остается шрам,

и Цветаева по чужим углам,

и Ахматова по чужим углам.

Как теперь говорят: бомжи!

От себя хоть бегом бежи

Посредине побитой ржи

И печали такой и лжи.

1989

Вырвались из нутра и стихи о Шаламове – как искупление невысказанности.

Душа – не тело —

Горит от шрамов.

Такое дело —

Варлам Шаламов.

Себя омою,

как Колымою,

Его бедою —

Святой водою.

1989

Такое освобождение от мучивших его столько лет мыслей произошло не случайно. Еще в брежневские годы дисциплинированнейший гвардии сержант-десантник старался изо всех сил сдержать то, что столько раз закипало внутри него, но однажды все-таки не выдержал на том собрании, и потом он вдруг не то что стал другим человеком, но сам услышал и другого себя, с которым столько раз бессонно спорил. И когда это однажды все-таки выплеснулось, уже не смог остановиться. Но впоследствии вместе с процессом рассвобождения мысли в стране начало стремительно происходить и опошление свободы слова, вульгаризация всего и вся, появился распустеж циничной болтологии, к чему негигиенично было присоединяться. В десантных войсках все крупные операции закономерно были связаны с действиями, одним из условий которых была неболтливость. Кавалерийским коням и то при выходе из окружения морды в лесу завязывали. Недосказанность в поэзии хороша, но иногда может опасно перейти в невысказанность: «Я уже намолчался в разведке», – писал Григорий Поженян. Но как можно научиться высказанности, никогда не опускаясь до ответа оскорблениями на оскорбления, а ведь именно такой приглашающий, но нелегкий пример дал нам Сахаров. Долгая недовысказанность иногда происходит вовсе не от трусости, а от чувства необходимой выношенности. Выношенность никогда не бывает запоздалой. В моментальности отклика тоже может просверкнуть пророческая интуиция, а выношенность медленней, но всегда мудрее.

«Семнадцати лет от роду я стал на место, уготованное мне войной, стал по ранжиру, не направляющим, но и не замыкающим, а где-то в середине своего отделения» – так Ваншенкин писал о себе в книге прозы «Армейская юность». В начале литературного пути он тоже оказался «где-то в середине своего отделения». Но тогда были живы многие большие поэты, и быть в середине их означало не собственную посредственность, а лишь самодостаточность таланта, которая даже в середине стада избегает стадности.

Ваншенкин не остался самим собой, что почему-то считается важным достижением, он сделал большее – постепенно перерос самого себя, прежнего. Сначала он уравновешенно и хладнокровно протоколировал детали мира, избегая дейнековского плакатного бицепсизма на фоне несбыточных макетов будущего. Но если сравнивать поэзию с живописью, в нем возобладало теплое, петрово-водкинское начало, а в интимных стихах – пластовское. Он то и дело в стихах вспоминает французских импрессионистов, а из советской прозы с наибольшей нежностью – Юрия Казакова. Как хорошо, что Инна, провидчески чувствуя его будущую необходимость в дыхании искусства у них дома, подарила ему дочь-художницу, не дающую ему забывать обольстительные изгибы и краски жизни, а та в свою очередь подарила ему внучку, напоминающую ему о вечности. Он стал мягче, тоньше и как поэт, и человек, у него исчезла его старая десантная привычка, как их учили на тренировках, направлять два растопыренных пальца в глаза собеседника вроде подшучивая, чтобы немножко пугануть его и посмотреть, как он среагирует. Он понял, что это не всегда тактично, и избавился от этого, а ведь отказаться от застарелых привычек – это дело самое тяжкое, знаю по себе. Это не означает, что он был когда-то грубияном, просто и на самом хорошем человеке иногда нарастает, чаще всего для самозащиты, короста чего-то чуждого ему самому, от чего лучше в конце концов избавиться. Это и произошло, но не сразу, а исподволь, незаметно для него самого, но даже и в самом начале бытовые детали у него постепенно приобретали в его стихах силу психологических метафор, переходящих в философское переосмысление.

Стоит серьезный, работящий,

В пальто, поношенном слегка,

И с дужкой вешалки, торчащей

Из-за его воротника.

Это он увидел и почувствовал в первом послевоенном году, когда многие люди, не терявшиеся на передней линии огня, вдруг в растерянности останавливались посреди порой более опасного, чем война, так называемого «мирного времени», когда труднее понять, кто друг и кто враг. Пожалуй, самое лучшее, что написал Ваншенкин, это именно послевоенные военные стихи, когда он все пережил заново в своих снах и бессонницах, но уже с новым пониманием, кто есть кто и что есть что.

Зато какая у него появилась горькая и в то же время гордая выношенность его поздней, но не запоздалой поэзии. Сколько лет он вынашивал в себе образ последнего оставшегося в живых солдата, державшего в одиночку оборону в доме, перебегая от окна к окну и отстреливаясь, чтобы врагам казалось: русских там еще много. А когда его убили:

В оседающем дыму

в огненной печали

«Выходи по одному!» —

Мертвому кричали.

Это одно из самых сильнейших стихов о войне за всю мировую историю войн.

Будь моя воля, я бы сделал, чтобы каждого 9 Мая каждый час на Красной площади по праву звучало такое четверостишие Ваншенкина рядом с другим великим одностишием Ольги Берггольц:

* * *

Мы, причастные к этим двум датам,

На земле находились не зря

Между двадцать вторым и девятым —

В нарушение календаря.

Предсказываю будущую неизбежную хрестоматийность другому стихотворению Ваншенкина, вдруг парадоксально объявившего приоритет непредсказуемости кукушки над заливистыми, но все же более предсказуемыми трелями соловья. Шедевр внутри кажущейся мелочи. Защита не такой уж монотонности, в которой спрятан сюрприз, заставляющий нас замереть от невозможности предугадать не только «как наше слово отзовется», но и от того, что это будет за слово:

Понятна истина сия

В густых кустах и вдоль опушки

Разнообразье соловья

И повторяемость кукушки.

Он в душу бьет. Но и она

В душе затрагивает что-то

Ошеломляюще сильна

Непредсказуемостью счета.

1993

Итак, самый, казалось бы, предсказуемый поэт Ваншенкин оказался одним из самых непредсказуемых.

Ваншенкин постепенно перешел от свидетельского схватывания разрозненных деталей к сопереживающей собирательной гражданственности, отнюдь не впадая в ораторские конвульсии. Вот как он разом защитил всех настоящих поэтов наперед в своей универсальной притче, которая заслуживает того, чтобы сильные мира в нее вдумались.

Расправа над поэтом

Он провидцем был и пастырем,

А они ему

Залепили очи пластырем,

Повлекли во тьму.

Хохоча над шуткой плоскою —

все равно, мол, врет! —

Тоже клейкою полоскою

Защемили рот.

«Не сживать же срочно со свету!

Хватит этих мер».

А коль что напишет сослепу,

Как старик Гомер?

В его лирике он победил собственную сентиментальную сдержанность, однако не переходя ту границу эротики, за которой у многих уже идет сборная пошлянка. Как рискованно, но угадчиво вышел он от аллитерации на философию дарованной каждому возможности любить, невзирая ни на какой возраст:

Старость и страсть —

Как эти звуки похожи!

Даже совпасть

Могут морозом по коже.

Сильный и раньше в портретах, он создал самый лаконичный и поразительно хваткий стихотворный портрет Эрнста Неизвестного.

Улыбка неизвестного

Эрнст Неизвестный скалит зубы —

то не причуда, не пустяк.

Ему оскалы эти любы,

Себя он взбадривает так.

Нет, нет, не по-американски,

Светя улыбкой в объектив, —

Так могут делать, скажем, в Канске,

С бутылки пробку открутив.

Он ухмыляется по-волчьи,

Когда находит, что искал.

От одиночества и желчи

Его мучительный оскал.

1996

Вы не забудете ни его Старостина, ни его рыжую вакханку, ни щепоть любви женщины, которая крестит солдатика, словно картошку солит, ни поскрипывание похожего на рассохшееся дачное кресло трона последнего царя, ни фронтового труса, который так старается, чтобы этого никто не заметил, что в конце концов первоначальное притворство становится смелостью. Психологические новые миниатюры Ваншенкина поражают своей тонкостью и сконцентрированностью и, как лоскутки жизни, срастаются в эпическое полотно истории. Из поэта деталей он становится поэтом всеобъемлющим. Внешнее портретирование, в котором был всегда силен, становится портретированием внутренним. Вот, например:

Неузнавание

Не вспомню враз

Сквозь временные расстоянья

Ни глаз, ни фраз —

И угадать не в состоянье.

– Не узнаешь? —

И вздрагивают губы эти,

Почуяв ложь

В моем уклончивом ответе.

Ну что ж, ну что ж.

Ведь жизнь, по сути, на излете…

– Не узнаешь? —

И, помолчав: – Не узнаете?

Один из персонажей Ваншенкина помкомвзвода Синягин учил молодого будущего поэта держать оружие в чистоте:

«От него я услышал впервые известную тогда в армии фразу: «Не можешь – научим, не хочешь – заставим!»… Главным его коньком была чистка оружия. Вообще в училище это было великим священнодействием. Долго, до зеркального блеска, чистишь винтовку, выковыриваешь грязь из каждого шурупчика, потом показываешь командиру отделения и помкомвзводу. Те разрешают смазывать. После смазки снова показываешь, и лишь тогда можно ставить винтовку в пирамиду, открыв затвор и свернув курок».

Но тот же самый Синягин, казавшийся апостолом моральной опрятности, попросив на время удобную походную сумку своего подчиненного, бесстыдно решает впоследствии «приватизировать» ее, хотя такого термина тогда еще и в помине не было. Ваншенкин содержит в независимой опрятности и свою гражданственность, и свою глубоко одинокую личную жизнь, одновременно слиянную со столькими страданиями и все-таки надеждами России на фоне процветающей неопрятности совести.

Свое отношение к политическому хамелеонству Ваншенкин выразил просто, ясно, и эта ясность мне по душе. Тот, кто постоянно ясен, вовсе не постоянно глуп.

* * *

Дождь идет, и землю режет лемех.

Жизнь разделит нас в полях и хатах

Вовсе не на правых и на левых,

А на правых и на виноватых.

1992

Ваншенкин – это классик в затяжном прыжке.

Это мудрость, просветленная опытом. Почему бы нам не взглянуть на жизнь, включая и политику, именно так, тогда бы все упростилось, опрозрачнилось, и все бы стало зна-а-чительно поопрятней.

Письмо Ваншенкину

Константин Яковлевич,

я пишу с Америки

не на вечном якоре,

не из тины меленькой.

Тишина волшебная

ночью в Оклахоме,

и стихи Ваншенкина

дышут в моем доме.

Ваши песни,

Иннины,

даже и в жарищу,

льнут узорным инеем

к моему жилищу.

У коней Доватора

подковы не изнашиваются.

Это май.

Девятое.

Та победа.

Нашенская.

Жили под насмешками

мы не слишком сытыми —

с юркими пельмешками,

со взрывными сидрами.

Девочки баптистские

здесь пельмешки сробили.

Только с ними тискаться —

это вам не родина.

Ну а разве Родина,

где забыли честь?

А мое Болдино

всюду, где я есть.

Говорят, у каждого

есть своя цена,

значит, непродажного

нету ни хрена?

Но душа не продана,

а вокруг семья.

И пельмешки —

родина.

Хорошо с имя!

13 мая 2012

Ролан Быков

1929–1998

В 1989 году я снимал «Похороны Сталина», а Ролан Быков свой фильм «Чучело» в одном и том же павильоне. Вдруг я услышал какой-то пронзительный, почти нечеловеческий крик, кажется детский.

Когда моя съемка закончилась, я послал туда узнать, что случилось, одну временно работавшую у меня ассистентку. Она походила-походила, а потом, закрыв дверь кабинета изнутри, конспиративно понизив голос, сообщила:

– Ой, Евгений Александрович, там такое сотворилось, что Бог не приведи.

Мне одна знакомая по секрету рассказала в курилке, что Ролан мучает пугачевскую дочку – Кристину. У нее никак крик ужаса не получался. Столько дублей, а все насмарку. А Ролан якобы оказался самым настоящим садистом. Узнал, что она больше всего любит. Оказалось – своего домашего зеленого попугайчика. Тогда он велел, чтобы купили точно такого зеленого попугайчика. Наставили на нее камеру, а он выхватил из-за пазухи попугайчика и прямо перед ее лицом начал его душить. То-то она и завопила. А он не душил его, а только притворялся. Ее еле водой отпоили и домой увезли… Ну разве можно такие эксперименты над детьми ставить.

