Нил Кросс

Лютер. Книга 1. Начало

Посвящается памяти Гвен Кузнецофф

Глава 1

Джон Лютер, рослый, широкоплечий полицейский, размашистой походкой пересекает больничную парковку, лоснящуюся после ночного дождя. Не меняя шага, он проходит через раздвижные двери в травматологию, приближается к стойке и предъявляет бедж дежурной сестре-филиппинке:

— Мне нужен Йен Рид.

— Офицер полиции? — Она заглядывает в свой компьютер. — В восемнадцатой палате. Это там, в конце коридора.

Лютер шагает через вестибюль, лавируя между медсестрами в резиновых шлепанцах. Вокруг раздаются стоны перебравших кутил, избитых женщин, членовредителей и передознувшихся наркоманов. Лютер отбрасывает рукой тяжелую штору закутка под номером восемнадцать, и — вот он, Йен Рид, сидит без галстука на краю койки.

Рид — худощавый блондин с нервным лицом. На нем белая рубашка, покрытая причудливыми узорами из пятен засохшей крови. На шее мягкий ортопедический воротник.

— Оп-па! — выговаривает Лютер, задергивая шторку.

— Во-во… Но все не так плохо, как кажется.

На макушке у Рида пара швов, плюс на ноге разорванная связка, плюс ушиб ребер. Есть и ушиб почек: неделю-другую он будет мочиться кровью.

Лютер подтягивает к себе пластиковый стул.

— С шеей что?

— Вывих. В замок меня взяли. Из машины выволокли.

— Кто?

— Ли Кидман… Бэрри Тонга…

Ли Кидман Лютеру известен: культурист, вышибала, сборщик долгов. Слегка промышляет порнушкой. А вот второе имя незнакомо.

— Бэрри Тонга, — повторяет Рид. — Качок из Самоа. Бритая башка, весь в наколках. Грузовик ходячий… Иногда участвует в боях без правил.

Лютер понижает голос до еле слышного шепота:

— С чего это они?

— Ты знаешь Джулиана Крауча? Застройщика? В свое время заправлял ночными клубами — «Хаус оф винил», «Бетамакс», «Интерсект»… И еще студией звукозаписи в Камдене. Правда, сейчас дела у него идут плохо.

— А кому сейчас легко?

Рид объясняет, что Краучу принадлежит половина улицы ленточной застройки в Шордитче — шесть домов. На подходе у него покупатель — какой-то русский, желающий построить на этом месте спортзал, как раз к Олимпиаде. Сейчас Крауч весь в долгах как в шелках. Разводится к тому же. Покупатель ему нужен, но на продажу выставлены только пять домов из шести.

— Ну, — говорит Лютер, — и кто живет в доме номер шесть?

— Парняга один, Билл Таннер. Старый моряк.

Лютер издает стон — он знает, каким сентиментальным становится Рид, когда дело касается старых служак. Он уже хлебнул через это горя.

— И что же? — спрашивает Лютер. — Этот самый Крауч пытается его оттуда выжить?

— Ага.

— А почему этот тип просто не возьмет да не переедет куда-нибудь?

— Потому что это его дом, дружище. Таннер снимает его с семьдесят второго года. Жена его, черт подери, померла в этих стенах!

Лютер воздевает руки вверх — ладно, ладно…

Рид в общих чертах описывает картину запугивания: звонки с угрозами; неизвестные в капюшонах пихают старику в почтовый ящик собачье дерьмо, бьют оконные стекла. Наконец врываются, похабят гостиную скабрезными росписями.

— Он вызывал полицию?

— Понимаешь, этот Билл Таннер — такой человек, — говорит Рид, — с норовом, старый чертяка. С перцем. — У Рида это наивысший комплимент. — Он делает снимки этих самых капюшонов, предъявляет их в качестве улики. Напуган, понятно, не на шутку: он же пожилой человек, одинокий, а его каждую ночь так изводят, И вот появляются люди в форме, берут эти капюшоны за шкирку. О Крауче ни слова. Еще и солнышко не взошло, а их уже и след простыл. Ну а назавтра или через денек на Билла наезжают уже всерьез. Двое битюгов.

— То есть те самые, Кидман и Тонга?

Рид кивает.

Лютер скрещивает руки и смотрит вверх, на лампу дневного света, всю в крапинках иссохших мушиных трупиков.

— И что же ты сделал?

— Ну а как ты думаешь? Наведался к Краучу. Сказал, чтобы он отстал от Билла Таннера.

Лютер прикрывает глаза.

— Ой да ладно тебе, — бросает Рид. — Будто мы раньше такого не делали..

Лютер снисходительно пожимает плечами.

— Когда это произошло?

— Пару дней назад. И вот сегодня вечером являюсь домой, собираюсь припарковаться, а меня сзади поджимает этот самый «мондео». Не успел я сориентироваться, как оттуда выскакивают двое, обегают меня с обеих сторон, вытаскивают из машины и досыта угощают пинками.

Лютер кидает взгляд на хирургический воротник:

— Все это прямо у тебя? На квартире?

— На собственном моем пороге.

— И ты точно уверен в том, что это были Кидман и Тонга?

— Ну, Тонга — это Тонга. Это самый, мать его, здоровенный бычара, какого я только видывал. Ну а Кидмана я знаю потому, что… ну, в общем, это был Кидман. Мы с ним уже имели дело.

— Какого рода?

— Да так, разное бывало… Что бы ни случилось, он всегда маячит где-то поблизости.

— Ты докладывал об этом?

— Нет.

— Почему?

— У меня нет прямых доказательств их причастности. Да если б и были, что с того? Крауч нашлет на бедного старика еще одну свору отморозков. Но Билла-то ведь не сдвинешь. Кончится тем, что убьют его, как пить дать убьют. От сердца ли умрет, или удар хватит, все едино. Бедный старикан…

— Но ведь можно действовать как-то половчей, — замечает Лютер.

— Он служил своей стране как мог, — поигрывает желваками Рид. — Высаживался с десантом в Нормандии в сорок четвертом. Ему восемьдесят пять долбаных лет, он всего лишь хотел, чтобы все было по закону. И что? Родная страна взяла и кинула его.

— Ладно, будет тебе, — говорит Лютер. — Смотри, чтоб у самого волосы не повылезли. От меня-то ты чего хочешь?

— Просто заскочи к нему, убедись, что все в порядке. Молока ему там захвати, батон. Да, еще собачьи консервы. Но только, смотри, не дешевые. Спроси мясные кусочки в желе — он в своей собачонке души не чает.

— Что за народ эти старики, — вздыхает Лютер. — Согласны околевать от холода, лишь бы не кормить своих питомцев дешевкой.

Если бы мог, Рид пожал бы плечами.

Убийца идет пустынными ночными улицами — вдоль обсаженных платанами аллей, мимо домов с викторианскими террасами, бетонного здания муниципалитета, местных магазинов с темными окнами. Он минует церкви с выцветшими от времени отчаянными воззваниями на каменных фасадах: «Жизнь коротка. Проживи ее с молитвой!»

Убийца плотно сбит и мускулист. У него короткие волосы с аккуратным пробором. Одет в темную куртку и джинсы. За спиной рюкзачок для ноутбука, хотя никакого ноутбука там нет и в помине…

На забитую машинами парковку на Клейхилл-стрит, отчаянно пятясь задом, вползает малолитражка. Из-за руля выбирается молодая азиатка и, прижимая к груди сумочку, торопится к дверям своего дома. Краем глаза она замечает убийцу, но разглядеть его в темноте не может.

А убийца движется дальше. Размеренно шагая, он сворачивает на Бриджмен-роуд. Ступая по прихваченной инеем мостовой, доходит до дома под номером двадцать три — симпатичного викторианского особнячка с двойным фронтоном, укрывшегося за ржавыми воротами и буйно разросшейся изгородью.

Убийца открывает калитку. Та протяжно скрипит, но он не обращает никакого внимания: к этому звуку здесь давно привыкли.

Он проскальзывает в палисадник. Это небольшой, вымощенный камнем закуток, окруженный высокими кустами. В углу громоздится зеленый мусорный ящик на колесиках.

Оказавшись в тени дома, убийца какое-то время медлит. Здесь тихо и сумрачно, как в храме, в темных недрах которого потаенно вызревает будущее. Убийце кажется, что он стоит под огромным железнодорожным мостом, по которому на ураганной скорости, с жутким грохотом и пронзительным гудком мчится локомотив. Сейчас это проекция его внутренних ощущений — нарастающий гул и лязг, утробный вой громадного двигателя.

Он достает из кармана латексные перчатки, разворачивает их и с негромким щелчком натягивает на руки. Затем вынимает из другого кармана остроконечные плоскогубцы.

Чувствуя легкую дрожь в ногах, сворачивает за угол дома. Находит место, где водосточная труба спускается к квадратному пятачку слива, обрамленному скудным лондонским дерном. Здесь убийца опускается на корточки и у самой земли плоскогубцами перекусывает телефонный кабель. Спрятав плоскогубцы, он возвращается к входной двери. На этот раз из кармана извлекается набор разномастных ключей.

Сжав зубы, убийца с величайшей осторожностью вставляет в замочную скважину плоский ключ и медленно поворачивает. Дверь приоткрывается так, что он уже может протиснуть плечо. Тихо, еще тише…

Выждав мгновение, он просачивается внутрь, подобно струйке табачного дыма. За дверью на стене — встроенная пластиковая панель с тревожно мигающим красным огоньком. Убийца, не обращая на него внимания, проходит дальше, вдыхая запахи семьи Ламберт — их одежды, дезодорантов и парфюма, их стиральных порошков и освежителей воздуха, их тел, их секса…

Он входит в темную гостиную, снимает рюкзак. Сбрасывает куртку, складывает ее и кидает на тахту. Расстегивает рюкзак, достает бахилы и натягивает поверх ботинок. Затем влезает в комбинезон, поднимает трикотажный капюшон и какое-то время стоит так, похожий на белесый призрак в тонких резиновых перчатках.

Убийца снова лезет в рюкзак н вынимает оттуда инструменты: тазер[1], серебристый моток клейкой ленты (один краешек загнут для удобства), скальпель, нож для резки напольных покрытий. На дне рюкзака лежит свернутое рулончиком флисовое одеяльце с сатинетовой оторочкой. Убийца раскладывает одеяльце на тахте и вглядывается в слабо мерцающий во тьме бледный прямоугольник.

Он чувствует, что его душа будто отделяется от тела и плавно взмывает вверх. Он словно парит над самим собой, отстраненно наблюдая, как его физическое тело начинает подниматься по лестнице. Тихо, очень тихо… Минуя пятую ступеньку, убийца наконец воссоединяется с самим собой и ступает в темень и мрак.

В вестибюле Лютер коротает время, листая потрепанный желтый журнальчик. Какой-то бродяга с грязно-седыми дредами вопит в дальнем углу. Не совсем понятно — то ли костерит Бога на чем свет стоит, то ли пытается доказать, что он сам и есть Господь Бог.

Рид, прихрамывая, выходит в четвертом часу утра. Лютер берет его пальто и помогает избитому пройти через двери главного входа, озаренного резким светом. Они пересекают мокрую от дождя парковку и садятся в видавший виды «вольво». Лютер доставляет Рида в Кен-тиш-таун, в его двухкомнатную съемную квартирку на последнем этаже. Здесь пустовато и неопрятно — не жилье, а времянка. Все квартиры, в которых когда-либо жил Рид, оказывались не более чем такими вот времянками.

Лютер знает, что Рид тоскует по настоящему дому и большому саду с батутом, на котором резвилась бы орава ребятишек — его собственных, их друзей, друзей их друзей, родни и соседей. Рид мечтает о тесной дружбе со всеми, о воскресных дневных посиделках в пабе, о вечеринках для всей улицы, на которых он сам, в смешном фартуке, жарил бы колбаски на углях. Рид представляет себе, как его обожали бы дети, а он обожал бы их. Риду тридцать восемь, он сменил четырех жен, и у него нет детей…

Он подает Лютеру темно-желтую кожаную папку, и тот, прислонясь к стене, принимается ее листать. Ордеры на арест, снимки подозреваемых, протоколы наблюдений. Сверху — листки с информацией о задержанных и выпущенных на поруки подонках, которые издевались над Биллом Таннером: гнилоглазая шпана, белое английское отребье… Под ордерами — подробные досье на Ли Кидмана, Бэрри Тонгу и их босса Джулиана Крауча.

Лютер сует папку в сумку и смотрит на часы — время позднее. Мелькает мысль: не отправиться ли домой? Но какой в этом смысл? Все равно раздумья о мертвых не дадут уснуть — лежишь и вскипаешь, как звезда, готовая взорваться. И Лютер отправляется к Краучу, а точнее, к его особняку с видом на Хайбери-Филдз.

Припарковавшись, он какое-то время остается за рулем, прикидывает, как поступить с Джулианом Краучем и избежать при этом неприятных последствий. Наконец выходит из машины, открывает багажник и вынимает оттуда ореховый черенок от кирки. Его тяжесть внушает определенную уверенность, по крайней мере в ближайшем часе. Лютер быстро переходит Хайбери-Филдз и затаивается в темноте, крепко сжимая в руке свое импровизированное оружие.

Примерно в половине пятого утра к дому подъезжает великолепный винтажный «ягуар». Из него выходит Джулиан Крауч — пышные, редеющие на макушке кудри, замшевый плащ, рубашка с орнаментом пейсли, белые «адидасы».

Крауч открывает входную дверь, включает свет в прихожей и задерживается на пороге, словно не может преодолеть границу тени и света. Он принюхивается, как олень на водопое, — явно чует, что поблизости кто-то чужой и этот чужой за ним наблюдает. Взвизгнув подошвами по мраморным плиткам, он с хмурым видом захлопывает дверь.

Лютер смотрит, затаив дыхание. В глубине дома зажигается свет. Вот Крауч подходит к окну спальни. Глядит вниз, как обеспокоенный король с высокой башни собственного замка. Он словно пытается пронзить взглядом плотные потемки. Затем задергивает шторы и гасит свет.

Лютер по-прежнему на часах. Сердце жарко бьется в груди. Вдруг на середину пустого шоссе, суетливо труся, выбегает лисица. Слышно, как она мелко и часто цокает коготками по дорожному покрытию. Лютер смотрит ей вслед, пока она не исчезает из виду, после чего возвращается к своей машине. Садится за руль и ждет, когда встанет бледное зимнее солнце и на улицах появятся первые спортсмены-бегуны. И тогда он едет домой.

Глава 2

Лютер переступает через порог дома с красной дверью около шести часов утра. Зои уже встала. Она готовит на кухне кофе, еще непричесанная и все же такая обольстительная в своей шелковой пижаме. Пахнет от нее сном, домом, а за ушами — неповторимым ароматом ее кожи. Она достает из холодильника пакет с апельсиновым соком и наливает себе в стакан.

— Ну что, ты разговаривал с ней?

— Детка, — вздыхает Лютер, снимая пальто, — извини, но не было возможности.

Она допивает сок почти до дна и вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Нет, в самом деле, что все это значит?

Лютер кивает в пол: верный признак того, что он врет. И он знает, что она это знает.

— Да просто… нестыковки со временем.

— У тебя всегда нестыковки. — Зои ставит сок обратно в холодильник. Скрестив руки на груди, считает про себя до пяти. — Ты вообще хочешь этого или нет?

— Ну а как же, — говорит он. — Я только за, причем двумя руками.

— Вид у тебя, Джон, как у выходца с того света. Нет, в самом деле, выглядишь совершенно больным. Ты когда высыпался в последний раз?

Он не знает. Зато знает: у него явно что-то не в порядке с головой. Череп по ночам будто разламывается с треском, и внутрь лезут, карабкаются пауки.

— Ты, вообще, когда последний раз занимался чем-нибудь, кроме работы? — допытывается она.

Зои — юрист. Она специализируется на правах человека и иммиграции, зарабатывая на этом неплохие деньги. У них симпатичный дом в викторианском стиле с входной дверью красного цвета. Внутри он, правда, несколько запущен — потертые плинтусы, старое отопление эпохи семидесятых. Детей нет, зато есть уйма книг.

…Как-то утром, когда они еще лежали в постели, она повернулась к нему, оперев растрепанную голову на ладонь. Зимний дождь шуршал по оконному стеклу Центральное отопление накрылось, и они спали в носках. Из-за холода не хотелось выбираться из-под одеяла.

— Пропади все пропадом, — сказала она. — Поехали куда-нибудь.

— Куда именно? — спросил он.

— Не знаю. Без разницы. Куда угодно. Когда мы в последний раз отдыхали вместе?

— Наверное, когда путешествовали на той лодке.

Лютер имел в виду короткий отпуск, проведенный с сослуживицей Зои и ее мужем. На фотоснимках все четверо улыбались, сгрудившись у руля баркаса и подняв бокалы с вином. Отпуск этот откровенно не удался: Лютер был отчужден и погружен в себя, Зои, напротив, из себя выходила: все сыпала шутками-прибаутками, а сама была на грани нервного срыва.

Лютер спросил:

— Неужели это была наша последняя вылазка?

— А ты попробуй вспомнить, где же мы еще были…

Сказать Лютеру было нечего. Зои снова заговорила:

— А уж какие мы обещания друг дружке давали: как заживем, как будем путешествовать. И чтобы все время вместе. И как же все так обернулось, что ничего из этого не сбылось?

Он лежал на спине, вслушиваясь в льдистый шорох дождя. Затем повернулся, оперся на локоть.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Если честно, то нет. А ты?

Сердце колотилось у него в груди.

— И вот так у нас каждый божий день, — горько подытожила она. — Разговаривать и то не можем толком. А я хочу видеть тебя чуточку больше. И еще я хочу, чтобы мы действительно выглядели как семейная пара.

— Да я тоже этого хочу, — сказал он. — Но знаешь, если самая большая проблема в том, что мы хотим больше времени проводить вместе, то это… это не так уж и плохо, верно? Во всяком случае, не сравнить с тем, как обстоит дело у других.

Зои пожала плечами.

