Макс Брэнд

Бандит с Черных Гор

1. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ХВИЛЕР-СИТИ

Когда разнеслась молва о возвращении Дюка, они прямо со всех сторон посыпались. Медведь Чарли очутился в Хвилер-Сити — вместо Северной Монтаны. Старый дружище Минтер приковылял из соседнего штата Нью-Мексико. Билли-Гром, гордость и слава города Биг-Бенд, сошел с поезда в самый что ни на есть момент, чтобы успеть пожать руку Мэтьюзу Гарри из Спокана. Эта четверка составила то, что называется сливки общества, того общества, что свалилось на голову жителям Хвилер-Сити. Впрочем, много было еще и таких, что появлялись друг за дружкой незаметно, потихоньку, без рекламы, и были это всё люди мрачные, с револьверами на взводе и со святой в душе решимостью очистить землю от страшного проклятия по имени Дюк.

Вот с их-то появлением и наступили в Хвилер-Сити безумные ночи. Нет, они не шатались по улицам, громогласно заявляя о своих намерениях, ни с кем не делились своими планами, даже по секрету. Этого они ни в коем случае не делали, потому что люди всё были почтенные и уважаемые, и собрались они здесь для серьезного дела, вершить которое следует без излишнего шума. Да и нервы у них должны быть крепкими, а ум — быстрым, чтобы в любой момент справиться с любым, даже самым неожиданным, тяжким испытанием.

Вследствие такого серьезного сбора страшная тишина пала на Хвилер-Сити. Даже днем горожане шагали по собственным улицам осторожно, стараясь не топать громко. Даже Сэм Кертин, здоровенный мясник, завязывая диалог со старым Джеком Диланом, хозяином гостиницы, старался произносить слова шепотом, а во время беседы беспрестанно озирался украдкой, пытаясь определить, не прячется ли кто за спиной его собеседника.

А что же обо всем этом думал шериф?

Старый шериф был мудр. Предки наградили его странным именем — Аньен[1]. Таланты Тома Аньена были известны во всей округе.

Испуганные обыватели решили с ним посоветоваться. Они спросили его: что им следует делать? Шериф полагал, что в данном случае вопрос следует поставить перед жителями города: что ему, шерифу, следует предпринять в этом случае? И когда они долго и упорно внушали Тому, что он просто обязан предпринять хоть что-нибудь, потому что в противном случае сразу же по возвращении в город Дюка случится убийство, Аньен решительно заявил, что он, в свою очередь, как шериф, полагает, что граждане Хвилер-Сити абсолютно правы, за небольшим исключением: в данном конкретном случае слово «убийство» следует употреблять во множественном числе. Вполне естественно, что погибнет не один человек, а гораздо больше.

Ход мысли шерифа выглядел безупречно, однако поведение его вызывало некоторые сомнения. В те времена было распространено мнение, что шерифы, в силу возможностей, должны предпринимать все необходимые меры для пресечения преступной деятельности, а тут вроде как складывалось впечатление, что Том Аньен пытается уклониться от исполнения обязанностей, которые он присягнул свято исполнять. Но десять лет его мужественной и добросовестной службы на благо общества в данный момент несколько смягчили зарождающееся отрицательное отношение к его поведению в конкретной ситуации. Граждане Хвилер-Сити, несмотря на его речи, все-таки еще. верили, что дела его будут решительней, нежели жалкие слова.

Делегатами были вкратце переданы всему населению города слова шерифа, но этого было явно недостаточно. Дюк был убийца. То есть существовало мнение, что он убийца, и чем больше он будет оставаться в живых, тем большее количество людей он отправит на тот свет. Да, ему не откажешь во вкусе, он обладает стилем, скоростью и уверенностью прирожденного убийцы. Рано или поздно его придется устранить ради общественной же безопасности, и, по правде говоря, чем раньше, тем лучше, честное слово! Шериф был не прочь встретиться с этим прославленным преступником, но в то же время он признавал, что встреча была бы куда веселей, если бы в этом деле ему была оказана всемерная поддержка. Вот и собиралось здесь столько отменных стрелков — понаехали из всех закоулков боевого Запада. Чего уж, казалось бы, лучше! Все эти люди прекрасно понимали, что рано или поздно Дюка придется сбросить со счетов, вымарать, вычеркнуть навсегда из списков живущих на этой земле. Любой из них вправе совершить этот благородный акт, но если хоть один из них действительно повстречает Дюка, будет заварушка. Да, в самом деле, Дюк совсем недавно вышел из тюрьмы и предполагается, что совесть его в настоящий момент чиста, но все мы прекрасно знаем, что слишком уж часто предположение так и остается просто предположением, не превращаясь в факт.

Примерно так выглядело обоснование действий мудрого шерифа, сформулированное им самим, и многие жители Хвилер-Сити были с ним солидарны в этом. Общественность города располагала сведениями о том, что Дюк в настоящий момент находится на пути домой, и неплохо было бы встретить его на пороге его же старенького домика с хорошо вычищенными револьверами в руках и с решимостью совершить благое дело в душах.

А о чем думал сам Дюк?

Он просто выскочил из вагона товарняка, когда в трех милях от города поезд крепко сбавил ход на подъеме. Именно эта точка стала отправной для Дюка, легкой походкой зашагавшего в сторону дома. Интересно, с чего бы это именно Дюк, глубоко презиравший любое физическое усилие, и в первую очередь ходьбу ногами, именно пешком решил войти в Хвилер-Сити?

Какое-то предчувствие, насквозь пропитавшее воздух, подсказывало ему, что лучше войти в Хвилер-Сити тихо, без всяких там фанфар, возвещающих его прибытие. Вот так и вошел Дюк в город. Нет, он не потопал непосредственно в центр города, хотя все три года отсутствия он физически страдал от желания увидеть именно это местечко. Нет, он предпочел пробираться но окраинам. Под открытыми окнами и у приотворенных дверей он напряженно прислушивался к разговорам. Слово-другое из обрывков чужих разговоров, ухваченное то здесь, то там, усиливало его настороженность. Спустя полчаса коротких перебежек от дома к дому он уже знал, что Хвилер-Сити полон вооруженных людей, которые все больше склоняются к тому, чтобы открыть по Дюку огонь, как только он воочию явится перед ними.

Осознав это, Дюк забился в мрачный уголок, в котором какой-то высокий забор прикрывал его с трех сторон. Там он скрутил сигарету и принялся курить ее. Неплохо было бы, если бы друзья в этот момент понаблюдали за его физиономией как можно пристальней, Он улыбался, и это, несомненно, в первую очередь бросилось бы им в глаза.

В старые добрые времена он любил улыбаться. Тюрьма практически не изменила его, разве что стерла излишний румянец со щек, и чистая, здоровая кожа лица несколько подвыцвела. Мало того, физиономия у него стала просто белее мела, и на ней теперь еще сильнее выделялись совершенно горизонтальные брови. Они, словно две толстые полоски, прочерченные сажей, встречались точно посреди лба, и под ними время от времени вспыхивали глаза, словно фонарь, которым сигналит кто-то, прикрывая и открывая яркий огонь полой черного плаща.

Молодежь Хвилер-Сити наверняка отметит, что Дюк ничего не утратил от своей былой красоты, а старшее поколение с удовольствием констатирует, что три года тяжкого труда в государственном исправительном учреждении, похоже, отучили его от дурных манер. Его дух не был сломлен. Естественно, этого и следовало ожидать, потому что он был освобожден досрочно именно в связи с отменным поведением.

Дюк — и отменное поведение!

Конечно, вряд ли можно было думать, что в более отдаленных краях Дюка знают лучше, чем в Хвилер-Сити. И когда огонек вспыхивающей сигареты освещал его улыбку, совсем уж нельзя было предположить, будто в тех далеких краях знают, что Хвилер-Сити боится вот этой особенной улыбки куда больше, чем хмурого, исподлобья, взгляда Дюка.

Он докурил сигарету совсем почти до самого конца, потом поднялся, потянулся, напрягая мышцы своего шестифутового тела (как кошка, мирно продремав весь вечер у камина, встает, потягивается, проверяя свою силу, и неслышно прокрадывается в ночь — на охоту). И как кошка выпускает когти из мягких замшевых подушечек на лапах, так и Дюк вытащил на волю свой револьвер с шестью патронами в барабане, ласково взвесил его на длинных пальцах и любовно и бережно упрятал его.

Проделав это, он зашагал прямиком к дому шерифа. И зашагал туда именно потому, что там его меньше всего ожидали увидеть в самом начале пребывания в родном городе. А отправился он туда по той простой причине, что всегда отдавал предпочтение поступкам, которых никто от него не ожидал.

Достигнув цели своего похода, он бросил в окна мимолетный взгляд в удостоверился, что шерифа нет дома. Шерифова жена и две шерифовы дочки как раз кончали мытье посуды после семейного ужина на кухне. Потому только Дюку и удалось пройти мимо веранды и открыть окошко служебного кабинета шерифа. Он проник внутрь, уселся на удобном стуле, в уголочке, за шкафчиком с архивами, скрестил на груди руки, уперся затылком в стену и закрыл глаза. Он прекрасно знал, что если в ночной темноте человек закроет глаза, то все прочие чувства начинают работать активнее и становятся гораздо изощреннее. В конце концов, следовало и поразмыслить немножко.

Мысли Дюка быстренько пробежались по всей его жизни. Начал он с того момента, когда пребывал в звании безымянного подкидыша, без отца-матери, и был, соответственно, подвержен самым различным влияниям. Зарабатывать он начал с восьми лет, берясь за самую грязную работу. Далее он проследил свой жизненный путь вплоть до совсем недавно миновавших дней прекрасного детства, когда он сделал два открытия: во-первых, работа очень неприятная штука, а во-вторых — он обладает свойствами, которые отличают его от остальных людей.

Мы знаем: бывает чрезвычайно опасно, когда человек, независимо от возраста и периода жизни, осознает, что свыше он наделен особыми качествами, отличающими его от сотоварищей, но опасность возрастает втрое, если это осознание приходит в детстве. Уже в четырнадцать лет Дюк заслужил свою аристократическую кличку[2] и одновременно получил своего рода право голоса. Он заработал такое прозвище из-за холодного презрения, которым умел окатывать самых опасных пройдох из тех страшных и свободолюбивых людей, что так часто собирались на обширных пространствах скотоводческих ранчо. А право голоса в этих же кругах он приобрел благодаря сверхъестественной ловкости в обращении с револьвером.

Нельзя утверждать, что Дюк возгордился, осознав свои дарования, или что он постоянно совершенствовал свое искусство с помощью непрерывных специальных упражнений; но когда он выхватывал револьвер из кобуры, казалось, будто он мгновенно пронзает противника какой-то невероятно молниеносной шпагой. Бывает ведь, что рождаются люди с удивительной скоростью бега, появляются ведь на белый свет дегустаторы с необычайно развитым чувством кислого или сладкого во рту. Так вот и Дюк родился с метким глазом, твердой рукой и нервами, которые просто не умели трепетать. Человек может гордиться такими врожденными способностями не больше, чем какой-нибудь везунчик, совершенно случайно напоровшийся на богатейший золотой рудник. Но, продолжая это сравнение, скажем: точно так же, как везунчик не может не использовать чудесную находку в личных целях, так и Дюк не мог избавиться от ощущения, что он ну просто обязан эксплуатировать свои фантастические способности.

Так и пролетели три года в громких авантюрах да в разнузданной жизни. Так и шатался он от Аляски до Нью-Мексико, и куда бы ни заносило его неупорядоченное бытие, оставался он на одном месте ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы прославиться. В результате храбрые мужчины стали избегать его общества. И тогда отправлялся он опять в леса и прерии, чтобы подыскать себе не пуганного еще противника. Не скажешь, чтобы он очень уж строго придерживался только револьвера. Если доводилось, не гнушался он и кулачков, в которых также первенствовал: уже шестнадцати лет Дюк обладал силой взрослого мужчины и врожденной реакцией пантеры. В семнадцать лет он провел зиму в Канаде, шатаясь по рубленым баракам, где и окончил успешно естественную школу сурового единоборства, протекающего без всяких правил. В следующую весну и лето он прошел полный курс покрытой мраком тайны профессии, с азами которой познакомился несколько раньше, — то была игра с ножом.

И все-таки, куда бы ни бросала его судьба, чем бы он ни занимался, о нем как-то забывали окружающие его люди: он все еще был для них мальчишкой. И если мальчишка желал подраться с кем-нибудь из взрослых, то взрослые, ввязываясь с ним в драку, совершали ошибку и жестоко страдали из-за нее. Но ни один зевака не мог не согласиться с тем, что Дюк каждую схватку проводил по всем правилам.

Между тем в восемнадцать лет с ним случились неожиданные перемены. За два года он окончательно вырос, раздался в плечах и достиг настоящей мужской крепости, приобретя манеры поведения взрослого человека. В семнадцать лет он выглядел на девятнадцать-двадцать, а спустя всего какой-то год, в восемнадцать, ему не задумываясь давали все двадцать четыре.

На Западе мужчина только в двадцать четыре года становится настоящим взрослым человеком. Дюк сделал это открытие в Нью-Мексико, разругавшись с тремя сильными мексиканцами и решив спор с помощью револьвера. Он готов был полностью возместить все расходы по похоронам покойника, а двум раненым — оплатить лечение в госпитале. Но и это не помогло: его отволокли в тюрьму. Там он целую неделю загибался от недостатка пищи, пока шериф, очень симпатичный человек, не подошел к нему и не сказал, что он уверен в том, будто ссора окончилась нехорошо только в результате самообороны с его стороны, но присяжные, несмотря на этот трогательный факт, все равно приговорят его к веревке, а потому будет лучше, если Дюк слиняет отсюда, пока не поздно. Так что в одну прекрасную ночь Дюк выкопал дыру под стенкой и удрал.

Еще один урок был дан ему в штате Вашингтон. Поупражнявшись однажды вечером в своем искусстве, он с удивлением обнаружил, что все взрослые люди городка гонятся за ним по пятам. Однако Дюка это не устраивало, и он сговорился с ними, что в качестве контруслуги он попытается отыскать пользующегося дурной славой человека-убийцу, более известного под кличкой Черный Ник. Отыскав Черного Ника, он спровоцировал его па схватку, первым же выстрелом выбил у него из рук револьвер и отвел в город, раненного и связанного по рукам. В связи с этим ему были прощены все те раны, что он нанес жителям города двумя днями ранее, и позволено было отправиться на все четыре стороны.

И вот после двух первых подвигов Дюк понял, что люди, составляющие общество, как-то не одинаково смотрят на него. Между тем иногда лучше вовремя узреть опасность, чем бежать от нее. Вот и стало это дело для Дюка хлебом насущным. Не мог он держаться в сторонке от всяческих невзгод. Три года с небольшим ему удавалось успешно заметать следы. И все-таки, как говорится, за что боролся, на то и напоролся.

Чего только не натворил Дюк к своим восемнадцати годам — не одну книжку можно было бы написать! Но, в конце концов, во время кратковременного пребывания в Хвилер-Сити попалось ему на глаза симпатичное личико Линды Мэррей. С этого момента он поклялся во что бы то ни стало добиться чести раз и навсегда назвать Хвилер-Сити своим родным городом. Он больше не будет сражаться за богатство, сидя за карточным столом, а станет зарабатывать честным трудом, откладывать и экономить, и на накопленные таким образом средства он заложит фундамент здания для совместного проживания с Линдой. В тот момент ему казалось, что все пойдет как по маслу. Линда была моментально побеждена восемнадцатилетним героем, который выглядел совершенно как взрослый мужчина и вокруг которого витал изумительный аромат необыкновенных подвигов и незнакомых краев. И вовсе не важно, что она на каких-то пару лет старше его. Словом, все шло как положено.

Но тут-то и случился тот самый субботний вечер: поездка с ранчо старого Картера, где он подрядился на работу, в город, встреча со Спрингером, сперва обмен колкостями, затем довольно неожиданными оскорблениями и, наконец, стрельба.

Но тут мысль Дюка остановилась. Входные двери шерифова дома скрипнули, и в передней послышались шаги вперемежку с голосами.

2. ГАТРИ И ЕГО ИДИОТ

Это было крайне неприятно. Ведь он рассчитывал на встречу с шерифом с глазу на глаз. А тут, если появятся, как минимум, два человека, кто-нибудь из них наверняка успеет выстрелить до того, как им придет в голову спросить, почему этот опасный тип поджидает их в неосвещенной комнате. Конечно, Дюк может еще попытаться рвануть отсюда, но ведь они вот-вот откроют дверь, и если увидят открытое окно и силуэт драпающего человека, то наверняка нашпигуют беглеца свинцом. Потому он решительно поднялся со стула, забился поглубже в угол за шкафчик с архивами и позаботился о том, чтобы револьвер сработал сразу и безотказно. Тут и решил дожидаться дальнейшего развития событий.

Двери шерифова кабинета распахнулись. Два голоса, что-то бормотавшие в передней, оборвались, и оба их обладателя вошли в помещение. Кто-то из них зажег спичку, и Дюк внимательно наблюдал, как бледный свет мечется по потолку, иссеченному мелкими трещинками и частично затянутому паутиной. Тут зажглась лампа, и сияние ее, установившееся после того, как огонек достаточно утвердился на солидном фитиле, показалось Дюку ярче полуденного солнца. Куда же они сядут? А впрочем, все равно, ибо, куда они ни сядут, один из них просто не сможет не увидеть его. Вот тут и пойдет стрельба!

— Спасибо, шериф, я не буду садиться, — произнес незнакомый голос.

— Как хотите, мистер Гатри, как хотите. Если уж вы так торопитесь…

— Я хочу прямо от вас отправиться на ранчо.

— Ночью?!

— Так точно, сэр.

— Тридцать миль в легонькой коляске, в темноте, по таким дорогам?

— Если лошади выдержат, шериф Аньен, то выдержу и я.

— О, мистер Гатри! Впрочем, вам лучше знать…

— В том-то и дело, что я плохо знаю, иначе не заявился бы к вам. Я знаю только то, что какая-то бешеная собака с Черных гор уже два года пользуется моим ранчо, будто универсальным магазином. А когда мне надоело, что у меня постоянно таскают все что ни попадется из седельной и из кладовой, я стал посылать ему вслед своих ковбоев. Но мало того, что этому проклятому кобелю всегда удается скрыться в своих горах, — теперь он пытается убить меня!

— Дьявол, а не человек! — воскликнул шериф.

— Слишком мягко сказано, сэр!

— Я уже слышал об этом человеке с Черных гор. Впрочем, все мы здесь о нем уже слышали. И мне кажется, я могу объяснить это явление. Когда вы впервые рассказали мне об этом, я попробовал…

— Я прекрасно помню, — перебил его Гатри весьма нетерпеливо. — Вы пытались объяснить это, рассуждая о том, что, мол-де, в Черных горах вовсе никого нет, а просто мое ранчо находится на дороге, весьма популярной среди разной швали, поэтому жизнь моя подвергается опасности со стороны неизвестных проходящих бандитов. Так вы мне все разъяснили в прошлый раз.

— Я и сейчас продолжаю придерживаться этой версии и попробую доказать вам свою правоту. Если бы в Черных горах постоянно проживал какой-то один, определенный человек, я бы непременно наткнулся на какой-нибудь след, поскольку неоднократно охотился там. А ведь я, Гатри, бродя с ружьецом, четыре раза вдоль и поперек прочесал Черные горы специально для того, чтобы избавить вас, Гатри, от этого разбойного привидения.

— Это еще не доказательство!

Шериф покраснел. Все в городе знали, что он прекрасный охотник и следопыт.

— Может быть, и не доказательство. Может быть, это совсем ничего не значит, но я провел в Черных горах месяц! Я находился в неустанном поиске, я перевернул вверх дном эти горы! Я облазил их, фигурально говоря, с микроскопом в руках! И следов нашел не больше, чем, скажем, в любом другом месте нашего славного округа. Нет в них ни одного следа, который за собой оставляет человек, хочет он того или нет, тем более если он живет там годами. Нет, Гатри, здесь что-то другое! Если бы он постоянно пребывал там, наверху, неужели бы он ни разу не спустился сюда, к нам, вниз, и не попользовался бы в своих интересах нашим или каким-нибудь другим городом в округе Черных гор?

Гатри аж прямо застонал.

— Ничего я не знаю и знать не хочу, — взмолился он. — Все, что мне известно, это только то, что один и тот же человек беспрестанно грабит мое ранчо!

— Какими доказательствами вы располагаете? — устало спросил шериф.

— Он всегда все делает одинаково!

— Хорошо, еще что?

— И еще я располагаю фактом, что его видели!

— Вы его видели еще два года тому назад. — Шериф откровенно зевнул, потому что был явно утомлен бессмысленной и упрямой болтовней. — Вы обнаружили след неизвестного вам человека, который украл у вас целый окорок, после чего вы со своими людьми организовали преследование похитителя, пока не увидели его скачущим верхом на пегой лошади. Я полагаю, что при этом расстояние между вами и гипотетическим вором составляло не менее полумили.

— Гораздо меньше!

— Но не настолько близко, чтобы имело смысл открывать по нему огонь?

— Так близко, что мы рассмотрели его длинные волосы, поняли, что они у него черные и что ему не больше двадцати пяти лет. Впрочем, он вполне мог быть в тот раз и помоложе.

— Хорошо, — произнес шериф, прикрывая ладонью зевок, сопровождаемый доброй улыбкой. — Вы продолжаете думать, что этот человек все еще обворовывает вас?

— Не сомневаюсь!

— Ваши доказательства?

— Вчера я опять видел его, и едва ли не со ста футов!

— Дьявол, а не человек! — произнес на одном дыхании шериф, которому эта история окончательно надоела.

— Хуже дьявола!

— Со ста футов?

— И при этом лицо его было освещено!

— Гатри, это очень важно. На кого он был похож?

— За эти два года он будто даже и не повзрослел. Все те же черные волосы, длинные. Похоже, этот парень вообще не старится. В общем, красивый. Но красота еще не означает, что человек должен быть хорошим!

— На большом расстоянии человек тоже не становится лучше… А не кажется ли вам, что самый красивый парень в округе — это Дюк?

— Был когда-то, но у этого горного крысенка нервы прямо как канаты. Позвольте, я вам все-таки расскажу о том, что приключилось. Пару дней тому назад он спустился с гор и опять попробовал обворовать меня, но один из моих парней заметил его, поднял шум и бросился в погоню. Бандит рванул к Черным горам. Ребята ужо почти достали его, так что было видно, как бешено он скачет; но потом он вдруг так резко прибавил, что даже след его простыл. Ну, я разозлился, конечно, и поговорил с племянником Стивом. Словом, мы с ним подумали, что хорошо было бы подстеречь этого типа. Так мы вчера и поступили. Мы почти схватили его, когда он в сумерках спускался со склона. Если бы было хоть чуточку светлее, мы бы так ему насолили, что он запомнил бы нас на всю оставшуюся жизнь. Но уже темнело, да к тому ж этот подлец летел на своем пегом, как молодой стриж. Он промчался совсем рядом с нами, и нам было показалось, что сумеем достать его, но куда там! Он рванул прямо в горы и, вот ей-богу, будто растворился в здоровенных этих скалах.

Гатри убедился, что шериф все еще слушает его, и продолжил:

— Но, похоже, он крепко разозлился на то, что мы его выследили. Прошлой ночью он опять появился и выстрелил в меня через окно. Этот сопляк чуть не отстрелил мне ухо!

— Грязный пес! — пробормотал сонно шериф. — Нет, все-таки нужно принять закон, чтобы сжигать этих подлецов живьем!

— Я схватил ружье и помчался к выходу. И тут увидел этого молодого кобеля — как вы думаете, где? Прямо у окна барака, в котором ночуют ковбои! Поэтому я его и рассмотрел хорошенько. Свет из окна падал ему прямо на морду, и он смеялся!

— Я не ослышался, вы были с ружьем в руках?

— Да, но я в жизни ни в кого не стрелял, и он, похоже знал об этом. Мне показалось, что он скручивает сигарету; я поднял ружье и пальнул. Пусть меня громом разнесет, если он в ту самую секунду не стоял под окном барака, прямо на свету… Да еще, похоже, сигарету скручивал… Короче, я стрельнул, а он уже был за углом барака.

— А где были ваши люди?

— Ну, они повыскакивали из барака как ошалелые. Я попытался им было крикнуть, чтобы они рванули за этим парнем, но куда там! Они слышали стрельбу; мой заряд через окно влетел к ним в барак. Они так галдели, что даже не услышали моего крика. Черт бы их всех побрал! Эти идиоты будто с ума посходили. Вместо того чтобы сразу рвануть в погоню, они еще долго рассуждали, потом стали седлать лошадей, так что эта свинья успела окончательно сбежать. Утром мы прошлись по следам. Он подъехал прямо к бараку, в котором спали ковбои, оставил там своего пегого и отправился дальше пешком. Проследили мы его до самых Черных гор, но в этих чертовых скалах невозможно ничего толком обнаружить. Так что, значит, шериф, вот почему я теперь у вас. Через неделю, в лучшем случае, я уже буду покойник, если вы, сэр, не придумаете, как меня защитить.

— Гатри, — произнес шериф, — это действительно удивительный рассказ. Естественно, вы находитесь под моей защитой в любом случае. Что-то заставляет меня глубоко задуматься над вашим делом! Все это можно разъяснить лишь единственным образом, а именно: признать, что вы правы, а я ошибаюсь в своих предположениях. В этом случае следует вывод: выстрелить в вас через окно, а потом стоять на освещенном месте, издеваться над вами и над вашим ружьем, видя, что вы вышли из дома, мог только один человек!

— Что вы хотите сказать этим?

— Ну же, разве вы не понимаете меня, Гатри? Этот человек — идиот! Душевнобольной!

— Идиот! — облегченно произнес Гатри. — Ей-богу, шериф, вы правы! Это, конечно, хорошо, но я опасаюсь, что, если просто так вернусь домой, все опять повторится сначала, и тогда уж нервы у меня не выдержат.

— Как у вас обстоят дела с ковбоями?

— Они тоже слабонервные ребята. Был у меня один надежный, опытный человек, но он уволился и приехал в город вместе со мной. Он еще вдобавок разболтал налево и направо, так что теперь никто не хочет наниматься ко мне ни за какие деньги.

— Да, это крупная неприятность, Гатри. А с племянником у вас какие отношения?

— Тут все в полном порядке. Стив ничего не боится. Когда я был помоложе, у меня тоже были вполне приличные нервы, но они ведь с годами тоже сдают. Впрочем, Стив готов поддержать меня в самую трудную минуту. Я молю Бога, чтобы этот шизофреник с Черных гор не ухлопал теперь вместо меня Стива. — Голос его дрожал от возбуждения.

— Гатри, — растроганно произнес шериф, — я и сам бы с огромным удовольствием прямо сейчас отправился на ваше ранчо, но ведь вы сами прекрасно знаете, что у меня теперь масса хлопот с Дюком. Сейчас я нужен здесь, на передовой, но я придумаю, как защитить вас самым достойным образом.

— И чем раньше, тем лучше, сэр!

— Как можно быстрее и как можно лучше, дорогой. Да не оставит вас мужество, Гатри! Может, никогда больше вам и не доведется встретить эту проклятую горную крысу!

Владелец ранчо пробормотал под нос нечто неразборчивое и тяжелым шагом вышел из комнаты. Шериф запер за ним дверь и моментально отключился от проблем посетителя. Он уже давно боролся таким образом со страхами и заботами граждан, вот и теперь, радостно напевая и приплясывая, направился к собственному письменному столу. Именно этот момент выбрал Дюк для того, чтобы появиться из своего убежища.

3. ДЮК РАЗВЕИВАЕТ ВСЕ СОМНЕНИЯ

Для шерифа это был жестокий удар. Посерев лицом, он воскликнул дрожащим голосом:

— Дюк?!

— Собственной персоной, — ответил Дюк весело.

Шериф принялся пожимать плечами, чтобы выиграть хоть немножко времени и прийти в себя. Потом он шагнул вперед с протянутой рукой. С усилием он раздвинул губы в улыбке, слегка при этом искривив нижнюю.

— Джон Морроу, — торжественно произнес он, — что бы там про вас ни говорили сегодня люди, в глазах закона вы пока чистый человек, с незапятнанной репутацией. Поэтому я рад в момент вашего возвращения приветствовать вас в нашем городе и выразить по этому поводу самую искреннюю уверенность в том, что ваше поведение будет исключительно спокойным.

Рука его, на которую Дюк не обратил ни малейшего внимания, упала вдоль тела. Дюк смотрел ему прямо в глаза, с тем странным, оскорбительным презрением а спокойным упрямством, благодаря которому он получил свое нынешнее имя. Шериф отступил назад, мучительно наморщив лоб:

— Похоже, я ошибся в предварительной оценке ваших намерений, Морроу?

Дюк улыбнулся ему в ответ, продемонстрировав два ряда ослепительно белых, сверкающих зубов, о которых он заботился не меньше, чем о кончиках пальцев, с помощью которых, сдавая карты, обеспечивал себе средства к существованию.

— Вы просто не в состоянии ошибаться, шериф, — произнес Дюк. — Я вовсе не собираюсь устраивать здесь массовые беспорядки. Я несу вам мир, люди!

Шериф зафиксировал на неопределенно долгий срок торжественное выражение лица и с достоинством кивнул головой.

— Однако вопреки моим благим намерениям, — продолжил Дюк, — кое-кто в городе хочет лишить меня возможности спокойно и честно отдыхать ночью после упорных дневных трудов, причем лишить не только меня, но и ряд других жителей города. Не так ли, шериф?

Шериф уклонился от ответа, принявшись скручивать сигарету.

— Присаживайтесь, — сказал он после того, как Дюк отказался от предложенного табачка.

Дюк вежливо взял стул за спинку и устроился на нем чуть подальше, в самом уголочке. По крайней мере тут никто не смог бы обойти его со спины или проследить за его движениями сквозь оконное стекло. Шериф с большим вниманием наблюдал за его хитроумным маневром. И вдруг неожиданно, усевшись напротив Дюка, произнес:

— Морроу, сколько вам лет?

— Сэр, меня нисколько не злит, когда люди называют меня просто Дюк, — небрежно вымолвил он. — Не надо мучиться и выговаривать это ужасное имя — Морроу. Значит, сколько мне лет? Достаточно, чтобы участвовать в выборах президента.

— Да, я полагаю, столько годочков вам уже исполнилось. — Шериф улыбнулся, впав после этого действия в некоторое раздумье. — Боже, так ведь оно и есть! Вы совершенно правы!

— В ваших устах признание моего возраста звучит как присяга средней степени важности, сэр, — сказал Дюк.

— Совершенно верно, — не замедлил с ответом шериф. — Однако, Дюк, сколько человеческих жизней на вашем счету за последние семь лет?

— Вы хотели сказать — за четыре года? — поправил его Дюк. — Последние три года я, вообще-то, не жил.

И тут он так улыбнулся шерифу, что тот нервно затянулся и выбросил перед своим лицом густую дымовую завесу. Он чувствовал себя несколько спокойнее в этом призрачном сизом укрытии.

— Неужели там было настолько плохо? — спросил шериф. — А я всегда полагал, что там с вами обращаются, в общем, пристойно. Разве вам не сократили срок на целый год?

— Совершенно верно. Начальник тюрьмы простил мне год, — ответил Дюк. — Но разве в принципе возможно хорошее отношение к заключенному? Четыре стены, окружающие тебя, знаете ли, не очень-то могут развеселить человека.

Шериф пожал плечами и поерзал на стуле.

— Я думаю, вы правы, — произнес он. — Особенно трудно там было именно вам, человеку, который наслаждался свободой так, как никакой другой средний гражданин этой страны; естественно, вам было там исключительно тяжело.

— Эти три года показались мне тридцатью годами воздержания, — спокойно проговорил Дюк. — Вот и все мои тамошние ощущения.

Он наклонился вперед и снял шляпу:

— Посмотрите! — И голова его оказалась в круге света, источаемого керосиновой лампой.

Шериф глянул и пришел в ужас. Черные волосы Дюка были густо посыпаны солью ранних седин. И сейчас, когда Дюк поднял лицо почти к самой лампе, шериф заметил, что годы оставили свой след не только в морщинках, но и в самом выражении лица. Этого ему хватило; он откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул и откашлялся. Беседа начинала действовать ему на нервы. Что нужно от него Дюку? К чему это деланное смирение? Куда подевался его взгляд, полный огня, его оскорбительный смех, его слова, бичующие собеседника? Только улыбка осталась прежней — печальной, суровой, непроницаемой, холодной.

— Я хотел бы, — сказал Дюк, — чтобы все поняли меня, чтобы смогли во всем разобраться.

— Дюк, я вас внимательно слушаю!

— Я хочу навсегда покончить с прежним образом жизни.

— О!

— Я завязал, шериф. Я хочу начать абсолютно мирную жизнь.

Шериф кивнул головой:

— От души надеюсь, Дюк, что вам повезет!

— Значит, вы не верите, что я хочу этого? Или вы думаете, что не сдержу собственного слова? Шериф, внутренне я изменился в гораздо большей степени, чем это демонстрирует моя внешность!

— Значит, вы изменились?

Тут шериф поднялся с ощущением несколько большей уверенности и внимательнее всмотрелся в своего ужасного собеседника. Нет, в самом деле, ведь могли же льву подрезать когти и вырвать клыки? Почему бы и нет?

— Я полностью переменился, — повторил Дюк.

— Я совершенно уверен, что именно так оно и есть. Вы собираетесь вернуться на ранчо Картера?

— Сначала хотелось бы повидать Линду, — пробормотал бывший каторжник, поднял голову и улыбнулся. — Нет, я действительно хотел бы увидеть Линду! — Он посмотрел прямо в глаза шерифу. — Я хочу, чтобы она сама сказала мне, что следует предпринять в первую очередь.

Дюк обратил внимание, что шериф почесывает щетину на подбородке, а мысль его неуловимо начинает ускользать в сторону.

— Значит, вы все-таки не разлюбили девушку?

— Ну конечно же нет! — Дюк вскочил со стула и изменившимся голосом спросил: — А почему, собственно, я должен был это сделать?

— Да нет, никаких причин к тому вроде бы нет, — процедил шериф сквозь зубы, как будто кто-то сунул ему под самый нос револьверный ствол. — Я думаю, что в данном случае вообще никаких причин не существует!

— Сэр! — горячо воскликнул Дюк, постепенно теряя выдержку и бледнея. — Вы намереваетесь сказать мне что-то важное?

— Вовсе нет, Дюк, — вымолвил несчастный шериф, в Душе которого шел бой между отвагой и трусостью.

— Шериф, я вытрясу из вас правду!

— Дюк, вы слишком долго отсутствовали…

— Так что же, она вышла замуж за другого?

— О нет!

— Обручилась с кем-то?

Шериф утвердительно кивнул головой. Дюк резко отшатнулся от него и опять скрылся в глубокой тени своего угла. Шериф не взялся бы сейчас определить, что именно произошло с ним в этот момент: вонзилась ли в его сердце стрела истинной горечи, которую довелось хоть раз испытать каждому влюбленному, или же в нем взыграло оскорбленное самолюбие. Тем более что, когда его лицо вновь выплыло из черной тени, на нем уже никак не отражались движения его души. Циничная, пополам с презрением, улыбка опять появилась, словно приклеенная, на его физиономии.

— Что ж, это можно было бы предположить, — сказал он. — Какая же это девушка, скажите мне, выдержит три года? И кто же этот счастливец, а, шериф?

Шерифа не мог обмануть спокойный голос Дюка, и он понял, что буря может грянуть в любой момент.

— Ну какая вам разница, Дюк? Ведь это все-таки не нож в спину и не пуля в темном переулке…

— Вы полагаете?

Эти два слова заставили шерифа дрогнуть; ему показалось, будто кто-то невидимый опустил ему за шиворот добрую пригоршню снега.

— Что поделаешь, раз уж случилось… Молодые девушки имеют обыкновение меняться со временем, Дюк. Кроме того…

— Кроме того, ее репутации несколько вредило знакомство с каторжником, так?

— Я этого не говорил.

— Считайте, что я прочитал ваши мысли. Кто же все-таки этот человек?

— Дюк, вы что, собираетесь отыскать его?

— Найти, чтобы опять вернуться в тюрьму? — Дюк улыбнулся как-то совсем иначе, просто грустно. — Я не идиот. С этого момента все мои поступки будут иметь совершенно законный характер, никто больше не сможет привлечь меня за мои действия к ответственности. Да а, теперь я многое понимаю, и опыт мне пришлось приобретать слишком дорогой ценой. Так что мне просто любопытно, что это за человек, который свел со двора красавицу Линду Мэррей.

Судя по тону, каким он произнес последние слова, несложно было догадаться, что в течение последних десяти секунд этому человеку удалось полностью выкинуть из головы мысли о ветреной девчонке или уж, по крайней мере, осознать, что у него нет никакой надежды вернуть ее. И шерифу, для того чтобы покрыться от страха липким потом, хватило простого осознания истинного могущества силы воли своего собеседника.

— Рано или поздно вы все о нем узнаете. Кроме того, вы, Дюк, уже давно, скажем так, не испытываете к нему уважения. Это Бад Спрингер… — И шериф выжидательно уставился на молодого человека.

Дюк, кажется, засмеялся. Смех его звучал тихо, но тело содрогалось.

— Я бы сказал, шутка удалась, — произнес он. — Человек, благодаря которому я попал на каторгу всего лишь за то, что стрелял в него, именно этот человек, пока я отсутствовал, увел у меня девушку!

Он опять засмеялся, но лицо его при этом болезненно побледнело.

— Линда действительно любила меня, — объяснил он шерифу, — и то, что она спуталась с этим…

— Ей стало жалко Бада. И потом, вы должны понять…

— Не будем говорить о ней, — холодно произнес Дюк. — Если бы мне пришлось оставить коня, он наверняка бы дольше тосковал по хозяину. И если она успела за такое короткое время полностью забыть меня, то, полагаю, мне это удастся ничуть не хуже, чем ей. Поэтому в данный момент меня гораздо больше интересуют планы комитета по моей торжественной встрече. Кажется, эти ребята, черт их побери, готовятся тепло сказать мне: «Добро пожаловать домой, парень!», не так ли?

Шериф, несмотря на непрекращающееся чувство страха, засмеялся:

— Да, в самом деле, город полон вашими приятелями, Дюк!

— Нет, вы ошибаетесь, шериф, — подхватив тон собеседника, возразил Дюк. — Хотя немало ребят приехало издалека, чтобы повидаться со мной. И что же это должно означать?

— А вы еще не догадались?

— Ну что вы, конечно же догадался! Они постараются нашпиговать меня свинцом, правда, если у них это получится. Но ведь когда-то они не были настроены так, чтобы… — И он умолк, стараясь найти подходящее словцо.

— Когда-то — да, — согласился шериф. — Да, прежде любой из них предпочел бы собственноручно надеть на свою шею петлю, только бы не связываться с Дюком. Да, я знаю об атом, Дюк! Но за время вашего отсутствия некоторые молодые люди усиленно тренировались в стрельбе из револьвера. И похоже, они сумели убедить себя в том, что способны обставить вас.

— Итак, сезон охоты на меня открыт. Что ж! Пусть берутся за револьверы, но лучше им постараться свалить меня в тот момент, когда я только появлюсь. Тот, который достанет меня, надолго прославится. Его-то уж точно не посадят! Мало того — еще заработает благодарность общества!

— Но не сами ли вы, — начал шериф речь, — в старые добрые времена объявили об открытии сезона охоты на всех? Разве тогда вы сдерживали свои эмоции или думали о последствиях собственных поступков? Нет, Дюк, проснувшись, первый шаг вы делали с мыслью о том, как бы ввязаться в хорошенькую драчку, и вам это всегда удавалось. Вам было все равно, кого вы подстрелите. Ну и вот, как только донеслась весть о том, что вас выпустили, каждый обиженный вами — оскорбленный, подстреленный, побитый, — все они направились сюда с заряженными револьверами: охота на медведя! Здесь Билли-Гром, настоящее его имя Уильям Хенкок, вы его знаете; он приехал из Биг-Бенда. Он считает, что четыре года тому назад вы поступили не совсем честно, пристрелив его младшего брата, Хилла Хенкока. Приехал и Медведь Чарли из Северной Монтаны; он утверждает, что примерно в то же время вы как-то особенно подло обошлись с ним. Ну и еще многие другие понаехали к нам. Ведь не так давно они спокойно себе поживали, справедливо полагая, что лишены возможности отомстить вам. Но теперь…

— Но теперь они считают, что за три года я потерял класс?

— Да, примерно так.

— Значит, поэтому они выступают так смело, что подняли шум и треск на всю округу?

— Дюк, единственное, что вы сейчас можете сделать, — забыть, что этот городок вообще существует на белом свете. Уходите из Хвилер-Сити и живите как можно дальше от него. Здесь их слишком много!

— Уходить, жить вдалеке? — пробормотал вчерашний каторжник. — А когда я уйду, все кругом будут обрадованно говорить, что я — всего-навсего жалкий трус?

— Убраться подальше от вооруженной толпы — это не трусость, Дюк!

Дюк выпрямился во весь рост. Рядом с шерифом он казался просто великаном.

— Шериф, что-то мне не очень хочется драпать отсюда, — вымолвил он.

Том Аньен испуганно проглотил слюну и умолк. Чтобы как-то скрыть волнение, он взял коробочку с рыболовными крючками и принялся перебирать их. И тут вчерашний каторжник взял из его рук эту коробочку, пересек комнату и вонзил крючки жалами в верхнюю часть рамы распахнутого настежь окна. Потом спокойно вернулся к противоположной стене, мягко переступая, занял наиболее удаленную от окна точку. Шериф удивленно и озабоченно поглядывал на него, иногда переводя взгляд на раскрытое окно с подвешенными крючками. Их хорошо отшлифованные хвостики время от времени вспыхивали золотом в слабом свете керосиновой лампы. Устраиваясь у стенки, Дюк монотонно ронял слово за словом:

— Я не уйду из города, шериф. Я вернулся в Хвилер-Сити с абсолютно мирными намерениями и не собираюсь бежать отсюда. Нет, сэр, я не побегу из города, и пусть они делают что хотят. Причина в том, шериф, — и вас, полагаю, это может несколько удивить, — что мои показания на процессе, над которыми издевался судья вместе с прокурором, присяжными и зрителями, абсолютно правдивы. Я не стрелял в Бада Спрингера. Да, мы немножко поругались. Да, мы готовы были взяться за оружие. Но до настоящей стычки дело не дошло. Дело было в том, что Баду не совсем нравилось, как я с ним общаюсь. И в тот момент, когда мы с ним довольно громко беседовали о взаимных претензиях, кто-то выстрелил в окно и свалил Бада. Эта подлая свинья знала, что нашу беседу слышали многие и что меня точно посадят на скамью подсудимых. Я сам поднял Бада и оказал ему первую помощь. Помните, он обвинил меня в покушении на убийство только на следующий день? Я уверен, что той ночью кто-то навестил Бада, купил его или просто уговорил свалить всю вину на меня. А может, и сам Бад решил, что у него будет больше шансов окрутить Линду, если я сяду за решетку…

Не завершив фразу, он резко повернулся на пятках. Тяжелый кольт, казалось, сам прыгнул ему в ладонь. Шериф совершил бессмысленную попытку ухватиться за свой револьвер, и пальцы его еще старались выудить оружие из кобуры, когда уже отгремели один за другим шесть выстрелов — будто опытная машинистка шесть раз ударила по клавишам «ундервуда». Но не шериф был мишенью Дюка.

Смолкший грохот выстрелов сменил дикий вопль шерифовой жены, впавшей в панику на собственной кухне.