Я был потрясен. Ролан был и моим любимым актером и режиссером. Отношения у нас были самые дружеские. Иногда приглашал меня посмотреть свои новые куски и даже по моему совету выбросил один небольшой фрагмент из «Чучела». Смотрел, несмотря на занятость, мои только что проявленные эпизоды, многое подсказал. У меня неприятностей с отснятым материалом еще не было, а у него они были в полном разгаре, его все время вызывали на ковер, требовали то полностью выбросить ключевую сцену сожжения чучела, то сократить ее до минимума, то ввести каких-то положительных школьников, то смягчить якобы мрачноватый образ старика Бессольцева.

Совершенно истерзанный этими трусливо наглыми вторжениями в его душу, Ролан иногда вваливался в мой кабинет, откидывался головой на валик дивана и смежал веки, хотя не спал, а о чем-то думал. А потом открывал только что казавшиеся погасшими глаза, в которых снова плясали лукавые бесенята его неистощимой энергии, и делился со мной уже молниеносно выработанным планом контратак. Он мне всегда казался человеком из книжки о трех мушкетерах, но сразу всеми ими четырьмя – отчаянным фехтовальщиком Д’Артаньяном, и благородным трагическим Атосом, и хитрущим Арамисом, а иногда и чревоугодником Портосом.

Однажды, когда его картина буквально висела на волоске, он заглянул в мой кабинет и прочитал два стиха о мучительстве, которым его, к счастью, не сумели сломать:

Навсегда запомнилось вот это:

И все это старо до неприличья,

Распятье, смерть, Голгофа, и позор

И в гибели ни капли нет величья,

все буднично – и плаха, и топор.

Не страшно. Унизительно и пошло,

И нету бури чувств – одна тоска.

Потом, когда все это станет пpошлым,

красив и пистолет, что у виска.

Эту же тему продолжало и другое его стихотворение:

……………………………………………………………

Какие мы страдальцы, что за вздор!

Все суетимся около передней,

скрывая тупо общий наш позор.

Кому пенять! Воистину обидно,

что сами виноваты мы во всем,

и как нам всем по совести не стыдно,

за то, что так беспомощно живем.

– А тебе не кажется, что это похоже на «Печально я гляжу на наше поколенье?» – спросил Ролан, ввинчиваясь в меня на сей раз неуверенными глазами юного поэта под уже седыми бровями.

– Ну зато ты в хорошей компании, – ответил ему я.

И он, как ребенок, улыбнулся. Однажды он очень хорошо написал о неотразимости алейниковской улыбки: «А улыбка Петра Алейникова и его пробивное обаяние могут служить эталоном в мировом кино».

К этой улыбке не будет ошибкой добавить его собственную, ролановскую. Но у Алейникова было в запасе только одно лицо – свое собственное, а Быков был тысячелик – не беднее Энтони Хопкинса, который сыграл одинаково блестяще и Пикассо и Никсона. А наш Ролан играл и Пушкина, и Ленина, и Сталина, и Хрущева, и Берию, и Бармалея, и Акакия Акакиевича, и скомороха времен Рублева, и жестянщика Мазаника в «Комиссаре» и, наконец, на гениальном взлете – профессора Ларсена в футурологических «Письмах мертвого человека» Лопушанского – фильме, показанном, но – увы! – почти никем не увиденном.

Быков знал себе цену, но никто из актеров не написал так много благородно-благодарного о других актерах.

«Современный актер существует в символической группе, где слева Иннокентий Смоктуновский, а справа Дастин Хоффман», с одной стороны, Михаил Ульянов, а с другой – Спенсер Трэси».

Я сказал своей ассистентке:

– Не верю я этой сказке про зеленого попугайчика. Сказки должны быть добрыми, а не злыми. Я хорошо уже изучил мосфильмовскую курилку. И ты эту сплетню на хвосте не разноси.

Но все-таки иногда меня раздирали сомнения. Тем более что эту сплетню мне пытались подсунуть еще несколько раз, но я ее беспощадно обрывал.

Однако вернемся к попугайчику. К тому самому, зеленому. Кто знает, я сам иногда становился чуть ли не бешеным, когда съемка не шла, а потом было стыдно. И вот совсем недавно, встретившись с Кристиной Орбакайте, спросил ее об этой истории, хотя, спрашивая, я чувствовал неловкость.

– Чепуха… – сказала она. – У меня никогда не было никакого зеленого попугайчика. Ну что вы, неужели еще не привыкли к подобного рода сплетням – они и про вас ходят.

Я с облегченьем вздохнул. Но самое главное, что «Чучело» вместе с Кристиной, Юрием Никулиным, Санаевой, самим Роланом – это режиссерский, сценарный и актерский шедевр, где нет ни одной малейшей ошибки в выборе всех участников, включая детей, стал не только крупнейшим явлениям киноискусства, но и гражданским событием России. За 15 лет преподавания в университетах США – в Филадельфии, Нью-Йорке и Талса я раз двадцать показывал этот фильм и особенно тронут был тем, что студентка из Объединенных Арабских Эмиратов в прошлом году написала работу «Как я была Леной Бессольцевой», только застенчиво краснея, попросила не читать этой работы вслух. А юная анголка тем не менее это сделала, хотя слезы мешали ей читать вслух. Студент из ковбойской семьи в своем маленьком рассказе поведал, что в нью-йоркской школе, куда его послали родители, к нему отнеслись, как к Лене Бессольцевой, насмехаясь над его оклахомским акцентом и провинциальными манерами, и ему пришлось уехать после половины курса домой. С того времени когда был поставлен фильм «Чучело», он, к несчастью, стал еще современней, ибо национальные классовые взаимоотношения трагически обострились во всем мире, да и в нашей стране. Быков поразил моих студентов и как актер – в роли еврейского жестянщика Мазаника в «Комиссаре», в роли Акакия Акакиевича, в роли партизанского командира в «Проверке на дорогах». Но ни одному государству, кроме нашего, не приходило в голову параноидально делать все, чтобы не делегировать наши многие лучшие фильмы на международные фестивали, а если они туда все-таки прорывались, то яростно делать все, чтобы они не получали премий. Так было почти со всеми фильмами Тарковского, которого довели в конце концов до эмиграции, с «Чучелом» Быкова, с «Агонией» Климова и, наконец, с «Комиссаром» А. Аскольдова, с «Проверкой на дорогах» А. Германа, пролежавшими более двадцати лет на полках. Наша кинополитика была построена по принципу крепостного театра. Тем более потомки наши должны преклониться перед памятью гениев советского кинематографа, делавших в нечеловеческих условиях великое человеческое кино. Но Вавилон иллюзий рухнул, и многие ремесленники, а не настоящие художники скоренько переменили прежнюю ориентацию на полный беспредел, что цепко ухватил своим цепким глазом Ролан:

Покуда пролетарии всех стран

к объединенью странному стремились,

бездарности всех стран объединились

в сплоченный мир бандитов и мещан.

А вот и по адресу некоторых режиссеров, сменивших советский цинизм – на постсоветский:

Никто уже не видит

ни солнца, ни луны.

Кино теперь снимают,

как на людях штаны.

Всего, что сделал Ролан Быков для нашего искусства, не перечислить – это, помимо фильмов, театральные спектакли, создание Детского центра кино, незабываемые публицистические выступления в прессе и по телевидению. А вот поэзию не забывал.

«Если б не стихи, я не смог бы, например, ни снять, ни защитить «Чучело». Меня обвиняли Бог весть в чем, хотели посадить, требовали запрещения фильма. Каждый день я возвращался домой раздавленным, убитым, желая только одного – чтобы это все кончилось.

По старой привычке я продолжал писать стихи, и они спасли меня, я выдержал»[14].

Энциклопедическая культура Быкова, как философа, еще далеко не оценена по заслугам.

Вот ряд его философем нам всем на дорогу.

«Где-то в дневниках у меня была формула: Это мир, где икона становится вещью, а вещь – иконой… Механизм мещанства – это система опошления всего и вся; бережливость становится жадностью, осторожность – трусостью; в области чувств то же – не страдает, а нервничает, вместо гнева – злоба. И мещанин часто интеллигенствует, а интеллигент не реже впадает в мещанство «по невозможности удержаться». Нынешняя цивилизация, все более обеспечивающая мир потребления и благополучия, привела мещанина к власти».

«Декларация прав человека возникла во времена расизма, и расизм отступил… Без декларации прав культуры права человека во многом ущербны… Человеку важно быть защищенным не только правово – не менее важно защитить его культуру – это главное… И мещанин часто интеллигентствует, а интеллигент не реже впадает в мещанство «по невозможности удержаться… Нынешняя цивилизация, обеспечивающая мир потребления и благополучия, привела мещанина ко власти».

«Письменность стала новым мозгом, вернее, у нее возможности мозга.

Это мозг человеческого духа – где человек исполнитель его произведений. Весь мир – театр, все люди в нем актеры. Конечная духовность материального мира – новый путь его развития».

«У меня даже есть государственный пост, который я сам себе придумал, – министр несогласия; я не согласен со всем, что не так, а всего – так много…»

В России сейчас говорят о «большом правительстве». Ну что ж, может быть, в нем найдется бюджетная должность хоть одного несогласного министра. Но если такой министр в перспективе уже планируется, то найдем ли мы сейчас нового Ролана Быкова?

Роланчик

С характерцем тяжким Роланчик,

с кепариком набекрень.

он легок был, словно воланчик,

даря лицемерам мигрень.

Россия, не бойся романа

с хранящими совесть твою

людьми из породы Ролана

в их блоковском вечном бою.

Спасение, а не опасность —

их искренние слова,

и нравственная несогласность,

когда их страна не права.

Но этакие скоморохи.

Россия, тебе не враги.

Они же твои самородки,

и ты их – смотри! – сбереги.

Вел нежно мелодию музыки

Ролан, режиссер-дирижер,

Подрагивали его усики —

он знал, что идет на рожон.

На бледном лице от бессонницы

в подглазьях синели круги.

Беги, моя Лена Бессольцева,

подальше отсюда беги.

Но с нами всегда наше детство,

надежды твои и мои.

Не может быть, Леночка, бегства

от совести и от любви.

Был пик диссидентоискательства,

раздавливанья идей,

садистского невыпускательства

стихов, кинофильмов, людей.

Но кажется – там ароматнее

дышали деревья, цветы,

и было там больше романтики,

наивности, и чистоты.

А может, все это ощибочно?

Foodmarket милей, чем сельпо?

Живется не слишком ли шипочно,

как раньше: «На Шипке все спо…».

Иллюзии и проклятия,

о, сколько вас было зазря!

Как спится тебе, бюрократия?

Похоже, что все в поря…?

Мы к новой России обвыкнули?

Мы в лучшей иль худшей стране?

Эх, мне бы с Роланом Быковым

поговорить хоть во сне.

Ноябрь 2011

Возженников Валерий

1941, село Сива Пермской области – 2011, Пермь

Мало кто писал о Боге так нежно, задушевно, запросто, словно о близком родственнике их семьи, которого он любил и уважал с детства, как Валерий Михайлович Возженников – поэт и преподаватель истории в селе Постаноги Пермской области.

Как я светел был в ранних летах!

Бог гладил меня по головке

И покаяться в детских грехах

Отсылал меня к божьей коровке.

А теперь под Десницей стою,

Прогуляв покаяния сроки,

И, теряясь в неясной тревоге,

Вижу грозного я Судию.

Нет, убить никого я не мог!

Но стою, будто в лодочке зыбкой.

Где тот мальчик, которого Бог

Привечал с неизменной улыбкой?

