Гребнев Анатолий

Я ваш племянник

У Виктора Семеновича объявилась в городе тетка, двоюродная сестра отца. Она сама разыскала его какими-то сложными путями — нашла адрес, телефон и известила о своем существовании, о котором Виктор Семенович накануне еще не подозревал… И вот сейчас он шел, обследуя обширный московский двор — то ли двор, то ли улицу, не поймешь, с номерами корпусов и подъездов, пока не возник дом, где сошлись все номера. Здесь Виктор Семенович остановился, приставил к ногам портфель, еще раз сверился с адресом, записанным на календарном листке, и шагнул в глубь парадного.

Тетка оказалась старой грузной женщиной, за семьдесят или около того. Сначала она очень внимательно, даже с некоторой подозрительностью осматривала Виктора Семеновича, словно решая, принимать ли его в племянники; потом, после некоторых вопросов и ответов, взгляд ее смягчился, и к концу встречи Виктор Семенович окончательно выдержал экзамен и, в свою очередь, обзавелся близкой родственницей со всеми вытекающими правами и обязанностями.

Происходило это так.

— Здравствуйте. Это квартира двадцать? — шурша бумажкой, говорил Виктор Семенович. — Мне… Марию Игнатьевну.

— Это я, — осторожно отвечала тетка. — Проходите. Вы кто?

— Аржанников, Виктор Семенович. Я получил вашу открытку, и вы, по-моему, звонили, говорили с дочерью.

— Да. Это ваша дочь? Я так и подумала. Ей сколько лет?

— Десять.

— Проходите. Вот сюда можно портфель. Пожалуйста. В эту комнату… Ну-ка, покажитесь, какой вы. — И тетка, подведя Виктора Семеновича к окну и еще надев очки, принялась бесцеремонно его осматривать. — Есть что-то общее, действительно… Я когда вас увидела по телевизору… Вас ведь там трое было в белых халатах, трое, верно?

— Четверо.

— Женщина четвертая.

— Да.

— А мужчин трос, что ты меня путаешь. И три фамилии. Слышу: Аржанников. Меня прямо как током! Думаю: который же из троих? И прямо, можно сказать, пальцем — на тебя: вот он! Если, думаю, Алексеевич, значит, сын Алеши, старшего. Если Семенович… Ты ведь Семенович?

— Да.

— Семена Аржанникова сын?

— Так получается.

— Семена Михайловича?

— Да.

— А я тетя Маня. Двоюродная сестра твоего отца. Ничего, что я на «ты»?

— Пожалуйста. Конечно.

— Садись, что ж ты стоишь.

— Спасибо.

Виктор Семенович опустился на старый скрипучий стул. Он успел осмотреться: жилище тетки говорило о старости и одиночестве. Рядом была еще комната, и там кровать и шкаф с книгами, а здесь обеденный стол, сервант сороковых годов, диван, этажерка, много лишних вещей, с какими почему-то неохотно расстаются старые люди.

Тетка все еще разглядывала племянника

— Ну, рассказывай. Что это вы там открыли, я не очень поняла. Плазму какую-то.

— Да.

— Так ты у нас ученый?

— Ну, это громко сказано.

— Мне нравится твоя скромность. Это хорошее качество, — похвалила тетка. — Тебе сколько лет?

— Тридцать семь.

— Маму звали Натальей?

— Нет, Софьей, — насторожился Виктор Семенович.

— Погоди, как же так? Софья? Ага, правильно, — вычислила тетка. — Наталья была первая, потом Соня…

— Какая первая? Вы что-то путаете.

— Первая жена твоего отца — Наталья, — упрямо подтвердила тетка. — Твой отец был женат дважды, может быть, ты этого не знаешь. Жили вы где, в Орле?

— В Курске.

— Да, я их всегда путаю… А обо мне ты не слышал, родители не говорили? Тетя Маня и дядя Сергей из Ташкента. Сергей Андреевич, мой покойный муж, твой дядя!.. Будь добр, открой этот ящик. Вот за твоей спиной. Отодвинься чуть-чуть.

Виктор Семенович отодвинулся; за спиной у него оказался маленький письменный стол с ящиком. Ящик был сплошь забит письмами.

— Достань, достань, — сказала тетка. — Вытаскивай все. Это, видишь, я веду переписку, у нас с тобой много родни, ты даже не знаешь, наверно. Там бумага внизу. Нашел? И ручка… Вот, смотри!

И тетка, вновь надев очки и вооружившись ручкой, начала чертить.

— Что это? — удивился Виктор Семенович.

