Джохадзе Мака

Уцелевший пейзаж

«Литературный мир Маки Джохадзе характеризуется тонкой эмоциональностью и поэтичностью, ее интерес всегда сосредоточен на душевной жизни и многообразных переживаниях человека. В то же время ей свойственна ярко выраженная энергия. Сильные чувства, можно сказать, даже где-то мужская дерзость и откровенность прибавляют ее прозе художественную уверенность и масштабность.

Еще одно несомненное достоинство этой прозы то, что она адресована молодежи, и не потому вовсе, что автор сам молод, а потому, что воплощенный в ней мир юн, свеж, как омытая дождем трава, он не покрылся еще пылью равнодушия, скептицизма и тщеславия».

Тамаз ЧИЛАДЗЕ

Торникэ занимал довольно большую комнату на втором этаже. С каким трудом уговорили Анету переселиться вниз; жила теперь эта сухонькая старушка л бывшей комнате Торникэ, сырой и темной, и мечтала о солнечном луче для своих ревматических суставов. Дети у нее вышли никудышные, иначе что за нужда была идти человеку на такую пагубную для здоровья сделку. Зато обрела Ане-та на старости лет кусок хлеба, которым никто ее не попрекал, и, похоже, была довольна этим.

Итак, жил Торникэ на втором этаже. Было у него два сына (Дато, Саба), жена Цира, мать Софико.

Софико попеременно ночевала то у сына, то у дочери. Жили богато дочь с мужем, да так богато, что Софико смущалась, стеснялась подолгу у них оставаться. К тому же домработница их, Маруся, весь день крутилась как веретено и даже пылинки на долю Софико не оставляла.

— Где теперь найдешь такую верную женщину, — говорила Нуну, и от этих слов сердце у Софико больно сжималось. Но при чем тут сердце, главное, чтобы дочь была довольна и спокойна, а Софико что, Софико ничего не надо.

Другое дело, когда Софико бывала у сына. Все соседи видели, до чего трудолюбива эта женщина. Все делала Софико — и завтрак состряпает, и ребят в сад отведет, полы натрет, белье перестирает.

Когда, пьяно мурлыча что-то себе под нос, появлялся в воротах Торникэ, с десяток окон мгновенно затворялось во дворе.

— Ну что ты скажешь, разве это люди, тьфу, душу вашу мотал…

Вбегала тогда Софико к Саломэ и выпаливала в отчаянье:

— Опять напился…

Выходила, мелко перебирая ногами, Саломэ на общий балкон и считала тяжелые шаги Торникэ по ступеням.

— Ээит!.. Тетя Саломэ, жизнь за тебя не жалко отдать. Люблю же я тебя, тетя Саломэ, всегда рад видеть. А этих, тьфу на них, никто даже ногтя твоего не стоит. Видишь, как попрятались по своим норам. А почему, знаешь?.. Завидуют, вот почему. Лопнуть готовы от зависти, поняла? Когда человек пишет анонимку из-за какого-то пластмассового аппарата— не положен, мол, ему телефон, человек ли он после этого? Я вот скоро дворец себе отгрохаю, пусть и тогда пишут, развлекаются. Плевать я на них хотел.

— Да что ты, Торникэ, дорогой, с чего это ты взял? Пойдем-ка сейчас в дом, дело у меня к тебе. Пошли, пошли, уважь мою седину, сынок, не спорь со мной.

И не приведи бог, если заартачится Торникэ. Какая там седина, ничего святого не существовало для него в такие минуты. Бранится, орет до хрипоты, размахивает своими большими, как бочонки, кулаками.

— Давай выходи, Гришаиа-паршивец, из своей дыры. С чего это ты проходу моим ребятам не даешь? Перед детьми силой кичишься, гнида проклятая! Давай выводи своих ублюдков и кривую свою Сато, пусть видит, как мои мальчики отметелят твоих недоносков.

Теперь уже на третьем этаже поднимались визг и крики. Рвался Гришаиа что было сил из рук жены, Стеной стояла Сато в дверях.

— Хоть убей, не пущу!

Радовался Гриша в душе, что именно Сато послал ему бог в жены. А то ведь могло бы случиться и так, что женился бы Гриша на той девчонке. А потом от этого постоянного «пусти, пусти» могло бы и лопнуть у той девчонки терпенье, она и вправду выпустила бы Гришу из комнаты. И что бы тогда было, ведь с потрохами съел бы его этот изверг Торникэ.

Накричавшись вдоволь, шел наконец Торникэ домой, и затихали обе стороны. В угловой комнате кто-то включал погромче магнитофон. Немного погодя выплывала луна и, сияя, смотрела, как Джемал из соседнего двора провожал до ворот подружку Лиану, девочку с торчащими в разные стороны косичками,

В такой вот суматохе кончалась и осень, и обувалась Софико в свои черно-глянцевые боты.

Дочь думала, что матери больше нравится бывать у невестки, а та думала, наоборот, что Софико предпочитает бывать у дочери.

Скрывала, получается, Софико, что вот уже год снимает комнату у чужих людей. Золотые были руки у человека, говорили потом жители того двора. Оказывается, Софико шила им шелковые одеяла и этим зарабатывала себе на жизнь. Сэкономленные деньга нашла потом в доме дочери под стопкой белья в шкафу верная та Маруся.

Дети только на третий день узнали об исчезновении матери.

Две недели день за днем лил дождь. Город заволокло туманом, напитало влагой. Промокший человек ходил по набережной, курил, не вынимая сигарету изо рта.

Профессиональная интуиция подсказывала водолазам, что они имеют дело с клиентом, который все с себя продаст ради могилы умершего родича, поэтому утопленницу искали усердно и с некоторым даже азартом.

Попутно они вытащили еще двух утопленников. Один был мужчина средних лет, основательно поработала над ним вода, другой — мальчик. Родные ребенка объявились тотчас же. Стоял теперь Торникэ у реки и слушал, как причитала высохшая старуха — бабушка мальчика. Оказывается, мальчика звали Нугзаром, мать его — Нонией, и плакала бабушка, проклиная эту саму Нонию, мужа Нонии, суд и старость.

Торникэ знал уже всю подноготную чужой семьи и, дойди до допроса, мог бы выложить следующие показания: муж Нонии, то есть отец мальчика, пил беспробудно и оскорблял всех членов семьи. Жена терпела, терпела, потом не вытерпела и подала на развод. Народный суд тщательно рассмотрел дело, счел справедливыми требования матери создать для воспитания ребенка нормальные условия и вынес решение развести супругов; в тесной обшарпанной комнате суда, где, как в кинозале, аккуратными рядами стояли стулья для публики, целую неделю разыгрывалась обычная семейная драма. Именно в это время и находился мальчик без присмотра. Правда, дома оставалась бабушка, но она была стара, очень стара.

И может, потому и проклинала она сейчас так нещадно отца мальчика, мать мальчика, суд, старость и еще какую-то «возможность»; видно, под «возможностью» надо было понимать то обстоятельство, что в этот летний зной, когда нечем дышать человеку, когда больше половины тбилисских детей выехало на дачи, мальчик Нугзар оставался в городе. И будь у нее эта самая «возможность»… был бы и он вместе с теми детьми, вместе с ними царапал колени о заросли ежевики, и хоть с месяц подышали бы маленькие легкие ребенка целебным воздухом лесных чащоб… И ведь не пошел бы тогда Нугзар с торчавшими в городе мальчишками купаться на эту проклятую Куру…

Так постепенно безмерно тяжелела удлинявшаяся цепь, и Торникэ казалось, что ни одно из звеньев этой цепи не было сопряжено со случайностью…

А вверху, по набережной, мчалась легковая машина и увозила бабушку с лежащим поперек ее коленей маленьким телом.

Пьяница стоял на берегу и слегка покачивался. Он тер кулаком правый глаз; должно быть, плакал. Три дня минуло с того дня, как нашли мальчика, а пьяницу все тянуло к реке.

Торникэ следил за ним издали и жалел от души.

В те дни, когда еще искали мальчика, пьяница один-единственный раз хотел полезть в воду. В его рыхлом, бессильном теле словно на один миг забурлила настоящая кровь. Человек десять мужчин повисло на нем… Сбежалась на набережную толпа, галдела, суетилась. Это была обычная для людей трагедия — отец утонувшего мальчика хотел утопиться и сам. Однако пьяницей двигала только ему одному понятная, большая и по-детски наивная цель. Рвался он из рук, ругался, просил, крича: пустите, мол, сына хочу спасти. Вечером того же дня водолазы вытащили мальчика.

Пьяница разом обмяк, будто окатили водой пылающие угли, покрылся холодной испариной и посерел лицом. Торникэ неуклюже положил ему руку на плечо в знак безмолвного мужского сочувствия.

— Как давно я не плакал! — В улыбке пьяницы растворена была горечь.

Глухо и медленно поднималось в Торникэ беспокойство. Его и без того ущербную душу теперь томило что-то, похожее то ли на страх, то ли на благоговение, терзало и будоражило его.

Болезненно закопошились в отяжелевшей голове обжигающие раздумья. Затуманенное сознание исподволь оформило и вычленило четкую мысль.

Кого на этом свете мог он проклясть за смерть собственной матери?.. От такого вопроса всколыхнулась душа, дремлющая и расслабленная. С темени до пяток обдало жаром огромное обмякшее тело, и запропала куда-то, бесследно исчезла эта душа, которая, как верный пес, водила его по белу свету.

На цыпочках пришла печаль, но не та, что в горестную минуту является как соболезнование к человеку, а потом вот так же на цыпочках удаляется, будто покидает изголовье больного. Не страшна такая печаль, время унесет ее, поглотит. Времени ведь невмоготу отдаваться несчастью одного дня, с новым рассветом рождается счастье нового дня. Так что в порядке вещей эта странная закономерная смена печали и радости!

Осторожно подступила совсем другая печаль. Куда более тяжелая и гнетущая, та, что в одну ночь выбелит голову до седины, в одну ночь переломит хребет человеку, в одну ночь поставит точку в его пестреющей датами биографии. Потом живет человек, мнит, что живет, хочет жить, но уже не может…

Женщина была седой, и от этого рождалось ощущение покоя. Массивный стол заполнял собой комнату. Квадратная поверхность его была сплошь покрыта шелковой тканью цвета весенней лужайки. Женщина шила одеяло. Безымянный палец правой руки был в серебряном с чернью резном наперстке; продолговатым кончиком серебристой иглы она сдвигала шерсть под шелком в маленькие кучки и, скользнув иглой в глубь ткани, как ворожея, превратила эти маленькие кучки в кругленькие лепесточки заячьей капусты.

Вошла девушка с красной лентой в черных волосах, за ней ее мать… Мальчик словно только сейчас почувствовал запах свежеиспеченной кукурузной лепешки и покраснел.

— Боже мой, какая красота! — Девушка хлопнула себя ладонью по щеке и с такой осторожностью подошла к столу, словно боялась своим приближением развеять чудесное видение. Затаившийся в углу мальчик позабыл о запахе кукурузной лепешки.

— Ох и странная же ты, Софико, зачем надо было мучиться столько? — сказала довольная мать девушки.

— Как же иначе, дорогая, ромбами ведь всякий пошить может, а потом я ведь так люблю твою Нинико!

Счастливая же Нинико все еще стояла перед одеялом, и такая светлая тайна обозначалась на ее лице, что Саба вдруг дал себе клятву: «Эта девчонка чужая. Мне нельзя думать о Нинико…»

Однако едва бабушка, благословив на прощание Нинико и ее мать, проводила их с новым одеялом аккуратно сложенным вчетверо и завернутым в белый миткаль, Саба тотчас изменил своей клятве.

Теперь на столе лежала надломленная кукурузная лепешка, от которой шел духовитый пар, и пожилая женщина просила мальчика:

— Не говори, сынок, что мы были здесь сегодня… Мне спокойнее иметь свой маленький угол… Так легче, сынок…

Сдержал слово, сохранил тайну мальчик. Своим безошибочным то ли детским, то ли мужским чутьем он понял важность этого «легче» и остался верен данному Софико обещанию.

Но побороть самого себя Саба так и не сумел. Ему все мерещилась Нинико. «Нинико чужая. Не буду больше думать о ней!..» Это «не буду больше» он твердил так настойчиво и с такой отчаянностью, словно еще в чреве матери привык к мысли о Нинико, словно еще с колыбели был помолвлен с такой взрослой девушкой. А она как будто потому только и радовалась цветению яблонь и снегопадам, что дни складывались с днями и мужал с годами Саба.

Смерть бабушки вдруг озарила ему ясным светом обитель странных загадок: холодный, резкий луч оборотил взор мальчика к тесной комнатке Софико, пробуждая в нем сочувствие к одиночеству этой печальной женщины. Почему ей было «так легче» или что было «легче», не время было тогда Саба раздумывать над этим. А бабушка, добрая и сердечная, не хотела будоражить душу внука, тревожить тихих ангелов его покоя. В ту пору для него на всем лежала печать божьей благодати и вместо раздумий мечтам предавался Саба.

Умерла бабушка. С загадки спала пелена, за которой немудрено было увидеть обиженную и обойденную вниманием старую женщину. А Саба давно уже был хранителем этой тайны, хранил ее бесхитростно и бездумно, как свойственно детям. Потому-то он ни разу не проговорился, ни разу не дал почувствовать другим свою причастность к уединенному приюту Софико. И теперь, когда Саба впервые задумался над свершившейся бедой, он не загорелся негодованием, не взбунтовался, только тихая, еле заметная печаль поселилась в его глазах…

«Расскажи я другим, быть может, осталась бы жива…» Эта беспомощная, беззащитная мысль свидетельствовала о скорби Саба, о скорби, к которой примешивалось и горькое сознание собственной вины.