Лютер любит свою жену. Она та самая соломинка, за которую он хватается. Удивительно, но ему очень трудно говорить с ней об этом. Когда он пытается это сделать, Зои смущается: она смеется и строит удрученную гримаску.

Тем холодным утром он запретил себе думать о мертвом ребенке и, облокотившись, как и она, на руку, сказал:

— Так что же ты предлагаешь?

— Уходим на год от дел, — сказала она. — А чтобы покрыть ипотеку, дом сдаем в аренду.

— Я не хочу, чтобы в моем доме жили посторонние.

Она нетерпеливо хлопнула его по руке.

— Дай мне закончить! Могу я, по крайней мере, договорить?

— Извини.

— Хотя сказать больше особо и нечего. Просто берем, пакуемся и едем.

— И куда?

— Да хоть куда. Вот ты, например, куда хочешь?

— Не знаю.

— Но хоть куда-нибудь ты хотел бы?

— В Антарктиду.

— Ну и ладно, — кивнула Зои, — в Антарктиду так в Антарктиду Туда можно долететь из Южной Африки или Новой Зеландии. Я даже думаю, что это не так уж и дорого. В самом деле. Не дороже денег.

— Ты серьезно?

— Серьезней некуда.

Он сел и почесал в затылке, чувствуя, как внезапно проникается этой идеей.

— Знаешь, а меня всегда тянуло в Новую Зеландию, — сказал он. — Сам не знаю почему.

— А мне хочется в Турцию, — призналась Зои. — Турция — это здорово! Давай туда?

— Меня пляжи как-то не прельщают.

В самом деле, что уж тут интересного — сидеть на солнце и чтобы все, кому не лень, пялились через плечо в твою книгу.

— Будешь почитывать себе в отеле, — сказала она. — А встречаться можно и за обедом. А потом — сиеста, любовь-морковь… А вечерами — театр.

— Я вижу, ты все уже продумала.

— Ну да. Правда, паспорт твой придется подновить.

— В самом деле?

— Срок годности истек.

— Серьезно? Когда?

— Два с половиной года назад.

Он замотал головой:

— A-а, ладно. Ну и хрен с этим со всем! Давай так и поступим.

Она рассмеялась, стиснула его в объятиях, и они занялись любовью так, будто уже были в отпуске.

Это было без малого год назад. И вот теперь Лютер, совершенно измочаленный, стоит на своей кухне в шесть часов утра и с мутной от бессонницы головой ставит на столешницу две чашки с мюсли: ночной перекус ему, завтрак ей.

— Я как раз собирался ее сегодня спросить, — говорит он, имея в виду свою начальницу, суперинтенданта уголовной полиции Теллер.

Большой и указательный пальцы Зои изображают говорящий рот: бла-бла-бла. Мы это, дескать, уже слышали. Лютер берет свою чашку с мюсли, поворачивается к жене спиной и, отправляя в рот хлопья, начинает мощно хрустеть ими.

— Понимаешь, в чем дело, — произносит он, не переставая жевать, — Йену здорово перепало. — Он наслаждается моментом тишины, немного стыдясь этого своего козыря.

— Да что ты! — вскидывается Зои. — Что-то серьезное?

— Да не очень, Я забрал его из «скорой», отвез домой.

— А что произошло?

— Его взяли где-то в ножницы, и неизвестно, кто именно. Но попинали как следует. Так что одним детективом у нас сейчас меньше.

— Что ж, ладно, — говорит она, успокаиваясь тем, что с Йеном все более-менее в порядке. — Но ведь это не значит, что ты с ней не переговоришь? При любом раскладе у нее будет еще несколько недель, чтобы подыскать тебе замену, — ты же знаешь. То, что Йен в больнице, это еще не повод.

— Да, — кивает он, — то есть нет. Не повод.

— Ну так ты ей скажешь?

— Скажу.

— Нет, я серьезно, — говорит она. — Скажи ей.

Она почти умоляет, но он чувствует, что дело тут не только в отпуске. Дело тут кое в чем ином. Иногда у Зои бывают вспышки того, что она называет внутренним озарением. Касаются они, как правило, его. Он вспомнил, как она плакала во сне пару ночей назад. «Меченый!» — выкрикнула она тогда. Хотел бы он знать, кого она в своем сне называла Меченым. И какие картинки вставали в ее сонном сознании.

— Хорошо-хорошо, — говорит он. — Я скажу ей. Обещаю.

— Иначе, Джон… — вырывается у нее. — Я ведь говорю серьезно.

— Иначе что?

— Ну не может так больше продолжаться, — говорит она. — Так просто нельзя.

Он знает, что она права.

Телефонный звонок раздается, когда он, еле волоча ноги, подходит к лестнице, чтобы подняться наверх, в душ. На дисплее значится имя — Роуз Теллер.

Он берет трубку, слушает. Говорит, что подъедет незамедлительно, сразу, как только сможет. Затем умывается, чистит зубы, надевает свежую сорочку. Целует жену.

— Скажу ей сегодня, — говорит он твердо. — Прямо сейчас и попрошу.

И отправляется на место преступления.

Глава 3

Припарковаться он вынужден в стороне, и на место идет пешком. Утро прохладное и сырое, и колени подтверждают это. Он думает о том, что все эти подныривания под ленту ограждения, резкие повороты и выламывание всевозможных дверей не проходят даром. Чуть ли не полжизни ушло на то, чтобы втискиваться в пространства, не предназначенные для твоих габаритов.

Солнце едва взошло, а люди в штатском и мундирах уже начали обход окрестных домов. В дверях, помаргивая, жмутся любопытные соседи, одетые в спортивные трико и пижамы. Некоторые приглашают полицейских войти в дом. Никто, само собой разумеется, ничего не видел и не слышал, но при этом все чувствуют избавление от чего-то непостижимо зловещего, интригующего своей мрачной глубиной. Чего-то, что благополучно их миновало, как рыщущая в поисках добычи акула.

Дом опоясан полосатой лентой. Два этажа с надстройкой, двойной викторианский фронтон. Одной стеной дом примыкает к соседнему жилью. Таких в округе миллион с хвостиком.

Лютер проталкивается сквозь скопище зевак и доморощенных блоггеров с айфонами (нам хлеба не надо, нам зрелищ давай), оттесняет настоящих, классического образца, журналистов и предъявляет бедж полисмену на входе. Тот жестом приглашает его войти, и Лютер подныривает под ленту.

Навстречу приветственно поднимается детектив-суперинтендант Роуз Теллер: рост метр шестьдесят пять, изящного сложения, с жестким выражением лица. Этой жесткостью Теллер обязана той поре, когда она, совсем еще молодой женщиной, вынуждена была уживаться с коллективом старших офицеров, ошибочно уповавших на ее легкомыслие. Сейчас на ней комбинезон криминалиста и бахилы.

— Утро доброе, шеф, — приветствует Лютер. — Что там у нас?

— Дело дрянь.

Лютер хлопает в ладоши, энергично их потирает.

— Не найдется ли у вас минутки для меня? Хотел попросить о небольшом одолжении.

Она бросает на него взгляд, да еще какой! Не зря ее за глаза величают Герцогиней…

— Ну и умеешь же ты выбирать моменты, скажу я тебе.

— Значит, попозже. — Он сразу же идет на попятную. — Как только у вас высвободится минутка. Больше это и не займет.

— Вот и хорошо.

Она щелкает пальцами, и на ее зов спешит сержант Изабель Хоуи — аккуратистка с коротким ежиком рыжевато-блондинистых волос. В своем белом криминалистическом комбинезоне она похожа на карнавального зайчика. Хоуи — коп во втором поколении, но говорить об этом она не любит: сплетничают, что это как-то связано с ее отцом.

Она кивком здоровается с Лютером и вручает ему бумажную папку коричневого цвета.

— Жертвы — Том и Сара Ламберт. Ему тридцать восемь, ей тридцать три. — Она показывает фотографии. Мистер Ламберт — симпатичный, поджарый брюнет. Миссис Ламберт — сногсшибательная блондинка спортивного вида с крапинками веснушек на носу.

— Мистер Ламберт — консультант молодежного центра. Работал с проблемными подростками.

— То есть с уймой людей с эмоциональными и умственными отклонениями, — конкретизирует Лютер. — А миссис Ламберт?

— Организатор мероприятий: свадьбы, банкеты, всякое такое.

— Это их первый брак?

— Да, и для него, и для нее. Никаких вспышек ревности, ни одного судебного дела не зафиксировано. Ничего такого.

— Место проникновения?

— Входная дверь.

— Как? Он что, просто так взял и вошел?

Хоуи кивает.

— Время зафиксировано? — спрашивает Лютер.

— Вызов на три девятки поступил примерно в четыре часа утра.

— Кто звонил?

— Мужчина. Выгуливал собаку, свое имя не сообщил. Заявил, что слышал крики.

— Мне нужна эта запись.

— Можно организовать.

— Что соседи? Они что-нибудь слышали?

— От них на этот счет вроде ни слова.

— Шум машины? Может, дверца хлопнула?

— Ничего.

Он поворачивается к открытой двери:

— Нужно узнать, у кого есть запасные ключи. Соседи, сиделюц мамы-папы, сватья-братья? Выгулыцик собаки, гувернантка, уборщица?

— Сейчас выясняем.

— Ладно.

Лютер внимательно рассматривает интерьер дома. Хоуи, проследив за направлением его взгляда, замечает встроенный в стену пластиковый пульт. По-прежнему подмигивает красный огонек — все равно что игрушечная собачка тявкает при отключенном звуке. Охранная сигнализация. Хоуи кивком подзывает Лютера и ведет его по импровизированной дорожке, предусмотрительно уложенной криминалистами вдоль стены дома.

Остановившись возле водосточной трубы, Лютер засовывает руки поглубже в карманы пальто: так меньше соблазна прикасаться к предметам. Он опускается на корточки, опираясь для устойчивости на пятки, и кивком указывает на перекушенный телефонный шнур. Затем вынимает руку из кармана и изображает движение ножниц. Надрез находится у самой земли, почти прикрытый у основания слива тощей городской травой.

— Значит, у него был ключ. Также он знал, что есть пульт сигнализации, и знал, как его обезвредить. — Лютер встает, вращая головой, чтобы ослабить давление воротника. — Надо выяснить, кто устанавливал сигнализацию. Начнем с подрядчика — парня, который непосредственно ее монтировал. Я с этим уже сталкивался. Если толку от него никакого не будет, беремся за саму фирму, в которой он подвизается. Нужно проверить всех: отдел счетов, службу ай-ти, начальника, его ассистента, торговый персонал, — в общем, всю их братию. Если и это ничего не даст, расширяем поле действия. Присматриваемся к их супругам. И надеемся, что все сложится удачно. Потому как иначе…

Он обрывает себя на полуслове и глядит на перекушенный в блеклой траве провод. Странные чувства испытывает он при этом.

Хоуи, слегка склонив голову набок, с несколько удивленным выражением смотрит на Лютера. У нее зеленоватые глаза, на щеках реденькая сыпь веснушек, что делает ее моложе. Лютер оглядывается на Теллер, которая тоже косится на него с некоторым любопытством.

— Ладно, — говорит он. — Посмотрим, что там внутри.

После секундной паузы Хоуи делает вдох, явно набираясь решимости. Затем она ведет Лютера обратно по дорожке, мимо криминалистов и людей в форме, — в дом.

Несомненно, это жилище людей, принадлежащих к состоятельному среднему классу: семейные фотографии на декоративных столиках, паркетный пол, ковры с этническими мотивами… И еще сильный омерзительный запах зверинца, которому явно не место в этом великолепном, ухоженном доме.

Лютер поднимается по лестнице. Идти не хочется, но он старательно скрывает это. Понуро бредет через холл, заходит в хозяйскую спальню…

Здесь была бойня. Том Ламберт, вскрытый от горла до лобка, нагишом раскинулся на коврике с морским орнаментом. Взгляд Лютера скользит по спутанному клубку еще влажных внутренностей. Глаза мистера Ламберта открыты. Пенис и мошонка отсечены и затолканы в рот. Лютер чувствует, как под ногами зыбко качается пол. Он машинально сканирует взглядом брызги, разводы, целые потоки крови на ковре. Все вокруг испещрено пометками криминалистов.

Он стоит, наклонив голову и засунув руки глубоко в карманы. Стоит и пытается представить себе Тома Ламберта — мужчину тридцати восьми лет, чьего-то наставника и мужа. Человека, а не эту непристойную груду вывороченной плоти.

Он чувствует возле плеча присутствие Хоуи. С глубоким медленным вздохом он поворачивается к кровати. На ней простерта кровавая туша, которая еще недавно была Сарой Ламберт. Миссис Ламберт была на девятом месяце беременности. Она раздута, как клещ.

Лютер заставляет себя смотреть. Ему хочется домой, в свою чистую гостиную, хочется принять душ и нырнуть под теплое пуховое одеяло. Хочется свернуться калачиком, заснуть и проснуться рядом со своей женой, смотреть в трико и майке телевизор и беззлобно хохмить о политике. Он хочет заниматься любовью. Хочет сидеть в солнечной уютной комнате за чтением хорошей книги.

На миссис Ламберт остатки коротенькой ночной рубашки, — возможно, шутливый подарок от молодой сотрудницы. Вздутый живот, должно быть, комично выдавался вперед, приподнимая и без того высокую оборку на груди. У нее были красивые ноги, покрытые сосудистой сеточкой, как это часто бывает у беременных.

Лютер думает о том, как кончики пальцев мистера Ламберта со вкрадчивой лаской взбегали вверх по мягкой бурой полоске лобковых волос миссис Ламберт и дальше, по полукружью живота, к выступающей кнопке пупка.

Лютер отворачивается от чудовищного зрелища на кровати, засовывает руки еще глубже в карманы. Сжимает кулаки. На полу, неподалеку от его ног, помеченная желтыми флажками, лежит плацента Сары Ламберт. Он оторопело глядит на нее.

— А где ребенок? Что с ним?

— Босс, — отводя глаза, говорит Хоуи, — в том-то и дело, что мы не знаем.

— Зови меня шефом, — хмуро, с отсутствующим видом говорит он. — Уж лучше так.

Он отворачивается от Хоуи и спускается с лестницы. На кухне его взгляд останавливается на журнальной вырезке, пришпиленной к холодильнику магнитиком в виде плюшевого мишки в гренадерском мундире.

Несколько ошибок,

которые мешают вам быть счастливыми:

Если вы в самом деле чего-то хотите, не ждите до тех пор, «пока не настанет время». Если будете ждать, оно не наступит никогда!

Когда вы несчастливы, не ищите уединения. Хватайте трубку телефона!

Не ждите, пока все станет безупречно. Если будете дожидаться, когда окончательно постройнеете или идеально выйдете замуж, то так и прождете весь век!

Вы не можете заставить кого-нибудь быть счастливым. Но вы можете ему в этом помочь.

На этот список он смотрит долго, очень долго… Дверь, ведущая в садик позади дома, открыта; через нее тянет холодом и сыростью. Лютер проходит туда, опустив на всякий случай голову. Снаружи, примостившись на низкой садовой ограде, сидит Теллер, прихлебывает из большого пластикового стакана магазинный кофе. Вид у нее измученный. Тусклое утреннее солнце поблескивает на очках; на одной из линз виден отпечаток пальца.

— Эй! — допив кофе, окликает она молодого констебля. — Как дела, Шерлок?

И отшвыривает прочь пустой стакан.

Лютер садится рядом, ссутулившись в своем пальто. Глядя на ее макушку, ощущает невольный прилив нежности. Он любит Роуз Теллер за ту дерзкую независимую поступь, которой она шагает по миру.

— Так о чем ты хотел попросить меня? — вспоминает она.

— Да так, ни о чем.

— Точно?

— Ничего, это может подождать.

— Что ж, ладно.

Она встает, разминает кулаком поясницу. Затем уводит Лютера с собой — искать судмедэксперта.

Фред Пенман похож на стог сена, упакованный в полосатый костюм-тройку. Седые бакенбарды котлетками, длинные снежно-белые волосы, схваченные сзади в хвост. Прежде он любил попыхивать «ротмансом», но теперь ему этого не разрешают: нельзя, и точка. Вместо этого он пожевывает фальшивую сигарету, катая ее во рту, как зубочистку.

Пожимая руку Пенману, Лютер чувствует, как внутри нарастает холод. Это выходит адреналин. Хорошо бы поскорее что-нибудь съесть, иначе начнет пробивать дрожь.

— Какие, no-вашему, шансы у ребенка — при самом наихудшем раскладе? — задает он вопрос.

Пенман вынимает изо рта сигарету:

— А что вы вообще подразумеваете под словами «наихудший расклад» в подобной ситуации?

Лютер пожимает плечами. Он не знает.

— Представим, что налицо у нас здоровый, доношенный плод, — говорит Пенман. — Остается лишь гадать, что преступник или преступница с ним проделали. Прежде всего, они слой за слоем разрезают живот миссис Ламберт. Предположим, что используются чистые, острые инструменты. Тогда я мог бы сказать, что ребенок успешно извлечен.

— Под «успешно» вы…

— Да, я подразумеваю — живой.

— И сколько же он способен прожить?

— При адекватном питании и тепле… Вам, вообще-то, не кажется, что все наши домыслы — это, так сказать, тычок пальцем в небо?

Лютер кивает. Вид у Пенмана скорбный. Он — дед.

— Мы думаем о младенцах как о каких-то заморышах, — говорит он со вздохом. — Все из-за инстинктов, которые они в нас пробуждают, — глубинных, врожденных, подсознательных. А между тем эти фитюльки могут быть очень даже стойкими. Эдакие свирепые машинки по выживанию. Куда более выносливые, чем мы думаем.

Лютер ждет. В конце концов Пенман говорит:

— Рассчитывайте процентов на восемьдесят.

Лютер стоит без слов.

— Тук-тук, — окликает Пенман, — есть кто-нибудь дома?

— А? Прошу прощения.

— А то мы вас вроде как потеряли, на минутку.

— Я просто пытался разобраться в том ощущении, которое у меня вызвал этот ответ.

— Просто молитесь Богу, чтобы ребенок достался женщине.

— Это отчего же?