Вспомнился мне совсем иной и по масштабу, и по стилю поэт, как Пастернак. «О, весь Шекспир, быть может, только в том, что запросто болтает с тенью Гамлет». Пастернак достиг в конце концов поздней, но не запоздалой цели, каковая ему досталась довольно нелегко, когда в стихах из романа сумел-таки «впасть, как в ересь, в неслыханную простоту». А Возженникову словно и не пришлось добиваться этого «запросто» и этой «неслыханной простоты». В то же время он не перешел опасной границы, где начинается «иная простота, хуже воровства». Почему? Да потому что его отношение к Богу не банально. Многие из нас попрошайки, да еще и бесстыдно торгующиеся с Богом, стараются с ним договориться, что в обмен на «богоугодное» дельце он нам простит какое-нибудь мошенство или даже убийство. Словом, они пытаются втянуть Бога в свои делишки. А тут кристальный человек, никогда не мошенничавший, никого не убивший и все-таки боящийся, что Бог может быть недоволен им, хотя за что именно, человек сам точно не знает, а не хочет его подвести, потому что Бог так хорошо к нему относился с детства. Это не истеричный страх грешника, а необходимый страх не перед жестоким наказанием, а даже перед мягким, доброжелательным, но укоряющим за что-то взгляде друга – хотя бы за то, что он ожидал от нас чего-то большего. Для истинно верующих слова «Бог» и «Совесть» – синонимы.

Взаимоотношения с Богом у людей, родившихся в сталинские времена, были сложными. Лишь немногие решались на то, чтобы не скрывать, что они верующие, и подвергались тем или иным преследованиям. Многие свою веру прятали, молились тайком, боясь приходить в церковь – как бы не донесли. Я, например, долгое время не знал, что я был крещен моей бабушкой Марией Иосифовной, которая сделала это тайно, даже от моей мамы. Некоторые постепенно пришли к Богу от разочарованности в политике, пытавшейся насильственно подменить Бога, когда у них ничего не осталось, во что бы они могли верить, кроме христианства. Затем наступил другой период – когда христианство стало огосударствленной формой политической корректности, и легко заметить, как с тех пор неумело крестятся многие чиновники, шагнувшие прямо из воинствующих безбожников в ревнителей религиозной нравственности. Какой-либо развернутой биографии или автобиографии Возженникова я, к сожалению, не нашел, но мне кажется, что такая вера в Бога была им семейно унаследована.

Мне, мой Бог, примнилось не однажды,

Будто бросил ты меня навек,

Будто я уже не ангел падший,

А совсем пропащий человек.

Если так, то не бывает хуже,

То уж навечная беда:

Как свечу,

Задует Демон душу,

Душу, недостойную суда.

Боже, коль не бросил, так не мучай

И прими участие в судьбе:

Дай мне боль какую или случай,

Как-нибудь напомни о себе.

Вот оно – истинное, на мой взгляд, христианство, это не унижающий, а возвышающий человека страх, когда он страшится не столь Божьего суда, сколь того, что будет этого суда недостоин. Если бы так чувствовали все, то думаю, что достоинства во человечестве прибавилось бы.

Коротенькое стихотвореньице об одинокой верующей поражает эпитетом по отношению к Богу. Как я ни проверял свою память, нигде не нашел аналога, за исключением совершенно не сопоставимого с Возженниковым поэта – Игоря Северянина. Он тоже однажды назвал Бога «милым». Но надо сказать, что у Северянина при всех его «грезэрках» и «ананасах в шампанском» попадались, правда редкие, но прелестные стихи о русской природе, о русской душе. Впрочем, это сказано не мной, что иногда кажущиеся противoположности неожиданно сходятся.

Ничего у Бога не просила.

Что подаст – считала сверх всего.

Лишь всем сердцем Господа любила,

Лишь его любила одного.

Не боялась ни земли, ни неба —

Крепче страха та любовь была.

Без молитвы и без всякой требы

К Милому с улыбкой отошла.

В чем разительное преимущество стихов Возженникова о Боге в сравнении со стихами, припадочно бьющимися лбом перед иконами, – в том, что у него нет никакой религиозной кичливости, превращающейся в чувство презрения и даже ненависти к тем, кто в не то и не так верит. Это стихи вообще не о какой-то единственно «правильной» надчеловеческой религии, которую необходимо навязывать всем нациям, а о человеческой совести, которая и есть самое главное во человецах. Его не зря уважали воспитанные им односельчане и любили его и как учителя, и как поэта.

Здесь приливами накатывает рожь,

И дорогу чужаки найдут едва ли.

Приходи на Постаноги и поймешь,

Что не все мы в этой жизни потеряли.

Сам услышишь, как поют перепела,

Встретишь девушек с пречистыми глазами,

И увидишь ты, какою Русь была

До падения Козельска и Рязани…

Пермский поэт Юрий Беликов, заботливо собравший многие стихи Возженникова, в своей прекрасной статье «Предпочтя небесное крылечко» привел рассказ одного свидетеля, что именем Возженникова останавливали даже драки.

«Две ватаги схватились даже за монтировки. Я им кричу: «Вам историю-то кто преподавал?» – «Валерий Леонидович». И монтировки сами выпали из рук». Он родился в 1941 году и, конечно, не мог воевать. Но никто, пожалуй, с равной проникновенной горечью не написал такого исповедального от имени многих ветеранов стихотворения, как «Боль фронтовика». Редкое, родниковое, целомудренно чистое дарование. О чем бы он ни писал – о Боге, о фронтовиках, о деревенских старушках, о природе, – это всегда были стихи о любви.

Боль фронтовика

1

Родина, как я тебя любил!

Под Москвой не прятался за танком.

Шелк твоих знамен боготворил

И армейским кланялся портянкам.

Мир тобой был увлечен всерьез.

Сам свернул бы на твою дорогу.

Но когда ты встала в полный рост,

Почему не поклонилась Богу?

А теперь, мой аленький цветок,

Вся ты уместилась на петличке.

«Чья Москва и чей Владивосток?» —

Бомж меня пытает в электричке.

Сдали выси, веси, города…

Ну а как высоко ты стояла,

Знала только падшая звезда,

Помнит только донышко Байкала.

2

Добивают мое поколение.

Добрались и до скорбных камней.

Что ни год,

этот свет все чужее мне,

А тот свет

с каждым годом родней.

Там не пишут историю заново

И мое поколение чтут.

Там друзья мои песни Фатьянова

На небесном крылечке поют.

«Навалились страхи и печали…»

Навалились страхи и печали,

Снятся космы черного огня.

Но приходит мать моя ночами

Попроведать грешного меня.

Как всегда поправит одеяло

И от сердца пламень отведет,

Будто никогда не умирала,

Лишь поутру из дому уйдет.

Запоет синицей половица

И повеет шепот золотой:

Нам с тобой, сынок, не разлучиться,

Я еще возьму с собой.

Не прельщаюсь

Горними цветами,

И, почуяв этой жизни край,

Не о рае думаю, о маме,

Там, где мама, там и будет рай.

«Живем не в раю, а под мраком…»

Живем не в раю, а под мраком,

Но это сверхмилости мрак.

Вновь полюшко светится злаком

И весь в незабудках овраг.

И, жгучую чувствуя грешность,

Однажды в тишайшем цвету

Вдруг вздрогнешь:

Какая же нежность

Царит в том небесном саду!

А чья-то душа или птаха

так горько заплачет в зарю,

как будто пролетом из мрака

на вечные муки в раю.

Испытан я был этой пыткой.

С тех пор, как душой ни горю,

стараюсь не хлопнуть калиткой

в своем заповедном краю.

Вновь полюшко светится злаком

И весь в незабудках овраг.

Живем не в раю, а под мраком,

Но чуден от Бога и мрак.

Чье имя драки останавливало

Беспамятным во устыжение,

и просветление всех нас

горит звездиночка Возженникова,

которой стольких юных спас.

Он был поэтом и учителем,

глазами тепел – не свинцов,

не усмирителем – мирителем

буйноголовых сорванцов.

Всегда поэзия серьезная,

где с Богом спорит ученик,

явление религиозное:

сквозь строки брезжит Божий лик.

Однажды шел по сельской улочке

былой пермяк, забывший спесь,

кто помнил то, чему наученный

он был Возженниковым здесь.

<…>

Ему в знакомой сваре уличной,

где прячут финку в рукаве,

припомнился царевич в Угличе

на свежескошенной траве.

Провидя жертв новоопричнины,

дымился набрызг от ножа,

как ожерелие брусничнoe

на шее отрока дрожа.

Так озверевшая нечаевщина

с хмельного зуда в кулаках,

с нечаянности начинается

на пустырях и тупиках.

А после – не мишени баночные,

что из-под печени трески, —

в подвалах выстрелы лубяночные

в затылки чьи-то и виски.

<…>

И бывший ученик Возженникова

ворвался в свалку пьяных туш,

надеясь мало на возжжение

уже почти погасших душ.

«Вам кто преподавал историю?» —

вопрос хлестнул, как Божий бич,

и совесть вдруг из всех исторгнула:

«Валерий Леонидович!»

Они, наверно, лишку выпили,

не нанеся, по счастью, ран,

и монтировки сами выпали

в неокровавленный бурьян.

И враз все замерли пристыженно,

разжали даже кулаки,

себе со вздохом не простившие,

какие были дураки.

Ну, слава Богу, что одумались.

А стольким снова невтерпеж,

и злоба пострашнее дурости,

той, что хватается за нож.

Как семечки, всех пришлых лузгая,

форсят убийцы напоказ,

и русских убивают русские,

когда и так все меньше нас.

Антихристята недостойные,

ужель бессмысленно, как встарь

«Вам кто преподавал историю?»

с креста кричать в безликость харь?

Не дай нам, Боже, расставания

с людьми такими на Руси,

чье имя драки останавливало

без мановения руки!

2011

Владимир Вишневский

Москва, 1953

Наш Сострадамус

Вы знаете, я еще не встречал ни одного человека, который так блистательно мог бы сыграть Остапа Бендера, как Владимир Вишневский. Для того чтобы Володе сыграть Остапа, ему было бы достаточно быть собой. У него бы эта роль пошла бы как по маслу. Кому-то может показаться, что таким сравнением я хочу унизить Вишневского? О, нет. С моих лет десяти Остап для меня всегда был одним из романтических героев, а вовсе не мошенником. Вы ведь вдумайтесь – главными персонажами, которых так обожал с наслаждением разоблачать, выводить на чистую воду Остап, были именно мошенники. Остап никогда не делал своими жертвами так называемых безвредных людей, за исключением, пожалуй, невыносимых дураков, ибо их дурость все-таки должна быть наказуема, ибо далеко не безвредна. То же самое относится и к поэзии Вишневского. Еще у них есть общий с Остапом смертельный враг – это скука. Скуку, увы, все больше и больше привыкают разгонять не мудрым остроумием, а пошлостью – своеобразным наркотиком недоинтеллигентности.

Бывают и великие анекдоты, и замечательно едкие словечки. Но есть и анекдоты отвратные, национально оскорбительные, и словечки невыносимо грязные, и хохмы наигнуснейшие. Так вот что сделал Вишневский: идя по стопам соавторов Козьмы Пруткова, он блистательно пародирует пошлость, доводя ее до антиафоризмов, и откровенно издевательски, но по заслугам, рисует образ современно самоуверенного антигероя в стиле «метро», «прикольного» мачо, изрекая то, что должно казаться принадлежностью некоего особого круга, говорящего на уродском «сленге чатов», когда узнают «своих», как по коду избранных. Вишневский показывает, что за их убогим «интересничаньем» скрываются очень часто на самом деле скучные серые люди. Они сыто похохатывают над стихами и самого Вишневского, потому что их самодовольство не позволяет им догадаться, что это он показывает им их самих. Так вот почему, слава Богу, не были тронуты как враги народа Ильф и Петров, показавшие Бендера, выглядевшего чуть ли не одесским Робин Гудом, на фоне комчванства нового класса, тупо возомнившего себя гегемоном, хотя сей главенствующий класс прекрасно уживался с тайным новым классом застенчивых и беззастенчивых альхенов. Вся расплодившаяся номенклатура и совмещанство гоготали над собственными портретами, написанными в «Двенадцати стульях» и «Золотом теленке», а также в «Растратчиках» и блистательной миниатюре Катаева «Вещи», и конечно, в кунсткамере двадцатых и ранних тридцатых, собранной Зощенко. Вишневский пишет весьма часто свои одностишия как монологи от первого лица, являющиеся на самом деле портретами презираемых им людей, но которые можно ошибочно принять за портрет автора. Рисковая игра. Помню, что когда я иногда оказывался в ресторане с Юрием Никулиным, наш стол немедля покрывался бутылками водки, присылаемыми с других столов, хотя Юра только играл пьяниц, но никогда им не был. Но так Вишневскому легче вращаться среди натурщиков своих будущих персонажей. Есть, конечно, поговорка «С кем поведешься, от того и наберешься», но я надеюсь, что к Вишневскому это не прилипнет. Ему, безусловно, помогает выстоять его читательская культура – мало кто из сегодняшних поэтов помнит столько чужих стихов и настолько независтлив к другим поэтам, и он один из немногих, кто ходит на их вечера. Недавно Володя звонил мне с проектом воскресить коллективные вечера поэзии в Лужниках. Бендер, как буржуа, непредставим. Вишневский представим, но не как буржуа, а как певец во стане чужеродном. А когда я однажды был на корпоративке одного из наших телеканалов, где был весь бомонд наших масс-медиологов, мне невольно пришла мысль о том, что буржуа были и на сцене, и в зале за столиками.