— Я остаюсь в Хвилер-Сити, — продолжил разговор вчерашний каторжник. — Я никуда не уйду. Если кто-то из ребят, приехавших сюда ради меня, будет совершенно твердо уверен в том, что хочет меня видеть, передайте: нынешней ночью я намерен как следует выспаться, а завтра вечером приду на большой бал в «Уорнерс Спрингс». И если у них не пропадет желание свидеться со мной, то они смогут найти меня там. Эти шесть крючков передайте, пожалуйста, тем, кто больше всех захочет повидаться со мной.

Закончив речь, Дюк шагнул к окну. В этот момент двери распахнулись, и в комнату влетела шерифова жена.

4. ЗАКЛЕЙМЕН КАК ПРЕСТУПНИК

Шериф, естественно, был сам не в состоянии предпринять какие бы то ни было действия, и потому ему не оставалось ничего иного, как постараться успокоить супругу и объяснить, что лично с ним решительно ничего страшного не произошло, огнестрельных ран и иных телесных повреждений он не получил, и вообще все идет своим чередом. Как только жена удалилась, явились любопытные соседи, привлеченные, конечно же, звуками револьверной пальбы.

Шериф разъяснил им суть происшедших событий и подошел к окну. В верхней части рамы он обнаружил шесть верхних половинок крючков, глубоко воткнутых жалами в дерево. Нижние части крючков были начисто срезаны пулями; петельки крючков, к которым привязывается леска, были унесены ураганным огнем куда-то на улицу. И только при последнем, шестом выстреле рука Дюка, видимо, дрогнула, и пуля слегка поцарапала раму — на древесине, приглядевшись, можно было заметить свежайший след.

Шериф не стал вытаскивать крючки. Напротив, он пригласил в дом своих друзей, чтобы они как следует рассмотрели окно. Он лично светил им специально зажженной большой керосиновой лампой.

— И все шесть выстрелов он сделал при свете одной только лампочки, — спокойно разъяснял он. — И при этом три года не касался револьвера. И все шесть выстрелов в одно мгновение, — наилучший стрелок не успел бы вытащить револьвер из кобуры, не говоря уж о том, чтобы открыть огонь. Да, друзья мои, я вынужден констатировать, что мастерство Дюка сильно пострадало за три года тюрьмы: посмотрите сами — его шестая пуля зацепила раму!

Ирония шерифа была совершенно излишней. Кучка его приятелей постояла, помолчала, все поняла и разошлась, поклявшись, что обо всем они расскажут своим знакомым, а те, в свою очередь, донесут истинную правду до своих знакомцев, и так далее. Сообщение шерифа распространялось по городу с огромной скоростью, и то и дело люди заглядывали к нему в кабинет, чтобы посмотреть на переполовиненные рыболовные крючки. Сам великий Билли-Гром в сердцах явился посмотреть на это чудо. И, посмотрев, сам великий Билли-Гром промолчал и отправился из шерифова дома восвояси. И другие молча приходили глянуть на эти крючки. Побывали тут и Медведь Чарли, и Гарри Мэтьюз, проделавший такой путь аж из Спокана, чтобы наконец достать «своего» человека. Даже старый Минтер пришел, посмотрел, онемел и так и ушел с открытым ртом. Другие тоже приходили. Их будили, они вылезали из теплых гостиничных постелей и спешили совершить паломничество в кабинет шерифа.

Только ближе к полуночи абсолютная тишина овладела домом шерифа. Зато все остальные дома в Хвилер-Сити были охвачены почти истерической болтовней. Возбужденные разговоры не прекращались даже после того, как рачительные хозяйки погасили все лампы в городе, и рассказы, пересказы и другие живописные изложения только что происшедшего невероятного события не утихали до самого рассвета.

Когда город окончательно пробудился от кратковременного забытья, по нему вновь разнеслись крайне интересные новости, вызвавшие, в свою очередь, повальный гомерический хохот. Так, например, ужасный старый Минтер выехал из Хвилер-Сити в неизвестном направлении. Гарри Мэтьюз, прибывший аж из далекого Спокана, ранним утром также находился на пути домой. Медведя Чарли нигде не могли разыскать, а Билли-Грома, похоже, внезапно обуяло необоримое желание вновь посмотреть па мутные воды Рио-Гранде.

Исчезли все герои! И на гипотетическом поле боя осталась только сразу приунывшая фигура Дюка. Теплое июльское утро, постепенно завершаясь, переходило в день, и он, засунув руки в карманы, слонялся без дела по улицам города. Видели, как он с присущей только ему врожденной вежливостью снимает шляпу, раскланиваясь со встречными дамами, как сдержанно приветствует кивком головы знакомых мужчин.

Интересно, откуда вообще у него эта отменная изысканность в общении с людьми? Может быть, ему давал уроки какой-нибудь седовласый мексиканский джентльмен, у которого кроме имени осталось в крови от испанских грандов еще кое-что? А может, что-то досталось Дюку и от его предков, о которых он и понятия не имел? Как бы там ни было, но ни в Хвилер-Сити, ни в ближайших окрестностях не найти было обладателя манер, хотя бы отдаленно напоминающих Дюковы.

И вот Дюк шел по улице, и казалось, что ему в высшей степени наплевать на то, что все встречные мужчины молча выкатывали на него глаза и мычали в ответ на вежливое приветствие нечто весьма неопределенное, или на то, что все особи женского пола, независимо от возраста, не отрывали от него взгляда, но при том вообще не отвечали на его вежливое к ним обращение.

«Болтают про меня всякое, — тоскливо прошептал про себя Дюк. — Боже, и как им не надоедает это суесловие! Что бы они без меня делали? Скончались бы от скуки!»

Эта мысль ему настолько понравилась и показалась настолько симпатичной, что он остановился и от всей души, хотя и тихонько, рассмеялся. На этот смех обратил внимание мальчик, шествовавший, уцепившись за материнскую хлопчатую юбку, по противоположной стороне улицы, и у мальчика от страха и восторга перехватило дыхание. Дюк заметил его испуг и грозно насупил черные брови, но тут же овладел собой, придал лицу мягкое выражение и, широко улыбаясь, зашагал дальше.

Так он добрался до отеля. Почти поднявшись по лестнице, он остановился на ступеньке и внимательно осмотрел террасу. И никто из примерно полудюжины рассевшихся па ней людей не осмелился посмотреть ему в глаза. Дюк шагнул и вошел сквозь крашеную дверь в темную, душную комнату, служившую в отеле холлом. Но и тут не было разгоряченных и возбужденных мужчин с револьверами на бедрах, готовых в любой момент броситься на него.

Дюк пробежал взглядом по постояльцам, и глаза его при этом таинственно сверкнули. Потом он остановился на террасе, скрутил сигарету, зажег ее и, выпустив облако дыма, спустился с лестницы на тротуар и продолжил путь.

Все было гораздо хуже, нежели предполагал Дюк. Он наивно думал, что годы, проведенные в тюрьме, сделают его в глазах сограждан честным человеком. Но во время прогулки по городу он понял, что общество, водворяя преступника в тюрьму, вовсе не требует от него раскаяния и перерождения, а просто ставит на нем несмываемое клеймо изгоя, которое вею жизнь будет отличать его от массы законопослушных граждан. Правда, своим появлением он произвел невиданную сенсацию. Еще бы, обратить в бегство врагов, не позволив им совершить даже угрожающего жеста в свою сторону! Но это еще не победа над врагом.

Он остановился перед кузницей, которую держал Бад Спрингер, и вошел в двери. В помещении моментально наступило непонятное смятение. С противоположной стороны кузни распахнулась дверь, и какая-то фигура, скрытая дымом горна, растаяла, словно тень. Трое подручных Бада замерли с инструментом в руках, явно чего-то выжидая и с любопытством рассматривая пришельца.

— Бад здесь? — коротко спросил Дюк.

Ответа не последовало; ничего, кроме выпученных глаз, торжественно уставившихся на него; никто из них даже рта не раскрыл. Если уж до такого приема дошло, значит, дела обстоят совсем плохо. И Дюк опять отправился вдоль по улице с кривой ухмылкой на губах и с глубокой раной в душе. Все они отвернулись от него, все как один, и можно себе представить, что произошло бы, если бы взглядом можно было убивать…

Он шел без оглядки вперед, куда его несли ноги, пока неожиданно, без каких-либо причин, не остановился как вкопанный. Бессознательно, сам того не желая, он свернул с Главной улицы, вступил в один из переулков и оказался перед домом, где обитало семейство Мэррей. Миссис Диккин перед ним замерла с лейкой в руках, склонившись над своим цветочным горшком, искоса поглядывая на него и со страхом ожидая, что выкинет этот бандит. В окне кухни так же испуганно замерла и миссис Сет Мэрфи. Что делать? Неужели отступить, после того как протопал по всей Главной улице? Он повернулся к жилищу Мэрреев, поднялся по ступенькам и решительно постучал в двери.

— Это ты, Бад? — крикнула Линда.

Он не ответил. Послышались скорые шаги. Двери резко отворились, и он оказался перед женщиной, широко улыбающейся любимому человеку. Как только она разобралась, кто стоит перед ней, улыбка моментально исчезла с ее лица. Она попробовала было захлопнуть дверь перед носом у Дюка, но в последний момент передумала и подняла к нему испуганное, побледневшее лицо.

Дюк, снимая сомбреро с широченными полями, с интересом изучал это лицо. Не важно, насколько изменился он сам; главное, что лицо женщины изменилось еще больше. Или он впервые рассмотрел ее как следует? В старые добрые времена он как-то не замечал, что глазки ее посажены слишком близко, что лобик у девушки узковат, что губы у нее просто толстые. В самом деле, цветы первой молодости могут облететь полностью всего за три года! Она была все та же, но одновременно и совсем иная. Это была Линда, но в сердце его, в самых сокровенных уголках души ничего даже не дрогнуло при ее виде. Он стоял спокойно, она тоже не бросалась ему на шею. Дюку показалось — он сорвал розу, поднес ее к губам и… не ощутил аромата!

— Ты… ты… ты… пришел посмотреть на меня? — наконец выдавила из себя Линда.

— Если только ты теперь не очень занята, — промолвил Дюк и широко улыбнулся.

Линда настежь распахнула дверь. Теперь она пришла в себя:

— Так ты войдешь, Джон?

Линда была единственным существом в горах, которое обращалось к нему по имени. Ему понравилось, как она произнесла это.

— Я, Линда, предполагаю остаться здесь, в городе, — произнес он. — Вот и забежал к тебе, чтобы передать кое-что.

— Что, от кого?

— Да от себя самого. Хочу сказать тебе: пусть Бад меня не пугается. Я зашел в кузницу, чтобы сказать ему об этом, но не нашел его там. Похоже, у него срочно возникли дела где-то в другом месте.

Несмотря на искренность тона, которым Дюк произносил эти слова, какая-то ядовитая, саркастическая нотка вкралась в его голос, и Линда покраснела до ушей.

— Бад ни разу не говорил мне, что боится тебя…

— Значит, теперь у него есть что скрывать от тебя! — усмехнулся Дюк; он заметил, как Линда передернулась от его злой иронии. — Ну и, главное, я зашел пожелать вам — тебе и Баду — счастья в семейной жизни.

Он протянул ей руку. В ответ Линда нерешительно вытянула свою ладошку. Коснувшись ее пальцами, Дик ощутил легкий трепет и потому тут же выпустил руку Линды на волю.

— Ох, Джон, — произнесла она совсем тихо. — Прошло так много времени, а люди такое рассказывали…

— Конечно, — произнес Дюк, — ты же не могла ждать вечно.

— А потом, мы были такие молодые… — добавила Линда; в ее голосе явно назревало рыдание.

— Теперь мы подросли, Линда, — ответил Дюк, — и теперь нам стало понятно, что мы были за люди.

— Да, я все понимаю, — почти простонала девушка.

Подумать только, ни следа радости не было в ее голосе, он показался Дюку даже чересчур угрюмым. Во всяком случае, у него сложилось такое впечатление. Он сделал шаг назад и оказался на террасе.

— Прощай, Линда!

— Прощай, Джон!

И опять зашагал по улице, но уже в противоположном направлении. Отойдя подальше, он обернулся, вежливо снял сомбреро и взмахнул им на прощание. Может быть, присутствие большого количества женщин, бдительно замерших во двориках и у окон, заставило его повторить прощальный жест? И может быть, только ради них он так широко улыбнулся, хотя акт торжественного прощания был уже завершен.

5. «ВЫРОС ПРЕСТУПНИКОМ»

Так и шагал он по улице, полностью разобравшись наконец в своих делах. Освободившись от Линды, он чуть ли не физически ощутил, будто верный скакун вырвался из вязкого песка и вынес его на хорошо укатанную дорогу. Освобождение от Линды вывело его из иссушающей пустыни в зеленую, продуваемую свежими ветрами долину. Тяжелый сон кончился, он проснулся. Да, если бы истина открылась ему все те же самые три года назад, насколько радостней был бы для него каторжный труд за решеткой! Ну а что касается Бада Спрингера, то пусть его наслаждается семейной жизнью!

Он достиг окраины города. Эти места были незнакомы ему. В последние несколько лет жизнь в городе оживилась, стала гораздо лучше, и старые границы были давно преодолены. Однако вновь приехавшие жители уже были наслышаны о Дюке. Конечно же, городская газета за последние года полтора не раз печатала портрет нашего героя. Каждый грамотный человек без труда узнавал

в нем «того самого нехорошего человека». Вот за забором толстый коротышка с курчавящимися черными волосами бросил копаться в своем садике и выпрямился, чтобы Удобнее уставиться на Дюка выпученными от страха глазами; Дюк давно привык к таким штукам. Человечек этот уж такого наслышался о страшном убийце и потому неотрывно смотрел на ужасную знаменитость, обливаясь от смертельного страха холодным потом. А здесь вот совершенно незнакомая ему крепкая женщина, едва завидев его на улице, с визгом принялась созывать играющих во дворе детей и загонять их домой, а дети, тоже объятые ужасом, выглядывали из-за материнской юбки, ожидая, когда же начнется убийственная стрельба.

Что же это такое — неужели все они считают его людоедам, или как?

И при этой мысли он вздрогнул. Пусть уж лучше его боятся женщины и дети, но пусть только не презирают. Пусть он лучше останется таким, каким стал в глазах жителей города, чем превратится, скажем, в Бада Спрингера, который скрывается через черный ход, когда с фронта приближается опасность. Нет, все здесь предопределено судьбой! Самой судьбой! Он вернулся домой, чтобы вести совершенно мирный образ жизни, как всякий законопослушный гражданин. Но как сохранить покой и блюсти закон в этой смертоносной атмосфере всеобщего подозрения? Если каждая рука мысленно или тайком вздымается над ним с зажатым оружием, то разве не имеет права и он поднять собственную руку ради спасения жизни? В мрачном и непредсказуемом будущем было, однако, какое-то волшебство, неизъяснимо манившее к себе. Стычки не миновать, и кто знает, может, она произойдет еще сегодня, в крайнем случае — завтра. И тогда его опять объявят вне закона. А восстановив против себя закон, он сможет бороться несколько месяцев, может быть, всего лишь несколько дней, скрываясь и прячась, поливаемый дождем и палимый солнцем, одинокий несчастный человек, силы которого поддерживает только безумная страсть дикой борьбы за выживание, одинокий несчастный человек, восставший против соединенных сил всего общества. И, восстав против всех, преследуемый каждым в отдельности и всеми вместе, он наконец встретит смерть в бою!

Такие вот сильные, мрачные и возбуждающие мысли бродили в его сознании, и в такт им он ускорил шаги и остановился с поникшей головой. И не поднял он взгляда, пока не услышал совсем близко скрип несмазанных колес и грубое дребезжание огромной фуры. И поднял он взгляд в самое подходящее время, чтобы заметить появляющихся из-за поворота весело мотающих мордами лошадей, что свидетельствовало о легкой поклаже или о полном ее отсутствии.

Они тянули громадную пустую повозку, способную, видимо, без особого труда протащить по самой что ни на есть каменистой дороге груз весом тысяч в двадцать фунтов. Колеса с железными спицами были ростом с человека. В такую фуру можно было запрячь не менее семерки лошадей, а кучер помещался на высоко поднятом передке, управляясь с длиннющими вожжами и нахлестывая лошадок длинным кнутом. Но сейчас возница дико злился па сивого жеребца ростом не менее пяти футов в холке, который ну никак не хотел дружно тянуть вместе с другими конями. Он так и старался рвануть немного в сторону, обогнать своих взнузданных товарищей, а потом остановиться в одиночку на перекрестке и весело заржать. Но ничего не получалось. Он был впряжен в огромную повозку, которую кучер мог вдобавок затормозить, сбросив па огромное колесо железную штангу тормоза. Дружная работа смирившихся со своей судьбой лошадей, запряженных впереди и сбоку сивого, не давала ему выбиться из строя. И сейчас это гордое животное неистово боролось с судьбой, стараясь то оборвать постромки, то вытащить голову из хомута, то просто порвать на мелкие клочки всю сложную упряжь. Шкура его потемнела от пота и покрылась клочьями пены.

Кучер прямо с ума сходил от злости, но никак не мог прекратить шуточки сивого. Он поднялся на передке и замахнулся длинным кнутом. В руках любителя бесполезны и длинная рукоятка, и втрое сплетенные полоски сыромятной кожи, и кнут способен только беспомощно мотаться над головой такого кучера, не доставая до нарушителя конской дисциплины. Однако Тони Саматти не таковский был человек. Говорили, будто Тони может кнутом перешибить пополам слепня на кобыльей ляжке, не коснувшись даже шкуры. Конечно, это было, скорее всего, легкое преувеличение, но он умел обращаться со своим страшным оружием с таким искусством, что только так вспарывал кнутом шкуру своим врагам, почище чем острым ножом.

Вот и сейчас он размахивал кнутом молча, без ругани, в жуткой тишине, сжав челюсти, постреливая своей кожаной молнией и лишь слегка оглаживая ею других, послушных лошадок. Те лишь вздрагивали всей шкурой и прядали ушами, с тревогой ожидая, что следующий удар уж точно придется со всей силой по их бокам, и потому еще старательней налегали на упряжь. А Дюк, подняв свою красивую голову, подошел почти вплотную к приближающейся фуре, чтобы лучше рассмотреть строптивого копя.

Сначала он бросил на него лишь беглый взгляд. Действительно, он оказался прав: сивый был совершенно изможден, но продолжал сражаться с неукротимой энергией. Мало того, совершенно очевидно, что через десять минут он падет, но смерть его только порадует злобного черноволосого иностранца с кнутом в руках.

Собственно, этот конь был вообще не для упряжи. Без него остальным лошадкам было бы даже намного легче тянуть груз. Но что за конь! Подвижный, словно пантера, и поров у него не простой, дикий, сразу видно. Ноги у коня тонкие: не ошибешься, ноги скаковой лошади, а не бедолаги-ломовика. Голова маленькая, ноздри длинные, чуть ли не от верхней губы до самых глаз. Нет, как ни глянь — племенной конь! И как только попал он в этот здоровенный семерик?

Дюк поднял руку, и Тони Саматти немедленно натянул вожжи. Взвизгнул тормоз, и фура встала. Все лошади в упряжке стояли смирно, иногда только, вспомнив про бич, подергивали всей шкурой. Тони, оставив кнут, поспешно слез со своего высокого трона. В руках у него, однако, осталась мягкая ременная плетка.

Высоченный сивый прекратил борьбу и замер, дрожа от усталости и возбуждения. Так и стоял он, пока не приблизился кучер, — и тут его снова обуял бес.

— Похоже, хотите глянуть на этого длинноногого урода, на этого черта проклятого? — спросил Тони Саматти незнакомца, а сивко в это время яростно грыз мундштук, бил копытами и резко осаживал назад, пытаясь разорвать упряжь. — Я уже двенадцать лет при лошадях, но такого впервые вижу…

Он закончил фразу такими ругательствами и проклятиями, какие только может припомнить кучер, оказавшись в самых неприятных обстоятельствах.

— Похоже, приятель, — растягивая слова, произнес Дюк, — сивко в упряжь вашу не годится. Где это вы его подобрали?

— Не годится в мою упряжь? Да на что он вообще годен! Он же идиот бешеный! Не знаю, как это я его раньше не выпряг и не пристрелил, чтобы кончить эту муку. А сосватали мне его в предгорье. Старый Майк у меня лучше всех был в четверке. Никто лучше его не тянул в гору. Вдруг у него припадок, что ли, сердечный случился, или еще что, да только рыпнулся он пару раз и издох. Стащил я его под гору и на первом попавшемся ранчо решил подыскать ему замену. А на ранчо этом оказалась одна-единственная вдова, и никого более. Так она мне показала целый табун каких-то странных лошадок, все мне по плечо, не выше. Ну, тут я сивого углядел, он один, в сторонке от всех, травку щипал. Она говорит, муж ее покойный четыре года его холил, любимца своего, и в работу не ставил, только под седло. Вот мне и показалось, что он бы меня выручил до Хвилер-Сити — в четверку коренников, конечно, а не в выносную тройку, — а там бы я его продал и подобрал бы что-нибудь более мне подходящее. Ну, выложил я сотню наличными и запряг. Несколько миль я его не напрягал, ну а потом все-таки не вытерпел. Вот он и принялся выплясывать, и до сих пор все еще понять не хочет, что от него требуется. Вот и вырастил любимца! Преступником он вырос, а не Любимцем! Вот он для чего его холил! Глянь на него, чужак! Ну что это за скотина?

Дюк подошел вплотную к взбеленившемуся коню. Сивко попытался встать на дыбы, взбрыкнул, вытянул насколько можно шею, чтобы прихватить передними зубами приблизившегося человека. И вдруг, внезапно стихнув, принял что-то съедобное из ладони Дюка.

— Послушайте, как это вы его, а? — удивленно разинув рот, спросил кучер.

— Сахар, — коротко ответил Дюк и отстранился от коня, улыбаясь своей странной невеселой улыбкой.

— Сахар? — воскликнул кучер, совсем впадая в транс, потому что стоило только Дюку отвернуться и чуть отойти, как огромный сивый жеребец вытянулся в его сторону настолько, насколько позволяла упряжь, и с любовью уставился в спину незнакомцу.

— Так, говорите, вы хотели продать этого коника? — спросил Дюк.

— Если дадите не меньше, чем я заплатил.

— У меня с собой только сорок долларов, — честно ответил Дюк и протянул ладонь с банкнотами. — Это все, что я могу выложить сегодня, но на остальные шестьдесят я готов подписать вексель или дать слово джентльмена.

— Вексель или слово джентльмена? — ехидно усмехнулся Тони Саматти. — Я вообще не знаю вас, чужак.

— Меня зовут Джон Морроу, — произнес Дюк.

— Джон… — начал было кучер, теряя дыхание и закатывая глаза, как ребенок, увидевший перед собой жуткое привидение. — Дюк! — вдруг совершенно неожиданно выпалил он.

— Кое-кто называет меня и этим именем.

Тони Саматти принялся потихоньку сдавать назад, не спуская глаз с револьвера на бедре Дюка. Тот спрятал улыбку.

— Я думаю, ваше обещание заплатить остаток — дороже золота, — тихо произнес Тони. — Но если этот конек под вами взбесится и сбросит вас на землю, вспомните, пожалуйста: я вас предупреждал!

— Спасибо, — сказал Дюк, — я не забуду. Ваши деньги!

6. СОРОК ДОЛЛАРОВ В МЕСЯЦ НА ВСЕМ ГОТОВОМ

Он прекрасно понимал, что предоставленный ему кредит стал возможен только благодаря страху, но ни в коем случае не доверию. Однако важнее всего в данный момент было то, что у него есть теперь сивко — конь с недоуздком в придачу; а громадная пустая фура со скрипом покатилась дальше.

Что касается тигриного нрава жеребца, то это была чистой воды ложь. Скотина с радостью тянулась к человеку, который протянул ей кусок сахару на ладони, и готова была подружиться с ним. Дюк несколько часов подряд выхаживал его по окрестным полям. Сорвав пару пучков сухой травы, как следует обтер жеребца. Потом напоил его из скудного ручейка, позволил всласть поваляться на чистом песочке, после чего вывел на луговину, где было вдоволь сочной травки.

И жеребец чудесно изменился. Пропала куда-то истерическая дрожь. Глаза его ожили, а доверие к человеку возрастало с каждой минутой. Уши встали торчком, и вообще всем своим поведением он все больше напоминал развеселившегося мальчишку, а это — верный признак добродушного коня со счастливым характером.

Дюк решил назвать его Понедельником. Он выбрал это имя, потому что пора было круто менять собственную судьбу. Понедельник всегда был для него несчастливым днем. В понедельник, например, случилась стычка с Бадом Спрингером. Ровно через неделю, тоже в понедельник, его арестовали. В понедельник он впервые переступил порог каторжной тюрьмы, в понедельник же вернулся в Хвилер-Сити, ожидая торжественной встречи и полного прощения, однако вместо этого весь город ощетинился оружием… Вот он и решил прозвать своего сивку Понедельником, надеясь втайне, что теперь-то уж все пойдет по-другому. Действительно, если ему и повезет хоть когда-нибудь, так только тогда, когда он плюнет на все эти дурацкие приметы.

Он без седла уселся на Понедельника и, подергивая не спеша недоуздок, направился к Хвилер-Сити. Подумать только, еще сегодня утром он был полон счастливых планов, а сейчас перед ним раскинулся необозримый мир, полный одних только печальных фактов. Прежде всего надо раздобыть шестьдесят долларов, чтобы полностью рассчитаться за сивого. Во-вторых, — где-то найти сбрую и седло. В-третьих, просто вообще нужны какие-то деньги, чтобы как-то прокормиться, пока не удастся устроиться на постоянную работу.

Он все еще не мог склониться к чему-нибудь определенному. Ковыряться в шахте или служить ковбоем — вещи одинаково малопривлекательные. Кроме того, Дюк не разбирался никак или разбирался ужасающе плохо в каждой из этих замечательных отраслей человеческой деятельности. Его золотой рудник и его ранчо с гуртами скота всегда находились в пределах достаточно большого стола, освещенного висячей лампой, по столешнице которой скользили, тихо шелестя, новенькие карты. Ах, с какой радостью пальцы хватали их за нежные атласные рубашки и стыдливо приоткрывали их таинственные личики! Как тосковало его сердце по сплоченному кружку игроков, по их серьезным, напряженным лицам! Шли часы, и нервы их сгорали в бесшумном бою… Но он, Дюк, не знал усталости в этих схватках. Конечно, он и сейчас мог разбогатеть, если разумно распорядиться картами. Но и в прежние времена, когда ему попадалась жертва, которую он запросто мог бы стереть в порошок, какое-то неприятное чувство жалости, а может, и угрызения совести, охватывало его, так что ни разу не удавалось ему сорвать порядочный куш. А что уж теперь говорить об этом!

Печальный пейзаж еще больше усиливал его минорное настроение, но он наконец добрался до Хвилер-Сити. За голым перевалом он спешился и отвел Понедельника в конюшню, где за умеренную плату можно было нанять клячу или поставить в стойло на некоторое время собственную лошадь. И вот опять, едва покинув конюшню, он снова убедился, что общественное мнение весьма решительно настроено против него. За первым же углом он столкнулся с Питом Мэрреем, братом Линды. У Пита не было никаких причин ненавидеть Дюка. Дюк ни разу в жизни не оскорбил его. И тем не менее стоило только Питу завидеть его, как он тут же разорался и схватился за револьвер.

Дюк наверняка был бы убит на месте, если бы револьвер Пита не зацепился за какой-то ремешок в кобуре. Правда, любой приличный стрелок уже давно бы угробил Пита, но мозг Дюка работал словно молния. Он сразу понял, что Пит еще не скоро справится с револьвером, и с некоторым усилием укротил собственный указательный палец, который уже принялся было давить на спусковой крючок. Тогда же, вместо того чтобы всадить по справедливости пулю в Пита, он вытянул руку и длинным, тяжелым стволом своего кольта огрел братца Линды по локтю. От удара в такое чувствительное место нервы у Пита онемели, а рука безвольно разжалась. С криком отчаянной ярости бросился он на своего противника и попытался достать его левой.

Дюк все еще защищался. Ему все еще не хотелось применять в схватке револьвер. Поэтому и сейчас он только резко наклонил в сторону голову, и удар пришелся в пустоту. Мэррей пошатнулся, и его плечи резко уткнулись в грудную клетку Дюка. Мгновение спустя Пит лежал уткнувшись носом в землю, обе его руки были резко заведены за спину, так что любое движение причиняло адскую боль, а Дюк, слегка придерживая их за запястья, даже самым ничтожным движением мог запросто выломать ему суставы.

В этот момент он, естественно, находился спиной к конюшне, и это, можно сказать, спасло ему жизнь. С невероятнейшей скоростью вокруг него собралось с дюжину крепких ребят. Издали бежали еще несколько человек, и в руках у них уже были револьверы. В воротах собственной аптеки вырос Сильвестр, с важным видом придерживающий на локте охотничье ружье, готовый в любой момент пальнуть зарядом крупной дроби. Они подбадривали друг друга громкими криками — вот они какие молодцы и как храбро держатся; возьмут да и откроют стрельбу и в один момент избавятся от этого Дюка, раз и навсегда!

Дюк спокойно смотрел на быстро растущую толпу. Это были не профессиональные стрелки-убийцы, которых прошлой ночью он обратил в бегство сеансом показательной стрельбы. Это были обычные, трезвые, повседневные граждане, которых следует гораздо больше опасаться, нежели банды каких-нибудь отъявленных мексиканских головорезов. Эти спокойные граждане, для которых закон был святыней и которые никогда в жизни не искали повода к веселенькой драчке, были хуже самых отчаянных забияк-если их хорошенько вывести из себя. С ними невозможно было совладать. Они были как сказочное чудовище: отрубишь одну голову — вырастет две новых. И пока это была еще небольшая часть населения, маленькая толпа, с которой Дюку уже не справиться, а ведь за ними стоял весь город. А за городом — штат. А за штатом — новые и новые миллионы. Во имя закона и в защиту закона — они стали такой силой, с которой Дюк не только не мог — не смел! — сразиться. И у него хватило разума понять это. Следовало немедленно продемонстрировать собственное миролюбие.

— Пит, ты полный кретин! — заорал он во весь голос. — Кто подучил тебя броситься на меня?

— Сказал кто-то, что ты и Линда… — выпалил Пит. — Не знаю, я просто подумал, что ты хочешь прикончить всю нашу родню, вот я и подумал, что лучше самому нанести первый удар, если получится!

— Ты видел сегодня утром Линду?

— Нет.

— Ну так сначала разыщи ее и порасспроси. Она расскажет тебе, что между нами все так, как должно быть.

— Дюк, — заныл Пит, — я будто с ума сошел. Тебе бы следовало провертеть во мне хорошенькую дырочку.

— Вот и благодари Бога, что я этого не сделал. А сейчас объясни всем этим ребятам, что собрались вокруг, орут, беснуются и подумывают, как бы меня прямо здесь укокошить, что ты первый начал драку. Ну?

Пит Мэррей повиновался. Стоя перед победителем, прикрывая его собственным телом, он разъяснил взбешенной толпе, что нет никакой причины сворачивать Дюку шею, потому что он, Пит Мэррей, виноват во всем сам и теперь просит уважаемых граждан простить его за спровоцированную драку и вообще непристойное поведение.

Как только он произнес все это, Дюк отпустил его. Но критическая точка все еще не была пройдена, поскольку люди, обступившие его, и не думали опускать оружие. Никто не сомневался, что град из горячих свинцовых горошин осыпал бы его, если бы в тот момент, когда Пит удалялся от него, в руке его оказался револьвер или если бы он продемонстрировал хоть что-нибудь, отдаленно напоминающее страх или панику. Но поскольку события развивались в ином ключе, Дюк прислонился спиной к стене конюшни, скрестил на груди руки и добродушно улыбнулся своим согражданам. Они с ненавистью посмотрели на него, как будто им стало жаль, что вот, мол, не получилось у них сегодня окончить работу, которую все равно, рано или поздно, придется доделывать.

И тут к нему подошел низенький мужчина тщедушного сложения с реденькими усами. Это был Поп Филд, который играл на скрипочке в местном танцевальном оркестре и с самого детства ничем иным не занимался. И вот этот старик встал перед Дюком, взвешивая в худой руке тяжеленный револьвер. Он посмотрел в глаза своему несравненно более сильному сопернику:

— Что ж, Дюк, в этот раз вы, похоже, выкрутились, по во второй раз я такой гарантии не дам. Мы пристально следим за вами, разве вы еще не поняли? Одно неверное движение — и мы навалимся на вас. Этот город — весьма миролюбивое местечко, и мы ничего не пожалеем, чтобы сохранить в нем порядок. Шатайтесь где хотите, но считайтесь с этим, в противном случае мы предоставим вам бесплатную квартиру на кладбище!

Повернулся и ушел. Эта выходка ни обрадовала, ни разозлила Дюка по-настоящему. В старом Попе все-таки были крохи какого-то достоинства, ощущалась в нем сила, несмотря на его щуплость. Сила общественного мнения превратила его чуть ли не в великана: он вещал от имени города, и каждое его слово готовы были подтвердить заряженные револьверы, наставленные на Дюка.

Толпа принялась потихоньку рассыпаться. Люди, вышедшие из конюшни поглазеть, — а может, и пострелять немножко в Дюка, если заварушка случится, — вернулись к своим делам. Дюк потихоньку направился вдоль улицы, погрузившись в печальные мысли.

Действительно, дела обстояли гораздо хуже, чем он предположил поначалу. Для общественности он превратился в ходячую провокацию. Он стал врагом человечества. И потому ничего удивительного не было в том, что настроение это расходилось и постепенно приближалось к состоянию раскаленной добела железной шины. Придя в гостиницу, он уже был готов взорваться.

Состояние его нисколько не улучшалось, как вдруг он услышал на террасе отеля чей-то голос: «Привет, Гатри!» Он выглянул в окно и увидел, что с террасы спускается тот самый человек, что прошлой ночью жаловался шерифу на жизнь. Гатри отозвался на приветствие, и убежденность Дюка окрепла; кроме того, у него внезапно появилась надежда, что ему, может быть, удастся найти достойное применение всем своим знаменитым способностям. Не успел Гатри шагнуть с последней ступеньки на тротуар, как Дюк настиг его.

— Гатри, — произнес он, — меня зовут Джон Морроу.

Гатри был плечистый мужчина. Его квадратное лицо, исполосованное глубокими морщинами, красноречиво говорило о трудной жизни и слишком богатом опыте. Когда он улыбался, ему можно было дать лет пятьдесят. В обычном состоянии духа он выглядел на все шестьдесят. Он смотрел на Дюка без тени волнения; он настолько погрузился в свои заботы, что ничто другое и не могло его взволновать.

— Я знаю, — спокойно ответил Гатри. — Вас еще называют Дюк.

— Я хочу поговорить с вами о делах.

— У нас с вами нет никаких общих дел, разве не так?

— Гатри! — воскликнул Дюк, молча проглотив оскорбление, которое ясно читалось в резком ответе. — Прошлой ночью я был в кабинете шерифа. Я слышал все, что вы рассказали ему. Насколько я понял, сейчас вам просто необходим телохранитель. Или я ошибаюсь?

Гатри окинул его цепким взглядом.

— Мне нужно, чтобы кто-то убил это ничтожество, этого подлого бандита, который прячется в Черных горах, — произнес он, проявив некоторую заинтересованность. — Но телохранитель?.. Я об этом как-то не думал.

— Ну так подумайте теперь. Я ищу работу.

— Вы? Ищете работу?

— Я намерен начать новую жизнь, Гатри, — твердо произнес Дюк, — и я хочу работать. Но возиться с коровами у меня явно не получится, да и на рудниках из меня работника тоже не выйдет. Раньше я только играл и дрался. — Он грустно усмехнулся. — Играть я бросил. Теперь остается только драка. Гатри, может, вы все-таки сумеете хоть как-то использовать меня?

Ранчер отпустил Дюку такую улыбку, которой обычно отвечают на предложение открыть мелочную лавку в сорочьем гнезде.

— Когда меня нет дома, все дела на ранчо подстраховывают мои ковбои, — ответил Гатри и опять нехорошо улыбнулся.

— Вам они больше не понадобятся.

— Неужели вы хотите сказать, что отыщете этого человека, которого мы ловим несколько лет и который в это же время охотится за мной?

— Совершенно верно.

— Вы имели дело с собаками?

— Какой породы?

— Свора кобелей, с которыми обычно охотятся на волков и медведей, ну, еще с небольшой примесью крови полицейских ищеек.

— Ну, с этими я найду общий язык, — произнес Дюк, откровенно положившись на везение — кривая вывезет! — Сколько вы мне положите?

— Как обычному ковбою. И ни цента больше. — Гатри приподнял брови. — Сорок долларов и на всем готовом.

— Согласен, — поспешил Дюк, состроив неопределенную гримасу. — Согласен, если вы заплатите за три месяца вперед.

— ?

— Я тут приобрел коня в кредит и остался немного должен.

Ранчер засомневался. Поверить единственному в округе недавнему каторжнику и выплатить ему деньги за три месяца вперед было примерно то же самое, что обобрать самых добродушных и самых верных друзей, а Гатри не был способен на такой поступок. Но, поразмыслив некоторое время, он согласился.

— Когда вы сможете выйти на работу?

— Завтра утром, — сказал Дюк, вспомнив данное шерифу обещание быть сегодня вечером на балу. — Завтра рано утром.

Ранчер пожал плечами:

— Что ж, составим договор.

7. ГНЕВ И ДИКОЕ БЕШЕНСТВО

Половина трехмесячного аванса очутилась в кармане Тони Саматти, чему тот был несказанно рад. Вторая половина пошла на покупку подержанного седла и сбруи. И вечером того же дня Дюк оседлал Понедельника. Стоит ли напоминать, что он все-таки отправился на бал в «Уорнерс Спрингс», хотя его наличный капитал оставлял желать много лучшего.

Он свернул с Главной улицы. Не хотелось, чтобы жители Хвилер-Сити немедленно познакомились с достоинствами его сивого. Мало ли, вдруг колесо Фортуны сделает лишний оборот и ему придется удариться в бега, — вот тогда они и узнают, что за коня он приобрел!

Дюк почувствовал, как у него растут крылья. Он стал хозяином скорости, а это делало его свободным. В войне против общества, начало которой он так расчетливо оттягивал, но которая, как он понимал, абсолютно неизбежна, Понедельник будет ему союзником куда более верным, нежели огромное количество вооруженных мужчин, клянущихся якобы умереть за него.

Конек шел мерной рысью. Не так уж и торопился Дюк попасть в бальный зал. Кто знает, какая ему там уготована встреча?

Он подъехал к дощатому навесу, под которым были привязаны лошади, потому что начавшийся было тихий дождь все больше и больше набирал силу. Пристроив у коновязи своего нового друга, направился к павильону. Павильон был бревенчатый, но архитектурой напоминал гигантскую палатку, причем боковые стены по мере надобности, в зависимости от погоды, поднимались. Теперь, когда начался сезон дождей, боковины были опущены. Внутри уже вовсю наяривала музыка. Он узнал рокот банджо. Слышался пронзительный голос кларнета, бренчание пианино, грохот барабана, и сквозь все эти звуки пробивалась отчаянная скрипка, на которой несчастный Поп Филд пиликал своим смычком что было сил.

Воспоминание о Попе Филде, о том, как решительно этот коротышка выступил сегодня против него, остановило Дюка. Но в итоге он просто заставил себя улыбнуться, пожать плечами и тронуться вперед. Остановившись в дверях, Дюк осмотрелся. В холле с дюжину мужчин спокойно себе покуривали, а две или три девушки, только что прибывшие в сопровождении кавалеров, снимали дождевики. Здесь стоял точно такой же шум и гам, как и внутри, болтовня почти перекрывала звуки музыки. Но когда он, перешагнув порог, снял свой непромокаемый плащ, постучал об пол сапогами, чтобы стряхнуть с них капли воды, все разговоры — даже внутри — немедленно стихли и воцарилась только музыка, которой аккомпанировало шарканье подметок по крепкому полу.

Дюк оглянулся еще раз. Нет, чужих здесь не было. Вот стоят группкой человек пять, он знает этих парней; вежливо и с приятной улыбкой поздоровался с ними по очереди, и они ответили на приветствие, но как едва живые, еле ворочая языками. Что касается девушек, то они сделали вид, что даже не заметили его. Одна одергивала платье, другая была занята прической, третья шепталась с четвертой именно в этот момент, и так далее. Потом они с достоинством продефилировали мимо Дюка в зал, ведомые своими кавалерами.

Дюку показалось, что на лицах молодых людей, с которыми он только что поздоровался, заиграли довольные усмешки; во всяком случае, они тут же принялись усиленно затягиваться табачным дымом и многозначительно уставились в грязноватый пол. Боже упаси, никто из них не издевался над Дюком, однако он прекрасно понимал, что означает этот обмен важными, понимающими взглядами. Девушки просто-напросто холодно презирали его, и ничего тут не поделаешь. Их презрение было воспринято молодыми обожателями как собственный триумф.

После такого немыслимого удара у Дюка закружилась голова. Единственным его желанием было как можно скорее бежать отсюда. Но он стоял в окружении мужчин из трех окрестных местечек, подвергаясь прямо на их глазах невероятному унижению; уже завтра везде будут знать о жесточайшем позоре, который он вынужден был испытать. Кровь отхлынула от лица, и Дюк побледнел. Да будут благословенны небеса, не наделившие его семьей, которая после сегодняшнего вечера была бы навеки унижена и оскорблена!

Он подошел к дверям и увидел Жанетту Миллер, голубоглазую девушку, которая плясала, пожалуй, лучше всех в городе. Она, как обычно, кружилась в танце, весело разговаривая с партнером, заливисто хохоча. Она ничуть не изменилась! В самом деле, даже помолодела, и глаза ее светятся таким дружелюбием! Продвигаясь мимо танцующих, Дюк поймал ее взгляд, сердечно улыбнулся и склонил голову. Но Жанетта пронеслась мимо него, никак не отреагировав на совершенно очевидную любезность. Она даже не дала знать, что заметила молодого человека!

Тем не менее она все прекрасно видела. Их взгляды встретились, как встречаются две протянутые для рукопожатия руки, и никто бы не посмел отрицать это. И вот она еще раз пронеслась мимо него в танце, продолжая хихикать и болтать со своим огромным партнером, обутым в тяжелые сапожищи, Хеллом Джексоном.

За такой короткий промежуток времени Дюку был нанесен второй удар. Не помогло ему и то, что он, как всегда, стоял не дрогнув, вытянувшись во весь рост; не помогло и то, что на ясном лице его блуждала прежняя знаменитая улыбка. Бледность гнева и позора на его лице смешалась с тюремной бледностью. И опять же: разве не слышал он за спиной ехидные смешки, приглушенное злорадное бормотание, которое все больше и больше превращалось в откровенно издевательские разговоры? Нет, совершенно ясно: эти парни в вестибюле покуривают и внимательно наблюдают за приемом, который оказывают здесь Дюку, с тем чтобы завтра же разнести повсюду весть о его жестоком поражении.

Как такое вообще могло произойти?! И вот опять, еще одно искушение. Он заметил рыжие пылающие волосы, которые могли принадлежать только веселой и добродушной Рут Буайе. Пожалуй, не меньше тысячи раз доводилось им отплясывать вдвоем. Тысячу раз они вот так же хихикали и шептались в танце. Они были настоящими друзьями, такими, какими могут быть только настоящие мужчины. На всех танцульках их было не разлить водой.

Оркестр играл все медленнее, а потом и вовсе прекратил музыку. Завершив последние па, танцоры остановились и разбрелись по залу. Как ни странно, желающих аплодировать оркестру не нашлось. Это уже не было похоже ни на что. Но самым невероятным было то, что все в зале уставились прямо на Дюка!

Он обратился к Рут Буайе, произнес несколько слов, но она ни словом, ни жестом, ни каким-либо другим знаком не дала понять, что собирается ответить на его обращение. Она смотрела как бы сквозь него — спокойно и беззаботно, потом отвернулась и продолжила с партнером прерванный разговор.