— Потому что если его взяла женщина, она, по крайней мере, попробует о нем позаботиться… — Фраза обрывается — Пенман не в силах ее закончить.

— Это была не женщина, — говорит Лютер. — Женщины не нападают на женщин, когда те дома, в постели с мужьями.

Пенман издает долгий невеселый свист.

— Мы, знаете ли, всякое видали, — говорит он. — Досужим домыслам у нас в голове не должно быть места.

С этими словами он снова кидает в рот пластиковую сигарету и, нажевывая, перегоняет ее языком из одного угла рта в другой. Похлопав Лютера по руке, он говорит:

— А вот вы в моих мыслях останетесь.

Лютер благодарит его и возвращается к сержанту Хоуи, дожидающейся его у оградительной ленты. Они проходят через редеющую толпу, на заднем фронте которой народ уже притомился стоять на цыпочках. Приближаются к обшарпанному «вольво». Лютер бросает Хоуи свои ключи. В машине холодно, попахивает фастфудом и подопревшей обивкой.

Хоуи заводит мотор, ищет тумблер обогревателя и включает его на полную мощность. Тот немилосердно гудит.

— Нарыли что-нибудь о жертвах? — интересуется, пристегиваясь, Лютер.

— Пока еще рановато что-либо утверждать, но компромата, судя по всему, нет. Из того, что нам известно, ясно одно: они действительно были друг другу верны. Единственное темное облачко — это, возможно, нелады с зачатием.

— Вот как? Они делали искусственное оплодотворение?

— В том-то все и дело, босс…

— Шеф.

— В том-то все и дело, шеф. Пять лет попыток экстракорпорального оплодотворения — и все впустую. Тогда они машут на это дело рукой и подумывают об усыновлении. Год с лишним назад миссис Ламберт от ЭКО отказывается, и тут вдруг — бац, и она понесла.

— Они были набожны?

— Можно считать, что нет, — у миссис Ламберт в вероисповедании значится англиканская церковь. А вот мистер Ламберт, похоже, интересовался буддизмом и йогой. Практиковал одно время макробиотическую диету, вегетарианство, всякие там принципы даосизма, баланс инь и ян.

— У него, наверное, отец умер рано?

Хоуи пошуршала документами:

— Здесь не указано.

— Мужчины, приближаясь к возрасту отца, когда он ушел из жизни, начинают всерьез подумывать о диете и здоровом образе жизни. Мистер Ламберт был в очень неплохой форме.

— Не то слово. Играл в теннис, сквош. Любил фехтовать, ездил на горном велосипеде. Марафон бегал не раз и не два. Ох, как его вспороли…

— Есть еще что-нибудь?

— Мы взглянули на охранную сигнализацию, — сообщает Хоуи. — Первый год после установки Том Ламберт использовал ее довольно интенсивно, а затем постепенно перестал. Модель поведения довольно типична, так ведут себя примерно четыре из пяти владельцев системы сигнализации. Одно время Ламберт практически забыл о ней, затем, четыре или пять месяцев назад, почему-то стал ею пользоваться снова.

— Это еще ни о чем не говорит, — замечает Лютер. — Миссис Ламберт была беременна, Иногда в таких случаях у мужчин обостряется бдительность в отношении своих подруг. Возрождается инстинкт пещерного человека.

— Или же что-то стало его тревожить, — рассуждает Хоуи, — возникли какие-нибудь подозрения. Может, что-то увидел или услышал.

— Ты имеешь в виду, на работе?

— Вы же сами сказали: люди. Люди, с которыми он сталкивался по долгу службы каждый день.

Лютер одобрительно кивает. Сержант Хоуи с довольным видом вводит координаты в навигатор.

По дороге Лютер спрашивает:

— А могу я прослушать тот звонок на девятьсот девяносто девять?

Она набирает номер, отдает ему свою трубку. Он слушает.

О п е р а т о р: Экстренный вызов полиции.

А б о н е н т: Да-да! Тут, похоже, что-то неладное творится. Я сейчас выгуливал собаку на Бриджмен-роуд. Слышу, вроде шум какой-то. А потом смотрю: прямо-таки жуть!

Клацанье компьютерных клавиш.

О п е р а т о р: Представьтесь, пожалуйста.

А б о н е н т: Это еще зачем? Какая необходимость?

О п е р а т о р: В принципе, это необязательно. Так что же вы видели?

А б о н е н т: Я видел мужчину. Вроде как он уносил ноги из того дома.

О п е р а т о р: Кража со взломом?

А б о н е н т: Не знаю. На взломщика он не походил, вроде староват для такого занятия.

О п е р а т о р: Сколько ему может быть, по-вашему, лет?

А б о н е н т: Лет? Не знаю… За сорок, наверное. Да, скорее всего, за сорок.

Стук клавиш.

О п е р а т о р: Хорошо. Успокойтесь. Что он делал?

А б о н е н т: Не знаю. Но при нем что-то было, сверток какой-то. И кровь, кровь… Он был весь в кровище! И на лице, и на… Он вроде как торопился по Кроссвелл-стрит и нес перед собой сверток… Это был просто кошмар! Это что-то очень, очень ужасное…

О п е р а т о р: Вас понял, наряд на выезде. Вы можете оставаться на линии?

А б о н е н т (сквозь всхлипы): Нет, извините, не могу. Ужас какой-то. Простите. Надо идти. Мне надо идти…

Лютер прослушивает запись трижды.

— Номер зафиксировали?

— Звонили с мобильного. Недавно о пропаже этого телефона подавал заявление некий Роберт Лэндсберри из Лирик-мьюз, Сайденгем. Два дня назад.

— У мистера Лэндсберри есть соображения, кто мог подрезать его сотовый?

— Сегодня опросим его еще раз. Хотя вряд ли. Он даже толком не знает, когда именно пропал у него телефон.

— И что же нам тогда думать? Что этот прохожий — залетный взломщик? Или, может быть, кто-то пытается обстряпать дельце, заодно устранив конкурента?

Хоуи пожимает плечами. Лютер задумчиво пожевывает губами.

— Это у нас единственный свидетель? — спрашивает он.

— Не позвони он, — отзывается Хоуи, — Ламберты все еще так бы и лежали. Никто бы и не хватился их.

Лютер прикрывает глаза и еще раз мысленно перебирает все возможные варианты. Нужно глубже прозондировать родственников и друзей. Внебрачные связи? Был ли ребенок зачат от донорской спермы? Существовали ли проблемы с деньгами? Междоусобицы на работе?

Если не добиться быстрого результата, проблемой будет не отсутствие информации, а, наоборот, ее избыток, причем нарастающий в геометрической прогрессии.

Протяжно вздохнув, он набирает номер лучшего, пожалуй, технаря, с каким ему когда-либо доводилось работать.

— Джон Лютер, — влет определяет на том конце Бенни Халява, — чтоб мне вдохнуть и не выдохнуть.

Вообще-то, он Бен Сильвер, но так его не называет никто. Даже собственная мать.

— Бенни, — говорит Лютер. — Как гам торжество порока?

— Впечатляет. Народ такое друг с другом выделывает.

Эти слова Лютер пропускает мимо ушей. Он задает следующий вопрос:

— Слушай, а как у тебя с текущей загрузкой?

— Непреодолимо.

— Прямо-таки вилы?

— Ну, смотря что иметь в виду.

— Понимаешь, мне просто необходима твоя помощь в одном достаточно скверном деле. Если я добьюсь у своего начальства, чтобы оно попросило твое начальство отрядить мне тебя, как бы ты на это посмотрел?

— Уже пакуюсь, — отвечает Бенни.

Глава 4

До вчерашнего дня Энтони Нидэм был партнером Тома Ламберта по бизнесу в небольшом консалтинговом агентстве, расположенном неподалеку от Клиссолд-парка.

Нидэму за тридцать. Смуглая кожа, цветущий вид, волосы аккуратно уложены с помощью геля. На нем сшитая на заказ рубашка винного цвета и серые брюки. На руке дорогие часы. Этот человек совершенно не соответствует представлению Лютера о психотерапевтах. Рядом с ним Джон чувствует себя грубым и неухоженным.

Офис обставлен уютно и со вкусом: три удобных кресла расположены полукругом, навесные книжные полки. На глади письменного стола только ноутбук и несколько фотографий в рамках: Нидэм, участник соревнований «Айронмэн» по триатлону, оскалившись от невероятного напряжения, бежит изо всех сил с горным велосипедом через плечо.

Нидэм открывает окно (оно подается не так-то просто, приходится приложить усилие). В помещение незамедлительно врываются звуки города, запахи зимы и бензина. Лютер закидывает ногу на ногу и сцепляет перед собой ладони — так он обычно ведет себя, когда пытается скрыть нервозность. Хоуи наблюдает за Нидэмом с молчаливой сдержанностью. В руках у нее блокнот и ручка.

Нидэм выдвигает нижний ящик стола, вынимает оттуда завалявшуюся с давних пор сплющенную пачку сигарет. Порывшись, находит одноразовую зажигалку, неловко присаживается на подоконник и прикуривает, выпуская синеватый клочок дыма. Тихонько отрыгивает и прислоняется к раме, зажав двумя пальцами сигарету. Сделав первую затяжку, он тут же сминает сигарету и отбрасывает ее прочь. Возвращается с повлажневшими глазами — ему явно не по себе. Усаживается в крайнее кресло, засунув руки под мышки.

Лютер все это время молчит. Неторопливо переворачивает страницу своего блокнота, якобы сверяясь с записями.

— Боже правый, — выговаривает наконец Нидэм. Он австралиец.

— Прошу извинить, — говорит Лютер. — Я понимаю, это просто не умещается в голове… Но боюсь, эти несколько часов решают многое, если не все.

Нидэм берет себя в руки, чем вызывает у Лютера симпатию; сглотнув слюну, расцепляет руки и кивает: дескать, валяйте.

— Гм… — Лютер откашливается. — Насколько я понимаю, вы довольно часто имеете дело с весьма непростыми молодыми людьми. Проще говоря, буйными.

— Вам известно, что я не могу отступать от правил врачебной этики?

— Да, разумеется.

— Тогда я не понимаю, что вы хотите от меня услышать.

— Да я так, в общих чертах. Не относился ли мистер Ламберт к кому-либо из своих пациентов с опаской?

— Не больше, чем обычно.

— В каком смысле?

— Вы же сами сказали — мы имеем дело с уймой неуравновешенных молодых людей.

— Могу я быть с вами откровенным? Это не было случайным нападением. Налицо очень жестокое и очень личное преступление.

Нидэм ерзает у себя в кресле.

— Единственное, что я могу сказать, это то, что некоторые из пациентов действительно вызывали у Тома определенное беспокойство.

— Беспокойство по поводу чего?

— Пойдет ли им консультирование на пользу? Исчезнет ли с его помощью тяга к насилию? Не участятся ли у них приступы бешенства по сравнению с прошлым?

— А такое бывает? Они впадают в ярость прямо здесь?

— У этих молодых людей необузданный нрав. Рефлексия им несвойственна, и нам приходится сознательно подталкивать их к решению сложных личных проблем. А это бывает непросто.

— Вы имеете в виду проблему насилия?

— Да, и, как правило, это связано с жестоким обращением в детстве.

— Насилию и жестокому обращению подвергаются многие дети, — говорит Лютер задумчиво. — Но это не дает им права мучить других людей.

— Никто и не говорит, что дает. — У Нидэма бесконечно терпеливый вид человека, выслушивающего подобные высказывания тысячу раз на дню. — Суть жизни — в выборе собственного пути. Мы пытаемся дать им инструменты для успешного совершения этого выбора.

Чтобы прервать зрительный контакт, Лютер углубляется в свои записи.

— Значит, никаких существенных тревог? Ни угроз, ни звонков из разряда курьезных?

— Во всяком случае, ничего такого, что он бы счел нужным обсудить со мной.

— Может, он стал чаще выпивать? Позволять себе какой-нибудь другой допинг? Снотворное, сигареты?

— Да нет, что вы. Ничего такого.

Тут подает голос Хоуи;

— А женщины?

Нидэм смотрит на нее с недоумением:

— Чтобы Том?.. Да нет, что вы.

— Я имею в виду тех молодых женщин, с которыми вы, возможно, работаете у себя в агентстве.

— Вы считаете, это могла сделать женщина?

— Не исключено, — отвечает Лютер.

— Том бы сильным мужчиной, в прекрасной физической форме. Чтобы женщина, да так…

Камнем падает тишина. Тикают настенные часы.

— Вообще-то, с женщинами мы работаем, — говорит Нидэм. — Но это… Странно как-то. Почему вдруг женщина?

— Мы просто пытаемся рассмотреть все варианты. — Лютер прячет блокнот в карман. — Да, и еще. Вы не знаете, у кого могут быть ключи от дома Ламбертов?

— Боюсь, что нет. Извините. Может быть, у приходящей уборщицы? Больше ничего пока на ум нейдет.

Лютер благодарит и встает с кресла, Хоуи следует в метре за ним. Нидэм провожает их к выходу и уже в дверях говорит:

— Вы его поймаете, этого человека?

— Мы делаем все от нас зависящее.

— Прошу прощения за бестактность, но сейчас вы говорите со мной, как типичный лондонский «бобби».

Лютер приходит в некоторое замешательство, и Хоуи торопится ему на выручку.

— Мистер Нидэм, — спрашивает она, — а у вас есть основания опасаться за свою собственную безопасность?

— Объективно, пожалуй, не больше, чем всегда. Но у меня, знаете ли, жена, дети… Я всего лишь человек.

— Тогда вы, наверное, можете нам помочь. Позвольте взглянуть на учетные карты пациентов Ламберта.

— Вы же понимаете, я не могу это сделать.

— Мы знаем, — кивает Хоуи. — Безусловно, это вопрос врачебной этики. Но неужели вы считаете, что соблюдение этических правил в такой ситуации важнее безопасности ваших детей?

Нидэм бросает на нее укоряющий взгляд, Хоуи отвечает ему тем же.

— Кто бы это ни совершил, — вмешивается Лютер, — они проникли в дом, когда Том и Сара спали. Тому они отрезали гениталии и запихнули их ему в рот. Саре вскрыли живот и извлекли оттуда младенца. Возможно, он все еще жив. Мы все хорошо знаем, через что пришлось пройти мистеру и миссис Ламберт, чтобы зачать этого ребенка. Если вы хотели бы что-то сделать для них, доктор Нидэм, помогите мне найти его — пока те, кто его отнял, не сделали то, что задумали.

Нидэм рассеянно смотрит на свою руку, все еще сжимающую дверную ручку Ему приходится сосредоточиться, чтобы разжать пальцы. Он вытирает освободившуюся ладонь о рубашку.

— Я уже говорил вам, — произносит он, — ключ может быть у уборщицы. У кого же еще, верно?

— Логично, — кивает Лютер. — А вообще мистер Ламберт как-то обозначал круг людей, у которых есть доступ в его дом? Скажем, уборщицы, строители, кто-нибудь еще?

— Да, обозначал, — отвечает Нидэм. — Том был очень щепетилен, когда дело касалось финансовых расчетов.

— Где он хранил эти данные?

— У себя в компьютере.

— У вас есть его логин, пароль?

— Есть. Но поймите меня правильно, я очень надеюсь на то, что вы не станете входить в базу данных его пациентов или его рабочий дневник. Эти вещи относятся к конфиденциальной сфере.

— Конечно, — соглашается Лютер.

— Тогда я не вижу проблем.

Нидэм ведет их в кабинет Тома Ламберта. Планировка здесь примерно такая же, только на столе у Тома более старый ноутбук IBM. Кресла обиты темной кожей.

Нидэм садится за компьютер своего компаньона, заходит в него, после чего деликатно смотрит на часы.

— Мне надо сделать кое-какие звонки, отменить встречи у Тома, все такое… Я вернусь, э-э… минут через пятнадцать?

— Этого нам с избытком хватит, — заверяет Лютер.

— Отлично, — говорит Нидэм.

Общая пауза. Затем Нидэм, пятясь как прислуга, выходит из комнаты, оставляя своих гостей наедине с компьютером Тома Ламберта.

— Ну что, приступай, — бросает Лютер.

Хоуи стряхивает куртку, вешает ее на спинку хозяйского кресла и — приступает…

Уходят они, так и не дождавшись Нидэма. Напоследок кивают секретарше на ресепшен, заплаканной, явно еще не оправившейся после страшного известия.

Лютер думает о том, что нужно поговорить и с ней. Но не сегодня.

В то время как Хоуи лавирует в потоке транспорта, прикусив губу и вполголоса поругиваясь, Лютер проглядывает дневник и учетные записи Тома Ламберта.

Наконец он звонит Теллер.

— Что у вас? — осведомляется Роуз.

— Есть варианты, — сообщает он. — Несколько человек, на которых стоит взглянуть. Но в данный момент выскакивает одно имя: Малколм Перри. Последние год-полтора несколько раз угрожал Ламберту смертью.

— Есть какая-то конкретная причина?

— Ламберт пытался отучить его от полового извращения.

— Какого именно?

— Некрофилии.

— Очень мило. И разозлил его так, что тот стал угрожать своему целителю смертью… Неужели он разъярился настолько, что исполнил угрозу?

— Если верить заметкам Ламберта, именно из-за Перри они начали включать сигнализацию на ночь.

— В каком жестоком мире мы живем, — вздыхает на том конце Роуз Теллер. — И где же нам искать этого очаровашку?

Глава 5

Клайв, Зоин босс, решил усовершенствовать уже устоявшуюся программу социального ликбеза. Так что и без того незадавшийся день становился все хуже и хуже: Зои вынуждена распинаться перед шумливой оравой шестиклассников[2], рассказывая о деяниях «Форда и Варгаса», где она подвизается, а также о сути законодательства по правам человека.

Она рассказывает о Лайзе Уильямс, ставшей в двенадцатилетнем возрасте жертвой автомобильной аварии, виновник которой скрылся. Это было в 2003 году. Нарушителем оказался некий Азо Ибрагим, иракский беженец, ранее уже выпущенный под залог за вождение без прав.