Разница у нас c Володей 20 лет. Она постепенно стирается. Все больше и больше становится общего. Мне нравится, что, имея репутацию Дон Жуана, он на самом деле по-хорошему патриархален. Не представляю его бьющим лежачего, а ведь много вокруг нас готовеньких именно так присоединиться к очередному одобрямсу. Вишневский по психологии из чуть припозднившихся шестидесятников и научился у них очень многому, в том числе гражданскому неравнодушию;

* * *

Быть заменимым некрасиво…

* * *

Да, я пророк, но я же Сострадамус!..

* * *

Уже пора не спрашивать: «За что?»

* * *

Ты моя УМОМНЕПОНЯТЬ…

* * *

Наш рот всегда открыт для диалога…

* * *

За мной не заржавеет, – сказало государство…

* * *

На том стоим, на то же и живем…

* * *

Не каждый свитер неразрывно связан…

* * *

Советский тоник – джиноненавистник!..

* * *

…И – кофе для оставшихся в живых!..

* * *

…И вновь я не замечен с Мавзолея!..

* * *

Роняя ключ, прижав к груди буханки,

Вот так войдешь домой, а дома – танки.

* * *

Давно не выпивали мы с Сальери!..

* * *

Сегодня в сексе все важнее бартер…

* * *

Учти: уйдут одни, придут другие…

* * *

«Я не одна», – потупилась беда…

Электоральное

Пора и на горшке определиться!..

* * *

А всех, кто дышит, я бы попросил…

* * *

Я не злопамятен. Не помню и добра…

* * *

Я вам приснюсь – пошел гримироваться.

Из 1987

Опасливо, надеждами киша,

Из пяток возращается душа,

Но отношенья пяток и души

У нас традиционно хороши.

* * *

Я с тоски Мандельштама строку разверну:

Мы живем, на себе слишком чуя страну.

1990

Вседолампочкизм для него несвойственен, как для многих его сверстников. Он иногда обижается, что ценят больше всего его одностишия, а не его лирические стихи. А разве это не лирика, но особая, сатирическая – его одностишия. Они бывают и зубастыми, но и мягкими, сострадательными. Вот, например: «Я не одна», – потупилась беда». Это же фольклорный шедевр будущего.

Вишневский не изобрел одностишийности как жанра – он существует с древности, этим грешанул разок даже такой застегнутый на все пуговицы Валерий Яковлевич, и Николай Иванович этого не чурался.

Вишневский отличается от многих эстрадных щекотателей пяток. Прочитайте его стихи о концерте в начале девяностых – расцвете народного оглупления дешевой попсятиной. Он в шутку назвал себя Сострадамусом. А это не шутка. Его сострадание к радостно оглупляемым в том, что он не дает им своей лирико-сатирической нежной издевочкой глупеть еще больше.

Из дневника 1994

Да, нелегким год минувший выдался.

Дом наш политически вверх дном.

Все же хорошо, что я запутался

В бабах,

а не в чем-нибудь ином.

А я решился дерзнуть написать пародию на одного из самых лучших, лекарственно полезных обществу пародистов действительности – Володю Вишневского, с которым наша страна никогда не соскучится! Представляю, как он может мне отомстить тем же самым. Жду не дождусь.

Ода в честь Володимира Вишневского, кому брать примера скромности не с кого

Всегда,

вкушая с вишнями вареники,

Купляйте мои книги,

современники.

* * *

Не верю сам себе, что я – тот самый.

* * *

Мне нравятся не все мои стихи.

* * *

Я сам внутри себя многопартиен.

* * *

Я к олигархам,

как Маклай-Миклуха,

Хожу читать миссионером духа,

Но только лишь народу поднароден,

И потому я так неоднороден…

* * *

Однажды я в Америке с тоски

Надел под утро разные носки.

И у американского народa

Пошла с того утра такая мода.

* * *

Когда я ногу невзначай сломал,

Сам Евтушенко тоже захромал.

* * *

Хотя в судьбе немало было терний,

Был в педикюрной рядом с Тиной Тернер.

* * *

Мне слово «секс» всегда казалось узким,

Каким-то недоделанным, нерусским.

* * *

Я помню одного текстовика.

Он говорил: «Переживу века…»

И каялся пресыщенно и вяло:

«Не торговал я лирой, но бывало…»

А я подумал:

«Эта вот строка

Переживет, наверное, века».

Из дневника 1994

* * *

Я раньше так считал:

уж раз ты дева,

Дозволь мне привилегию раздева.

* * *

Готов был встать я в «Бентли» на запятки.

Зачем играть со мной губами в прятки?

* * *

Шептал: «Не соблазняй».

Но жар соблазна.

Ты предвари мне шепотом:

«Согласна».

* * *

Все это в прошлом.

Стал почти невинным

Отцом, счастливым мужем,

семьянином.

Настолько ухайдакался в альковах,

Что возмечталось в нежных быть оковах!

Не верь сама себе, что ты с Вишневским.

Уж если залететь,

то выше не с кем.

Всех под семейным русским небосводом

Еще раз поздравляю с Новым годом!

Как из страниц слагается и повесть, так из людей слагается и совесть

Антанас Суткус, великий литовский художник-фотограф, со свойственной ему душевной щедростью сделал заслуженный комплимент Альгимантасу, сказав, что он «еще фотограф». Я сам почти никогда не фотографировал знаменитостей, за исключением Марчелло Мастрояни и Виктора Шкловского, потому что примелькавшиеся лица мне казались менее интересными, чем лица людей, которых в их жизни фотографируют лишь для паспортов. Но Альгимантасу в лучших портретах книги удалось показать нечто, что никто не увидел до него на этих замученных фотографами жертвах собственной популярности.

Именно поэтому, когда я увидел портрет Ахеджаковой Альгимантаса, у меня сразу родилось новое стихотворение, подсказанное этим портретом. Он открыл, что в этой замечательной актрисе есть та трепетная детская неуверенность в себе, которая является доказательством неслучайности ее призвания, гораздо большая, чем самоуверенность, лишенная священных сомнений.

Вот Ахеджакова. Так кротко

Глядит, как будто бы сиротка,

но тайно знает, что она

Россией удочерена.

Портрет Беллы Ахмадулиной, которую иногда сильно огламуривают, сделан Альгимантасом в трагическом ключе. Некоторые поклонники, упиваясь тонкостью ее поэзии, забывают о том, что при всем ее лиризме и отсутствии так называемой «злобы дня в стихах» она совершила немало смелых гражданских поступков, в частности навестив академика Сахарова в Горьком, поддержав его в трудные годы ссылки, на что мало кто осмеливался. Я напомнил им об этом.

Неужто больше не будет Беллы,

Высокопарности нараспев,

А лишь плебейские децибелы

Соревнования на раздев?

А в Белле нам слышались Анна, Марина,

и Пушкин, конечно, и Пастернак.

Все было старинно, чуть стеаринно,

и было прекрасно, что вышло все так.

Какую я чувствую, Боже, пропажу,

как после елабужского гвоздя.

Незнанья истории я не уважу…

Ну, —

кто раздвигал хризантемами стражу,

так царственно к Сахарову входя?

Скупой, но выразительный портрет Н.П. Бехтеревой – достойной внучки великого деда, поставившего правдивый диагноз сначала Ленину, а потом Сталину, за что он, возможно, поплатился жизнью, навеял вот такие мои размышления:

Диагноз Сталину для деда стал смертельным,

а внучка, как с крестом его нательным,

продолжила все то, что дед не смог,

входя в пещеру подсознанья – в мозг,

но не весвластна Ариадны нить —

ведь нити лабиринт не изменить.

Академик Жорес Алферов не принадлежит к тем людям, которые с легкостью меняют свои убеждения, и не сдал своего партбилета, потому что он когда-то вступал в партию не для карьеры, а по убеждениям. Ну что же, можно уважать человека за постоянство, которое, в его случае, совсем не похоже на чье-то догматическое упрямство или оправдывание сталинских преступлений. Он остался верным не антисоциалистичной зачастую практике нашего социализма, а его благородным в замысле идеалам, которые неотделимы до сих пор от алферовской нравственности. Наш социализм внутри отдельно взятой страны, увы, – не получился. Но в некоторых отдельно взятых людях, как Алферов, и во многих шестидесятниках, которых мы безвозвратно потеряли, социализм все-таки состоялся. Таков Алферов. Таков великий гематолог Андрей Воробьев, уволенный с поста министра здравоохранения РФ Ельциным, которого он столько раз спасал. Таков мой друг проектировщик Братской ГЭС Алексей Марчук. Жаль, что их нет в твоей книге, Альгимантас.

Остался красным. Но не светофором.

В нем для живых идей зеленый свет.

Он в надпартийной партии, – Алферов,

где Галилеем выдан партбилет.

Олег Басилашвили не принадлежит к разбитным Актер Актерычам. Он настоящий интеллигент до мозга костей. Гражданин, выступающий за сохранение совести, которую не может подменить ни одна конъюнктурная идеология. Он привносит эту убежденность во все свои роли, даже в роль Воланда. Фотоаппарат Альгимантаса почувствовал и это.

Он Воланда сыграл таким усталым.

Мессиру за века обрыдла шваль.

В нем Воланд говорил, как анти-Сталин:

«Мне тех, кто не жалел людей, не жаль».

К такой же плеяде актеров с гражданственной жилкой относится и Петренко, чей диапазон так широк – от Распутина до не менее блестяще сыгранной роли рабочего в «Двенадцати» Никиты Михалкова. Я позволил себе историческую фантазию, представив себе историю России, что случилось бы, если бы на месте Распутина в 1914 году оказался бы сыгравший впоследствии его роль Алексей Петренко.

Когда бы сам Петренко был Распутиным,

то, пожалев заранее бы нас,

всех заговоров ниточки распутал он,

от Первой мировой Россию спас!

Не перешла б Февральская в Октябрьскую,

никто б не гаркнул: «Караул устал!»

Народ бы не влачил жисть новорабскую,

небедных раскулачивать не стал.

И никакой бы Берия не катствовал,

и потихоньку развивалось все,

и Ленин бы в Симбирске адвокатствовал,

и банки чуть подграбливал Сосо.

Появление в этой книге нового, изменившегося Бориса Гребенщикова немножко навело меня на грустные мысли, но они уступили чувству благодарности этому поэту-певцу за то, что он после стольких перетурбаций все-таки сохранил свою, хотя и трансформированную временем, единственность.

Б.Г.

Стал Борис Гребенщиков,

блудный сын большевиков,

при колечках, при серьге,

при кокетливой косичке,

чуть мятежный по привычке,

но уже и дегустатор,

ощущающий устаток,

боль артритную в ноге,

утонченно безнакальный,

но все тот же уникальный,

чуть вертинистый Б.Г.