Для Дюка это было слишком. Он отступил к дверям, душа его корчилась в постыдной агонии. Он обводил взглядом обступивших его бездельников, и следует отметить, что при этом улыбки на их лицах гасли. Счастье просто, что его нервы не сдали в это жестокое, немилосердное мгновение, но вряд ли кто-нибудь когда-нибудь узнает, каких усилий это ему стоило. Лучше бы уж навалились на него всей толпой! Но все равно — надо было выдержать девятый вал презрения с улыбкой и сдержаться, одновременно умирая от желания броситься в битву с револьвером в руке.

Дюк отступил от дверей. Следовало что-то предпринять. Но что он мог сделать? Он не смел войти в танцевальный зал, украшенный гирляндами, венками, звездами и полосами, блистающий в свете многочисленных ламп, не мог войти туда — потому что там шептались о нем и о его позоре!

Но в то же время Дюк в самой глубине души понимал: конечно же, смешна и нелепа его обида — подумаешь, две девчонки. Тем не менее двадцать мужчин не сумели бы так его опозорить.

Он прошел через вестибюль неспешным шагом, скручивая по дороге сигарету, и, когда оставалось только переступить порог, за спиной раздался отчетливый гнусный смешок. Ах, повернуться бы сейчас да взять этого подлеца за шиворот!

Неожиданно для себя Дюк очутился на ступеньках, ведущих на большой балкон, опоясывающий зал снаружи. Здесь было пусто. Сейчас известие о его позоре с молниеносной скоростью распространяется по всему танцевальному залу. Эти парни из вестибюля наверняка не тратят время даром. Все теперь хохочут над ним. Потолок сотрясается от их мерзких голосов. Они смеются над Джоном Морроу — над самим Дюком!

Он закрыл глаза, всем телом трепеща от бессильного гнева, и поднял руки, чтобы произнести слова ужасной клятвы мести, и в то же мгновение услышал в глубине балкона легкий шум.

Это уж было чересчур! Неужели они спрятались там, чтобы подсматривать, как он переносит жесточайшую незаслуженную кару? Нет, этого просто нельзя вынести! Да, на балконе виднелась чья-то тень, державшая дверную ручку; тень была покрыта мокрым дождевиком. И тут он вспомнил, что на этот балкон вела снаружи еще одна лестница, которой уже давно никто не пользовался. Кому это понадобилось подниматься наверх по старой лестнице с прогнившими ступенями?

Неизвестно кому принадлежавшая тень между тем продолжала дергать за дверную ручку. Возможно, когда-то дверь, ведущая на хоры зала, открывалась легко, но теперь, в сыром воздухе, древесина размокла и не поддавалась усилиям незнакомца.

— Помочь? — спросил Дюк.

Тень прилагала все силы, пытаясь распахнуть дверь.

— Нет-нет, — откликнулся женский голосок.

Дюк остановился. В любых обстоятельствах с женщинами следует вести себя пристойно.

— Я все-таки помогу вам открыть, — сказал он.

— Ну что ж! — произнес голосок.

Фигурка напряглась, когда Дюк приблизился к ней. Что это случилось со всеми местными девушками? Почему они принимают его то за Синюю Бороду, то за Джека Потрошителя, то одновременно открыто оскорбляют его и обливают презрением? Такого унижения ему еще не доводилось переживать. Он взялся за ручку двери, готовый вдребезги разнести обе створки, но они подались и легко отворились; Дюк повернулся к девушке. Та пробормотала несколько слов благодарности и попыталась юркнуть мимо него на узкий балкончик хоров. Но, внезапно вскипев от бешенства, Дюк закрыл ей дорогу в спасительное место.

8. САЛЛИ СМИТ

— Мисс, — проговорил он, — я вынужден просить у вас прощения за то, что в данный момент задерживаю вас. Однако, Бога ради, объясните, почему вы испугались меня?

В момент, когда он преградил путь рукой, девушка резко отшатнулась. Пола дождевика откинулась, и Дюк заметил розовое платье из блестящего материала. Несмотря на крайне слабую освещенность террасы, он рассмотрел на ее ногах туфельки из розового атласа, мерцающие, словно отражение зари в спокойной воде. Девушка подняла голову, и тень широкополого сомбреро уже не скрывала ее лица. Дюку захотелось получше рассмотреть ее.

— Я не испугалась, — с презрением ответила девушка. — Я не боюсь ни вас, ни любого другого мужчину.

— Да? — насмешливо протянул Дюк. — Тогда совсем другое дело. Но еще минуту назад мне казалось, что вы были готовы пройти сквозь эту стену, только бы избавиться от меня.

— Я просто на минутку выходила из зала, — ответила она. — А почему я должна бояться вас?

— Я думаю, у вас нет для этого никаких причин. Кроме, — добавил он так, будто только что его осенила весьма неприятная мысль, — кроме того разве, мисс, что вы меня знаете!

— Пока не имела этого удовольствия, — спокойно сказала девушка, — но думаю, что сейчас это знакомство состоится, не так ли?

— Меня зовут Джон Морроу, — наконец вымолвил он и искренне добавил: — Вообще-то я больше известен под именем Дюк.

Пауза.

— Меня зовут Сальвина Гертруда Смит, — ответила девушка. — Вообще-то я больше известна под именем Салли.

Они засмеялись, и Дюк пришел в себя. Он и думать не смел, что во всех городках и поселках вокруг этого горного хребта может существовать живое существо, которое никогда не слышало не только его имени, но и его знаменитого прозвища! Какое великое наслаждение — потерять оковы дурного прошлого! Как хорошо опять стать обычным парнем! Дюк захлопнул двери.

— Простите, я разве не сказала вам, что мне надо туда? — спросила Салли Смит.

— Знаете, здесь все насквозь прогнило, — ответил Дюк.

— Разве? Ни одна ступенька не скрипнула, пока я поднималась.

— Наверное, ветер помешал вам услышать, — сказал Дюк. — Это самая предательская лестница в округе. Наверняка вы нездешняя, если не слышали о ней прежде.

— Да, я не отсюда родом, — произнесла Салли.

— Тогда мы можем спокойно посидеть на хорах и послушать музыку, — проговорил Дюк. — Как вам вообще удалось взобраться сюда с улицы?

Девушка заколебалась.

— Понимаете… мне захотелось сначала краешком глаза посмотреть на то, что происходит в зале.

— Что ж, совсем не дурная идея, — пробормотал Дюк, ужасно довольный, что в данном случае их желания совпали.

Нежно поглядывая, он старался рассмотреть девушку. Слабые отблески света метались по террасе и ужасно мешали ему отодвинуть завесу мрака от ее лица; однако он сумел разобраться в том, что девушка просто прекрасна. Глаза у нее были темные, глубокие, но теплые. А в профиль она напоминала нежное мраморное изваяние. Опершись на перила, она смотрела на толпу, дергавшуюся в такт музыке. Дюк приметил, как приоткрылись от восхищения ее губки. И ему захотелось спуститься с ней вниз и, взявшись за руки, тоже покачаться в такт музыке.

Дюк видел, что его партнерша совершенно очарована происходящим. Он рассматривал ее со всевозрастающим любопытством. Конечно, ежегодный бал в «Уорнерс Спрингс» был большим событием, но не настолько серьезным, чтобы так сильно взволновать девушку — особенно такую прекрасную, как Салли.

Хотя обычно Дюк с опаской взирал на женскую красоту, на этот раз ему не приходилось заставлять себя любоваться девушкой и поддерживать с ней разговор. Правда, теперь он не старался действовать в рамках раз и навсегда заданного себе характера. Всю жизнь он жил в страхе, что какая-нибудь юбка окончательно вскружит ему голову, а сейчас просто наслаждался непонятным, но теплым и приятным чувством, охватившим его. И тут юношу осенила идея: раз эта девушка не знала, кто он такой, то почему бы не спуститься с ней вместе в зал и не потанцевать с красавицей, которая своими прелестями намного превосходила местных королев красоты, а потом исчезнуть с глаз долой, пока ей не успеют рассказать, кто он такой. Да, это была бы великолепная месть! Это полностью разрушило бы планы его противников — а к этой категории относились все, кто сейчас отплясывал внизу.

После одного танца, всего одного, когда он исчезнет, пусть они рассказывают ей что угодно. Пусть разъясняют ей, что не след девушке появляться на балу с изгоем, с человеком, изгнанным из общества.

— Станцуем? — предложил он.

— Я, если вам угодно… — произнесла она, странно заикаясь, — я…

Он никак не мог понять, почему она пришла в такое волнение. Но не в его планах было разнюхивать чужие секреты. Ему хватило и того, что сейчас она спускалась по лестнице с ним рука об руку. Когда они сошли в вестибюль, оркестр принялся играть новый танец в ритме вальса. Салли мгновенно сбросила с себя дождевик и повесила его на крюк, вбитый в стену. Дюк нетерпеливо глянул на нее. То, что открылось сейчас яркому свету керосиновых ламп, настолько превосходило все его ожидания, что молодому человеку едва не сделалось дурно.

Это была красота ирландского типа: волосы темно-русые, волнистые; когда их высвобождали из-под головного убора, они свободно свивались в прелестные локоны. Глаза — темно-синие, ярко сияющие, словно морские глубины в солнечный полдень. Держалась она по-детски весело, головка вздернута горделиво, а на губах то и дело вспыхивала смешливая улыбка — настоящий ребенок, честное слово, веселый ребенок, весьма склонный созорничать. Так думал о ней Дюк. Черты ее лица были если уж и не идеальны, то, во всяком случае, исключительно правильны, притом необыкновенно гармоничны. Она благоухала нежным фиалковым ароматом.

Большую часть жизни она провела на воздухе. Это было ясно с первого взгляда. Но палящее летнее солнце не оставило на ее личике следов кирпично-красного цвета — просто чудная кожа была покрыта ровным загаром светло-оливкового цвета. И загар этот еще ярче подчеркивал темную голубизну ее глаз.

Так примерно выглядела девушка, которую сейчас с необычайным интересом рассматривал Дюк. Лицо Линды Мэррей и лица других красивых девушек, с которыми он когда-то был знаком и с которыми некогда танцевал в этом зале, померкли в его сознании. Они просто больше не существовали для него! Да что это вообще были за девушки, позвольте спросить? Салли была молода, очень молода. Вряд ли ей было больше восемнадцати или девятнадцати лет. Дюк тут же подумал, что эти люди смогут обвинить его в том, что он завлек и обманул несчастного Ребенка, который даже и не подозревал, как неприлично появляться в обществе с человеком, изгнанным из такового. Эта мысль отрезвила его, и он отступил назад, к стенке, где лицо его скрывала тень хоров, а заодно и прятала от бездельников, топчущихся в вестибюле.

— Салли, — произнес он, — я должен рассказать вам, кто я такой. Вы никогда не слыхали о Дюке? В этом зале его знает каждый. И все они знают, что именно сегодня я вернулся из каторжной тюрьмы. Они все отвернулись от меня. Девушки, с которыми я когда-то танцевал, не желают замечать меня. Салли, если вы войдете со мной в зал и мы начнем танцевать, все они остановятся и уставятся на вас, они будут жалеть вас…

— Они не отважатся! — отрезала Салли. — Они — жалеть меня! — Она стукнула ножкой в пол и высоко подняла голову. — Буду ли я танцевать с вами? — крикнула она. — Конечно, буду!

— Даже после того, как вы узнаете, за что меня посадили?

— Это меня не волнует. Я думаю — мне самой решать, стоит ли танцевать с вами или нет.

— Меня посадили, потому что я застрелил человека!

— Он сам виноват в том, что не опередил вас, — произнесла она, явно издеваясь над законом.

— Меня обвинили в том, что я стрелял ему в спину.

Она опять подняла голову; глаза ее сияли еще ярче. Вдруг девушка кивнула головой:

— Кажется, они и в самом деле кретины.

— Спасибо вам, — проговорил Дюк. — Похоже, самое время начинать танец. И да благословит вас Господь, Салли!

Он повел ее вперед. Еще несколько бездельников, сгруппировавшихся у дверей танцевального зала, жадно глотали табачный дым, спеша вернуться в зал. Но как только мимо них проследовали Дюк и Салли, парни забыли и про сигареты, и про бал. Глаза у них побелели, что бывает с людьми только в минуты сильнейшей паники. Пока парочка шествовала мимо них, они даже рта не могли раскрыть. И только минуту спустя раздалось быстрое бормотание, напоминающее шум воды в кильватере большого парохода.

И вот они прошли в зал! О, как запаниковали эти добрые законопослушные граждане городов и городишек от Хвилер-Сити до Черных гор! Какой ужас охватил этих приличных девушек, которые отважно восстали в защиту закона и порядка, обдавая мужественным презрением ужасного преступника, вернувшегося домой! Забыв о своей изумительной красоте, они превратились в сущих мегер. И чем дольше таращились они на Дюка с девушкой, тем хуже им становилось. Красота Салли казалась им необоримой. Но тем не менее она осмелилась войти в зал с этим изгоем общества!

— Они пришли в ужас, глядя на вас! — с казал Дюк. — Они не в состоянии найти изъяна в вашем платье. Посмотрите, какие они бледные — они проиграли вам!

Она повернула голову, небрежно скользнула взглядом по окаменелым лицам и опять повернулась к Дюку.

— Разве я должна считаться с ними? — спросила она, несколько обидевшись. — Сейчас я хочу только танцевать!

И показалось ему, будто яркое сияние вспыхнуло над ее головой, и пока ритмы вальса несли их по залу, сияние это не покидало девушку. Дюк не замечал ничего вокруг — для него существовало только ее лицо. Это были минуты счастья. Музыкант, наяривавший на банджо с такой оглушительной силой, уже устал от однообразных усилий. Сейчас он отдыхал, вступая только время от времени, чтобы подчеркнуть любимый пассаж мелодии. Барабанщик, похоже, начал впадать в спячку, потому что несколько раз забыл ударить щеточками по тарелкам, но зато четыре раза нажал невпопад педаль большого барабана. Да и кларнет уже утратил пронзительность звука. Впервые за весь вечер стали по-настоящему слышны рояль и скрипка. Но вихрь вальса в зале не утихал. Бал незаметно вошел в кровь и плоть танцоров.

И вдруг, как гром среди ясного неба, настала тишина. Танцоры бросились к стульям, расставленным вдоль стен зала. Музыка отнесла Салли и Дюка далеко от входных дверей, и, когда центр зала опустел, все уставились на них.

Дюку почудилось, будто голос девушки стегнул его кнутом:

— А теперь уведите меня отсюда!

— О нет! Мы ведь еще и не начинали!

— Если вы не уведете меня, я уйду сама.

— Что ж, пойдемте, но…

Они пошли через зал.

— Если вы хоть чуточку нахмуритесь, — весело обратилась она к Дюку, — они подумают, что мы с вами разругались. И мне кажется, это понравится публике!

Он кивнул головой в знак согласия. Да, она в самом деле стала ему настоящим союзником — пусть хоть всего на несколько минут.

— Они даже языки проглотили от ненависти, — уверял Дюк девушку. — Если бы мы остались еще хотя бы на парочку минуточек, эти дамы разорвали бы и вас, и меня. И…

— Я не могу остаться, — решительно сказала она.

— Вас кто-то ждет?

— Нет. Если я останусь, кое-кто может догадаться…

— О чем? — спросил он.

Салли посмотрела на него, и Дюк заметил в ее взгляде легкую панику.

— Ни о чем! — ответила девушка.

Дюк был настолько взволнован, что даже не заметил, как они вошли в вестибюль. Он в каком-то бессознательном состоянии подал ей накидку, заботливо укрыл дождевиком в в том же трансе вышел с ней во двор. Чего боялась она, кто были эти «кто-то», о чем они могут догадаться?

— Куда отвести вас? — спросил он, когда они оказались на улице, во власти ветра и дождя.

— Прошу вас, отвернитесь и не поворачивайтесь, пока я не зайду за угол…

— Вы не хотите, чтобы я видел?..

— Именно так.

— Когда же я опять увижу вас, Салли?

— Никогда больше.

— Неужели вы это серьезно?

— Я думаю, да.

— Салли, я должен вас видеть! Почему…

— Мне некогда! — решительно оборвала она.

— Но когда вы скроетесь, можно мне будет пойти по вашему следу?

— Попытайтесь, если получится.

— Тогда спокойной ночи, — произнес Дюк.

— Прощайте! — крикнула Салли, пока он печально отворачивался от нее.

9. НА РАНЧО ГАТРИ

Ветер заглушил ее легкие шажки, но Дюк знал — он чувствовал! — что она побежала налево и свернула за угол дома. Он прождал достаточно долго, чтобы позволить ей оторваться, после чего развернулся на каблуках и бросился в погоню. Стрелой он влетел в единственный переулок, куда она просто не могла не войти. Ее нигде не было!

Он на огромной скорости обежал все кругом. Пробежал вдоль фасада танцевального зала — на этот раз в противоположном направлении. Но и там никого не было. Не было ее и за зданием. Либо растворилась в прозрачном сыром воздухе, либо вернулась на бал, либо умчалась куда-то с такой скоростью, какой позавидует любой здоровый мужчина.

Кратковременное ее пребывание в танцевальном зале можно было в какой-то степени объяснить тем, что она тайком наблюдала с хоров за происходящим там. Но почему она боялась появляться в обществе? Что пугало ее? О чем «кое-кто» мог узнать, если бы она осталась на балу еще немного?

Он поспешил к навесу и принялся седлать Понедельника. Затягивая подпругу, Дюк объявил сам себе, что в этой стычке с законом и порядком он вышел победителем. Он атаковал их и побил противника на его собственной территория. Он выдержал их издевательский смех и более чем холодную встречу — и покинул зал непобежденным.

Этого было достаточно, чтобы на душе у недавнего каторжника потеплело. Да, своим неведением эти люди отказались от былой с ним дружбы, но теперь Дюк понял, что выдержит. Он мог небрежно пожать плечами, мог послать к черту это надутое общество, потому что очаровательный трепет, вызванный появлением Салли, занял все его мысли.

Он мигом вскочил в седло и поскакал вдоль ограды. Если она решила — независимо от причины — спрятаться в одном из окрестных домов, например в отеле, тогда ему следовало отказаться от дальнейших поисков. Но что-то подсказывало ему, что ее здесь нет. Это чуть опаленное солнцем лицо, это дерзкое, с вызовом поведение, этот прямой взгляд — все говорило за то, что она приехала издалека, что большая часть ее жизни проходит под чистым небом. Он решил, что с бала ее увело желание вернуться в дикую страну, откуда была она сама родом.

Хотя он проторчал битых полчаса на дороге, о девушке не было, естественно, ни слуху ни духу, и ни один всадник за это время не отъехал от «Спрингса».

Печально повернул он Понедельника мордой я дороге и, нагнув голову навстречу ветру, плотно запахнул дождевик, готовясь к долгой поездке сквозь ливень.

Однако он чувствовал приятное удовлетворение от встречи с Салли я представившейся внезапно кратковременной возможности обменяться взглядами с человеком, разделяющим его точку зрения. Но не было рядом, увы, красоты Салли. Вдруг вспыхнула она перед ним в ужасный миг его жизни и тут же исчезла. Он потерял ее, и это был самый печальный итог дня, гораздо хуже перенесенных совсем недавно с таким трудом оскорблений. Дюк собрал все свои беды и несчастья в единый комок и переплавил их в горячее желание сорвать злобу и бешенство на взрослых мужчинах, на храбрых людях, на тех, кто может с достоинством постоять за себя. Он стремился ввязаться в тяжкую, неравную борьбу и смести все преграды на пути к счастью с помощью своего изумительного мастерства владения револьвером. Он застонал от невыразимого желания, и Понедельник, поняв хозяина, взял в карьер, правда слегка заржал от страха, когда ушей его достиг стон седока.

Но ведь теперь он связан по меньшей мере тремя месяцами нудной работы на одиноко стоящей ферме! Опять уловив мысли хозяина, Понедельник остановился на вершине холма, который был чуть выше соседних. С верхушки его Дюк осмотрел ранчо Гатри. Давненько он не бывал здесь, но места эти крепко засели в его памяти. В старые добрые времена, еще до того как его отправили отбывать наказание, владельцами этого ранчо были Блекуотеры, но мало что изменилось здесь за время хозяйничанья Гатри.

Ветер расчистил местечко посреди неба, и в прогалинке не преминула немедленно появиться полная луна, старательно осветившая пейзаж. В центре располагалась группа поношенных, если так можно сказать, зданий, образующих главный штаб ранчо. Хотя на дворе у нас стоял июль, повсюду громоздились копны сена. Суровая, должно быть, в этих местах зима; был бы теперь январь, вместо теплого, сильного и относительно ласкового дождя сыпался бы теперь с небес ужасный снег и метель перекрыла бы намертво все дороги и тропинки…

И вот, пребывая в таком грустном настроении, Дюк признал, что местечко для жилых строений ранчо было выбрано в принципе хорошо. Река Линдсей, что нередко разливалась самым бессовестным образом, унося вниз по течению громадные количества земли, смытой с горных склонов, расположила в этом месте свои истоки: непонятный узенький петляющий ручеек, едва-едва набирая силу, протекал по всхолмленной равнине. В конце долины поперек течения ручейка встала прочная, непреодолимая скала, в результате чего поток превращался в узкое и глубокое озеро. Невдалеке от озера, рядом со скалой, образовавшей естественную прочную плотину, стоял главный дом ранчо, и сквозь высаженные не так давно пинии в лунном свете белели его стены. За домом простирались хозяйственные постройки и стога сена, вплоть до лесной вырубки, на которой, однако, буйно произрастали молодые деревца, прекрасно чувствующие себя на здешней плодородной почве.

Печаль все больше и больше охватывала душу Дюка. Если и суждено было провести здесь целых три месяца, то вряд ли кто сумел бы найти местечко, более подходящее для полной изоляции. Да, размышлял он, теперь но остается ничего другого, как начать новый образ жизни, а именно: встать на борьбу с миром, на борьбу с законом и его защитниками. На балу ему была брошена перчатка, и он покажет им, что в состоянии принять и этот жестокий вызов — один против всех.

Не успев додумать как следует эту мысль, он вновь рассмеялся своим прежним знаменитым смехом и пустил сивку галопом с холма прямо к дому.

Когда он добрался до дома, темнота стала непроницаемой, так как минул час пополуночи. Поскольку Дюку не хотелось будить хозяина, он прямиком отправился к конюшне, чтобы найти в ней местечко для сивого, а может быть, и для себя. Удалось ему и то и другое. В одной из конюшен, в самом конце строя дремлющих ковбойских лошадок, он поставил своего Понедельника.

Он обеспечил своего жеребца хорошей охапкой душистого сена — для овса было еще жарковато — и оставил его ночевать в конюшне, а сам забрался в ближайший стог, но вскоре передумал и перебрался на сеновал, наполненный свежайшим пахучим сеном.

Ах, как этот запах напоминал прекрасные летние луга, как пьянил он молодого человека!

И сон сморил его…

10. В ДЮКЕ СОМНЕВАЮТСЯ

Он очнулся от тяжелого сна, потому что закашлялся и расчихался: легкая сенная пыль забила нос и губы. Отчихавшись и откашлявшись, он сел и с облегчением вздохнул. Нежный свет зари уже побеждал ночную тьму, и хотя он еще не набрал полной утренней силы, лучи солнца начинали потихоньку одолевать серые, невзрачные сумерки. Уже можно было различить могучие стропила сеновала. Его окошко превратилось в светлый квадрат, и рядом с постройкой разорался петух. Тем самым с ночью было покончено. Где-то вдалеке крикнул еще один петух, и вновь воцарилась тишина.

Дюк спустился с сеновала. Коротенького тревожного сна ему вполне хватило, чтобы дать отдых мышцам. Он был готов ко всему, что могло ожидать его на этой земле. Но прежде не мешало бы стряхнуть жалкие остатки дремы. Он подбежал к берегу озера, сбросил одежду и нырнул.

Оделся он еще до того, как утренняя заря явилась в полной красе и сиянии. Горизонт над горными вершинами все больше и больше набирал розовый цвет. Весь юго-восток выглядел просто восхитительно. Вслед за небом хорошела и сама долина. У подножий холмов, вдоль реки, простирались обработанные поля, засеянные хлебом, зеленели заливные луга. На склонах высоких холмов, заросших сочной травой, там и сям паслись стада. Среди коров были индивидуалистки, явно предпочитавшие пастись в одиночку. Да, нетрудно было представить себе, как они раскормятся на этих благодатных землях! В самом деле, в этой долине ничего не стоило быстренько сколотить богатство, и потому выражение истощенного, худого лица Гатри как-то не вязалось с картиной всеобщего плодородия.

Эта мысль заставила Дюка оборотить взгляд на северо-восток. Там поднимались Черные горы. Да, лучшего имечка не придумаешь! Огромные массы зеленоватой вулканической породы, извергнутые некогда из недр земли и отданные во власть ветров и дождей, превратились в нечто неприятно черное. Правда, кое-где скалы пронизывали жилы железной руды, и потому тяжеленные пирамиды железных и каменных скал, футов в двести в основании и в два раза выше ростом, напоминали невероятные металлические цветы. Солидное расстояние несколько смягчало диковатый вид Черных гор, однако трудно было представить себе, что живая душа может поселиться там, даже если эта душа скрывается от жестоких преследователей. Действительно, кто поверит, что там вообще может жить человек! Но Гатри пламенно заверил шерифа, что тот человек, поставивший себя вне закона, живет именно там.

Хотя, если разобраться, идея этого человека — спрятаться в Черных горах — была совсем неплоха: кто найдет его в лабиринтах беспорядочного нагромождения скал? А ведь из этой естественной крепости так удобно ради собственной корысти грабить трудолюбивый народец! Неприметная и удобная пещера вполне могла служить грабителю надежным убежищем. Глаза Дюка сверкнули. Если настанет час — а он в этом был почти уверен, — когда общество решит раз и навсегда изгнать его и тем самым окончательно превратить в отшельника, он последует примеру загадочного беглеца, что слоняется по Черным горам, словно неприкаянный.

Собачий лай заставил его повернуться в новом направлении, и в тот момент, когда на востоке появилась над горизонтом краюшечка солнца, Дюк сразу обнаружил место, где гавкали собаки. Они располагались в очень удобной псарне, переоборудованной из старой кузницы. Только почерневшие от дыма балки напоминали о том, что когда-то здесь звенели по тяжелым наковальням молоты и чадил раскаленными угольями горн. В строении собак держали в непогоду, а сейчас они вольготно расположились во дворе псарни — собаки самых разных пород и размеров.

Однако даже неискушенный человек легко мог определить, что это не была собранная с бору по сосенке свора разнопородных псов. На каждой из зверюг были заметны следы жесточайших боев. У одного кобеля было оторвано ухо, и кто знает, может, это преступление совершила злобная пума. Вдоль спины матерого ветерана тянулся страшный рваный шрам, сохранивший память о когтях взбешенного бурого медведя. Вряд ли какая из собак не была отмечена чем-то в этом роде. Сейчас они громко лаяли, требуя пищи, время от времени демонстрируя друг другу зубы и вступая в короткие дружеские схватки.

Иные, несколько более приятные, собачьи голоса заставили Дюка уйти от обозленной своры и переместиться к небольшому огороженному дворику, где он обнаружил примерно с полдюжины низеньких длинных собачек с висячими ушами, симпатичными мордами и очень сообразительными глазками. Это были знаменитые полицейские собаки Гатри. Вот с этими двумя сворами и намеревался он преследовать таинственного преступника. Дюку эта затея не очень нравилась. Лучше уж встретиться лицом к лицу с противником, пусть даже с двумя, и схватиться с ними по-честному, чем рыскать по горам в сопровождении стаи диких зверей и, эксплуатируя их непревзойденные способности, вынюхивать добычу, лишая загадочного бандита всякой возможности к сопротивлению.

Но, как бы там ни было, никто еще этого таинственного противника не передавал Дюку на расправу. У него будет еще достаточно времени, чтобы задуматься над тем, стоит ли проявлять милосердие к нему, или же, напротив, жестоко расправиться с ним при первой же встрече, когда он схватит его при помощи вот этих милых собачек. Вдруг он почувствовал на спине чей-то взгляд. Мгновенно обернувшись, Дюк увидел какого-то здоровенного мужчину — ростом с самого Дюка, но гораздо шире в плечах, — который хладнокровно стоял прямо у него за спиной и спокойно наблюдал, развлекая себя именно тем образом, который больше всего не нравился Дюку. Он как-то не привык видеть насмешливую улыбку на устах людей, находящихся рядом с ним. Но по отношению к незнакомцу все-таки следовало вести себя осторожно. Огромное тело не было отягощено жиром и тяжелыми мышцами, которые в значительной степени снижают подвижность стрелка. Бедра его были узки, талия тонка, грудная клетка весьма развита, а плечи — просто широченные.

Словом, этот человек выглядел так, как обычно выглядит самый сильный человек в компании. Смотрел он без страха, заглядывая глубоко в душу, и вообще вид у него был отважный и решительный. Все это Дюк подметил моментально.

Лицо незнакомца было таким же интересным, как и его фигура. Черты лица резкие, хотя вряд ли ему было больше двадцати пяти или двадцати шести лет. Но морщины — словно у пятидесятилетнего. Маленькие серые глазки прятались под густой щетиной бровей. Нос у него был орлиный, крючковатый, губы толстые, а подбородок квадратный. Словом, Дюк сразу отметил про себя, что это лицо весьма походит на морду боевого пса из первой своры. Прошло еще мгновение, и ему показалось, что где-то он уже видел эту физиономию. Дюк принялся было перебирать в памяти самые опасные встречи в своей жизни, но вскоре понял, что этот парень — просто-напросто собирательный тип всех тех ребят, с которыми ему приходилось схватываться один на один в честном бою.

— Я думаю, вы и есть тот самый Дюк? — спросил незнакомец.

— Да, это мое имя, так меня кличут.

— Я — Стив Гатри.

Они не спеша поздоровались, не решаясь сразу крепко пожать друг другу руки, будто не желая прежде времени выдавать собственные силы.

— Значит, вы приехали, чтобы повести за собой людей в Черные горы?

— Надеюсь, это станет моим основным занятием.

— Что ж, хорошо, — произнес Стив, — желаю вам удачи. Дядя Билл очень озабочен. Я думаю, вы подходящий человек, если все то, что я о вас слышал, правда,

И в ту же секунду по лицу его пробежала усмешка, недвусмысленно свидетельствовавшая о том, что он сильно сомневается в собственных словах.

11. СТИВ ДЕМОНСТРИРУЕТ СОБСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ

Встреча с племянником хозяина знаменовала не очень удачное начало карьеры Дюка на ранчо Гатри. В старые добрые времена куда более безобидная беседа неминуемо вызвала бы стычку. Но за три года тяжелого каторжного труда он научился кое-чему, а в числе прочего запомнил золотое правило: не спеши резать по живому.

Стив Гатри проводил его до дома, в котором спали ковбои, и, когда они, заспанные, стали по очереди выползать на свежайший утренний ветерок, перезнакомил их с Дюком. Имена их влетали в одно ухо и вылетали из другого, и единственное, что он четко отмечал про себя, — их лица, походку, манеру стоять и держать руки, а также степень откровенности, с которой они встречали его взгляд.

Познакомившись и пожав каждому из них руку, Дюк сумел нарисовать для себя портрет каждого из них и одновременно сделал вывод, что в жизни ему еще не приходилось встречать ковбоев хуже, чем эти ребятки. Конечно, они знали свое дело. Они наверняка умели здорово скакать по выгону. Вероятно, они могли издалека, с расстояния не меньше мили, определить, какая болезнь и какая зараза прилипла к несчастной коровенке. Совершенно очевидно, что они были гениальны в действиях по сбиванию коровьего стада в гурты. Может быть, они были даже способны героически объездить молодого коняшку. Да, они наверняка обладали многочисленными способностями, но Дюк сильно засомневался в этих ребятах. Все они были уже в возрасте, крепко изношенные физически. Все они были, судя по их поведению, отъявленными лентяями и мелкими воришками.

— А теперь пройдите в дом и повидайтесь с дядей Биллом, — произнес Стив. — Обратите внимание, как он изменился, даже по сравнению со вчерашним днем. Прямо каждый день на несколько лет стареет человек.

Дюк, извинившись, сказал, что прежде он должен позаботиться о своем коне, и Стив проводил его до конюшни. Едва он увидел Понедельника, как пришел в сильное волнение. Дюк заметил, что ему стало прямо-таки не по себе, но тем не менее говорил Стив спокойно и уверенно. Дюк сделал для себя вывод, что мысли Стива можно угадать только в том случае, если внимательно наблюдать за выражением его лица. Фразы, которые он произносил, означали одно, а мимика отражала совершенно иные мысли. Глаза его горели неописуемым огнем, в то время как губы равнодушно бормотали:

— Ноги у него здорово длинные, правда? — И Стив уставился на Дюка, который принялся чистить Понедельника скребницей.

— Да, голенастый жеребец, — вяло произнес Дюк.

— Похоже, тяжелая работа будет ему не под силу, — заметил Стив.

— Похоже — так.

Из груди Стива вырвался вздох. Наверняка он подумал, что чудак этот парень, раз даже не думает защитить своего коня от таких нелепых обвинений.

— Видать, по равнине он сможет здорово скакать.

— Видать, сможет, — согласился Дюк.

Направляясь на завтрак в дом ранчера, к этой теме они больше не возвращались. Стив завел совсем другой разговор:

— Интересно, о чем вы подумали, когда разговаривали со стариной Биллом?

— Что вы имеете в виду? — спросил Дюк.

— Вам не показалось, что он как-то странно выражается?

— Мне показалось, он чем-то испуган.

— У вас голова хорошо работает, и вы сумеете ею распорядиться. Я только хотел напомнить вам, что, если люди начинают в каждом встречном и поперечном видеть убийцу, это наверняка означает, что…

Он остановился и несколько раз многозначительно шлепнул ладонью по голове. Дюк посмотрел на него с ужасом:

— Вы думаете, он не совсем в своем… — Вопрос он закончить не сумел.

Стив пожал плечами.

— Что-то я разболтался, — сказал он. — Это моя слабость. Слишком уж много я болтаю! — добавил он и печально кивнул при этом головой.

С этой секунды Дюк ни на минуту не сомневался в том, что Стив — старая прожженная лиса. С этой секунды он решил для себя, что никогда и ни в чем не будет полагаться на Стива. А в следующую секунду он уже вошел в столовую большого дома, где состоялась весьма дружественная беседа с племянником хозяина.

12. ОХВАЧЕННЫЙ СТРАХОМ

Переступая порог дома, Дюк задал Стиву всего лишь один вопрос:

— Ваш дядя сам занимается наймом людей?

— Конечно. Он их принимает, а я увольняю. А какая, собственно, разница, кто что делает?

С этим утверждением можно было поспорить. Состояние дел на ранчо контролирует, конечно, тот, кто ведает увольнением людей. Однако Дюка такое заявление весьма удивило. Понятно, что пожилой ранчер, впавший в полную истерику после нескольких жалких наскоков со стрельбой, окружил себя простодушными ковбоями. Но то, что такой могучий паренек, как Стив Гатри, держит на службе никчемных ребят, было просто невероятно. Да он в три секунды справится с троицей своих дохлых служащих, а в пять секунд сотрет их в порошок!

Наверное, что-то серьезное крылось за нежеланием увольнять никуда не годных ковбоев. Похоже, хорошие люди здесь не удерживались, а мусор оставался на службе. Интересно, в чем же причина? И чем больше Дюк вникал в дела имения Гатри, тем больше он убеждался в том, что надо все-таки разгадать, в чем тут загвоздка. Он твердо решил про себя, что в первую голову не следует доверять здесь ни единому человеку, действовать надо исключительно самому, в пределах собственных сил, полномочий и обязательств перед хозяином.

Завтрак — наиболее быстротечный прием пищи на ферме. Все закончилось за каких-то пятнадцать минут, и Стив сообщил Дюку, что теперь самое время навестить и лично повидаться с Уильямом Гатри. Похоже, что тот проснулся поздно, потому что всю ночь не мог сомкнуть глаз.

— Он живет как в крепости, вечно на ночь строит баррикады, — произнес Стив Гатри. — Но только не улыбайтесь, когда войдете в его комнату!

Говоря это, он украдкой подхихикивал, а Дюку в его голосе почудилось извращенное наслаждение. Так что Дюк только кивнул головой, выразив невразумительное согласие. На него произвела неизгладимое впечатление тишина за завтраком и, кроме тишины, взгляды ковбоев на Стива Гатри, которыми они как бы спрашивали разрешения переброситься парой слов с соседом по столу. В чем тайна его власти? Почему он сумел довести свободных людей, да к тому же еще и ковбоев, до такого состояния? Или, скажем точнее, почему он оставил служить на этом ранчо именно этих людей, а не ребят поспособнее?

Поиски ответа на эти вопросы пришлось прервать, потому что они подошли к двери, в которую Стив Гатри стукнул сначала один раз, а потом резко и отчетливо костяшками пальцев еще два раза, один за другим, и — после солидной паузы — стукнул в дверь еще разок.

— Это пароль, — насмешливо бросил он Дюку через плечо.

— Вы считаете, что у него нет причин бояться так сильно? — грубо спросил Дюк.

— Конечно есть. Этот подонок, которого он ловит, этот бандит с Черных гор, страшно оскорбился, когда дядя Билл в тот самый день заставил его бежать. Вскоре он вернулся и попытался достать его через окно, но с тех пор больше не появлялся. Вы об этом слышали? А дядя Билл ведет себя так, будто на него, как минимум, раз в день организуют покушение. В самом-то деле была всего одна попытка…

Раздался скрежет ключа, тяжело поворачивающегося в замке. Язычок втянулся, и дверь отворилась — сначала всего на пару дюймов, и в щель выглянул ранчер, лицо которого было скрыто полумраком, царящим в комнате. Рассмотрев, кто стоит перед ним, он широко распахнул дверь и в то же мгновение шагнул назад и в сторону, будто желая избежать встречи со злым духом.

— Это Дюк, — произнес Стив.

— Входите, Джон Морроу, — сказал Гатри.

Дюк вошел, Стив последовал за ним.

— Я хочу поговорить с ним с глазу на глаз.

— Без свидетелей? — произнес Стив с наигранным удивлением.

— Вот именно.

Стив забормотал что-то себе под нос, но вышел. Гатри запер за ним дверь. Дюк воспользовался этим моментом и быстренько, но очень профессионально оглядел комнату.

Это было жилище беднейшего из бедных ковбоев. Постель была неряшливо скомкана. Кровать из некрашеного дерева, потемневшего от тридцатилетнего употребления. Негодный стул стоял перед небольшим грубо сколоченным столом, на котором валялось несколько скомканных бумажек, изображающих, видимо, счета и другие хозяйственные документы. Некрашеные половицы были все в царапинах от шпор, а в некоторых местах, например рядом с кроватью, а также около стола, пол был протерт чуть ли не до дыр. На окошке не было даже самой завалящей занавески. Так выглядела спальня-кабинет человека, на земле которого паслось три тысячи голов отличнейшего крупного рогатого скота!

Однако что значит жизнь внутри дома? Настоящим кровом людям служило небо, настоящими стенами были громоздящиеся на горизонте горы. Такую жизнь Дюк понимал отлично. Но вместе с тем он умел ценить комфорт. Ему хотя бы недельный доход с этого ранчо, и… Впрочем, это к делу не относится. Он повернулся к хозяину, однако тот все еще возился с замком. Наконец Гатри повернул ключ, задвинул задвижку и показал рукой на единственный сомнительный стул, сам же принялся ходить взад-вперед по комнате, подняв плечи, беспрерывно вертя головой и то и дело останавливаясь, как будто ему в голову ежеминутно приходят поразительные мысли.

— Ну что, осмотрелись? — спросил он наконец.

— У меня было слишком мало времени, чтобы осмотреть все, — ответил Дюк, поглядывая в окно на сбившиеся в кучу строения. Главный штаб ранчо напоминал небольшой городишко; правда, для горной местности здесь было слишком много деревянных построек.

— Во всяком случае, во время завтрака вы посмотрели на моих людей, не так ли?

— Совершенно верно.

— Что вы о них думаете?

— Ничего не думаю, — осторожно ответил Дюк, потому что каждый игрок первым делом должен научиться скрывать свои мысли. — У меня было слишком мало времени для того, чтобы делать какие-то выводы.

— Не скажите! — воскликнул Гатри, хотя и пытался сдержать волнение и не повышать голос. — Боже мой, неужели вы хотите сказать, что не раскусили с первого взгляда эти ничтожества? — И тут он обратил свои усталые, заспанные глаза на Дюка.

— Ну хорошо, — решил признаться Джон Морроу, поскольку был приперт к стенке словами хозяина. — Они мне не очень-то понравились.

— На самом деле они еще хуже, нежели выглядят. Мне пришлось нанять восемнадцать человек на дюжину мест, чтобы хоть как-то справлялись с работой.

— Почему же вы их не увольняете?

— Это дело взял на себя Стив, да, кроме того, в этих местах трудно найти дельного человека. И со Стивом тоже не так все просто. Слишком уж он прямолинейный парень. Ведет себя так, будто он — капитан, а ковбои — рядовые солдаты. Людям, у которых хребет не гнется, трудно выдержать. А как вы? Сумеете вытерпеть?

— Не знаю, — произнес Дюк. — Попытаюсь. По крайней мере, три месяца я должен отработать.

— Вы думаете, что сумеете продержаться здесь?

— Обязательно должен. Три месяца…

Ранчер вздохнул.

— Это меня радует, — вымолвил он. — Повидали уже собачек?

— Да, повидал.

— Это прекрасная свора! Вроде бы не похоже, но они вдут по следу человека точно так же, как по медвежьему. Я их достал там, за границей. — Он махнул рукой, остановился, и суровая улыбка замерла на его лице. — Они натасканы на человека.

— Не Стив ли имел счастье доставить их сюда?

— Они здесь всего пару дней. А что касается Стива, то он ни на что такое не годится. Для верховой езды он слишком тяжел. Он весит примерно двести сорок фунтов. Ему бы тяжеловоз нужен, но не всякий еще тяжеловоз его выдержит. Вот по этой причине Стив мне не помощник в охоте на эту проклятую собаку с Черных гор. Зато ходок он отменный. Ради меня только пошел пешком по его следам; правда, ему не повезло. В Черных горах, на камнях этих проклятых, следов почти не остается. Если и есть что, так надо таким уж внимательным быть…

Дюк одобрительно кивнул головой. Он как-то не успел задуматься над весом Стива. Его уважение к молодому человеку возрастало. Двести сорок фунтов мышц! Действительно большой человек.

— После вашего возвращения домой ничего не случилось?

Гатри уставился на него. Он боялся, что Дюк не поверит ему.

— Прошлой ночью… — пробормотал он, поглядывая на двери и понижая голос до едва слышного шепота.

— Слушайте, — перебил его Дюк, — вы что, боитесь, что вас подслушают ваши люди?

— Да, и подумают, что я сошел с ума!

Дюк пожал плечами. Ему начинало казаться, что Стив Гатри поставил правильный диагноз. Конечно, страх может стать причиной душевной болезни. Состояние Гатри, его поведение свидетельствовали о том, что нервы его на крайнем пределе.

— Прошлой ночью, — продолжил ранчер, — он опять приходил! Пытался добраться до меня. Я слышал, как он поднимается по ступеням. А потом его шаги раздались в коридоре и…

— Полегче! — воскликнул Дюк, взволнованно соскочив с шатающегося стула. — Вас сейчас удар хватит, мистер Гатри, или что-нибудь в этом роде!

Ранчер принялся рассказывать о событиях прошедшей грозовой ночи, и на щеках его проступили темно-фиолетовые пятна.