Поскольку четких свидетельств опасной езды со стороны Ибрагима не было, Королевская служба обвинителей привлекла его по статье «вождение в период лишения водительских прав»; более серьезная статья — «причинение смерти в период лишения водительских прав» — вошла в закон лишь в 2008 году Ибрагим отбыл в тюрьме два месяца. А после выхода подал в суд против своей депортации.

Зои рассказывает классу, что за прошедшие девять лет Азо Ибрагим обошелся налогоплательщикам в несколько сотен тысяч фунтов одних лишь расходов на адвокатов и переводчиков. За этот период прошли слушания об иммиграции и судебные заседания, на которых он в разное время обвинялся то в сексуальных домогательствах, то в хранении наркотиков, а через три года после смерти Лайзы Уильямс еще и в вождении в период лишения прав.

Затем она спрашивает шестиклассников, как бы они с ним поступили. Общее мнение, как она и предполагала: отправить его домой.

— Однако он имеет право остаться, — говорит она классу, — поскольку является отцом двоих детей от гражданки Британии. И хотя фактически он с этой семьей не проживает, разлучить его с брошенной подругой и детьми — значит нарушить его права по восьмой статье Закона о правах человека.

Она спрашивает у детей, что они об этом думают, садится и слушает их. Ребята оживленно спорят об опасности, которой Ибрагим может подвергнуться у себя в Ираке. О его двух детях и об их праве иметь отца. Говорят о горе, постигшем родителей Лайзы Уильямс, и об их праве любить и защищать свою дочь.

Зои дает им немножко подискутировать, а затем рассказывает, как Британская национальная партия использовала гибель Лайзы для пропагандистской шумихи на местных выборах в Баркинге. Отец Лайзы Уильямс, добрый и надломленный человек, выступил с публичным заявлением для жителей Баркинга, чтобы они не голосовали за британских националистов, потому что эта несправедливость не имеет никакого отношения к цвету кожи его погибшей дочери.

Один из шестиклассников, надменный симпатяга по имени Адам, заявляет, что Азо Ибрагима нужно повесить.

— Ты рассуждаешь как мой муж, — говорит Зои, и весь класс смеется.

Затем Зои рассказывает им о третьей статье Всеобщей декларации прав человека: о запрете на пытки, бесчеловечное или унизительное обращение или наказание и резюмирует, что Ибрагиму следует предоставить в Соединенном Королевстве политическое убежище, так как отказ от пыток — это нравственный и неоспоримый абсолют.

Она спрашивает, нет ли у кого-нибудь вопросов. Вопросы есть всегда. Адам пытается выдержать ее взгляд, но Зои в этой игре поднаторела еще до того, как этот мальчуган появился на свет.

— Ну что, никто ничего не хочет спросить? — оглядывает она класс. — Ну, давайте, давайте. Хоть один вопрос да должен быть. Ну, кто посмелей?

Робко тянет руку тихая девочка в конце класса.

— Как тебя зовут?

— Стефани.

— Ну так что, Стефани?

— Вам выдают, это самое… деньги на одежду?

Зои смотрит на нее с легкой настороженностью.

— Вы так классно одеваетесь и все такое… — говорит Стефани.

Одноклассники все как один закатывают глаза, втягивая воздух через зубы. Девочка вспыхивает маковым цветом, и Зои внезапно становится на ее защиту. Такая уж она.

— Хороший вопрос, — одобряет Зои и, произнося это, сама пытается верить своим словам. — Нет, специальное пособие на платье нам не выдают, но на каждый день нам положен необходимый минимум одежды. «Минимум» в данном случае означает, что в этой одежде можно пойти и на королевскую свадьбу.

Стефани ангельски улыбается, Зои тоже — из желания помочь девочке выпутаться из этого бессмысленного диспута, не теряя лица.

— Мужчинам проще решить проблему с одеждой, — говорит ей Зои. — Ведь галстуки им покупают жены.

— Расистка, — бурчит Адам.

— Прошу прошения?

Адам слегка тушуется, — впрочем, не особо; скрещивает на груди руки, откидывается на стуле и дерзко смотрит ей в глаза.

— Это расизм против мужчин.

Зои чувствует, как уголок рта у нее подергивается. Она знает, что цапаться с этим мальчишкой — занятие абсолютно зряшное. Он все это затеял единственно по своей прихоти — просто пытаясь отстоять какую-то смутную, самому ему непонятную точку зрения, что, в общем-то, свойственно юнцам в период полового созревания. Но все равно он гаденыш.

— Извини еще раз, как тебя звать? — спрашивает она.

— Адам.

— Молодчина, Адам. Вот что я тебе скажу: давай-ка выйдем из помещения и проведем живой опрос. Тогда мы выясним, сколько мужчин в этом здании — а это, кстати, примерно шестьдесят процентов персонала и восемь процентов директората — купили себе галстуки сами.

Адам щерится так, будто победа за ним. Зои колеблется между возможностью сдаться и желанием уложить сучонка на обе лопатки. В этот момент раздается тихий стук в дверь, и в комнату просовывает голову Мириам, ассистентка. Двумя пальцами — большим и мизинцем — она изображает телефонный звонок.

— Это Джон, — выговаривает она одними губами.

Зои благодарит всех за то, что пришли, собирает свои заметки, сухо смотрит на Адама, ободряюще улыбается Стефани и, выйдя, спешит в свой кабинет, откуда набирает Джона.

— Зои, — отзывается он.

В трубке слышен уличный шум.

— Ты где?

— В данный момент? По соседству с каналом.

— И что ты там делаешь?

— Созерцаю голубя, попавшего в западню магазинной тележки.

— Замечательно.

— Как у тебя дела?

— Клайв заставил меня общаться с шестиклассниками.

— Я же говорил, что он это сделает.

— Ну вот, собственно, и сделал. Козел он и есть козел.

— По делу этого твоего Хаттима прогресс есть?

«Этот ее Хаттим» для Зои сейчас — самая головоломная тема.

— Ко мне подойдут сегодня, попозже или, может быть, завтра — должны предупредить заранее.

— Кто подойдет?

— Да есть тут один — Марк, из «Либертэ санс фронтьер».

— Хиппи?

— Растафарианец, — испытывая легкое отвращение к самой себе, говорит она, — такой весь из себя богемный. Все травка да цветы…

Лютер посмеивается:

— Ничего, осилишь.

— Да, надеюсь. Я уже жалею, что согласилась.

Зои проводит рукой по волосам, ловя себя на мысли, что ей смерть как хочется курить. Крепко ухватив себя за челку, дергает ее, чтоб было чуточку больно. Это она проделывает с собой чуть ли не с семи лет — помогает снять стресс. Почему именно это ей помогает — совершенно непонятно. Иногда она побаивается даже, что со временем может образоваться плешь и она станет похожа на одного из тех душевнобольных попугаев, которые в стрессе выщипывают у себя на груди все перья, кроме тех, до которых не могут дотянуться. И в итоге сидит себе на шестке вполне готовый для духовки цыпленок, только в маске-страшилке, как на Хеллоуин.

— С Роуз разговаривал? — осведомляется она.

— Д-да… Разговаривал.

И тут она понимает, почему драла себя за волосы. Дело здесь совершенно не в Хаттиме. Все дело в Джоне и его неспособности говорить «нет» любому, кроме своей жены.

— Что произошло? — настораживается она.

— Сейчас рассказывать проблематично, — отвечает он, — слишком много людей вокруг. Но сегодня я ее просить не могу. Ну вот не могу, и все…

Обычно Джон моментально, с лету, определяет, если кто-нибудь лжет. Иной раз от такой скорости, а главное точности, у Зои мурашки бегут по коже. Но он никогда не распознает, если лжет самому себе.

— Тут дело довольно скверное, — мямлит он.

— Все дела у тебя скверные, — устало вздыхает Зои. — В том-то и проблема.

Она испытывает чувство стыда и злости одновременно. Возмущает то, что Джон способен так поступать с ней — заставлять ее чувствовать себя виноватой из-за желания иметь нормальный, обычный брак. И вот они оба, как ночные сторожа, караулят одну и ту же площадку, бродят одним и тем же маршрутом, изо дня в день, из ночи в ночь…

— Мне необходимо закончить это дело, — говорит он. — И тогда я с ней поговорю.

— Нет, не поговоришь.

— Зои…

— Да не поговоришь ты с ней, Джон! Потому что после этого будет еще одно дело, а там еще и еще… А за ними следующие, и так до бесконечности.

В трубке — молчание.

— Эта гребаная Роуз Теллер… — говорит Зои. — Вот уж действительно, в умении рушить браки равных этой женщине нет.

— Зои…

Она отключает сотовый. Руки мелко дрожат. Из ящика стола она выхватывает жестянку с табаком и выскальзывает наружу, к угловому пятачку, недоступному для видеокамеры. Набирает Марка Норта.

— Ты был прав, — говорит она. — Я только и делаю, что даю ему шансы. Даю шанс за шансом, а он просто лжет. Лжет и лжет. — Снова дергает себя за волосы. — Боже! Как ты был прав…

Марк молчит в ответ.

Зои курит самокрутку, снимает пальцем с языка горькое табачное волоконце.

— Меня просто трясет, — говорит она.

— Отчего тебя трясет?

— Я еще никогда этого не делала.

— Чего именно?

— Отель «Харрингтон», — назначает она. — Через десять минут.

В трубке пауза.

— Ты уверена? — произносит он наконец. — Я хочу сказать, что ты должна быть абсолютно уверена насчет этого.

— Нет, — фыркает она горьким смехом, — я не уверена. Но с меня хватит. Терпение вышло. С меня достаточно.

Марк все еще на связи, Зои тоже не кладет трубку. Слышно, как на линии эхом отдается ее собственное дыхание, прерывистое от волнения.

Потом она звонит Мириам и просит отменить все ее встречи до ланча. Мириам обеспокоена: раньше Зои никогда так не поступала.

— Это по личному вопросу, — успокаивает ее Зои. — Не волнуйся. К двум уже вернусь.

Она пешком идет на Харрингтон, туда, где на Табернакл-стрит гнездятся бутики. Пальто с собой не захватила; льет дождь, и она ежится на ходу, чтобы хоть как-то согреться. Когда в поле зрения появляется отель, она пускается бегом, цокая каблучками по мокрому асфальту.

Марк уже в отеле и даже успел забронировать номер. Он сидит в сияющем новым декором холле, делая вид, что читает «Гардиан». В руке у него белая карточка — ключ с магнитной полоской. Они не разговаривают — просто заходят в поджидающий их лифт, Становятся плечом к плечу. Зои слышит, как отчаянно колотится ее сердце.

Глава 6

Обиталище сквоттеров состоит из восьми заброшенных муниципальных квартир, связанных системой внутренних ходов. Населяют его вольные художники, студенты, анархисты, алкаши, наркоманы и городские сумасшедшие.

Отопления здесь нет. Осыпающиеся, в трещинах стены прячутся за разномастными граффити, раскрашенными вручную простынями и постерами.

Малколм Перри лишь вялым шевелением реагирует на вопли снизу. Еще довольно рано, и суматоха внизу, скорее всего, связана с появлением Энди Флюгера — шизофреника, что нередко кантуется в углу самой дальней квартиры, окруженный стайкой юных бунтарей в дредах. Для этой публики немыслимый ментальный надрыв — единственно адекватная форма самовыражения.

Нынче утром шум, пожалуй, громче обычного, но Малколма это мало беспокоит — он без малого трое суток тащится от «розовой шампани» — навороченной амфетаминовой смеси, которую несколько часов назад загасил темазепамом. Поэтому когда копы пинком вышибают дверь и наводняют пространство, как треска на нересте, он все еще валяется на своем топчане. За копами входит какой-то верзила в твидовом пальто — топает с кривенькой улыбкой чуть ли не по его постерам и расписным тряпкам.

Сам Малколм — доходяга с паклей жидких волос и зачаточной бородкой. Одет он только выше пояса, так что гости могут свободно созерцать его незатейливое мужское хозяйство, невзрачный шишачок, поникший и сморщенный от холода и «розовой шампани». Из одежды на Малколме только гетры на костлявых ногах да майка собственного изготовления.

К нему не спеша подходит коп-верзила. Он нависает над Малколмом с таким видом, будто сейчас оторвет ему башку. Но вместо этого слегка наклоняется и читает принты на майке: «Работай. Подчиняйся. Потребляй».

— А че такое? — очумелый от сна и отходняка, строптиво вскидывается Малколм.

— Обыскать эту малину, — командует коп. — Всех задержать и опросить.

Коп-верзила опускается на корточки. С брезгливым видом, двумя пальцами выудив из кучи сваленного у топчана тряпья спортивные штаны, кидает их, а за ними и резиновые шлепанцы, Малколму, не обращая ни малейшего внимания на его почти новые башмаки.

— Надевай, — командует он.

— Куда это мы?

— Ко мне, — отвечает коп. — Может быть, там не очень уютно, но все лучше, чем в этом гадюшнике.

Лютер распоряжается обыскать весь сквот вместе с прилегающим к нему участком. Вторая группа проводит ряд задержаний, в основном за злоупотребление и хранение наркотиков, нарушение режима условно-досрочного освобождения, прием и сбыт краденого, просроченные документы, по подозрениям в том, по подозрениям в этом…

Малколма под фанфары и мигалку отправляют на Хобб-лейн.

Сержант Хоуи приостанавливает машину, чтобы купить шефу гамбургер. Лютер съедает его вверх ногами и чуть ли не с оберточной бумагой. Он отирает рот рукой уже на подходе к углу Хобб-лейн и Аббадон-стрит, где расположено управление.

Здание представляет собой старую уродливую тумбу: утилитарное строение пятидесятых годов — эдакая колода, к которой затем грубо и неумело прилепили викторианский фасад. Химерическое строение, словно созданное для того, чтобы стать классическим полицейским участком. И пахнет оно так, как любой другой участок, в котором доводилось бывать Лютеру: линолеумом, мастикой для полов, подмышками, канцелярией и пылью на радиаторах.

Скатывая бумажную салфетку в шарик, Лютер, перемахивая через две ступени, взлетает по лестнице и проходит в двери отдела тяжких преступлений. Мебель здесь явно собранная из других отделов: хлипкие офисные стулья и столы из уцененки втиснуты в помещение, по идее требующее втрое большего объема.

Он шагает в свой кабинет — узкое, маломерное рабочее пространство, которое они делят с Йеном Ридом. У дверей его ждет Бенни Халява, протягивая для пожатия тощую белую руку, которую Лютер перехватывает с энергичным хлопком.

— Как поживаешь, Бен? — спрашивает Лютер. — Спасибо, что пришел.

— Куда садиться-то?

Они ступают в заставленное мебелью неопрятное помещение. Лютер жестом указывает на стол Рида. Бенни взгромождает на краешек столешницы свой сухопарый зад. Халява мосласт, бородат, в застиранной, но стильной футболке.

— Ты как, уже наелся форумами для педофилов, а, Бен? — спрашивает Лютер.

— Фигурально выражаясь, — отвечает тот, причем Лютеру приходится слегка мобилизовать слух, чтобы не увязнуть в его белфастском акценте. — Ох уж эти уголки Интернета, где любители малолеток делятся своими необузданными фантазиями. Я зависаю там целыми рабочими днями.

— Тебе уже высылали материалы конкретно по наше’ му делу?

— Так, описали в двух словах.

Лютер прикрывает дверь:

— И все-таки как ты, если честно?

У Бенни наблюдаются кое-какие проблемы в умственной сфере, что не так уж и нетипично для людей с его работой. Все дело в тех вещах, которые приходится созерцать ежедневно.

— Все путем. Я в отличной боевой форме.

— Спрашиваю, потому что собираюсь попросить тебя пошнырять где надо, пока все это не разложится по полочкам. Ты же знаешь, что к чему.

— Лучше б я не знал.

— Но ты знаешь…

— А Герцогиня-то в курсе, что я здесь?

— Пока нет, но я это улажу.

— Потому что я не знаю, как она отнесется к моему присутствию.

Бенни — ярый приверженец кожаных косух и масла пачули.

— Да дело тут вовсе не в тебе, — успокаивает его Лютер. — Она вообще никого терпеть не может.

— И это правда. Как по-нашему, ребенок жив?

— Боюсь, Бен, что такой вариант не исключен.

Бенни с грохотом швыряет на стол свой баллистический нейлоновый портфель, щелкает замком, доставая оттуда ноутбук.

— Где подключиться?

Малколм Перри дожидается в комнате для допросов. Он чувствует мерзкий привкус во рту. Сквозь тонкую резину шлепанцев проникает холод от бетонного пола, прикрытого линолеумом.

Наконец сюда входят тот самый коп-верзила и его симпатичная зеленоглазая помощница. Они представляются, проводят нудную предварительную процедуру уведомления о видеозаписи беседы и так далее. Верзила, расставив ноги, откидывается на спинку стула. Он просто сидит, с насмешливым видом рассматривая Малколма, в то время как его спутница приступает к опросу.

— Малколм Перри, — говорит она. — В две тысячи первом году, в возрасте четырнадцати лет, вы прочитали в газете некролог с именем Шарлотты Джеймс, погибшей за неделю до этого в ДТП на мотоцикле. И вы отправились на кладбище Сен-Чарльз, прихватив с собой, — она немного хмурится, сверяясь с записями, — инструменты для копки и брезент, который вы, очевидно, похитили у соседа.

Малколм встречает ее взгляд, косясь из-под пакли жидких, с пробором по центру, волос.

— Вас задержали при попытке выкопать тело мисс Джеймс, с которым вы, судя по всему, собирались совершить половое сношение.

Малколм пожимает одним плечом. Заправляет за ухо прядь волос.

— Поскольку вы тогда были несовершеннолетним, а половое сношение с человеческим трупом стало считаться противозаконным лишь по Акту о сексуальных противоправных деяниях две тысячи третьего, вас выпустили, сделав предупреждение в связи с мелким правонарушением, а также потребовав от вас пройти психиатрическую реабилитацию у специалистов.

Но уже в две тысячи пятом году, во время вашей работы в похоронном бюро, вас схватили во время сексуального надругательства над трупом двадцативосьмилетней женщины, также жертвы ДТП. Вы высасывали из этого тела кровь и мочу, хлестали по ягодицам, после чего содомизировали его. За это вы получили шесть месяцев тюрьмы, из которых отбыли четыре и были выпущены под обязательство, что дважды в неделю будете посещать психиатра.