Все клятвы и зароки забыть Нинико оказались тщетными. Наверно, именно потому и не проговаривался Саба о тайном убежище бабушки, что теплая, уютная обстановка ее комнаты с запахом свежеиспеченных кукурузных лепешек была нужна ему для его неотступных мечтаний.

Что было «так легче» или почему было «так легче»… Девушка лукаво стояла в дверях и, прижав палец к губам, как бы предупреждала: ты молчи, никто у тебя не спрашивает, для того чтобы понять это, нужно время. Если бы только время! Саба не знал тогда, что порой растрачивается целая жизнь, прежде чем человек находит ответ на подобные вопросы.

Теперь же главной задачей Саба было высвободиться окончательно из детских своих мечтаний. И как человек, ослепленный блеском солнца, медленно обретает способность вновь видеть предметы в их истинном свете, так и Саба стал постигать смысл той затаенной радости, которая играла на лице Нинико: девушка без малого лет на десять была старше его и, глядя на зеленое, как лужайка, одеяло, имела право думать о другом.

«Гоги, Вахтанг, Отия…»

Одно только перечисление этих имен стоит всего Тбилиси. Посмотришь на них, сердце радуется, настоящие мужчины и друзья что надо, как в старину бывали… А вот жить в дружбе с такими людьми после того, что случилось, одно наказание для самолюбивой души. Если что и прикончило Торникэ, так именно это.

«Как же жить после такого, как поднять стакан вина с друзьями, когда каждую минуту только и ждешь, как бы не сказали: что за человек тот мужчина, у которого мать в реке утопилась… Может быть, так прямо и не скажут, но подумать все равно подумают…»

Это сейчас, после смерти Торникэ, так думала за него Цира, а тогда, когда муж безучастно лежал в постели рядом с ней и курил папиросу за папиросой, исходила злобой Цира — испоганил, мол, пеплом всю постель, безумец. В ответ Торникэ дико скрежетал зубами, отчего приводил жену в еще большую ярость.

«Не быть мне женщиной, если изменю твоей памяти», — поклялась Цира (сгоряча, как тысячи таких же вдовиц) перед увеличенной фотографией мужа в траурной рамке.

Торникэ похитил ее, когда Цира была еще восьмиклассницей. Ей так и не довелось кончить школу.

«Просидела всю жизнь, как княгиня — засудачили сердобольные соседки, — и как они жить будут без Торникэ, с голоду подохнут, несчастные».

И когда они не подохли с голоду и на поверку Цира оказалась достойной матерью, по-другому запели соседи: похоже, много добра оставил им Торникэ, иначе на какие же, интересно, деньги она одевает и обувает ребят во все модное и дорогое.

И Цира слышала пересуды соседей и прикидывалась глухой. Некогда было Цире спорить и пререкаться с ними. В трех разных местах работала женщина: в летний зной брала своих ребят и ехала за город, в Манглиси, подрабатывала там в яслях, в полдень спешила обратно в Тбилиси… А вечером так степенно ступала во двор, что вряд ли кто мог догадаться, какой кровью доставались ей деньги для семьи.

То ли вычитала где Цира, то ли помнила с детства наказ бабушки: если хоть раз застонешь при людях, то прощай, не найти потом тебе подмоги… Потому-то и не следует женщине плакать днем, тем более вдове. Прижми пальцем встрепенувшуюся жилку, и если совсем уже станет невмоготу, есть на то целая ночь, ложись в постель и выплачь свое горе в подушку…

Вот почему каждое утро, гордо выпрямившись, уходила Цира из дому.

Ребята целыми днями были предоставлены сами себе. Старший, Дато, как правило, шатался с приятелями по городу, младший же, Саба, мог часами сидеть на балконе и лепить фигурки животных и людей из пластилина. Потом, когда мальчик уставал лепить, он уходил в комнату и о чем-то задумчиво разговаривал с золотыми рыбками, обитающими в круглом голубом аквариуме. Визжали над ним его желтые попугаи и с видом заговорщиков кричали «дурак, дурак!» своему невнимательному хозяину. А Саба уже носился в мечтах по прериям и, кидая лассо, преследовал пятнистых мустангов; вот настиг одного из них и протянул руку, чтобы схватить его за сильную гриву, но… Грубо обрывалось по-юношески невинное его видение. Пинком ноги открывалась дверь, и появлялся подвыпивший Датуна со своими друзьями-приятелями. Разморенные и усталые, они валились на тахту, и воздух в комнате тяжелел от табачного дыма и винного перегара. Потом затаившийся в уголке Саба слушал хмельное хвастовство о том, как и где тискали ребята своих легкомысленных девиц…

Возбужденный Саба выходил во двор и надолго застывал перед вытканной звездами тишиной.

Срывалась с небосвода самая нетерпеливая звезда, и, когда она, еле мерцая, приближалась к земле, стряхивал наваждение и Саба… А Мамие Рухадзене до звезд бывало в эту пору. Прячась как вор, бросал он с балкона зажженные папиросы прямо на кузов соседской «Волги» и, пятная таким образом лакированную поверхность машины, тешил злобную свою зависть. Когда в одну из ночей Саба сделался очевидцем этой «темной операции», глаза у него чуть не вылезли из орбит, а крохотное сердце забилось неистово. Напряженный и взведенный как курок, он не в силах был вынести эту дешевую месть и, сжав кулаки, впервые в жизни громко выругался.

В душном сумраке ночи так весомо, с такой неистовостью прозвучал голос невинного, как овечка, юноши, что не мог хоть на секунду не всколыхнуть сонного покоя благовоспитанных людей…

На пороге комнаты стояла бледная женщина.

«Иди, Саба, домой…» Эти три слова Саба как провидец вычитал в глазах матери, только взглянув на нее, и потом с горечью подумал: «Ведь не спросит ничего, не удивится — что с тобой, сынок?!»

Женщина стояла в наскоро накинутом на ночную рубашку легком халате, она привычным взглядом окинула темные окна соседей и сдавленным шепотом вымолвила: «Иди домой, Саба…»

Саба с болью на душе улыбнулся… Эти три слова, полные страха и немного суховатые, принадлежали не матери, а женщине, женщине, которая с годами до того свыклась с бесшабашным, пьяным норовом мужа, что и теперь, столько лет спустя, не сумела отличить пропитой и надтреснутый голос мужа от трепетного, еще не окрепшего голоса сына.

— Иди ложись! — так сурово и настойчиво сказал Саба, что Цира безмолвно повиновалась.

Беглый взгляд сына упал на грудь матери, повернувшейся, чтобы уйти. Чуть было не зарыдал Саба, Потом он видел ее спину в глубине комнаты. Женщина шла к своей постели, и, как набухшее печалью, тяжкое-претяжкое бремя, несла она свою мягкую перезрелую грудь.

— У кого не умирала бабушка! — В изголовье сидела Саломэ, печально улыбалась мальчику.

Саломэ была единственным человеком, кто жалел Саба не из-за того, что не было у него отца, а в основном потому, что так «безбожно поступила бабушка, покинув его».

Оттого-то Саба и чувствовал себя легко рядом с этой старой женщиной и даже любил ее. Ведь, Кроме всего прочего, именно ее «сладкий язык» не раз спасал их семью от развала.

Софико же, несмотря на то, что в трудную минуту всегда бежала за помощью к Саломэ, с годами поостыла сердцем к подруге. Эта никогда не бывшая замужем женщина, в глазах других отмеченная печатью несчастья и одиночества, по мнению Софико, не раз одерживала победу в их семейной драме.

Торникэ слушался Саломэ, а Софико, родную мать, не подпускал к себе на пушечный выстрел, «Вот тебе ирония судьбы», — говорила в сердцах Софико. Что она подразумевала под судьбой, одному богу известно. Возможно, она говорила о наболевшем и жаловалась на собственную судьбу за то, что впрягла ее в семейное ярмо и дала ей детей. Может быть, вскормленные и взлелеянные ею дети не принесли сердцу пожилой женщины ожидаемого тепла. Потому, наверно, и не было в глазах Софико гордого сознания исполненного долга.

Наоборот, всегда так робко, беззвучно ступала бабушка по комнате, что по сравнению с ней даже Мики чувствовал себя увереннее и свободнее. От этих воспоминаний сжималось сердце Саба. Лупоглазый, японской породы пес, появившийся в семье по слепому следованию моде, сделался со временем душой всего дома. Разляжется, бывало, Мики на кашемировой шали, и попробуй скажи слово.

Саба вспомнился тот день, когда гостившие у них двоюродные братья, решив подружиться с ним, поведали ему о своем открытии: «Старики в семье что ненужная вещь». Ох и возненавидел же Саба их в эту минуту! Как эти слова были похожи на их розовые, сытые физиономии! Однако не сумел тогда Саба сказать им все, что он о них думал. Наверно, потому, что в житейской этой «мудрости» он уловил интонации тетки, старшей сестры отца. При слове «вещь» Саба представился муж тетки — Зезва, вечно скрывающийся в своем рабочем кабинете. В огромном доме тетки этому человеку точно так же было отведено свое постоянное местонахождение, как старинному набитому книгами шкафу — восточная стена.

Саба всегда донимало любопытство поглядеть, во что обут дома глава семьи.

«Ненужная вещь — твой отец…» — чуть было не сорвалось тогда с языка мальчика.

Теперь же он злился на тогдашнюю свою оробелость, на то, что не огорошил неожиданным ответом брата с сестрой и не вогнал в краску и без того румяную свою тетку. На лице этой женщины никогда не играла искра радости, не застывала печаль, не гостила хотя бы секунду любовь… Как будто на нем не то чтобы задержаться, промелькнуть заказано было человеческим чувствам. Так куда же они прятались, где терялись?! Саба даже удивляло, что это воплощенное равнодушие приходилось родной сестрой его отцу.

«У кого не умирала бабушка!..» — Каким завидным покоем веяло от этих слов… Словно тихо набежавший дождь, не в силах больше таиться, тяжелыми монотонными каплями бережно забарабанил по оконной раме.

А огромная тень Торникэ вышагивала по набережной. Саба казалось, что усеянное галькой русло реки, было клеткой с металлическими решетками, из которой никогда не вырваться этой тени.

О чем думал или что чувствовал в ту пору отец? Этот вопрос загадкой притаился у выхода из клетки.

Сколько ни старался Саба уйти от него, никак не получалось. Здесь уже были бессильны и мудрые увещевания тети Саломэ, и подчеркнутое сочувствие той девушки. Непосвященным взрослым кажется, что возмужание приходит к юноше с мыслями о девушке. Нет, парень мужает тогда, когда сумеет отвергнуть им же самим сотворенную женщину.

«Знаю я этих сукиных детей, на всем норовят заработать: небось нашли уже и привязали где-нибудь поближе к берегу…»

Саба пронял озноб… Невидящими глазами проследил он за клубами сигаретного дыма, ползущего к потолку. Погруженный в накуренную полутьму, он не видел уже распаренного, с красными подпалинами лица отца и его друга и чувствовал облегчение, будто шагнул в теплую воду.

Странные волосы были у бабушки — седые, но все же густые. Она любила сушить мокрые волосы на солнце. Сядет на маленькую табуретку посреди двора и поворачивает голову к солнцу. Красивая бывала бабушка в такие минуты. Какую-то глубокую бездонную тайну хранили тяжелые блестящие пряди, спадавшие на хрупкие плечи. Так же спокойно, только не под солнцем, рассыпались густые пряди в воде. Вялая масса воды играла ими как хотела. Труп колыхался то в одну, то в другую сторону, словно силился отделиться от волос. Гнетущая монотонность владела рекой.

«Как весело плавал отец!» Эти ныряния под воду, так тревожно настораживающие Саба, доставляли Торникэ невероятное удовольствие.

«Как он меня любит…»

И в поисках этой любви Торникэ снова и снова скользил ко дну под стать искателю жемчуга.

«Папа! Папа!..» — не успевал прокричать три раза кряду замирающий в ожидании сын. Где-то на горизонте появлялась голова отца, потом снова исчезала, появлялась и исчезала, и длилась эта радость, эта вера, тревога и любовь. До чего весело плавал Торникэ, до чего счастлив был Саба!

«Нет, что это сделала она со мной, а… Кормил ее, поил, одевал, обувал…»

Саба вновь проняла дрожь… Только слова отца и этот озноб теперь уже скорее походили на стыд, когда налетит вдруг порыв ветра и выдует из твоего тела все человеческое тепло. Каким оголенным и беспомощным чувствует себя человек в такие минуты!

Саба знал, что разговор продлится до самого утра, ибо до рассвета не уйдет от них друг отца. У Торникэ был неприятный голос. Таким вот голосом он ругал себя всякий раз с похмелья. Уверенно, без лукавства твердил Торникэ, что не человек он вовсе, что убить его мало за мучения вот этих тихих, как ангелы, детей и жены… Уже который раз зарекался он, что отныне и капли в рот не возьмет. «Будь я… если возьму…» И это перекочевавшее из хмельного угара слово своей грубостью и тупостью удивительно походило на заржавевший топор, который не обрезает, а кромсает нежные побеги молодой акации.

«Уух, твою!»— Старший сын вызывающе хлопал дверью и уходил.

А бабушка, скрестив руки на груди, сидела с неподвижным взглядом на тахте. У нее было такое лицо, что вряд ли кто мог подойти к ней с утешениями. Сидела точно в забытьи, слушала из уст собственного сына ничем не оправданную брань в адрес невестки и внуков.