— Послушайте, вы действительно все это видели? — спросил Дюк, а Гатри, стеная, глубоко вздохнул и провел рукой по лицу, будто желая стереть навсегда ужасное воспоминание.

— Я слышал, как шаги приблизились к самой двери! — произнес Гатри.

— Может быть, это ветер стучал дверью или извлекал звуки из каких-нибудь других предметов и это отдаленно напоминало шаги? — предположил Дюк.

— У меня в руках была лампа с прикрученным фитилем, — ответил Гатри. — Я сидел на кровати с револьвером в руках и видел — я видел это! — как ручка вон той двери поворачивается.

Произнеся на одном дыхании эти слова, он показал рукой на дверь таким жестом, что Дюк, внезапно ощутив страх, повернулся к ней. И вот таким вот образом рассказ ранчера совершил головокружительный скачок от истеричного воображения к голому факту. Это был уже не старый человек с помутившимся разумом. Это был человек, преследуемый убийцей!

— И я не решаюсь рассказать об этом Стиву. Не решаюсь вообще рассказывать об этом. Они поднимут меня на смех! — И Гатри жалобно застонал.

13. КРАСНАЯ И ЧЕРНАЯ ГРЯЗЬ

Что-то изменилось в предощущении трагедии, о которой Дюк прежде всего и не думал: страшно подвергаться опасности и не сметь позвать на помощь людей, находящихся всего в нескольких шагах, потому что они будут издеваться над тобой, — такой дьявольской муки Дюк не смог бы вообразить и в дурном сне. Отчаянный жест Гатри в сторону двери настолько убедил Дюка, что он почти увидел убийцу, шныряющего ночью по коридору и на рассвете покидающего дом крадущимися шагами закоренелого преступника.

— Вы могли бы позвать хоть кого-нибудь…

— Мой крик испугал бы его, и он сбежал бы прежде, чем появились мои молодцы.

— А как он сумел добраться до окна? Ну, в тот день, когда стрелял в вас?

— Он спустился с крыши по веревке, выстрелил в окно, увидел, что я упал, потому что я действительно со страху свалился со стула и больше с пола не поднимался. Не хотелось получить пулю в лоб…

— И все это началось после того, как вы попытались прогнать его с вашего ранчо?

— Совершенно верно. Взгляните!

Он подбежал к столу, схватил бумажку и протянул ее Дюку. На листке были отпечатаны строки: «ПРЕКРАТИТЕ ПРЕСЛЕДОВАТЬ МЕНЯ, И Я ОСТАВЛЮ ВАС В ПОКОЕ!»

— И вы не пожелали выполнить требование?

— С большим удовольствием посмотрел бы, как он болтается в петле! Через день после того, как я получил это послание, мне пришлось отрядить за ним новую погоню.

Дюк кивнул головой. Сколько отваги было в этом изможденном непрерывной борьбой скотоводе!

— Эх, мне бы с ним встретиться лицом к лицу! Взять бы мне его на мушку, — запричитал Гатри. — Но он шатается темными ночами…

Сильный стук во входную дверь прервал его речи. Двери отворились, и в доме раздался громкий голос:

— Гатри! Билл Гатри!

— Это шериф! Том Аньен! -воскликнул ранчер, направляясь к дверям. — Может, он хоть что-нибудь разузнал…

Он открыл дверь комнаты и в сопровождении Дюка выбежал в коридор. Гатри стремительно несся по крутой лестнице, так что Дюк едва поспевал за ним.

— Ну что, Том?! — крикнул он, спускаясь в холл.

— Мы тут ищем одного человека, — произнес шериф. — Ищем одного человека, и, клянусь Всевышним, он здесь!

Шериф закончил фразу в тот момент, когда Гатри и Дюк спустились с лестницы.

— Руки вверх, Дюк! Поднимайте их и не вздумайте дергаться.

Увидев приставленный к груди револьвер, Дюк послушно поднял руки. Похоже, Том Аньен был настроен весьма решительно. За его спиной слышался довольный гул толпы, и Дюк, оглянувшись, заметил, что он со всех сторон окружен огромным количеством людей, причем все они были настроены так же серьезно, хотя и выглядели довольно усталыми. Они все ближе подходили к нему. Несмотря на то что безоружный враг находился под прицелом шерифа, толпа эта, вроде стаи стервятников, приближалась осторожно, и никто из них не снимал ладоней с рукояток револьверов.

Эта картина произвела на Дюка глубокое впечатление, и именно потому он радостно улыбнулся шерифу и людям, пытавшимся укрыться за его спиной.

— Что случилось, Том? — спросил он.

— Это был ваш последний проступок, — злобно произнес шериф. Обычно он отказывался разговаривать с преступником и тем более допрашивать его до подписания официального ордера на арест, но сегодня, похоже, у него все было приготовлено задолго до встречи с Дюком. — Тоби! Отбери у него револьвер!

Кто-то вытащил револьвер из кобуры Дюка и тут же отшатнулся, от греха подальше, в сторону.

— Черт побери, Тоби, разве ты не знаешь, что типы вроде Дюка никогда не ходят с одним револьвером?

Тоби поспешно вернулся к Дюку, ощупал одежду и вытащил из-за пазухи короткоствольный, но весьма тяжелый револьвер.

— Видать, ты ничему не научишься, пока тебя не продырявят в нескольких местах, — сказал шериф. — Ты уверен, что у него больше ничего нет?

— Конечно, уверен, — заявил Тоби, покраснев до ушей, — так он переживал из-за допущенной ошибки.

— Что ж, посмотрим, — произнес Том Аньен. — Если ты опять ошибся, то кое-кто из нас не успеет состариться даже на минуту, потому что придется ему отправиться на тот свет от пули этого… Эй, ребята, вы там, возьмите-ка на мушку Дюка!

Приказ был выполнен. В руках сверкнула дюжина кольтов, и вороненые стволы уставились в грудную клетку Дюка.

Тут шериф подошел поближе и протянул руку к воротнику арестованного. Дюк носил рубашки свободного покроя, с широко распахнутым воротом. Но даже в этом краю широких и просторных одежд ворот его рубахи был вызывающе большим. Шериф запустил руку под Дюкову рубаху и вытащил указательным пальцем веревочку, на первый взгляд обычную, темную, ничем не примечательную бечевку, на деле же сплетенную из крепчайшего конского волоса. Намотав эту веревочку на палец, шериф неожиданно вытащил из-за широкой пазухи рубахи Дюка симпатичный маленький револьверчик, такой малюсенький, что даже опытная рука картежника с трудом могла бы ухватить его, не говоря уж о том, чтобы спустить курок. У револьвера было два коротеньких ствола большого калибра.

— Как я и говорил, парочка трупов! — заявил шериф. — Я как раз хотел сказать, что не хватает парочки трупов. И одним из них должен был стать ты, Тоби!

Лицо Тоби полностью залила жгучая краска стыда, и он отступил в толпу, пытаясь укрыться от позора. Но на неге так никто и не смотрел, потому что эти серьезные люди ужаснулись результатам фокуса, который проделал шериф.

— Видите, как он подготовился? — спросил Том Аньен, отступив па шаг. Он говорил о Дюке уже как о мертвеце или, в лучшем случае, как о посаженном в клетку кровожадном хищнике. — Предположим, что в кобуре у него не было бы револьвера. Если кто-то застал бы его врасплох, то под одеждой на этот случай спрятан второй револьвер. Но если бы у него не вышел и этот трюк и пришлось бы поднять руки и заложить их за голову, то большим пальцем за шеей он ухватил бы веревочку и выудил бы эту игрушку. Тут и конец человеку, который уже вздохнул с облегчением, выполнив сложную и опасную работу по аресту преступника. О, Дюк стреляет с подбородка так же хорошо, как с плеча или с бедра. Дюк, не так ли вы ухлопали Пита Сенки?

Дюк опять простодушно улыбнулся и не произнес ни слова.

— Конечно, вам нечего сказать, — произнес Том Аньен. — Повернитесь!

Дюк повиновался.

— Держите его на мушке, ребята! Пусть только шевельнется, пусть только попробует! А теперь, Дюк, опустите руки и заведите их за спину?

Дюк беспрекословно повиновался, и как только запястья его очутились за спиной, щелкнули наручники.

— А теперь, — с облегчением вздохнул шериф, — похоже, что я свое дело сделал!

— Отличная работа, это уж точно! — загудела толпа.

— Повернитесь, — велел шериф Дюку и продублировал приказ тычком ствола в ребра. Дюк повернулся и встретился взглядом со своими врагами.

— Поглядите-ка на него, ребята, да расскажите ему, в чем тут дело.

— Чертова твоя бандитская душа, будь она проклята! — крикнул высокий мужчина с искривленным лицом, выскочивший вперед из глубины толпы. — Я расскажу тебе, за что тебя повесят! Ты…

Поскольку ругательство застряло у него в глотке, он просто размахнулся и ударил Дюка кулаком в челюсть.

— Стон, Мартин, назад! — прогремел шериф. — Ведь он в наручниках!

Он отшвырнул Мартина от Дюка, но, похоже, толпа не разделяла справедливого возмущения шерифа. В ней раздался дикий вой, как в стае волков, занятой дележкой добычи. А когда злоба переходит какие-то определенные границы, она превращается в отвратительную жестокость. Что же касается Дюка, то из уголка рта у него потянулась тоненькая ниточка крови, но он все продолжал улыбаться. Лицо его смертельно побледнело; он не спускал ласкового, неподвижного взгляда с Мартина.

— Я объясню, Дюк, если вы все еще не понимаете! На этот раз вам не выкрутиться. Вас видели! Нет смысла отпираться. Давайте, Дюк, как настоящий мужчина, имейте мужество признаться. Прошлой ночью вы убили Дадди Мартина на Гавенейской дороге!

— Нет!

— Лжешь! — раздался в толпе женский голос.

— Миссис Мартин! — воскликнул шериф. — А ну расступись, ребята!

Ковбои зашевелились и образовали в толпе узкий проход, по которому зашагала маленькая, прямая женщина средних лет, с загорелым лицом и выгоревшими прядями волос, свисающими из-под шляпы. Как и у всех прискакавших сюда верхами, ее одежда была забрызгана красной грязью. Она остановилась в шаге перед Дюком. Никогда в жизни он не забудет ее сверкающие гневом глаза!

— Джон Морроу! — воскликнула она. — Вы убили Дадди Мартина!

Ропот ненависти и негодования прокатился по толпе. Ковбои придвинулись ближе. Идея Линча носилась в воздухе.

Шериф решил прикрыть арестованного собственной грудью, поскольку тоже почувствовал назревающую грозу.

— Посторонись, ребята! — крикнул он. — Дайте я его отведу сначала в город, а там…

— Я помогу вам сэкономить на дороге, — сказал Дюк.

Шериф быстро повернулся к нему.

— Как это? — хмыкнул он.

— Позвольте задать им пару вопросов?

— Говорите, только поскорее.

— Миссис Мартин, вы видели, как я убивал?

— Да!

— Когда это было?

— Ночью, в четверть двенадцатого, на дороге, где…

— Но ведь было чуть-чуть темно, не так ли?

— Он думает, что темнота спасет его! — воскликнула добрая миссис Мартин. — Но мрак не был непроницаемым, Джон Морроу, и вашего сивого жеребца вполне можно было разглядеть!

— Но вполне можно было и ошибиться. Тем более что вы видели сивого коня, но мое лицо вам не удалось рассмотреть?

— Конечно, нет, потому что на вас была маска! Но все мы прекрасно знаем, что у вас сивый жеребец. Мы знаем, что вы ушли с бала, обуреваемые желанием пристрелить кого-нибудь за ту встречу, которую вам устроили. И вы решили сорвать злобу на Дадди, потому что наша дочь не захотела…

— Эй, ребята, не проводите ли меня до конюшни?

Добродушие Дюка действовало исключительно умиротворяюще на ковбоев. И тень сомнения уже закрадывалась в их души.

— Выходите! — произнес шериф. — Мы проводим вас, Дюк.

Толпа расступилась. Он прошел в парадные двери, спустился по ступенькам крыльца и направился к конюшне, в которой отвели место его жеребцу. Понедельник между тем, неплохо отдохнув, резвился на травке за конюшней, словно молоденький жеребчик, разбрасывая копытами комья земли и клочья травы, которые тут же уносились свежим ветерком. Смотреть на коня было одно удовольствие. Дюк остановился, чтобы сопровождающие также могли насладиться очаровательным зрелищем. Потом они все вместе вошли в конюшню.

— Вот мое седло, — сказал Дюк. — Шериф, прошу вас, вынесите его во двор.

Шериф удивился, но послушался. Старое седло было сильно забрызгано грязью после долгой ночной поездки под дождем.

— Есть разница между грязью на моем седле и на седлах ваших людей? — спросил Дюк.

Ковбои принялись рассматривать седла.

— Ваши седла все, как одно, забрызганы красной глиной. Посмотрите, она держится словно замазка. А вот мое седло — на нем черная грязь. Разве это не доказывает, что меня вообще не было на дороге в Гавеней, а, ребята?

Воцарилась тишина. Однако было не похоже, что такая мелочь может сорвать плоды их серьезных раздумий и проделанная дальняя дорога па ранчо Гатри окажется совершенно бесполезной тратой времени и усилий.

— Не так уж и трудно подменить седло! — закричала миссис Мартин, но голос ее предательски дрожал, потому что уверенность в правоте быстро покидала ее.

— Где, по-вашему, я мог заменить его? — спросил Дюк. — Это седло я купил вчера в Хвилер-Сити, и могу это доказать. Как я мог провезти его по дороге в Гавеней и не забрызгать красной глиной?

Шериф тихонько ругался.

— Кроме того, — добавил Дюк, — дорога на Гавеней достаточно далеко отсюда. Если бы я дал такой крюк на своем Понедельнике, смог бы он сейчас так резвиться, как вы полагаете? — И он показал пальцем на загон, где разыгрался его сивый.

Все сомнения рассеялись. Это был слишком сильный удар. Молчание толпы доказывало: доводы Дюка настолько очевидны, что их нельзя не принять. В них было ровно столько простоты и ясности, сколько необходимо для самого веского доказательства.

— Миссис Мартин, — сказал он, — несмотря на вой ветра и проливной дождь, вам удалось среди ночи увидеть, как убивают вашего мужа. Однако вам известно лишь то, что конь убийцы был сивой масти. Шериф, вы не имеете права арестовывать меня на основании такого доказательства. Весьма буду вам благодарен, если вы положите мое седло на место и снимете с меня наручники. Да, чтобы не забыть: пожалуйста, верните мне мои револьверы.

Не оставалось ничего иного, как признать поражение. Желающие внимательно рассмотрели сухую грязь на Дюковом седле. В самом деле, было просто невозможно очистить седло самым тщательным образом от красной глины и вновь старательно обрызгать его обычной грязью. Шериф, подавив страстное желание, молча снял наручники и вернул Дюку оружие.

После акта капитуляции все направились к своим лошадям, около Дюка задержался один лишь шериф, намереваясь немного побеседовать с ним.

— Дюк, мне очень неприятно, честное слово! — произнес он.

— Спасибо, — ответил Дюн.

— Но ваш прежний образ жизни заставляет в первую очередь подозревать вас…

— Вы так полагаете? — спросил Дюн, и на этом в беседе была поставлена точка.

Отъезжающие ковбои видели, как он сворачивает сигарету и как с невеселой улыбкой смотрит на брата убитого. Мартин, вовсю орудуя шпорами, ускакал, наверное. уже на целую милю, но все еще взбадривал своего конька, будто сам дьявол устроил за ним погоню.

14. НОЧНЫЕ СИГНАЛЫ

Когда утих конский топот, остатки толпы, состоявшие из любопытных ковбоев с ранчо Гатри, были разогнаны повелительным криком Стива.

— Вы что, решили зарабатывать себе на жизнь бездельем. наслаждаясь хорошей погодкой? — гремел его голос. — Давайте-ка берите свои кривые ноги в руки — и за работу!

Не успел растаять дымок от первой затяжки Дюка, как последние зеваки разбежались. Дюк не привык к тому, что на людей можно кричать, словно на собак, но еще меньше он привык к тому, что можно спокойно смотреть на людей, которые дружно выполняют злобные команды. Однако было похоже, что эти ковбои специально подобраны по принципу трусливой послушности. Он обернулся и посмотрел с нескрываемым отвращением на Стива Гатри, и чем больше он смотрел на него, тем омерзительнее тот выглядел в глазах Дюка.

— Да это же просто толпа, — сказал Стив. — И смельчаков среди них тоже вряд ли найдешь. Они же просто не в состоянии ничего удержать в руках, даже если оно само к ним плывет!

Дюк улыбнулся:

— Им не удалось прижать меня, и сейчас они клянут себя за это. Их совершенно не волнует, что настоящий преступник не найден. Злость разбирает их только потому, что убийца все-таки не я. Если бы они меня сначала повесили, а потом убедились в невиновности, совесть бы их нисколько не мучила.

— Главное дело, — грубо оборвал его Стив, — что вам шею не свернули. Что вы не о том переживаете?

— Да нет, особенно не переживаю, — ответил Дюк и впал в прострацию, сосредоточив все свое внимание на далеком облачке.

— Вон все ребята уже принялись за работу, — живо намекнул Стив, возвращаясь к роли хозяина ранчо и прислушиваясь к стуку мельничного жернова, вращаемого восемнадцатифутовыми крыльями ветряной мельницы. — Наверное, вы тоже намереваетесь взяться за дело, Дюк, а?

— Я вспоминаю… — сказал Дюк.

— Вспоминаете, где вилы стоят?

— Вспоминаю притчу, которую слышал еще ребенком

— Неужели?

— Это притча об одном взрослом мужчине, который ни на кого не хотел работать, кроме как на одного своего хозяина.

— Ну и что? Что вы хотите сказать этим? А, Морроу?

— Меня принял Билл Гатри. Он будет давать мне задания, и он же, я полагаю, будет увольнять меня со службы, — мирно проговорил Дюк. — Вас это не устраивает?

Стив старался уничтожить его взглядом. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы составить истинное представление о характере нового работника, после чего бешеная злость охватила его.

— Что вы себе… — начал было он.

— Стив! — оборвал его дядя. — Не растрачивайся на пустые слова. Молодому человеку следует беречь силы для более продуктивной деятельности!

Стив ядовито глянул на дядюшку, круто развернулся и исчез. Горячая волна ненависти охватила Дюка. Все жилки его тела дрожали от желания схватиться с кем-нибудь. Незадолго до этого он совладал со стремлением броситься в погоню за братом Дадди Мартина. Боль от разбитой его кулаком губы была мелочью по сравнению с муками, охватившими его душу. Поэтому он совершенно искренне пожалел о том, что Стив беспрекословно выполнил дядюшкин приказ и отказался от сопротивления. Но радовало Дюка то, что старый Билл Гатри опять улыбался.

— Еще ребенком, — произнес старик, — мне страшно нравилось возиться с цыплятами. Дьявол меня побери, если молодые петушки не любят хорошую драку просто ради самой драки! Для них драка — все равно что хлеб насущный. Не из таких ли и вы петушков, а, Дюк?

Подразумевалось, что ответа на этот вопрос не потребуется. Он подошел ближе и положил ладонь на плечо молодого человека.

— Не обращайте внимания на Стива. Такой уж он есть, этот Стив. Не понимает, что есть вещи похуже суда Линча. И невдомек ему, что хуже всего человеку бывает, когда он остается один против всего мира. Я понимаю, сынок, что ты ощущаешь. Все, что я могу посоветовать, — не погоняй! Терпение и еще раз терпение, и эта толпа пойдет за тобой, сынок. Они будут стеной стоять за тебя, точно так же, как сегодня готовы были дружно растерзать.

— Они? — спросил Дюк, указывая пальцем на последнего всадника, в этот момент скрывающегося за горизонтом. — Напрасная трата времени — считаться с их мнением. Если люди сворой бросаются в погоню, их ничто не отличает от стаи койотов. Если один из них начинает лаять, лает вся стая, не задумываясь о причине. Толпа не может думать. Она может повесить кого-нибудь или убить, но думать она не может!

— Совершенно верно, — согласился ранчер. — Уста молодого человека произнесли абсолютную истину!

Его слова, вежливое обхождение словно наложили благодатную повязку на израненную душу Дюка. Кроме того, излив в словах свое бешенство, Дюк отказался от силовой акции, и приятное расположение духа охватило его. Он тут же принял решение сконцентрировать все свои силы на долгом поиске, в который вскоре должен был отправиться.

В первую очередь следовало подумать о собаках. Он как следует рассмотрит каждую псину, походит с ними па поводке, сначала поодиночке, а затем парами. Он подберет в конюшне жилистого мустанга и часами будет гонять эту животину, носясь с собаками по полям и горам. Потом оседлает нового мустанга и опять станет гонять с собаками по окрестностям. Пройдет немного времени, и он научится неплохо справляться с ними, поймет, как они работают в поиске. Он сможет отличить старательных от лентяев, трудяг от злобных забияк, выделит из своры старых кобелей, прекрасно берущих след и бесстрашно идущих по нему. Свора будет укрощена им. И если в один прекрасный день она пойдет по следам человека, тому будет не укрыться от них.

Так размышлял Дюк, пока не наступил полдень. Он уже умылся, когда в дом вошли ковбои. Он вытирал руки длинным общим полотенцем, крутившимся вокруг укрепленного на стене валика, прислушиваясь к оживленным голосам работников, шутивших, рассказывавших веселые байки. Но стоило им пройти в столовую, как мрачная туча молчания опустилась на стол. Если кто и открывал рот, то только для того, чтобы попросить соседа передать хлеб или соль, не более того. Голоса их звучали, словно пристойный шепот в церкви. Только один человек держался за столом свободно и разговаривал громко. Это был, разумеется, Стив. Все молча слушали его громкие речи. Он беспрестанно вещал вплоть до того момента, пока в самом конце обеда Уильям Гатри не задремал на своем стуле, поддавшись наконец усталости от бессонных ночей и теплым солнечным лучам, падавшим через высокое окно на его седую голову.

Легкий храп прозвучал словно сигнал. Ковбои поднялись и вышли во двор. Дюк направился за ними, но в дверях задержался и оглянулся. Он заметил, как Стив склоняется над дядюшкиным стулом.

— Проснись, дядя Билл, — тряс он его за плечо. — Проснись и иди в спальню. Ты совершенно измучился!

— Ничего, выдержу как-нибудь! — ответил Гатри.

— Не выдержишь. На тебе лица нет. Поднимайся наверх и ложись в постель, а я посижу с тобой, пока ты будешь спать.

— Ты и вправду покараулишь, Стив?

— Конечно!

— Ты хороший мальчик, Стив. Иногда, правда, слишком уж повышаешь голос, но сердце у тебя доброе!

Дюк долго размышлял над этим диалогом, занимаясь после обеда своими делами. Может быть, старый Гатри и прав. Были ведь все-таки в этом юноше и нежность, и доброта. Дюк решил отложить окончательное суждение о молодом человеке на более поздний срок.

Он оседлал Понедельника и объехал порядочный кусок владений старого ранчера. Крупный сивко окончательно набрался сил после утомительной ночной поездки.

Дюк внимательным взглядом, способным отметить малейшую подозрительную деталь, обследовал почти все ранчо. Он изучил вокруг дома каждую пядь земли, как в старые добрые времена изучал черты лица своего противника в карточной игре. И конечно, в памяти у него накрепко запечатлелось расположение комнат на этажах, расположение холмов на горизонте и расположение кустов на этих холмах. Дело клонилось к вечеру, и едва он успел обиходить Понедельника и вернуться домой, как подоспел ужин.

После ужина Уильям Гатри отвел его в сторонку. Он заявил, что Дюк сможет эффективно защитить его только в том случае, если будет спать неподалеку от него. С этой целью он предложил расположить постель Дюка в соседней комнате. Согласившись с этим, Дюк перетащил свои спальные принадлежности из барака, где ночевали ковбои. Устроив ложе в указанном месте, Дюк выкурил сигарету и завалился спать.

Спал он крепко. Но, несмотря на это, сознание его было настороже, а слух фиксировал звуки шагов на расстоянии не менее пятидесяти футов. Так что стоило Уильяму Гатри примерно в полночь застонать во сне, как Дюк вскочил на ноги с револьвером в руке, готовый к любой неожиданности. Не обуваясь, он пробрался в комнату ранчера и нашел его спящим, хотя сон, как видно, не принес ему успокоения: лицо исказила страдальческая гримаса, на лбу выступили крупные капли пота.

Дюк некоторое время смотрел на него с жалостью и удивлением, после чего вернулся в свою комнату. И после этого заснуть уже не смог. Ему хватало трех-четырех часов отдыха в день, и потому он решил обуться и немного прогуляться вокруг дома в ожидании утренней зари.

Стараясь производить как можно меньше шума, Дюк вынырнул из теплого дома в ночь. Вдохнув свежий воздух, он двинулся быстрым шагом по направлению к реке, после чего опять вернулся к строениям. Навестил в конюшне спящего Понедельника и, надышавшись сладким запахом сена, двинулся к озеру Линдсей, поверхность которого серебрилась отраженным светом звезд. Там он остановился, вслушиваясь в шепот волн, плещущих в кромку берега.

И вот он случайно поднял голову и заметил нечто похожее на слабый блеск фонаря на вершине высокой ели, стоящей у самого озера. Загадочный фонарь вспыхивал, потом свет его исчезал и через некоторое время появлялся вновь. Свет этот казался призрачным. Крайне удивленный Дюк повернул голову к дому, и ему стало ясно: в окошечке мансарды с неправильными интервалами тоже вспыхивал огонек. Кто-то посылал сигналы во мрак глубокой ночи.

15. «ПРЕЖДЕ ВСЕГО СОБАКИ»

И вот теперь стало совершенно ясно, что некто передавал сведения с помощью заранее оговоренной системы знаков. И Дюк, естественно, не мог знать, сколько важных новостей было уже передано незнакомцу. Кроме того, он понятия не имел об азбуке, которой пользуются телеграфисты. Ах, если бы в старые добрые времена он уделил хотя бы малую толику времени, чтобы выучить азбуку Морзе, тем более что все эти значки были напечатаны на одной из страничек его малого карманного справочника! Дюк стиснул зубы. Да, он сразу сумел бы разгадать страшную тайну ранчо Гатри. Ведь сигналы подавались из дома Гатри в направлении Черных гор!

Дюк вытащил из кармана старый смятый конверт и огрызок мягкого карандаша. Он быстро и старательно перенес на бумагу замеченные им сигналы, обозначая черточкой длинную вспышку света и точкой — короткую. Он почти не сомневался, что из этого хаоса точек и черточек ему не удастся сложить слова я тем более какие-то связные фразы, но попробовать стоило.

Время от времени свет исчезал совеем, а потом и вовсе пропал. Теперь было очень важно установить, кто же подает сигналы из дома. Дюк бегом рванулся к ранчо. Двери, которые он, выходя из дому, плотно прикрыл, своим скрипом могли предупредить таинственного незнакомца о появлении преследователя. Поэтому он решил проникнуть в дом ранчера через услужливо распахнутое окно первого этажа.

Он очутился в комнате, из которой поспешил в коридор, оттуда — прямо к задней лестнице, которая вела на второй этаж и еще выше, на мансарду. В то самое мгновение, когда он было занес уже ногу на первую ступеньку, Дюк услышал над собой шелест легкой ткани и чуть позже — скольжение ладони по гладкому дереву перил. Кто-то быстро, но осторожно спускался в полной темноте, и это мог быть только таинственный телеграфист. Дюк отскочил в угол.

Мимо него пронеслась какая-то странная крупная фигура. Дюк совершенно ясно услышал шелест шелка, и сердце его дрогнуло. Неужели на ранчо проникла женщина, в самый дом? И вот уже призрачная тень спустилась на первый этаж, к подножию лестницы, ведущей на мансарду.

Это было совершенно невероятно — на ранчо находилась женщина! Дюку даже послышался легкий запах, наполнивший все пространство вокруг него. Он пытался представить себе черты ее лица. Женщина! Какая-то женщина тайком слоняется по старому дому; невидимая днем, она неслышно появляется ночью и посылает таинственные сигналы в сторону Черных гор…

В это мгновение распахнулась дверь кухни, и на фоне слабо освещенного звездного неба Дюк рассмотрел бритым череп и косичку повара, китайца Бинга.

Дюк содрогнулся от злости и отвращения. Он чуть не бросился на этого мерзкого китайца, но вовремя сдержался. Ведь он пока еще ничего не знал. В самом деле, чего ради он станет хватать его сейчас, когда он вовсе ничего не знает? Лучше затаиться и терпеливо выжидать подходящий момент. А если схватить его теперь, то вряд ли китаец проболтается.

И Дюк, словно бесплотный дух, направился за Бингом и следовал за ним до тех пор, пока китаец не присел рядом с артезианским колодцем и не закурил трубочку с длинным чубуком. Он сидел на корточках, словно загадочный языческий божок, перекинув через плечо косичку и опустив ее кончик на колени, в подол шелковой куртки. Дюк оставил его здесь и осторожно пробрался обратно, к фасаду дома.

Он опять вошел в здание, стараясь не производить особого шума, поднялся наверх, в свою комнату, зажег лампочку и достал старый маленький справочник. В нем было полно всякой всячины и всяких совершенно невероятных сведений, в том числе и азбука Морзе. Дюк принялся серьезно штудировать ее.

После целого ряда упражнений, направленных на запоминание этих странных знаков, он вытащил из кармана конверт, на котором старался записать блеск таинственного фонаря. Получилось что-то совершенно невероятное: в темноте трудно было проследить за правильностью строчек и знаков, то тут. то там точка напоминала тире, а тире — точку. Словом, на бумаге получилась волнистая взлохмаченная линия, словно косичка Бинга на сильном ветру.

И эти знаки, почти слившиеся в одну лохматую линию, Дюк должен был превратить в слова, а потом слова эти превратить во фразы!

Несмотря на почти отчаянное положение, он приступил к решению проблемы самым серьезным образом. Если одно тире означало букву «Т», а точка — «Е», тогда можно было предположить, что сообщение начиналось словом «ЕЕЕТЕЕТТТ». за которым следовало еще «ЕЕТЕЕЕТ». Надо попробовать с другого конца.

Результатом второй попытки дешифровки стало загадочное длинное слово «ИЕТУОТР». И тут Дюк сделал вывод, что ему никогда не удастся разобраться в хаосе из точек и тире. Вздохнув, он решил попробовать разделить условные значки несколько иначе. Результат был все тот же. Мучения продолжались до тех пор, пока каким-то фантастическим наитием ему не удалось соединить собственные закорючки в более или менее понятное словообразование — сквозь буквы забрезжила мысль, похожая на человеческую. «СНАЧЛАСБАКПТОМЕГО». Таков был результат его триумфальной победы над азбукой Морзе. «СНАЧЛА СБАК ПТОМ ЕГО» — да, именно так следовало разделить эти слова, и слова эти значили очень многое. Конечно, в темноте не все вспышки были записаны Дюком правильно, а некоторые просто пропущены. Переданная сигнальщиком фраза звучала следующим образом: «СНАЧАЛА СОБАК ПОТОМ ЕГО».

Похоже, предлагалось сначала уничтожить собак, а потом, когда с ними будет покончено, следовало обратить внимание на «его». Кто же был этот «он»? Уильям Гатри или Стив Гатри? А может быть, сам Дюк? Опыт подсказывал Дюку, что целью таинственной смертельной угрозы должен стать он сам.

Пока он расшифровывал послание, наступило утро. Холодное еще светило понемногу накалялось и приобретало теплый розовый оттенок, свет залил горизонт на востоке. И вдруг его прямо-таки подбросил па месте ужасный шум, докатившийся со стороны псарни, вой и лай собачьей своры. Он стремглав скатился по лестнице и бросился во двор, где застал за весьма серьезным занятием полицейских собак и прочих псов. Морды их были в крови, а два кобеля все еще продолжали сражение за кость. Кто-то пять минут тому назад накормил их сырым мясом.

Дюк с удивлением посмотрел на животных и направился в конюшню. Там он мгновенно вскочил па Понедельника и поскакал сквозь утренний призрачный свет, пытаясь обнаружить следы визитера, накормившего собак мясом. Но никого и ничего он найти не смог. Тот, скорее всего, дал деру на коне вдоль самого берега реки, по крупной гальке, где копыта почти не оставляют следов, а если они и остаются, то свежие не отличишь от вчерашних, а вчерашние — от позавчерашних.

Да, скорее всего, именно этим путем бежал таинственный собачий «благодетель», если только… Если только не накормил собак сырым мясом кто-нибудь другой, спокойно проживающий на ранчо.

Дюку было совершенно ясно, что означают эти куски кровавого мяса, брошенного собакам. И не успел он вернуться, как самые нехорошие предчувствия подтвердились. Издалека доносился вой собак, их судорожный предсмертный лай. Приблизившись к строениям, он увидел, как люди собрались у ограды псарни, где мучились бедные животные.

Бросив взгляд на псов, катавшихся по земле в мучительных судорогах, Дюк сразу определил яд. Это был мышьяк. Видимо, его подмешали в мясо в таком количестве, которого хватило бы, чтобы отравить целый батальон. В противном случае он бы не подействовал так быстро.

Дюк отъехал чуть подальше, чтобы не видеть мучительных попыток собак добраться до воды. Вся свора была уничтожена — огромные охотничьи собаки и полицейские псы. Уильям Гатри остановил Дюка:

— Только я поверил, что с этими собачками и с вашей помощью наконец-то разделаюсь с проклятой крысой, как не замедлило случиться гнусное преступление! Дюк, это уж слишком! Я сдаюсь, я решил покинуть ранчо. Оставлю здесь Стива. Он не боится ни черта, ни дьявола, ему все равно, если даже все хозяйство провалится прямо в ад с его огнями и серой! Я больше не могу. Если человек спокойно отравил собак, он запросто отправит на тот свет и моих людей, а я не хочу погибать в муках, приняв смерть от собственной пищи!

— Но если вы уедете, я останусь здесь совсем один…

— Сынок, какая может быть от меня помощь?

— Когда вы уедете, никто уже не встанет между мной и Стивом…

— Хорошо, я списываю с вас долги. Считайте, что вы мне не должны ничего, я прощаю вам аванс, эти несчастные три месяца. Впрочем, вы можете вернуться со мной в город, а потом отработать эти три месяца, когда я обоснуюсь в другом месте.

Дюк отрицательно мотнул головой.

— Я должен попробовать, — сказал он. — Я хочу посмотреть на эти Черные горы!

— Ох, добрый старый Липер! — вдруг воскликнул один из ковбоев. — Он был единственной башкой во всей своре. Смотрите, он даже не лизнул отравленное мясо!

Дюк стремительно влетел в ограду псарни и там, на пороге бывшей кузницы, увидел кобеля черно-желтой масти, жалобно наблюдавшего за сотоварищами, отдающими в страшных мучениях душу своему собачьему богу.

Дюк понял — это знак судьбы. Провидение оставило ему пса, с помощью которого он возьмет след безжалостного убийцы, не щадящего ни зверей, ни людей.

16. ПО СЛЕДУ

Больше не было ни тени сомнения в значении послания, дешифрованного Дюком. Если именно одетый в шелка китаец Бинг послал это сообщение, то он давал знать своему невидимому союзнику, что сначала следует уничтожить собак. Этот его союзник приготовил мясо, отравил его, как ни в чем не бывало добрался сюда и совершил убийство животных. Наверное, стоило бы разоблачить Бинга, хотя бы для того, чтобы лишить его возможности действовать.

После минутного размышления Джон Морроу пришел к выведу, что он все-таки не располагает достаточными доказательствами для предъявления столь серьезного обвинения. Он видел, как некто передал с помощью азбуки Морзе сообщение из окна мансарды, с тыльной стороны дома ранчера. Несколько позже, после того как передача прекратилась, он видел Бинга, спускающегося по лестнице. Но комната китайца находилась на втором этаже дома. Он совершенно спокойно мог отпереться от обвинения, разъяснив, что ему просто не спалось и он спустился вниз подышать свежим воздухом, понадеявшись, что такая прогулка послужит укреплению сна.

Скорее всего, Бинг ответил бы именно так, и Дюк, припомнив его лицо-маску, щеки цвета слоновой кости, невозмутимые узенькие глазки, решил, что задержание китайца пользы ему не принесет. Он решил также, что гораздо лучше прямо сейчас отправиться в Черные горы и постараться найти там хоть какой-нибудь след убийцы и грабителя. Правда, очень трудно было уговорить насмерть перепуганного ранчера отложить поездку в город хотя бы на один день. Но, когда ему наконец-то удалось, Дюк взял Липера и отправился на поиски.

Как и где бандит перешел реку? Если он действительно появляется с Черных гор, то ему обязательно надо перебираться через реку, если только он не собирается сделать большой крюк, обходя это препятствие в верхнем течении. Но это совершенно бессмысленно. Далее, там, в направлении долины, где два буйных и шумных потока, питаемых тающими горными снегами, впадают в реку Линдсей, берега ее резко расширяются, в результате чего воды успокаиваются и мелеют. Здесь можно легко перебраться через нее, причем лошади не пришлось бы долго плыть, не касаясь копытами дна. И в том месте, где всадник выбирался из воды, берег должен быть еще мокрым, потому что вода не успеет так быстро просохнуть под холодным утренним горным солнцем.

Эта идея пришла в голову Дюку, словно вдохновение свыше. Он повернул Понедельника и погнал его галопом по мосту. На другом берегу он заметил Стива Гатри, прислонившегося к стене шумящей мельницы, покуривавшего трубочку и издевательски хихикающего ему вослед. Его улыбочка разозлила Дюка, но он сумел сдержать порыв гнева и свистом подозвал Липера. Послушный пес сразу же вырвался и понесся, поводя на берегу из стороны в сторону низко склоненной мордой, стараясь ухватить след и тем самым как можно скорее оказать услугу любезному хозяину. Потом он пошел вперед зигзагами, время от времени возвращаясь к всаднику, непрестанно ворочая головой и изредка посверкивая умным зеленым глазом в сторону Дюка.

Сам вид умного кобеля подбадривал Дюка. Кто знает, может, оно и лучше, что они только вдвоем ведут неутомимый поиск, а не шумно преследуют всей лающей и стенающей сворой неутомимого врага, которого шум погони наверняка предупредит задолго до того момента, как она выйдет на настоящий свежий след.

Между тем они прошли вдоль всего южного фасада дома ранчера, и приблизились к берегу реки Линдсей, и, поспешая легкой рысью, проскакали еще три мили на восток и достигли того места, где два горных потока вливались в главное русло реки. Отсюда Дюк свернул вправо и, пустив Понедельника шагом, принялся внимательно изучать берег. Через полмили он наткнулся на то, чего ждал и так старательно отыскивал. В том месте, где русло реки сильно расширилось и мелело, галька вдоль того берега, к которому прилегал стрежень, была темной. Мокрые пятна делались все меньше и меньше и совсем исчезали там, где начинались следы конских копыт. И Дюк испытал жестокое разочарование, потому что следы, несмотря ни на что, вели не в горы, а в долину, в сторону ранчо! Обозлившись и проклиная самого себя, он тронулся по следу, утратив волю к поиску, автоматически. Однако Липер более ни секунды не сомневался в том, что именно теперь пробил его час, и, весело повизгивая, бросился по следам. Четверть мили спустя он резко повернул на запад и увеличил скорость бега. высоко подняв голову. Это был верный признак того, что след — совсем недавний, и собаке вполне достаточно верхнего чутья. Дюк, заметив изменение направления погони, обмер от восторга.

Конечно же, это был просто скромный, но ловкий маневр — сбить погоню, если таковая вообще предполагалась, с толку. И в самом деле, похоже, любой из ковбоев, в том числе и Стив, отказался бы идти по следам в направлении, уводящем в сторону от Черных гор. Они спокойно дали бы бандиту уйти, даже не попытавшись нанести удар. Но теперь — пусть у него окажется даже шапка-невидимка, все равно: он потерял неуязвимость!

Заметив, что след поворачивает па запад, к дому ранчера, Дюк свистом подозвал Липера, после чего опять тронулся вдоль берега реки Линдсей. Перебраться через нее не составляло никакого труда. Понедельник выбрал самое подходящее направление, ступая с камня на камень, перебирая ногами по галечным отмелям. Только на середине потока он провалился в воду по самую шею. Насквозь мокрые, они добрались до противоположного берега.

Там опять обнаружился след. Это были отпечатки копыт с кривой подковой на правой передней ноге. Лошадь бандита, видимо, была двужильной. Шаг ее был длинным и уравновешенным. Переходя на рысь, она колыхалась и загребала в длинном шагу копытами так, словно была кровным скакуном, и во время галопа тело ее вытягивалось, словно вибрирующая струна. Все это Дюк определил, продвигаясь вдоль следа и пустив вперед Липера читать свежие следы чутким носом. Дюк полностью доверился ему, но не забывал отмечать все эти дивные подробности, обнаруженные его острым взглядом.

Сейчас он готов был чем угодно расплатиться за постижение нюансов науки чтения ничтожнейших следов и других тайных знаков, которые позволяют истинному следопыту свободно ориентироваться в тягчайших ситуациях. Есть вещи, которым невозможно выучиться по книгам. Человек либо рождается с такими способностями, либо нет. Дюк, например, родился физиономистом, малейшие черточки на лице противников и тончайшие перемены настроения игроков не были для него загадкой, но опыт прежней жизни в новых условиях был ему ни к чему!

И все-таки он сумел прийти к верному выводу: этот след мог оставить только крупный, тяжелый и быстрый конь. Дюк предположил, что всадник также должен быть человеком немаленьким. Скорее всего, это был настоящий здоровяк, если только не наоборот: коротышка, пылающий неистребимой страстью к высоким лошадям, что вовсе не редкость в этих краях.

Они продвигались все дальше. Через пару миль Дюк уже не мог с уверенностью сказать, в каком направлении скакал бандит: след то и дело сворачивал в самые неожиданные стороны, шнырял то туда, то сюда по склонам холмов. Но в конце концов стало совершенно ясно, что ведет он все же в Черные горы, и Дюк, испустив победный клич, рванул вперед. Мудрый Липер все это время тоже уверенно шел в авангарде, время от времени оборачиваясь к хозяину и тихонько поскуливая. Он вел тихий поиск; вряд ли кто другой мог так порадовать Дюка. Если бы он скакал в компании отличных всадников и мужественных ребят, он бы, вероятно, не очень-то волновался. Однако сейчас, когда он шел по следу в одиночку, шумный и нервный пес мог стать страшней тихой засады, и таинственный бандит спокойно продырявил бы голову Джона Морроу.

Без Липера в этой каменной пустыне он был бы беспомощен. Редко удавалось заметить ему осколки камней, разбросанные мощными копытами коня, но для Липера и в воздухе было достаточно следов, чтобы уверенно вести хозяина вперед.

Но в любом случае этот поиск был неспешным, вялым, и чем выше над горизонтом поднималось солнце, тем чаще допускал ошибки Липер. След привел их к небольшому, но бурному ручейку, который вырывался из-под огромной скалы, похожей на обломок железной руды. След исчезал в воде, но на берегах больше не появлялся, и напрасно Липер носился вдоль потока, жалобно подвывая и смущенно глядя на Дюка.

Похоже, след исчезал здесь навсегда.

17. ПЕЩЕРА БАНДИТА

Хотя Дюк и не имел достаточного опыта в следопытских делах, однако он не был настолько глуп, чтобы отказаться от незнакомого дела после первых же неудач. Но все же он вынужден был признать, что потерял след. Он точка в точку повторил все предыдущие поиски незнакомца: шел по следу до самых Черных гор, где тот окончательно исчезал в каменистой пустыне. Может быть, все его предшественники теряли след именно в этом месте, кто знает?

Дюк спешился, протер насухо морду Понедельника и печально оглянулся. Понедельник потоптался на месте, протянул голову к руке хозяина и ласково ухватил его за палец мокрыми губами. Нет, так тайну не раскроешь! Дюк скрутил сигарету и, затянувшись как следует, посмотрел на темную воду, текущую из-под мрачной скалы.