Хоуи закрывает папку, кладет на нее ладонь и обращает свои зеленые глаза на Малколма.

— Ну и как проходят консультации? — спрашивает она. — Прогресс есть?

— Гм, — отвечает Малколм. — Смотря что подразумевать под словом «прогресс»…

— Я имею в виду, вас по-прежнему тянет заниматься сексом с мертвыми женщинами?

В ответ долгая тишина.

— Ну ладно, — вздыхает Хоуи. — Когда это вообще у вас началось? Эти специфические изъявления любви?

— Когда я был маленький, — отвечает он. — Я, помнится, устраивал долгие похоронные службы по своим домашним любимцам. У меня было маленькое кладбище для животных. Наверное, все это есть у вас в папке.

— А как вы их выбираете, своих жертв?

— Возлюбленных.

— Ну, пусть так.

— Ну, как… Устраиваешься в похоронное бюро, в больницу там, на кладбище. Хотя лучше всего, понятно, в морг.

— То есть вам нравятся свеженькие?

— Как горошинки в стручке.

Она смотрит на него стеклянным взглядом.

— Но для вас это, по-видимому, несколько затруднительно? С учетом того, что вам запрещено работать непосредственно с мертвыми или вблизи них.

— Я нынче не практикую, — говорит он. — Я теперь больше не морговая крыса.

— Отчего же?

— Мне неинтересно быть политзаключенным.

— А это что, политическая позиция — насиловать трупы?

— Труп — это предмет, вещь. Вещь изнасиловать нельзя.

— А как же их семьи?

— Мертвые им не принадлежат.

— Иными словами, Малколм, для вас все как было, так и осталось? Вы берете от мертвецов то, что вам нужно, напрочь забывая об их родных и близких; о том, что те могут чувствовать… Ездите, так сказать, без платы за билет. Вся эта чепуха насчет мира и любви, что у вас на футболке…

— Это не чепуха.

— Мир и любовь — признаки взаимного уважения. У вас же уважения нет ни к кому.

— Это не так.

— Итак, вы больше не морговая крыса. Но кто же вы тогда? Я так понимаю, консультации для вас — пустой звук. Думаю, вы знаете себя достаточно, говоря то, что говорите. Но при этом фантазии не покидают вас ни на один миг. Мастурбирование под мысли о мертвых девушках.

— Бог мой, конечно, я фантазирую при этом! Мне, слава богу, позволено во время дрочки думать обо всем, что захочу. Мы живем не в полицейском государстве. По крайней мере, пока.

— Это так, — кивает Хоуи. — До тех пор, пока никому от этого нет вреда.

— На что вы намекаете?

— Как вы относитесь к доктору Тому Ламберту?

— К моему консультанту, что ли?

— Да, — отвечает Хоуи, — к вашему консультанту.

— Ханжа хренов. А что?

— Ханжа в каком смысле?

— Сто лет назад нацисты вроде него пробивали закон, чтобы кастрировать гомосеков.

— Поэтому вы угрожали его убить?

— Вы меня за этим сюда притащили?

— Не знаю. А что вы так насторожились?

— Потому что я этого не говорил. Он лжет.

— Понятно, — говорит Хоуи. — Я тоже не уверена, что это правда.

— Это он вам сказал? Потому что если да, то он лжец гребаный.

— А его жена?

— Что его жена?

— Вы ее когда-нибудь видели?

— Нет.

— Может быть, это еще одна неправда?

— К чему вы вообще клоните?

— Мы хотим показать вам снимки с места преступления, — подает голос Лютер впервые с начала допроса, — только мы не хотим вас чересчур возбуждать.

Взгляд Малколма перебегает с Лютера на Хоуи и обратно.

— С какого такого места преступления?

— Так что это было? — спрашивает Лютер. — Он вас достал? Он не верил всей той блажи, которую вы ему несли во время консультаций?

— В смысле?

— А ребенок? — продолжает Лютер. — Что такой человек, как вы, может сделать с ребенком?

— Нет, правда, — начинает частить Малколм, — что он такое сказал? Ведь он лжец хренов.

— Где ребенок, Малколм?

— Какой ребенок?

— Вы себе представляете, чем для вас может обернуться тюрьма? — ставит вопрос ребром Лютер. — Быть извращенцем — это одно, но истязать детей — совсем другое. Там, в Уондсворте, народ сентиментальный. Они сделают с вами то, что вы сделали с мистером Ламбертом.

— Погодите. Да что я такое сделал? Мы вообще о чем говорим?

— Где младенец?

— Какой младенец?

— Где он?

— Насчет младенца он лжет. Это был не младенец.

Пауза.

— Кто был не младенец?

— Он не должен был вам все это разглашать. Не должен. Ах он гребаный лицемер…

Лютер не движется. Не движется и Хоуи. Сделав долгую, очень долгую паузу, Лютер говорит:

— Малколм, кто был не младенец?

— К младенцам я не прикасаюсь, никогда. Если он вам сказал, что да, то он лгун поганый. Я люблю девочек. Женщин.

Выйдя из комнаты для допросов, сержант Хоуи делает гримасу отвращения, встряхивая руками, как от прикосновения к чему-то нечистому. Лютер одобрительно похлопывает ее по спине — дескать, молодец. После этого он подходит к сержанту Мэри Лэлли.

Лэлли тридцать лет; вьющиеся волосы подстрижены коротко и аккуратно. Дотошный, вдумчивый детектив, к допросам она подходит творчески. А еще у нее есть дар, свойственный только ей: презрительно-насмешливый взгляд. Иногда Лютер применяет ее как секретное оружие, чтобы она просто сидела и посверливала объект этим своим несравненно проницательным взором, от которого становится неуютно. Коллеги зовут ее Мэри-Звери.

Лэлли поднимает взгляд от экрана компьютера, кладет телефонную трубку. Смотрит на Лютера с видом провидицы.

— Как насчет того, чтобы глотнуть свежего воздуха? — спрашивает Лютер.

Мэри-Звери прибывает к фургону кинологов на перекресток с Хилл-Парк, напротив дома сквоттеров. Здоровается с Яном Кулозиком, патрульным собаководом в форме. На поводке терпеливо ждет осанистая немецкая овчарка. Кулозик одобрительно смотрит, как Лэлли встает на одно колено и ласково воркует о чем-то с собакой. Затем Лэлли приказывает вывести из дома всех сквоттеров, которые хмуро жмутся под накрапывающим дождем.

Вслед за Кулозиком и собакой она заходит внутрь. Кулозик подбадривает собаку которая куда-то целенаправленно спешит. Очевидная радость животного от выполнения задания заставляет Лэлли невольно улыбнуться.

Собака настораживается, дойдя до самого дальнего и самого темного угла самой дальней и самой темной квартиры. Возле грязного топчана Малколма Перри она, нетерпеливо поскуливая, начинает скрести пол. Кулозик оттаскивает овчарку, тихо похвалив, в то время как Лэлли отпинывает в сторону тщедушный комковатый матрас.

Носок ботинка нащупывает неплотно лежащую половицу. Рядом другая, такая же. Лэлли, нахмурившись, встает на колени и отодвигает незакрепленные половицы, за которыми открывается небольшое углубление. В углублении лежит черный мешок для мусора. Под ним обнаруживается серое шерстяное одеяло. В серое шерстяное одеяло завернута женская голова.

Глава 7

Генри удивлен той безмятежностью, с которой кроха проспала всю дорогу до самого дома. Она лежит на заднем сиденье машины, в мягком одеяльце с сатинетовой оторочкой. Свет уличных фонарей скользит по ее лицу, в то время как сын Генри, Патрик, осторожно ведет машину. Генри то и дело бросает через плечо взгляды на крошку, чувствуя теплый прилив удовлетворения. На его губах расплывается усталая, довольная улыбка.

Патрик останавливается возле парка, где собирался немного поохотиться на кроликов. Генри перебирается за руль. Проходит еще немного времени, и в конце длинной подъездной аллеи свет фар выхватывает прутья ворот на электроприводе.

Дом очень большой, с видом на парк. Сейчас он наверняка стоит не меньше двух с половиной миллионов фунтов, но у Генри в саду зарыто слишком много секретов, чтобы задумываться о продаже. Он прожил здесь двенадцать лет, и вот уже почти двенадцать из них Илэйн, пожилая владелица дома, лежит в саду, в двух с половиной метрах под землей. Иногда он ловит себя на том, что разговаривает с нею. Он и сам не может понять зачем.

В соседнем доме слева живет семья банкира, перебравшаяся сюда через два года после того, как не стало Илэйн. Они уверены, что Генри — сын Илэйн. Ну и пусть: его это вполне устраивает. Настоящий сын Илэйн — еще один секрет, похороненный в саду Соседи справа — иностранцы, судя по всему арабы. Видит он их редко, а разговаривать с ними и вовсе недосуг.

Генри припарковывается, выходит из машины, осматривается, после чего открывает заднюю дверцу и тянется внутрь. Малышка смотрит на него своими черными глазенками. Она на удивление теплая. Очень худенькая, с кожей какого-то жутковато лилового, местами почти свекольного оттенка.

Руки у Генри грязные, все еще со следами крови, но пустышки при нем нет. Поэтому он предлагает малышке палец. Она хватает его своим жарким, будто гуттаперчевым ротиком. Несмотря на внешнюю мягкость и упругость, десны на удивление тверды изнутри. Ощущение, не лишенное приятности…

Он будет звать ее Эммой. Бережно взяв девочку на руки, он поплотнее укутывает ее в одеяльце — вроде как пытается пеленать.

— Милости прошу домой, — приговаривает он. — Милости прошу. Хочешь посмотреть на свою спаленку? Ну конечно же хочешь! Конечно же хочешь, моя маленькая девочка…

Генри с непривычным интересом вслушивается в новые нотки, появившиеся в собственном голосе. Несмотря на то что он говорит негромко и никто не может подслушать, он разговаривает с ребенком, совершенно по-матерински присюсюкивая.

— Хочешь видеть свою комнатку-у? — нараспев воркует он, буквально млея от удовольствия. — Ты хочешь, ты хочешь, ты хочешь этого? Ну, коне-ечно же хо-очешь! Конечно хочешь в свою комнатку! Спору нет!

Он заносит малютку в переднюю, обитую деревянными панелями. Интерьер дома старомоден: Илэйн, когда Генри ее придушил, шел девятый десяток, и ремонта здесь не было как минимум лет двадцать. Но Генри очень даже нравится такой стиль — время здесь будто бы остановилось.

Ребенок лежит у него на руках, по-прежнему посасывая его палец.

— Что, кушать хочешь? — спрашивает он. — Коне-ечно, ты такая голодненькая! Голодная маленькая де-евочка!

Он поднимается с малюткой в ее комнату — самую красивую комнату в этом доме. Здесь уже стоит новенькая детская кроватка от Джона Льюиса и не менее новенький столик для пеленания с матрасиком из «Мадеркэра». Новенькие детские вещички — в основном еще с магазинными ярлычками — аккуратно развешаны на хромированной рейке-вешалке. (Есть здесь и еще одна вешалка, с мальчиковыми одежками, но Генри делает вид, что не замечает их. Когда Эмма уснет, он заберет эти тряпочки и тихонько сожжет: для этого как раз сгодится дровяная печь в подвале).

Стены увешаны картинками с Винни-Пухом и Пятачком. Дубовый паркет Генри лично навощил и натер, постелив на нем яркие половички. Единственная старая вещь здесь — чумазый одноглазый мишка из плюша, местами протертого до дыр. Это Мама Медведица, любимая игрушка самого Генри.

Ребенка он укладывает на спинку. Морщинистая лиловатая кожа все еще в полосах крови и в чем-то еще, разных охряных оттенков. Генри где-то читал, что младенцы чистоту недолюбливают: запах пота, фекалий и кожного сала их успокаивает. Поэтому он аккуратно заворачивает Эмму обратно в одеяльце, после чего снова рассматривает ее увлажненными от избытка чувств глазами.

Малышка попеременно открывает и закрывает ротик, словно маленький аниматронный инопланетянин. В ее непроницаемо-черных глазах — до странности внеземное выражение абсолютной мудрости. Носик — безупречная шишечка с тонко выточенными крыльями, такими розовыми, что кажется, будто они слабо светятся. Ротик — дрожащая, повернутая книзу скобочка — искривлен гримаской гнева и горя; на ручках-ниточках шариками сжаты кулачки. А эти кривенькие ножки! Забавно, у ее матери ноги были такие красивые, а у ребенка — ни дать ни взять куриные косточки… Ну да ничего, со временем выправятся.

В тот момент, когда Генри делает шаг от кроватки, малютка начинает мяукать. Голосок у нее низкий, с сипотцой, влажно переливающийся в горле и, по счастью, не такой громкий, как опасался Генри. Достаточно, впрочем, пронзительный для того, чтобы даже на издыхании проникать сквозь стены, как шило сквозь сыр.

— Не волнуйся, моя ненаглядная, — воркует Генри. — Только не волнуйся.

Он на цыпочках выходит из комнаты, его сердце взволнованно трепещет. Он торопливо спускается в кухню, которую буквально накануне отдраил так, что запах отбеливателя все еще выедает глаза и приходится открыть окошко. Он лезет в холодильник, внутри которого выстроилась дюжина простерилизованных бутылочек с молоком для вскармливания.

Генри берет одну из бутылочек и слегка подогревает в микроволновке. Температуру нагрева он пробует, приложив бутылочку к предплечью, после чего торопится обратно наверх под еще неокрепшую, но уже набирающую силу бурю плача своей новоиспеченной дочери.

Лютер подходит к Бенни, который обустроился за столом Йена Райда. Пиджак Райда, его галстук и рубашка, все еще в целлофане химчистки, висят на вешалке на внутренней стороне двери. В ящике стола дремлет его несессер, в котором лежат мыло, одноразовые бритвы, дезодорант, увлажнитель для чувствительной кожи. Вокруг Бенни уже сгрудились пустые жестянки из-под энергетического напитка, стаканчики с растворимым кофе, склянки с мультивитаминами и в придачу недоеденный протеиновый батончик.

— Ну, как оно? — интересуется Лютер.

— Да медленно, — вздыхает Бенни. — Проверяю телефонные счета Ламберта, рабочие аккаунты. Внеслужебного флирта чего-то не вижу Ничего доподлинно интересного.

Лютер подтягивает к себе стул.

— А на Facebook никаких старых любовей не всплывает?

— Как раз сейчас пробиваем всех его друзей, — говорит Бенни. — Вот в эту самую минуту.

— Да, но это…

— Без малого три сотни человек.

— Триста… А этого ребенка нам нужно найти уже до конца дня…

— Ну а от меня-то чего ты хочешь?

— Когда расследуешь сексуальное преступление, то первым делом ищешь в районе какие-нибудь предшествующие прецеденты, верно? Оживление среди любителей заглянуть в чужие спальни, фетишистов, воришек нижнего белья, эксгибиционистов. Здесь же ничего подобного нет.

— Ну да…

— А потому тот, кто был сексуально озабочен настолько, — говорит Лютер, — что смог учинить такое с Ламбертами, по идее должен был уже состоять на учете; скорее всего, какой-нибудь местный шизофреник. Но что-то здесь не так, верно?

Он возится с бежевой клавиатурой своего компьютера, набивая команду пуска.

— Такие люди по максимуму выкладывают себя в сетях — на Facebook или где-нибудь еще. Полный профиль: кто мы, что мы чувствуем, что вытворяем… В общем, не знаю. Просто хочу удостовериться.

Бенни кивает, оборачивается к своему экрану. Спустя пару секунд раздается аккуратный стук в дверь и заходит Хоуи. В руке у нее папка.

— Утробные рейдерши, — сообщает она, прикрывая за собой дверь. — Женщины, которые похищают детей из утроб других женщин.

— Да, но это был мужчина.

— Босс, дослушайте меня.

Лютер всплескивает руками — мол, прошу прощения.

— Так вот, утробные рейдерши, как правило, женщины. Обычно старше тридцати лет, без криминального прошлого. Эмоционально незрелые, импульсивные, с низкой самооценкой. При этом стремятся, в их понимании, обрести ребенка взамен утраченного или того, которого не смогли зачать.

— Это так, — кивает Лютер. — Но при этом они ищут плод, что висит пониже и доступнее: уязвимых деклассированных, опустившихся женщин. Но никак не состоятельных организаторов бизнес-мероприятий.

— Согласна. Но я пошерстила ежедневник мистера Ламберта. Каждый четверг, в половину седьмого вечера, они встречались с — цитирую — ГПБ.

— ГП… Это еще что такое?

— Мы уже знаем, что миссис Ламберт долгое время проходила лечение от бесплодия. Кроме того, мистер Ламберт был консультантом и по линии терапии, и чего-то там еще. Поэтому мне подумалось, что ГПБ — это что-то вроде «группы поддержки борьбы с бесплодием». Так что я пошла по первой же ссылке, набрала указанный у него номер и…

— И?

— Набираю номер, а мне отвечают: «„Часовая башня“, служба по борьбе с бесплодием и ЭКО — экстракорпоральному оплодотворению». Я навела справки в Google — это в километре от дома Ламбертов.

— О чем это говорит?

— Если посмотреть на район охвата, то здесь сосредоточен контингент с доходом заметно выше среднего по стране. Это же, вероятно, относится и к тем, кто состоит в той самой группе. Но психотический эпизод может случиться у любой бесплодной женщины, неважно, состоятельна она или нет.

— Я все-таки не думаю, что это была женщина.

— Полностью согласна, — говорит Хоуи. — Но это группа, состоящая из супружеских пар. С большим процентом мужчин.

По ее улыбке Лютер чувствует, что сказано не все. Она протягивает ему ксерокопию страницы из ежедневника Тома Ламберта.

— Куда смотреть? — разглядывая лист, спрашивает Лютер.

Не вынимая листа у него из рук, она указывает на какую-то запись в рамочке.

— Последний раз они ходили на сбор группы полтора месяца назад.