Пока были силы, бабушка самоотверженно защищала их. Да и за сына болела душой — в кого же он такой угрюмый и пустой уродился?

Трясущийся мальчик цеплялся за бабушкин подол, умоляя ее замолчать. Его маленькая ладонь леденела в бабушкиной руке.

Однажды утром Софико вдруг настежь распахнула дверь в комнату сына. Тяжелая, спертая струя воздуха хлестнула ее по лицу.

— Бесстыдник ты, вот кто. Тебе бы в лесу валяться как проклятому, волкам на съеденье.

От удивления Торникэ не мог слова вымолвить. Утренним морозом несло от голоса Софико. На бледном лице матери зря искал сын признаки сочувствия. Так и повелось с того дня! Какая-то враждебная отчужденность пролегла между ними. Такая отчужденность разводит обычно прорицателя с грешником. Сколько ни старалась потом Софико, не смогла никак смягчить сердце сына.

— Ты, похоже, никогда не любила меня, мать!

Эти бессмысленные, в пьяном бреду рожденные слова в один миг рушили все прошлое женщины, опрокидывая его в грязную лужу клеветы. Материнское самолюбие Софико уязвлялось вдвое сильнее, когда появлялась Саломэ в эти минуты. Хотя ведь сама же и рассказывала подруге обо всех своих семейных неурядицах.

— Кому он говорит это, кому?! Всю мою молодость отдала им, ничего в жизни не видела, всю жизнь для них старалась, и нате вам! Доброго слова от них не услышишь, да что там доброго, пусть злым не терзают душу.

— Стыдно, Софико, успокойся, что ты на сына, как на чужого, напускаешься. Будто не знаешь его, мало ли что брякнет человек спьяну…

Теперь, с одной стороны, это «брякнет» выводило из себя Софико (какое кому дело, что скажет мне собственный сын), с другой же — слышался Софико какой-то намек в этом «как на чужого, напускаешься».

Не догадывалась Софико, что именно дурной характер сына отрешил ее от своего печального, но все же полного жизни прошлого, потому-то и воспоминаний у нее не оставалось. Время для нее распласталось по земле, как огромное чудовище, и поглотило не только долю воздуха и воды Софико, но и ее долю нежности.

Какое там прошлое или тем более будущее, кого это интересует? Настоящее упрямилось, как безнравственное дитя в колыбели. У этой безнравственности не было предела. Такая беспредельность, подобно первому снегу, радует только молодежь, радует своей белизной, таящей в себе странное тепло. Но то молодое время, не спросясь, вышло из ворот ее двора навстречу другим. Возраст Софико каждый день требовал проведения границ… Снег для нее был снегом, а не мечтой, ее застывшие суставы тянулись к огню. Утомленные душа и тело искали верного, как пес, спокойствия.

Только и всего. Неужели она столь уж многого хотела? Неужели такой бездонной была маленькая чаша ее желаний? Взамен ее уступила же она другим необъятные пространства и синие фиалки. Примирилась с возрастом, простилась с яркими цветами, облачилась в темные платья. Хотела, чтобы внук у нее был счастлив, — ходить с ним рука об руку и так же близко у сердца носить его тепло, как носила некогда красный цветок, пришпиленный к груди.

А мальчик день ото дня все замыкался, все бледнел. Бабушку настораживало даже то, что так радует обычно в детях в других семьях.

Часами сидел Саба и лепил фигурки зверей и людей из тугой мякоти пластилина. «Слишком восприимчив этот ребенок, что с ним будет дальше!..» — думала Софико. Когда Саба занимался любимым своим делом, каждая черточка детского его лица излучала свет. Румянец покрывал бледные щеки мальчика, согревалась и добрела душа, отвлекшаяся от домашних неполадок.

Отец держал на ладони зеленого Аваза. Другой рукой он ерошил волосы сыну. Это была его немногословная, скупая мужская похвала. В такие минуты Саба прощал отцу все.

Бабушка же обходила фигурки стороной. Она словно боялась, что эти маленькие смешные человечки вдруг начнут зевать, потягиваться и, очнувшись от долгого сна, заговорят человеческими голосами.

И кто знает, над какими тайнами приподнимется тогда пестрый и веселый занавес.

Саба сидел у окна и смотрел куда-то сквозь мелкие квадратики тюлевых занавесок. Эти квадратики помогали ему членить мир. Его пока еще детское восприятие постепенно утрачивало ощущение нерушимой целостности бытия… Сознание, обращаясь к предметам и явлениям, постоянно что-то расчленяло и раскладывало на части. Саба уже знал, что не существует вечной радости точно так же, как не существует вечной печали. В этом он убеждался с каждым днем, глядя на удивительно живой и переменчивый облик матери. Женщина одновременно бывала и счастлива и несчастна. Когда он находился рядом с ней, в мальчике зарождалась и росла какая-то уверенность, умиротворение. Печаль матери начиналась где-то далеко, колыхаясь, плыла на спокойных волнах, которые, едва достигнув берегов, рассыпались на шорох и смех. Вот почему даже ясно выразившаяся боль на лице матери не пугала Саба. Наоборот, он воспринимал ее с таким же чувством легкой досады, как путник набежавшие на солнце облака.

По ту сторону дороги пожухлые листья папоротника вызывали беспричинную тоску.

Стояло то самое время дня, когда даже пчела не летит на цветок. Запруженным воздухом дышал полдень.

Саба смотрел на дорогу. Он угадывал гул мотора еще издали. В пятницу вечером приезжал к ним на дачу отец и оставался до понедельника. Сверкающими на солнце шарами летели под уклон эти два дня, и сломя голову мчался им вдогонку мальчик. В конце дорога присевшая на корточки мама звенела браслетами на тонком запястье. В этом звоне растворялись и беспечный смех молодой женщины, и пестроцветье широкой каймы легкого ее платья.

«Какой малостью довольствовалась мама…» — думал позднее Саба.

В понедельник утром Торникэ так горячо обнимал жену и детей, будто прощался с ними навеки. Стоя на пригорке, Саба долго смотрел, как легко вышагивал отец, по-ребячьи отбрасывая носком попавшийся на дороге камешек.

Удивленный мальчик никак не мог совместить с этим мягким, податливым человеком облик отца в тревожные дни, когда, разбушевавшись, он злобно крушил все вокруг.

«Нечистая сила, что ли, вселяется в человека», — говорила в таких случаях тетя Саломэ.

«Нечистая сила — это, наверно, черт…» — думал Саба и нисколько не сомневался в своем заключении. (Наоборот, он с некоторым даже азартом принимался образно развивать эту мысль.) Серп молодого месяца, чей непривычно тоненький ободок возрождает в нас чувство новизны и свежести, постепенно круглится, наполняется мутными пятнами разной формы… И какие только тайны, какая только нечистая сила не гнездится в недрах полной и старой луны! Безобидная же маленькая речушка, которой иногда не под силу увлажнить бока покатых камней, так разливается и бушует весной, что играючи катит бревна и валуны с дом величиной…

В своих логических выводах Саба пытался не только оправдать отца, но и понять его. Поэтому он не мог ненавидеть отца, как Датуна: Саба жалел его.

Хищники смотрели из клеток, как смирные домашние животные. Отец с сыном редко заглядывали в зоопарк. Даже в воскресные дни, когда рдеющие на палочке сахарные петушки бойко переходили из рук в руки, грусть не унималась в душе Саба. Притулившиеся у решеток хищники в отличие от детей уже ничему на свете не удивлялись. Некоторые из них, приложив влажный нос к холодным металлическим прутьям, дышали часто. Их теплое дыхание долетало порой до Саба и кружило ему голову.

Наивно громоздились искусственные просторы для орлов. Песок, рассыпанный под ногами верблюда, утратил необъятность пустыни… Дремлющий царь зверей не прикасался к свежему куску мяса, не пели заморские птицы, не распускал хвоста павлин…

Только волк, сухой и тощий, выпадая из замедленного этого кадра, с удивительной торопливостью колесил по клетке. Запертый и загнанный, он горделиво, с вызовом сверкал своими зелеными в крапинку глазами, словно желая доказать, что вынашивает судьбе наперекор коварную и тщательно продуманную месть.

За насыпной горкой слонялись какие-то незнакомые птицы. Торникэ пил пиво. Первая кружка всегда приятно размаривала, вызывая истому во всем теле.

«Еще вторая, третья кружка и… и… и…»

Как камень в лужу, швырял Саба незаконченную мысль в безбрежное пространство. Маленькие кружочки мысли беззвучно смыкались вокруг камня и беззвучно исчезали. Саба глядел на волка.

Он боялся, чтобы отец не сказал, как всегда: что ты, мол, опять так долго смотришь на него. Это «на него» Торникэ произносил так привычно, по-домашнему, словно с незапамятных времен был связан с волком кровным родством. Саба же и в самом деле чувствовал между ними какое-то скрытое сходство и потому тянулся к этому зверю. Исподлобья бросал он косые взгляды на отца и жаждал поделиться с ним своими наблюдениями. Однако он уже научился обуздывать свои желания. Как достойный воспреемник, он перенял бабушкин опыт, перекинув тем самым надежный мост из прошлого в настоящее. Саба начал понимать, что молчание единственное его убежище, что никто на свете не разделит его жалости и сочувствия к отцу, проснувшихся в нем вместе с открывшейся ему тайной.

Слова трепыхались, как маленькие рыбешки в серебристых сетях, и вместе с водой силились ускользнуть из них и вернуться в глубины океана.

Пожилой человек стоял у входа в обшарпанный павильон, где вдоль стены плавали в нарисованном озере металлические утки.

«Постреляем?!» — колеблясь, спрашивал отец. Именно из-за этой нерешительности особенно восторженно кивал в ответ Саба, а так-то вообще его текучие и свободные, как воздух, представления никак не могли привыкнуть к осязаемым предметам. Беспредметность восприятия сулила детскому воображению мир, полный миражей и пространства.

Опершись грудью о шершавые каштановые доски стойки, отец учил сына держать ружье и бить в цель.

На дне рождения Тедо подали жареных перепелок. Саба смотрел на своих одноклассниц, этакими маленькими женщинами восседавших за пиршественным грузинским столом и с наслаждением похрустывающих нежнейшими крыльями подрумяненной дичи. Какая-то удивительная женская нега чувствовалась в каждой из них. Тедо же, довольный и гордый, сидел во главе стола и смотрел на них как хозяин дома.

Гостиную украшало чучело тура, замурованное в огромный стеклянный куб. С древесных грибков, привинченных к стенам, готовились вспорхнуть куропатки.

— Красота какая! — вырвалось у девушек.

Словно ударили наотмашь Саба — горечь, оставшаяся от этих знакомых слов, даже сейчас обдала жаром бледное лицо юноши. Как же легко и наивно зарождающееся мужское тщеславие втянуло когда-то эти два слова благодарности в свое логово! А восторг… Он относился не к внуку, а к бабушке, бабушке-искуснице, за то художественное полотно, которое называлось несколько неловко и буднично — одеяло (Софико шила одеяла и добывала себе хлеб насущный). «Красота какая!» — не скрывали восторга девушки, но Саба не разделял их мнения, холодно глядел он на них, поскольку чувствовал, что надуманным был этот восторг, надуманным и ничем не вызванным.

Эти два слова были теми прорезями в карнавальной маске, откуда жадно выглядывали маленькие женщины. Не терпелось надувшимся шипучим лимонадом девчонкам сорвать с себя, подобно унылой школьной форме, и эту картонную маску, скрывающую ухоженную и розовую красоту… От истины в ее наготе отяжелел самый воздух в комнате.

Глухо, очень глухо начало мутить Саба. Как длинноносый деревянный человечек, хранил Саба золотой ключик. Какой-то голодный мечтатель завесил дверь холстом. На холсте был изображен котелок на цепи, в котором клокотал бульон. Мечтатель думал, что за дверью проснется сизое небо и он больше не проголодается.

Девушки просили ключик. Каким смешным и грустным было их желание подержать в руках золотой ключик! Они ведь так легко открыли уже свою тайну!

«Неужели не догадываются, что не в мир отопрут они двери золотом, а всего лишь в убогий шалаш». Ушедший в свои мысли Саба вновь вернулся к реальности. Отец Тедо был такого маленького роста, что мальчишки сомневались, как он мог убить столь огромного медведя, чья шкура распластана была на стене. Саба же невольно сравнивал тонкие, удивительно спокойные пальцы этого человека с лапищами своего отца.

Твердый, цепкий взгляд был у отца Тедо, словно где-то за горизонтом, в безлюдной чаще, он уже облюбовал жертву, вместе с потом пролил и кровь, а теперь, утолив страсть и переведя дух, держит обратный путь с пока еще теплыми, окропленными кровью тушками дичи в ягдташе.

В празднично убранной комнате, где ребята лакомились дорогими угощениями, где веселый их гомон слегка колыхал хрустальные лепестки залитой светом люстры, Саба не находил себе места.

Нежданно явившимся гостем возник перед глазами желтый стол из простого дерева, сплошь заставленный незаконченными миниатюрными скульптурами. Смущенный и взволнованный Саба был охвачен тем чувством превосходства, которое рождается вместе с самосознанием и мучительно и властно предопределяет твою жизнь.

Острая жажда соперничества с отцом Тедо охватила Саба. Охотник, засевший в темном неподвижном бору, затаив дыхание ждал, когда взлетит фазан.

Это наэлектризованное ожидание должно было вероломно прервать вспорхнувшую в воздух жизнь в красивейшем ее мгновении. Подстреленная птица угасшим метеором быстро и холодно прочертила бы небо. Тепло и страсть, исторгнутые телами человека и птицы, голубым дымком рассеялись бы в воздухе. Вернувшийся домой охотник, не жалея времени и денег, принялся бы оживлять им же самим убитую красоту и преобразовывать ее в чучело, набитое соломой.