Вода не пенилась и не бурлила, как это обычно бывает, когда поток вырывается на свободу из-под земли. Напротив. ток ее был спокоен и естествен, скала как будто не давила на ручей всей своей тяжестью, а лишь выравнивала ее поверхность самым нижним своим краешком.

То, что задумал Дюк, являлось, наверное, напрасной тратой времени, но он был не из тех людей, которые ценят буквально каждую свою минуту. Он разделся и вошел в воду. Течение было довольно сильным, оно заметно стаскивало пловца вниз, и, уж конечно, речи не могло быть о том, чтобы проплыть претив него хоть на ярд. Дюк входил в речушку вдоль скалы, пока не достиг того места, где нижний край железорудного камня слегка соприкасался с поверхностью водотока. Здесь он осторожно погрузился в воду, ощупывая скалу и с каждым движением убеждаясь в собственной правоте. Стена опускалась в воду всего на пару дюймов. Вероятно, с противоположной стороны она под тем же углом должна уходить вверх.

Дюк внимательно обследовал огромный камень. Он нырнул, и последним звуком, достигшим его ушей, был жалобный вой Липера. Хватаясь руками за шероховатости и выпуклости нижней поверхности скалы, борясь с сильным течением, он двигался вперед.

Таким образом он продвинулся на пять или шесть футов. От долгой задержки дыхания легкие стало ломить и жечь. Но вдруг голова его выскочила па поверхность, и он судорожно вдохнул свежий воздух. Поднырнув под грань скалы, Дюк оказался в абсолютной темноте, но воздух здесь был отличный. В мире труднее было найти место, более подходящее для убежища. Растопырив руки, Дюк убедился, что скала довольно круто уходит в воду. Пришлось чуть-чуть отплыть в сторону, и тут ноги нащупали камни. Чуть позже он уже сидел на берегу, и никак не мог вдоволь надышаться.

Выступ, на котором он уселся, был узкий и скользкий. Темнота вызвала в душе Дюка какой-то первобытный ужас; кроме того, здесь было просто холодно. Речушка питалась талым снегом с гор, и тут было ничуть не теплее, чем на хорошем леднике.

Теперь ему стало ясно, что этот уголок мог служить прекрасным укрытием для человека. Но что делать с конями? Как ввести их в эту мрачную ледяную гробницу? Трудно себе представить лошадь, умеющую подныривать под скалу и взбирающуюся на узенькие скользкие выступы. Да, это был бы великолепный цирковой трюк! Но если бы конь захлебнулся и стал тонуть, это наверняка принесло бы смерть и всаднику.

Впрочем, если бы и удалось протащить сюда лошадь, она бы не поместилась здесь: ей в отличие от человек.» требуется большее пространство. Ощупывая камни руками и босыми ногами, Дюк пробирался сквозь темноту, пока стена с левой стороны не исчезла, а сам он далеко впереди не рассмотрел маленький светлый кружок. Еще шаг, и под ногами заскрипел острый гравий. Он впивался в ноги и обдирал на них кожу. Но Дюк продолжил путь. Любопытство помогло превозмочь боль. И вдруг Дюк отчетливо уяснил, что он, словно какой-то дурак, отправился в опасные исследования с голыми руками. Он заколебался и, решив уже было вернуться назад, вдруг — неожиданно для себя — решил продолжить путь до тех пор, пока не почувствует опасность, — если это вообще было убежище бандита, который терроризировал обитателей ранчо Гатри.

Двигаться становилось все легче и легче, тот самый кружок света становился все шире и ярче. Дюк заметил, что он движется уже в слабом полумраке. Он осторожно продвигался вперед. Споткнувшись о камень, нагнулся и поднял его — пусть послужит орудием самообороны в случае стычки с неприятелем, будь то животное или человек, все равно. В таком местечке вовсе не удивительно будет встретить человека в засаде или отдыхающего хищника.

Насколько он смог осмотреться в этом странном свете, все говорило за то, что он шагает вперед по длиннющей пещере, свод которой теряется во мраке, и только время от времени посверкивает свисающими сверху кусками то ли руды, то ли каких-то странных натеков. Чем шире становилась пещера, тем выше поднимался ее свод. В этой части она была не меньше двадцати футов в ширину. Темная вода мчалась по центру пещеры, заполняя все пространство непрестанным шумом. Громкий говор воды, звонким эхом отражающийся от стен, позволял Дюку смело шагать, не опасаясь, что звук шагов выдаст его, но в то же время сам он не смог бы расслышать гул приближающейся опасности.

Мучимый страхами и сомнениями, он заметил, что подходит к большой, фута в три, трещине в скале, через которую в пещеру проникал мягкий дневной свет. И в эту трещину он увидел нечто невероятное.

Прямо перед ним, под наклонной каменной стеной, очутилось настоящее жилище — именно дом. настоящий уютный дом! Он был убежден, что вода не смогла бы вымыть в скале такое большое и удобное пространство. Скорее всего, скала в этом месте давно треснула и расселась. Да, совершенно определенно, это чудо сотворила не вода. Может, когда-то, давным-давно, огромный кусок скалы, отколотый невероятной внутренней силой, отошел от самого сердца горы и сотворил эту гигантскую камеру, и только потом, сквозь появившиеся трещины, сюда проникла вода.

Да, скорее всего, так оно и было. Когда-то Дюк слышал, как один ковбой рассказывал, что эта речка в одном прекрасном местечке в горах всем своим током стремглав проваливается в какую-то дыру прямо под землю. Но вряд ли дыра, да еще в которую льется поток воды, смогла бы так хороню осветить пещеру. Похоже, здесь было еще одно отверстие, сквозь которое проникали солнечные лучи. Они освещали огромное пространство, усыпанное чистым, но темным песком. Почерневшие от копоти стены указывали на место, где готовили пищу и где зимой ради обогрева разводили огонь. Остальное пространство с помощью больших кусков полотна было разделено на небольшие отсеки, расположенные открытой частью в сторону очага. Все это было сделано просто и умело и в то же время создавало определенный комфорт и иллюзию уединенности.

Когда Дюк заглянул в пещеру, он заметил там некую фигуру: это был старый человек с длинной белой бородой, у которого годы отняли все силы до последней капли, так что он не мог удержать даже голову и она беспомощно свисала на впалую грудь. Он сидел в центре пятна солнечного света, проникавшего в пещеру. Несмотря на пригревающее солнышко, в очаге дымились угли, а ноги старика были почти вплотную придвинуты к огню. Мало того, его старое тощее тело было укутано в толстое индейское одеяло. Дюк со страхом и удивлением уставился на этого патриарха. Волосы его свешивались на плечи, а борода, тонкая и отливающая шелковистым сиянием, с совершенно очевидной заботой была причесана и разложена по груди. Ее чисто вымытые пряди спускались чуть ли не до колен старика.

Если это был единственный обитатель таинственного убежища, тогда все в порядке. Дюк еще немного продвинулся вперед, чтобы убедиться в этом. С нового места ему было гораздо удобнее наблюдать за внутренностью пещеры — например, он прекрасно видел целый арсенал оружия, развешенного по стенам, заметил несколько вытесанных в скале помещений, что-то вроде пристроек к большому многокомнатному дому. Потом он рассмотрел трещину в верхней части пещеры, в которую проникал солнечный свет. Ему пришло в голову, что через эту трещину проникнуть в пещеру невозможно. Это была широкая щель с грубыми, острыми, необработанными краями, и красовалась она на высоте футов в шестьдесят, а то и семьдесят от дна пещеры. На такую высоту дым от очага поднимался медленно, истаивая по дороге и превращаясь в нежный туман — если, конечно, не раскладывался здоровенный кострище. Всего-то и надо было присматривать за размерами костра, чтобы столб дыма не выдал укрытие.

Но где же все-таки скрыт вход в это странное убежище? Ведь не пользуются же они постоянно тем опасным и непростым проходом, через который он проник сюда? И этой трещиной в своде тоже невозможно пользоваться. Значит, должен быть нормальный, обыкновенный вход, расположенный вверх по течению потока, вырывающегося наружу из-под нижней грани скалы, внутри которой крылась эта загадочная пещера.

Не было никакого сомнения в том, что Дюк пробрался в место, где обитал этот негодник — этот хладнокровный убийца, уничтоживший свору псов в имении Гатри и покушавшийся на жизнь самого хозяина Уильяма!

18. БЛЕФ

— Прекрасно, — произнес мягкий, глубокий голос, звучащий чуть ли не нежно. — Почему бы вам не спуститься вниз и не рассказать мне, кто вы такой, чужак?

Прошло некоторое время, прежде чем Дюк сообразил, что слова эти сказаны тем самым стариком, что расположился внизу, в кресле у очага. У него, должно быть, было исключительно острое зрение, потому что обычный человек вряд ли смог бы рассмотреть его в темной глубине пещеры.

Как бы там ни было, он решил принять приглашение. Недалеко от расселины, в которой он прятался, стоял складной стул, через спинку которого было переброшено пончо, похожее на то, которым кто-то заботливо укутал старика. Дюк обернулся в него и вышел на открытое пространство. На одном из гвоздей в стене — или, точнее, на одном из выступов скалы — висел набитый патронташ с притороченной к нему кобурой, из которой выглядывала рукоятка кольта. Дюк надел патронташ вместо пояса. Потом он осмотрел барабан, убедился, что он заряжен, и почувствовал себя вновь свободным и готовым ко всему. Нервы его утихомирились. Не важно, кто там, невидимый, пробирается сейчас украдкой из угла пещеры к старику. Дюк был готов до самого конца биться за свое дело.

Снарядившись таким образом, он смело выступил перед восьмидесятилетним старцем; по крайней мере, настолько тот выглядел. Встав перед ним в горделивую позу, он с удивлением обнаружил, что глаза старика смеялись — они были такие чистые и голубые, словно принадлежали совсем молодому человеку. Нет, Дюк не мог держать под контролем всю внутренность пещеры. Он был не в состоянии охватить одним взглядом все эти перегороженные холстиной комнатки. Оставалось только одно — с удивлением уставиться на старца.

— И кто бы это такой мог быть? — продолжил старик.

— Я — Джон Морроу, по прозвищу Дюк.

Старик сощурился и одобрительно закивал головой. Джон Морроу не заметил ничего такого, что свидетельствовало бы о знакомстве старика с его славным именем. В достойном спокойствии старого человека Дюк разглядел такую силищу, что сразу сделал вывод: это вождь-калека, мозг-труженик банды убийц и грабителей.

— Что же вас привело сюда? — спросил хозяин.

— Я иду по следам человека, который спустился вниз, на ранчо Гатри, и отравил целую свору собак. Следы привели меня сюда. Где этот человек?

В конце фразы он возвысил голос в напрасной надежде страхом принудить старика к чистосердечному признанию. Это было все равно что угрожать каменной статуе. Его холодные голубые глаза смотрели странно, пронизывая Дюка насквозь. Вздрогнув, он подумал о том, как должен был выглядеть молодой человек, если старики здесь такие. Наверняка этих ребят стоило избегать и ни в коем случае не связываться с ними, если даже больной, беспомощно покоящийся в кресле старик выглядел так грозно, куда страшнее многих героев, с которыми приходилось сталкиваться Дюку во времена его славных странствий.

— Не понимаю, что вы этим хотите сказать, — наконец вымолвил старик. — Вы полагаете, что проследили этою человека до самой пещеры?

— Он вошел сюда, — произнес Дюк без особой уверенности в голосе.

— Но я не спал и не видел, чтобы сюда кто-нибудь входил.

— Он поднырнул под скалу, он прошел сюда именно тем путем, которым проник я, и привел сюда своего коня.

— Ну уж, ну уж, молодой человек! — колко ответил старый обитатель пещеры. — Я думаю, не для того вы пришли сюда, чтобы рассказывать мне байки!

Старик тихо рассмеялся. Дюк заметил, что стоит старику чуть повысить голос, как тело его начинает дрожать от слабости. Потому он старался говорить на низких тонах, чтобы голос звучал наподобие глубокого смеха сильного человека средних лет.

— Я хочу сказать, — вымолвил Дюк, — что вы знаете очень много такого, о чем другие люди только-только начинают подозревать,

Он, так сказать, был в полном смятении и чувствовал себя весьма неловко. Поэтому немедленно приступил к атаке вслепую. Старик приподнял голову. Было совершенно очевидно, что слова, наугад выпаленные Дюком, попали в точку.

— Что я знаю? — спросил он довольно резко. — Что я такое знаю, о чем следовало бы рассказать вам и другим людям?

— Многое, — произнес Дюк и улыбнулся.

— Х-ха! — выдохнул старик. — Вы только тем и занимаетесь, что пытаетесь выудить из меня хоть что-нибудь!

— Выудить из вас? Ничего подобного. Я и так достаточно много знаю.

— Что же?

— Многое!

— Что именно?

Старик заволновался. И чем больше он выказывал свою озабоченность, тем равнодушнее казался Дюк.

— Неужели вы думаете, что я так и выложу вам то, что хотел бы узнать?

— А почему бы и нет? Что вы имеете против меня? Я живу здесь, в пещере. Разве это противозаконно? Другие люди не стали бы здесь жить. Неужели только потому вы считаете меня преступником? Что же вы молчите, а?

— Речь идет не о вашей жизни в пещере…

— О чем же тогда?

— Дела давно прошедших дней, — медленно заговорил Дюк, — те дела, которые привели меня сюда… Они вынудили меня…

Обитатель пещеры довольно отчетливо принялся бормотать проклятия, глаза его расширились и заблестели еще ярче. Чем больше он приходил в негодование и неистовство, тем больше воодушевлялся Дюк. Стоило ему наугад, не задумываясь, намекнуть на нечто таинственное, как старик потерял самообладание, словно все Дюковы удары попадали прямо в цель. Что за грех, тяжелейший грех, камнем лежал на совести этого человека? Что совершил он в своем темном прошлом, почему он так зачарованно, со страхом смотрел на своего незваного гостя?

— Нет ничего в мире. что могло бы свидетельствовать против меня, — торжественно объявил обитатель пещеры. — Никто не может обвинить меня ни в чем.

— О! — воскликнул Дюк. — Я не отрицаю, что вы всегда были хитрющей лисой. Но, мистер, запомните, что лисий след тоже может привести к норе!

Это выглядело очень странно. Находясь в абсолютной темноте, нащупать ручку именно той двери, которая ведет в блистающий мир, — это было просто невероятно! Но особенно возбуждающим занятием было ощупывать крепкими пальцами больную совесть постороннего человека. Дюк заметил, что его жертва принялась потихонечку линять, вертясь в удобном креслице.

— Какой еще след?

— Старый след, отчетливый старый след, — твердо заявил Дюк.

— Это ложь! Против меня нет никаких доказательств, меня нельзя даже заподозрить!

— Хорошо-хорошо, никто вам не мешает защищаться, если вы так полагаете.

— Если бы в самом деле что-нибудь стало известно, неужели вы пришли бы сюда разговаривать со мной в таком виде? Нет, конечно же нет!

— А почему бы и нет? Если бы я прибыл сюда официально, вас бы уже давно и след простыл. Впрочем, у вас ничего бы не вышло, потому что мы очень внимательно наблюдаем за вами.

— Кто наблюдает за мной?

— Почему я должен говорить вам об этом? Это бы дало вам лишний шанс для защиты.

— Будьте вы прокляты! — воскликнул старик, разволновавшийся до невероятности. — Все это ложь, и я позабочусь, чтобы вы ответили за нее. А сейчас убирайтесь с глаз долой. Будь я лет на пять помоложе, я сам вышвырнул бы вас отсюда.

Дюк откровенно расхохотался.

— Не стану больше вас беспокоить, — произнес он. — Я только немножко осмотрюсь здесь.

И он принялся рыскать по пещере. Оставаться здесь долго было опасно. Снаряжения и оружия, развешенного по стенам, хватило бы на шестерых, и каждый из этой шестерки в любой момент мог вернуться и неприятно удивить Дюка.

Между тем он обнаружил здесь множество вещей и предметов, убедительно свидетельствовавших о том, что это — гнездо бандитов, несколько лет беспрерывно грабивших ранчо Гатри. В этом не было никакого сомнения. Уздечки и седла, которые он нашел, были украшены большой буквой «Г», которой Уильям клеймил все имущество своего ранчо. Вся сбруя в пещере была ворованной и перетащенной предмет за предметом сюда, в логово грабителей. Одному всаднику явно не под силу было бы притащить сюда такую груду вещей. Если бы не всеобщая апатия, давно охватившая обитателей ранчо, такой откровенный разбой невозможно было бы вынести. Даже Дюк не сомневался в том, что на каждую обнаруженную пропажу приходилось по крайней мере полдюжины не замеченных никем краж, о которых бы так никто и не узнал, если бы не предстоящая опись имущества ранчо.

Дюк совершенно определенно пришел к такому выводу именно в тот момент, когда поднял крышку грубо сколоченного самодельного сундука и заглянул в него. Он не поверил своим глазам: сундук был битком набит огромным количеством женских платьев. Похоже, эта добыча была доставлена с одного из ближайших ранчо. Он запустил руку в сундук и вытащил несколько шелковых одежек, и совершенно неожиданно увидел под ними аккуратно сложенное розовое платье и пару туфелек из розоватого атласа.

У Дюка перехватило дыхание. Он поднял платье и слегка встряхнул его. Он мог присягнуть перед судом любого состава: тот же цвет, та же материя, тот же высокий, в обтяжку скроенный лиф платья, которое было на Салли Смит, когда она танцевала с ним!

Он медленно сложил платье и положил его в сундук. Мысль быстро перескакивала с одного предположения на другое. Здесь, следовательно, она и проживала — среди бандитов.

Никакого сомнения в том, что она жила под властью этой седой башки в углу пещеры. Абсолютно никакого сомнения нет в том, что он-ее отец. Некогда общество отвергло его, и он со всей жестокостью постановил, что дочь разделит с ним его изгнание. Он привел ее сюда еще ребенком и сейчас содержал и ее, и себя, работая головой на банду, которую всецело подчинил собственному мощному интеллекту.

Примерно в таких выражениях размышлял грустный и печальный Джон Морроу, закрыв сундук и повернувшись лицом в сторону центра пещеры. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, было все, что нужно для достижения полного и абсолютного счастья. Он мог бы решить проблемы Гатри одним ударом — арестовать старика и забрать с собой. Когда вождя посадят, остальные члены банды наверняка не посмеют больше докучать Гатри и грабить его ранчо.

Но это означало бы еще кое-что. Он ответил бы делом па доверие Гатри и уничтожил заодно страшную банду. Это означало бы окончательно разогнать свирепых бандитов, в том числе и темноволосого юношу, который стрелял в Гатри через окно, а потом смеялся над своими преследователями, прежде чем исчезнуть во тьме ночной. Тем самым он уничтожил бы и того, другого человека, который, оседлав сивого коня, застрелил Дадди Мартина. Поступив таким образом, Дюк раз и навсегда стал бы в глазах граждан Хвилер-Сити приличным юношей. А этого Дюк страстно желал. Лучше уж погибнуть, чем быть сброшенным со счетов общества, как никчемный человек, изгой. Его сразу бы признали за своего, за человека, который изменил свою жизнь и встал в ряды защитников закона и правопорядка от зловредных преступных элементов.

Но захватив старика, он захватил бы отца той девушки. Если бы пещера была опечатана, она осталась бы без убежища, без крова над головой. Если арестовать и увести ее отца, она будет вынуждена скитаться по белу свету с этой отвратительной бандой…

Дюк оперся руками о стену пещеры и опустил голову в тяжком раздумье. Когда он наконец поднял ее, все было решено. Как бы ни велика была награда, все равно ее не хватит. Воспоминания о том вальсе все еще звучали в его ушах, а перед глазами то возникала, то исчезала очаровательная улыбка этой девушки!

Он посмотрел на старика. Этот достойный человек испепелял его огненным взором, и Дюк, застонав, повернулся и направился прямо к расщелине в стене, через которую он проник в жилое пространство пещеры. Не успел он сделать и пару шагов, как громкий свист, чуть было не расколовший каменные стены, резанул ему уши. Не ожидая ничего хорошего, Дюк ударился в паническое бегство.

19. ГОРЕЧЬ ПОРАЖЕНИЯ

Дюк не мог оправиться от страха, который внезапно охватил его, и это мерзкое чувство не покидало молодого человека, пока он не добрался до самого конца темного прохода. Он отбросил одеяло, нырнул в самую глубину мрачной воды и, держась по течению, прижимался почти к самому дну потока, пока солнечные лучи не озарили воду вокруг него. Тогда он вынырнул на поверхность, оказавшись в том самом месте, откуда начал свое путешествие в пещеру.

Дюк выполз на согретую солнцем скалу. Липер весело прыгнул ему на грудь, подошел Понедельник и, хрумкая челюстями, внимательно обнюхал его. Наконец Дюк оделся и вскочил в седло. Только что завершившееся приключение показалось ему настолько странным и далеким, что он готов был принять его за позавчерашний сон.

Он пришпорил Понедельника и перескочил черва речушку. Потихоньку они спустились с гор в горячие холмы равнины. Температура стремительно возрастала по мере спуска со склонов гор. Чтобы хоть как-то поднять дух, Дюк попробовал свистеть. Но звуки музыки вызвали еще большую грусть.

Что ни говори, он попал в совершенно безнадежное положение. Если не разгромить логово бандитов — будет упущена возможность выполнить договор, заключенный с Гатри. Мало того, в этом случае он потеряет последнюю возможность оправдаться в глазах жителей Хвилер-Сити, и любое преступление, совершенное в окрестностях, будет бросать на его репутацию зловещую тень. Но если он все-таки разгромит его — нанесет тем самым страшный удар по Салли. И при мысли об этом он утратил остатки храбрости.

Он очнулся и вышел из состояния глубочайшего раздумья только тогда, когда услышал быстро приближающегося к нему всадника, гнавшего своего коня жестоким галопом. Он поднял глаза и увидел отважного наездника на великолепном пегом скакуне. В седле уверенно сидел стройный юноша в сомбреро, глубоко надвинутом на глаза. Помимо того, черная маска закрывала всю верхнюю часть лица, так что личность его была прекрасно замаскирована. Дюк был почти уверен, что это и был тот загадочный убийца, смелый молодой человек, который стрелял в Гатри через окно. Но было сомнения в том, что он примчался сюда, чтобы остановить Дюка, не позволить ему уйти. Он пришпорил своего пегого, и этот великолепный крупный конь молнией помчался к входу в каньон, по которому скакал Дюк.

Нечего было и думать о том, чтобы уступить дорогу! Дюк подбодрил Понедельника и машинально дотронулся до кольта, убедившись, что тот снят с предохранителя и готов к схватке. Пегий между тем уже занял позицию у входа в ущелье и с расстояния в четверть мили бросился в атаку на Дюка.

Что это была за атака! Дюк в жизни не видывал такой легкомысленной небрежности! Ему оставалось только вытащить из чехла свое длинноствольное ружье и послать замаскированному юноше пулю в лоб. Он уж было схватился за приклад, когда эта мысль пришла ему в голову. Он мог бы снять этого парнишку с седла на расстоянии, намного превышающем дальность револьверного огня.

Но разве Дюк мог позволить себе использовать такую откровенную фору? И вот вместо меткого выстрела он вытащил кольт и, остановив Понедельника, приготовился схватиться с пареньком на равных.

Какое-то странное возбуждение овладело им в ожидании схватки. Впервые он оказался в непривычной для себя роли. Впервые он был тем, кто принимает первый удар, а не наносит его. Мгновенно в его сознании всплыло множество образов — например, старый слабый человек в пещере, который мог одним-единственным жестом или словом послать этого горячего всадника почти на верную смерть. Дюку хватило времени подивиться изумительному мастерству быстро приближавшегося наездника, который аккуратно, но ничуть но снижая скорости обходил крупные острые камни и держал в вытянутой руке направленный прямо на Дюка револьвер.

Властным криком и шпорами Дюк послал Понедельника в галоп. Оба коня неслись с невероятной скоростью. Расстояние между двумя соперниками сокращалось молниеносно. Дюка охватило блаженство боя, но не в такой мере, в какой оно владело телом человека, летевшего ему навстречу с поднятым револьвером. Каждое движение молодого гибкого тела кричало о диком счастье борьбы, преисполнившем его. Он приближался беззаботно и уверенно, как любовник на свидании подходит к своей возлюбленной.

Юноша выстрелил. Пуля срезала краешек Дюкова сомбреро. О чем задумался Джон Морроу, позволив противнику выстрелить первым? Дюк, не переставая дивиться самому себе, поднял револьвер. Что за безумие охватило его именно в тот момент, когда юный убийца атаковал его? Он, словно посторонний свидетель, наслаждался его грацией и отвагой, вместо того чтобы уничтожить, сбросить его на землю с пулей во лбу! Но Дюк намеренно отвел ствол револьвера, и пуля, с визгом отскочив от ближайшей скалы, шлепнулась в небольшую лужицу.

Он успел заметить пламя, вырвавшееся из револьвера бандита. Оно ослепило его словно молния, и Дюк погрузился в бесконечную тьму.

Потом ему показалось, что он опять изо всех сил старается вынырнуть на поверхность из мрачных глубин. На пределе усилий он заметил, что уже может различать какие-то странные полутона. Тысяча и одна маленькая боль захватила все его тело, после чего все они слились в один огненный меч, поразивший голову. Кто-то плеснул ему в лицо и на грудь холодной водой. Это неожиданно вернуло сознание. Он поднялся и сел. И вовремя, чтобы успеть заметить вдалеке, среди холмов, исчезающую фигурку отважного стройного юноши, растворяющуюся на склонах гор.

Горькая истина открылась Дюку. Он в открытой борьбе сошелся с противником и был побежден! Сама мысль о поражении полностью уничтожила его. Свирепый позор раздирал душу на части. Его просто стерли в порошок, и победитель презрел его, даже не пристрелив до конца!

Победа всадника, оседлавшего прекрасную пегую лошадь, была такой легкой, что он даже спешился, но не для того, чтобы прикончить соперника, а просто перевязать рану неуклюжего расхрабрившегося парня, которого он только что метким выстрелом выбил из седла. И Дюка пронизала такая сердечная боль, что он пожалел о том, что пуля, слегка оцарапавшая скальп, не вошла в него чуточку ниже.

Он вскочил на коня и бросился в отчаянную погоню. Всю свою злость он старался излить на Понедельника. Тот пустился вперед резкой рысью, лавируя меж громадных обломков скал. Они выскочили на вершину холма. На дальнем склоне Дюк увидел победителя, уходящего спокойным галопом. Он крикнул ему вслед, вызывая на поединок, но замаскированный юноша, обернувшись, вместо того чтобы подождать, пока соперник приблизится, пришпорил коня и перешел на полный галоп.

Дюк заскрипел зубами, корчась в агонии дикого унижения. Он все понял. Этот отважный боец не хотел калечить неловкого деревенского дубину. Поэтому он и бежит, вместо того чтобы принять вызов: ему просто не хочется убивать этого кретина на здоровенном сивом жеребце!

А как весело он будет рассказывать там, в пещере, этому чертову старику о забавном приключении! И потому Дюк не имеет права позволить парню добраться до старой седой лисы, что командует всей этой бандой. Нет, этот парнишка должен погибнуть здесь, среди скал, ставших свидетелями унизительного поражения Дюка. Чуть не взвыв от злости, Дюк выпрямился в седле. Когда парень появится на вершине следующего холма, он сделает несколько выстрелов поверх его головы и тем самым заставит повернуться и вступить во второй поединок. А как только он повернется!.. — Дюк опять скрипнул зубами, на этот раз от радости.

Но, поднявшись на вершину холма, он увидел перед собой только глупых коров хиллфордской породы, лениво поднимающих рогатые головы и тупо взирающих на него. Похоже, юный всадник провалился сквозь землю, и Джон Морроу, впавший в полнейшую прострацию, остановил своего коня.

И ничего другого ему не оставалось, как только смириться с поражением, проглотить обиду и вернуться назад, на ранчо. Ах, ах! Как он был зол, когда развернул Понедельника и печально покинул ристалище, на котором впервые в жизни потерпел серьезное поражение!

20. УБИЙСТВО

Поражение и унижение смягчают характер некоторых людей, но Дюка обуяло бешенство. Он прискакал на ранчо в том состоянии, в котором не останавливаются даже перед убийством. Мало того — бедняга Липер, вместо того чтобы бежать впереди Понедельника, жалостно трусил позади жеребца и даже не удосужился рвануться за расхрабрившимся зайцем, перебежавшим ему дорогу.

На территорию ранчо они въезжали в полной тишине. Дюк расседлал Понедельника и завел его в стойло. Тяжело ступая, сам направился в дом и принялся громким голосом звать хозяина. Уильям Гатри немедленно спустился вниз и, заметив на голове своего нового помощника окровавленную повязку, принялся громко причитать.

— Мне некогда разговаривать, — отрезал Дюк. — Я хочу только сказать: если вы собираетесь в город и если вам нужен попутчик-телохранитель, я готов отправиться с вами. Завтра я предполагаю вплотную заняться одним дельцем, так что не хочу терять время на этом ранчо. Там, в горах, кое-что следует привести в порядок, и я займусь этим, черт возьми!

Он повернулся и вышел из дома, чуть не столкнувшись со Стивом Гатри. Стив, углядев его перевязанную голову, замер от удивления. Но вскоре его удивление перешло в гаденькую удовлетворенную улыбку.

— Я был уверен, — произнес он, — что вы ищете кого-нибудь, чтобы подраться. И вот, похоже, вы нашли достойного партнера!

Дюк заколебался. Он почувствовал, как что-то горячее и злое подступает к самому его сердцу и дает команду правой руке, заставляя ее мышцы напрячься. Взгляд его зафиксировался да подбородке Стива, но он не ударил. Вместо этого улыбнулся и тронулся дальше, но услышал обращенный к нему голос Стива и опять остановился.

— И чем вы думаете теперь заняться в первую очередь? — спросил его Стив.

— Отправлюсь с дядюшкой Биллом в город, — ответил Дюк. — В течение нескольких дней я не смогу исполнять обязанности телохранителя здесь, на ранчо. У меня слишком много дел там! — И он махнул рукой в Сторону Черных гор.

Ему показалось, что Стив как-то странно задумался. Издевательская ухмылка исчезла с его лица, он молча отвернулся и пошел восвояси.

Некоторое время спустя Дюк опять был в седле. Рядом с ним, тоже верхом, был Уильям Гатри. Легкой рысью они направились в сторону Хвилер-Сити. Ранчер ни о чем не расспрашивал Дюка. Он молча согласился с решением телохранителя заняться другими делами. По дороге они разговаривали совсем о других вещах — о том, о чем обычно болтали городские жители. Старик был доволен, что покидает ранчо, и не очень-то старался скрыть это.

— Если он может, несмотря на всех моих ковбоев, проникнуть на мое ранчо и стрелять в меня, — вдруг обратился он к Дюку, — то что помешает ему приехать в Хвилер-Сити и пристрелить меня там?

— Ваши люди на ранчо не стоят и ломаного гроша, — заметил Дюк. — У вас там пятнадцать человек, кроме Стива, но ни один из них не в состоянии защитить вас. Мистер Гатри, меня интересует, почему Стив нанимает таких людей в момент, когда вам нужны настоящие ребята, способные работать на вас как следует?

Ранчер кивнул головой и пожал плечами.

— Я больше не в состоянии ломать над этим голову и расстраиваться, — произнес он. — Стив в последнее время достаточно хорошо вел дела. Я не вникаю в каждую мелочь, в детали, но дела, мне кажется, по-прежнему идут неплохо. Вот и пусть он с сегодняшнего дня занимается всем хозяйством, пусть голова болит у него. Того, что я заработал, мне вполне хватит. Мне хватит средств, чтобы как следует отдохнуть, до самой смерти! — Он тайком улыбнулся, вытащив бумажник. — Дюк, когда я только-только начал дело, — продолжил он, — у меня почти ничего не было. Здесь, в этом бумажнике, теперь у меня восемь сотен наличными, на карманные расходы. Когда я начал работать самостоятельно, весь мой капитал не превышал семисот долларов. До вашего рождения это была куча денег! За три года я заработал достаточно, чтобы прикупить это ранчо. И сейчас мне вполне хватит даже восьми наличных сотен, чтобы спокойно прожить остаток жизни не работая. Я не хочу жить там, в долине, пока этот вонючий подонок с Черных гор шляется вокруг ранчо, приглядываясь к моему скальпу. Разве я не прав?

Дюк согласился.

— Да и вы, Дюк, — продолжил ласковым голосом ранчер. — Нет больше нужды лезть в горы и подставлять себя под пули этой сволочи. Вам здесь не очень повезло. Кто знает, может, в дальнейшем вам повезет больше и вы вернетесь с гор живым и здоровым и расскажете мне, что вам довелось пережить. Но, должен сказать, сынок, вы меня заинтересовали. Вам сейчас надо хвататься за первую же возможность и посвятить себя честному труду.

— К сожалению, сэр, в настоящий момент это невозможно. Сперва я должен доказать людям, что действительно встал на сторону закона.

— И вы хотите добиться этой цели, упрямо противопоставляя себя шайке гнусных бандитов? Нет, Дюк, доказать это жителям города вы сможете только тяжким трудом.

— Труд у меня в жизненных планах помечен вторым пунктом.

— Вы хотите сказать, что все-таки решились вернуться к мирной и спокойной жизни? Что же вас толкнуло на этот подвиг?

— А вы не догадываетесь?

— Ну, чаще всего это случается, когда молодой человек встречает девушку, способную создать настоящий семейный очаг.

— Гатри, — произнес Дюк, — со мной случилась та же история, что и с другими молодыми людьми!

— Та же история? — Ранчер запрокинул голову и радостно захохотал. — Серьезно, меня это очень радует, — Продолжил он. — Вот вам моя рука, Дюк. От всей души желаю вам счастья.

И когда Гатри сжал ладонь Дюка в своей, его потряс тяжелый удар. Он зашатался в седле и упал головой на холку лошади, струя алой крови хлынула из груди на руки Дюку. Потом он тяжело рухнул на землю. Эхо выстрела все еще раздавалось в горах.

Джон Морроу поднял голову и с ужасом посмотрел на скалы. Он исторг из своей груди вопль бешенства, бросил коня в полный галоп в том направлении, откуда грянул выстрел. Вскоре он уже продирался сквозь заросли красного дерева на холм, откуда надеялся рассмотреть укрытие убийцы.

Но на гребнях многочисленных вершин невозмутимо рос густой молодой кустарник, достигавший ростом плеча взрослого человека. Дальше стеной поднимался частый лес, уходящий в ближайшую долину. Дюк попробовал как следует осмотреть ближайшие кусты, но его неопытный глаз не сумел отыскать ни одного следа — ни лошади, ни человека. Никто не пробирался с шумом сквозь низкие коренастые деревца. И вдруг ему пришло в голову, что пуля могла войти в тело Гатри, не задев жизненно важных органов. Л вдруг ранчер жив?

Бешеным галопом он рванул назад, спешился и опустился на колени перед жертвой. Было совершенно очевидно, что пуля, пройдя сквозь несчастное тело Гатри, унесла с собой и его жизнь. Он ни на миллиметр не сдвинулся после того, как рухнул с коня.

С болью в душе Дюк выпрямился во весь рост. Далеко по дороге, ведущей в долину, все сильнее уменьшаясь в размерах, мчался испуганный конь бедняги Гатри. Он вернется на ранчо, и его возвращение вызовет подозрение у ковбоев. Естественно, они не замедлят отправиться в путь, чтобы выяснить, что произошло. Они тронутся по дороге на Хвилер-Сити, обнаружат тело, позаботятся о нем и вернутся на ранчо. За это время жернова истины, перемалывающие зерна фактов, могут совершить не один оборот, и Дюк должен запустить эту мельницу как можно скорее. Поскольку он был очень неважным следопытом и не смог сразу напасть на след убийцы, Дюк решил незамедлительно отправиться в Хвилер-Сити, где было много толковых мужчин, способных на резвых конях без промедления прочесать окрестности. И он тронулся в сторону города, покачиваясь в седле в такт свободного я легкого бега Понедельника.

Да, это было слишком тяжелым испытанием для молодого человека двадцати одного года от роду. Когда в долине меж холмов наконец показался Хвилер-Сити, Дюк уже был спокоен. Вступив в город, он направился прямо к дому шерифа. Там он вытащил из кобуры револьвер и с силой ударил его рукояткой по столбу веранды. В дверях моментально показался шериф, незамедлительно испустивший восклицание, обнаружив перед собой Дюка с револьвером в руке.

Морроу печально улыбнулся и опустил кольт в кобуру.

— Шериф, — грустно произнес он, — случилась большая беда. Билл Гатри убит в тот момент, когда он рядом со мной ехал в Хвилер-Сити.

— Ехал с вами? — воскликнул шериф явно прокурорским тоном.

— Ехал рядом со мной, — подчеркнул Дюк. — Его свалили пулей из дальнобойного ружья. Я отведу вас туда, на это место, и тоже приму участие в облаве на этого подлеца!

Шериф озабоченно посмотрел па него, как будто собирался немедленно разобраться во всем и, не сходя с места, добраться до истины.

— Идите к доктору Моргану, и пусть он сначала как следует перевяжет вам голову, — сказал он. — Нам некуда спешить. Не меньше часа потребуется на то, чтобы организовать облаву. Лучше не спеша начать, чтобы поскорее кончить. Но, Дюк, я действительно рад, что в этом деле мы будем работать плечом к плечу!

21. ОБВИНЕНИЕ СТИВА ГАТРИ

Последняя фраза произвела весьма бледное впечатление на Джона Морроу. Он прекрасно знал, что добрый шериф ждет не дождется подходящего момента, чтобы схватить бывшего каторжника и при первой же возможности свалить всю вину на него. Он знал, что весь город выступит против него, лишь бы освободиться раз и навсегда от этого типа, если хоть тень подозрения падет на него. Помрачнев, Дюк отправился в гостиницу.

Он игнорировал совет шерифа Тома Аньена сразу же навестить доктора Моргана. Вместо этого он отвел сначала Понедельника в конюшню за гостиницей. Там он проследил, чтобы сивого как следует накормили и обиходили. Дюк отметил, что Понедельника поставили за единственной перегородкой в конюшне, и только тогда он направился к доктору Моргану.

Он нашел его в гостинице. Доктор всю ночь провел на коне, возвращаясь с дальнего ранчо, где помогал явиться на свет Божий новой жизни; вернувшись в Хвилер-Сити, он забылся тяжелым и крепким сном. Сейчас его едва удалось растолкать. Разлепив глаза, он увидел Дюка и моментально пришел в себя. В течение каких-нибудь десяти секунд он задал Дюку множество вопросов, успев, однако, в тот же срок поменять на его голове повязку. Естественно, что ответы на скорострельные вопросы были весьма краткими, односложными. И, ощущая необходимость говорить без перерыва, чтобы глаза вновь не сомкнулись от усталости, доктор принялся болтать о событиях, которые разворачивались на улице.

— В город будто бомбу бросили, — откомментировал он. — Кажется, это вы принесли дурные вести? Нет, нет, ничего не говорите, представим, что вы немой. И не пытайтесь объясняться со мной с помощью знаков. Вот старый Том Аньен на своем боевом коне, на своем гнедом.

— А не конь ли это Грефтона?

— Точно, его. Да, в этих краях нет лошадки, равной этой!

— Кроме одного жеребца, — сказал Дюк, имея в виду своего длинноногого сивку.

— Неужто? А вот Том Аньен останавливает Джерри Мафферти и сыновей Ньютона. Они так нахохлились, словно курицы над горстью кукурузных зерен. Что же все-таки происходит, Дюк?

— Билл Гатри убит в тот момент, когда ехал рядом со мной в город.

— Когда вы… — произнес с отчаянием доктор.

— Вы думаете, я мог это сделать? — прорычал Дюк. — Это сделал человек с ружьем. Я попытался схватить его, но не сумел обнаружить след. Поэтому я и прибыл в город, чтобы сообщить шерифу и отправиться на поиски вместе с ним.

— А вот в облаке пыли проскакал Стив Гатри! — воскликнул доктор. — Похоже, он примчался издалека и всю дорогу несся словно очумелый. Наверняка он загнал свою кобылу!

— Стив в городе?

— И наверняка привез новости!

— Конечно. Конь вернулся на ранчо без седока, а он скачет в город, болтая неизвестно что…

— А вон там уже собралась целая толпа, — продолжил доктор, заканчивая перевязку. — И шериф с молодым Гатри в центре этой толпы!

Гул кучки людей, собравшихся на улице, перекрывал мощный шерифов голос:

— Эй, доктор Морган, Морроу все еще у вас в комнате?

— Да, здесь! — крикнул доктор и спросил, обернувшись к пациенту: — Так хорошо, сынок, не мешает?

— Отлично, — ответил Дюк, медленно поднимаясь со стула и разминая руки и ноги.

Тут на лестнице раздался громкий топот, и в открытую дверь он увидел шерифа, поднимающегося по лестнице с ужасным выражением на лице. Будь обстоятельства иными, Дюк не стал бы задаваться вопросами и ничего бы не пытался предпринять, пока ситуация не прояснится, но теперь страшные сомнения охватили его. Заметив, что за шерифом поспешает еще добрая дюжина вооруженных людей, он бросился к дверям докторовой комнаты и столкнулся лицом к лицу с Томом Аньеном.

Увидев безумное лицо и сверкающие строгие глаза, Дюк понял, что его ожидает опасность, и притом очень серьезная.

— Дюк, — произнес шериф, — вы должны следовать за мной. Идите…

Произнося эти слова, он взялся за револьвер и вытащил его из кобуры, но Дюк не стал стрелять. Он просто ударил. Правый кулак опустился прямо в лицо Тома Аньена. Шериф отшатнулся, ударился о перила и обрушился с лестницы вместе с ними и следовавшими по пятам гражданами. Вслед за ними, словно костяшки домино, покатились другие, вооруженные и просто любопытные жители города, спешившие продемонстрировать свое рвение во время ареста человека, от которого все они страстно желали избавиться.

Этот удар вывел из строя Тома Аньена, но внезапно с разных сторон подскочили люди с револьверами в руках. Дюк захлопнул дверь и запер ее на ключ в тот самый миг, когда плечи преследователей в первый раз с силой налегли на нее. Тогда он демонстративно выстрелил в верхнюю филенку, желая отогнать от нее ретивых граждан. И в самом деле, в ответ на его выстрел из коридора грянул хор голосов, полных негодования, выкрикивающих грязные ругательства. Но попытки высадить дверь прекратились.

На ругань Дюк внимания не обращал. Он вовремя обернулся, чтобы заметить доброго доктора, вытаскивающего из-под матраца здоровенный револьвер.

— Бросьте, доктор! — крикнул Дюк страшным голосом.

Доктор бросил револьвер и, ужасно взволновавшись, повернулся к своему пациенту:

— Вы мерзкая, испорченная крыса!

Дюк с любопытством посмотрел на него. Да, именно так все добропорядочные граждане Хвилер-Сити относились к нему. Следовательно, все они были готовы незамедлительно вонзить зубы в его тело, воспользовавшись первым попавшимся поводом. Вот, пожалуйста: доктор, который только что заботливо перевязывал его раны, мгновенно превратился в озлобленного человечка, исполненного гнева и презрения, готового чуть ли не с голыми руками броситься на Дюка, вооруженного кольтом. И не только любопытство, но и сожаление можно было прочитать во взгляде Дюка.

— Стойте спокойно и не дергайтесь, — предупредил он доктора. — А я послушаю, что там против меня замышляют.

— Дюк! — раздался в коридоре громкий голос шерифа. — Вы в наших руках, так что спокойно выходите и сдавайтесь!

— Я хочу слышать, в чем вы обвиняете меня, — ответил Дюк. — Шериф, в чем я провинился на этот раз?