У Зураба Церетели много завистников и недоброжелателей. Я их не люблю гораздо больше, чем его некоторые неудачные проекты. Мне далеко не все нравится в том, что он делает. Но меня мои недоброжелатели называют самовлюбленным человеком, а между тем я сам признался, что 70 процентов написанного мной – это искренний хлам. Когда человек работает буквально на износ, то высокий процент шлака неизбежен. Тем не менее нельзя забывать, как Зураб изначально талантлив и трудолюбив, как он некогда изменил все Черноморское побережье своими мозаиками, которыми все когда-то наперебой восхищались, и некоторыми его монументами и картинами тоже. Портрет его безвременно ушедшей жены, – это, по-моему, шедевр. У него есть одна лучше другой на грузинские темы и картины в музее на Пречистенке, и своеобразнейший барельеф Андрею Вознесенскому. Я до сих пор считаю, что самым лучшим проектом памятника Окуджавы был именно церетелевский, где так ностальгически использованы мотивы тбилисских улиц, переходящих в арбатские, но члены жюри проголосовали против него – бьюсь об заклад – только потому, что автором был Церетели. А сколько он сделал для других художников – за это ему самому памятник надо поставить при жизни. Его широта и щедрость по отношению к другим неисчерпаемы, и это тоже надо ценить. Так, например, он по первому моему полуслову подарил для моего музея авторскую копию памятника Булату. Но далеко не всегда ему платили благодарностью. Его дом в Гульрипше (Абхазия) был варварски разрушен и разграблен, как, впрочем, и мой, хотя он делал все, чтобы абхазцы и грузины нашли все-таки общий язык и помирились.

Никогда не забуду, что когда я никого не мог уговорить сделать выставку павлодарского самородка Александра Бибина, чьи картины вы можете увидеть в моем переделкинском музее-галерее, то только Зураб, отложив все дела, взялся за это. Альгимантас многого, о чем я говорю, не знал, но почувствовал это с фотоаппаратом в руках.

С какою тайной целью в теле

он так подвижен, Церетели,

одновременно тут и там?

Chercher, но и не только дам!

Не создан он для оскудений

таланта или кошелька —

ведь кормит столько академий

его щедрейшая рука.

Завистники бы помолчали,

хоть слово доброе сказав.

Все больше вижу я печали

в сверхжизнерадостных глазах.

Но что-то в нем чуть надломилось.

Он живчик тот же и не тот,

И кто ему окажет милость

и Грузию ему вернет?

А вот тут Альгимантас догадался, что внутри главного режиссера Театра Ленинского комсомола Марка Захарова прячется до сих пор не раскрывшийся великий актер.

Какой актер потерян на Земле

для роли кардинала Ришелье!

Добрый фотоаппарат Альгимантаса уловил и лучащуюся доброту композитора Андрея Петрова.

Андрей Петров нам подарил мелодии,

которых лучше в жизни не найду,

и старенькие все, и все молоденькие

их напевали даже на ходу.

И помнят те, кто стали нынче дедушками,

как неподвластный тусклым временам

Папанов закричал «Свободу Деточкину!»,

а поняли мы все: «Свободу нам!»

Шестидесятых поколенье кепочное,

ты создало мелодии любви,

а ново-пепсикольное и кетчуповое,

где песни задушевные твои?

Альгимантас почувствовал Даниила Гранина так, как будто он не меньше лет, чем я, был его другом.

Я люблю Даниила Гранина,

потому что он с чувством стыда

жил всю жизнь, состраданием раненный,

ну а это уже навсегда.

Есть один режиссер, физиологической талантливостью которого я давно восхищаюсь. А вот с его совестливостью большие проблемы. Как хорошо, что у Эльдара Рязанова все совпало.

Эльдар Рязанов

Все требуют с художника,

стать вумными успев,

чтоб делал все похоженько

на прежний свой успех.

Есть диктатура зрителя,

и вкус ее дурной.

Эльдар, тебя не злит она?

Я в бешенстве порой.

Так проморгали радостно

со вкусом простофиль

о сказочнике Андерсене

твой самый лучший фильм.

Да, яд впитался в почву,

где снобы-короли

Снобятину, как порчу,

с ухмылкой навели.

И песенки перронные

в Кремле лабают лбы.

Как ты сказал – ирония.

Ирония судьбы.

Альгимантас снял Михаила Калашникова без иконостаса регалий, по-домашнему. Я разговаривал с Калашниковым несколько лет назад и был приятно поражен его личной скромностью и тем, с каким уважением и знанием он говорил о русской поэзии.

Я задал ему всего один вопрос и насколько мог точно зарифмовал его ответ:

«Скажите, а вам сны какие снятся?» —

«Мир на Земле, для шарика всего…

И всюду «калаши» мои пылятся,

не убивая больше никого…»

По-моему, это хороший конец для предисловия, Альгимантас?

Если даже самый знаменитый оружейник на Земле все-таки такой идеалист, – а я это слово люблю, именно потому что оно происходит не от слова «идеология», больше подходящего к понятию зооклетки, а от слова «идеалы», воплощающего достоинство и свободу, то нам и Бог велел, не правда ли?

А может быть, после этой книги о знаменитостях сделаем когда-нибудь или вдвоем или втроем с Антанасом книгу и одновременно всемирную фотовыставку-путешественницу «Те, кого фотографировали только для паспортов»?

Я ножом ничьих икон не раскрошу

Когда-нибудь какой-нибудь поэт

создаст и антологию газет.

Он выцарапает изо всех подшивок,

из всех страниц пошлейших и фальшивых,

из оскорблений или скользкой льстинки

неистребленной совести светинки.

У меня свои законы.

Люди – вот мои иконы.

Но и даже перед ними

так любимыми, родными

не распластан с бодунка

как цыпленок табака.

«Я ножом ничьих икон не раскрошу…»

Я ножом ничьих икон не раскрошу,

как дед Ермолай, давно в двадцатом.

Жаль, что в прошлом я его не воскрешу,

чтоб тогда не стал он виноватым.

17 октября 2011

Озлобленность

Нам в кровь озлобленность вошла

и неужели стала генами?

Она мелка, она пошла —

от злобы не родятся гении.

И даже справедливый гнев,

круша живых людей и статуи,

в озлобленности освинев,

перерождается в растаптывание.

Мы не родились в палачах,

но приучились получать

постыдный кайф от сплетен гаденьких

о знаменитеньких, богатеньких.

Живет в нас древняя озлобленность,

как из родных осин оглобленность —

зачем нам ближним помогать —

оглоблей легче помахать.

Во всех искусствах и науке

мы с болью видим, как на грех,

умельцев связанные руки

озлобленностью неумех.

Февраль 2012

«Тот, кто счел, – все средства хороши…»

Тот, кто счел, – все средства хороши,

чтоб не слишком совести пугаться,

платит за хвастливое богатство

выпендрежной нищетой души.

23 марта 2012

«Книжки мои от меня разбежались…»

Книжки мои от меня разбежались,

Может, за что-то разобижались.

Книжки мои – беззащитные сироты,

Так потеряешь и дочку и сына ты,

если у сердца ты их не удержишь,

не защитишь от обид, не утешишь,

но и не выживут книжки, как дети,

в этом, не для беззащитных,

столетьи, —

не защитив себя сами на свете.

12 января 2012

«Не до поэзии поэтам…»

Не до поэзии поэтам,

что друг на друга ополчились,

не в лад младым своим портретам

ожесточились, оволчились.

Мы прыгаем по скользким граням,

то ли свободны, то ли в найме.

Не мы в политику играем —

политика играет нами.

Что вырывается наружу?

Лишь зависть, что постыдно гложет.

Поэт, в политику нырнувший,

обратно вынырнуть не может.

2002–2012

«Россия такая большая…»

Россия такая большая,

что можно не встретиться вовсе.

К невстречам,

а не ко встречам,

Ахматову помня, готовься.

Ты можешь не встретить любимой,

не встретить любимого друга.

Но не охладей при встречах —

от каменного испуга.

И не впадай в недоверье,

как при нежданном ударе,

от самовнушенного страха

при каждом нечаянном даре.

Январь 2011

Антология газет

Дмитрию Муратову

Когда-нибудь неведомый поэт

создаст и антологию газет.

Он выцарапает изо всех подшивок,

из всех страниц пошлейших и фальшивых,

из оскорблений или скользкой льстинки

неистребленной совести светинки.

Как из газет слагается и повесть,

так из людей слагается и совесть.

Долг журналистов – нынешних, грядущих —

усовестить народ и власть имущих.

Любви не меньше, чем в письме Татьяны,

в попытках кровь остановить статьями.

Да вот усовещающих любовью

в отместку останавливают кровью.

28 октября 2011

«Простить ли неразумную толпу…»

Простить ли неразумную толпу,

когда она, в раздумье не помедлив,

к позорному лишь для себя столбу

ученых волокла или поэтов?

Что толку после в покаяньях лбом

в пол биться?

Запоздалая сумятица.

Позорный столб становится столбом

истории…

Когда она спохватится.

12 января 2012

«Политика – разлучница людей…»

Политика – разлучница людей.

Своих, чужих порой не различает.

Нельзя ли без вбиваемых гвоздей

друг другу в руки?

Вот что разлучает.

12 января 2012

«Мы рабочие сцены истории…»

Мы рабочие сцены истории,

но когда нам покажут спектакль,

тот, который смотреть бы нам стоило,

и все то, что идет, испытать?

12 января 2012

Баллада о самостоятельности решений

Памяти блистательного дипломата Семена Павловича Козырева – бывшего посла СССР в Италии, рассказавшего мне эту веселую притчу о русском посольском остроумии. Именно он в 1966 году прямиком послал в Политбюро КПСС по диппочте из Рима письмо Ренато Гуттузо, члена ЦК Компартии Италии, знаменитого художника, председателя ассоциации «Италия – СССР», вместе с моим письмом и, что было очень важно, с его собственным – с общей просьбой досрочно освободить Иосифа Бродского из ссылки на Севере, что и было сделано. Ни один из «бродсковедов» об этом не упомянул.

Один болярин – врать не стану,

кто и когда, каким царем —

однажды послан был к султану —

так проще врать, когда не врем.

Но был предупрежден заранее,

допрежь далекого пути,

что даже наши христиане

должны ко трону подползти.

Таков обычай сей, к несчастью,

что не дозволит в той стране

нам вертикаль султанской власти

быть вертикальными вполне.

«Так где же выход для посольства?» —

болярин вопросил царя.

«А ты как русский не позорься…

Но чтобы съездил ты не зря…»

«Царь-батюшка, ни телефона

и ни е-мейла в той глуши». —

«А ты, болярин, углубленно

самостоятельно реши».

Такая участь в дрожь бросала.

С таким понятьем незнаком,

все повторял он «само… само…

стоятельно… Но как ползком?»

Перед врученьем своих грамот

верительных был омрачен

и принял столько лишних грамм от

страха вместе с толмачом.

И говорил ему: «Ванюша,

ну как же я вползу, стоймя?

Гудбай, боярский сан, валюта,

спиночесалки и семья…

Нет, я войду им всем на зависть

и в полный рост – не на позор

погибну, но пускай узнают,

что значит русский наш посол!»

Но в той стране была подслушка

не меньшая, чем на Руси,

и те ушастики послушно

все, что слыхали, донесли.

Прием посла попридержали,

дабы султана честь спасти.

Кряхтя тоннель сооружали,

чтоб можно было лишь вползти.

Но был не промах наш болярин

и спас лицо без лишних поз,

когда с лукавым обаяньем

к султану вполз, но задом вполз.

Вот вам без всяких украшений,

как нас унизить ни грози,

самостоятельность решений

дипломатической Руси.

12 января 2012

«Энтомолог»

А может,

фривольность,

прикольность,

и есть просто-напросто

самонадеянная самодовольность?

И если в руках твоих ловких —

красавицы,

миллионеры,

калеки сирые,

ты можешь запутаться в них,

словно бабочек, хладно коллекционируя,

и странный служака природы,

вроде ее чекиста,

сам попадешься в сачок,

а потом на иголочку бабочкиста.

Ноябрь 2011

Вопреки

Где медведи в бруснику

сластенными мордами тычутся,

я родился в тайге у сибирской Оки,

а начать с моих предков,

то генетически

у реки по имени Вопреки.

Мой прапрапольский шляхтич

просил у найкращей одной украинки руки.

Удалось ее выкупить, барину вопреки,

и когда все равно

для себя тот потребовал первую ночь,

только «красный» петух

молодым смог помочь.

Барский дом был сожжен,

а жандармы в отместку сожгли все село,

и село в наказанье

со звоном в Сибирь побрело —

вот каков был над ежиком бритых голов

этот свадебный звон государственных кандалов,

но казалось влюбленным,

слезам вопреки,

что их пыльные цепи почти что легки.

Впрочем, все вопрекислые мрачные маски

и ржущие морды не нравятся мне.

Я хочу жить не в мрачной,

но умно прозрачной стране.

Я люблю свою родину,

вам вопреки,

и дороги российские,

и дураки.