— Дерево. Генеалогическое. Значит, так, смотри: у нас был общий дед — у меня и у твоего отца. Аржанников Гавриил Прокофьевич. Странно, что ты не знаешь. Вот это дед. — Тетка нарисовала кружок. — Здесь, рядом с ним, бабка, Феофила. Какие были имена! И фамилия хорошая, редкая. Был бы ты, скажем, Петров или Сергеев — как тебя найдешь! А Аржанниковых в Москве сравнительно не так много. Я звонила па телевидение — мы, говорят, таких справок не даем. Я говорю: в программе «Время» показывали моего племянника. «Не знаем, не знаем». Ну, я их все-таки доканала! Вот смотри: здесь, значит, три сына и две доче-ри. Сын Михаил. — Тетка провела линию, увенчав ее новым кружком. — Твой прямой дед. Понял? Он служил у Буденного, между прочим. Женился. Татьяна, вот она. Твоя бабушка. Помнишь ее, нет?

— Смутно, — признался Виктор Семенович.

— Ты что смотришь на часы? Некогда?

— Да, немножко.

— А ты не пьешь? — вдруг спросила тетка.

— Нет.

— Это хорошо. Сергей Андреевич, дядя твой, мой муж, был непримиримый враг пьянства. И курения тоже. Ты, надеюсь, не куришь?

— Курю.

— Вот это плохо. Но у меня ты курить не будешь, мы условимся. Это скверная привычка. Так считал Сергей Андреевич. У нас всегда бывали студенты, его ученики, и никто не курил… А это что у тебя на шее?

— Где? — испугался Виктор Семенович. — Родинка, наверно.

— Не пробовал удалить? Родинки надо удалять, желательно… Ну, еще расскажи. Жена у тебя работает?

— Да.

— Кто она?

— Инженер.

— Живете хорошо, не ссоритесь? Вообще-то Аржанниковы — люди неуживчивые, вся порода такая. Отец твой, царствие ему небесное, был очень упрямый человек, ты помнишь, нет?

— Вы знаете, мне было три года, когда он умер.

— Да-да… Это сорок восьмой или сорок девятый, правильно? Я помню. У него было ранение на фронте. И у дяди Сережи было ранение, он лежал в госпитале, в Ташкенте, я приехала к нему, и так мы там и остались. Странно, что ты не знаешь… Дядя Сережа умер пять лет назад. Как его хоронили! Ты знаешь, он был замечательный человек, настоящий мыслитель, хотя всего-навсего преподавал в техникуме. Но Циолковский тоже был учителем в гимназии, и его считали чудаком… Дядя умер, я осталась одна. В Москве у нас была сестра, его сестра, я переехала, мы соединились, а потом, видишь как, она не прожила и года. И вот я здесь, — заключила тетка.

— Да, — кивнул сочувственно Виктор Семенович.

— Но я очень рада, что нашелся ты. Должна тебе сказать, что я тут месяц назад разыскала еще одного родственника, даже двоих, но один оказался просто однофамилец, а другой, честно тебе скажу, мне не понравился. Пришел — начал осматривать квартиру. Книги. И первым делом вопрос: не продадите ли. Я говорю: нет. И не продам, и в наследство никому не оставлю. Это книги Сергея Андреевича, и они уже завещаны библиотеке после моей смерти. Ну, ему это не понравилось. Я говорю: до свиданья, и больше ходить сюда не нужно, я уж как-нибудь обойдусь. И тут как раз телевизор, программа «Время» и ты. Видишь, как удачно. Только зря так часто смотришь на часы, это мне совсем не нравится. Человек не должен торопиться. Сергей Андреевич никогда не торопился… Сейчас будем с тобой чай пить с вареньем. Жена твоя варит варенье?

— Иногда.

— Я ее научу, — пообещала тетка. — У меня свой рецепт, вот ты попробуешь и скажешь. Ну, дорогой, сейчас вся жизнь у нас пойдет по-другому!

Несмотря на свои успехи, Виктор Семенович жил пока еще обыкновенной средней жизнью научного сотрудника: ездил на работу к девяти, а с работы должен был забежать в булочную, или прачечную, или за Дочкой в бассейн — дочка ходила на плавание. И в руках у него был вечный портфель, а в кармане плаща — целлофановая сумка с олимпийской эмблемой. Мы еще увидим его в таком качестве, а сейчас в обыкновенной средней квартире в районе метро «Речной вокзал», в малогабаритной кухне, где завтракают, обедают, пьют чай, обсуждают домашние и мировые проблемы — как раз за чаепитием, — Виктор Семенович рассказывал жене и дочке о своем необыкновенном визите.

— Видишь, сразу сколько родни! Это вот она сама в молодости. Довольно симпатичная. А это вот — с моим отцом и его старшим братом. Вот отец, слева. Но он тут совсем молодой, непохож па себя… Она утверждает, что у него был крутой характер, очень упрямый, вспыльчивый, это, говорит, фамильная черта. Так что ты не удивляйся, если я когда-нибудь ненароком… — И Виктор Семенович смешно потряс кулаком.