— Вы убили Билла Гатри и ограбили его! — крикнул шериф.

— Это ложь, чудовищная ложь!

— Сюда прискакал Стив и рассказал, что он видел собственными глазами. Он нашел своего дядю мертвым на дороге, ведущей в город. Бумажника при нем не было. Дюк, теперь вы не проведете нас, как в прошлый раз! Дюк, открывайте дверь и сдавайтесь! Или, может, вы хотите, чтобы мы заморили вас голодом, как крысу?

— У меня за спиной стоит симпатичный толстячок, который составит мне компанию, пока я буду подыхать от голода, — рассмеялся Дюк. — Делайте что угодно, но я не открою дверь.

Раздался рев множества глоток.

— Ребята, не обращайте на меня внимания, действуйте! — выкрикнул сердито доктор. — Да я готов десять раз умереть, лишь бы точно знать, что этот бешеный шакал предстанет перед судом!

Снаружи послышался одобрительный гул.

— Наш старый добрый доктор! — воскликнул шериф. — Если с вас хоть волос упадет, мы этого парнишку разрежем на мелкие кусочки, будьте покойны!

И опять снаружи раздался гул одобрения.

— Погодите немного! — крикнул Дюк. — Что свидетельствует против меня, кроме слов Стива Гатри? Ведь он только предполагает, что все произошло именно так.

— Вы не сдаетесь нам! — это заорал сам Стив Гатри. — И это более чем достаточное доказательство!

— Да, да, это и есть самое настоящее доказательство! — загудели голоса в коридоре и на улице. — Сдавайтесь, Дюк! Вы все равно проиграли!

— Мне некуда торопиться, — холодно ответил Дюк. — Мне надо поразмыслить немного над всем этим. Но имейте в виду, я внимательно слежу за дверью!

Он махнул револьвером в сторону доктора:

— В этой сумке ваши инструменты?

— Да, и что же? Вам, подлецу, потребовался скальпель, чтобы перерезать мне горло? Да?

— Возьмите их. Может, они еще потребуются сегодня. Поднимитесь на подоконник. Оттуда спуститесь на крышу веранды, а с нее уж как-нибудь спрыгните на землю.

— Вы это серьезно? Вы отпускаете меня на свободу, Дюк? — не поверил доктор.

— Похоже, именно этого я от вас и добиваюсь. Ступайте, мне надо побыть одному.

Доктор был страшно удивлен, однако собрал инструменты и приблизился к окну.

— Может быть, я составил неверное мнение о вас, сынок, — сказал он. — Я был совершенно уверен в том, что вы будете держать меня здесь как заложника. Но, ради Бога, умоляю вас, Дюк, скажите мне правду! Это вы совершили подлое убийство или же вы невиновны?

— Я невиновен, — ответил Дюк.

— Боже мой, я уже почти верю вам! Тогда сдайтесь, сынок, сдайтесь! Закон никогда не ошибается! Если вы не виноваты, он защитит вас. У меня есть деньги, и мы наймем хорошего адвоката, он будет у вас, я обещаю! Я прямо так и вижу…

— Может, некоторые люди и находятся под покровительством закона, — прервал его Дюк, — но мне в Хвилер-Сити нечего ожидать праведного суда. Здесь пытались повесить меня за убийство Мартина. Сейчас меня обвиняют в том, что я застрелил немощного старика, который нанял меня на службу телохранителем! Есть в этом хоть доля здравого смысла, а, доктор? Разве хоть раз за всю свою жизнь я связывался с человеком, у которого не было ни одного шанса победить меня? Хоть раз в жизни я ударил хоть одного старика? Был ли хоть один случай, когда я выхватывал револьвер, лишив противника возможности сделать то же самое в то же время?

Доктор, принимая все эти протесты, закивал головой в знак согласия.

— Это звучит совершенно искренно, — пробормотал он. — Выйдите и повторите все это людям в коридоре. Они поверят вам. Ваша искренность подействует на них!

— Они повесят меня, — возразил Дюк. — Они повесят меня, не дожидаясь, пока я открою рот. Уходите, доктор.

— Джон, — произнес доктор, — я тут погорячился и наболтал лишнего…

— Я обо всем забью, доктор. Все в полном порядке, док!

Они пожали друг другу руки. Доктор был сильно растроган.

— Это дело просто необходимо решить в течение часа, не позже. Я ухожу, чтобы показать им Дюка с той стороны, с какой они его совершенно не знают!

— Спасибо, док. Но не успеют пролететь эти шестьдесят минут, и вы услышите обо мне столько ужасных вещей, что у вас голова кругом пойдет. С Богом, доктор!

22. ПОБЕГ И ПОГОНЯ

Оглушительные восторженные крики раздались на улице, когда там появился доктор. Дюк видел, как на противоположной стороне улицы люди высовываются из окон и рукоплещут герою. Потом наступила тишина. Присев у подоконника, Дюк слышал, как доктор красноречиво расписывает человека, осажденного в номере гостиницы вооруженной толпой.

Но, когда он завершил свою пламенную речь требованием обеспечить Дюку справедливое обхождение при разборе дела, его голос перекрыли негодующие вопли.

— Доктор, он разыграл перед вами настоящий театр! — убежденно орали люди. — Он хотел, чтобы именно вы заступились за него перед нами. Он только потому и отпустил вас, что сумел нафаршировать вашу голову сентиментальными байками, которым грош цена…

Доктор пытался протестовать трагическим голосом, но девятый вал негодования полностью заглушил его слова, и Дюк, присевший на корточки у подоконника, согласно кивал головой, потому что не ошибся в своих предположениях. И вдруг пуля, пробив тонкую деревянную стенку, пронеслась в каком-нибудь дюйме от его головы и впилась в противоположную стенку. Его заметил один из тех мужчин, что торчали в окнах напротив.

Он отступил в центр комнаты, где и сел на пол, скрестив ноги. Ему предстояло продержаться здесь длинный день, вечер и ночь. Со своего места он прекрасно слышал, как перед гостиницей собирается все больше людей. Возбуждающее известие о трагических событиях уже давно перешагнуло границы городка. Слетелись обитатели ближних ранчо и переполнили город. Со всех сторон сотни глаз были обращены на гостиницу. Руки, сжимавшие тысячи ружей, ждали, когда их стиснут в знак благодарности за ликвидацию гнусного преступника Джона Морроу.

Дюк стащил с кровати матрац, расстелил его посреди комнаты и прилег. Вряд ли кто отважится напасть на него уже в первые часы долгой осады. Он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон. Не в первый раз случалось ему дремать в минуты смертельной опасности. Он отлично знал, что подсознание бодрствует и готово немедленно поднять его в случае опасности, если кто-то попытается неожиданно высадить дверь или проникнуть в комнату через окно.

Когда он проснулся, на улице было уже темно. Он проспал остаток дня и весь вечер. Дюк достал часы и посмотрел на циферблат, повернув его в сторону только что взошедшей луны. Был час пополуночи. Это выглядело невероятным, но он проспал не меньше семи-восьми часов. Сейчас он был свеж, полон сил — словом, был готов к самой отчаянной борьбе за жизнь. Он едва ощущал последствия раны, которая днем раньше свалила его в Черных горах.

Дюк на четвереньках подобрался к окну и тихо, словно тень, выглянул на улицу. Не было никакого сомнения в том, что граждане Хвилер-Сити восприняли игру совершенно серьезно. Под крышей веранды не умолкали сдержанные, но гневные голоса. На крыше противоположного дома рядом с очертаниями дымохода виднелась тень человека с ружьем в руках. Естественно, много еще было таких бдительных стражей, которых он просто не мог заметить, потому что они попрятались по окрестным ямам и канавам. Первая его надежда — на быстрые ноги — растаяла, словно мыльный пузырь на ярком солнце. Он рассчитывал, что сумеет пробиться на улицу через окно и быстрым, неожиданным рывком обретет в предрассветные часы свободу.

Теперь он убедился, что на любой скорости не сумеет уйти от огромного количества опытных стрелков. Люди, бьющие белку в прыжке с дерева на дерево, без особого труда сумеют изрешетить взрослого человека, бегущего в свете полной луны. Так что окно, как направление побега, полностью исключалось.

Но что-то следовало предпринять уже нынешней ночью. Его уже начинала мучить жажда, рана опять разболелась, а через двадцать четыре часа дела будут обстоять еще серьезнее: он ослабеет еще больше, и трудно будет сделать решительный шаг к свободе.

Следовало найти другой выход. Он мог пробить одну из двух внутренних стен номера, мог выломать пол или потолок. Конечно, глупо рассчитывать на двери, потому что в коридоре не смолкали голоса стражников, неутомимо прохаживавшихся взад и вперед.

Дюк внимательно осмотрел стены и потолок. Возможность прорваться в этом направлении была ничтожна. Тем более что в соседних двух номерах наверняка сидели вооруженные люди. Конечно, охотники за преступником расположились этажом выше и этажом ниже — уж чего-чего, а желающих подстрелить такую дичь в Хвилер-Сити было более чем достаточно, тем более что стрелять пришлось бы во имя закона и правопорядка!

Вдруг его осенила прекрасная идея, и он бодро подобрался к дверям. Мысль об этом просто не могла прийти ему в голову раньше именно потому, что об этом даже не хотелось думать. Наверняка точно так же думали и сторожа и потому выставили пост напротив дверей, скорее всего, просто так, на всякий случай, — только сумасшедшему могла прийти в голову идея просто открыть дверь и выйти.

Дюк попробовал повернуть ключ. Замок был либо совсем новый, либо его недавно смазывали, и язычок абсолютно бесшумно вернулся в исходное положение. Он выпрямился, затянул потуже пояс и собрался было снять ботинки, но в последний момент передумал, сочтя это ненужной роскошью: если удастся пробиться наружу, то они понадобятся ему на улице, чтобы защитить ноги от острых каменьев.

И тогда он вытащил револьвер из кобуры, положил ладонь на дверную ручку, повернул ее — очень, очень медленно! Он понимал: не исключено, что именно в этот момент несколько пар глаз уставились на шевельнувшуюся ручку и люди с той стороны, словно голодные волки, ждут, когда откроется дверь и на пороге появится желанная добыча. Шаги охранников стихли в глубине коридора.

Дюк подождал, пока они снова приблизятся к двери. Он слышал их, слышал, как смачно зевает часовой, и тут распахнул дверь — не резко, а спокойно, будто створка отошла под легким порывом сквозняка. Сторож с удивлением повернулся и попытался выхватить револьвер. В это мгновение Дюк хватил его своей крепкой рукой. Тяжелая рукоятка кольта опустилась на голову, и незадачливый страж рухнул на пол, а Дюк вышел из номера.

На ступенях лестницы он заметил кучку людей, присевших отдохнуть и поболтать. В их руках блестели револьверы. Да, и на лестничной площадке они поставили часового, тоже здорового парня, и никто из этих людей даже не задремал, несмотря на столь позднее время!

Все произошло в мгновение ока. Дюк, словно испуганный заяц, уже несся вниз по лестнице. Прогремело несколько выстрелов. Он почувствовал, как пуля оцарапала кожу на голове, вторая аккуратно срезала повязку, заботливо наложенную доктором. Но он целым и невредимым добрался до поворота, на полной скорости прошел его и не снижая темпа побежал в самый конец коридора.

В результате неожиданного рывка он получил фору, причем не только в расстоянии, отделявшем его от попавшей впросак охраны. Ему психологически помогал уже сам тот факт, что он бежит, а его преследователям еще только предстоит вскочить на ноги, преодолеть несколько ступенек, на которых они сидели, и только тогда начнется настоящее движение. Но в то же время им надо было всего-навсего добраться до поворота коридора, и тогда они смогут открыть огонь на поражение, а ему надо добежать до самого конца, до широко распахнутого окна в самом конце коридора.

Мало того, своими криками и стрельбой они переполошили весь дом, люди рванулись в гостиницу, и теперь в каждом ее закутке звучали враждебные мужские голоса. Дюк понимал, что шансы его невелики, примерно один к двадцати. Он добрался до окна в конце коридора. Нет, его шансы вряд ли были выше, чем один к пятистам!

Под его ногами была пропасть. При первых тревожных звуках двор гостиницы наполнился людьми, многие из них уже вскарабкались на лошадей и были готовы мчаться за мерзким преступником. Предположим, что он удержится на ногах после прыжка и не сломает себе ни руку, ни ногу и не потеряет сознания от сильного удара о землю. Ну и на что же ему оставалось надеяться после этого? Как он сумеет выбраться из этой разъяренной толпы пеших и всадников?

Он схватился за косяк окна в тот момент, когда за спиной раздался отчаянный визг передового преследователя, достигшего наконец угла коридора. Дюк услышал револьверный выстрел, и пуля впилась в стену совсем рядом с ним. Дюк прыгнул. Нет, не зря он так долго — Целых несколько секунд! — стоял на подоконнике. Он ждал, когда люди внизу, во дворе, заметят его и вытащат револьверы. Он ждал, когда кто-нибудь из них подъедет поближе, под самое окно. И в этот момент он отпустил руки, оттолкнулся от подоконника и прыгнул.

Коленями он ударил всадника в спину. Тот, оглушенный ударом, свалился на землю, словно мешок. Дюк рухнул вместе с ним, но тут же вскочил на ноги. Именно это и было необходимо Дюку: ошеломить противника первым ударом, не дать ему прийти в себя, вырваться из кутерьмы, царящей во дворе гостиницы.

Он вскочил на коня и прижался к его боку всем телом, как кошка, спускаясь с большой высоты, всем телом прижимается к стволу дерева. Одной рукой он ухватился за богатую гриву, другой судорожно вцепился в луку седла, после чего перебросил ногу через хребет животного, немного позади седла.

Началась стрельба. Страх подбодрил коня; маленький мустанг рванул прямо сквозь толпу, и люди едва успевали отскакивать от него. Что же касается стрелков, размахивающих револьверами, то у них было больше шансов подстрелить бекаса в прихотливом порхающем полете, чем попасть в страшноватый призрак, мчащийся в тени домов и упорно не желающий вылезать на залитую лунным светом середину улицы.

Свернув за угол и добравшись до Главной улицы, Дюк осмотрелся и обнаружил перед гостиницей с десяток мужчин, взбирающихся в седла. Улица была битком набита всадниками. Все они рвались в погоню. Они могли прошить его насквозь двадцатью пулями, но стрелять не решались, потому что с другой стороны улицы выступили в погоню примерно пятьдесят всадников, и вдобавок ко всему земля ходуном ходила от топота копыт, воздух сотрясали ругательства и звон боевой сбруи. Это были действительно храбрые мужчины, и, будь у них достаточно патронов, они перестреляли бы не один десяток таких дюков. Но если бы они открыли огонь сейчас, то первыми жертвами стали бы их товарищи, занявшие боевую позицию на противоположной стороне улицы.

Дюк моментально оцепил всю выгоду своего положения и, улыбнувшись, взялся за уздечку. Усевшись поудобнее в седле, он резко послал мустанга прямо в коридор между двумя шеренгами отважных бойцов. Не ожидавшая такого поворота событий, передовая волна погони сбилась в темноте с пути, а Дюк, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пролетел по всей Главной улице города и растворился на дороге, ведущей в Черные горы.

Группа отважных всадников бросилась за ним в погоню. Но Дюк выиграл время и оставил позади преследователей, причем лучших из них.

23. БАНДИТ ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

Интересно, выросли его шансы на спасение или нет? Эта мысль занимала Джона Морроу, когда он несся на маленьком мустанге в ночь. Еще пару минут тому назад шансы эти выглядели как один к пятистам. А сейчас? Ах, был бы под ним не этот конек, а его любимый Понедельник! Славно бы он тогда поиздевался над ними! В минуту оторвался бы на расстояние по меньшей мере револьверного выстрела, а там, в призрачном лунном свете, — ищи ветра!

Впрочем, и теперь чем глубже он врезался в ночь, подбадривая мустанга шпорами, тем выше поднимались шансы на спасение. Но после пяти минут отчаянной скачки Дюк понял, что он, несмотря ни на что, проиграл. Перед ним простиралась бескрайняя равнина, и негде было скрыться от погони. Он не мог затаиться и перехитрить преследователей. Его спасение в горах, но, пока он достигнет их отрогов, означающих жизнь, погоня настигнет беглеца на этой чертовой плоской равнине и растопчет его.

Дюк еще раз оглянулся на преследователей. Малыш мустанг напрягался, вкладывая все свои силы в отчаянный галоп, в то время как крупные кони граждан Хвилер-Сити шли ровной, спокойной рысью. Кроме того, было похоже, что в погоню ударилось все наличное население города. Самые медленные лошади размещались в центре погони, а самые быстрые, заняв фланги, вырывались все дальше вперед. Растянувшись цепью, погоня явно намеревалась взять Дюка в кольцо. Деваться ему было совершенно некуда, и потому преследователи не особенно спешили. Даже самые отчаянные всадники не хотели отрываться от общей массы, потому что первый, кто приблизился бы к Дюку на расстояние выстрела, слетел бы с коня с пулей в башке. Так что славные граждане старались держаться лавой, постоянно меняясь местами и не вырываясь особенно вперед.

Легкая дымка, затянувшая было луну, растаяла под напором все усиливающегося ветра. Равнину залил яркий лунный свет, и его сияние болью отозвалось в душе Дюка. Полный месяц словно протер глаза, чтобы получше рассмотреть сцену расставания нашего героя с жизнью.

И вдруг, не веря глазам своим, которые были уже готовы залиться слезами прощания с миром, Дюк увидел далеко перед собой всадника на сивом жеребце, пересекающего дорогу. Расстояние между ними было еще очень велико, но не было никакого сомнения в том, что он встанет точно на пути Дюка.

Еще раз оглянувшись на толпу преследователей, Дюк заколебался. Он мог бы сейчас развернуть коня, выхватить оба револьвера и броситься на дугу погони, сея вокруг себя смерть. Они наверняка сочли бы его. убийцей, несмотря на то что сами вынуждали Дюка на это, и он показал бы им, на что способен, загубив в одном бою столько голов, сколько не удавалось снять за всю карьеру даже самому отчаянному наемному убийце.

Мустанг потихоньку замедлял бег, угадав, видимо, мысли временного хозяина. Но Дюк передумал. Пусть их скачут! Они ведь трусы и сами прекрасно понимают это, потому что смелые люди давным-давно пришпорили бы своих коней и догнали ускользающую из рук добычу, во всяком случае, вступили бы с беглецом в честный, открытый бой. Они ведь трусы, а тот всадник, что старался перерезать ему дорогу, был отважный человек, это был герой, желающий попытать счастья. Дюк, со всей серьезностью признав этот факт, опять пришпорил коня и повернул его так, чтобы у одинокого всадника не было сомнений — он скачет ему навстречу.

Они сближались на огромной скорости, и несущаяся за Джоном Морроу погоня обезумела от возбуждения. Всадники, идущие на флангах, пришпорили коней, готовясь взять беглеца в кольцо и свершить наконец убийство. Громкими воплями они старались предупредить одинокого всадника на сивом коне, чтобы тот не слишком спешил, чтобы не подставлял себя под пули преступника, пытаясь совершить в одиночку то, что собиралась сделать вся эта разъяренная толпа. Но тот безостановочно мчался навстречу Дюку.

Сейчас, когда он приблизился почти вплотную, Дюк внезапно заметил странную вещь — гордый одинокий всадник исчез! Но тут же он объявился вновь — и уже па другом коне: просто трудно было рассмотреть в ярком, но неверном лунном свете, что, оседлав сивого, таинственный незнакомец вел на поводу другую лошадь. Дюк уставился на это чудо, не веря глазам своим. Да, все было именно так. Странный всадник скакал поначалу во весь опор на сивом, а другая лошадь шла бок о бок с ним, но — в глубокой черной тени, почти непроглядной, как это бывает в полнолуние.

Навстречу Дюку на пегой лошади, держа в поводу сивого, скакал красивый парень. Его стройное тело гибко покачивалось в седле в такт лошадиному скоку.

Что все это значило? Что собирался предпринять неизвестный герой? Дюк, у которого голова закружилась от калейдоскопа совершенно невероятных событий, нашел весьма странное объяснение его поступку: этот чертов грабитель убил Билла Гатри выстрелом с большого расстояния, но, узнав о том, что в смерти ранчера обвинили ни в чем не повинного человека, решил спасти жертву и с этой целью оседлал его сивого жеребца. И в самом деле, навстречу Дюку несравненным галопом мчался оседланный Понедельник, и в этом не было никакого сомнения!

Да наплевать на любое объяснение странного происшествия, черт с ним! Дюк воздел к небу обе руки и радостным индейским воплем потряс равнину, отчего маленький мустанг чуть ли не удвоил скорость. Люди из погони, видимо, тоже догадались, что одинокий всадник появился не для того, чтобы перехватить Дюка, а чтобы спасти ему жизнь, и еще сильнее пришпорили своих коней. И с полтысячи всадников, под аккомпанемент бешеных криков и визга, рванулись в отчаянии за добычей, которую они могли достать еще за три мили до этого места, если бы не осторожничали и не тянули время. Какая досада охватила их! И какие неприятности ожидают шерифа Тома Аньена, если он и в этот раз упустит возможность рассчитаться с этим проклятым каторжником!

Дюк стремительно приближался к незнакомому всаднику, который тоже неустанно подгонял своего пегого вперед. Наконец все сомнения рассеялись: верхнюю часть лица незнакомца скрывала все та же маска; подняв правую руку, он давал Дюку понять, что приближается к нему с добрыми намерениями.

Мгновение спустя они скакали бок о бок. Незнакомец развернулся так, что между его пегим и мустангом оказался Дюков сивко. Понедельник громким ржанием приветствовал хозяина. Через две секунды Дюк уже был в седле своего любимца.

Какая громадная разница! Стоило только чуть-чуть отпустить узду, как Понедельник прямо-таки полетел по ровной дороге. Пусть теперь эти гордые всадники на племенных жеребцах попробуют достать его! Пусть они попробуют хоть немного сократить расстояние, все больше и больше увеличивающееся между ними! Понедельник, словно играючи, с каждым шагом выигрывал у них не меньше фута расстояния. Крик отчаяния и жестокого разочарования вырвался из пяти сотен луженых глоток преследователей.

Весь этот огромный, полутысячный отряд рассыпался по равнине неровной цепью, оставив позади только самых неискушенных наездников на никудышных лошаденках. Самые опытные и сильные из преследователей на флангах продвинулись довольно далеко вперед, но и им не под силу было держаться шаг в шаг с великолепным жеребцом Дюка.

Но тут неожиданно возникла совершенно иная проблема. Дело оказалось в пегом. Бросив на него взгляд, Дюк сразу понял, что с ним что-то не в порядке.

Понедельник примчался сюда из Хвилер-Сити без наездника, а пегий проделал дорогу в город и обратно под седлом, и хотя наездник был юн и строен, все-таки пегий был меньше Понедельника и не такой выносливый, как сивко. Да, он все еще держал галоп, все еще гордо откидывал точеную голову, но было совершенно ясно, что он уже не в состоянии наращивать скорость бега и совсем скоро начнет сдавать. Понедельник мог бы сейчас запросто вынести своего хозяина в горные просторы, но Дюк был слишком многим обязан своему спасителю.

Юный бандит великолепно владел искусством верховой езды, но, несмотря на самые отчаянные попытки, не в состоянии был оторваться от погони на безопасное расстояние. А Понедельник мог в любую секунду с легкостью поддать ходу и в мгновение ока раствориться в тени горных отрогов. Что же предпринять для спасения разбойника, который только что выручил его из смертельной опасности?

Дюк на скаку приблизился к спасителю:

— Дружище, ваш жеребец готов, он полностью выдохся, но вы продолжайте путь. Пришпорьте пегого, поддайте ему как следует. Огрейте его плетью. Выжмите из бедного животного все, на что оно только способно, пусть оно выложится полностью. Еще полмили, и вы спасены. И да поможет вам Бог, дружище! Вы спасли меня сегодня. Не знаю вашего имени, но уверен, что вы для них — тоже дичь, тоже объект бешеной травли. До свидания, приятель!

Он взмахнул рукой, и юный всадник, согнувшись в седле, ответил ему таким же жестом. Пегий было оступился, но юноша крепко взял его в узду и, не дав коню упасть, взял с места в карьер, выжимая из несчастного жеребца остатки сил. Заметив умелые действия, Дюк понял, что спаситель его — искуснейший наездник.

Между тем Дюк готовился повернуть с дороги в чистое поле. Пара ласковых слов на ухо Понедельнику, легкий наклон корпуса в седле — и вот он уже летит вперед словно на крыльях. Ему удалось еще больше оторваться вперед и в сторону, прежде чем погоня поняла, что он задумал.

И тогда, под аккомпанемент неистовых воплей, кавалькада свернула за ним. Те, кто возглавлял фронт, оказались теперь правым флангом, арьергард отряда превратился в левый фланг. Наступила полнейшая неразбериха, потому что самые быстрые всадники не могли на полном скаку неожиданно переменить направление движения. И только некоторое время спустя огромный отряд более-менее благополучно перестроился и продолжил погоню.

Дюк присвистнул Понедельнику. О, волшебный жеребец! Круп его задрожал от напряжения, шаг стал длиннее, степь стелилась под ним скатертью. Погоня поспешала за ним.

Теперь надо пробиться. Надо круто свернуть вправо и пронестись между суровыми всадниками и появившейся уже первой скалой предгорья. Он опять прикрикнул на Понедельника. В этом могучем жеребце было еще столько силы, что он мог бесконечно прибавлять в скорости, прибавлять постоянно, и больше всего — в решающий момент. Ветер беспощадно бил Дюку в лицо, хлестал его по щекам, когда на полном скаку он повернул своего отчаянного жеребца вправо. И с первого взгляда ему стало ясно, что план его провалился. Он попался в ловушку, и идеальную западню, на полном скаку влетел в бутылку, которую только осталось заткнуть пробкой.

24. СПАСЕН!

Обдумывая маневр, Дюк предположил, что все эти многочисленные всадники, скачущие за ним по пятам, бросятся вслед за ним неорганизованной конной толпой. Он совершенно забыл о том, что многие достопочтенные жители Хвилер-Сити отстали на порядочное расстояние. Те, кто был впереди, едва приметив финт Дюка, с места поворачивали направо и тем самым создали длинную колеблющуюся цепочку поперек всего V образного фронта погони. Ловушка замкнулась, преследователи впервые разгадали план беглеца и сумели пресечь его выполнение. Возгласы дикой радости донеслись до Джона Морроу, и даже Понедельник в испуге запрядал ушами.

Он мог бы сейчас выскочить на вершину скалы, выступающей из холма, вдоль которого он собирался проскочить. Но холм был со всех почти сторон окружен людьми, и на его плоской вершине он был бы словно на ладони. Несколько горстей песка, плоский мертвый камень, и ни кустика, ни пучочка травы! Если бы он остался там, то смог бы какое-то время держать оборону, но преследователям оставалось только замкнуть цепь вокруг холма, расставить надежных часовых и…

Не хотелось подыхать от жажды и голода на голой верхушке каменистой возвышенности, но это была единственная возможность избежать мгновенной смерти. А лишний час жизни все-таки чего-нибудь да стоит! Но бросить своего верного коня ради того, чтобы в одиночку загнуться на вершине скалы, — не самый геройский поступок!

Подумав об этом, Дюк машинально натянул поводья. Он уже собрался было развернуть жеребца и броситься навстречу верной смерти, как увидел прямо перед собой, у подножия каменной стены, вертикальную темную полосу. Похоже, не так давно здесь откололся порядочный кусок скалы.

Кто его знает, может, это случилось и год тому назад, но место, от которого отвалился порядочный кус, было гораздо темнее самой пепельного цвета скалы. Дюк решил на полном скаку попытаться взлететь вместе с конем на вершину, используя именно это место, — кто знает, может быть, склон здесь был не таким крутым. Во всяком случае, это была не отвесная стена, и попробовать стоило. Он не стал рассчитывать шансы на успех рискованного предприятия, а просто, зажмурив глаза и пришпоривая Понедельника, бросился навстречу меньшей из опасностей.

Еще раз оглянувшись на полном скаку, Дюк решил, что пусть уж лучше его изрешетят пулями в тот момент, когда он — верхом! — будет отчаянно карабкаться по почти отвесному склону, чем повернуть назад и отдаться во власть суда Линча, который наверняка свершат над ним сотни разгневанных мужчин. Он надеялся, что Понедельник погибнет вместе с ним. Скажем, просто конь и всадник покончили жизнь самоубийством, бросившись с отвесной скалы…

Не успела еще ужасная картина собственной смерти растаять перед его внутренним взором, как сивко рванул вверх по чуть ли не вертикальному склону. Какое счастье, что его жеребец вырос среди диких скал и крутых гор! Какое Счастье, что Понедельник еще юным жеребенком прошел высшие курсы альпинизма на горных пастбищах! Из-под его копыт с грохотом сорвался и полетел вниз первый крупный камень. Он цеплялся подковами за скользкие края валунов, словно горный козел. Казалось, мышцы его сделаны из крепчайшей стали и снабжены закаленными стальными пружинами, которые подбрасывают коня все выше и выше, к самой вершине мрачной скалы, цепляясь за едва заметные глазу выступы.

Дюк, не переставая дивиться ловкости и силе дорогого своего Понедельника, согнулся в седле и принялся подбадривать жеребца ласковым голосом. Они поднимались с головокружительной скоростью. Надо было преодолеть высоту примерно в сто пятьдесят футов. Склон слегка напоминал лестницу с редкими высокими ступенями едва ли не шестидюймовой ширины. И все-таки Понедельник ухитрялся цепляться за них копытами, не обращая ни малейшего внимания на камни, которые время от времени с ужасным грохотом скатывались вниз, прямо на головы преследователям.

Снизу по ним открыли стрельбу. Град пуль ударил по камням вокруг Дюка. Он глянул вниз. Всадники кружились под скалой, поднимая скакунов на дыбы. Небольшая группка попыталась было рвануть вверх вслед за Понедельником, но вынуждена была отказаться от безумной попытки. Однако именно эта попытка приблизиться к Дюку помешала оставшимся внизу вести прицельный огонь.

Отчаянная пальба не очень беспокоила Дюка. Он гораздо больше опасался, что в толпе найдется приличный стрелок, который спешится, станет на колено и, как следует прицелившись, одним выстрелом снимет его со скалы. Только так его могла настичь смерть от пули, потому что холодная и твердая рука в состоянии заменить пять сотен разгоряченных и жаждущих непременной крови мужчин.

Край плоской вершины был совсем рядом. Еще один прыжок, и они оказались наверху. Вопли разочарования, позора, бешеной ненависти раздавались внизу, потому что никто и никогда не поверит им, что преследуемый каторжник, не слезая со своего жеребца, поднялся по почти вертикальной скале! Горе им, потому что все равно никто не поверит этому, несмотря на то что свидетелями невероятнейшего происшествия стали пять сотен человек. Дюк заметил, как несколько всадников развернулись и направили своих коней в объезд, чтобы помешать ему спуститься с другой стороны скалы, перехватив его на спуске, не менее опасном, чем подъем по вертикали верхом.

Но Дюк только рассмеялся. Он получил огромную фору: в мгновение ока Понедельник пролетел плоскую вершину холма, и вот уже они оба скатились по противоположному склону в облаке кувыркающегося вокруг них щебня. Дюк выиграл не такое уж большое расстояние, но ни один из пяти сотен скакунов не мог теперь, растратив силы в погоне, соперничать с сивым жеребцом по кличке Понедельник. Впереди уже вздымались Черные горы, в которых следы исчезают и растворяются на каменистой почве, так что любые поиски теряют смысл среди этих гладких и равнодушных камней.

Разочарованная толпа повернула в Хвилер-Сити. О, можно только вообразить, как будут встречать их там, в городе, их, позволивших каторжнику бежать из окруженной гостиницы, потом позволивших ему промчаться на похищенном мустанге под самым носом у огромной толпы; мало того, они упустили и его неожиданного союзника; не поверив в способности и силу сивого жеребца, позволили Дюку, почти уже схваченному за руку, совершить невероятный подвиг и раствориться бесследно в Черных горах. Стон сопровождал их печальное возвращение. Но каждый из них клялся в душе своей, что это еще не конец и, если у граждан Хвилер-Сити найдется еще хоть капля мужества, они покончат с Джоном Морроу!

Ну а что касается Дюка, он вообще не думал больше о своих незадачливых преследователях. Как только они исчезли за его спиной в темной ночи — а луна к этому времени уже закатилась, — он натянул поводья. Сейчас он находился на небольшом плоскогорье, открытом со всех сторон, и никто не мог приблизиться к нему незамеченным. Он не испытывал чувства гордости или удовлетворения происшедшим. Прежде он всегда спасал себя сам, опираясь только на собственные силу и смекалку, но здесь его спасли чужая помощь и везение. И Дюк, словно большой ребенок, ощутил разочарование. Он был обижен и унижен.

25. САЛЛИ ПЕРЕДАЕТ ПРИКАЗ

В Черных горах Дюк отыскал небольшую плодородную лощинку и, когда стал заниматься рассвет, решил остановиться. Он снял седло, протер насухо жеребца, а поскольку ночь была холодной, заботливо укрыл Понедельника дождевиком.

Светлая полоска на востоке застала его в тот момент, когда, расположившись поудобнее на травке, он с наслаждением вдыхал табачный дым. Утренний румянец все шире разливался по горизонту, но солнце еще не показывалось. Наступил самый волнующий и самый прекрасный миг утра. Неподалеку от него мирно пощипывал травку Понедельник. И вдруг тишина и покой рассветного часа растаяли — внезапно раздался звук шагов, и Дюка сковал ужас. У него не было сил вскочить, сбросить с себя индейское одеяло, в которое было закутался, и выхватить револьвер, и тем более он не успел бы оседлать жеребца и попробовать сбежать отсюда.

Но кто мог предположить, что во всей этой толпе найдется хоть один человек, который сумеет среди мрака ночи обнаружить его следы, отправиться по ним и выследить беглеца здесь, в таком укромном местечке? Стиснув зубы, Дюк осторожно повернул голову, приготовившись увидеть кислую физиономию Тома Аньена, но вместо этого с тупым изумлением уставился прямо в прекрасные глаза Салли! Не веря себе, он крепко зажмурил собственные очи, опять распахнул их, но ничего не изменилось.

На ней была светло-коричневая юбка и такого же цвета блуза навыпуск, с красным галстуком, повязанным под широким воротником. Обнаженным локтем она оперлась о скалу, а подбородок опустила на маленький кулачок. Она смеялась, глядя прямо на Дюка.

— Салли! — воскликнул он. — Салли!

Он вскочил на ноги и отбросил одеяло.

— Если бы я была человеком Тома Аньена, то мне не составило бы труда справиться сейчас с вами, — ответила она серьезно на его крики.

— В самом деле, — проговорил Дюк с такой же серьезностью в голосе, — Я как раз собирался соснуть часок-другой. Но все-таки хорошо, что меня нашел друг, а не враг.

— Хм! Я не уверена, что это именно так.

— Чем же я провинился перед вами? — спросил Дюк.

— Вы разбросали и помяли мои платья во время недавнего визита в пещеру, — заметила она.

Дюк покраснел.

— Да, это так, но я был настолько удивлен… — едва вымолвил молодой человек.

— И почему же вы, — внезапно спросила девушка, направив указательный палец прямо на него, — не привели шерифа в пещеру, где мы живем, чтобы он арестовал парня, который так досаждает Уильяму Гатри?

— Я хотел прежде всего поговорить с вами, а перед тем осмотреть как следует все кругом, — ответил Дюк, с нарочитой серьезностью рассматривая ее лицо.

— Что осмотреть?

— Кто он? — ответил вопросом на вопрос Дюк.

— Кто — «кто»?

— Тот парень, который этой ночью привел мне Понедельника?

— Это Сэм.

— Так кто же он такой?

— Мой брат.

Дюк воодушевленно воскликнул:

— Простите, Салли, но я, можно так сказать, наполовину догадывался об этом! Было в нем что-то такое, что заставило задуматься меня. Когда я впервые увидел, как он скачет по горам, у меня не хватило мужества… Нет, точнее — настроения, чтобы застрелить его.

— Да, так говорят все, кто вступает в схватку с Сэмом. — Салли насмешливо улыбнулась.

— Не стану скрывать, мне здорово от него досталось, — сказал Дюк, залившись краской. — Но только, — усилием воли он подавил гнев и улыбнулся девушке, — я никогда не поверю, Салли, что вы ничего об этом не знали. Ведь все очень просто, как я погляжу. Сначала он выбивает меня из седла метким выстрелом. После этого он, рискуя своей жизнью, является сюда и спасает мою. Бьюсь об заклад, Салли, это вы подговорили его на такой самоотверженный поступок!

— Какой поступок? — холодно спросила Салли и посмотрела на юношу ничего не выражающим взглядом.

Дюк вздохнул:

— Может быть, я опять ошибаюсь. В конце концов, я действительно просто счастлив, что Сэм-ваш брат. Он что, где-нибудь здесь, поблизости?

— Нет, его здесь нет, — ответила Салли.

— Неужели после бешеной ночной скачки он опять носится по горам?

Она пожала плечами и подошла к Понедельнику, принялась похлопывать его по крупу, тереть ладонью бархатистую морду, которую жеребец радостно оборотил к ней.

— Молодец, Понедельник, — сказала она. — Много я слышала о тебе раньше, о том, как ты лазаешь по скалам и тому подобное. Но ты в самом деле молодец, какого не сыщешь!

Она поцеловала жеребца меж глаз:

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты остался здесь, Понедельничек!

— А он никуда и не торопится! — подал голос Дюк.

— Вы ошибаетесь! — заявила Салли. — И он, и его хозяин должны приготовиться к отъезду.

— Но почему, Салли?

— Брат поручил мне передать вам этот приказ.

— Чего это вдруг?

— Неужели вы не понимаете? Он сказал, что вам следует немедленно отправиться отсюда восвояси. Он сказал, что благодаря вашим стараниям Черные горы стали чересчур популярным местечком. Вам, наверное, хочется, чтобы люди шерифа встали лагерем в здешних местах? Сэм сказал, что для вас же будет лучше, если вы отправитесь куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих самых мест.

— И вы согласились с ним? — печально спросил Дюк.

— Естественно! — воскликнула девушка.

Она разговаривала с ним как-то небрежно, холодно, настолько равнодушно, что Дюк, впав в полнейшую прострацию, затряс головой. Ее существо, душа ее были ничуть не милосерднее, чем скалы Черных гор.

— Но почему так? — с отчаяньем в голосе спросил он.

— Сэму не нравятся люди, которые убивают стариков, — произнесла девушка, и глаза ее вспыхнули праведным гневом.

— Вы имеете в виду Билла Гатри?

— Совершенно верно!

— Салли, клянусь вам, я не убивал Гатри!

Гнев ее, похоже, опять улегся, но она все еще сердилась и испытывала неприязнь к молодому человеку.

— Так кто же тогда убил его?

— Я думал… — И Дюк замолчал, стиснув зубы.

— Что вы думали?

— Мне было известно, что ваш брат не любил Билла Гатри…

— Сэм не любил его? Сэм!

— Я ничего толком не знаю, — пробормотал, наморщив лоб, Дюк. — Просто я думал, что, наверное, он…

— Что? Сэм — и такое подлое убийство!

Она рассмеялась ему в лицо, но смех девушки был горьким и колючим.

— Во всяком случае, он стрелял однажды в Гатри с близкого расстояния, через окно его собственного дома. Человек, способный на такой поступок, может выстрелить и из засады.

— Стрелял с близкого расстояния в Гатри, через его собственное окно! О чем вы говорите, что вы мелете? — воскликнула Салли. — Пытаться убить человека, такого же старого, как… Х-х-ха! — Она с бешенством топнула ногой.

— Почему бы и нет, если он так хладнокровно подстрелил меня, — заметил Дюк. — У вас нет никаких доказательств, но тем не менее вы утверждаете, что именно я убил старика Билла.

— Я больше уважаю убийц, чем людей, шатающихся по свету и находящих отраду в громких скандалах! — гордо произнесла эта дикая девушка с гор.

Дюк зажег спичку, позволил ей догореть до самых пальцев и погаснуть. Он все бы отдал в эту минуту за самую несчастную лазейку, пользуясь которой он сумел бы сбежать, провалиться прямо на этом месте.

— Хорошо, — произнесла наконец девушка. — Я не стану передавать Сэму, что вы думаете о нем. Если бы я это сделала, он, оскорбившись, примчался бы немедленно сюда, чтобы стереть вас в порошок, причем мгновенно!

Эти слова рассердили Дюка до невозможности, несмотря на то что он всегда полагал необходимым в любых обстоятельствах вести себя с дамами прилично; Но даже самые воспитанные люди могут сносить оскорбление лишь до определенного предела, а Дюк чувствовал, что он в этом плане полностью исчерпал свои возможности.

— Миссис, — обратился он к Салли, — я намерен сказать вам, что с радостью повидался бы с вашим братцем немедленно.

— О, если бы он был сейчас здесь, вы бы по-другому разговаривали со мной! — отвечала, все больше распаляясь, девушка.

— Но подумайте сами, — запротестовал Дюк. — Он наверняка хотел сегодня ночью доказать мне своим поступком, что он ни при чем. К тому же похоже, что этот парень, то есть ваш брат, неплохо обходится с револьвером. Но если между нами выйдет ссора, Салли, советую вам, держите братца подальше от меня! Я до сих пор не могу понять, как ему удалось свалить меня. Руки у меня были словно спутаны. У меня даже не было сил спустить курок. Но если мы повстречаемся опять…

— Как вам не совестно! — вскричала она. — Как вам не стыдно хвастать, разглагольствуя, что вы собираетесь сделать с мужчиной, когда перед вами стоит беспомощная одинокая девушка?

Если и отсутствовал какой грех в обширном каталоге проступков Дюка, так это был грех тщеславия. А если даже он и был несколько — ну совсем чуточку! — тщеславен, то уж никогда в жизни ни перед кем не хвастался, и поэтому он не мог взглянуть теперь на девушку без бешенства. Но ему удалось справиться с первым приступом гнева.

— Если ваш брат смертельно обозлился на меня, — произнес он, — то почему он так рисковал прошлой ночью, чтобы спасти меня?

— Потому что он сумасшедший, — ответила девушка. — Он думал, что вы будете благодарны ему. Он не знал… — Она не смогла завершить фразу.

Дюк с удивлением уставился на нее. Он тоже не мог промолвить ни слова. Его охватило какое-то странное желание сделать хоть что-нибудь, что-нибудь совершить, раз уж лишился напрочь дара речи.

— Скажите вашему брату, — вымолвил наконец он, — что я не стану прятаться, если он вдруг захочет поговорить со мной.

Он вытащил из кармана колоду карт. Вытащил одну а подбросил высоко в воздух. Кусочек картона, не толще обычной бритвы, закрутился в воздухе. Дюк выхватил револьвер и выстрелил. Карта, завертевшись еще быстрее, разлетелась на две части. Дюк подобрал кусочки и передал их Салли:

— Когда увидите братца, передайте ему и скажите, что это — мои визитки.

26. БЕГСТВО

Дюк оседлал Понедельника, вдел ногу в стремя, учтиво повернувшись лицом к Салли, приподнял шляпу и исчез среди скал. С четверть мили он бешено гнал вперед и вперед. Но, слегка успокоившись, развернул коня, спешился и осторожно зашагал обратно, пока не услышал впереди голос, звучавший совершенно неестественно среди пустынных, каменистых гор. Он замер и прислушался. Нет, слух не подвел его: это был именно женский смех!

Мгновение спустя, осторожно подкравшись, скрываясь за грудой камней, он увидел Салли, легкой походкой шагающей вперед и время от времени заливающейся смехом. Сначала он было подумал, что бедняжка тронулась умом, но потом понял, что она хохочет над ним!