Саба не раз жалел, что не довелось ему привести отца в дом Тедо. Он верил, что обставленная с таким усердием гостиная не затронула бы в чувствительной душе отца ни одной струнки и ничто в этом искусственном царстве природы не вызвало бы того печального, полного любви взгляда, с каким он некогда обласкал посаженного на ладонь зеленого Аваза.

«Отец, наверно, никогда не убивал дичь, потому-то и любил пострелять в тире…»

А Торникэ наивно тешился мыслью, что, если сын изрешетит картонную мишень кисточными пульками, он тем самым уверует в свои силы и возможности.

Ворсистое, с шершавыми листьями веерообразное растение стояло, опоясав себя тропическим маревом, и в кругу чуждых ему по виду цветов явно страдало ностальгией.

«Родина его Бразилия, ароматная страна какао и шоколада». — Тощая девушка ткнула тоненькой бамбуковой палочкой в сторону красной лужайки и, направляясь к другой зоне, погнала группу экскурсантов, как стадо.

Легко и споро жали рожь голубоглазые мужчины. Торникэ же так неторопливо, так медленно поводил серпом, точно совершал освященный веками безмолвный ритуал.

Добродушно улыбались здоровяки сваны. В этой неторопливости они видели всего лишь осторожность, которая изъяном пристала к их брату, поднявшемуся с долины. Невидимый, незримый трепет, наполнивший все существо Торникэ, словно прячась от чужого взора, несмело водил серпом. Это сдержанное, робкое движение стерегла неподалеку пара глаз.

— Вот смотри, каким работягой был всегда твой отец…

Шуткой и смехом они старались заманить Саба в храм правды. Но храм этот был возведен из такого скучного, такого бесцветного камня, что мальчик и не думал заглядывать в него: лежал, прикрываясь маской беспечности, на стоге сена, жевал соломинку и позевывал.

Зато Торникэ понимал иронию довольных и в то же время раздраженных мужчин. Припавшие к роднику братья не могли решить, жалеть ли гостившего у них брата или завидовать ему за праздно уложенные на колени руки.

«Родина его Бразилия…» — вспоминал Торникэ. «Безгрешно оно, потому-то и не утратило нездешнее растение первозданность свою…» Вот бы удивились увлеченные жатвой мужчины, если бы хоть на секунду могли представить, о чем думает их младший брат.

Что это он привязался к какому-то чужеземному растению, пора уже и забыть о цветочках. Ну а если так уж хочется… Разве мало ему нашей дикой гвоздики или горного мака…

В том, чужеземном, была печаль, и влекло оно своей нездешностью, своей одинокостью и бесприютностью, напускной веселостью… Под чужим летним небом все равно алели ярко его кизилового цвета лепестки.

Что там братья — сам Торникэ не смог бы ответить, откуда взялось у него это непонятное запоздалое сочувствие, где и зачем сохранялось оно.

За горами, неродной и подозрительный, под стать глазам родного брата, ждал его город. Был ли рад Торникэ возвращению туда? Хотел ли возвращаться?.. Сомнения и колебания как пожизненую каторгу присудил ему кто-то. Да и сердца братьев, подобно сырой древесине, никак не хотели загораться… Неловкое молчание лениво курилось в комнате.

— Что вы языки проглотили, я, что ли, убил мать?

Сильный и страстный, как свежий ветер, голос подействовал на братьев вроде резкого запаха нашатыря на мертвецки пьяного, однако вместо души, казалось, закипела брошенная в кастрюлю груда мяса.

Торникэ почувствовал, что жизнь под этим прокопченным потолком с ее примитивностью и неразбужен-ностью скорее похожа на жизнь тех дэвов, чьи огромные торсы, лишенные души и сердца, издревле полнятся немудреной тайной.

И подобно юноше из легенды, Торникэ, вступая в сражение с дэвами, искал в их иссушенных, нищих душах красоту и правду. Быть может, эти поиски и были человеческой слепотой и заблуждением. Но само по себе было прекрасно это заблуждение. Прекрасно, так как человек не мог представить себе огромное тело просто как тело. Не для того творила природа пещеры, чтобы к их холодным стенам никогда не прикасалась теплая ладонь.

Саба сидел на измусоленной козьей шкуре и смотрел на отца. Он ведь и тогда сидел на этой самой шкуре, когда бабушка в сатиновом своем платье в мелких цветочках, нервная и раздраженная, полоскала баранью печень и легкие. Разлетающиеся капли воды, попадая на раскаленную жесть печки, зло шипели и подпрыгивали.

— Говорила я тебе не садись на эту шкуру… блох полно!

Неожиданным был окрик Софико. Первый раз говорила об этом бабушка, но, взглянув на ее брезгливое и ожесточенное лицо, мальчик проглотил обиду. Он прислушался к чужому сердцебиению и открыл для себя больше, чем полагалось бы знать в его невинные годы.

Ненавидела все здешнее бабушка… И это кровавое мясо в чугунке, и свои огрубелые от работы, по-мужски мозолистые руки.

Три пары горящих глаз из-под темных накидок искоса поглядывали на простоволосую, зарозовевшую у печки свекровь.

— Будь проклят день моего появления на свет! — Последний кусок дичи шлепнулся на печь.

— Не спалите смотрите… — кинула, как обглоданную кость, предостережение невесткам и вышла во двор.

«Я, что ли, убивал мать!»

Словно только сейчас понял эту обреченную мольбу Саба. Торникэ боялся, как бы невольный его грех не лег только ему одному на душу.

Этот грех он никогда и ничем не сумел бы искупить.

Не пошел внук за взволнованной Софико; выйди он тогда вслед за ней, кто знает, может быть, сейчас, вспоминая о прошедшем, меньше болело бы у него сердце, и годы спустя не стал бы он так проникаться страстями молодой женщины.

То, что Софико из грязи прокопченного, душного хлева ступила тогда на чистый снег, было ироничной подменой не только для ее женских ступней, но и для всей ее жизни. Мечтала о тишине женщина, о куске хлеба, съеденном впрок, о глотке воды мечтала женщина.

Падал снег или светило солнце, небо всегда было небесного цвета. Эта далекость неба и человеческая суетливость убивали Софико. Летом еще ничего: пора сенокоса, покосы в горах, волокуши, сползающие тягуче медленно, как пролитый мед, вниз головой по крутой тропе, и на них по-женски затейливо связанные пуки сена — как полыхающие красками картины…

А внизу взамен выставочного зала — хлев, кухня, огромная кастрюля для арака и прокопченный потолок.

Больше всего этого потолка боялась Софико, этих четырех стен и огня, зажженного для выпечки хлеба.

Четверо мужчин, щедрый дар ее любви, и четыре женщины никогда не сидели сложа руки. Но если бы они заговорили как свидетели, то только о злом и угрюмом нраве Софико могли бы сказать они. Чужда была им эта женщина. Ничем и никак не могли они помочь ей.

В проулке скапливалась вода… Начинались затяжные дожди. Под навесом из духовитых еловых досок влага проникала в тонюсенькие стебельки сена. Хоть брось головешку, не загорится.

В теплой зале сидели за пряжей женщины. Серый шерстяной клубок мало-помалу таял, и сияли их женские лица, как сияет варя над встрепенувшейся ото сна деревней, нерастраченным светом материнства и супружества.

Благодарна была этому свету Софико. Не потому что нуждалась в подмоге: трудно, мол, холить четверых мужчин… Нет. Благословляла бога Софико за ту щедрую нежность и трудолюбие, которыми наделил он женские руки. Она немного даже завидовала невесткам, их ежедневной будничной работе, их неустанным, неизменно заботливым рукам.

Завидовала, потому что еще в молодые годы, когда, полная сил и энергии, лелеяла мужа и сыновей, домашняя работа никогда не доставляла ей той идиллической радости, которая сопряжена с созданием семьи.

По-своему ткала и вязала Софико, даже собственные ее дети, не говоря уже о других, с благоговением взирали на ее ковры. Особенными были ковры Софико. Чрезмерно красивыми были расшитые ею рубахи и башлыки, чрезмерно героическими и старомодными…

Посмеивалась Софико над бесхитростной вязкой чулком. Однако именно так и вязались носки, которые носили ее внуки и которые согревали кости мужчинам. А ковры всего лишь украшали стены и никого не грели.

И все-таки это болезненное избранничество, которое отзовется потом в ее внуке, не сближало Софико с людьми, наоборот, отчуждало ее от них. Потому-то и было так, что пустынный двор соседки значил для нее гораздо больше, чем та сочная зелень, которая дает тонны урожая. За этой зеленью слышались шаги, то лил слезы, то смеялся народ. Что из того, что порой и Софико, как и другие, оплакивала соседа или родича? Наедине с собой она никогда не сочувствовала людям, поскольку на все находит человек время, кроме мечты. Даже и дерево, если присмотреться, и то по весне покрывается легкой влагой мечты, и потом бьется дерево до самой поздней осени, чтобы сохранить свою красоту.

А люди только и делают, что ни во что не ставят красоту. Живут как слепцы на необъятной этой земле и разве только к заходу солнца кинут взгляд на небо. Солнце не мечта, не жизнь для них, просто надежные часы.

Когда же взялась Софико ткать ковры и рисовать? Неужели в ту пору, когда, подобно единственной ночной сорочке на теле, истаяла ее любовь к мужу? Нет, пока еще жив был муж.

На пятой годовщине свадьбы, когда тяжело нагрузился их семейный ковчег, когда щедростью и человеческим счастьем заполнился каждый утолок, именно тогда почувствовала Софико, что теряет не просто суженого, теряет собственное счастье. Ее муж так честно гнул спину, что, усталый, разве только перед сном успевал улыбнуться Софико. Было бы кощунством усомниться в его верности. Залогом этой верности был и амбар, полный зерна, медовый арак, набегающий из черного змеевика большого бака, янтарный мед в сотах и утонувшие в бочках крутые головки сулгуни. Тяжело и лениво ступала в хлев скотина. Засучив рукава, словно к люльке, подсаживалась Софико к крутому боку смирной коровы и, вобрав в ладони вымя, с привычной терпеливостью массировала его.

Как снежинки в снегопад, минута мелькала за минутой, день за днем, и всепоглощающее однообразие терзало душу женщине.

От зари до зари тщетно крутилась волчком, тщетно старалась утопить свою безмерную энергию в хлеву и в сарае. Зря тешила мужа щедро накрытым столом и попусту лила слезы на виду у людей.

Откройся Софико, что завидует судьбе соседки Ахатии, засмеяли бы люди.

Одинокая, с навеки пропахшим бузинной водкой подолом Ахатия, посасывая старую трубку, наследство от какого-то предка, неизменно сидела на пороге своего скособоченного дома и глядела на мир.

Знала Софико цену этому блаженному созерцанию. И если для других старость Ахатии была пустой и бесплодной, для Софико она была древней-предревней шкатулкой, где вместе с многокрасочностью жизни и воспоминаниями была схоронена и извечная тайна…

Чем быстрее текло время, тем острее ощущалась незримая рука преходящности всего земного.

Чем больше блекли фруктовые деревья за забором во дворе, тем гуще наливалась горечь, рожденная собственной беспомощностью.

А тайна из шкатулки Ахатии мало-помалу раскрывала свою суть, обретая черты истины, старой как мир. «Черепичная крыша не только у тебя, у всей деревни над головой…» Ахатии же и крыша нипочем, и лишние предметы не лезут в глаза. Словно ждал человек возвращения стрелы, пущенной в небо в детстве.

Зимой и летом сидела старая сванка на пороге грузинского дома и смотрела на нескончаемую людскую суету.

Желание наведаться к Ахатии, бывало, так накатит на Софико, как тянет порой только что оперившихся девчонок бросить дом и лететь без адреса хоть куда.

С горячими, только что выпеченными хлебами являлась она к соседке, садилась без приглашения на низкий трехногий табурет и долго смотрела в лицо старухе, надеясь хоть раз поймать в уголках по-старчески отвисших губ иронию.

Облачные стада стерегла старуха, райский покой был разлит на ее лице.

Этот покой иногда раздражал Софико, не приходила же она просто так наведаться к соседке, пророчеств ждала Софико от этой странной старухи.

После привычных приветствий и разговоров почему не чувствовала старая эта женщина, что в обычных словах Софико таится необычная горечь? Не могла же Софико ни за что ни про что излить годами цедившуюся в душу грусть. Неужели такой ясной и открытой должна была быть ее тоска… Тогда ведь и тоской не звалась бы она, если бы так легко можно было излить ее, и печалью бы не именовалась.

Что стоило благословенной этой старухе спросить хоть раз: как ты там, Софико, как живется тебе…

Вот тогда, быть может, поднялось бы со дна души наболевшее. Тогда могла бы Софико открыться старухе, как жаждет она порой остаться наедине с собой, как тянутся руки к любимой работе и не могут никак дотянуться. Могла бы сказать Софико, что лежат сиротливо в кованом сундуке из ореха многоцветная ее шерсть и войлок.

Какая все-таки чара была в этих нитках и в войлоке! Какая такая невероятная сила и притягательность, что, даже качая люльку внука, она мысленно перебирала свои сокровища в холодной глубине сундука.

Розовым цветом цвела в ситцевых свивальниках жизнь, ребенок играл болтающейся на перекладинке люльки агатовой бусинкой от сглаза. Глядя на него, мечтательница бабушка жаждала оживить черный бездушный войлок. А здоровый кусок телесного цвета холста постепенно принимал овальную форму. Капельки черной пряжи, падая в розовый круг, высвечивали тепло игрушечных детских глаз.