Жена и дочь рассматривали снимки. Обе они были очень похожи друг на друга, и сейчас лица их хранили одно и то же общее выражение, которое можно назвать скептическим.

— Ну-ну, — сказала Наташа, так звали супругу. — Это она тебе подарила?

— Дала переснять. А подарила… вот что. — Виктор Семенович вытащил из портфеля коробочку и банку. В банке было варенье, а в коробочке — часы. Карманные, с крышкой, на цепочке, как носили когда-то.

— Они ж не ходят, — сразу заметила дочь Ириша.

— Да, их надо к мастеру хорошему, — сказал Виктор Семенович. — Это старинная вещь, фамильная, еще, вероятно, моего деда… А вот варенье, попробуйте. Это она — вам.

— Спасибо, — сказала Наташа. — А нет ли у нее там еще чего-нибудь старинного. Может быть, из мебели, и может, она продает?

— Не думаю. У нее книги, библиотека. Но она ее завещала.

— Кому?

— Государству.

— Понятно, — сказала Наташа. — А что, скажи, пожалуйста, она совсем одна? А там детей, внуков…

— По-моему, нет никого. Я не спрашивал.

— Где-нибудь сын, который женился и забыл про мать. Злая невестка…

— Почему ты думаешь?

— Потому что от хорошей жизни не ищут племянников!

Виктору Семеновичу уже надоел этот разговор, и он покинул кухню, направился в спальню, здесь постоял в размышлении потом придвинул стул к шкафу, скинул шлепанцы, встал и принялся шарить рукой поверх шкафа, что-то там ища.

Наташа была тут как тут.

— Что ты там ищешь, скажи, я помогу.

— Коробка где-то с письмами, помнишь, нет? Старые письма.

— Вспомнил! — сказала Наташа. — Мы же их давно, еще на той квартире…

— Что давно?

— Когда переезжали, избавлялись от хлама.

— Ты уверена?

— Да. Слезай. А фотографии у меня все вместе, на второй полке, где всегда… Послушай, Витя!

— Что?

— Ну спустись на землю.

Виктор Семенович, в отличие от своих предков, был человеком покладистым, он согласился, слез.

— Не стой в носках, — сказала Наташа, и он влез в шлепанцы. — Послушай, Витя. — Она держала в руках теткины фотографии. — Эта карточка, она ведь… абсолютно не убеждает. Это ведь какое-то другое лицо, ты смотри.

Наташа зажгла торшер, протянула мужу фотографию и вслед за ней другую, только что извлеченную из шкафа, со второй полки.

— Это разные годы, — сказал Виктор.

— Это разные лица! Послушай, тут ошибка. Это какой-то другой Аржанников, мало ли совпадений. Это чья-то чужая тетка, точно тебе говорю!

— Хорошо, посмотрим.

— Это ошибка!

— Ну хорошо, ошибка, — капитулировал Виктор Семенович. — Выяснится же рано или поздно.

— Но лучше рано, ты согласен?

— Какая разница? Она ж ничего от нас не требует, в конце концов. И мы ничего не требуем. Верну ей эти часы. И варенье впридачу. Успокойся.

Спор был окончен. Вернулись на кухню. И тут Наташа сказала со смехом:

— Ну, варенье ты уже не вернешь!

За кухонным столом Ириша активно орудовала ложкой, уплетая теткино варенье.

— Очень вкусное, знаете, — сказала она. — Присоединяйтесь, а то я за себя не ручаюсь. Хорошая тетка, ничего. Мы теперь будем с ней дружить?

Четверо в белых халатах — трое мужчин и женщина — застыли в креслах перед экраном сложного прибора, наблюдая им одним понятные знаки: линии, сплошные и прерывистые, бежали из конца в конец экрана, ломались, пересекали друг друга, складывались в причудливые фигуры. Это была лаборатория Виктора Семеновича, его работа, его коллеги, и сам Виктор Семенович выглядел здесь не таким скромным, как дома, и не таким заурядным, как на улице или в автобусе, где он только что трясся.

В глубине помещения зазвонил телефон. Один из коллег, заметный мужчина по имени Вадим, угрожающе поднял руку:

— Если меня, то меня нет!

Минуту спустя Виктор Семенович говорил в трубку:

— Да! Слушаю! Не понял: кто? Простите, не понял. Да, здравствуйте. А что случилось? Вы знаете, занят. Очень занят. Прямо катастрофа с временем. А в чем дело? Ну, хорошо, — заключил он вяло, с тоской посмотрев вокруг. — Хорошо, еду. — И пошел собираться.