Пошлость в уши вбивают,

но ей вопреки

Пастернак и Чайковский

играют в четыре руки.

Нам не нужно тирана – вождя,

никакого не нужно царя.

Все, что лучшее в нас, —

вопреки, а не благодаря.

15 октября 2011

«У мира все слезы повытекли…»

У мира все слезы повытекли,

да только течет еще кровь,

но, к счастью, повыше политики

Есть все-таки совесть, любовь.

И если мы ожесточаемся,

Не видя, кто враг, а кто друг,

то мучит меня от отчаянности

за совесть с любовью испуг.

Любовь или совесть стреляются,

расстреливают их без слез,

а все же они распрямляются

травинками из-под колес.

Любовь – это высшая собственность.

Всех денег, всей власти сильней

бесценность несдавшейся совести

с незримой всевластностью в ней.

25 апреля 2011

Не бойся полюбить

Женская песня

Посвящено Марине Иевлевой

Мне шепчут облака, поляны, чащи,

черемуха у стареньких ворот:

Не бойся полюбить. Не бойся счастья,

и даже если горе принесет.

Не бойся полюбить – ромашки шепчут.

Не бойся полюбить – журчит вода.

Ну что же за судьба у русских женщин —

где счастье, там и горькая беда.

Ты не бросайся в омут с головою

и жизнь жестоким словом не обидь.

Не потеряй господний дар любови

и никому не дай его убить.

Я упаду березам в белы ноги,

я попрошу у малых мурашей

любви и слез, и грусти, и тревоги,

но без любви нам жить еще страшней.

Не бойся полюбить – ромашки шепчут.

Не бойся полюбить – журчит вода.

Ну что же за судьба у русских женщин:

где счастье, там и горькая беда.

Одна минута зла

Батарея испанской «Голубой дивизии» когда-то разрушила снарядом часовню в Новгородской области. Она была восстановлена на деньги бывшего «голубодивизца» по его собственному почину.

У мирового зла – чесотка.

Всего одна минута зла,

и новгородская часовня

в снарядных дырах оползла.

Испанцы, «голубодивизцы»,

не слишком плачась о попах,

залопотали, как девицы,

в крест не нацелясь, но попав.

Потом, приехав к нам по туру,

испанский бывший офицер

нам оплатил тот выстрел сдуру

за свой ошибочный прицел.

Всем, кроме совести, торгуя,

он чист перед своей виной.

Но кто простит вину другую —

нам за войну с родной страной?

Мы столько овощехранилищ

постыдно сделав из церквей,

на покаяние решились,

а стыд со временем стыдней.

Придется долго нам стараться,

губами ерзать по кресту,

чтобы в припадках реставраций

вернуть всем храмам красоту.

К свой стране теряли жалость

в гулаговские времена.

Дай Бог, чтобы не продолжалась

с народом собственным война.

Война прошла, но чья победа?

В нас что-то выжжено дотла.

Приходится платить полвека

лишь за одну минуту зла.

1977–2011

Неволнуйчики

Мы живем в одном времени

и с бабусями сирыми,

и с волненьями в Йемене,

и с волненьями в Сирии.

Жить хотим посчастливее

жлобской жизнью кощейской.

Да и что нам до Ливии,

до станицы Кущевской.

Нам бы больше валюточки.

Нам вредны даже вздохи.

Мы вообще неволнуйчики

нашей нервной эпохи.

Взрывы и наводнения

в Чили и Конотопе —

это лишь треволнения

тех, кто взорван, утоплен.

Так, наверно, не выскажут

люди этой породы,

но дыханье их выстужит,

не дай Бог, все народы.

Все взорвется на свете

не террором, не буйством,

а палаческим этим

сволочным неволнуйством.

2011

Прощание с Вацлавом Гавелом

Теперь все не верят политикам на слово,

не зная, что скрыто у них на уме,

но люди поверили в Гавела Вацлава,

спасшего право на Слово в тюрьме.

И рядом с примазавшимися нуворишами

к его могиле придут в этот день

тень Сахарова,

что-то недоговорившая,

и Палаха

недогоревшая тень.

Всегда оккупация —

ложь аморальная.

К могиле придет,

себя сам не простя,

танкист,

застрелившийся где-то в Моравии,

нечаянно там раздавивший дитя.

И Восемь Отважных с коляскою детскою

придут на могилу,

плакаты неся.

Моя телеграмма наивная,

дерзкая,

туда прилетит,

пожелтевшая вся.

Рос я вблизи нумерованных ватников,

двух арестованных дедушек внук,

Мир я ушами, глазами ухватывал,

и у ноздрей на свободу был нюх.

Песню поймал среди вьюжного воя

в ближнем Гулаге —

ее не забыть! —

«Сбейте оковы, дайте мне волю!

Я научу вас свободу любить».

Свобода…

Успели вовсю измарать ее,

словно одну из обманутых дур.

Ловко притворные демократии

это же скрытый подвид диктатур.

Как нам бациллы бесправия вывести?

Кто в человечестве полностью чист?

Где государство сплошной справедливости?

Кто нас достоин свободе учить?

Как вырабатывать совести правила,

где вне закона вражда и война —

вот что у края могилы Гавела

Чехия думает,

и не одна.

Столько уж лет мы без Гитлера, Сталина,

а на планете все не путем.

Знаем, что надо свободу отстаивать.

Кто нам подскажет —

что делать потом?!

23 декабря 2011

В первые же дни оккупации Чехословакии советскими войсками в 1968 году Е. Евтушенко послал телеграмму протеста против вторжения на территорию братской Чехословакии в адрес Политбюро, телеграмму поддержки правительству Дубчека, беспрецедентно арестованному у нас в гостях, и стихотворение «Танки идут по Праге». Во время Перестройки Председатель Национального Собрания Дубчек, приехав в СССР, выразил поэту сердечную благодарность.

Когда Гавел был арестован, Евтушенко вместе с другими российскими писателями подписал ходатайство о его освобождении. Гавел был выпущен из тюрьмы. Они виделись во время приезда Гавела в СССР с первым официальным визитом и в Словакии после его ухода с президентского поста, где Евтушенко был председателем жюри кинофестиваля.

Имена Восьми Отважных, вышедших на Лобное место 26 августа 1968 года с протестными плакатами против оккупации Чехословакии: Лариса Богораз, Наталья Горбаневская с ребенком, Вадим Делоне, Владимир Файнберг, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Татьяна Баева, Константин Бабицкий. Все они давно полностью реабилитированы.

Ян Палах – пражский студент, покончивший с собой самосожжением в знак протеста против оккупации.

Самоубийство советского танкиста в Моравии было далеко не единственным.

Не надо бояться народа

Не надо бояться народа,

когда он за правду встает,

а если он не без урода,

он все же родимый народ.

Но надо быть мудрым народу

и в злобу не впасть потому,

чтоб вновь не довериться сброду,

примазавшемуся к нему.

Свобода – опасная краля.

Повертит хвостом, и где след?

И так уже сколько украли

Из рук у народа побед.

23 декабря 2012

Валерия Новодворская

(воспоминание о площади Маяковского 1987 года)

Над ней смеются все почти в России,

упражняясь в матерке,

но все-таки трехцветный флаг впервые

я видел в ее слабенькой руке.

Поэт, воспевший паспорт молоткастый,

ты слышал там, на Маяковке, смех

над женщиной очкастой и щекастой

и хруст древка на обозренье всех?

Флаг вырывали с наслажденьем, хряском.

Надеюсь я, что ни один мой сын

не будет белым и не будет красным,

а просто человек и гражданин.

2011

Мне бы…

Мне бы

летать во все разные небы —

их в мире не меньше, чем есть человечеств у нас.

Я из человеков,

а значит, из инков,

ацтеков

и греков.

Я из атлантидцев-провидцев,

но космос держу про запас.

А мне бы

соединить в ариаднины нити все Webы,

чтоб разум не превратился

из мудреца в подлеца,

чтоб кисть,

и лира,

и Cellо

не потеряли человеческого лица.

Мне бы —

лицеискателем быть на базарах Сибири,

Аддис-Абебы,

где красота сокрыта

в шрамах,

в морщинах судеб.

В наш век межгалактийных рейсов,

что стоят фейсбуки

без человеческих фейсов,

когда вместо лиц – штамповка,

сплошной лицевой ширпотреб?

Мне бы

попробовать в мире все хлебы,

пригубить все губы и вина,

все звезды бы взять на зубок.

К приходу волхвов – не волков

аккуратно почистить все хлевы,

и теплую руку пожать,

человеку по имени Бог.

27 нoября

Люсины раненые

Памяти Е. Боннэр

Видно, всем твоим раненым

силы ты все отдала́,

подсчитать всех, кого ты спасла,

не берусь.

Не успела спасти

лишь Багрицкого Всеволода,

называвшего даже не Люсей тебя, —

просто: «Люсь».

На плечах твоих раненые не охали,

а пытались сквозь зубы шутить —

хоть с кровцой,

и потом поправлялись,

кирзовками в латках по Пруссии грохали,

у Рейхстага снимались на память с притворной ленцой.

А кого вы все вместе спасли на плечах —

не эпоху ли?

Спели в будущем вам

Окуджава и Галич,

Высоцкий и Цой.

Вы не шейте надеждам пока преждевременных саванов.

Не подходит им эта одежда и этот фасон.

Самый-самый застенчивый воин в истории,

Сахаров,

медсестрой фронтовой, как спаситель, спасен.

Есть у совести русской спасители от умирания.

Человек еще не наступившего дня

оказался последним подобранным Люсиным раненым,

тем, кого она вынесла из-под огня.

19 июня 2011

Дилемма Маркса

Забыт был Маркс неаккуратненько,

сам перестал марксистом быть,

в объятьях «зэковского» ватника

успев провинности отбыть.

Стал Маркс с надеждой делать выкладки,

когда цунамскою волной

«Позор капитализму!» выклики

вновь сотрясли весь шар земной,

Маркс, на чапаевские выходки

готов,

чуть не вскричал: «За мной!»

Но разум был еще вселенский.

Маркс ощутил, как боль в боку,

что вдруг исчезнет штрудель венский

к божественному кофейку.

И кто тогда сумеет вымести

весь мусор с буйных площадей

в осознанной необходимости,

где нет сознательных людей?

Не разберешь, что кому надо,

Лишь ясно – все передрались.

Весь шар земной – он коммуналка,

где «изм» живой – лишь вандализм.

И в «Бобби», мирного, примерного,

еще пока безревольверного,

решил преобразиться Маркс —

новейший укротитель масс.

Утихомирить всех старается,

оправдывая свой паек,

вкушая между демонстрациями

свой аппетитный кофеек.

Но, впрочем, судя по всем признакам,

как собран он и деловит,

кто знает —

может, с прежним призраком

партнерство он возобновит.

16 октября

Богдан и Лариса

Начинающий Ступка

в чупрынной лихой голове

чуть не с детства,

наверное,

выносил

тайный замысел,

а не вымысел, —

стать украинским

Лоуренсом Оливье.

Тот в искусстве велик,

кто велик и в любви.

Он, устав от завидок,

от ранней израненности,

бросил первые аплодисменты свои,

как цветы,

к белоснежным балеткам избранницы.

Но любовь унижают и бедность,

и быт.

Балерине бывало несладко

в нелегкие те пятилетки —

и от очередей,

чтоб хоть что-то для мужа добыть,

и пришлось ей и штопать рубашки ему,

да и собственные балетки.

С пастернаковской Ларой,

Лариса,

тебя я хотел бы сравнить

по страданьям твоим,

непохожим совсем на порханье,

а однажды любовь натянулась, как нить,

и почти порвалась,

но сынишка вернул ей дыханье.

Может быть,

подсказала снежинка,

а может, божинка

или нянька твоя, Украина, как строгая мать:

«А не поворотить ли оглобли нам, жинка?

Ну и что же, что мы развелись?

Почему не жениться опять?»

Так вот вы победили,

друг другом любимые вновь,

оба —

дети похожей на поле сражения сцены.

Что такое искусство?

Да та же любовь,

и оно, как любовь,

не прощает измены.

5 октября 2011, Талса, Оклахома

Народный сатирик

Среди дебильства пьяного заборного,

бессмертья дур-дорог

и дураков

нас укрепляет здравый ум Задорнова —

дар Щедрина,

который Салтыков.