Кто бы поверил сну Саба, пригрезившемуся ему в колыбели! Кому было позавидовать усеянному крохотными ягнятами, зеленому, как лужайка, войлоку, заменяющему ребенку одеяло. Кто помнил маленькую, длиной всего в пядь, кольчугу, с усердием связанную бабушкой для мальчика-воина в одну ночь (наутро начиналось сражение у мальчишек во дворе). На левой стороне груди сияло вытканное из золотистых стебельков соломы солнце.

В узком окне третьего этажа то и дело появлялось Ееснушчатое лицо гостившей у соседей девочки.

Что тебе Каджетская крепость, что это окно! Девочка не была красавицей. Зато была непривычным и свежим для мальчишек человеком. А это очень многое значило для них…

Какое там сражение, какое рыцарство — со скрипом отворилась узкая рама, и конопатая девочка просто так крикнула им сверху: «Давайте сыграем в «чью душу желаете»!»

Сбежались во двор все девчонки. Спускалась по звонкой железной лестнице девочка и глаз не сводила с солнца на груди Саба… При первом же выборе гостья предпочла его. Мальчик легко прорвал цепь и похитил веснушчатую девочку. И больше ничего, все решилось легко и обычно.

Вечером, когда усталый Саба пришел домой, бабушка как бы между прочим спросила:

— Ну что, сынок, сражались?

— Победил! — с некоторой досадой ответил мальчик и швырнул кольчугу на тахту. В сиреневом сумраке поблескивало соломенное солнце на кольчуге… Саба понял, что вовсе не он одержал победу, а солнце, бабушкиными руками вытканное солнце.

Безвременная смерть бабушки и отца оставила боль и сожаление в душе Саба, который принял эту тяжелую утрату как повидавший жизнь человек, принял, признал и смирился…

Впервые над этим подсознательным примирением со смертью близких людей он задумался в тот вечер, когда во время ужина Цира со скрытым смущением начала:

«Вас ведь не соберешь вместе для разговора… Лучше я тебе скажу…» И Саба уже знал, что мать скажет: «Я выхожу замуж».

Цира сказала чуть иначе: «Я нашла друга».

В памяти Саба вдруг всплыл далекий вечер… В канун Нового года мать радостно сказала сыновьям: «Хорошую я нашла себе работу».

Ребята тогда не придали значения ее радости, хотя заметили необычное возбуждение матери. А теперь, столько лет спустя, когда уже повзрослевший, лицом к лицу с матерью сидящий Саба услышал ее слова, сердце у него замерло. Он знал, что кусок хлеба, добываемый матерью для них, вовсе не был тем случайно найденным сокровищем, которое вдруг, без труда и забот ставит бедняка из сказки вровень с царем, вовсе нет.

Кто знает, сколько сил и энергии отдала молодая женщина, чтобы прокормить своих сыновей… Всем бы для нее пожертвовал Саба, только бы мать сказала просто, без обиняков: «Замуж выхожу», а то она сказала: «Я нашла друга».

Какая-то странная необъяснимая одержимость охватила все существо Саба от этих слов. На все Саба обрек мать… На слезы, на замерзание в стужу, на одиночество, на тщетные поиски работы, оскорбленным и униженным видел он образ матери, но никак не мог представить женщину, вышедшую на улицу искать себе друга. Не мог представить или не хотел обречь ее на это. Что-то искусственное, завуалированное уловил он в слове «друг».

Подчеркнутая твердость и упрямство слышались в голосе женщины, словно она боялась (памятуя ту знойную летнюю ночь, когда впервые оглушила ее ругань из уст Саба), как бы сын не сказал с такой же суровостью: «Ступай домой!» В этот «дом» после смерти мужа целых десять лет возвращалась женщина. Этот дом был ее постоянной броней, которая всегда защищала ее от нападок друзей и недругов. И в радости и в беде несла она этот дом на себе с упрямством черепахи-самки… Саба стало жаль закованную в панцирь женщину, нежная кожа и молодое еще тело которой были под угрозой ороговения.

«И мама оказалась трусишкой…» Невысказанная печаль родила эту мысль… Почти мгновенно печаль сменил гнев. Гнев и печаль столкнулись в нем, как два барана в поле. Какой равной, какой справедливой и естественной была битва двух этих чувств! Ни одно из них не могло перевесить, ни одно не могло праздновать легкую победу, поскольку оба они лежали на виду на прозрачных чашечках вечных весов. Оба они были сильны крепкой почвой под собой. Этот мужской гнев отзвуком крови предков перелился в него из артерий отца, а печаль, печаль брала начало из недр его же человеческого существа, из той неизмеримой глубины, на илистом дне которой жемчужиной покоится врожденная доброта.

Всего одну секунду длилась эта схватка. И точно в тот миг, когда, казалось, вот-вот возьмет верх печаль, Саба вдруг разом собрал последние силы и с напускным равнодушием ответил женщине:

— Сказала бы Дато, он старший сын как-никак…

Цира перевела дух.

Сколько горечи было в этих словах, горечи оскорбленного и отверженного мужчины, сколько прощения и упрека! Женщина приняла упрек и осталась благодарна младшему сыну. Откуда было знать Цире, что не мать, а себя самого упрекал за прощение Саба.

И всегда было так — думал одно, а говорил другое. Это уже который раз все так же невысказанной оставалась подлинная его мысль. Как только он начинал искать слова, соответствующие его мыслям, поражался собственной беспомощности и бессилию. Какими далекими и чуждыми делались слова, те самые слова, которые так хорошо знал Саба и буквально долю секунды назад даже слышал их дыхание. Но как только они встречались с мыслью и, следуя за ней, появлялись на устах его, их тут же обдавало холодком обыденности, разом опадала их полнившаяся мыслью плоть, поблекшие и обессиленные, они растекались и стыли и, совершенно утратив жар, как закоченевшие воробьи, падали на землю.

И теперь, в эту секунду, когда окончательно потерял он мать, волна слов, несущих в себе боль, сначала хлестнула его по сердцу, затем подкатила к горлу и чуть было не задушила. Саба понял — отныне не дано ему передать словами свои боль и страдание. Хотя зачем ими делиться, неужели таким вот беспомощным должен оставаться он до конца, неужели так всегда и должен ждать чужого сочувствия я сострадания?

Саба хорошо помнит, как, стоя у гроба отца, он думал: «Жалко, что не успел хоть раз свести отца в дом Тедо». Другому показалась бы неуместной эта мысль, но в ней Саба словно еще раз искал подтверждения, еще раз цеплялся за невысказанную духовную близость людей. А люди, пришедшее выразить соболезнование, печальные и растроганные, клали руку на его слабое плечо, иные даже остужали поцелуем его щеки. Они мерили и оценивали все вокруг минутой, овеянной горем, и потому так искренне лили слезы и жалели вдову и сирот. Саба стоял тут же, в самой сердцевине печали, как для лучшей картины, выделили ему самое видное место. Будто его присутствие именно в этом месте, а не в другом могло вызвать в людях более существенные и продолжительные мысли об их семье.

А для мальчика эти тяжкие, эти хватающие за душу минуты, это заледенелое, как труп отца, настоящее существовало лишь постольку, поскольку настоящее было связано с будущим.

За какие-то пять дней Саба так быстро привык к гробу с отцом, покоящемуся на низкой тахте, что был удивлен и обижен, когда высокие и сильные мужчины подняли его на плечи, стукнули его краем об раму окна и по примеру Торникэ в последний раз вдребезги разнесли водянистые стекла.

Саба не садился в машину, вместе с друзьями отца он пешком шел к подъему на кладбище. Медленное течение процессии блаженным колыханием наполняло его тело. С таким же блаженным колыханием всплывал в его памяти душный запах магнолий. По вечерам сломя голову бежали они от серых песочных горок к морю. Жарившийся с утра на солнце песок остывал, словно распластанное животное. Выскочив из воды, они бежали обратно к песочным горкам и в их тепле отогревали чуть продрогшие, покрытые гусиной кожей тела. Как они торопились получить это двойное блаженство! Вода и песок были единственной и безграничной их мечтой и радостью. На безлюдном берегу лишь человека два-три маячили там и тут. Все море и опрокинутое над морем небо принадлежали только им, только им одним, так внезапно разбогатевшим, счастливым и влюбленным друг в друга.

Пристыженная и обеспокоенная равнодушием сына, Цира принялась убирать со стола.

Очнувшись от своих мыслей, Саба отвел взгляд от ее зардевшегося лица, подождал, пока она уберет последнюю тарелку, и вслед торопящейся на кухню матери пустил как пулю деловой вопрос:

— Когда собираешься уходить?

Цире показалось, что чем быстрее она решится, чем быстрее покинет она дом, тем проще и спокойнее завершится дело; женщине показалось еще, что повзрослевшие и почти возмужавшие ее сыновья давно уже ждут ее ухода; ждут, поскольку каждый из них должен строить свою жизнь. Где-то, в какой-то точке земли непоседливым двум девушкам не терпится выйти из круга и пуститься в путь. Путь их кончится у порога ее дома, и не сегодня, так завтра постучатся они в дверь. Не смущаясь, переступят порог. За дверью, подобно неизношенной одежде, останется их безобидный нрав. А дома, в четырех стенах, начнет вершиться круто замешенная на заботах и бессчетных житейских мелочах их женская судьба.

Цира хоть соль головой толки, как ни холь и ни ублажай их, все равно в один прекрасный день, замороченная этими самыми житейскими мелочами молодая хозяйка споткнется вдруг о бережливость свекрови, как о старую рухлядь, и проклянет в сердцах: будь ты неладна! — если не вслух, то про себя наверняка.

Знала и понимала все это Цира столь же хорошо, как и такую житейскую мудрость — не должна вдова плакать на виду у людей. И то и другое было подсказано вековым опытом, и то и другое подтверждалось не одной прожитой жизнью на земле.

«Как быстро пронеслось счастливое материнство! Каким дальним и желанным берегом осталось оно позади! С какой отрадой ждешь внезапного пробуждения младенца, чтобы дать ему грудь! Целебной влагой остужают жар груди слезы младенца. Взывает он к тебе и ждет. Беззащитные, льющиеся в душу звуки: «Слаб я, беспомощен…» Воздух и вода, хлеб и тепло — все ты одна для него на свете.

Цирины соски — два солнца Саба, Цирины соски — две звезды Саба…

Мурлыканье Торникэ, наша беспокойная, странная, незыблемая наша любовь. Перед такой любовью предстаешь в чем мать родила, и так горячо твое тело, так полна душа любви, что где там думать об одежде и взоре чужом. А годы бегут, грабят нас годы, кутаемся в одежду, жаждем тепла, бегут годы, и, как нищие крестные, одаривают нас не золотыми украшениями, а именами. Не божественными, исключая имя матери, а земными, и грузом ложатся на нас неприязненные, неестественные слова: невестка, свекровь, золовка и жена…»

Словно застигнутая на месте преступления, встрепенулась Цира от вопроса сына.

— Когда вы скажете, тогда и уйду.

Точно нищенка, ждущая подаяния, притулилась она к стене…

— Как беззастенчиво звонят эти нищие, — бывало, досадовала Цира, когда бежала открывать на долгий и оглушительный звонок в дверь.

— Помоги, сестра, помоги, дорогая…

— Заходи, — поостыв, говорила Цира, препровождая цыганку в гостиную.

В полном молчании долго и старательно отбирала Цира одежду. Когда цыганка бросала взгляд на пестрые, красиво сшитые платья, предназначенные ей, подобие улыбки обозначалось на ее припухлых губах, и она вставала уходить.

— Что, не нравится?! — спрашивала изумленная Цира.

— На кой черт ей платья, не видишь, водкой насквозь пропахла?

— Вот это человек, вот она понимает!.. — радостно тянула цыганка и так весело улыбалась в лицо Софико, будто столкнулась случайно с давнишним своим другом.

Растерянная Цира смущенно и удивленно слушала, с какой неподдельной искренностью благословляла пьяница ушедшую на кухню за стаканом водки Софико: счастливой и довольной была женщина. Не только водкой, не только сиреневой этой жидкостью, отогревшей ее замерзшие жилы, была довольна женщина. В замутненном, подернутом пьяным блаженством взгляде сквозило еще и тщеславие человека, который знает, что им не брезгуют, что после его ухода не швырнут в мусорное ведро стакан, из которого он пил, а, ополоснув, водворят на прежнее место в сверкающем строю хрустальной посуды, предназначенной для гостей.

— «…вот она понимает!..»

Еще один подарок из детства: который уже раз терпели они поражение перед бабушкиной чуткостью. Скольких людей согревало удивительное ее милосердие! Знала Софико, что кашемировой шали невмочь больше отогреть заледенелую душу цыганки, голубому шелку не под силу скрасить огрубевшее, обветренное ее лицо. И было бы смешно, смешно и грустно видеть на ногах этой женщины, разбитых от ходьбы, с ороговевшими пятками, Цирины туфли на высоких каблуках.

По ночам, когда возвращались с охоты усталые мужчины, Софико ставила перед ними землистого цвета старинный медный таз и молча мыла им ноги по очереди. С материнской бесхитростностью, присев на корточки у мускулистых сыновних ног, гнала она от коленей к ступням их сотворенные по неведенью грехи и кровь. С бездумных мужских лиц постепенно сходила усталость. По-детски самодовольные и взбодрившиеся, они вновь обретали ту гордость во взгляде, которой отличались мужчины их рода.