Вадим рассказывал:

— С этим телевизором прямо смех! Соседи здороваются, представляете? Друзья объявились. Школьный товарищ. Лет двадцать не виделись, забыли начисто друг о друге, и вот пожалуйста. Не поленился, нашел, это же сколько нужно энергии! Я думаю: что ж ты, милый, раньше-то меня не искал?

— Погоди, еще родственники объявятся, — сказала женщина. — Вот у Виктора тетка. Он к ней ходит, чай пьет, да, Витя? Ты у нее пропишись, вот что! Знаешь, как люди делают. Пусть она тебя усыновит.

— Уже, — сказал Виктор, — усыновила.

Тетка была в расстроенных чувствах. У нее пропали очки.

— Ты представляешь, — начала она с места в карьер, — одни у меня сломались, а эти как назло я взяла с собой на улицу, положила вот так, в книжку, а книжку в сумку и — на тебе! Эта проклятая привычка все терять! Дядя сколько раз меня ругал за это. Он ведь был большой аккуратист, все на месте, и на столе, бывало, идеальный порядок, а уж очки — всегда у него в футляре. Мы оба близорукие… Вот так, мой дорогой. Придется тебе меня вести к врачу, выписывать новые, потом — в аптеку. В общем, хлопот!

Виктор Семенович не выказал по этому поводу удовольствия. Но и брюзжать не стал. Сказал только:

— С временем катастрофа. — И затем: — Пойдемте, что ж. Где тут у вас поликлиника?

— Сейчас, сейчас. Ты мне помоги, я ведь плохо вижу. Там на вешалке плащ… Теперь слушай! Новость! Пришло письмо от дяди Вити!

— От какого дяди?

— Вити. Он тоже Витя, как и ты. Это муж покойной тети Аси, Анастасии, ты должен помнить.

— Нет, — сказал решительно Виктор Семенович. — У меня не было никакой тети Анастасии. Это ошибка.

— Какая ошибка, почему? У твоего отца была еще одна сестра двоюродная, со стороны матери. Где там это наше дерево, посмотри.

— У меня не было тети Анастасии!

— Была, была, — терпеливо возразила тетка. — Дядя Витя, ее муж, помнит тебя ребенком. Вот прочти его письмо. Он, правда, тоже сомневается, тот ли ты Аржанников, и у него к тебе ряд вопросов. Но это мы придем и обсудим. Я считаю, вам надо с ним списаться. Ну что ты застыл? Сам же торопился!

Шли по улице. Виктор Семенович вел тетку под руку. Получалось медленно.

— Машины нет у тебя? Не обзавелся? — говорила тетка. — Это, с одной стороны, хорошо. Пешком. Дядя Сережа твой всегда предпочитал пешком. И все мысли ему как раз приходили во время прогулок…

— Мария Игнатьевна, скажите, а у вас нет… не было своих детей? — спросил осторожно Виктор Семенович.

— Нет, Витенька… А почему ты называешь меня по отчеству и на «вы»? Называй меня тетя Маня, слышишь? Нет, не было. Я посвятила себя полностью дяде Сереже, Сергею Андреевичу, это было мое призвание. Такие люди, в общем-то, требуют, чтобы им служили, и тут ничего нет странного. Мы, собственно говоря, служили друг другу. Но вот что интересно. Своих детей у нас не было, зато с утра до вечера толклись чужие дети, ученики дяди Сережи, его студенты. Вот такой у тебя был дядя. Странности, как ты знаешь, вообще свойственны большим людям.

— Нам на автобус, нет? — перебил нетерпеливо Виктор Семенович.

— Нет-нет, мы уже почти дошли. Только ты очень быстро, я так не привыкла. И куда ты все торопишься? — удивилась тетка. — Погоди минуточку. А паспорт я взяла?

И он, уже теряя терпение, ждал, пока она рылась в сумке, извлекая какие-то бесчисленные записки, рецепты, квитанции.

— Есть, слава богу! Пошли! Ну где же твоя рука?!

К окулисту была очередь. Мужчины и женщины разного возраста, главным образом, пенсионного, сидели вдоль стен в ожидании. Сели и тетка с Виктором.

— Кто там сегодня? Галина Павловна? — спросила тетка у соседки по очереди, кивнув на дверь кабинета.

Соседка подтвердила, и тетка сказала:

— Это хорошо. Она как раз очень внимательная, не то, что эти молодые — вечно спешат… Ты еще не пользуешься очками? — обратилась тетка к племяннику. — А мне кажется, тебе уже пора. При твоей научной работе… — Это было сказано достаточно громко, Виктор Семенович съежился. Но тетка не стеснялась людей. — Разрешите на минутку газету? — попросила она старичка соседа и, отобрав у него газету, протянула племяннику: — Ну-ка, читай, не бойся. Я посмотрю, на каком расстоянии ты ее держишь… У тебя дальнозоркость, я уверена.