Когда застой взасос дедуси чествовали,

он разгадал метафоры мои

и за главу мою про Лобачевского

чуть не был исключенным из МАИ.

Мне называть тебя лишь Мишей хочется,

настолько близок ты,

как друг и брат,

и все-таки не забывать и отчества —

глаза отца

из глаз твоих глядят.

Спасибо тебе,

Миша Николаевич,

что, за ухо нас крепенько словя,

ты, как гвоздями,

шутками вколачиваешь

нешуточные горькие слова.

Что женщин ты унизил —

это глупости.

Ни на кого ты зря не нападал.

Прошелся по американской тупости,

а разве нашей ты не наподдал?

Лингвистом, от минобров независимым,

фольклор вобрал устами, как родник,

и как мальчишка

озорнейше высунул

от чужизны очищенный язык!

Жить легче, если жизнь облагородена

и не грязны ни совесть, ни уста.

Что наш Язык? —

он тоже наша родина.

Когда он чист,

и родина чиста.

30 апреля 2012

Марион Бойарс

Кто лучший мой издатель?

Англичанка

Марион Бойарс.

В ней вкус и совесть, видно, не случайно

не жили порознь.

Она была в профессии пристойной

непризнанной,

но гордой королевой

империи портфельной, но достойной.

и с шелестинкой рукописей левой.

Поставила она

фонтаном брызнувший

азарт

на карту.

Не бизнейший был муж,

но самый жизнейший

Кинг Вкуса —

Артур.

Она как любопытный вороненок

в очках рабочих,

а в рукописях —

и похороненных

был клюв разборчив.

Как будто у охотника в болоте,

у ней и ушки были на макушке,

и на прицел был ею взят в полете

Кен Кизи

над гнездом кукушки.

А денежные были катастрофы,

она читала с обожаньем строфы,

какие не хотел читать никто,

которые ей нравились зато.

Издатель,

если он читает книги,

да и стихи, —

в глазах коллег он болен!

А для нее прекрасны были миги

с Кортасаром,

Кэндзабуро

и Беллем.

Она могла быть в гневе ураганом,

но грациозным.

Со мной,

в сибирском детстве уркаганом,

была и другом,

нежным и серьезным.

Не потеряла детскую резвинку.

Была такого маленького роста,

и танцевала в Грузии лезгинку

она —

чуть-чуть не жертва Холокоста.

Мы столько выступали с нею вместе.

В ней была смелость книгополководца.

Мне кажется, что Марион —

на месте.

Ждет рукописей.

Что ж, писать придется.

15 октября 2011

Танечка Лиознова

На похороны режиссера фильма «17 мгновений весны» пришла лишь горсточка близких друзей. Одним из немногих, кто навестил ее перед смертью, был исполнитель роли Мюллера в этом фильме артист Броневой.

Любила Танечка Лиознова

полуподпольно,

партизанисто.

Не знала вовсе горя слезного,

поскольку слишком была занята.

Была так долго бесквартирница,

влюбилась, выглядя не выхоленно,

лишь в ею созданного Штирлица,

но уж совсем-совсем не в Тихонова.

Забытая, бровей не хмурила —

мечтала —

вот найти бы внучку!

Был поцелуй последний —

Мюллера

в ее ребяческую ручку.

Апрель 18, 2012

Культура и политика

Сказала Культуре Политика:

не выпить ли нам пол-литрика?

и не поговорить,

но без галстука,

а то ты чего-то погаснула?!

На Вы отвечала Kультура:

«Я дочка Гомера, —

Катулла

и Пушкина, и Чайковского,

но смотрите что-то косо вы.

Не вижу совсем уважения

ко мне,

к образованной женщине».

Политика тут разобиделась:

«Но ты же

одна разорительность.

Большого театра арии

нам стоят дороже всей Армии.

Нам новые технологии

нужны,

а тебе антологии.

Банановой-нановой нации

на кой Мандельштампы и Надсоны!

Да ты постыдилась бы жаловаться.

Что просишь —

тебе все пожалуйста». —

«Не все…» —

ворчанула Культурочка,

лягнувшись,

как Сивочка-бурочка,

с начальством не то что ругающаяся,

но просто частенько лягающаяся…

Политика ей:

«Я вот она,

Взгляни, как людьми я измотана.

Что гении, что бездарности —

от всех никакой благодарности.

Читаю про все потрясения

шифрованные донесения,

и так это все выматывает,

что не до стихов Ахматовой.

Тут не поживешь вприпрыжечку.

Ты мне присоветуй книжечку,

не скушную,

но и не стебную,

по части советов подробную…» —

«Читали «Сто лет одиночества»?» —

«Полкнижки…

Двухсот лет не хочется…

Победы —

лишь одномоментия!

А дальше —

в отставку, Буэндиа!

Поэтам скажу:

я,

Политика,

завидую вам,

но поймите-ка,

на плечи взвалить катастрофы

потяжелее, чем строфы…» —

«Но в тютчевском четверостишье

Россия написана так,

словно свыше… —

напомнила не без такта

Культура. —

Согласны вы?

Так-то!»

И вместе тогда они выпили,

как будто из времени выпали.

В России Толстого, и Сахарова,

и царственного Освободителя,

что сделать, чтоб чисто,

без заговора,

мы антихолопство увидели?

Родимая наша Евразия,

когда воплотится фантазия,

пусть даже не скоропалительно,

в тебе,

навсегда не понурой,

культуре стать высшей политикой,

политике —

высшей культурой?!

8 апреля 2012

Памяти Артема Анфиногенова

Артем Захарыч, вы военный летчик

и капитан, отнюдь не генерал,

но я не знал людей военных кротче,

пока ваш темперамент не взыграл.

Есть типажи для роли обольщенца,

обманщика, но много лет назад

вас не случайно в роли ополченца

я присмотрел для фильма «Детский сад».

Вы с трехлинейкой шли вдоль Патриарших,

как будто был Берлин невдалеке.

Вы были самый молодой из старших,

и марш стучала жилка на виске.

Нет, не сражались вы, Артем Захарыч,

чтобы войну сменить другой войной,

чтоб только красной краской стал закрашен

наш бывший разноцветным шар земной.

Так в чем интеллигенции значенье?

Не забывает пусть она сама

о главной своей роли – ополченья

свободы, милосердия, ума.

Такие, как Артем Анфиногенов,

спасут нас от любой другой войны,

как ополченье, спрятанное в генах,

в духовных генах совести страны.

Моя родина всегда со мной

Мной всем рощам и лесам

души розданы,

а я родина и сам —

моей Родины.

«Земля – живое существо…»

Земля – живое существо,

и потому она живая,

что живы,

кто не унывая,

живут на ней,

и – ничего…

Конкурс на длительность музыки

Что воскресило мне мускулы,

не позволяя бренность?

Конкурс на длительность музыки,

в Чили, в Пунта-Аренас.

Лучше не будет моментов.

Рядом пролив Магеллана.

Музыка всех инструментов.

Как тут возникнуть могла она?

Играя на дудках пастушьих

и на свистульках из глины,

Дети лишь Богу послушны

так, что их мамы пугливы.

Семьдесят два часа

длится опасное действо.

Как их игра чиста,

но не похожа на детство.

Играя то громче, то тише,

и на гитарах и скрипочках,

столько босых детишек

падали в обморок, вскрикивая.

На руки принимали

их патагонские матери

и, пробудить пытаясь,

им головенки лохматили,

А вот зачем – для ответа

было не надо провидца.

Как одна мать сказала:

«Чтобы пробиться, пробиться…»

Те, кто их уносили

в машину с красным крестом,

были, казалось, в силе,

но не приносили потом.

И называли их ватно,

мягко, без всякой колкости,

только чуть страшновато:

«выпавшие из конкурса».

Поэта нет, меня старшего.

Не выпал за столько лет

из конкурса, жизнью ставшего,

на то, что еще я поэт.

Мне жаловаться неуместно,

что мало было оваций.

Есть место, скажите честно,

куда мне не стыд пробиваться?

Но тяга во мне сквозная —

в мальчике из провинции,

куда —

я и сам не знаю,

но тянет пробиться,

пробиться…

21 января 2012

«Моя родина всегда со мной…»

Леонарду Дмитриевичу Постникову,

ocнователю и хранителю

Чусовского заповедника к его 85-летию

Моя родина всегда со мной,

защищая не Кремлевской стеной,

а сибирской избяной, бревенчатой,

навсегда со мной, бродягой, повенчанной.

Но совсем я не из тех бродяг,

что домой приползают на бровях

и не помнят, где они шлендрали,

то ль в Марселе на веселье, то ли в Лондоне.

Я не только свою Родину люблю,

я люблю и всех людей на свете родины,

и ни доллару, ни евро, ни рублю

я не кланяюсь, а всем, кто похоронены.

Мне до детства бы опять помолодеть,

ибо в детстве счастья видел маловато.

На Земле еще счастливых мало детств,

надо сделать, чтоб их были миллиарды!

Говорят, любвеобилен чересчур,

но любил я не богачек – чаще прачек,

обращал на некрасивых свой прищур,

потому что красоту под этим прячут.

Некрасивой не может быть страна.

Некрасивой быть любимая не может.

Но не может быть красивой война,

и ничто ей быть красивой не поможет.

7 апреля 2012

«Я, Россия, побожусь…»

Я, Россия, побожусь,

что еще разок рожусь,

только навсегдатошно.

Пригожусь и потружусь

пашенно,

солдатошно.

Только выдуманных мне

ворогов на той войне

не подсовывайте —

чтобы все по совести!

Нелегко сидится мне

скоро век – не суточки

на Кремлевской стене,

на самом востром зубчике.

Но я не был никогда

заговорщиком,

лишь, как вешняя вода,

закоперщиком.

Своих недругов на дно

не толкал, гневаясь!

Ненавидел я одно —

только ненависть.

Больше жизни я любил

люделюбие,

и одно бы я убил —

душегубие.

Мной всем рощам и лесам

души розданы,

а я родина и сам —

моей Родины.

21 апреля

Мрак и стеб

Во всех нас что-то есть дремучее,

когда, любя, друг друга мучаем,

и каждый злящийся зачах,

мельчая в мрачных мелочах.

Мы были нацией пророчащей,

а стали мрачной, но гогочущей,

чтоб, в стебе проявляя прыть,

мрак этим гоготом прикрыть.

22 апреля 2012

Стасик

Памяти выдающегося российского мыслителя —

Станислава Рассадина

Поэт российской критики Рассадин

был нам как жесткий наблюдатель даден,

чтоб совесть стала выше ремесла

и этику сраженья против зла

в поэтику условьем привнесла.

И хоть он был давно ворчливый классик,

его с опаской величали «Стасик».

Не жаловал того, чтобы стебный тонус

в поэзию вносила фельетонность

и чтоб в ревниво мелочной базарности

себя вели таланты, как бездарности.

Но в то же время он любил сатиру,

великую российскую задиру,

как повитуху будущей свободы,

что приняла в шестидесятых роды.

Но до сих пор свобода лишь ребенок.

Лишь учится ходить, и голос тонок.

Превозмогая горькую увечность,

Рассадин спас лицейский дух и вечность.

Во сне опять с любимым другом – Эмкой

заслушивался он его поэмкой,

и нежен был он к нашенскому Кюхле,

как на Сенатской, – в крохотуле-кухне.

И Александр Сергеич был сам – третий

на стареньком советском табурете.

20 апреля 2012

Шестидесятница Валенсия

Посвящается памяти доцента филологии, работавшей заведующей кафедрой литературы во Владимирском Государственном гуманитарном университете, – Валентине Васильевне Кудасовой, родившейся в деревне Ляхи под Муромом. Ее муж, тоже филолог, ректор того же университета Виктор Малыгин, с которым она прожила в браке 35 лет, познакомившись с ним в годы их учебы в аспирантуре в Ленинграде, романтически называл ее с тех лет Валенсией. У них сын Аркадий, дочь Наташа и трое внуков. Предметом ее изучения и преподавания был Серебряный век нашей поэзии. И всю свою жизнь она преданно любила поэзию шестидесятников.

Если бы Валя попала в Серебряный век,

где ей хотелось, по-видимому, поселиться,

затосковала б, наверно, о нас обо всех,

не обращая внимания на знаменитые лица.