«У женщины не должны простывать ноги…» Одна лишь эта фраза осталась в памяти Саба от того многолюдного шумного дня, и то потому, наверно, что ответом ей была все та же таинственная улыбка, неразгаданная женская улыбка на лице Нинико.

В день свадьбы Нинико красовалась в тонюсеньком легком платье. Потом, закутанная в дорогую шубу, она ехала на вокзал с высоким мужчиной, которому она еле доставала до плеча и который отныне был ее мужем. Он увозил ее куда-то, и Саба удивлялся, почему бабушка с таким усердием наставляла молодую: «У женщины не должны простывать ноги…»

Вековая мудрость пульсировала в этом наставлении, опытом приобретенная мудрость.

Память медленно просеивала воспоминания детства, уже, казалось, развеявшиеся в прах и тлен. А настоящее было тут же, под боком, его бледное и длинноногое настоящее; и пока тут же, под боком, находилась мать, пока убирала и стирала у него на виду, пока садилась рядом с ним и гладила, пока, заботливая и оживленная, ходила из комнаты в комнату, прошлого с его мудростью не существовало. Но как только настоящее изъявило свои желания, как только захотело уйти и склонилось к будущему, и к прошлому понемногу вернулись утраченные краски. Оно согрелось и охватило мысли.

Моя драгоценная и удивительная мама, моя красивая и несчастная! Оказывается, давным-давно ходишь ты одинокая, без друга, по холодным улицам города. Никогда не признавалась, что холодно тебе. Простаивая в длинных, как хвост дракона, очередях, сколько раз ты засыпала на ногах ради того, чтобы твои сыновья всегда имели горячую пищу. А в это время один из них тешился в объятиях очередной своей девицы, а другой сидел часами в комнате и рисовал портреты Софико.

Софико и Торникэ! Два свидетеля одного прошлого. Долго они занимали мое воображение и отвлекали от твоего существования. Почему все-таки приходится так много думать о прошлом, неужели только потому, что нежданно-негаданно суждено нам утрачивать настоящее?

Притаившийся за соседней горой человек радовался чужому одиночеству, он знал, как легко покорить сердце покинутой женщины. А они-то и не подозревали о его существовании. Никто не становился между ними, никто не говорил им, что, мол, ваша мать должна быть моей. Вот и жили спокойно, беззаботно и думали обо всем на свете, кроме этого.

«Вы уже не дети…» — цеплялась за надежду и оправдывалась перед кем-то Цира.

«В детстве, наверно, намного легче было бы потерять тебя», — думал Саба. Потерять или привыкнуть к тому чужому подстерегающему мужчине, который очень походил на отца Тедо. Не то что походил, был олицетворением отца Тедо… И один и второй, словно хищники, чутьем угадывали приближение жертвы. И один и второй жаждали утолить свою страсть и обездолить другого. Заросший темный лес тяжело дышал и, насупленный, встречал появление человека. Встревоженный в тишине лесной зверь напрягал слух и в страхе перед человеком силился слиться с природой.

В выжидающей тишине леса и тревоге, как молодая хвоя, пробилась раненая душа Саба. Такая неокрепшая, такая свежая зелень лучилась из его глаз, что вряд ли бы кто поверил его боли и печали. Потому-то никому не навязывал он своего одиночества и никто с ним не нянчился. Одно только прошлое было его истинным другом и почетным гостем. Трудно сохранить прежнее почтение и поклонение гостю, ежедневно посещающему тебя, со временем приход его делается столь же будничным и обыденным, как восход солнца или луны. Саба же так завороженно смотрел на прошлое, как смотрят в часы заката на зардевшийся горизонт, когда настоянная на зное целого дня кровь природы, мало-помалу разжигаясь и разветвляясь на тысячи рукавов, незримыми путями беззвучно крадется к застывшим предметам и мученическим светом озаряет молчаливые горы. Эти горы, деревья, зарывшиеся в землю корнями и все-таки тянущиеся к небу, наполняют таинственностью тщетный шум человеческого бытия.

Ошеломленный Саба, как лунатик, ходил по шумным улицам, яркий дневной свет с особой четкостью обнажал шершавую поверхность безобидных предметов, и прикосновение к ним так же раздражало Саба, как прикосновение к прозрачной амебе.

Столпившиеся на берегу мальчишки торжествовали пленение медузы. Непонятное чувство овладело тогда Саба. Лишь он один из всех ребят не пожелал взять в руки эту бесцветную желеобразную массу. С легким отвращением представил он ее дряблую тяжесть на своей ладони и, растерянный, отвел взгляд от нетерпеливо ожидающих своей очереди мальчишек.

«Потерпи, сынок, потерпи, ты ведь знаешь, какой он нервный…» — шепотом молила Цира, не выпуская сына из задней комнаты.

«Что он от меня хочет, я, что ли, убивал мать!» — орал Датуна во всю глотку.

Слова эти вспомнились Саба. Только уже совсем другая цель и другая сила были в них. Теперь они были брошены как обвинение, чтобы обидеть, задеть. А там, в горах, Торникэ такими же словами исповедовался перед братьями в том невольном грехе перед родителями, который испокон веков тяготеет над детьми… Единый и нерасчлененный мир детей постоянно полон для родителей конкретными явлениями и опасностями. Переросший в осознанное восприятие дар природы — врожденный родительский инстинкт бодрствует неизменно, стоит на страже душевного равновесия ребенка, интуитивно чувствует подстерегающую опасность и мечется в поисках выхода. Может быть, эта интуиция и подсказала Софико, что истинному таланту Торникэ не дано воплотиться, может быть, эта интуиция и осветила реальную картину и дала понять матери, что ни уют и тепло, ни чистота и порядок не угомонят бурлящей крови ее беспокойного сына. Как дикому цветку, ему надо было бы расти в горах и там же исторгнуть свой свежий аромат. И не сказать чтобы впустую — прошел бы мимо какой-нибудь усталый путник, и этот аромат развеял бы печаль его души.

А пыльный и шумный город уже не в силах был развеять печаль своей души цветочным ароматом. Он привык к мохнатым головкам кровавых гвоздик и, подобно старому больному псу, давно уже утратил нюх…

— Ооо!.. Пожалуйте, Саба, дорогой!..

После ухода матери он впервые ступил на порог теткиного дома. Чрезмерное радушие Зезвы, мужа тетки, вдруг расхолодило Саба, испортило ему настроение, и он спросил невольно:

— Нунука дома?

Зезва удивленно уставился на Саба и открыл вдруг, что перед ним стоит уже не мальчик, а взрослый Саба.

Саба сам смутился, назвав тетку просто по имени, и собрался уходить.

— Какое-нибудь срочное дело? — сочувственно спросил Зезва и предложил сесть.

— Ничего такого… Давно что-то не видел ее…

Зезва понял это «давно» как упрек в адрес жены, ведь оставшиеся одни Саба с братом нуждались в стирке, готовке, и принялся оправдывать ее:

— Что и говорить, конечно, сейчас вам больше всего нужна женская рука, а тетка ваша так занята… Сам знаешь, что двери нашего дома не закрываются, человек сто за день перебывает.

«Мама моя не умирала еще», — чуть было не сорвалось у Саба с языка. Он хорошо представил, что этот человек так же сжился с заботами и хлопотами жены, с «женской рукой» в доме, как эти огромные комнаты-залы — с центральным отоплением, стоило одной из секций тяжелых чугунных радиаторов, искусно забранных решетками из дорогого дерева, потечь или просто выйти из строя, как эти уютные комнаты-залы превратились бы в ледник. Холод крадучись проник бы в лениво расслабленные руки, и в отрезвевшем мозгу Зезвы сразу бы вспыхнула простая практическая мысль: «Радиаторам нужен уход». И виделось Саба, как засуетившийся Зезва с равным вниманием стал бы ухаживать за женой и за чугунными батареями. «Интересно, сердится ли моя тетка на него?..»

— Остался бы, Саба, еще немного!..

Всю обратную дорогу Саба думал и не мог понять, что привело его в дом тетки, где он не любил ни одного человека. Неужели с такой силой подступило к нему одиночество, к которому он привык, как укрощенный зверь. Бывали минуты, когда зверь этот вспоминал своих вольных сородичей и жаждал побыть рядом с ними. Впрочем, нет: чем реже накатывала эта жажда, тем страстнее и острее переживалось одиночество. Какой-то отрадной сладостью полнилось оно. Может быть, обликом тетки он хотел восстановить образ отца? Ведь должно же было быть что-то общее между братом и сестрой?! Если не черты, так, может быть, цвет кожи помог бы вспомнить лицо любимого человека. Годы словно выставили на солнцепек портреты любимых и близких людей. Высохли, мало-помалу поблекли краски. Больше всего об отцовском портрете сожалел Саба. Больше всего будоражило его расставание с ним и его утрата. Время делало свое, множились минуты, когда зрительная память никак не могла вернуть такие близкие и родные черты. Саба содрогался при мысли о том, что настанет день, когда придется прибегнуть к распятым в альбоме фотографиям. Быть может, эти фотографии и были утешением для других. Утешением, поскольку луч, отраженный на блестящей поверхности бумаги, про сто и примитивно оживляет взор близкого человека. Этот луч играет роль сказочного огнива и кресала, и даже интерьер дома, попавший в кадр, помогает удовлетворить желание человека, потерявшего своего близкого, еще раз окинуть взглядом призрачную действительность.

Для Саба не существовало такой действительности, так же как и не было потребности взглянуть на фотографию, наоборот, проявленный негатив рождал в нем оскорбленное чувство человека, которого без видимой причины покинули родные. Саба же не оплакивал свое прошлое, он и поныне жил этим прошлым. Пытливость ума возмужалого человека каплями падала на фразы и слова, вцементированные в прошлое, и, подобно вину, размягчающему обмакнутую в него корку хлеба, размывала тот холодный рубеж, который так упрямо старалась проложить жизнь между прошлым и настоящим.

Уже на улице вспомнил Саба, что Зезва художник. Он только теперь понял настоящий смысл как бы между делом оброненной фразы: «Человек сто за день перебывает…»

Что касается гостеприимства, то вряд ли кто мог удивить семью Торникэ гостеприимством, но гость Зезвы не просил, как бедный родственник, помощи и поддержки, это был иного рода гость: удобно развалясь в креслах, он попивал черный кофе и, блаженно щурясь, разглядывал картины в импрессионистской манере, висевшие в большой зале.

Саба помнит, как в детстве младший из двоюродных братьев взял его за руку, привел в кабинет отца и сказал, чеканя слова: «Смотри, мой отец художник!..»

В низкорослой пальмовой роще сидящая на земле женщина кормила грудью младенца. Огромный лист мать-и-мачехи задерживал лучи солнца, и бледная с прожилками зелень проливалась тихим рассеянным светом на мирный уют матери с ребенком. Картина эта, созданная художником в молодые еще годы, и поныне была лучшим украшением дома. Быть может, сам того не сознавая, Саба именно из-за нее наведывался в семью тетки. Быть может, в светотени низкорослых этих пальм еще раз отзывалось переметнувшееся через море и горы трепетное, не имеющее родины эхо того изначального звука, который, как вскинутая в небо труба, возвещает миру оптимистическую истину — не все на свете пропадает.

В один из безобидных дней и к самолюбивому, чинному Зезве так же явится верблюд цвета пустыни, именуемый смертью, как уже поклонился он буйному кутиле Торникэ, а первозданная зелень мать-и-мачехи все так же будет пленять внуков и правнуков Саба.

Саба смутился вдруг. Как неожиданно, сама собой возникла мысль о семье! Может быть, слова «внуки и правнуки» были чисто условным символом продолжения жизни и их так же легко убрать из памяти, как промокнуть чернильную кляксу, нечаянно посаженную школьником в тетради. Но ведь серая промокашка только меняет цвет кляксы…

А во всем существе Саба начинало брезжить благородное желание любви.

Изнемогал от житейского бремени служивший двум богам человек, потому и предпочел он сидение в бочке. Бочкой отмежевался от опустошающей суеты человеческого бытия, бочкой отгородился от забора соседа, и страсть постигнуть истину в бочке же и вынудила остаться гениального грека.

А Софико была женщиной и не могла решиться на выбор, хотя житейским заботам она предпочитала творчество. Отсюда и брали истоки ее баснословное трудолюбие и общепризнанный злой нрав. «Должна же была я хотя бы одного спасти от мотыга и лопаты», — сваливала она на сына переселение с гор. Она даже себе самой не призналась бы в истинной причине: Саба понимал, что, где бы ни жила Софико, все одно не избежать было ей, как судьбы, борьбы между духом и плотью. Духом, в котором ветром бушует неуемное пламя творчества.

Из дымохода лениво курился дым. У изголовья Саба сидела Софико и холодными примочками остужала горячий лоб ребенка. Доктор, поднявшийся из нижней деревни, пропускал арак рюмку за рюмкой и утешал Софико: не бойся, при ангине обычно бывает такая высокая температура, давай ему козьего молока, держи в тепле, и все пройдет.

Уставившись в пылающий камин, Софико ночь напролет смотрела, как корчатся опаленные кровавым пламенем сучья, и прислушивалась к беспокойному дыханию больного внука.

А Саба видел, как вышла Софико из хлева с полным алюминиевым ведром. Падали большие хлопья снега. На дальней горе в церкви, крытой дранкой, висел в бездействии старинный колокол.

— Ты оставайся здесь, я должна подняться и ударить в колокол, — просила Софико увязавшегося за ней Саба. А Саба то ли боялся остаться один, то ли не хотел отпускать одну Софико и, намертво вцепившись ей в подол, бежал не отставая.