Виктору Семеновичу ничего не оставалось, как взять газету и подвергнуться испытанию. На них смотрела уже вся очередь.

— Ну конечно, далеко, — определила тетка.

— Почему далеко? Нормально, — сказал старичок.

— Вы считаете, что это нормально?

— Небольшой процент, — заметил еще кто-то из очереди. — Плюс полтора, не больше.

— Пойду покурю, — не выдержал, поднялся Виктор Семенович.

Он вышел в вестибюль, оттуда на улицу, закурил, увидел телефон-автомат.

— Алло! — Он позвонил домой. — Ириша? А мама дома? Я задерживаюсь… Да тут, на работе. Ты передай… — И посмотрел обреченно на часы.

Когда он вернулся, очередь уже несколько обновилась: на месте старичка с газетой отдела молодая женщина, и тетка рассказывала ей, впрочем, не ей одной:

— Включаю телевизор, программу «Время», ну, как всегда: ученые такого-то института сделали открытие. Слышу: фамилия знакомая, моего брата! И там их четверо, в халатах, молодые. Меня прямо как током: вот он, вот этот! И прямо пальцем— на него! — И тетка ткнула пальцем… на этот раз непосредственно в Виктора Семеновича, как раз подошедшего в ту минуту.

И тут, к счастью, наступил ее черед; она скрылась за дверью кабинета, перед тем очаровательно помахав рукой племяннику и оставив его на обозрение всей любопытствующей очереди.

…Потом они возвращались пешком, и впять Виктор Семенович держал тетку под руку, и опять они шли медленно-медленно, словно в насмешку над быстро бегущим временем…

Дома он сказал:

— Опять, черт возьми, с этой дружиной. Вадим заболел, пришлось его подменять, ходить с повязкой по улицам, ловить пьяных… Смех да и только. Кандидаты наук!

— Он тебе звонил, — сказала, поджав губы, Наташа.

— Кто?

— Вадим. Удивлялся, где ты до сих пор.

— Он же еще и удивляется, — сказал Виктор.

Вот так и получилось, что в эту жизнь — с ежедневной работой, магазинами, автобусами, Иришкиным плаванием и множеством еще всяких дел, для которых катастрофически не хватало времени, — вошли еще и заботы о никому не нужной тетке, беспомощной и требовательной, прилепившейся к племяннику, и при том еще неизвестно, племяннику ли на самом деле. Чем больше втягивался Виктор Семенович в эти заботы, тем больше возмущался собой и, с другой стороны, чем больше возмущался и негодовал на себя, тем больше стыдился и — втягивался.

В аптеке, в отделе оптики, была, как и везде, очередь, н дело шло медленно. Виктор Семенович топтался на месте, мысленно подгоняя стариков, а были здесь опять почти одни старики, и они, как назло, никуда не торопились.

Он получил, наконец теткины очки, сунул их в портфель и помчался на остановку автобуса. И автобус, как назло, ушел перед самым носом…

На этот раз, войдя к тетке, он застал такую картину: тетка сидела в кресле, а рядом, устроившись на скамеечке, сидел мальчик лет двенадцати, чуть старше Иришки, и читал вслух «Войну и мир».

Впустив Виктора Семеновича, тетка заняла свое место, мальчик дочитал абзац, после чего тетка сказала ему:

— Спасибо, милый. Ты очень хорошо читаешь. Иди. Хватит на сегодня. Пришел мой племянник, он мне дочитает. А с тобой мы в следующий раз пойдем гулять. Сегодня у нас что, вторник? Значит, в четверг!

— В четверг я не смогу, — сказал смущенно мальчик.

— А что? Почему?

— Я на гимнастику хожу.

— Ну хорошо, — согласилась тетка. — Тогда пусть этот придет… твой товарищ, Павлик.

— Я скажу ему.

— Ты лучше вожатой скажи, она его пришлет. Иди, дорогой, спасибо.

Мальчик воспитанно попрощался и ушел. Виктор Семенович проводил его взглядом:

— Это чей?

— Ничей, — отвечала тетка. — Из школы.

Тут школа поблизости, у них там тимуровцы-пионеры, я договорилась. И им общественная работа, и мне хорошо. Садись, что же ты стоишь. Как самочувствие?

— Спасибо, не жалуюсь. Вот ваши очки.

— Ой, спасибо, дорогой, дай я тебя поцелую. — И тетка чмокнула в щеку Виктора Семеновича. — Скажи мне, сколько я тебе должна?

— Да нет, пустяки.