Лютер, глядя на запись, понемногу расцветает улыбкой.

— Они продолжали посещать группу «бесплодников», — сообщает Хоуи, — даже когда беременность уже ясно просматривалась. Представьте: все эти отчаявшиеся пары…

— А тут вам Том и Сара Ламберт, — подхватывает Лютер. — Оба красивые, состоятельные, любящие друг друга. Да еще и с интересной работой… Так, одеваемся!

Хоуи, излучая улыбку, покидает кабинет. Лютер хватает пальто, но, уже наполовину одевшись, вдруг останавливается. Бенни смотрит на него.

— Жажда власти, — произносит Лютер. — Алчность. Зависть и ревность. Все эти ужасные вещи, которые мы проделываем друг с другом. Все это в итоге сводится к сексу, а секс приводит к появлению детей. Смотришь на дитя: оно — воплощение всего самого чистого в мире. Самого чистого и самого лучшего. Воплощение самой невинности. Но как только все это уживается вместе? Вся эта лютость во имя создания невинности… Тебе не кажется, что в этом кроется какое-то противоречие?

Бенни долго на него смотрит. А затем говорит:

— Если не возражаешь, я, с твоего позволения, забуду то, что ты только что сказал.

— Хорошо, — словно очнувшись, поспешно кивает Лютер, — конечно.

Застегивая на ходу пальто, он выходит, догоняя Хоуи.

«Часовая башня», или служба по борьбе с бесплодием, — филиал небольшой частной клиники на севере Лондона. Руководит группой врач-терапевт Сэнди Поуп. У Лютера складывается впечатление, что для руководителя подобной организации она как-то уж чересчур строга и неприветлива. Хотя, как говорится, не судите, да не судимы будете.

Лютер и Хоуи сидят у нее в кабинете, где немного припахивает камфарой.

— В группе свободное посещение, — рассказывает им Сэнди. — Так что нет ни четкой базы данных, ни списка телефонов. Кто-то ходит сюда годами, а кто-то заглядывает всего раз и решает, что это не для него. Большинство оказывается где-то посередине.

— А в среднем?

Отвечает она с неохотой. Лютер с подобным типажом знаком: хорошо образованная, из среднего класса, либералка с левым уклоном. Добросердечная пуританка. До полиции ей дела нет, поскольку не было необходимости прибегать к ее помощи.

— Понятие «в среднем» здесь неуместно, — поясняет она. — Чаще всего они задерживаются на год, на два. Это не значит, что они приходят сюда каждую неделю. Первые три-четыре месяца этот график соблюдается. Затем начинают являться два раза в месяц, потом один раз. А там и вовсе перестают.

— А списка собиравшихся у вас нет?

— Мы их даже не просим называть свои реальные имена.

Эстафету принимает Хоуи:

— Скажите, а как в группе воспринималась беременность Сары Ламберт?

— Не вполне понимаю, в каком контексте это вас интересует.

— Мы пытаемся установить, почему Ламберты продолжали посещать собрания группы даже после того, как Сара забеременела. Выглядит это несколько странно.

— Почему же? Все не так-то просто: пара чувствует себя обреченной на бесплодие, и вдруг перед ними обозначаются совсем иные перспективы. В такой момент многим нужна поддержка.

— А как у Сары протекала беременность?

— Первые три месяца уровень тревожности у нее был очень высок. Ей снились дурные сны.

— Какого рода?

— Будто что-то происходит с ее ребенком.

— Что именно?

— Она не конкретизировала. В сущности, это не такое уж и редкое явление.

— То есть она была несчастлива?

— Скажем так: не вне себя от радости. А это не одно и то же. Она словно ставила своему счастью барьер. Боялась, что потеряет ребенка.

— А мистер Ламберт?

— Он ее опекал. Из всех партнеров-мужчин в плане поддержки он был, пожалуй, самым активным.

— А как себя в основном ведут партнеры-мужчины?

Сэнди со значением смотрит на Хоуи и отвечает:

— Мужчины, когда-либо причислявшие себя к «бесплодникам», подчас испытывают чувство непричастности к беременности. Своего рода предохранительный механизм. К тому же они чувствуют потребность быть сильными в глазах своих жен. Просто на всякий случай, если вдруг что-нибудь случится.

— А теперь, — Хоуи смотрит в свои записи и возвращается на шаг-другой назад, — об остальной группе. Как они восприняли новость насчет этой беременности?

— Реакция была, я бы сказала, неоднозначной. С одной стороны, беременность дает надежду другим…

— А с другой?

— А с другой… Очевидно, что она может вызывать чувство зависти.

— Кто-нибудь в группе, по-вашему, отреагировал на эту новость именно так?

— Было бы удивительно, если б дело обстояло иначе. Женщины часто воспринимают аспект случайности, видимой непредсказуемости свершившегося как что-то очень личное. Они усматривают в этом элемент справедливости или несправедливости, как посмотреть.

— А мужчины?

— Их реакция зачастую… — Она, умолкнув, косится на Лютера. — Мужскую реакцию можно назвать достаточно примитивной. Первобытной, если хотите. Потенция и фертильность — центральное место в мужском чувстве гендерной самоидентификации.

Лютер думает об этих робких, скованных людях из группы поддержки: отчаявшихся женщинах, горюющих по детям, которые никогда не будут зачаты, никогда не родятся, никогда не умрут. О печальных людях, одетых в джинсы марки «Гэп» и блузки из «Маркс энд Спенсер», сидящих кружком на пластиковых стульях. Обшарпанная комната… Волоски на предплечьях, мелкие морщинки… Бесполезная доступность их половых органов… Неопрятные волосы над расстегнутыми воротниками…

Мужчины, тщетно стремящиеся сбросить вес, избавиться от брюшка в надежде улучшить свою фертильность, сидят и тайком поглядывают друг на друга с ревнивыми мыслями, у кого из них стоит, а у кого нет, и ставят друг другу в воображении рога. И Сара Ламберт, мучительно таящая от всех известие о своем невероятном везении из страха: а вдруг ребенок не воспользуется возможностью собственного существования, вдруг возьмет и впадет в равнодушный дрейф, даст себя унести вялому течению времени, — неодушевленный комочек клеток, сдутый мячик жизни…

Лютеру почему-то вспоминается кусочек пластилина, который он однажды нашел за мусорным ведром у себя в ванной.

— Рассказать вам все в подробностях я не могу, — говорит он, — но есть особые обстоятельства, окружающие это дело. Это было преступление в порыве ярости. И одновременно интимное настолько, что интимней некуда. Единственная ниточка, которой я на сегодня располагаю, — это ваша группа поддержки.

— Но я действительно ничем не могу помочь вам.

— Я знаю. Но быть может, вы попросите членов группы собраться, избавить их от бремени розыска и последующих допросов?

— Этого я сделать не могу, — отвечает она твердо. — Исключено. Я бы и рада, но…

Лютер уже собирается уходить, но вдруг останавливается:

— А, кстати, еще кое-что.

Сэнди Поуп ждет.

— Быть может, была здесь такая пара, относительно которой у вас возникли странные чувства? — спрашивает Лютер. — Они могли приходить регулярно. Или наоборот, появились только один раз…

— Какие именно чувства вы имеете в виду?

— Скорее, это вы можете нам об этом сказать. Я не прошу вас судить с пристрастием. Но вы знакомы со всеми типами поведения, так или иначе связанными с проблемой бесплодия. Поэтому, быть может, какая-то пара показалась вам, как бы это выразиться… атипичной? Выбивающейся из общего ряда? Быть может, был среди них кто-то такой, кто вызывал у вас неопределенную, безотчетную тревогу или антипатию?

— Я так думаю, лучше не мне об этом судить.

— Это как раз такой случай, когда вам судить можно.

— Что ж, пожалуй, это были Барри и Линда, — произносит она.

Лютер усаживается обратно. Скрещивает ноги. Разглаживает штанину на колене. Он знает, что этим себя выдает: признак человека, старающегося скрыть свою возбужденность. Он пытается овладеть собой.

— А кто они такие, Барри и Линда?

— Приходили один-два раза. Задерживались ненадолго.

— Когда это было?

— Точно не помню. Три-четыре месяца назад.

— То есть как раз во время беременности Сары Ламберт?

— Ну да, получается, так.

— И что в них вызвало у вас настороженность?

— Они были какие-то… не такие. Как пара. Он очень ухоженный. Поджарый. Как легкоатлет. Костюм, галстук. Кашемировое пальто. Стрижка короткая, волосок к волоску. С косым пробором.

— А женщина? Линда?

— Вот это мне и показалось странным: контраст. У нее было ожирение.

Лютер кивает, ждет дальнейших слов. Тут подает голос Хоуи:

— Мы понимаем, людям это обычно поперек души — выносить о других какое-то суждение, но сейчас это так важно. Если та пара к происшедшему не имеет никакого отношения, они никогда не узнают, что в их сторону нам указали вы. Если же они причастны, то, поверьте, вы сами захотите, чтобы мы их поймали.

Сэнди смеется. Ей неловко.

— У нас здесь столько тренингов, — признается она. — Столько занятий по осведомленности.

— У нас тоже, — говорит Лютер.

Сэнди смеется уже чуть более открыто.

— Вам-то, наверное, положено.

— Вы не поверите, — говорит с улыбкой Лютер, — но у нас в управлении поставили чайный автомат только потому, что опасаются: если нам доверить электрический чайник, нас всех непременно убьет током, так что и работать будет некому.

Сэнди Поуп открывает ящик стола и достает оттуда мятный леденец.

— Это выглядело как откровенный мезальянс, — рассказывает она. — Он такой стройный, поджарый, а она… рыхлая, сырая, Мне это показалось странным, ну прямо-таки комичная парочка со скабрезной открытки. К тому же если вы тучны и у вас проблемы с зачатием, вам в первую очередь нужно сбросить лишний вес. Очень многие клиники экстракорпорального оплодотворения отказываются помогать тучным пациентам, пока те не похудеют.

— Значит, вас удивили габариты этой женщины?

— Да, пожалуй, и не одну меня.

Лютер помечает у себя: проверить все обращения за программой ЭКО, на которые был получен отказ по причине тучности. Список, вероятно, получится длинный, но куда-нибудь да выведет.

— А какова была их история? — спрашивает он.

— В каком смысле?

— Я имею в виду, что они вам о себе рассказывали?

— Наша группа — это не Общество анонимных алкоголиков. Посещение у нас свободное. На новые пары мы не давим. Для многих из них просто прийти сюда — уже гигантский шаг. И даже если они лишь сидят здесь и помалкивают — это уже большое дело.

— А как держались Барри с Линдой?

— Она была… эдакая милашка.

— Мне кажется, — замечает Лютер, — что слово «милашка» вы произносите с определенным ударением.

— Она была по-своему очень хорошенькая. В каком-то странном смысле. Но при этом было в ней что-то гротескное. Я имею в виду не вес. А нечто такое, шаржированное, в духе Ширли Темпл. Одежда на ней была как на девчушке: розовый цвет, рюшечки-ленточки. Гольфики. И говорила она таким тонюсеньким, как у мышки, голоском.

Сердце у Лютера стучит еще быстрее.

— А он? Ее партнер?

— Он был…

— Властный? Или, наоборот, податливый?

— Не то и не другое. Скорее, отстраненный. Ощущения, что это пара, как такового и не было.

— Он не обращал внимания на свою партнершу?

— Никакого. Они просто сидели рядом. Она всем улыбалась, губки бантиком.

— А он…

— Щеголеватый, самоуверенный. Сидел, широко расставив ноги.

— Не хочу показаться вульгарным, — перебивает Лютер, — но такого рода демонстрация паха в представлении некоторых мужчин есть признак истинной мужественности. Сидеть, вот так развалившись и рекламируя свое достоинство. Так вот, может быть, с его стороны были какие-то намеки, что-нибудь эдакое между строк? Может быть, шутливые предложения осеменить кого-нибудь из женщин?

— Ничего такого, — отрицает Сэнди Поуп. — Кроме того, я знаю, как быстро и эффективно пресекать подобные вещи.

Еще бы, сомнения нет. Лютер кивком выражает профессиональное признание.

— Я в том смысле — не выказывал ли Барри внимания конкретно к кому-нибудь из членов группы?

Глаза Сэнди Поуп уходят куда-то вверх и вправо. Она роется в памяти, после чего направляет взгляд на Лютера. Ответ следует не сразу.

— Он сидел вон там, — указывает она, — и плотоядно косился на Сару Ламберт, как на спелый персик. Чувствовалось, что им, Тому и Саре, от этого не по себе. Кажется, это был последний раз, когда они пришли сюда.

Лютер и Хоуи пробираются через неумолкающий грязно-серый шум Лондона.

— А ты когда-нибудь об этом думала? — спрашивает вдруг Лютер. — О детях?

Хоуи пожимает плечами:

— А вы?

— Нет, — отвечает он. — У нас с женой был уговор, как только мы стали жить вместе.

— В самом деле? И от кого исходила эта идея?

— Да от обоих, наверное.

— И она все еще в силе?

— Да, похоже на то.

Хоуи бросает на него вопросительный взгляд.

— Кто знает, — вздыхает Лютер. — Какую только ересь не несешь в двадцать один год…

— С вами все в порядке, шеф? — осторожно спрашивает Хоуи.

— Извини, — берет он себя в руки, — что-то я отъехал.

Сержант полиции Джастин Рипли, красавчик с кудрявыми волосами и открытым лицом, назначен вторым номером в расследовании дела Ламбертов. В паре с констеблем Терезой Делпи он едет в клининговую контору «Уай-ту-кей». Офис конторы приютился на Грин-лейн, между газетным киоском и химчисткой.

Рипли предъявляет бедж пожилому приемщику за стойкой. Минут десять они с Делпи ждут, держа в руках стаканчики воды из кулера и рекламные проспекты — «Уборка и гигиена сегодня» и «Вопросы клининга», пока не появляется хозяин, толстый приземистый бородач в клетчатом вязаном жилете. Он здоровается с Рипли за руку и спрашивает, в чем дело. Рипли интересуется, кто сейчас убирает у Тома и Сары Ламберт.

Хозяин возвращается через пять минут:

— Ее звать Шина Квалингана. Если хотите, могу показать копию ее файла с визой.

Рипли этого не нужно.

— Скажите, как давно Шина Квалингана работает у Ламбертов?

— Три года и четыре месяца. Нареканий нет.

Рипли благодарит хозяина и едет в сторону Финсбери-Парк-роуд, где у Шины раз в неделю уборка в подвальчике художника-оформителя. Паркуется он на углу Куинс-драйв. Здесь все еще дежурят шлюхи — бледные дебелые девицы, предлагающие минет идущим на работу и с работы.

Рипли и Делпи подходят к двери под номером 93, звонят и ждут. Изнутри доносится гудение пылесоса. Делпи набирает номер взятого в конторе мобильника — безуспешно, ответа нет. Они дожидаются, пока не прекратится гудение, и звонят в дверь снова. Характер тишины меняется: теперь чувствуется, что кто-то настороженно притих внутри квартиры. Снова тишина, а затем звук шагов в прихожей.

Блестящая черная дверь открывается, за ней стоит Шина Квалингана — низкорослая пожилая негритянка с высоченным начесом. На ней старомодный нейлоновый халат с логотипом фирмы на груди, шлепанцы. У двери на коврик аккуратно поставлены ее туфли.

Стоя в дверях, Шина держит в руках шланг подтянувшегося за ней пылесоса. Рипли предъявляет бедж.

— Шина Квалингана?

— Я тут, сынок, не живу. Просто работаю.

У нее приятный напевный акцент. Правда, чтобы понимать ее, Рипли приходится слегка напрягать слух.

— Я знаю, что вы здесь не живете, — с учтивым терпением говорит Рипли, еще раз показывая бедж. — Я сержант полиции Рипли, из отдела тяжких преступлений. А это констебль Делпи, с Хобб-лейн.

— Что, простите?

— Мы могли бы зайти внутрь?

Шина Квалингана с пугливой поспешностью смотрит на сержанта, затем, через плечо, оглядывается назад:

— Нет-нет, заходить нельзя! Это не мой дом!

— Что ж, можно поговорить и здесь…

— А в чем проблема?

— Миссис Квалингана, лично у вас нет никаких проблем.

Это, похоже, лишь сильнее ее настораживает. Делпи вздыхает. Она гораздо менее учтива, чем Рипли:

— Мы здесь по делу о разбойном нападении…

— Я не разбойничаю.

— Насчет этого у нас и мыслей нет. В самом деле, миссис Квалингана, вам нечего опасаться. Правда.

Шина Квалингана кивает, но ничего не говорит. Рука ее сжимает и разжимает гофрированный шланг пылесоса.

— Вы убираете у Тома и Сары Ламберт, по Бриджмен-роуд, двадцать пять? — обращается к ней Рипли.

Он с минуту молчит, ждет, пока заговорит миссис Квалингана.

— А что? — реагирует она наконец.

— Как уже сказала моя коллега, мы расследуем по этому адресу кражу со взломом.

Уборщица сжимает шланг.

— Миссис Квалингана, — говорит ей Рипли, — быть может, вам будет удобнее переговорить с нами в полицейском участке? Там спокойнее.

Она долго и неотрывно смотрит на сержанта:

— Мне нужно всего две минуты, чтобы закончить.

— Две минуты? Не вопрос.

Уборщица делает попытку закрыть за собой дверь. Очень мягко, но достаточно решительно констебль Делпи берется за ручку с наружной стороны, не давая ей это сделать.

— Мы будем ждать вас здесь.

Шина Квалингана поворачивается к ним спиной, что-то бормоча себе под нос, а затем исчезает в недрах квартиры, чтобы закончить уборку санузла.

Патрику, сыну Генри, двадцать лет. Худой, с утонченными чертами лица, он выглядит несколько диковато в своих джинсах и оливковой камуфляжной куртке.

В парке он наловил восемь кроликов, которые сейчас возятся и сипло попискивают в специально сшитом для них рюкзаке. Патрик уже знает: стоит их оставить ненадолго, как они непременно прогрызут мешковину и начнут цапаться между собой, как акулята в утробе своей мамаши.