Не оглядываясь, шла Софико по колено в снегу. Плескавшееся в ведре парное молоко проливалось на снег и растапливало его. Тянулся за ними узкой тропкой молочный след. Наползающий с гор туман клубился в ущелье, по которому шли бабушка с внуком, и чем быстрее они продвигались, тем он гуще и плотнее обволакивал их.

Мальчику было холодно и хотелось есть, но он не говорил ничего бабушке, только с грустью смотрел на льющуюся струйку молока. Потом эта струйка оборвалась, как нитка, и алюминиевое ведро с глухим звоном покатилось вниз по склону, к деревне. А подъем все не кончался. Наконец показалась и часовня. Возле нее сидели на корточках люди и ели необычный ужин. Брали пригоршнями снег с земли и жевали его с деревянными лицами. Глянув на них, Софико только сейчас вспомнила о ведре с молоком и с грустью оглянулась назад, на деревню. Потом, усевшись точно так же, как они, принялась и сама есть снег.

«Не ешь, Софико, снег, заболеешь ангиной, и останется мальчик один…»

Софико кинула взгляд на стоящего неподалеку доктора и сказала с каким-то скрытым сочувствием: «И ты, бедняга, хотел удивить мир?!»

На рассвете, расставшись с горячечными видениями, мальчик проснулся под теплым одеялом и удивил Софико странным вопросом.

— Софи, а почему ты не заболела?

Растерянная бабушка погладила мальчика по лбу

и сказала с любовью:

— Вот хорошо бы и в самом деле мне заболеть вместо тебя, сынок.

Удесятеренные болезнью ребенка заботы придавали еще большую ловкость и мягкость женщинам, с утра до ночи хлопотавшим по дому. Вселенское солнце перекипало в их взбудораженной крови, и руки бабушки и матери несли мальчику отрадное тепло. Как он любил их слегка встревоженный, сочувственный взгляд! В такие минуты счастливое сознание своего бытия разом сбрасывало с чувствительной души паутину врожденного сиротства, и млел мальчик от прильнувших ко лбу определить, велик ли жар, женских пальцев, как млеет зреющая кисть винограда от знойного солнца. Какая таинственная печаль сопутствовала счастью, подаренному болезнью!

Сейчас, когда, покинув дом Зезвы, он вышел на улицу и вдруг почувствовал холод и озноб, Саба понял: тоска по таким вот минутам заставила его заглянуть к тетке… И он окончательно понял причину томления еще не совсем отошедшего ото сна тела по теплу и женщине прошлой ночью. Томление это погнало его неутомимо, как гончую, по улицам холодного города и навело на родную же кровь и плоть.

Тедо, приходивший навестить Саба, подолгу сидел у постели друга и молча смотрел на цветущие акации за окном. Давно уже исчезла с лица Тедо та надменная беспечность, которую так любил и которая в то же время так раздражала Саба.

А все началось с того, что Тедо вдруг не стал больше справлять свой день рождения, а девчонки в классе все приставали к нему и старались выудить из него правду и узнать, почему он перестал приглашать к себе. Тедо же молчал, как давший обет, и долго не открывался даже Саба.

Как грызуны, истребили ребята кисленькие листья герани, стоящей на подоконнике в классе. Перед раскипятившейся учительницей всю вину брал на себя Тедо.

Борьба за правду! Так называлось начинание Тедо, которое сразу подхватили другие. Эта борьба приняла форму романтической дуэли. Все было затеяно для того, чтобы покорить сердце понравившейся девчонки. Саба остался в стороне. Тедо недоумевал: класс, дескать, поддержал меня, а лучший друг отстранился.

— Ты борешься за женщину…

— И что?

— А то, что женщина не есть правда!..

Потом они валили все на этот разговор. А на самом деле женитьба родителей так обесценила их нерушимую доселе детскую дружбу, как первая трещина— достоинство драгоценного изделия из старинного стекла. Оба старались заретушировать трещину, но, не обладая опытом, не сумели и молча переживали каждый в своем углу. Саба иногда досадовал сам на себя — к безотцовщине привык, неужели без Тедо не привыкну жить. Чем больше он думал об этом, тем глубже постигал страшную истину — Торникэ умер. Сейчас он только лишь воспоминание, и потому менее болезненна мысль о его утрате! А Тедо, который живет и дышит под боком, — жестокая реальность, которой суждено вечно кровоточить под стать незаживающей ране… Саба не в силах был обратить эту реальность в прошлое. Не мог представить заживление этой раны, хоть и не таким он был наивным, чтобы исходить из предположения: я, мол, потерял, а Тедо приобрел. Так откуда же взялось, когда проснулось в безгрешном его существе это мужское честолюбие, не позволяющее хлопнуть, как бывало, Тедо по плечу и, уединившись, сказать другу: «Одна судьба у нас, Лаба, с тобой…» [1]

А ведь было время, когда Тедо не мог без Саба. Почерневший от бессонной ночи мальчик подстерег друга в школьном дворе и выложил свою беду: мама ушла из дому…

Потом мальчики молча ели состряпанный Цирой обед. Как весело падали хлопья за окном и как печален был Тедо! С одной стороны, погода, с другой — печаль Тедо так действовали на Саба, что он боялся вымолвить слово. Ему было страшно выдать свою радость и довольство тем, что так легко падают хлопья, что такой мирной дымкой заволакивает стекла, что такая добрая и уютная Цира хлопочет тут же рядом и думать не думает покидать свой дом, как это сделала мать Тедо.

Прошло время, и Цира так же хлопотала уже в доме Тедо и со свойственной ей заботливостью сдувала пылинки с новоиспеченных мужа и сына.

К полудню квартира пропитывалась духовитым, благородным ароматом кофе, и это приводило в отчаяние вернувшегося из школы Тедо. Часами простаивал мальчик, уткнувшись носом в стену, и возвращал таким образом выветривающиеся материнские запахи. Новая же хозяйка понимала поведение пасынка как протест. Обиженная и расстроенная женщина всячески старалась угодить ему. Вечерами она не только не жаловалась, подобно злой мачехе, вернувшемуся с работы мужу на выходки сына, напротив, тихо так хвалила его за прилежность. Это еще больше раздражало уединившегося в своей комнате Тедо. Ему хотелось выйти и бросить отцу в лицо всю правду о том, что после появления в доме чужой ему женщины еще дороже, еще ближе стал для него образ родной матери. Тедо не желал погружаться в болото фальшивой, расчетливой доброты и цеплялся за имя «безнравственной» матери как за соломинку.

Густой запах кофе постепенно терял благородство, а мачехино искусство гадания, которое так поражало и день ото дня увеличивало число знакомых и друзей в доме, вконец расхолодило и озлобило Тедо.

Пожилая учительница с редкой проникновенностью рассказывала о золотом веке, старалась пробудить в расслабленных мальчишках и девчонках чувство любви к прошлому. Тедо слушал рассказ про подвиги юноши-царя с таким же холодным равнодушием, как предсказание судьбы по кофейной гуще…

Позднее Саба вспоминал, каким недобрым огнем горели глаза Тедо, когда он нехотя отвечал на вопросы учительницы, и тогда же он подумал, что женщине никогда не надо терять дымчатого покрывала, того самого покрывала, которое еще с младенческих лет старается сорвать человек. Быть может, материнское молоко до определенного времени не только пища для младенца, но и великая тайна. Быть может, тогда и отрывается дитя от груди, когда понимает ее назначение и окончательно одолевает высоту того бугорка, к которому так долго присматривалось, который изучало и ощупывало слабыми пальцами. Может быть, первый для человека плод яблока или граната — это не просто познание их вкуса, как это понимали Гаргантюа и Пантагрюэль, а познание целого мира. Поэтому яблоня уже не только райское дерево. Три яблока на одной ветке одного ствола уже целая семья…

Пьяный Датуна стоял перед ними и шутил с ехидной иронией:

— Вах, привет братьям! Об общей мамочке щебечете, голуби?

Белый как бумага Тедо встал, чтобы уйти, но сильный кулак Датуны опустился ему между глаз. Тедо качнулся назад, ощутил кровь на лице, однако мгновенно сообразил и бросился к вскочившему с постели Саба, но не успел остановить его. Разъяренный Саба уже вцепился в брата. Считанные секунды длилась эта беззвучная ожесточенная борьба, словно братья исторгали из себя засевшую в них извечную беспомощность и обиду, словно потому и пинали ногами тела друг друга, чтобы дать высвободиться душам, которые давно уже жаждали соприкоснуться, слиться по-братски.

Мужское чутье подсказало Тедо, что ему лучше уйти, иначе при чужом человеке братья могут и убить один другого.

Первым уступил старший. Саба все продолжал колотить ссутулившегося, поникшего Датуну, потом, обессиленный и опустошенный, упал как подкошенный и разразился глухими рыданиями. Вместе со слезами пришло новое неожиданное желание, и Саба впервые в жизни захотел, чтобы у него была сестра. Заледенелая кровь нуждалась в тепле, чтобы оттаять и найти свой путь.

Каждый день девчонки и мальчишки по дороге из школы останавливались в «божьем переулке», где Тедо забегал в пекарню и, появившись оттуда с горячими лавашами в руках, как щедрый хозяин своей улицы, угощал одноклассников.

Потом эти же одноклассники жались у массивных дверей Верховного суда в надежде в последний раз кинуть взгляд на своего товарища. Весь город говорил о безобразном покушении на убийство, совершенном Тедо, говорил и осуждал…

На судебном процессе Тедо чистосердечно признался, что не знает потерпевшую и ничем не может объяснить этот трагический случай. Присутствующим в зале показалось, будто подсудимый держится вызывающе. Даже прокурор (не совсем профессионально) в открытую пригрозил ему…

Суровая как приговор женщина в черном платье сидела с отрешенным видом в конце зала, в углу, и, глядя на нее, Саба думал, что, быть может, она единственный человек, который не относится к обвиняемому с пристрастием, поскольку Тедо для матери раненой девушки не был человеком во плоти и преступником. Он был для нее невидимым и безликим, как судьба.

Искусственное свечение телевизора не отрезвляло, усыпляло накопившиеся страсти. В голубоватой дымке медленно скользила мысль полудремлющей семьи.

Один лишь тусклый отблеск экрана освещал из вечера в вечер руки отца и профиль матери Тедо. Пуще мрака ненавидел мальчик этот свет. Давно уже не заливалась веселым блеском красивая хрустальная люстра в гостиной, и Тедо чувствовал, как притаившиеся в мерцающей полутьме родители скрывают от него что-то.

Однажды, поздно придя домой, он, истосковавшись по нормальному освещению, непроизвольно щелкнул выключателем, и в тот самый миг, как вспыхнула люстра, услышал раздраженный голос отца: «Погаси, говорят тебе, свет!» Прежде чем погасить, Тедо успел заметить заплаканные глаза матери. Затем, подобно осветителю в театре, он убрал со сцены тайну с ловкостью, равновеликой той неожиданности, с какой он ее обнаружил.

Хотя, бывало, совсем иной смысл и иную власть таил в себе луч театрального прожектора. Самая трагическая, хватающая за душу пьеса и та сохраняла для него неотъемлемый оттенок праздничности. Поднимался занавес, и перед взором сотен зрителей падала завеса с некоего подобия жизни и ее тайн, и даже когда разыгрывалась самая банальная история, в зале находилось хоть с десяток человек, сопереживавших героям пьесы.

Здесь же трагедию, разыгравшуюся в собственном доме, мужчина и женщина тщательно скрывали от сына, и поэтому, наверное, Тедо постепенно терял то прочное чувство уверенности в себе, с которым свыкся с малых лет. Изредка брошенный беглый взгляд родителей, мнилось, нащупывал в нем лишь ту опору, которой может явиться сам факт существования ребенка в семье. Холодный, угасший взор неверных друг другу супругов убивал в юном существе любой благородный душевный порыв. Бьющая через край молодая энергия, не получая естественного полезного приложения, растрачивалась бессмысленно и бесцельно. Возбудимость мальчика истолковали в школе превратно, и по черствости и недомыслию некоторых преподавателей закрепился за Тедо ярлык неисправимого. Это не озлобило его, наоборот: столь бесцеремонный интерес к его личности дал ему некоторую выгоду — восстановил хоть частично утраченное внимание к нему родителей.

Возвращаясь домой после очередного вызова в школу, оскорбленный отец каждый раз задавал себе одни и те же стандартные вопросы: «Ради кого тружусь? Ради кого мучаюсь?! Для кого все это коплю?!» Тедо повторял про себя начальную форму этих трех глаголов: трудиться, мучиться, копить — и, как внезапно полученному ответу на не поддававшуюся решению задачу, поражался емкости их смысла. Трудиться, мучиться, копить. Эти три пункта определяли всю человеческую сущность отца. Быть может, он был и прав, только вот слова «ради кого» и «для кого» пустым звуком разбивались о стены гостиной.

Каждый год часы охоты давали выход томившим тело желаниям и страстям и приносили облегчение.

Среди множества пернатых, сваленных в кучу в холодном подвале, ничем не выделялся царь птиц» Та сила и кровь, которыми сочилось стихотворение о раненом орле[2], испарились куда-то, и в насмотревшемся на охотничью добычу мальчике постепенно умирали вера и фантазия. Уже почти невозможно было вообразить предрассветный перелет орла со склонов теряющихся в облаках гор к свинцовым скалистым уступам.

В зале суда люди затаив дыхание следили за ходом процесса. Судьи здесь не были облачены в черные мантии; Саба искал глазами богиню правосудия с весами в руках, но видел лишь секретаря с густо размалеванным дешевой косметикой лицом, которая вела протокол заседания.

Квадрат невысокого барьера с балясинами отрезал подсудимого от зала. Саба тщетно ловил взгляд очутившегося в этом квадрате человека.