— Погоди. Давай условимся, — твердо сказала тетка. — В денежных делах нужна строгость. Так меня всегда учил дядя Сережа. Я понимаю, ты обеспеченный человек, у тебя большая зарплата, и тем более ты должен меня понять, не хотелось бы таким образом подчеркивать разницу между нами. Возьми, пожалуйста. Сколько там?

— Два сорок, — сказал, краснея, Виктор Семенович.

— Пожалуйста. — Тетка, уже в новых очках, отсчитала рубли и мелочь. — Спасибо… А это что?

— Это фотографии. Я вам возвращаю.

— Переснял?

— Нет, — признался Виктор Семенович. — Дело в том, что это… не мой отец.

— Как не твой! Что ты говоришь! Это Семей. Вот, слева.

— Семен, но, вероятно, другой, — сказал твердо Виктор Семенович.

— Почему ты решил?

— Потому что у меня сохранилась карточка моего отца.

— Вот эта? Я ее не знаю.

— Не знаете, потому что это другой человек. Не тот, кого вы имеете в виду.

— Я не уверена. Это, может быть, и он. Тут разные годы. И он в военной форме — она всегда меняет человека… Подожди-ка, я вот что подумала. Ты написал дяде Вите?

— Нет.

— Я сама ему напишу. Это надо выяснить до конца. У него, тем более, тоже сомнения. Смотри, как странно, — совсем растерялась тетка. — Ну что же. В таком случае, — сказала она вдруг с твердостью, — ты можешь считать себя свободным. Подождем письма. Если это ошибка, простим друг другу. Чего не бывает в жизни, правда?

— Да, — кивнул Виктор Семенович.

— Ну ладно. — Тетка смотрела на него. — Ты торопился, иди!

— Я?. Я не торопился, — сказал, терзаясь собственным малодушием, Виктор Семенович. — Вы просили почитать.

— Ничего, у меня теперь очки.

— Но я могу, если хотите…

— Ну почитай. А потом выпьем с тобой чаю, если не возражаешь.

И Виктор Семенович, усевшись подле тетки, начал читать.

— Очки, очки тебе надо! Вон как далеко держишь книгу, смотри!

— «Но, мон шер, я это сделал для себя, для своей совести, и меня благодарить нечего, — читал вслух Виктор Семенович. — Никогда никто не жаловался, что его слишком любили; а потом, ты свободен, хоть завтра брось. Вот ты все сам в Петербурге увидишь. И тебе давно пора удалиться от этих ужасных воспоминаний. — Князь Василий вздохнул. — Так-так, моя душа. А мой камердинер пускай в твоей коляске едет…»

— Алло! — радостно закричала тетка в телефонную трубку. — Это ты, Витя? Мне Виктора Семеновича! Это ты, Витя?

Она стояла в будке автомата, рядом со своим парадным, в новых очках, с письмом в руке.

— Это ты, Витя? Здравствуй! Тетя Маня говорит! Есть новости для тебя! Письмо от дяди Вити! Хорошие новости, ты слышишь меня? Вот я тебе почитаю. Ты спешишь? Ну так слушай: мы с тобой все-таки родня!..

— Да… да… — говорил в трубку, стоя у себя в комнате, Виктор Семенович. При этом он почему-то опасливо косился на жену и дочь. — Да, конечно… — мычал он неопределенно. — Рад. Рад очень. Весьма. Да, именно… Хорошо… Они вам шлют привет…

— Кому это мы шлем привет? — поинтересовалась Наташа, но Виктор Семенович сделал предостерегающий жест в ее сторону и продолжал в том же духе:

— Да-да, конечно… Разумеется…

— Что ты их все прячешь от меня? — говорила тетка. — Когда я их увижу? Да? А конкретно? Давайте в воскресенье!..

— В это воскресенье, боюсь, не получится, — говорил Виктор Семенович. — Но где-нибудь на неделе… да, непременно. Они тоже очень хотят. Обязательно!

Он положил на рычаг трубку, устало перевел дух и сказал:

— Все. Меня нет. Уехал!

И Виктор Семенович стал скрываться.

Дома звонил телефон, подходила жена, Наташа:

— Его нет. Он в командировке. А кто это? Позвоните, пожалуйста, в начале следующего месяца…

Звонил телефон на работе, подходил кто-либо из предупрежденных коллег, а предупреждены были все.

— Алло! Нет Виктора Семеновича. В командировке. А кто это? Тьфу ты, черт, я тебя не узнал. Сейчас позову. Скрывается он, скрывается. От женщин, от кого же еще!..

И опять — дома. На этот раз умело врала Ириша:

— Нет его. В командировке. А что передать? Ничего? Спасибо…

Жизнь шла своим чередом: четверо в лаборатории стояли, сгрудившись, перед экраном; потом Виктор Аржанников плелся с портфелем за Иришкой в бассейн, успевая еще забежать в булочную; вечером он сидел у телевизора; ночью — на кухне, разложив свои таблицы. Время от времени Наташа и Ириша, сменяя друг друга, отвечали на звонки:

— Нет его. В командировке. В Тюмени. Что передать?