Минуя автоматические ворота, он проходит в необъятный заросший сад. Ворота закрываются следом. В тиши, под приятное постукивание дождевых капель, играют лиственные тени, вода скатывается с массивных древесных стволов; с улицы доносится приглушенный шум машин. А сквозь все эти звуки пробивается тоненькое скорбное вытье младенца…

Патрик обходит дом с тыла, проходя к самой укромной части сада. Открывает двери, обитые листовым железом, и ступает в сумрак длинного, с цементным полом гаража. Минует беговую дорожку, которую они используют для собак, тренируя их сердечно-сосудистую систему и общую выносливость. Подходит к вольерам из толстой проволоки. Собаки ждут молча — приземистые мускулистые питбультерьеры с широкими головами, гипертрофированными затылочными мышцами и по-лягушачьи широкими пастями. У каждой вокруг шеи обмотана тяжелая цепь — для укрепления мышц шеи и верхней части туловища. Патрика собаки приветствуют возбужденно, но совершенно беззвучно: Генри заблаговременно позаботился о том, чтобы удалить у них голосовые связки.

Псы поклоняются Генри как своенравному богу, но они знают, что кормить их будет Патрик, который по утрам частенько приносит им живую снедь. Иногда это щенки или котята, собранные по объявлениям типа «отдадим в добрые руки». Иногда кролики или крысы, отловленные в парке. Как только Патрик приподнимает вверх рюкзак с кроликами, псы жадно впиваются в него по-идиотски бессмысленными взглядами.

Патрик опрокидывает содержимое рюкзака в вольер и наблюдает за разгорающимся там кровавым пиршеством. Кролики сообразительней собак: им вообще присуща врожденная сметливость, к тому же им очень хочется жить. Тем не менее псы почти мгновенно раздирают их на влажные лоскутки. В это время двери гаража раскрываются, скрежеща по бетону. Входит Генри. Он в явном смятении.

— Эмма не берет бутылочку, — говорит он растерянно. — Я не знаю, что делать.

Патрик следом за Генри идет в дом и поднимается по лестнице. Моет руки под краном жидким мылом, отчего ладони начинают пахнуть апельсином. После этого он проходит в спальню к младенцу. Брезгливо глядя на него, в очередной раз удивляется неизъяснимому уродству.

Как-то раз Патрик случайно наткнулся на крысиное гнездо. Это было в те времена, когда он совсем еще мальчонкой спал в звуконепроницаемом подвале. Крысятник примостился между отставшим куском гипсокартона и небрежно прикрепленной Генри обшивкой звукоизоляции — судорожно копошащаяся голо-розовая гроздь из слепых пищащих детенышей, сплетшихся меж собой змеистыми хвостиками.

Увидев это, Патрик взвыл от ужаса и, дико замахиваясь, стал колотить кулачками по массивной двери. Он орал и ревел, но никто, разумеется, его не услышал и не пришел на помощь. Генри объявился только предвечерней порой — с бутылкой теплого молока для Патрика и парой ломтей белого хлеба. При виде крысиного короля даже он, всегда невозмутимый и совершенно не чурающийся крови, в невольном ужасе подался на шаг назад.

Патрик иной раз со смешком вспоминает их с Генри реакцию в тот давно минувший день. Нынче, отыщи Патрик за листом фанеры такого вот крысиного короля, он счел бы это везением для себя. Такие вещи — явление поистине редкое. Сейчас все это копошащееся месиво он соскреб бы лопатой и поместил в бутыль с денатуратом. А бутыль эту поставил бы на полку у себя в комнате.

Патрик испытывает противоречивые чувства к этому беспомощному злобному созданию, которое корчится перед ним на пластиковом матрасике с мишками. В основном это ненависть и отвращение. Впрочем, и жалость тоже…

— Она кашляет, — растерянно сообщает Генри.

— Ну так отвези ее к врачу.

— Не могу, ты же знаешь.

— Ты кормить ее пробовал?

— А как же, — возмущенно отвечает Генри. — Какого хрена!

— Может быть, молоко слишком горячее?

— Да нет.

— Тогда слишком холодное?

— Да говорю тебе, нет! Она просто… квелая какая-то. И все время спит. Может, она спит слишком много?

— Не знаю.

— Ну надо же просыпаться хотя бы для того, чтобы поесть, а? Младенцы — они ж такие, им все время жрать подавай.

— Она не горячая?

Генри опускает руки в кроватку и кладет Эмму так, чтобы можно было сунуть градусник ей под мышку. У Патрика вызывают легкое отвращение ее механические, почти безжизненные движения.

— Тридцать четыре и четыре, — сообщает Генри. — Ч-черт. Маловато.

— А ее и в самом деле, похоже, знобит.

Генри и раньше подмечал, что у малышки тряслись ручки и подбородок. Теперь уже содрогалось от озноба все ее маленькое тельце.

— Бутылочка бутылочкой, — вздыхает Генри, — а нам нужна нянька. Кормилица.

Затяжная пауза.

— Может быть, ты?.. — спрашивает наконец Патрик.

— Я?!

— Ага. Ну пожалуйста, пап.

— А почему я?

— А я почему? Я же… стесняться буду.

Генри невелик ростом, но с силенками у него все в порядке, да и со злостью тоже.

— И как бы это, по-твоему, выглядело, а? Ты, щенок слюнявый! Как бы это, мать твою, смотрелось?

— Пожалуйста, — просит Патрик.

Генри с сердитым шипением выпихивает его на лестничную площадку. Аккуратно прикрывает за собой дверь в детскую спальню. В коридоре он хватает Патрика за волосы и хорошенько прикладывает его лицом о стену Патрик в смятении отшатывается. Генри дает ему еще несколько увесистых затрещин и пинком валит на пол.

— Так, — бросает он сверху. — Сейчас же берешь денег из заначки и, мать твою, все без разговоров делаешь.

Глава 8

Зои и Марк знакомы чуть больше года. Он работает в «Либертэ санс фронтьер» и приставлен к ней для обмена информацией по делу Мунзира Хаттима.

Марк по-мужски красив. От твидового пиджака и модных вельветовых штанов веет легкой богемностью. Он спокоен и романтично-сентиментален. Иногда, правда, чересчур серьезен. После четвертой встречи он предложил ей отобедать вместе.

Они сидели в кафе, глядя на дрейфующих снаружи людей. Зои рассказывала о Джоне. Она всегда говорила с ним о Джоне. В конце концов Марк не выдержал:

— И как же вы вдвоем все это время ладите?

— А как все ладят?

— Не знаю, — мягко усмехается он. — Мы с моей бывшей супругой любили друг друга буквально со школьной скамьи.

— Не может быть!

— В самом деле.

— Как мило.

— Ходили вместе в первый класс, — рассказывал Марк. — В Стоквуд-Вэйле, в начальной школе. Ее звали Эмили Эдвардс, и волосы у нее всегда были завязаны в конский хвост. Она умела лазать по деревьям и все такое… В общем, полный букет.

— Получается, она была первая и единственная?

— Боже мой, нет, конечно. Нет, нет и еще раз нет. Мы с ней оттрубили вместе, даже затрудняюсь сказать… три года? Четыре? И разлетелись, когда начался шестой класс. От нее стало отдавать каким-то политическим душком… Долой бомбы! Да здравствует рабочий социализм! Женщины — борцы за мир!

Он рассмеялся, вспоминая. Между ними проскочила искорка печального взаимопонимания. Зои захотелось прильнуть к нему, коснуться его руки, как-нибудь утешить и, может быть, утешиться самой. Однако вместо этого она, откинув волосы, помешала ложечкой свой эспрессо.

— Так что же произошло?

— О, мы повстречались снова. Спустя годы, в Брайтоне. Совершенно случайно: каждый в своей компании отрывался на встрече Нового года. И когда мы друг друга увидели, то как будто вернулось прошлое. Она прошла через свою фазу, вынырнув с той стороны. А я прошел, соответственно, через свою.

— И что же это была за фаза?

Он застенчиво пожал плечами.

— В основном «Эхо и люди-кролики».

— Еще раз: эхо и люди… кто?

— Кролики. Ты не знаешь про людей-кроликов?

— Лично я таких особей в глаза не видела.

— А об Эриксе что-нибудь слышала?

— Нет.

— Был такой клуб, — пояснил он. — Все это в Ливерпуле. Элвис Костелло… Я на него, кстати, туда ходил. Потом еще «Клэш», «Джой Дивижн», «Баншиз», «Баззкокс». Ты слышала когда-нибудь «Баззкокс»?

Зои покачала головой. Он набубнил ей мотив из песни «Влюбился не в того, кого надо». Поняв, что для нее это пустой звук, осекся. Нависла неловкая пауза.

— В общем, классная песня, — заключил он.

Внести Зои лепту в оплату счета Марк не дал, и, закутавшись в пальто, они шагнули в осень.

— Знаешь, а мне пока не хочется возвращаться, — первым сказал он.

— И мне тоже, — призналась она.

Тогда они пошли гулять в парк, нашли там скамейку и сели. Зои притулилась на краешке, выпрямив спину, а Марк расселся вольготно, достал из кармана плоскую жестянку с табаком и начал сворачивать самокрутку.

— Ты не возражаешь?

— Нисколько. Даже хорошо, если дым пойдет в мою сторону.

— А ты покуриваешь?

— Иногда, очень редко.

— Хочешь, я тебе тоже сверну?

Они оба молчали, пока Марк не свернул и не передал самокрутку Зои. Она сжала ее губами, чувствуя легкую жгучесть табака. Марк вынул зажигалку, и Зои склонилась к нему, вдохнув его запах. Затем отстранилась, пыхнув своей первой со времен студенчества сигареткой. Ей понравились и вкус ее, и аромат. Мелькнула любопытная мысль: как сочетается эта самокрутка с ее одеждой, туфлями, волосами…

— И как долго все это у вас продлилось? — спросила она, снимая с кончика языка табачную крошку и чувствуя на себе взгляд Марка.

— Ты про нас с Лиз? Одиннадцать лет на все про все.

— Наверное, и детки есть?

— Стивен, ему сейчас шестнадцать. Хлое девять. Оба живут с мамой. А у тебя?

— У нас с Джоном? Бог миловал.

— То есть как это понимать?

— Что именно?

— Ну, эта интонация…

— Не знаю. А что, я говорю с какой-то особой интонацией?

— Определенно. С особой такой подчеркнутостью.

Она фыркнула и смущенно прикрыла нос ладонью. Марк отреагировал широкой улыбкой.

— Мне даже сама мысль об этом странна: у нас с Джоном — да вдруг дети.

— А что в этом такого неслыханного?

— Мы сошлись на том, что нам не надо этого. Еще когда сами были школярами.

— В самом деле? Так вы давно уже знакомы?

— С начала времен.

Должно было выйти смешно, а полупилось как-то грустно. Зои какое-то время смотрела на голубей, а потом сказала:

— Познакомились в университете.

— Однокурсники?

— Да нет. Я училась на юридическом, а он — в аспирантуре на кафедре английского.

Она уткнулась подбородком в теплое пальто, задумчиво улыбаясь своим мыслям, как при просмотре старых фотографий.

— Случай свел нас только потому, что мы оба выбрали один и тот же факультатив по сравнительной религии. Я сидела рядом с ним в той тесной аудитории. Там все друг друга знали, кроме нас с Джоном. Правда, мне уже была известна его репутация.

— И какая же у него была репутация?

— Ну, говорили, что он такой высоченный, — сказала она застенчиво, как школьница, — очень сильный. Очень красивый. И очень настойчивый, прямо-таки неотступный.

От этого своего рассказа Зои пробрал радостный непринужденный смех.

— У нас все девушки были от него без ума, а он даже ухом не вел. И чем больше он их не замечал, тем сильнее они по нему сохли. Ради него они шли на любые самые дурацкие поступки. Причем, заметь, не просто какие-нибудь там тихони, а яркие, умнейшие молодые женщины, которые ради того только, чтобы привлечь его внимание, попадали, как дурехи, в глупейшие ситуации. А он так ничего и не замечал.

— Ну как же, ведь все замечают?

— Клянусь Богом. Это была даже не спесь. А что-то вроде… близорукости, что ли.

— И тебе это нравилось?

— Мне казалось, это распаляет.

__ Что-то похожее на вызов?

— Да боже упаси!

На этот раз они рассмеялись оба.

— А как вы, — Марк сделал неловкую паузу, — ну… сблизились?

Зои выкурила самокрутку едва ли не до самого кончика, зажав ее дымящиеся останки ногтями двух пальцев, большого и указательного.

— Никакого такого момента не было, — припомнила она. — Просто закончилась лекция, и мы вроде как потянулись выпить кофе. Никто никаких зацепок не делал, всяких там вопросиков не задавал. По крайней мере, мне так помнится. Просто сели в кафетерии и разговорились. Я рассказала ему о себе все, что могла, — а уж чего там за мной в ту пору было: мизер.

— Сколько же тебе было лет?

— Лет? Двадцать, кажется. В общем, школа для девочек, выпускной класс, потом годовой перерыв, университет. В то время это казалось недюжинным опытом. И вот я ему все это о себе выкладываю. А затем говорю: «Ну а теперь ты мне расскажи о себе», и он начинает мне рассказывать о книгах, как будто бы он сам весь из них состоит, — из тех, что прочел, и из тех, что для себя наметил. А когда он предложил проводить меня домой, я ни секунды не раздумывала.

О Джоне можно сказать одно: когда тебе двадцать и ты еще не так хорошо знаешь жизнь, да еще и живешь в паршивом районе, чувствовать, что этот парень провожает тебя, идет рядом, — ну просто упоение. Дошли. И вот он останавливается у моей двери и говорит: «Так вот, значит, ты какая?» А я ему: «Да, вот такая я».

А сама думаю: «Ну что ты стоишь? Ну поцелуй же меня, дурак, иначе я вот тут же, не сходя с места, умру».

— А он?

— А он — нет. Он лишь так немного сгибается и грациозно кивает — знаешь, как какой-нибудь верблюд в зоопарке. А затем сует руки в карманы и уходит.

— Ай да молодец! Хорошо разыграно.

— Если бы, — насупленно отмахивается она. — Никакого расчета здесь не было, уверяю тебя. Просто в этом он весь. Вот такой он и был. В смысле, есть. Ну да ладно.

И тут ею овладела пустая тоска, как всегда при мысли о том парне и о той девчонке. Мысли о Джоне Лютере — двадцатидвухлетнем, который откланялся, даже не поцеловав ее. И о призрачной легкости в сердце той ночью, когда она лежала без сна и все не могла поверить: это ты-то, серьезная, уравновешенная, работящая Зои, которая за всю свою жизнь переспала всего лишь с двумя — с одним давним школьным товарищем (что-то вроде подарка перед расставанием) и с мужчиной постарше, с которым познакомилась сразу после школы.

Не в ее натуре было вот так лежать, разметавшись на постели, и думать-гадать, что какой-то там парень может делать прямо сейчас, в эту вот секунду. И тем не менее ночь у нее прошла именно так.

Следующие несколько дней она старательно делала вид, что не пытается изобрести способ, как бы случайно столкнуться с ним, скажем, в коридоре, или на кафедре английского, или в столовой.

Раскинувшись на скамейке, Марк отвлек ее от созерцания голубей:

— Ты в порядке?

— А? — вскинулась Зои. — Извини, унесло.

— Ну что, — он плавно потянулся, — пора обратно?

— На работу? Ой, не хочу-у! — простонала она, лебединым движением вытягивая шею. — Мне вообще выходной полагается. Я знаешь как устала.

— А что, давай устроим прогул, — с энтузиазмом поддержал Марк. — Сходим в кино или еще что-нибудь. Я там уже год не был. Особенно днем.

— И я.

— Вот и давай, — соблазнял он. — Давай-давай! Скажем, что у нас рабочая встреча. А сами в кино. А потом в китайский ресторан заскочим.

— Ой, как хочется, — вздохнула она жалостливо. — Но нет.

Марк сунул в карман свою табакерку, и они побрели обратно на работу Ей кажется, что они шли, держась за руки, хотя, конечно, этого просто не могло быть. Во всяком случае, тогда. До конца дня она была до ужаса рассеянна. Вся какая-то угловатая, и кофе расплескала по столу.

Сидя тогда с Марком и посмеиваясь над прошлым, своего Джона — тогдашнего парня — она воспринимала не более чем воспоминание. Иногда Джон ее подлавливал, преимущественно после бокала вина. Просматривая в очередной раз старые фотографии, Зои могла растрогаться до слез.

— Нет, ты посмотри на мои волосы! — восклицала она. Или: — О господи, глянь на эти башмаки! О чем я вообще тогда думала? — Или, например: — Бог ты мой, помнишь ту квартиру? Ту самую, на Виктория-роуд?

И Лютер ублажал ее тем, что мельком пролистывал эти альбомы, не сознавая, что мужчина, смотрящий на эти снимки, вовсе не тот парень, который запечатлен на них. Так постепенно, с чередой дней и месяцев, тот самый парень постепенно перекочевал в стан мертвых, а Зои сквозь дымку лет все махала ему с того берега Стикса, пытаясь зазвать обратно.

И вот теперь, спустя еще один год, этим странным дождливым днем (еще и обеденный перерыв не наступил) она нагишом лежит на гостиничной кровати рядом с Марком Нортом, чувствуя, как по телу блаженным теплом разливается послевкусие оргазма.

Зои доверчиво трется лицом о шею Марка, целует его. Он поворачивается и возвращает ей поцелуй.

Она знает, что неминуемо придет чувство вины. Но сейчас она встанет, пройдет обнаженная в душ, вернется и станет сушить феном волосы, а Марк будет на нее смотреть во все глаза (а как же!). И все эти обычные каждодневные мелочи будет воспринимать с трогательным удивлением, потому что все, что она сейчас делает, исполнено для него чарующего, головокружительного волшебства. Точно так же как все, что делает он, исполнено очарования и волшебства для нее.