Казалось, можно встать, чуть перегнуться через перила и почувствовать, как прежде, тепло ладони Тедо. Но сейчас эту ладонь и горячее дыхание друга стерегли два конвоира в форме цвета хаки. Их замкнутые лица покрывала бесстрастная бледность, и Саба боялся сделать что-нибудь такое, что может навредить Тедо.

Молодой адвокат, напирая на психологические моменты, слишком детально описывал ход событий и особо акцентировал факты, касавшиеся не только обвиняемого лично, но всего его поколения в целом. Средних лет обвинитель в таких местах его речи, подобно недовольному учителю, поигрывал пальцами по столу и деликатно напоминал молодому коллеге, что надо держаться ближе к делу.

А адвокат говорил о том, что примерно восемьдесят процентов городского населения живет в районах новостроек. Зрение подростка с детства привыкает к серым домам серых кварталов, и вместе с красками глохнет в молодом человеке элементарное восприятие красоты. Фасады, испещренные металлическими прутьями балконов, удручают не только зрение, но и душу, и потому на городских улицах редко можно встретить гуляющих с цветами девушек, не говоря уж о ребятах…

Эта пуля метила не в личного врага. Пуля была выпущена неустойчивой душой двадцатого века, чтобы еще раз встряхнуть и отрезвить дремлющее сознание. Свиста «слепой пули», посланной из окна восьмого этажа, возможно, не слышал даже сосед через стену, но этот свист всколыхнул наше сонное существование и дал нам задуматься над судьбой человека. Не случаен тот факт, что выстрел, совершенный столь безобидным юношей, как Тедо, прогремел словно гром среди ясного дня.

Молодой адвокат, бросив взгляд на Тедо, осекся в изумлении, точно водой окатило его зажигательную речь. Столько недоумения и страстной мольбы читалось в глазах Тедо! Взгляд мальчика восстановил тот мгновенно возникающий контакт между людьми, который с сотворения мира дарован человеку как самая большая награда.

Для молодого адвоката молнией озарилось непорочное и доброе существо Тедо, забывшего уже, что кто-то старается облегчить ему приговор; для него теперь важнее было найти иное облегчение, которое, как путник, проникнет с ним в глухие закоулки подсознания и в ожидании приговора утешит не тело, а казнящуюся душу, не знавшую вины в том безликом и страшном грехе, что содеян был его беспомощным телом.

Каждой клеткой почувствовал это молодой адвокат. Таким чутким, непогрешимым свидетелем была в эти минуты интуиция, что она мигом развеяла в прах весь тщательно продуманный, заранее подсказанный профессиональным долгом план защиты. Никогда с такой силой и страстью не вскипало в нем желание защитить не юридическое лицо — участника процесса, а личность человека и никогда не было столь удручающим сознание собственной беспомощности. Разрозненные мысли хоть и текли но основному логическому руслу, однако походили уже на битые карты, он не мог довериться им, сделать выбор.

Темпераментная речь молодого юриста озадачила тенденциозно настроенную аудиторию, которая обычно легко подбирает уничижительные эпитеты для неаргументированных выступлений; теперь присутствующие слушали сильный густой голос обвинителя, с чуть заметной ироничной улыбкой назвавшего защитительную речь адвоката «лирической».

Плавно, размеренно текла вереница слов, уже давно выбравших испытанный путь на сказочном перекрестке дорог. Все как положено: детальное описание обстоятельств и обстановки содеянного; скрупулезный анализ дней, часов, минут… Уточнения — что ел, что пил, во что одевался обвиняемый… И тысячекратно повторявшаяся в истории юриспруденции грозная формулировка: покушение на убийство с заранее обдуманным намерением!

В ответ истерический крик молодого адвоката:

— Все, что хотите, уважаемый прокурор, все, все!.. Только не «заранее обдуманное намерение»!

Вслед за этим выпадом вновь слышен все тот же методичный, спокойный голос, как всегда четко ставящий вопрос:

— Дорогой коллега, вы многократно упоминали о «слепой пуле». К сожалению, эта поговорка — этот яркий сколок народной мудрости — не совсем точно понята вами, коль скоро «слепоту» пули вы фактически приравняли к слепоте разума. В противном случае, дорогой коллега, вы, быть может, не сочтете за труд напомнить нам, в чем состоит разница между этим маленьким, самим по себе безобидным неодушевленным предметом, а также аналогичными ему явлениями внешнего мира и человеком, для которого дилемма «быть или не быть» изначально выдвигается и разрешается разумом?.. Нет, коллега, так дело не пойдет! Правда, подобной чудодейственной лирикой дурманили людей еще поэты античной эпохи, но вы забываете, что законодательство имеет не менее древние истоки, чем эта ваша лирика, ибо с появлением на земле первого цветка появился и букет цветов, которые были сорваны человеческой рукой, чтобы преподнести возлюбленной. Исходя из вашей лирики, этот букет — символ любви и нежности, но объективно срывание цветов есть преступление, ибо и цветок живет днями, дарованными ему природой. А в нашем случае, коллега, дело касается не цветка, а человека. Хорошо еще, что «слепая пуля» нанесла потерпевшей лишь «поверхностное ранение в области правого плечевого сустава», как зафиксировано медицинской экспертизой, ну а если бы она «сослепу» прошла пятью сантиметрами левее?.. Впрочем, оставаясь последовательным, вы, возможно, и тогда не отказались бы от своей лирической концепции защиты… В силу забывчивости вы упускаете из виду, что ваша пленительная лирика служит лишь розовому облику музы, а не древним и классическим цветам истины — черному и белому, то есть правде. Вот эти-ми-то цветами — черным по белому — и записано признание обвиняемого, что пуля вылетела не случайно, что обвиняемый прицелился… да, да, взял на прицел белую норку, облегавшую воротник пальто идущей по улице девушки. Вникните в эту фразу, имеющуюся в деле: «Взял на прицел белую норку…» Каких тревожных границ достигает холодный цинизм обвиняемого, да, именно обвиняемого, ибо назвать человеком вашего подзащитного, коллега, у меня не повернется язык.

В неуютном, прозаически-будничном зале суда спорившие друг с другом коллеги, отстаивая истину и ухищрениями своего красноречия до дна проникая в глубины справедливости, не замечали, с каким тихим колыханием несла щепку прозрачная поверхность ручья. Стоящий в верховье ручья мальчик, желая спасти отколовшуюся от сваленного дерева щепку, бросил ее в воду. Долго и грустно смотрел ей вслед, потом сам побежал вдогонку торопливым, потешно кудрявым маленьким волнам и вместе со щепкой отдал им всю свою душу.

Никто не замечал скрытой суровости ручья, перекатывающего незамутненную, беззащитную душу босоногого мальчика с красивых разноцветных камешков на голыши и гальку, волокущего ее вниз, к ущелью, чтобы утопить в гневном водовороте. А если посчастливится ей вынырнуть, наслать в испытание тину и ил озерный.

Как старик, греющийся весь день на солнце, он сначала положил руки на колени, потом приподнялся, подпирая себя костылями одеревенелых суставов, и с таким трудом, так тяжело поволок ноги, будто душа отлетала от тела и никак не могла отлететь. Уходил Тедо и уносил с собой самую страшную кару — разум, сознание, которое отныне никогда не простит ему то минутное затмение и слепоту, когда прочерченный электрическими столбами сумрачный день и тусклая улица показались ему вдруг дремучим, темным лесом, а быстро идущая по улице девушка с ее юркими движениями — белой норкой.

Прежде чем покинуть зал, он последний раз поднял голову, обвел тяжелым, почти бессмысленным взглядом все вокруг, и вдруг с растянутых в горькой усмешке его губ незаметно сорвалось что-то, как срывается последняя пушинка с нежнейшей прозрачной сферической головки одуванчика, воспарило под купол душного зала, потом легким, тихим колыханием пронеслось над людьми и подтаяло, как снежинка, у изогнутых морщинок век.

Маамааа…

…Что это было? Нежданно слетевшая одинокая снежинка? Или попавший под лучи закатного солнца зеленый островок, давший приют обнаженной душе? Или, быть может, с незапамятных времен привыкший к камню взор перекинулся вдруг на нежную и сильную фиалку, походившую своей синевой на ночь, а ожиданием рассвета (чтобы показать свою легкую тяжесть) — на роженицу.

Взгляд, брошенный осужденным другом, приобщил Саба к темным тайнам жизни. Слово «мама», настоянное на паре гласных и согласных, держалось на сверкающей сферической поверхности вселенной подобно тому, как мягкий, невинный еще рот младенца держится за сосок материнской груди. Саба показалось, что в этом беспредельном мире он так же случайно набрел на образ матери, как заблудившийся в песках пустыни путник на шершавое с иглами растение с растрепанной верхушкой, на это единственное и бесхитростное прибежище в палящем зное бытия.

Прохладный вечер, сползая с Мтацминды, ложился целебным зельем на вскрытые вены города. Демон ночи сравнял с небытием еще один день вселенной. Угасла свеча. Пришла ночь, щедрой милостью — влюбленным, убежищем — поэтам и разбойникам. Каждая рана, каждая истина раскрылась с возросшей силой, любая мелочь сделалась причиной, любая причина могла обернуться преступлением.

Однако… На то ли созданы море и река, чтобы утопить корабль и человека?! На то ли созданы глухие утесы, чтобы ввергать в пропасть сбившегося с пути охотника?! Неужели для того только кипели неуемные страсти, чтобы ковры цвета родной земли превратить в одеяла?! Чтобы потом притаившиеся под этими одеялами дети не смыкали глаз в горькие, протяжные ночи.

Саба медленно шел вверх по подъему, ведущему к дому, медленно, поскольку нес бремя мыслей. Подстриженные кусты самшита вдоль дороги, как сгорбленные арестанты, стерегли ощетинившийся ночной небосвод. Сегодня впервые после детства ночь не вызывала в нем сказочных видений. Все существо его полнилось белой изморозью обрушившихся лавиной воспоминаний. Столкнувшись лицом к лицу с мрачной бездной, он не отвернулся, а пронзил взглядом непроглядный мрак. Сверкнула как откровение великая мысль одиночества.

Из тысяч окон прошлого выглядывала тысяча испуганных лиц. Обладатель каждого из них боялся остаться наедине с собой, взглянуть в глаза самому себе, даже Софико, та самая Софико, которая сказала некогда внуку — люблю побыть одна.

Недвижно стояли сильные, сами по себе безобидные горы. Заалевшее небо свидетельствовало о близости солнца. Город, истекший накануне кровью, как жертвенный бычок, хранил надежду к утру вновь ею наполниться. Власть воображения вызвала один за другим образы покинувших этот мир близких людей. Суровая правда, уместившаяся на ладони, — их жизнь валялась, подобно булыжникам, в лживом раю старого города, ибо каждый из них был рабом своих страстей и судьбы.

Стояли сами по себе безобидные, задумчивые горы. В лоне земли закипали грозные вулканы. Каждая птица, каждый камешек принадлежали сами себе. Но стада облаков слезами изливали извечную боль человека— «почему дождем я не пролился»[3]… Боль, поскольку все сущее в беспредельном этом мире, каждая мольба и каждое проклятье, каждая песня и каждая слеза, темная бездна и заоблачная вершина, каждый орел и каждый заяц, каждый царь и каждый нищий — все и вся сошлось в одном человеке. Потому-то и поныне стоят невредимо пережившие века скалистые горы, но так скоро остывает тело человека. Верующий и неверующий — все стремятся принести к жертвенному алтарю своего бычка. После чего одни все так же остаются царями, другие же нищими. В поисках царства легко умирать нищим, ведь так близок и так соблазнителен венец.

Покинутый отец Тедо среди искусственной зелени большой залы впервые в своей жизни задумался об убитой им дичи.

Шел Саба домой, и казалось ему, что теперь расстояние сокращается особенно быстро, ибо это только в ирреально окрашенных снах могут так нескончаемо извиваться бесчисленные подъемы на пути туда, где долгожданным избавлением маячат маленькие церквушки — пристанище грешных.

В конце же замерзшей улицы ждал его светлевший свежей побелкой дом. Окружающая тишина еще сильней подхлестывала Саба, гнала скорей к дому. Монотонный лязг цепей на скатах машин слабой отдаленной мелодией долетал до его слуха и вовлекал в грустные удовольствия жизни.

Вслед красным листьям осени меланхолическим пейзажем унеслись видения детства. Огромным снежком сжимал Саба в ладони холодный клубок воспоминаний. Саба чувствовал, что надо бы скорее запустить его в кого-нибудь, поскольку приливавшее к кисти тепло его тела могло растопить эти видения так же бесследно, как весна прошлогоднюю зиму.

Неожиданный безобидный шлепок снежком по спине мог бы хоть на секунду задержать самого чуткого, самого умного человека, чтобы к его бледному усталому лицу прихлынула, как кровь, не досада, нет, доброта, безмолвно носимая им с детства.

Куда-то исчезли и дом и церковь. Больше не дожидались его в конце улицы. Саба шел теперь следом за идущим под открытым небом незнакомым прохожим, чтобы нагнать его, прикоснуться плечом, заглянуть в лицо и сказать спасибо за доброту, спасенную в детстве, которая как жизненный нерв пульсирует на испещренной ранами земле.

Примечания

1

Цитата из стихотворения Ильи Чавчавадзе «Пахарь».

2

Имеется в виду классическое стихотворение Важа Пшавела «Орел».

3

Строка из стихотворения Важа Пшавела «Почему я создан человеком».

Content

Джохадзе Мака Уцелевший пейзаж

Примечания