Однажды Наташа заметила по этому поводу:

— Да, лихо она у нас врать научилась!

Виктор Семенович промолчал.

— А почему ты все прячешься? — спросила Наташа.

— А потому что у меня нет времени, — сказал Виктор Семенович. Это было больное место, и он закричал: — Нет времени! Нет! Катастрофа с временем, понимаешь?

— Понимаю. К маме моей второй месяц не можем выбраться, — спокойным тоном заметила Наташа.

— Не можем, да!

— А что ты нервничаешь, успокойся.

Он успокоился.

— Надо, кстати, Иришку послать к бабушке, пусть проведает.

— Попробуй, — сказала Наташа.

— Я заметил, она у нас не любит делать то, что ей неинтересно.

— А кто любит? Мы?

— Мы, по-моему, только и делаем, что нам неинтересно. Скрипим, но делаем.

— Вот именно. Скрипим, — усмехнулась Наташа.

Потом она пришла на кухню, где Виктор Семенович расположился со своими таблицами. Спросила мирно:

— Ну и сколько это может продолжаться?

— Не знаю. Не знаю.

— Послушай. — Она села рядом. — А может, ей там есть нечего, твоей этой тетке? Продуктов купить или что…

— Кто будет покупать? Ты? — спросил Виктор Семенович. И добавил: — Ну а как она до сих пор обходилась? Ничего, приспособит пионеров!

— Каких пионеров?

— Таких, как наша дочь. Которые родных бабушек не видят месяцами, а чужим носят продукты. Называется: общественная работа!

Вышло остроумно. Наташа рассмеялась.

Потом, отсмеявшись, сказала:

— А ты не добрый.

— Я чересчур добрый! Чересчур! — сказал Виктор Семенович.

— Это не называется добротой.

— А как называется? Слушай! Ну должна же быть справедливость! Ты мне скажи: где она была, где они все были, когда я жил в общежитии, учился н когда мы потом снимали комнату? Я б тогда очень даже приветствовал какую-нибудь тетку, у которой можно было бы хоть раз пообедать или перехватить до стипендии! Была же она там где-то и не искала двоюродных племянников, правда? Служила своему гению мужу! Этот гений меня бы еще наверняка попер, если б я тогда объявился. Своих-то детей не завели, не хотели!

— Откуда ты знаешь…

— Не хотели! Она сама говорит. Жили друг для друга! Вот и пожалуйста! А теперь? Теперь ей все должны! И я должен! Почему? Где справедливость?

— Справедливость тут ни при чем. И это не долг, а что-то другое.

— Обязанность!

— Не обязанность, нет. Это как раз и есть доброта. Знаешь, которая не выбирает: это одним, а это другим. Те заслужили, а эти нет. Это ничтожные, а это чтожные… Вот в чем дело.

— Все! Завтра же зовем ее в гости! — заключил Виктор Семенович.

— Да нет. Не будем звать, — сказала грустно Наташа.

Был и такой день, когда Виктор Семенович и его коллеги — на этот раз на самом деле — патрулировали улицы с повязками Дружинников на рукавах. Шли, поглядывая по сторонам. Вадим рассказывал:

— Школьный приятель-то мой, помните, я говорил? Тот, что меня нашел, двадцать лет не виделись. Профессор всего-навсего! Я думаю, что ему от меня нужно? А ничего не нужно. Он уже профессор. После инфаркта решил переменить жизнь, видеть старых друзей, только и всего! А как твоя тетка? — вспомнил Вадим, — Жива?

— Жива, — сказал Виктор, — а что ей сделается…

И он отправился к тетке. В тот же вечер, с дежурства, позабыв снять повязку.

Он еще некоторое время раздумывал, оказавшись перед ее домом. Посмотрел по сторонам, потоптался нерешительно и вошел в подъезд.

Странно: на звонок никто не отзывался. Виктор Семенович посмотрел на часы — в такое время тетке полагалось бы сидеть дома.

Позвонил еще. Постучал. Подергал дверь. Странно!

Стал звонить в соседние квартиры. В одной ему сказали, что не знают никакой Марии Игнатьевны и кто проживает в квартире двадцать, им неизвестно. В другой пожали плечами. На счастье попалась какая-то старушка — спускалась сверху по лестнице.

— Вам кого? Из двадцатой? Так ее увезли! Это когда еще — на той неделе! В больницу. А вы кто, из милиции? — старушка заметила повязку. — Это можно, знаете, где узнать? В поликлинике в рай-оной, к ней врачи ходили. И еще племянник у нее где-то. Вы поспрошайте!..