Дюк не хотел верить собственным глазам. Он привык на каждом шагу встречаться со страхом и с презрением, его появление вызывало у окружающих и гнев, и ненависть, но никогда в жизни еще никто не принимался хохотать, встретив его на своем пути. Мало-помалу Дюк стал приходить в себя, а девушка все еще хохотала, не замечая, что он крадется за ней. И тут он споткнулся о камень, нога рефлекторно согнулась, и он упал на колено.

Так случилось, что он свалился за довольно крупный обломок скалы с неровными краями. Из-за камня можно было наблюдать, оставаясь незамеченным, и его просто поразила перемена, происшедшая с девушкой после того, как она услышала шум за спиной.

Она мгновенно обернулась, словно волк, услышавший за своим хребтом лязганье собачьих челюстей. В руках у нее оказался кольт большого калибра, направленный точно в сторону постороннего шума. Девушка моментально присела, чтобы стать для вероятного противника как можно меньшей целью. Дюк был просто поражен. Она рванулась вперед, делая неожиданные прыжки из стороны в сторону, не позволяя спрятавшемуся врагу как следует прицелиться. И вот она вновь нагнулась, исчезла за выступом большой скалы и затаилась на несколько минут.

Похоже, она убедилась, что шум был вызван естественной причиной, — скорее всего, со склона сорвался какой-то дурацкий камень. Она внезапно появилась из-за скалы и продолжила путь, а Дюк, утроив осторожность, опять двинулся за ней. Естественно, нервы ее, хотя она никого и не обнаружила, были сейчас напряжены, и девушка держалась осторожно. Несколько раз она неожиданно поворачивала голову, внимательно оглядывала окрестности, готовая в любую минуту схватиться с врагом.

Дюк, следуя за ней, погрузился в раздумье. Были в его бурной жизни отдельные денечки, когда он с большей опаской выступал против нескольких противников одновременно. Но теперь, похоже, настали другие времена, и жить приходится в постоянном напряжении. Неужели ему удастся подстеречь мгновение, когда он сможет перехитрить осторожную и бдительную девушку с гор? Она мгновенно реагировала на малейший шорох, словно пантера, и, кроме того, была очень недоверчива. Продвигаясь вперед, она неустанно окидывала внимательным взглядом нависающие скалы, внезапно оборачивалась назад, высматривая какие-то следы на земле и даже обращала взор к небесам. Что же это за жизнь она прожила такую, которая научила ее всему этому?

И тут Дюк понял, что готов простить обиду, несколько раньше нанесенную ему. Ведь обвинения в адрес друга, не говоря уж о родном брате, действовали гораздо сильнее, нежели могла вынести ее свободолюбивая душа.

Сейчас они приблизились к тому месту, которое безуспешно разыскивал несколько ранее Дюк. Громкий говор речушки заглушал все остальные звуки. Здесь, не опасаясь, что ее шаги будут услышаны, девушка бросилась бежать. И Дюк снова был поражен! Он вспомнил девчонок своей юности, которые наравне с мальчишками пасли коров, бегали и скакали верхом ничуть не хуже сорванцов мужского пола, привыкли таскать тяжести и переносить любые невзгоды; но ни одна из них и близко не могла сравниться с Салли, обойди хоть все горы и долины вокруг. Она неслась свободными прыжками искусного атлета. Она ужом вползала на отвесные скалы. Словно стрела, исчезала в глубоких расщелинах, чтобы появиться далеко-далеко, так что Дюк едва успевал следовать за пей.

Сейчас должно было появиться место, где речка исчезала в горном провале, чтобы так же неожиданно вырваться из-под скалы в другом месте. Он ожидал, что девушка бросится в пенистый водоворот. Вместо этого она резко свернула налево, метнулась к огромным валунам и исчезла.

Дюк выпрямился и стравил пар посредством серии виртуозных ругательств. Голова у него шла кругом, он отказывался верить сам себе. Нет, это была вовсе не та девушка с приятным голосом, которая той ночью отплясывала с ним в «Уорнерс Спрингс»! Однако нынешнее ее поведение объясняло, во всяком случае, таинственное исчезновение в ту ночь, когда она так неожиданно убежала от него и скрылась с глаз Дюка в непосредственной близости от танцевального зала. Неудивительно, что тогда, не обнаружив следов, он не сумел нагнать ее на относительно короткой дистанции.

Постояв, он тронулся дальше, в направлении валунов, среди которых исчезла Салли. Он собственными глазами видел, как она вошла прямо в камень, как волшебник проходит сквозь стену. Но Дюк знал, что чудеса бывают только в сказках, а в жизни девушка весом примерно в сто тридцать фунтов не может раствориться в воздухе или слиться в одну массу с горной породой. И он принялся внимательнейшим образом исследовать скалы.

Не спуская глаз с камней, он с лихорадочной серьезностью пытался обнаружить хотя бы ничтожнейший след. Ведь должен же быть хоть какой-нибудь след, если вход в пещеру, которым пользуются чаще всего, находится именно здесь! Ведь сюда наверняка входили не только люди, но и кони. Однако твердая и гладкая каменная поверхность не хотела раскрывать свои тайны. Не хотела до тех пор, пока Дюк не опустился на колени и, тщательно ощупывая поверхность скалы, не обнаружил первый след. Но это было вовсе не то, что он ожидал увидеть, — не кусочек базальта, отколотый подковой скакуна, а маленький клочок тонкой ткани, болтающейся на зазубренном выступе скалы. Он ухватил клочок пальцами, подумав сперва, чти это лепесток какого-то горного цветка, и задумчиво принялся вертеть его в пальцах. Но нежный лепесток не поддавался крепким пальцам Дюка, не превращался в прах. Тогда Дюк внимательно рассмотрел его, чиркнул спичкой и поднес огонек к необычному клочку. Ноздрей его достиг смрад паленой шерсти.

Дюк вскочил на ноги, у него отлегло от сердца. Вот объяснение тому, почему на поверхности нет никаких следов! Обитатели пещеры поднимались наверх, ведя под уздцы подкованных лошадей, но копыта при этом обертывались тряпками, чтобы железо подков не оставляло на камнях царапин. Определив направление, по которому мог продвигаться конь в странной обувке, Дюк подошел к большому обломку скалы, слегка отошедшему от монолитной массы, и остановился.

И тут из-за этого обломка появился подземный всадник. Как и предполагал Дюк, копыта прекрасного и стремительного пегого жеребца были обмотаны тряпками. Да, этим животным стоило полюбоваться! Чудный молодой конь, но все же чуть поменьше громадного Понедельника.

Что касается всадника, то Дюк впервые видел его в солнечном свете на таком близком расстоянии. Он был гораздо меньше, чем прежде казался Дюку. Правда, смелая и гордая осанка с лихвой перекрывала все недостатки маленького роста, так что его импозантная фигура выглядела издалека довольно внушительно. Но на близком расстоянии было заметно, что длительная схватка с Дюком будет ему не по плечу. Вся его сила заключалась в способности стрелять молниеносно и метко.

Дюк совершенно верно оценил противника. Кто знает, чем бы окончилась их позавчерашняя схватка, если бы он смог внимательно рассмотреть его еще тогда?!

Всадник осмотрелся и пустил коня вниз по склону. Пегий рванулся рысью по откосу, потом еще с четверть мили проскакал вплоть до того места, где река исчезала в провале. Тут он соскочил, снял тряпки с копыт лошади, опять уселся в седло и послал коня в том направлении, где Салли оставила Джона Морроу.

Дюк с тяжестью на душе смотрел ему вслед. Он никак не мог поверить в то, что эта девушка, несмотря на всю дикость характера, могла хладнокровно послать брата на убийство. Но было похоже, что дело обстояло именно так. Молодой брат весело отправился на поиски человека, который позволил себе опорочить его доброе имя, а в подземном доме сидела его сестра, скрестив на груди руки и глядя перед собой горящими глазами, с нетерпением ожидая возвращения Сэма и его рассказа о смерти наглого пришельца.

Обнаружив, что Дюк внимательно наблюдает за ним, юноша издал резкий, гортанный, радостный боевой клич и взмахнул перед собой револьвером.

Дюк тоже не ждал. Еще мгновение — и он возьмет его на мушку. Еще секунда — и он или убьет, или будет убит. Но Джон Морроу не мог стрелять в своего спасителя.

Бросившись в седло, он развернул Понедельника и бросил сивого жеребца в галоп. Некоторое время спустя, повернув на полном скаку голову, он обнаружил, что пегий заметно отстал, хотя всадник неустанно понукал его шпорами и хлестал плетью, чтобы как можно ближе подобраться к Дюку.

И тогда заговорил револьвер. Пуля расплющилась о скалу рядом с Дюком. Второй выстрел — и пуля пролетела над самой головой Джона Морроу. Но на этом все я закончилось. Он пришпорил своего сивого и скрылся за холмом. И когда Дюк вновь увидел красавца пегого, их разделяло слишком большое расстояние.

Дюк все еще гнал Понедельника ужасным галопом. Впервые в жизни он бежал. Что сказали бы люди, если бы смогли увидеть его? Но страшнее всего — что скажет Салли, когда ее брат вернется с гордым, победоносным видом и расскажет о трусливом бегстве Дюка, Дюк аж застонал от горечи, но не позволил Понедельнику замедлить галоп. Еще минут пять — и он выберется из сердца Черных гор, добравшись до их холмистых отрогов. Пегий был уже слишком далеко от него. Дюк натянул поводья и наконец-то перевел жеребца в спокойный, размеренный галоп, который позволил ему самому немножко задуматься.

27. ВСЯ ОКРУГА НА НОГАХ

Для человека, чья жизнь проходит в постоянном общении с огромным множеством людей, потеря одного товарища не слишком-то много и значит. Но Дюк воспринял утрату расположения девушки гораздо тяжелее, нежели даже свое изгнание из Хвилер-Сити. Она значила для него гораздо больше, чем уважение тысяч людей. И вот сейчас братец расскажет ей о трусливом бегстве… Нет, он даже думать не мог об этом! Стыд и горечь душили его.

Он спустился с Черных гор и медленно двинулся среди невысоких холмов прямо на восток.

И всего одного взгляда хватило ему, чтобы убедиться: добрые жители Хвилер-Сити вовсе не отказались от мысли достать-таки проклятого каторжника. На этот раз, похоже, под ружье встало все население города. Со времен охоты на знаменитого бандита Паркера патриотическое воодушевление таких масштабов не охватывало местное народонаселение. Группами не менее шести человек в каждой — а это было минимальное количество бойцов, которое хоть как-то могло противостоять Дюку, если бы его удалось обнаружить, — сотни и сотни людей поднимались в горы по лощинам меж их отрогов.

За последние несколько часов в пейзаже произошли значительные изменения. Тут и там виднелись дымы бивачных костров, на которых готовилась пища для подкрепления изможденных охотников за человеком.

Дюк не только удивился, но и испугался. Он даже предположить не смел, что обитатели городка могут составить такую грозную силу. Ему и в голову не могло прийти, что гнев общества продлится долее незначительного мгновения, пусть даже одного-двух дней, и выльется в такую упорную и мрачную силищу, которая ни перед чем не остановится, лишь бы смести с лица земли своего врага! Похоже, Черные горы со всех сторон были окружены вооруженными лагерями: желтые пятна костров сливались в почти непрерывную волнистую цепочку. Глядя на это, Дюк не смел поверить своим глазам! Черные горы имели не менее двенадцати миль в окружности, и все они были охвачены огнями. Когда сумрак пал на землю, Дюк насчитал в полукружии огней, доступном его взгляду, семьдесят пять костров, не меньше!

Один костер на сто ярдов. Или чуть больше. У каждого костра не меньше, как уже говорилось, шести человек. Возможно ли вообще собрать столько народу, чтобы плотным кордоном прикрыть Черные горы? Чем дольше смотрел на костры Дюк, тем больше охватывала его паника.

Он все еще не мог поверить в это, как человек, бросивший спичку на стерню, не может поверить в то, что маленькая искорка за пару минут превратилась в огромный пожар, охвативший все поле, гоня перед собой гигантские столбы пламени.

Дюк опять оседлал Понедельника и направился вниз, в ближайшее ущелье. По нему он спустился на равнину и инстинктивно направился к огням кордонов.

28. ИСТОЧНИК ИНФОРМАЦИИ

Между ним и линией огней оказались небольшие заросли невысокой корявой растительности. Он направился туда и, не слезая с коня, принялся с близкого расстояния изучать дислокацию противника.

По примерной оценке, не меньше тысячи человек встали лагерем вокруг Черных гор, чтобы убить одного, максимум двух человек!

И тут его мысли, так сказать, резко тормознулись, потому что из кучки деревьев, прямо перед ним, неожиданно вынырнул всадник на высоком сивом жеребце — сивом или белом, в темноте ночи невозможно было точно определить его масть, — и повернул легким галопом к югу.

Дюк завороженно следил за ним. Только по одной причине этот человек боялся приближаться к кострам, осмеливаясь лишь издали наблюдать за ними: должно быть, он, как и Дюк, опасался сил закона, лагерем расположившихся перед ним.

Но тут же другая мысль поразила его. Там, впереди, был всадник на коне, напоминающем статью и мастью Понедельника! Именно такой остановил на дороге Мартина и пристрелил его ради денег, которые несчастный ранчер вез при себе. Разве не мог этот человек быть тем самым убийцей?

Дюк развернул Понедельника и пустился в погоню.

Чужак уже мили три проскакал галопом в южном направлении, после чего повернул направо. Дюк, охваченный дикой страстью, следил за ним с напряженным вниманием. Оли обогнули подошву холма, оставив Черные горы справа, на севере. Чужак продолжал скакать, пока не добрался до берега реки, которая, сделав в этом месте поворот, устремилась прямо на ранчо Гатри.

Он продолжал быстрым галопом скакать вдоль берега реки Линдсей, так что Дюк даже немного притомился. И тут он вспомнил ту самую ночь, когда из окна мансарды дома Гатри сверкнул огонек, передавая какие-то странные сведения кому-то, находящемуся на северо-востоке, — может быть, той таинственной личности, которая все еще скрывается в Черных горах.

Вплоть до самых последних событий он предполагал, что этот странный всадник был братом Салли. А разве грешник на сивке не мог быть тем самым всадником? Не он ли был тем самым ничтожеством, которое неустанно грабило ранчо Гатри?

Это предположение не стоило сбрасывать со счетов. Дюк поспешил вперед. Ночь была темной, небо затянули тучи, и у Дюка заболели глаза от напряжения, с которым он всматривался в то и дело исчезающую белесую тень перед собой.

Не доезжая четверти мили до ранчо, тень внезапно стала приближаться к нему. Дюк остановился. Оказывается, всадник впереди него стоял уже давно. Неужели он заметил, что за ним следят, и сейчас решил укрыться в засаде?

Джон Морроу направил Понедельника под высокую скалу и спешился. Поняв, что в темноте ему не удастся рассмотреть лицо человека на сивом жеребце, он ничком лег на песок.

Вдруг он услышал какой-то шум — тихие, почти неслышные шаги по песку. И это были шаги человека. Наверняка чужак спешился и направился к ранчо пешком, опасаясь, что конь, почуяв близость конюшни, выдаст его ржанием.

Дюку было вполне достаточно этого. Он перебросил поводья на спину Понедельнику и отправился следом за чужаком. Подойдя к чужому сивому жеребцу, он вплотную приблизился к нему, чтобы в призрачном свете редких звезд получше рассмотреть его. В самом деле, ростом и статью он сильно напоминал Понедельника, только был покостлявее да мышцы погрубее. Однако в голове его не было и следа великолепной красоты настоящего скакуна. И если бы возникла нужда, этот сивый не смог бы выдержать бешеной гонки за Понедельником.

Утешившись этим, Дюк продолжил движение, свернув немного левее — там росла трава, приглушавшая звук его быстрых шагов. Но вскоре ему пришлось умерить собственную прыть, потому что силуэт незнакомца оказался почти прямо перед ним. Он шел вперед уверенными шагами. Ясно, что не в первый раз он направляется к этому ранчо: шагал он решительно и, войдя в густой соснячок у самого берега, остановился. Джон Морроу буквально навис над ним. И тут он опять двинулся вперед, резко свернул влево и исчез в кустах, отделяющих ковбойские бараки от Дюка. Пройдя сквозь них, незнакомец направился прямо к дому Гатри.

Дюк следил за ним, не снимая ладони с рукоятки кольта. Не то чтобы он очень любил Стива Гатри, но если этот бандит собирался напасть на ранчера, как напал на беднягу Мартина, то ему придется вмешаться со своим сорок пятым калибром.

Загадочный незнакомец больше не рыскал из стороны в сторону, а направился прямо к главному входу в дом. К величайшему удивлению Дюка, он открыл двери и исчез в жилище.

Дюк все еще следил за ним! Сотни опасностей подстерегали его в доме, но он все-таки скользнул тенью в двери, которые неизвестный всадник даже не потрудился запереть за собой, и вошел в темный коридор.

С лестницы он заметил мерцающий свет и услышал шаги.

— Привет, Чарли, — послышался голос Стива Гатри. — Это ты?

— Я. Как дела?

— Все в порядке.

— Здесь нам ничто не угрожает?

— В доме никого, кроме старого Бинга, он сейчас спустится, чтобы присмотреть за лестницей.

— Старый желтый койот! Уж он как следует присмотрит. Ну, как ты, приятель?

— Прекрасно!

Они поднялись по лестнице, остановились на минутку в верхнем коридоре, после чего прошли в комнату. В это же мгновение распахнулась дверь столовой и послышалось шарканье мягких тапочек. Дюк шагнул в сторону и прижался к стене.

Бинг ступил на порог. В руке он держал коптилку, бросающую мутные лучи на его лицо, на котором бегали не менее мутные глазки с пожелтевшими белками. Китаец опустил коптилку на обеденный стол и, испуганно вздохнув, повернулся. Он нутром чувствовал опасность, но не мог ничего ни расслышать, ни рассмотреть. И тем не менее он вытащил из-за пазухи пояса длинный нож и метнулся к стене.

Но Дюку удалось высоко подпрыгнуть и, упав сверху на свою жертву, выбить одним ударом оружие из руки Бинга и с силой обрушить кулак прямо ему на голову. Китаец свалился на пол, и сильная рука схватила его за горло, не давая никакой возможности продолжить борьбу. Первый удар и без того достаточно оглушил его. Слабый и беспомощный, валялся он на полу, пока Дюк его же ножом резал шелковый халат и полосами драгоценного материала связывал Бингу руки и ноги, но не так, как ковбои связывают телят, а таким манером, чтобы тот не мог даже пошевельнуться. Наконец он заткнул ему рот здоровенным кляпом из того же шелка.

Покончив с делом, Дюк тронулся дальше. Он прокрался в верхний коридор и оказался у самого что ни на есть источника свежайшей информации. Эта парочка была настолько уверена в способностях Бинга уберечь. их от всяческих шпионов, что нисколько не осторожничала в разговоре. Дверь была приоткрыта, и Дюк имел возможность прекрасно рассмотреть их лица, услышать их голоса. Можно даже сказать, что он находился с ними практически в одном помещении. Мимо его ушей не пролетело ни одно сказанное слово.

— …примерно тысяча! — закончил чужак фразу, начало которой не мог слышать Дюк.

У этого человека были маленькие глаза и белые волосы. Верхняя часть лица была у него совершенно невыразительна, но нижняя, изборожденная глубокими морщинами, выглядела ужасающе. Он был высокий и не как Гатри, но все-таки крупный мужчина.

— Тысяча? — переспросил Гатри. — Пожалуй, побольше.

— Ты ездил туда, смотрел?

— Конечно, я был там. Ездил со своими ребятами. Из пятнадцати я оставил им целый десяток. Все единодушно признали мое благородство!

Гатри засмеялся, за ним засмеялся и незнакомец:

— Просто они не подозревают, что десяток твоих ребят вряд ли стоит одного парня!

— Пожалуй, и на одного не вытянут, — заявил ранчер. — Если начнется свалка, они вдесятером не устоят против перепуганной собаки.

— Ты и в самом деле подобрал взвод отборных трусов!

— И что, разве это плохо?

— Отлично! Ты просто молодец.

— Если бы они были настоящими мужчинами, тебе, Чарли, пришлось бы трудновато.

— А то! Они бы меня быстро повязали. Никогда нельзя с уверенностью сказать, что удастся убежать от пятнадцати человек, даже на добром коне. Но эти ребята вели себя так, словно боялись нечаянно поймать меня.

— Так оно и было. Они боялись сложить свои буйные головушки в схватке с тобой. Но тем не менее мне приходилось каждый раз сопровождать их куда-нибудь накануне твоих визитов. Я тебя долго содержал…

— Может, ты расскажешь об этом в другом месте? — зарычал незнакомец.

— О чем ты говоришь? Здесь нас никто не услышит!

— Почем знать?!

Чарли поднялся и шагнул прямо к дверям…

29. СПОР О ДЕНЬГАХ

Дюк крепко сжал рукоятку револьвера. Нет, уж пусть он лучше потеряет руку, чем ухлопает эту парочку до того, как раскроет их преступную тайну, какой бы мрачной она ни была. Но если Чарли обнаружит его, придется либо убить его, либо погибнуть самому. Он чуть ли не распластался по полу, опасаясь даже поднять вверх глаза, и решил ждать развязки.

Неизвестность длилась всего мгновение. Чарли повернул назад, в комнату. Он подошел к дверям — и даже не выглянул в коридор! Он постоял перед полуоткрытой дверью, прислушался и сразу же вернулся в комнату, где тяжело рухнул на стул и замер на нем, неподвижно уставившись в пол.

— Что-то не так? — серьезным тоном спросил Стив.

— А что у нас «так», а? — крикнул Чарли, вскипев от гнева.

— Все в порядке!

— Это с тобой все в порядке, а что касается меня…

— Пока со мной все в порядке, ничего не случится и с тобой. Ты бы уже давно мог догадаться об этом!

— Спасибо, — пробормотал Чарли. — Я думаю, ты меня не заложишь, Стив. — И он тайком усмехнулся. — Слишком уж мы прочно с тобой повязаны, не так ли?

Зажигая сигарету, он продолжал смотреть в пол. Стив заметил, что Чарли не смотрит на него, и тотчас же лицо его исказила злобная, мрачная ухмылка. Когда Чарли поднял глаза на Стива, тот уже смотрел на него спокойно и как никогда ласково. Но Дюк все видел и все понял.

— Когда ты мне передал весточку о Морроу, — продолжил Чарли, — я серьезно обеспокоился. Но оказалось, что с ним не так уж трудно справиться.

— Не так уж легко, как ты думаешь, — возразил Стив. — Он появился здесь, словно волк, который рыскает вокруг и вынюхивает, чем тут припахивает. Кроме того, он слишком тесно сошелся со стариком Биллом. Если бы я позволил им и дальше общаться таким же образом, все это плохо бы закончилось. Вот почему я велел тебе как можно скорее переходить к делу.

— И я не терял времени, — подтвердил Чарли.

— В самом деле.

— Сначала я покончил с собаками, а потом и с дядюшкой Биллом.

— Ты неплохо сделал дело, Чарли.

Дюк вслушивался затаив дыхание. Он узнал намного больше, чем надеялся подслушать в коридоре. Но, впрочем, какое значение имело все то, что он услышит здесь? Как человек, поставленный вне закона, мог добиться от собственных преследователей, чтобы его выслушали и при этом еще поверили его рассказам?

— Да, похоже, все сделано как надо, но, — произнес Чарли, — я с радостью поговорил бы еще об одной вещи, сынок: о денежках! Когда наконец я их получу?

— Как только они мне достанутся.

Чарли изрыгнул ругательство.

— Разве ты все это время сидишь без денег?

— Только идиот будет держать при себе пять тысяч наличными. Кроме того, у дядюшки Билла было при себе не меньше тысячи. Ну, скажем, тысяча, для ровного счета. Отними это от пяти тысяч; следовательно, Чарли, я должен тебе четыре тысячи.

— Ты шутишь? — сверкнул глазами Чарли. — Как это ты себе представляешь?

— Разве так будет нечестно? — мягко спросил Стив.

— Но я рассчитывал на другое!

— Я готов выслушать тебя. Ну, что же?

— Разве не я прикончил Билла Гатри?

— Конечно, ты. Разве я это отрицаю?

— Разве я не рисковал при этом?

— Конечно, рисковал.

— Кроме того, с ним еще был этот Джон Морроу, которого вы все считаете твердым орешком. Он как раз ехал верхом рядом с Гатри, не так ли?

— Да, все было именно так, как ты говоришь.

— Вот, а я лежал в кустах и видел этого Морроу всего в двадцати футах от себя. Мой конь лежал на земле: это я обучил сивого такому ловкому трюку! Я прицелился в этого Морроу, и, приблизься он ко мне еще хоть на дюйм, я уложил бы его на месте!

— Так что же ты его не убил?

— Потому что именно его должны были обвинить в убийстве, не так ли? О, ты бы порадовался, если бы я и его прикончил! Но я, Стив, не такой кретин, как ты думаешь!

— Может быть, наступит день, когда ты ото всей души пожалеешь, что не воспользовался тогда дивной возможностью и не пришил Дюка.

— Что?!

— Я так думаю, Чарли. Он очень неприятный человек. Я достаточно хорошо пригляделся к нему здесь, на ранчо. В драке он сохраняет ледяное спокойствие. Когда пришли за ним сюда после убийства Мартина, он с невероятной легкостью решил этот вопрос; тебе бы не понравилось это.

— Сохранить спокойствие в трепе — одно дело, а не волноваться, когда на тебя наставят револьвер, — совсем другое.

— Он и револьвера не испугался. Может, нам вскоре придется увидеть, как он держится под прицелом ружей славных жителей Хвилер-Сити!

— Вернемся к деньгам. Не думаю, что Морроу так уж умен. Он никогда меня особенно не беспокоил, даже когда погнался за мной с этим кобелем Липером.

— Как ты ушел от него?

— Оттянулся в Черные горы. Этот парень Морроу все никак не мог отстать от меня. Так и шел за мной до того места, где ручей вытекает из-под скалы…

— Странное местечко, я его знаю.

— Я загнал в воду своего жеребца и пустил по течению примерно на четверть мили. Там я вылез из воды и тронулся дальше, а он потерял мой след именно там, где я вошел в воду!

Дюк скрипнул зубами. Конечно, надо быть полным кретином, чтобы не раскусить такой элементарный прием!

— Если бы он опять нащупал мои следы, я бы просто ухлопал его. Он шел по следу словно слепая мышь. Но, впрочем, это не имеет никакого отношения к деньгам. Я хочу сказать вот что: уложив старика Билла, я получил полное право на те деньги, что были при нем, точно так же как на те деньги, что были при Мартине. Тебе что, непонятно разве?

— Н-не знаю…

— Тогда следует уяснить это как положено!

Глаза Стива опять сверкнули огнем.

— Я не стану препираться с тобой из-за какой-то паршивой тысячи долларов, — произнес он. — Не такой я человек.

— Порядок, — произнес его собеседник удовлетворенно. — Я рад, что мы сговорились. Значит, я получу свои пять тысяч. Но когда?

— Как только я получу наличные.

— Долго это протянется?

— Куда это ты так торопишься?

— Я хочу получить то, что мне причитается!

Дюк прекрасно видел, как все больше возрастало напряжение в разговоре двух приятелей. Оба союзника были готовы вскочить и мертвой хваткой вцепиться друг другу в горло, поскольку цель, ради которой они заключили союз, была достигнута.

— Чарли, куда нам торопиться!

— Где деньги?

— В Хвилер-Сити.

— В банке?

— Нет.

— Смотри, Стив, я не требую, чтобы ты доложил мне, где прячешь свои сокровища, я только хочу получить свои пять тысяч. Почему бы нам прямо теперь не смотаться верхами в Хвилер-Сити и не встретиться где-нибудь на окраине?

— Сейчас, ночью? — воскликнул Стив.

— А почему бы и нет? Ты что, темноты боишься?

Чарли произнес эти слова с такой оскорбительной ухмылкой, что кровь прилила к голове Стива.

— Ну, если ты настаиваешь, — сказал он с достоинством, — я думаю, мы можем отправиться. Ты получишь, что тебе причитается.

— Тогда поехали прямо сейчас.

— Чарли, неужели ты думаешь, что я собираюсь тебя обмануть?

— О нет! — хихикнул союзник Стива. — Этого я не боюсь. Я думаю, ты заплатишь, Стив. Что-то мне подсказывает, что ты не откажешься от своих обязательств.

Угроза совершенно отчетливо прозвучала в его голосе и в его словах. Стив прекрасно понял это и ответил умиротворяющей улыбкой. Он знал, что нанятый им убийца ядовит, словно самая страшная змея, и это было для него, пользующегося услугами наемника, опасно в той же самой мере, что и для людей, на которых он направлял свое смертоносное жало.

Стив неожиданно поднялся:

— Поехали, немедленно. Ступай вперед, Чарли.

— Вот это слово мужчины, — удовлетворенно хрюкнул Чарли.

Он шагнул вперед, и, когда миновал Стива Гатри, на тонких губах нового владельца ранчо зазмеилась злобная и страшная улыбка, брови насупились, а рука его крепко взялась за рукоятку револьвера. Но, похоже, он решил немного поразмыслить и не поддаваться сразу же затаенному желанию покончить с партнером. Глаза его уставились в затылок Чарли. Наверняка он размышлял о том, как скрыть последствия, если придется все-таки кончать его здесь, в комнате. Вокруг было слишком много людей, и убийца будет изловлен, в этом нет никакого сомнения.

Дюк наблюдал за ним до последнего мгновения. Потом он отпрянул в сторону, к дверям одной из комнат, выходившим в коридор, присел, сжав в руке длинноствольный револьвер, приготовившись к смертельной схватке. Ах, если бы дело было не здесь, не в доме Гатри, он обрушился бы на них со всей своей силой и ловкостью! Но вступить в бой с этой парочкой здесь, в доме, было бы настоящим самоубийством. Здесь ему с ними не справиться.

Они шагнули в темный коридор. Каким огромным выглядел Стив Гатри, если смотреть на него снизу, с высоты, скажем, лягушачьего роста!

— Мы поскачем вместе, — сказал Чарли, — до самого Хвилер-Сити. Потом ты поедешь в город, а я останусь ждать тебя у брошенного дома Фрэзера, рядом с артезианским колодцем, что во дворе. Как, подходящее местечко? Потом ты приедешь туда, и мы покончим с нашим дельцем.

— Что же, меня это вполне устраивает, — произнес Стив Гатри. Тяжело ступая, они спустились по лестнице. Пойдут прямо к выходу или все же свернут в столовую?

Они повернули к столовой. Наверняка обнаружат там связанного китайца Бинга! Но нет; постояв, они свернули направо и захлопнули за собой дверь. Каблуки простучали по ступеням крыльца, и звук их стих — сейчас они направлялись к конюшне по мягкой земле двора.

Дюк, спустившись тайком по лестнице, готовый к любой неожиданности, с облегчением заметил, что шаги решительно удаляются. Его охватило радостное чувство, мгновенно улетучившееся, как только за его спиной, в столовой, раздался отчаянный крик.

30. ПРОПАЩЕЕ ДЕЛО

Дюк в два прыжка ворвался в столовую. Одним прыжком он достиг дверей столовой, вторым — в полной темноте — приблизился вплотную к Бингу. Китаец сделал коротенькую паузу, чтобы набрать воздуха в легкие, и опять ударился в отчаянный крик. Руки и ноги ему так и не удалось развязать, но каким-то невероятным напряжением сил он сумел избавиться от кляпа.

— Эй! — крикнул Стив, повернувшись к дому. — Черт возьми, что там случилось? Это голос Бинга! — И он решительно направился к дому.

Несколькими осторожными движениями своего большого карманного ножа Дюк освободил Бинга, схватил его за ворот и поднял на ноги, приволок к дверям и приоткрыл их. Стоя в тени дверной створки, он упер ствол револьвера в поясницу несчастного желтолицего.

Дюк видел, как Стив поспешно бежит к дому.

— Скажете ему, что вы задремали на стуле и вас замучили кошмары, — прошептал Дюк. — Но не подпускайте его к комнате! Если вы только позволите…

На следующую фразу просто не хватило времени. Стив уже появился перед ними в темном коридоре. Толчок револьвера в спину успешно заменил так и не произнесенные Дюком слова.

— Ты, старый желтый кретин! — прошипел Стив. — Что это ты разорался? Я было и в самом деле подумал, что тебе воткнули нож в брюхо! Ладно, отправляйся в кровать, Бинг. Я вернусь домой не раньше утра.

Он опять вышел из дома, и Дюк услышал его голос во дворе.

— Заприте двери! — приказал Дюк.

Бинг повиновался. После этого он опять оказался связанным по рукам и ногам шелковыми тряпками. Дюк вновь вставил ему в рот кляп.

— У меня тут кое-какие дела поблизости, — сказал Дюк. — Оставайтесь здесь и не шевелитесь. Если услышу шум — вернусь и размозжу вам голову. Понятно?

Сурово предупредив китайца, он вышел в коридор и прикрыл за собой дверь, после чего бесшумно выскользнул из дома через черный ход.

Все будет хорошо, если Бинг не проронит ни звука хотя бы еще несколько минут, пока Стив и Чарли удалятся на достаточное расстояние. Дюку предстояло обогнать эту парочку и добраться до Понедельника прежде, чем Чарли оседлает своего коня.

Задача была не из трудных. Свернув за угол, он увидел Стива, усаживающегося на свою лошадь, привязанную к большой сосне, растущей у дома. Оба они не спеша тронулись вперед: Стив — верхом, Чарли — пешком, держась за стремя.

Дюку оставалось только, пройдя некоторое расстояние, свернуть направо и сразу же налево. И вот перед ним уже его Понедельник. И тут до слуха донеслось замечание Чарли:

— Что-то китаец стал какой-то странный.

— В самом деле, — отозвался Стив.

— Кроме того, он слишком много знает.

— Даже больше, чем ему полагается.

— Когда-нибудь ему взбредет в голову устроить собственные делишки, так что, надо полагать, вечно молчать он не станет. Стив, он ведь может запросто послать тебя на виселицу!

— Да, ему было бы нетрудно это сделать, но он не решится. Я тоже знаю о нем много интересного.

— Зато ему прекрасно известно, как ты переправлял тайком через границу толпы китайцев, и, если он расскажет об этом властям, ему ничего не сделают.

— В самом деле! Я как-то не задумывался над этим.

— Вот-вот, теперь самое время задуматься!

— Я так и сделаю. Я тебе заплачу, Чарли, и ты сможешь спокойно на днях ухлопать его.

— Я тебе нужен только для гнусных дел, Стив!

— Но у него есть денежки, Чарли…

— Тогда другое дело!

Их голоса стихли вдали, и Дюк почувствовал, что дрожит всем телом.

Ему надо было выждать еще немного, чтобы отправиться за Стивом и Чарли. Собственно, не обязательно было идти по их следам, потому что ему было известно место встречи. Он все равно доберется туда раньше их. И на старой усадьбе Фрэзера его положение будет куда выгоднее нынешнего, на ранчо Гатри. Там он сможет напасть на них в любой подходящий момент. Если уж он не мог призвать на помощь закон, чтобы одолеть этих мерзавцев, то союзником ему станет внезапность нападения.

А пока он пустил своего жеребца налево, в направлении Черных гор. В дороге он задумался. Бивачные костры догорали, но не из-за нехватки топлива — по склонам было полным полно кустов. Видимо, огни угасли по другой причине. Мало того — в угасающей цепочке костров образовалась огромная прореха, потому что погасли даже угли, подернувшись холодным сизым пеплом. Дюк, теряясь в догадках, подскочил к одному из остывших костров. Что же все-таки произошло? Проскакав еще две мили, он увидел прямо перед собой, на равнине, толпу из нескольких сотен всадников. Они, сбившись в кучу, радостно кричали и распевали воинственные песни.

Это могло означать только одно: ребята праздновали успешное завершение операции. Неужели они обнаружили пещеру и захватили брата Салли? При мысли об этом на лбу у него выступил холодный пот. Дюк свернул налево, по плавной дуге проехался вдоль подошвы Черных гор и только потом на полном скаку углубился в них. Наконец он добрался до места, где находился скрытый вход в пещеру. Сейчас щель в скале была широко разворочена, как бы приглашая любого желающего войти, но внутри проход был намертво завален камнями, причем эта баррикада была сооружена совсем недавно!

Похоже, в самом деле случилось несчастье и пещера была обнаружена. Дюк развернул Понедельника и подъехал к тому месту, где река срывалась в провал. Но реки здесь не было. Она превратилась в небольшой водоем, вода в котором быстро поднималась и наполняла ближайшие ямы и расселины. Еще немного, и она пробьет себе новое русло и опять рванется в равнину.

— Эй! — услышал Дюк за спиной чей-то голос. — Кто вы такой?

Очнувшись, Дюк осмотрелся. Шансов на спасение не было. Пока он, сидя в седле, погрузился в печальные мысли, больше десятка всадников неслышно приблизились к нему. Он понял, что по собственной глупости попал в ловушку.

Даже с выносливостью Понедельника и отчаянной стрельбой невозможно было среди скал пробиться сквозь неприятельские ряды. Эти ребята уже держали его на прицеле.

— Кто вы такой? — переспросил мужчина, явно старший в этой группе всадников.

— Я — Джим Коккинс из Хэллоуэлс-Кроссинга, — ответил Дюк.

— Ребята, чуточку отодвиньтесь и как следует следите за ним. Если попытается бежать, стреляйте без раздумья. Так, значит, вы из Хэллоуэлс-Кроссинга?

— Точно, — отозвался Дюк.

— Эй, Джерри!

— В чем дело? — откликнулся из толпы Джерри.

— Ваши ребята из Хэллоуэлс-Кроссинга знают человека по имени Джим Коккинс?

Сердце у Дюка замерло.

— Впервые слышу это имя, — раздался чей-то голос.

— Значит, никогда не слышали. Ребята, похоже, нам кто-то попался. Ну-ка давайте сюда пару человек! А вы, Джим Коккинс, поднимите руки вверх! Придется мне с вами немножко побеседовать!

31. ДЮК ДАЕТ ОБЕТ

— И жеребец у него сивый, — произнес кто-то в толпе.

Увидев, что выхода нет, Дюк решил пойти на отчаянный блеф. А там видно будет! Может, и удастся выиграть хоть мгновение.

— Принесите огонь, надо рассмотреть этого парня, — посоветовал второй голос.

— Толково сказано, — произнес старший и взялся за спички.

Дюк решил нанести удар. Самое время — пан или пропал!

— Дайте мне посмотреть на человека, который не знает Джима Коккинса из Хэллоуэлс-Кроссинга!

— Ступай вперед, Джерри!

Джерри осторожно приблизился к Дюку:

— Мне в самом деле очень жаль, чужак, но я никогда не слышал этого имени.

— Когда вы уехали из Кроссинга? — спросил Дюк, и дыхание у него перехватило. Это была его последняя надежда!

— Ну-у, года полтора назад, не больше, — сказал Джерри.

Дюк глубоко вздохнул.

— Вот и хорошо, — произнес он, — я так и знал, что вы уже там не живете. Я приехал в Кроссинг чуть больше года тому назад, и это может подтвердить каждый тамошний житель. Разве тут нет хотя бы одного парня из окрестностей Кроссинга?

— Нет, из Кроссинга никого нет, — раздались голоса из толпы. — Это довольно далеко от нашего городка.

— Я так и знал, что никто из них не отважится, — заметил Дюк. — Как только мы получили сообщение, ребята стали жаловаться, что, мол, это слишком уж далеко. Но я сразу же вскочил на ноги и сказал себе: эй, парень, если тот тип на сивом жеребце и вправду так быстро скачет, что его не догнать, то он, скорее всего, оседлал твоего коня, которого, видать, он же и украл полгода тому назад…

— У вас украли коня?

— После смерти отца я держу собственный завод.

— Ну вот, шеф, теперь понятно, откуда у него взялся этот сивый жеребец, -произнес кто-то из мужчин.

Тот, которого назвали шефом и который с самого начала руководил действиями всадников, замолк на минуту, но Дюк рассмотрел, как он одобрительно кивает головой.

— Приятель, — сказал шеф почти умиротворенно, — мы все еще присматриваем за вами, но вы можете опустить руки.

Дюк словно заметил в кромешной тьме слабенький огонек надежды.

— Как вы попали сюда? — последовал еще один вопрос.

— Добрался с ребятами, которые верхами возвращались в Хвилер-Сити. Я слышал, как они говорили о том, что дело сделано, о какой-то пещере еще рассказывали…

— Значит, вы толком так и не знаете, что произошло?

— Нет. Вот я и отправился сюда посмотреть.

— Давайте за нами, Коккинс, — произнес тот, который был шефом и который окончательно поверил Дюку.

Они двинулись за основной массой всадников, которые растянулись солидной колонной в направлении Хвилер-Сити. По дороге Дюку рассказали обо всем, что случилось.

Неся ночью стражу у бивачных костров, вскоре после захода солнца, один из загонщиков заметил, как с гор в долину спускается какая-то неясная фигура. Вскоре удалось разглядеть быстро скачущего всадника. В сумерках можно было рассмотреть и пегого жеребца, и наездника, поднявшегося высоко на стременах и ухватившегося за переднюю луку. Беглец промчался между двумя кострами словно стрела. Стражники закричали, подняли тревогу, грянуло несколько выстрелов, но скорость бега пегого жеребца была так велика, что всадник проскользнул меж огней и людей и растаял в темноте, опустившейся уже на долину. Но все-таки чья-то счастливая пуля задела пегого, и вскоре он рухнул на землю, а всадник вылетел из седла.

Когда ребята подбежали, конь уже издох, а всадник, оглушенный ударом об землю, пытался подняться на ноги.

Дюк слушал рассказ, а спазма сдавила ему горло. Он не мог слова произнести, но сохранял спокойное, даже равнодушное выражение лица. Наконец он сумел равнодушно выговорить:

— Полагаю, этого мерзавца прикончили на месте?

— Болди Монфорт хотел было уложить его, когда тот еще скакал на костры, но кто-то толкнул Болди под локоть, потому что все хотели взять его живым. И взяли!

Дюк облегченно вздохнул.

— Правда, кое-кто пытался сунуть ему в морду ствол револьвера, но потом у него отобрали кольт и связали по рукам и ногам.

— Как выглядел этот парень? — спросил Дюк, все еще отчаянно надеясь, что это не был брат Салли, хотя именно у него был пегий жеребец.

— Он выглядел словно ребенок, — продолжил рассказ ковбой. — Как красивый ребенок, лет эдак девятнадцати от роду, а может, и меньше. Очень красивый, черноглазый…

На душе у Дюка стало пусто. Бедная Салли! Ее брата схватили. Что они теперь сделают с ним? Что будет с ней и с тем стариком в пещере? Что останется от самой пещеры? И как будет дальше жить сама Салли?

— Как только мы его схватили и тут же передали по цепочке, чтобы люди собирались, как только мы все это сделали, в горах раздался взрыв. Даже земля вздрогнула. Ну, мы и помчались к месту взрыва. Там и нашли развороченный вход, увидели, что взрывом запрудило реку и полностью завалило пещеру. Нетрудно догадаться, что здесь произошло.

— Да ну? — выдохнул Дюк.

— Тот парень сказал нам, что Дюк остался в пещере. Похоже, там у них было настоящее логово. Ничего удивительного в том нет, что мы их не могли найти, хотя облазали все Черные горы. Они нашли себе пещеру, вход в которую закрывала скала, зажатая двумя утесами. Эти утесы так удачно прижали ее с боков, точно посерединке, что ее можно было поворачивать вдоль этой оси без особых усилий, поднимать туда-сюда, словно фрамугу окна. Внутри, он сказал, было весьма комфортабельно. Но, когда они обнаружили вокруг Черных гор непрерывную цепочку огней, Дюк, видимо, понял, что надежды на спасение нет и решил похоронить себя в пещере навечно, лишь бы не доставлять нам удовольствия рассказывать о том, как его взяли живым и невредимым. Но этот паренек, который так и не назвал своего имени, не захотел погибать в пещере. Он выскочил наружу и погнал своего коня прямо на линию костров. А уж как мы его поймали, вы знаете.