Если в толпе бы наткнулась она на поэта по имени Блок

и на нее он воззрелся почти что молитвенно,

так бы сказала ему:

«Ваш мистический взгляд —

он меня не увлек,

и вообще существуют ли в мире мужчины

мужчинней Малыгина!

Он, признаваясь в любви,

не вставая с колен, сиял,

он мне придумал испанское имя Валенсия.

А Северянину врезала я бы сама,

правда, тактичнейше мягко,

без всяких невежливых выражений.

– Вы меня, Игорь, простите, от вас бы сходила с ума,

если б не знала поэта, которого звали мы запросто Женей…

«Анна Андреевна» —

все-таки мы говорили об Анне Ахматовой,

Но Ахмадулину – Беллочкой звали,

не Беллой Ахатовной —

и за венок ее кос,

и за взгляд азиатский, агатовый.

В шестидесятых,

когда я одной из поклонниц была там,

памятник будущий староарбатский

звала я Булатом.

В нашей столовке студенческой

мы называли Андрюшей

классика,

нас угощавшего всласть треугольнейшей грушей.

Вы понимаете,

это свои были классики,

классиков этих не стерли ни танки

и ни цензурные ластики.

Так что Серебряный век —

это гениев стольких расцветные годы,

шестидесятые годы – наш век Золотой

отвоеванной внукам свободы!

Будущее мы еще не назвали,

но верю в него без лести я,

шестидесятница Валя,

которую звали Валенсия».

18 апреля 2012

Две девочки стоят у края крыши

Две девочки стоят у края крыши,

дышать стараясь тише, тише, тише,

и знают – их никто не ждет повыше,

а может быть, надеются, что ждет.

Но лед внизу, да и на крыше лед.

Чуть шевельнутся – вниз летят ледышки,

не дай Бог, подвернутся их лодыжки.

Еще ладошка, сжатая в ладошке,

последнее тепло передает.

К ним даже подлететь боятся птицы,

любая криком их столкнуть боится,

и дворник головы не задерет.

Все по привычке знают наперед:

ведь что-нибудь вот-вот произойдет.

Но мы к самоубийствам подпривыкли.

И байкер там, внизу, на мотоцикле,

заметив две фигурки, не замрет.

Но еще хуже чье-то любопытство,

тех, кто уже успели поднапиться:

– Kогда же они прыгнут? – кто-то ждет.

Одна из них вписала так, на случай:

«Быть может, без меня мир будет лучше?»

в свой Твиттер, где душа ревмя ревет.

Не будет лучше, милая, а хуже,

ведь несравнимо хуже моря лужи,

куда корабль, обледеневший в стуже,

на алых парусах не приплывет.

Незащищенно, но и неподлизно

стоят две сироты капитализма

и бросившего их социализма

до их рожденья – с дурью катаклизма

наделавшего дел наоборот,

две девочки на крыше, Настя, Лиза —

как будто всем нам сразу укоризна,

у всех дверей России и ворот.

Самоубийства не однопричинны.

За ними скрыты лица и личины,

толкая с крыш и в лестничный пролет.

Не будет никогда в России счастья,

для вас, другие Лиза или Настя,

пока она вас к сердцу не прижмет.

19 апреля 2012

Примечания

1

В книге сохранено авторское цитирование, все сноски даны в соответствии с авторским замыслом.

2

Гонсало Аранго (1931–1976) – оригинальнейший колумбийский поэт, организатор поэтической группы «Los nadaistas» (от исп. nada – ничего, по аналогии с «ничевоками», нашими авангардистами 20-х гг.).

3

Да здравствует королева! (исп.).

4

Александр Аронов (1934–2001) – талантливый поэт, автор знаменитых песен «Остановиться, оглянуться…», «Когда горело гетто…», и своеобразнейший колумнист «МК». Именно от него в дуэте с Ниной Бялосинской я впервые услышал одну из первых песен Булата Окуджавы «Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет…» Впоследствии Окуджава посвятил эту песню мне, приняв предложенную мной поправку: вместо «на той далекой на Гражданской» – «на той единственной Гражданской». Я тогда писал о борьбе шестидесятников против бюрократии: «На этой войне сражаюсь я, / победы трудно одерживая. / Это моя Гражданская. / Это моя Отечественная». Наше тогдашнее романтическое отношение к истории Гражданской войны объединяло эти два на самом деле несопоставимые исторические события. Но именно наше поколение завоевало гласность, постепенно открывшую и архивы, и наши собственные глаза.

5

Поэт Иосиф Бродский, которого обвинили в тунеядстве и сослали на исправительные работы в колхоз, был освобожден из ссылки вскоре после моего письма в Политбюро. Это письмо вместе с аналогичным письмом итальянского художника, председателя Общества итало-советской дружбы Ренато Гуттузо, было отправлено из Италии, где я выступал с чтением стихов, по срочной диппочте послом СССР С. П. Козыревым. Любопытно, что биографы Бродского об этом никогда не упоминали. К моему глубокому сожалению, некоторые его фанатичные поклонники сплетнями и интригами начали ссорить нас. И мы даже перестали здороваться, после того как он воспротивился моему избранию в Американскую академию искусств и литературы. Его аргументом было то, что Евтушенко не представляет русской поэзии. Ему вежливо ответили, что ни один поэт в отдельности не может представлять всю национальную поэзию, и я был принят в Академию, а Иосиф покинул ее. Сергей Довлатов рассказывает, как он навестил Иосифа, лежавшего в больнице под капельницей, и от растерянности попытался его подбодрить: «Вы тут болеете, и зря. А Евтушенко между тем выступает против колхозов!» – «Если он против, я – за», – еле слышно ответил Бродский. Невеселая история, показывающая, как далеко заходят писательские междоусобицы. Тем не менее незадолго до смерти Бродский согласился участвовать в моей антологии «Строфы века» и сам отобрал для нее свои стихи. И в новой антологии, над которой я работаю, он будет достойно представлен.

6

Шоферские права, удостоверение личности (англ.).

7

Владимира Соколова и Владимира Высоцкого.

8

Сергей Сергеевич Смирнов (1915–1976) – автор исследовательских очерковых книг о защитниках Брестской крепости, героически сражавшихся в 1941 году. Многие из тех, кто тогда уцелел, но оказался в плену, были впоследствии осуждены как предатели – таков был приказ Сталина. Именно Смирнов начал восстанавливать их добрые имена. Получил за это Ленинскую премию. Однако его репутацию омрачило участие в травле Бориса Пастернака, подпись под письмом, шельмовавшим академика А. Д. Сахарова, попытка исключить из партии Булата Окуджаву, чему помешало письмо автора этой поэмы члену Политбюро, первому секретарю МК КПСС В. В. Гришину. Хотя Гришин отнюдь не был либералом, он все-таки остановил преследование Булата.

Многие перестали подавать Смирнову руку. Не могу понять, что заставляло его поступать так агрессивно, и глубоко сожалею об этих его поступках.

9

Спи, спи, сонная трава… (исп.) – первая строчка перуанской народной песни.

10

Ян Палах – пражский студент, сжегший себя, протестуя против ввода советских танков в Чехословакию.

11

Крестьянин (исп.).

12

Мученик собственной совести. Дал показания на «суде» в 1937 году против двух своих друзей – я уверен, что после пыток или морального шантажа в тюремной мясорубке тех лет. После мучился всю жизнь.

13

Вопросы литературы 1997, сентябрь-октябрь.

14

Ролан Быков. Предисловие к книге стихов. Изд-во Астрель.

Content

Евгений Евтушенко
Счастья и расплаты (сборник)

Дора Франко. Поэма

Дора Франко (доисповедь)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Несколько слов вдогонку

От страха мыслить, просто лени

«Счастья и расплаты…»

«Вспоминая счастья и расплаты все…»

«Может исповедь быть и у страуса…»

Недопрочтенность

Трагические жизнелюбы

Гнев земли

Нет в истории точки

«Я мир не делю на талантливых или бездарных…»

«Я всегда от тебя поблизости…»

Прогулки рук

Серебряная свадьба

Пять мушкетеров

Spooning

«Ты всегда мной будешь недоволен…»

«Моими друзьями с детства не были держиморды…»

«Из всего настоящего…»

В сталинской эре, пышной и низкой, был я беременной машинисткой

Любка-красногубка

«Предатель», не предавший никого

Был я беременной машинисткой…

«Что, неучи бессмысленных страданий…»

Я сделался «любимцем Сталина»

Из почты

Безответный ответ

А еще я был агитатор

«Все поэты России немножко родились в Одессе…»

Попавший под железный гребень Михаил Голодный

Верка Вольная

Хотите верьте – хотите нет

Книга со свалки

Распрямленные победой Сергей Наровчатов 1919, Хвалынск Саратовской губернии – 1981, Коктебель

Воздух свадьбы

«Устав от купли и продажи…»

Поэзия – великая держава

Силуэты

Пушкин А. С.

Лермонтов М. Ю. Триптих

Достоевский Ф. М.

Гоголь Н. В.

Некрасов Н. Н.

Баратынский Е. А.

Грибоедов А. С.

Толстой Л. Н.

Невинные ошибки гениев (шуточное)

Тургенев И. С.

Пастернак Б. Л.

Маяковский В. В.

Солженицын А. И.

Окуджава Б. Ш.

Галич А. А.

23 марта 2012 года. Владимир Высоцкий

Александр Аронов

Евгений Евтушенко

Венок Мандельштаму

О скромности

Цирк на кладбище

Мандельштам и Дзержинский

Брезгливость гения

Надежда Яковлевна

Тосканские холмы

Памятник Мандельштаму в Воронеже

Держитесь, песни русские

«Когда поют завалинки…»

Василий Туманский 1800–1860

Валентин Горянский 1888–1949

Николай Стефанович 1912–1979 Давайте простим

Валентин Соколов 1927–1982

Ольга Кучкина 1936 Сон о детстве (песня на старый мотив)

Михаил Синельников 1946. Ленинград Три кровавых воскресенья

Юрий Беликов 1958, Чусовой Пермской области Часовой поэзии из городка Чусовой Марш долгового облака

«Часовой поэзии из городка Чусовой…»

Марина Кудимова Тамбов, 1953

«Среди всего необходимого…»

Катя Яровая 1957–1992

Алексей Ивантер 1961

Евгений Шинкарев 1981–2010 Детский человек

Введенский Александр 1904, Петербург – 1941, В тюремном поезде

Игорь Чиннов 1909–1996

Голос отцовский

Борис Чичибабин 1923, Кременчуг – 1994, Харьков Учивший кротостью и мощью

Константин Ваншенкин, 1925 Десантник в затяжном прыжке

Расправа над поэтом

Улыбка неизвестного

Неузнавание

Письмо Ваншенкину

Ролан Быков 1929–1998

Роланчик

Возженников Валерий 1941, село Сива Пермской области – 2011, Пермь

Боль фронтовика

«Навалились страхи и печали…»

«Живем не в раю, а под мраком…»

Чье имя драки останавливало

Владимир Вишневский Москва, 1953 Наш Сострадамус

Как из страниц слагается и повесть, так из людей слагается и совесть

Б.Г.

Эльдар Рязанов

Я ножом ничьих икон не раскрошу

«Я ножом ничьих икон не раскрошу…»

Озлобленность

«Тот, кто счел, – все средства хороши…»

«Книжки мои от меня разбежались…»

«Не до поэзии поэтам…»

«Россия такая большая…»

Антология газет

«Простить ли неразумную толпу…»

«Политика – разлучница людей…»

«Мы рабочие сцены истории…»

Баллада о самостоятельности решений

«Энтомолог»

Вопреки

«У мира все слезы повытекли…»

Не бойся полюбить Женская песня

Одна минута зла

Неволнуйчики

Прощание с Вацлавом Гавелом

Не надо бояться народа

Валерия Новодворская (воспоминание о площади Маяковского 1987 года)

Мне бы…

Люсины раненые

Дилемма Маркса

Богдан и Лариса

Народный сатирик

Марион Бойарс

Танечка Лиознова

Культура и политика

Памяти Артема Анфиногенова

Моя родина всегда со мной

«Земля – живое существо…»

Конкурс на длительность музыки

«Моя родина всегда со мной…»

«Я, Россия, побожусь…»

Мрак и стеб

Стасик

Шестидесятница Валенсия

Две девочки стоят у края крыши

Примечания