С чувством неясной какой-то вины и тревоги он стоял перед окошком в больнице; за окошком был «справочный стол», девушка в белом колпаке искала фамилию в толстой книге.

— А отделение? Не знаете? Как же вы, гражданин, не знаете отделения? Когда поступила больная?

— На прошлой неделе.

— Может быть, в неврологии?

— Может быть.

Девушка еще поискала, нашла. Закрыла книгу.

— Вам надо говорить с врачом. Завтра от двенадцати до двух.

— Почему с врачом?

— Потому что.

— Она… жива? — спросил Виктор Семенович.

— Жива, жива, — сказала девушка. — С врачом. И вас все равно сейчас никто не пустит. Посмотрите на часы.

— Понимаете, в чем дело. Я в Москве проездом. Утром самолет…

— Это все мы знаем, гражданин. Завтра придете. Палата триста девятнадцать, третий этаж. Все.

— Гражданин! — Пожилой мужчина толкнул в плечо Виктора Семеновича. — Поди сюда!

Виктор Семенович неохотно освободил место у окошка. Пожилой влек его куда-то в сторону.

— Чего ты с ней разговариваешь, — произнес он шепотом. И все остальное показал жестами: дверь, лестницу, коридор и, наконец, способ, каким находят общий язык с нянечкой, сторожащей вход. Виктор Семенович понял.

Через несколько минут он был уже на третьем этаже и затем у палаты под номером 319, где тетки в данный момент не оказалось. Тетка была жива и смотрела в холле телевизор.

Он увидел ее не сразу. Здесь было человек двадцать ходячих больных, мужчин и женщин, в халатах мерзкого цвета. Показывали какой-то детектив, и тетка, увидев Виктора Семеновича и поднявшись ему навстречу, некоторое время еще оглядывалась на экран.

— Вернулся? — сказала она просто и нежно. — Ну как? Как ты себя чувствуешь?

— Я-то что! Вы как? Мы все переволновались. Что с вами?

— Не страшно, — сказала тетка. — Давление. В моем возрасте это бывает. Но ничего… Вот, Евгения Васильевна, — обратилась она к женщине, оказавшейся рядом, — мой племянник, о котором я вам рассказывала. Ученый. Шурочка! — остановила она еще и медсестру. — Знакомься, это мой Виктор. Видишь, он прямо из командировки и — ко мне. Как тебя пустили? Ты, наверно, объяснил? Пойдем отсюда, видишь, мы мешаем. Обратил внимание, телевизор тут цветной? Анна Ефимовна, куда вы спешите, вот это мой племянник, тот самый! — Тетку знали все и племянника, очевидно, тоже. — Ну, рассказывай! Вот тут, у окошка станем, только не простудясь, ради бога… Ты видишь, больница очень приличная, лучше, чем я думала. Вот это сестра, Шурочка, у нее ангельский характер. Тут с больными надо уметь, такие попадаются капризные! Все старые, и всем жить охота, и чем старше, тем больше хочется жить, такой закон. Ну, расскажи: как вы там? Дочка у тебя прелесть. Такая вежливая. «Нет его, к сожалению. Что передать?» Ты ей — привет от меня, пожалуйста. Вот выпишут уже скоро, обязательно надо встретиться, я ведь ее так и не видела. Наташу твою…

— Да, да, непременно! — говорил Виктор Семенович.

— А ты уж подумал, я умерла? Признайся.

— Да нет, что вы!

— Еще поживу, — заверила тетка. — Ну пошли, досмотрим давай, как раз пятая серия, сейчас их будут ловить!

Еще через несколько дней тетку выписывали. Виктор Семенович прибыл за ней на машине: приятель Вадим на собственных «Жигулях» въехал в больничный двор и остался ждать.

Они вышли, осторожно переступив порог: Виктор поддерживал под руку тетку, а в другой руке держал ее узелок с вещами.

— Вот сюда, сюда.

— Ты на машине? — удивилась тетка. — Зачем? Такая погода хорошая. Ты отпусти ее, пойдем пешком, если ты, конечно, не спешишь. Врач мне сказал побольше двигаться. Ты торопишься?

— Нет, нет.

— Ну пошли тогда потихоньку.

И они пошли потихоньку. Отпустив Вадима, с тоской поглядев вслед «Жигулям», Виктор Семенович взял под руку тетку и двинулся с ней по улице.

Идти предстояло долго — шаг тетки был медлен, грузная фигура ее едва заметно продвигалась в пространстве, как тяжелый корабль, и рядом тем же шагом, наперекор времени, двигался племянник с узелком в руке.

Content

Гребнев Анатолий Я ваш племянник