Наступило молчание. Дюк усиленно размышлял. Что означал этот рассказ? Он никак не мог разобраться в нем. Возможно, этот странный старик в пещере, виновный во многих забытых уже преступлениях, уронив седую голову на грудь, решил погибнуть не от чужой, а от своей собственной руки, когда понял, что обнаружен и окружен со всех сторон. Но перед этим все должны были оставить его. Только так можно объяснить безумное бегство Сэма сквозь лагерные костры. Он отвлек внимание на себя. Он заявил, что Дюк, ради которого и была, собственно, затеяна облава, мертв. Тем самым ему удалось стянуть в одно место сотни людей и снять осаду с Черных гор.

Но какую цель он преследовал этим заявлением? Отважный парень пожертвовал собой и отдался в руки закона только для того, чтобы сестра могла незаметно исчезнуть со сцены. Она выбралась из пещеры через подводный выход. Да, но разве старик не мог покинуть пещеру вместе с ней? И тем самым взрыв стал не чем иным, как обычной инсценировкой. Может быть, эта странная семейка хотела убедить славных граждан в том, что Дюк мертв?

— Когда ребята поняли, что этот парень — единственная их добыча, единственный результат грандиозных усилий, и другой жертвы не предвидится, они стали разговаривать с ним весьма сурово. Он не желал отвечать на наши вопросы. Держался с хладнокровием совершенно невероятным, смотрел дерзко прямо нам в глаза и издевательски улыбался. Джад Томкинс, у которого были серьезные причины для участия в погоне — речь была об убийстве как-никак, — прямо осатанел, и когда мальчишка отказался отвечать на вопросы, он шагнул вперед и ударом в челюсть свалил его на землю. А когда парнишка поднялся, знаете, что он сделал? Вытер губы и не промолвил ни слова! Только посмотрел кругом, на парней и на Джада, и отвернулся, будто их вообще на свете не существует!

Это подбодрило Дюка. Он живо увидел перед собой этого стройного юношу, беззаветно скачущего навстречу смертельной опасности.

— И тогда кто-то стал рассказывать о Гатри, о том, как этот гнусный шакал стрелял в него через окно. Ребята, услышав такие слова, естественно, опять раскочегарились. Заговорили о виселице. Кто-то даже и петлю на шею ему набросил. Но он все молчал, пока наконец не прибыл шериф.

— Добрый старый Том Аньен! — произнес Дюк на одном дыхании. — Я надеюсь, он защитил паренька?

— Он сделал это, но не так-то легко ему это далось.

И в это мгновение Дюк дал обет, что в один прекрасный день он вознаградит Тома Аньена за благородный поступок!

32. УСЛУГА ЗА УСЛУГУ

Сейчас важнее всего было хоть одним глазом глянуть на пленника. На одном из поворотов Дюк съехал на обочину дороги и смог рассмотреть голову колонны. Сэм ехал верхом между шерифом и незнакомым Дюку человеком, Руки его были связаны за спиной, и тем не менее он сидел в седле выпрямившись, гордо; растрепанные длинные черные волосы падали ему на лицо, опускались на плечи. Окружавшие их всадники держали в руках факелы. Не было ни малейшего сомнения: они схватили Сэма.

Впервые Дюк увидел его лицо без маски. Сэм был невероятно похож на Салли, ну просто одно лицо! Сходство было таким удивительным, что у Дюка опять перехватило дыхание, и он счел более благоразумным не попадаться на глаза шерифу и прочим землякам и вернуться на свое место в строю.

Там он пристроился с самого фланга, после чего принялся слегка придерживать Понедельника, и в результате оказался в самой последней шеренге.

Избавившись наконец от компании людей, только что с азартом гонявшихся за ним по горам, он пришпорил коня и добрался до дальней окраины Хвилер-Сити. Там он натянул поводья и за амбаром, который некогда принадлежал семье Перкинсов, спешился. Он завел жеребца в брошенное строение. Вокруг носились крысы, а в дыры на потолке светили бледные звезды.

Теперь Дюку предстояло пробраться к амбару Джесси Уилкокса. Там он обнаружил то, что искал, — прекрасный табун прекрасных лошадей. Было еще совсем темно, но для человека, который прекрасно понимал лошадей, не составляло особого труда отобрать из полутора десятков коней лучшего, даже в кромешной тьме. Да, теми, кто любит лошадок, руководит безошибочный инстинкт, и Дюк получил именно то, что хотел.

И уж совсем никакого труда не стоило на ощупь обнаружить в амбаре седло и сбрую, и через пять минут он поставил в брошенном амбаре рядом с Понедельником прекрасно оседланного коня. Тем самым были подготовлены материальные средства для отступления, тем паче что большинство лошадиного поголовья в Хвилер-Сити было измучено только что «успешно» завершившейся облавой.

Дюк подобрался к задней стене тюрьмы с чувством полного удовлетворения, потому что он подготовил все наилучшим образом. Место это не слишком изменилось за три прошедших года. Заглянув в зарешеченное окно, Дюк увидел в слабом свете коптилки брата Салли, единственного заключенного на весь тюремный замок.

Юноша был без наручников. Он сидел на кровати, скрестив руки и опершись спиной о стену, спрятав лицо под широкими полями сомбреро. Шпоры его так нестерпимо блестели даже в слабом свете, что казалось, будто он вот-вот встанет и горделивой походкой направится на тюремное крыльцо.

Дюк рассмотрел и старого грязного Даулера, многолетнего тюремного повара и чернорабочего. В эту минуту он принес Сэму еду и решил подождать, пока юноша покончит с ней. Потом собрал посуду, расхохотался во весь голос и вышел из камеры.

Как же добраться до Сэма? Надо бы забраться на крышу и посмотреть, нельзя ли разобрать ее. Закинув голову, Дюк ухватился руками за решетку. И тут ему показалось, что железные прутья поехали под его пальцами!

Он не хотел верить самому себе. Плотнее ухватился за решетку и еще раз дернул ее па себя, только намного сильнее, чем в первый раз. Скрипнуло железо — и стальной прут легко подался.

33. ШИЛА В МЕШКЕ НЕ УТАИШЬ

В самом деле, он не верил ни своим глазам, ни ушам, ни рукам. Ну как можно довести тюрьму до такого состояния! Ведь еще три года тому назад в ней царил полный порядок! Надо было моментально воспользоваться этой дивной возможностью. Дюк подбежал к поленнице, сложенной недалеко от тюремной стены, и выбрал тонкое полено. Просунув его под нижний прут решетки, он стал действовать им, словно рычагом. И вот первый снизу прут отскочил. Осталось проделать ту же операцию со следующим. По в этот момент дверь камеры опять распахнулась. Дюк присел под окном.

Когда он опять поднялся, дверь камеры была уже закрыта. Похоже, за пленником следили очень бдительно и с этой целью через определенные промежутки времени распахивали дверь, чтобы убедиться в том, что с ним ничего не случилось. Он опять принялся орудовать импровизированным рычагом, и через пару секунд пришлось ловить в воздухе отлетевший тяжелый стальной прут. Не теряя ни минуты, Дюк принялся за третий прут, который оказался покрепче первых двух. Он еще не успел отодрать его, как увидел, что наконец-то Сэм заметил его и свечкой выпрямился на тюремной кровати. Дюк махнул ему рукой, и Сэм принял прежнее положение как раз в тот момент, когда дверь снова распахнулась.

Как только тюремщик вышел из камеры, Дюк набросился на третий прут. Он нс хотел поддаваться, но, навалившись на него со всей силой и со всем ожесточением, Дюк вырвал и его.

— Осторожней! — крикнул Сэм. Он стоял совсем рядом с решеткой, дрожа от нетерпения и страха.

Дюк посмотрел на него с удивлением. Он даже не предполагал, что юный разбойник может так сильно бояться; но на собственной шкуре ему было хорошо известно, что может сотворить тюрьма даже с самым сильным и бесстрашным человеком.

— Быстрее! — поторопил Дюк.

Но Сэм не нуждался в понуканиях. Он ужом проскользнул в образовавшуюся щель, проскользнул так, будто бы его тело было на славу смазано маслом. Вот уже плечи, тело, бедра проскользнули сквозь зарешеченное окно, и Сэм тяжело повалился вниз головой на землю. Он наверняка бы разбил голову о камни, если бы Дюк не подхватил его на лету.

Легко приподняв юношу, он поставил его на ноги. Теперь пленник был свободен, цел и невредим, но Дюк стоял совершенно ошарашенный, будто его огрели по голове рукояткой кольта. Он держал в своих руках женское тело, и это открытие ошеломило его. Это была сама Салли, перед ним стояла сама Салли — съежившаяся от стыда, догадавшаяся, что маскарад перестал быть тайной.

Это Салли по приказанию старика покинула на коне пещеру! Это Салли выбила Дюка выстрелом из седла! Это Салли склонилась над ним, чтобы перевязать нанесенную ею же рану и привести его в сознание! Это Салли спасла Дюка от погони, которая настигала его у самых Черных гор! Это Салли, оказывается, вела с ним полукокетливый диалог, с тем чтобы какую-то минуту спустя вылететь к нему как фурия в облике своего несуществующего брата!

Он просто не мог поверить в это! Это просто вывело его из равновесия! Значит, этот дерзкий бандит, этот странный всадник и грабитель и есть вот эта самая девушка, которая сейчас дрожит перед ним от страха, обезоруженная тем, что он догадался, проник в ее тайну переодевания, и это для нее куда страшнее, чем оказаться под прицельным огнем десятка револьверов!

В тюрьме раздался крик:

— Где он? Эй, Том! Том Аньен, он сбежал!

Шум, гам и полная неразбериха охватили тюрьму со всех сторон. Дюк схватил Салли за руку.

— Салли! — воскликнул он. — Нам надо бежать. Давайте вперед! Бегите прямо, сквозь деревья. Я следую за вами.

Пока наспех отряженная шерифом охрана, чувствующая себя глубоко оскорбленной подлым обманом, беспорядочно металась из стороны в сторону, издавая грозные крики, паля по каждой замеченной тени и производя совершенно невероятный шум, Дюк и Салли бежали прямо к брошенному амбару, где их дожидались Понедельник и прекрасный каурый жеребец. Они вскочили в седла и выехали из амбара. Дюк, придержав скакуна, сказал:

— Наше место Здесь. Сейчас они разошлют во все стороны всадников, старательно обыщут все холмы вокруг Хвилер-Сити, но сюда и не подумают заглянуть. Через некоторое время, когда они окончательно утомятся, мы тронемся.

Салли промолчала. Она совсем пала духом и потому сидела в седле, уронив голову на грудь.

— Салли! — вдруг резко произнес Дюк и натянул поводья так, что голова Понедельника вплотную приблизилась к голове каурого. — Салли, — вновь повторил он, — вы так переживаете из-за происшествия в пещере, да? Вы печалитесь, потому что он погиб?

— Потому что погиб? — удивилась Салли. — Вы думаете, что меня это волнует? Он был не человек, а дьявол, сущий дьявол. И я еще должна сожалеть о его смерти? О, если бы это случилось не сегодня, а хотя бы за несколько лет до того, как…

— Как что, Салли?

— Как я встретила вас, Джон Морроу!

— Салли! — взмолился он. — Не смейте плакать! Не плачьте, Салли! Что же я наделал такого, что вы…

— Вы знаете, что я просто… просто настоящая…

— Так кто же вы, Салли?

— Я просто настоящая бесстыдница!

— Почему?

— Потому что я разъезжала по окрестностям в мужском платье и… О, почему вы не оставили меня там, в тюрьме?!

— Позвольте, я вам искренне расскажу обо всем, Салли!

— Конечно, — прошептала девушка. — Но что вы собираетесь рассказать мне, Джон?

Голос, которым она произнесла его имя, причинил Дюку невыносимую сердечную боль, и он некоторое время не мог вымолвить ни слова. Наконец губы его разжались:

— Салли, я вовсе не думаю презирать вас. Вы думаете, я старался спасти из тюрьмы вашего брата? Вовсе нет. Все время сердце подсказывало мне, что в тюрьме были именно вы.

Она подняла лицо к небу.

— Я так не думала, — прошептала она, — но теперь, кажется, начинаю понимать, Джон.

— Потому что когда я впервые увидел вас там, па балкончике в «Уорнерс Спрингс», я полюбил вас, Салли. Вы верите мне?

— Я пытаюсь… — заволновалась девушка. — Я пытаюсь убедить себя, что вы так не думаете. Но как раз это у меня получается очень плохо, Джон; в самом деле, я не могу ответить вам теми же словами, потому что, Джон, я влюбилась в вас гораздо раньше, наблюдая с балкона, как все эти девушки отворачивались от вас и как вас охватывает гнев и разочарование!

— Салли, дорогая!

И он принял ее в свои объятия, и голова ее легла на его плечо… Дюк поцеловал девушку в губы и отер с лица слезы. Помолчав, он растроганно произнес:

— О, если бы мне удалось сделать одно дело, я бы доказал им всем, что я в самом деле уже не тот человек, что был прежде. Если бы я сделал это, каждый честный гражданин Хвилер-Сити с удовольствием пожал бы мне руку! Но не время говорить об этом. Я хотел бы теперь услышать вас. Расскажите о себе, Салли!

— О, это долгая история.

— У нас есть время. Нам все равно надо побыть здесь еще немного.

— Тогда начну сначала.

34. РАССКАЗ САЛЛИ

— Мне было восемь лет, когда родители приехали сюда из Монтаны и занялись сельским хозяйством. Но дела шли не очень хорошо. Мама умерла через месяц после переезда. Отец страшно переживал. Я смутно помню те годы. Столько всего случилось с тех пор! Так что я почти забыла о тех временах. Помню только, что отец разболелся и окончательно решил перебраться в другое место. Мы отправились в дорогу, гоня перед собой стадо коров. Сами мы сидели в огромной фуре, нагруженной пожитками; кроме того, сзади к ней была привязана пара лошадей. Вдруг что-то случилось, и коровы впали в какое-то бешенство и бросились бежать прочь. Мы пытались угнаться за ними, но ничего не получалось, тем более что запасные лошади порвали уздечки и тоже сбежали.

Отец остановил фуру и попытался сделать что-то вроде палатки и разжечь костер, но тут повалил страшный снег и погасил огонь. Становилось все холоднее и холоднее. Наконец снег окончательно засыпал фуру. Отец старался укутать себя и меня, чтобы хоть немного согреться и переждать снежную бурю.

Если бы он не был болен, то понял бы, что так нам не спастись. Чтобы согреться, следовало как можно быстрее двигаться, а он продолжал неподвижно сидеть. Так он и умер, держа меня в объятиях…

Голос ее замер. Дюк сжал ручку девушки.

— Не помню, как меня нашли. Дядя Генри никогда не рассказывал мне об этом. Я почти совсем окоченела, погрузилась в глубокий сон. Очнувшись, я увидела, что нахожусь в той самой пещере, в Черных горах. Там полыхал костер, и дядя Генри позаботился о том, чтобы я пришла в сознание.

— Так этот старик и был дядя Генри?

— Да.

— Он в самом деле был ваш дядя?

— Нет. Я никогда прежде не видала его. Но в то время он выглядел совсем не так, как теперь. Ведь все это случилось одиннадцать лет тому назад.

«Следовательно, ей девятнадцать лет», -отметил мысленно Дюк.

— Одиннадцать лет тому назад дядя Генри был ростом с вас, стройный как сосна. Уже тогда ему было за семьдесят, но силой он не уступил бы, я думаю, пятидесятилетнему мужчине. Его борода и волосы и тогда уже были седы, и, когда он склонялся надо мной, мне казалось, что сам дьявол пришел унести мою душу на тот свет. О, как я была тогда права! Он оказался настоящим дьяволом!

— Вы хотите сказать, что он вел себя очень плохо с маленькой больной девочкой, какой вы тогда были?

— Нет, он не обижал меня. Он держался со мной как с собственной дочерью. Но во всем мире для него не существовало никого, кроме собственной личности. Я догадалась об этом уже в первые дни жизни в пещере.

Он начал с того, что позволил мне привести пещеру в порядок. Он говорил, что я уже достаточно велика, чтобы взяться за серьезную работу, и завалил меня самыми разными заданиями. Я научилась готовить, чинить одежду — словом, все, что было необходимо, чтобы сделать жизнь в пещере сносной. Конечно, я ненавидела эти занятия, как ненавидела и дядю Генри. Трижды я пыталась бежать оттуда, но каждый раз он ловил меня. В первый раз он сказал, что нехорошо бегать от него, потому что я могу погибнуть от холода и голода. Я ответила, что лучше уж погибнуть, чем гнуть на него спину. Поймав во второй раз, дядя Генри пообещал наказать меня, если я еще раз попробую сбежать. Ну, а в третий раз он привел меня в пещеру и избил плетью, до крови.

— Гнусный пес!

— С тех пор я больше не решалась нарушать его приказания, — продолжила рассказ Салли. — Я должна была быстро и беспрекословно выполнять все, чего он потребует. Он ни разу не повторял свои задания дважды. Если я забывала, он молча избивал меня. Он никогда не бил меня просто от злости. Наказание было для него чем-то естественным, он относился к нему как к совершенно обычному занятию. Окончив побои, он, как ни в чем не бывало, закуривал свою трубочку и как будто забывал о том, что только что происходило. Так он избивал меня до тех пор, пока я сама не вспоминала, что мне следовало сделать. Конечно, прошло совсем немного времени, и я послушно, автоматически выполняла любой приказ, не задумываясь. Каждое слово, им произнесенное, навечно врезалось в мою память.

Так и прошла первая зима. Это было самое тяжелое время в моей жизни, В самом деле, вряд ли кому выпадали на долю такие мучения, как мне. Каждый день я подвергалась побоям за то, что якобы не выполнила то или иное поручение. Каждую ночь истязания снились мне, не давая отдыха душе.

Когда наступила весна, жизнь моя несколько изменилась в лучшую сторону. Он показал мне выход из пещеры. Достал для меня коня и выезжал со мной на небольшие верховые прогулки по окрестностям, но не слишком далеко. Обычно это происходило на рассвете или в сумерки, когда нас никто не мог видеть.

Иногда он совсем хорошо относился ко мне. Достал где-то банджо и научил меня играть на нем. Я выучилась довольно быстро, хотя он сказал, что не может гарантировать качество моего музицирования. Он научил меня петь. Дядя Генри знал огромное количество старых песен и потребовал, чтобы я выучила их и пела ему по вечерам. Вы можете подумать, это были идиллические часы? Вовсе нет! Он ни разу не сказал, что ему нравится мое пение. Ни разу он не сказал мне, что у меня хороший голос, Я слышала от него только попреки и укоры, когда я делала что-нибудь не нравящееся ему. А свое недовольство он чаще всего выказывал с помощью плетки.

— Несчастная… — начал было Дюк, но голос его пропал от очередного приступа гнева и сострадания.

— Я прекрасно помню первые годы в пещере, — продолжила Салли. — Это было ужасное время. Потом-то я почти привыкла к дяде Генри. Я думаю, вряд ли кто на свете сумеет помешать бедной девушке быть хоть временами счастливой. У меня был конь, и я его любила. Потом у меня появилось банджо. Как только выдавалась свободная минутка, я играла сама для себя. Да и дядя Генри иногда приносил для меня из своих вылазок кое-какие вещи.

Уже в первый год я поняла, что он — изгой, человек вне закона, и что наверняка на его совести страшные преступления. Как-то раз он дал мне понять: если пещеру обнаружат, то те же люди, что стремятся убить его, покончат и со мной. Я задумалась над этим и пришла к выводу, что я ничуть не лучше дяди Генри, который ворует все эти вещи, потому что я их с удовольствием надеваю, пользуюсь добром, награбленным у честных людей. С тех пор он, принеся мне из очередного похода книгу или платье, внимательно наблюдал за мной, и, если подарок нравился мне, он с удовольствием рассказывал, сколько человек пришлось ему убить, чтобы овладеть именно этим предметом. Он расписывал ужасающие подробности: кто в кого и как стрелял, как в муках умирали его жертвы, и рассказывал до тех пор, пока мне не становилось дурно. После таких сцен он в очередной раз внушал мне, что, если нас обнаружат, со мной тоже покончат, не задумываясь ни на минуту. И я верила ему. И вот, когда мне исполнилось тринадцать лет — пять лет спустя после нашей первой встречи, — он дал мне маленький легкий револьвер двадцать второго калибра и научил стрелять.

— Разве он не боялся, что вы употребите оружие против него самого?

— Нет, вовсе нет. Он столько рассказывал мне о своих схватках и о тех людях, которых он отправил на тот свет, что я готова была сразиться с отрядом солдат, но только не с ним. И он знал об этом и продолжал учить меня обращаться с револьвером. Мне и самой нравилось стрелять. Патронов он не жалел. Пожалуй, наблюдение за моей стрельбой было единственным занятием, которое совершенно не утомляло его. Я могла часами без перерыва бить по мишени, а он сидел и покуривал свою трубку, внимательно следя за мной и подсказывая, когда я делала какие-то ошибки.

Прошло немного времени, и я научилась вполне сносно стрелять. И тогда он принялся обучать меня ходьбе и бегу по горам. Показывал, как следует напрягать пальцы ног, как бегать на цыпочках. Он постоянно внушал мне, что я должна вести себя как настоящий мужчина. С этой целью он даже отобрал мои платья и сжег их. Он просто вынудил меня одеваться в мужскую одежду. Сначала все это было мне как-то странно и смущало меня, сама не знаю почему. Но мало-помалу я утратила стыд, и мой образ жизни стал просто очень даже нравиться мне. В своей новой одежде я чувствовала себя свободно, я могла бегать, скакать, прыгать. Вы понимаете меня?

— Конечно! — воскликнул Дюк.

— Между Тем, — продолжала Салли, — когда мне исполнилось пятнадцать, он сказал, что я заслужила хорошего, настоящего коня, и приказал мне самой подыскать себе подарок. С годами он сильно сдал, постарел и ослаб и все реже выбирался из пещеры. Ему становилось все труднее передвигаться, и все житейские заботы свалились па меня. Но он успел обучить меня всему — красть в округе все необходимое, чтобы обеспечить нашу жизнь. Он показал мне ближайшие ранчо, показал все ходы и выходы в Черных горах. Вечерами, у костра, он чертил на пыльном полу карты, и я училась читать их. Он стирал свои рисунки, и я должна была в точности повторить их. Он задавал мне самые разные вопросы: как я должна поступить, если опасность застанет меня? — и так до тех пор, пока я не изучила в деталях Черные горы и их окрестности, пока не научилась скрываться от погони в любом месте. Мне часто приходилось выходить с ним на дело, я внимательно следила за каждым его движением, изучала приемы, но сама никогда ничего не брала. И все-таки ему удалось внушить мне мысль о том, что я имею право взять себе все, что мне потребуется.

Каждый человек имеет право на то, что ему необходимо для жизни, — так он обычно говорил мне, и я верила ему. Впрочем, разве возможно было отказаться, когда он велел мне пойти и украсть лучшего в округе коня?

— Я отправилась на поиски скакуна. На одном из выпасов я и нашла великолепного пегого жеребца. В тот же вечер я набросила ему лассо на голову и вскочила на него. Немножко пришлось помучиться, пока он не превратился в отличного верхового коня. Но когда я вернулась с ним, необузданным, горячим жеребцом, в пещеру, это была самая счастливая ночь в моей жизни!

— Несчастный мой Пинто! — неожиданно произнесла она дрожащим голосом. — Так и текло время в пещере, а дядя Генри год от года становился все слабее. Но с каждым днем он внушал мне все больший ужас. Кроме всего прочего, я полюбила наш образ жизни. Я искала приключений. Мне нравилось ночами добывать на ранчо продукты, в том числе и на ранчо Гатри, который расставил повсюду стражу, чтобы схватить меня!

Вспомнив об этом, она самодовольно усмехнулась.

— Но вот однажды ночью я подкралась к школьному окну, за которым раздавались звуки музыки. Я заглянула туда и увидела, как танцуют молодые люди. До тех пор я ни разу не видела танцев. И пока я смотрела, как они колышутся в такт музыке, со мной что-то случилось; я сама стала покачиваться в седле в ритме музыки. И когда наступила пора уйти оттуда, я ощутила боль в сердце. Я была одинока. О, мне казалось, что я сей же час скончаюсь от страшного одиночества! Вернувшись в пещеру, я взяла банджо и принялась наигрывать мелодию, подслушанную под окном, и в обнимку с банджо принялась отплясывать так, как это делали молодые люди в школе. Когда дядя Генри увидел это, то произнес только два слова: «Это конец!»

35. УТРАТИВ МУЖЕСТВО И НАДЕЖДУ…

— Что он хотел сказать этим? — спросил Дюк, но по его голосу трудно было понять, искренне ли он задал свой вопрос или же просто хотел узнать, правильно ли Салли поняла мысль старика.

— Понятия не имею, но мне кажется, он чувствовал, что недалек тот час, когда мне станет настолько одиноко, что я уйду из пещеры в поисках общества сверстников — юношей и девушек. И вправду, с тех пор я все время старалась разузнать, где будут устраивать танцы. Каждый раз в субботу вечером я отправлялась на поиски очередного бала и подсматривала в окошки. Я старалась приблизиться к окнам настолько, насколько позволяло присутствие людей на улицах, и долго сидела на. своем пегом коне, наблюдая за танцорами, которые кружились и качались в такт музыке.

Она вздохнула, успокаивая старую боль и былую тоску.

— Мне было восемнадцать лет, когда стала присматриваться к танцам. Два года я вела наблюдения, и два года во мне росло чувство горечи оттого, что мне никогда не удастся станцевать на балу. Я внимательно рассматривала лица девушек, их полуоткрытые губы и веселые глаза.

Наконец однажды я решилась проникнуть на бал в женском платье. Я скакала до самого Кэмптона. Миновав первые три дома этого городка, я нашла то, о чем так страстно мечтала, — платье розового цвета, сшитое словно по заказу на мою фигуру, и подходящие туфельки. Потом я вернулась в пещеру. В первый же субботний вечер я отправилась в «Уорнерс Спрингс». Я знала, что девушки являются на танцы в сопровождении молодых людей, а у меня никого не было!

Я уже не раз наблюдала за танцами с балкона этого зала, так что и в тот вечер сразу направилась наверх. Ну а остальное вам хорошо известно. Я не посмела остаться там после первого дивного тура вальса. Я боялась, что люди поймут, кто я такая. Они могли узнать и украденное мною платье, которое было на мне, так что я поспешила сбежать.

Но после этого вечера мысли о вас одолели меня, Джон. А прошлой ночью я отправилась в Хвилер-Сити. Я слонялась по улицам, пока не составила из обрывков разговоров картину происшедшего. Я пробралась в конюшню, где стоял Понедельник. Когда поднялся шум, я оседлала его, вывела из конюшни и вместе с моим пегим Пинто отправилась к горам. Там я вас и обнаружила, когда за вами по пятам мчалась разъяренная толпа.

Вернувшись в ту ночь в пещеру, я почувствовала себя совершенно несчастной, так как осознала, что никогда не позволю вам узнать всю правду. Вы не должны были догадаться, что я не мужчина. Ведь сразу после вашего визита в пещеру дядя Генри пожаловался мне, что нашелся тип, который обнаружил подводный ход в наше убежище, и сказал, что его следует ликвидировать. Вы промахнулись, стреляя в меня. И я отважилась напасть на вас. Впервые в жизни мне пришлось сойтись в схватке с мужчиной, и я страстно желала либо убить, либо самой быть убитой. Не знаю почему, но я готова была умереть от одиночества и жалости к самой себе, Джон. И вот, когда вы, задетый моей пулей, упали с коня, я подъехала вплотную и узнала вас! Сначала я подумала, что сразила вас наповал, но вы, Джон, были живы. Вы были живы!

Она воздела руки к небу, ликуя и благодаря Провидение, не позволившее ей убить любимого человека.

— В ту ночь я отправилась в Хвилер-Сити. Это была ночь вашего побега. Наутро я опять нашла вас в горах. Мне показалось, что вы любите меня, но тут же меня поразило сознание того, что я и есть тот самый бандит, за которым вы так долго и так старательно гонялись по Черным горам. И если вы узнаете об этом… Я просто не в силах была этого вынести. Именно по этой причине я, в образе собственного брата, и налетела на вас. Я хотела покончить со всем этим. Я хотела наброситься на вас, стреляя в воздух, и мечтала, чтобы ваша пуля оборвала наконец мою несчастную жизнь. Я была так несчастна!

А потом наступила сегодняшняя ночь. Я вошла в пещеру к дяде Генри и сказала ему, что Черные горы окружены кольцом огней. Мы наверняка не выдержим осаду и умрем с голоду, чего, собственно, я и хотела. Он посоветовал мне переодеться в женское платье, которое, как ни странно, в этом случае защитит меня от опасности. Но я больше не могла слушать его. Я выбежала наружу. Когда беднягу Пинто убили, а меня связали по рукам и ногам, я услышала страшный взрыв. У дяди Генри были изрядные запасы динамита в пещере, так что он решил устроить себе могилу в самом центре скалы. Ведь я оставила его, а это, так или иначе, означало для него смерть. Он ведь не в состоянии был ухаживать за собой, вот и решил…

Она нахмурилась и смолкла. Дюк опять взял ее за руки.

— Еще немного, и мы будем счастливы, — произнес он. — Салли, мы будем счастливы! Но нам следует выждать, пока я разберусь в своих делах с законом…

— Ждать? — спросила она.

— Ждать венчания, Салли.

— Разве это помешает мне быть все время рядом с вами, Джон?

— Я не могу вам разрешить этого!

— Джон!

— Неужели вы можете подумать, Салли, что я могу позволить вам подвергать свою жизнь опасности?

— Тогда вы просто болтун! Вы издеваетесь надо мной! Вы вовсе не любите меня!

— Не говорите так! — воскликнул Дюк и, пытаясь выбраться из неприятного положения и удариться наконец в бега, сказал: — Не подождете ли вы меня здесь полчасика в одиночестве?

— Вы больше никогда не вернетесь ко мне…

— Клянусь! Даю вам честное слово!

— Следовательно, вы клянетесь, что вернетесь сюда?

— Да, обязательно!

— Тогда… — Она страстно обняла его и тут же отпрянула, а Дюк одним движением руки бросил Понедельника в ночь.

Приближаясь к небольшой рощице, он оглянулся и посмотрел на нее в последний раз. И тогда, нагнув голову, он пришпорил коня и рванулся в темноту сквозь больно хлещущие ветки.

Он объехал город; услышав топот копыт, остановил Понедельника за старым сараем и подождал, нока десяток грязно ругающихся мужчин не проскакали мимо него, клянясь уложить на месте этого проклятого бандита с Черных гор и заодно всех тех, кто помог ему сбежать. Дюк вздохнул: чудо свершилось!

Он еще раз посмотрел на маленькую кавалькаду и тронулся, не переставая пришпоривать Понедельника до самого дома старого Фрэзера.

Некогда прекрасный луг у брошенного дома Фрэзера превратился в болотистую пустошь, заросшую местами чахлыми деревцами. Джон Морроу спешился и привязал Понедельника у группки таких деревцов. Отчаявшись в успехе своего предприятия, он потерял всякую надежду. Печальные развалины старого дома и полная тишина как бы подтверждали, что Стив и Чарли уже покинули это место.

Дюк помчался к развалинам. Выглянувшая луна, немного разогнав тьму, как бы вдохнула в него боевой дух. Он увидел заднюю стену дома, все еще возвышающуюся над землей, и резко остановился, потому что под ней стояла зловещая парочка и о чем-то спорила, размахивая руками.

Он не хотел убивать их, потому что по крайней мере один должен будет заговорить и рассказать суду все, что ему известно. Но как захватить их?

36. БЕЗ ТЕНИ СОМНЕНИЯ

— Пересчитай, Чарли, прежде чем разойдемся, — говорил Стив в тот момент, когда Дюк стал неслышно приближаться к ним.

— Дома пересчитаю, когда останусь наедине с денежками, — заметил Чарли. — У меня все еще стоит в ушах топот копыт.

— Тебе это просто кажется, Чарли. Кто будет шататься здесь верхом, да еще ночью? Все вернулись в город, празднуют победу и наливаются виски в честь поимки этого парня с Черных гор. Скоро они его линчуют за убийства, совершенные тобой, Чарли!

— Заткнись! — заорал тот па Стива.

— Ты думаешь, кто-нибудь слышит, как я называю тебя убийцей? О, им вовсе не обязательно слышать — достаточно любому из них взглянуть на тебя, и любой ребенок узнает Ирландца Чарли!

— Плевать я хотел на них на всех, просто я не хочу слышать этих слов именно от тебя, понял?

— Ладно, — пробормотал немного спустя Чарли, — ничего ты не понял, потому что ты стал очень уж уважаемым гражданином. Бог с тобой, давай пересчитаем.

Он вытащил бумажник и открыл его. Банкнотов там было предостаточно.

— Раз, два, три, — принялся считать он.

Стив шагнул налево.

— Не двигайся! — крикнул Чарли. — Думаешь, я позволю тебе встать мне за спину, когда у меня в руках такая куча денег? Нет, пет! Я слишком хорошо знаю тебя, Стив Гатри. Ты запросто удавишь меня этими своими ручищами, а потом отправишься к шерифу требовать вознаграждения!

Прекратив считать, Чарли отложил в сторону кучки банкнотов.

— Здесь две тысячи. Мне надоело это занятие. Тем более что звук копыт я слышал где-то там, за нашими спинами. Стив, мне здесь не нравится!

— Точно! — сказал Стив. — Но теперь ты перестанешь наконец болтать об опасности!

Произнеся эти слова, он взмахнул тяжелой рукояткой насоса и со страшной силой опустил ее на голову Чарли. Бандит рухнул на землю, деньги выпали из рук. Стив наклонился над ним, всмотрелся, потом расхохотался. Мороз пробежал по коже Дюка, когда он услышал этот смех: Стив веселился искренне, от всей души.

— Быть уважаемым гражданином — самое прекрасное занятие в этом мире, — произнес убийца, все еще улыбаясь.

Он принялся собирать с земли деньги, и тут Дюк стал осторожно приближаться к нему. Он, как мы знаем, не был большим специалистом-следопытом, практически никогда в жизни не охотился. Но когда человек подкрадывается к кровному врагу, в ход идет врожденный инстинкт, тем более что на карту поставлена собственная жизнь.

Он подкрался к нему словно тень. Он вышел из-за угла, и тут случилась неприятность — он ступил прямо на гнилую доску. Громадный Стив повернулся на звук, выпустил из рук деньги и схватился за револьвер. В это мгновение Дюк, взревев, словно загнанная в угол пантера, бросился на него.

Правой рукой он со всей силой ударил Гатри в висок, и огромный детина выпустил из рук револьвер. Зашатавшись, он на какое-то мгновение утратил способность соображать, но потом, возопив от бешенства, приготовился к контратаке. Никакая сила не смогла бы остановить его. И потому длинноствольный кольт сверкнул в руке Дюка. Его дуло с расстояния всего в ярд уставилось в тушу Гатри.

— Я разнесу вас в клочки, Гатри, — произнес Дюк. — Сию же минуту…

Однако Стив не смог остановить свой порыв и поднял руки вверх, только уперевшись грудью в револьвер Дюка. Его руки, способные шутя переломить Дюка пополам, судорожно трепетали над головой гиганта, потому что холодок ствола неприятно щекотал ребра. Стив отступил немного назад.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он. — Похоже, вы хотите принять участие в дележе добычи? Или вы хотите, чтобы весь город услышал весть о том, как вы прикончили Ирландца Чарли?

— Я не собираюсь терять время в разговорах с вами, Стив. Руки за спину, и повернитесь ко мне спиной.

Ранчер заколебался.

— Неужели вы думаете, что я откажу себе в удовольствии нашпиговать вас свинцом? Эй, Стив, делайте, что вам сказано, иначе вам долго не протянуть!

Стив, поникнув головой, повиновался. Дюк связал ему руки, потом старательно связал ноги в коленях и в щиколотках. Сделав это, он отодрал от стены пару гнилых досок, разломал их и развел огонь, затем подбросил еще немного досок, и пламя взвилось высоко вверх.

— Еще немного, и здесь будет полгорода, — застонал Стив. — Они с удовольствием линчуют вас при свете этого костра, идиот вы эдакий!

— Они-то мне и нужны, жители, — ответил Дюк. — И единственное, чего мне не хватает до их прихода, — это пятиминутного разговора с вами.

Произнося это, он сунул в огонь конец той самой железной ручки от старого насоса, потом вынул из внутреннего кармана жилета лист бумаги и огрызок карандаша.

— Стив, — сказал он, — сейчас вы напишете здесь всю правду о том, что Ирландец Чарли убил Уильяма Гатри и что вы наняли его специально с этой целью. Понятно вам?

— Я бы с удовольствием вздернул вас на ближайшем суку, вот что мне понятно! Что это там?

— Где?

— Там, между деревьями, оно движется!

— Я полагаю, это мой жеребец, — произнёс Дюк, не поворачивая головы. — Стив, вы напишете, что я сказал, если не хотите, чтобы я прижег вас каленым железом, не так ли?

— Что вы хотите от меня? — заныл ранчер.

— Вы прекрасно слышали, что я сказал, — ответил Дюк и схватил ручку насоса за холодный конец. Вытащив железяку из костра, он помахал раскаленным дымящимся концом перед самым носом Стива.

— Ну как, будете говорить? — спросил он и опять бросил железку в костер. — Я поставлю тавро на ваших щечках!

— Морроу, — вымолвил Гатри, — у меня при себе всего тысяча долларов наличными, так что я могу заплатить вам…

— И потом ударить меня по голове, как беднягу Ирландца?

— Но это только часть того, что я собираюсь заплатить вам, Морроу!

— Где гарантия, что вы мне заплатите всё?

— Я готов поклясться чем угодно!

— Только, пожалуйста, не говорите мне о клятвах! Я видел, как вы «уговорили» Чарли.

— А какие у вас доказательства?

— Доказательства вы сами напишете на бумаге и вдобавок заверите их собственноручной подписью.

— Тогда вы будете шантажировать меня до самой смерти.

— Нет, я просто передам эти доказательства Тому Аньену, чтобы меня не мучили сомнения в отношении вас!

— А что получу взамен я?

— Возможность бежать из этих краев. Здесь две лошади — ваша и Чарли. Можете взять обеих, можете забрать и свои грязные деньги. Я в них не нуждаюсь. Вы получаете, таким образом, восемь тысяч, двух лошадей и возможность удрать подальше. Вам все еще мало этого?

— А если я не заговорю?

— Я буду жечь вас каленым железом, пока вы не передумаете.

— Не может быть, я не верю, что вы способны на такое!

— Гатри, вы меня плохо знаете. Я ужасно страдаю оттого, что не могу провертеть в вашей тупой башке пару дырок. Так что не тяните, отвечайте быстрее: вы напишете мне всю правду?

— Морроу, я выплачу вам половину стоимости ранчо, если вы отпустите меня…

— Вы думаете, я готов за деньги продать собственную репутацию? Ошибаетесь.

— Хорошо, давайте бумагу. Но вы идиот, причем идиот невероятный, такой идиот, каких я в жизни не видывал!

Джон освободил ему правую руку. Стив взял карандаш и бумагу и принялся было писать, но в этот момент за их спинами раздался голос:

— Ничего не надо писать, Гатри. Мы достаточно слышали и довольно много видели, так что у нас есть полное право повесить вас за все то, что вы натворили. Мы также достаточно слышали и довольно много видели, чтобы снять с вас, Джон Морроу, все подозрения!

Дюк резко повернулся на голос, но единственное, что ему удалось рассмотреть, было холодное сияние лунного света на стволе крупнокалиберного ружья. Сам человек стоял в кустах и был скрыт их тенью, но голос был знаком Дюку. Это был Том Аньен собственной персоной, но не один. За ним стояло еще несколько человек, и к ним поспешно приближалось еще с десяток вооруженных людей.

Дюк поднял высоко над головой руки.

— Том, — произнес он, — выходите и арестуйте меня. Я уже сыт бесконечной борьбой с законом!

— Арестовать вас? — откликнулся Аньен, не опускавший ствол ружья. — А за что я должен арестовать вас? Не существует никаких доказательств вашей вины, Джон Морроу. Просто ребята немножко завелись. Напротив, это мы должны благодарить вас за блистательное окончание дела. Если хотите стать моим заместителем, можете ехать рядом с Гатри, а я присмотрю за ним с противоположной стороны!

Он взял Дюка за руку и крепко пожал ее:

— Но вы — не единственная наша находка в эти несколько минут. Тут есть еще какая-то девушка, она пряталась за стеной. Дюк, я думаю, ей сейчас очень одиноко, и она страшно будет рада видеть вас, сынок!

Дюк издал торжествующий крик и бегом рванулся к Понедельнику.

Мы должны еще добавить, что в старые добрые времена все дамы в Хвилер-Сити были без ума от Дюка, в то время как ковбои терпеть его не могли. Но, после того, как они с Салли обвенчались, картина резко переменилась, и мужчины с радостью водили компанию с Дюком Морроу, а дамы не могли удержаться и не позлословить при случае на его счет. Они готовы были забыть все его пресловутые преступления против закона, но никак не могли простить, что он привел сюда женщину, которая, словно тень, повсюду сопровождала красу и гордость их замечательного города.

Примечания

1

Аньен (англ. onion) — лук, луковица.

2

Дюк (англ. duke) — герцог, а также — на сленге — кулак, рука.

Content

Макс Брэнд
Бандит с Черных Гор

1. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ХВИЛЕР-СИТИ

2. ГАТРИ И ЕГО ИДИОТ

3. ДЮК РАЗВЕИВАЕТ ВСЕ СОМНЕНИЯ

4. ЗАКЛЕЙМЕН КАК ПРЕСТУПНИК

5. «ВЫРОС ПРЕСТУПНИКОМ»

6. СОРОК ДОЛЛАРОВ В МЕСЯЦ НА ВСЕМ ГОТОВОМ

7. ГНЕВ И ДИКОЕ БЕШЕНСТВО

8. САЛЛИ СМИТ

9. НА РАНЧО ГАТРИ

10. В ДЮКЕ СОМНЕВАЮТСЯ

11. СТИВ ДЕМОНСТРИРУЕТ СОБСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ

12. ОХВАЧЕННЫЙ СТРАХОМ

13. КРАСНАЯ И ЧЕРНАЯ ГРЯЗЬ

14. НОЧНЫЕ СИГНАЛЫ

15. «ПРЕЖДЕ ВСЕГО СОБАКИ»

16. ПО СЛЕДУ

17. ПЕЩЕРА БАНДИТА

18. БЛЕФ

19. ГОРЕЧЬ ПОРАЖЕНИЯ

20. УБИЙСТВО

21. ОБВИНЕНИЕ СТИВА ГАТРИ

22. ПОБЕГ И ПОГОНЯ

23. БАНДИТ ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

24. СПАСЕН!

25. САЛЛИ ПЕРЕДАЕТ ПРИКАЗ

26. БЕГСТВО

27. ВСЯ ОКРУГА НА НОГАХ

28. ИСТОЧНИК ИНФОРМАЦИИ

29. СПОР О ДЕНЬГАХ

30. ПРОПАЩЕЕ ДЕЛО

31. ДЮК ДАЕТ ОБЕТ

32. УСЛУГА ЗА УСЛУГУ

33. ШИЛА В МЕШКЕ НЕ УТАИШЬ

34. РАССКАЗ САЛЛИ

35. УТРАТИВ МУЖЕСТВО И НАДЕЖДУ…

36. БЕЗ ТЕНИ СОМНЕНИЯ

Примечания