Вот перед этим мужчиной, который только что вошел в нее дважды, она будет соблазнительно обтираться полотенцем. Затем приступит к одеванию: сначала нижнее белье и колготки, потом блузка, деловой костюм и туфли. Она будет чуть кокетливо приводить в порядок волосы и заново накладывать косметику. Потом заедет к доктору взять противозачаточную таблетку, потому что ни она, ни Марк ничего заранее не планировали и ни один из них не подумал заскочить в аптеку за презервативами.

От этой самой таблетки, вероятно, станет разламываться голова, болеть грудь, возможно, ее будет тошнить. Ей придется придумывать что-нибудь правдоподобное и практиковать это «что-нибудь» регулярно, до тех пор, пока она не отвыкнет воспринимать его как вранье. Так и только так можно сравнительно успешно лгать человеку, за которым ты замужем.

Прежде чем расстаться, она поцелует Марка, а поскольку ей теперь известно, что их тела друг другу подходят, между ними не будет неловкости. Ей нравятся его запах с легкой примесью свежего табака и пота, несколько седых волосков у него на груди, шрам чуть ниже плеча. Все это она чувствует, как невнятное предвестие завтрашнего похмелья, тяжелым пульсом назревающего в белом стробоскопическом полыхании хмельного танца.

Тем не менее сейчас она ощущает лишь удовлетворение своей зачарованностью. И тем, что очаровывает сама.

Зои неохотно поднимается с постели и идет нагишом в душ. Она не плачет и не смеется. Она просто умывается и старается ни о чем не думать.

Проституцией Паула занималась больше двенадцати лет — срок вполне достаточный, чтобы разбазарить все самое лучшее из того, чем одарила ее природа. Но свое истинное призвание она нашла только тогда, когда сподобилась заняться пикантной игрой — эротическим грудным вскармливанием. А начала она это делать уже через несколько месяцев после того, как на свет появился Алекс.

В своей новой ипостаси она работает под именем Финесса. По сравнению с тем срамом, через который ей пришлось пройти по молодости лет, это занятие можно считать приятным развлечением, которое еще и прибыль приносит. Рабочие часы Паулы проходят в ее чистенькой квартирке. Большинство обслуживаемых ею лактофилов — давние клиенты. Обычно это мужчины среднего возраста и старше, которые не прочь позабавиться тем, что они игриво именуют «ня-ня-ня, вскорми меня». Иногда они отрываются по полной, изображая из себя грудничков при полном антураже, включая слюнявчики и подгузники.

У некоторых в фаворе, чтобы грудное молочко брызгало на них в разгар мастурбации. Один или двое обожают смотреть, как Паула сцеживает содержимое своих грудей в молокоотсос, и при этом онанируют. Молоко они забирают домой и то ли пьют, то ли что-то на нем готовят, то ли бог весть что еще. Пауле до этого особого дела нет: ну подумаешь, дала немножко молочка — кому от этого худо-то?

Среди ее клиентов есть и лесбиянки, правда очень не много. Ходит даже одна лесбийская пара: ухватятся каждая за один сосок и нянчатся, прежде чем приступить к своим игрищам. Судить Паула никого не судит. Живет себе и живет: принимает для повышения надоев домперидон, настои кникуса благословенного и малинового листа и старается не гневить судьбу.

Наверное, поэтому она и удивляется, увидев у себя на пороге симпатичного этого парнишечку, который говорит, что ее ему рекомендовал Гари Брэддон. Брэддон — из тех, с виду крутых, мужиков, которые, несмотря на татуировки и бритую башку, обладают душой трепетной лани и из которых можно любые веревки вить. Любит своих собачек да не прочь лишний раз помять-пососать молочные Паулины титьки.

Паула еще раз внимательно оглядывает паренька. Тощий, какой-то нервный. Пахнет от него свежей землей — запах по-своему приятный. Такой и вправду может состоять у Гари в дружках. Она приглашает его войти.

Юноша разглядывает развешенные в тесной прихожей картинки. Среди них есть и образчики христианского искусства с эротическим уклоном, в частности картина «Чудесное кормление святого Бернара», с изображением монаха, получающего молоко из груди Девы Марии. Паула приобрела эту картину у соседа снизу, который работает оформителем интерьеров. Славный он парень, этот Крис, правильной ориентации: поверх стоимости материалов взял только натурой, и обе стороны остались довольны.

Наряду с приглушенным светом, картины придают происходящему здесь легкий сакральный оттенок. В отличие от большинства заведений подобного толка, здесь в буквальном смысле окормляются, своеобразно поклоняясь вещам почти священным…

Теперь настает очередь паренька рассматривать хозяйку дома. Правда, он избегает ее взгляда, но это понятно: все они поначалу такие, эти гостеньки. Многие из тех, кто помоложе, выросли без мамок. Первый раз они глядят Пауле в глаза тогда, когда приникают к ее груди, посасывая молоко. Некоторых она гладит по голове, воркуя что-нибудь ласковое. Иногда они плачут, когда кончают, избрызгав ей весь живот. Финесса ничего не имеет против этого. Наоборот, она очень довольна — уверена, что делает доброе дело.

Юнец лезет в карман своей бесформенной армейской куртки и достает оттуда мятые десятки. Он пытается всучить ей — в ее прекрасные, чистые, с безупречным маникюром руки! — эту замызганную пригоршню купюр.

— Не надо делать это сейчас, солнышко, — говорит она.

Он моргает круглыми глазами, смущенный и растерянный.

— Ты бы зашел ненадолго, снял свой балахон, присел, расслабился. Глядишь, и поболтали бы.

Но паренек не расслабляется. Он явно нервничает и переминается с ноги на ногу, как если бы хотел в сортир. Вслед за хозяйкой он проходит в небольшой зальчик, в котором тоже царит приятная атмосфера. Интерьер, выполненный в пастельных тонах, и псевдостаринная мебель напоминают винтажный отель. Свой дом Паула обставляет умело, явно желая придать ему уютный вид. Правда, старается она не только и не столько для себя. Ее цель — намекнуть посетителям, что у нее нет необходимости заниматься этим; что на самом-то деле она альтруистка-бессребреница, врачевательница страждущих душ, утоляющая за недорого их жажду.

Паула приглашает юношу сесть. Он опускается на краешек стула и вытирает о штаны потные ладони. Нервно подрыгивая ногой, он с хрустом сплетает и расплетает пальцы. Бросает на нее затравленный взгляд и тут же отводит глаза.

Паула кладет ногу на ногу приоткрывая при этом бедро, и наклоняется вперед, чтобы продемонстрировать гостю соблазнительную ложбинку между грудей. Ох!

— Чайку?

Юнец встряхивает головой, отворачивается.

— У меня есть травяной чай, — говорит она своим бархатным голосом.

Голос у нее поставлен надлежащим образом так давно, что ей уже не приходится прикладывать усилия, чтобы получить нужную интонацию. Занимался с ней специалист по сценической речи (не совсем правильной ориентации, так что за услугу пришлось платить наличностью).

— Мятный настой прекрасно расслабляет, — говорит она юнцу. — Или ромашковый…

Тот опять трясет головой; вид у него такой, будто он сейчас расплачется. Паула сидит и ждет — иногда это лучшее, что можно сделать.

Уставясь в пол, паренек сдавленно говорит:

— Это не я, это папа.

— Да что ты, солнышко, — делано удивляется она. — И что с ним?

— Это он меня послал. Он хочет, чтобы вы к нам пришли.

— Он что, инвалид? — догадывается Паула. — Ну так это не проблема. В нашем доме есть пандус для колясок.

— Да нет, я не про то.

Она делает озабоченное лицо, включая все положенные в такой ситуации эмоции. Этому научил ее уже другой специалист — по актерскому мастерству, и забавно, что Паула не чувствует в этой мимической игре никакой фальши. Она уверена, что это придает чертам ее лица благородства.

— Он, видимо, прикован к постели?

— Нет.

Паула ждет, не скажет ли он еще чего-нибудь; ее уже начинает одолевать сомнение в том, что эта встреча закончится чем-нибудь путным. Борясь с желанием посмотреть на часы, она спрашивает:

— Тогда чего же ты хочешь от меня, солнышко?

Он притопывает ботинком, в такт этому выдергивая один из реденьких светлых волосков на своем худом предплечье.

— У нас есть ребенок, которому нужно кормление.

Снова повисает тишина. Паула слышит, как за окном проносятся автомобили, и ей кажется, будто это кровь шумит у нее в ушах.

Когда она еще девчонкой работала на улице, первым и самым верным признаком того, что что-то здесь не так, было внезапное, почти молниеносное обострение слуха: р-раз, и становится слышно буквально все в округе. Безошибочная реакция тела, распознающего раньше мозга, что происходит что-то неладное.

Вслушиваясь в приглушенный шум транспорта, Паула сознает, что следовало бы подчиниться своему шестому чувству и не приглашать сюда этого юнца. Но по телефону он разговаривал таким нежным, интимным голосом, что она не нашла ничего худого в том, чтобы начать работу на часок-другой пораньше: потом можно будет нагнать, вздремнуть тот же часок.

Ни единой ноткой в голосе, ни единым движением своего тела не выдавая этой тревоги, она говорит:

— Я не вполне понимаю, о чем ты.

— У нас ребенок, — повторяет он, — младенец. Его нужно кормить.

— Мальчуган или девочка?

Паренек колеблется, словно задумавшись: а действительно, кто?

— Девочка. Эмма.

— А что же мама, разве она не в состоянии ее кормить?

— Ее мать умерла.

— Ай-яй-яй, солнышко, горе-то какое… Мне очень жаль.

— Да ладно. Мне-то она вообще была не мать.

Паренек густо краснеет и зажмуривается, словно укоряя себя за сказанное.

— А сколько ей? — участливо интересуется Паула. — Малышке Эмме?

— Да маленькая еще. Совсем кроха.

— И что же говорят доктора?

— Мой отец им не доверяет. Он считает, ребенку нужно правильное молоко. Женское.

— Что ж, многие бы с ним согласились, — говорит Паула. — Мои друзья тоже считают, что это помогает им в жизни. Есть в женском молоке что-то такое…

Паренек кивает.

— Но для ребенка вполне безопасна и молочная смесь, — замечает она.

— Она не берет бутылочку. Выплевывает, и хоть ты что.

Паула нежно улыбается:

— И такое бывает. Нужно просто терпение.

— Папа говорит, она больна.

— Тогда ему надо обратиться к врачу. Разумеется, это замечательно, что ты обратился ко мне: это говорит о том, что папа очень любит твою сестричку. Я тронута. Это очень почетная обязанность — взращивать дитя. И мне приятно думать, что мы могли бы делать это вместе. Но вообще-то, так не делается. Прежде всего, надо обратиться к врачу. Затем, по-видимому, выйти на вашу местную сеть поддержки грудного вскармливания. Там, вероятно, найдутся какие-нибудь молодые мамы, способные помочь. Теперь это называется перекрестным уходом, но фактически это то же самое, что нанять кормилицу, только звучит более политкорректно. Вот это вам, видимо, и нужно сделать.

Возбуждение у юнца растет. Он нервно лезет в другой карман и вынимает еще один комок купюр.

— Это все, что у меня есть.

— Дело тут не в деньгах, золотце.

— Ну пожалуйста. Он же меня прибьет.

— Это все, что я могу сказать тебе, — говорит Паула. Она чувствует, как у нее повлажнели ладони. Надо поскорей выпроваживать этого молокососа из квартиры. Она злится на себя за то, что впустила его, но скрывает это.

— Ну прошу вас, — чуть ли не умоляет паренек. От страха и унижения лицо у него посерело.

— Оставь мне номер папиного телефона, — говорит она. — Мы с ним немножко поболтаем.

— Не могу.

— Тогда почему бы тебе самому его не набрать, а потом передашь мне трубку? Мы с ним перемолвимся, и я ему скажу, какой ты замечательный.

— Он меня убьет.

— Да перестань ты, в самом деле. Ну вот, еще и нюни распустил.

— Я говорю серьезно, — лепечет он со слезами на глазах. — Он меня убьет. Он уже пытался сделать это. Ну пожалуйста!

Паула больше не может воспринимать ни на глаз, ни на слух ничего, кроме этого малодушного, придурковатого юнца, который ей видится как в перевернутом бинокле. В потайном отделе резного буфета, в ящичке слева, у нее припрятаны газовый баллончик и электрошоковый пистолет. На верху буфета, рядом с телефоном, лежит стопка ароматизированной бумаги для записей.

— Куда вы? — спохватывается юнец.

— Собираюсь черкнуть твоему папе записочку.

Юнец вскакивает, подергивая щуплыми плечами.

— Ну прошу вас, — продолжает канючить он, — очень прошу. Всего раз. Ну придите к нам, всего один разок.

— Не могу, солнышко, — откликается Паула. Ее голос по-прежнему невозмутим, но сейчас в нем появились твердые нотки. Правда, когда она делает вид, что ищет ручку, рука предательски подрагивает. Паула пытается удерживать маску спокойствия, намеренно недоигрывает, но ощущение такое, будто собственные черты лица у нее разбухают, делаются гротескными. — Я уверена, когда он прочтет мое послание, все у тебя будет в ажуре.

Юнец мечется, что-то бормочет себе под нос. Оглянуться Паула не решается, но вполне может статься, что он там рвет на себе волосы.

— Пожалуйста, — нудно скулит он, — прошу, прошу, прошу вас.

Она открывает ящичек, вынимает газовый баллончик и поворачивается к нему.

— А теперь вот что, — подводит она черту. — Я пыталась объяснить тебе все и так, и эдак, но ты не понимал. А теперь я просто прошу тебя уйти.

Паренек ошеломленно смотрит на нее. Пятится, опрокидывая кое-что из меблировки.

— Убирайся, — говорит Паула.

Паренек, споткнувшись, но удержав равновесие, снова лезет к себе в карман. Когда он вытаскивает руку обратно, Паула не сразу опознает в ней гаечный ключ.

Паренек, по-прежнему судорожно всхлипывая, замахивается на нее.

— Нет, — изумленно думает она, — только не так…

Лютер и Хоуи заходят в комнату для допросов. Шина Квалингана сидит за убогим столиком, обхватив двумя руками кружку чая с молоком. Лютер замедляет шаг, мысленно веля себе расслабиться.

— Позвольте? — спрашивает он, кивая на стул.

Шина Квалингана пожимает плечами: мол, я здесь не хозяйка. Хоуи с треском вскрывает ногтем свежие аудиокассеты, вставляет их в магнитофон и ставит на запись. Все это она делает демонстративно, чтобы миссис Квалингана знала, что разговор записывается. Та ничего не имеет против.

Лютер говорит очень мягко, желая успокоить свидетельницу перед дачей показаний. Он еще раз представляется, после чего просит миссис Квалингану подтвердить свои имя, адрес и дату рождения, что она и делает, откашлявшись и сделав глоток подбеленного чая. Понимая, что горло у женщины пересохло от волнения, Лютер подносит ей стаканчик воды из кулера, установленного за дверью. Подношение она принимает с видом робкой благодарности. Сохраняя прежнюю интонацию, Лютер говорит:

— Вы можете мне рассказать, что произошло семнадцатого января этого года?

— Я уже говорила.

— Это необходимо для протокола. Пожалуйста, расскажите еще раз. Это может оказаться очень важным.

— Не вижу, каким образом.

— Я вас прошу, — настаивает он.

— Меня обокрали, — говорит Квалингана. — Кто-то залез в мою квартиру, схватил кое-что и убежал. Всего делов-то.

— Но ведь это не все? — подает голос Хоуи.

— Что вы имеете в виду?

— Пожалуйста, расскажите нам все, что вы рассказывали другим сотрудникам относительно той ночи.

— Ну, включила я телевизор, — нехотя говорит она, — улеглась.

— В какое примерно время?

— Не знаю. Как обычно. У меня работа начинается рано. Приходится вставать до рассвета. Так что легла я не поздно, может в половине одиннадцатого.

— Вы живете одна?

— Да, с тех пор, как мужа не стало.

— Есть у вас дети, внуки?

— В Манчестере. И чего они там нашли…

— А живете вы в муниципальном жилище?

— Хороший дом, — отвечает она. — Современный, чистый. И соседи приятные — старой закваски.

— Вам очень повезло.

Миссис Квалингана хмыкает: дескать, сама знаю.

— И что же все-таки произошло той ночью?

— Я проснулась, — говорит она, — слышу, кто-то ходит вокруг.

— Кто-то ходит у вас по квартире?

Квалингана кивает.

— В котором часу? — задает вопрос Хоуи.

— Да не так чтобы уж очень поздно. Где-то в половине двенадцатого, может чуть раньше, может чуть позже.

— Вы все еще не спали?

— Да что вы! Я ж за день так выматываюсь. Работа-то непростая, а вставать нужно рано. Поэтому когда я проснулась, то подумала, что все еще сон вижу. Ан нет…

— Что было потом?

— Потом я, видно, пошевелилась и он меня услышал. Что он там делал, не знаю, но он остановился. А затем зашел в спальню.

— Должно быть, это было не очень приятно.

— «Не очень приятно…» Очень неприятно! Я оглядываюсь, чем бы его таким вдарить, и тут он заходит. Стоит в дверях и…

— И..?

— Дышит странно так.

— В каком смысле «странно»? Потому что возбужден или от физического напряжения?

— Потому что возбужден, — отвечает миссис Квалингана. — Ну, как это обычно у мужчин бывает.

Лютер делает пометку в блокноте.

— А я лежу, — продолжает Квалингана, — и смотрю на него сквозь ресницы.

— Что же он делал?

— Баловался со своим дружком.

— Извините, — вклинилась Хоуи, — вынуждена уточнить: он эксгибиционировал? То есть выставлял его напоказ?

— Нет. Тер сквозь штаны. Медленно так. И не вверх-вниз, — она смотрит на стол, — а эдак по кругу. И еще он улыбался. И дышал вот так. — Она показывает как. — И наяривал дальше, по кругу.

— Вы видели его лицо?

— Видела, что лыбится.

— А больше вы ничего особенного в нем не приметили? Какие у него были волосы — длинные, короткие?

— Не помню. Кажется, короткие. Да он в шляпе был.

— Он был белый?

— Белый, худой. Молодой. Но не хиляк, знаете. С мускулами.

— Как же вы разглядели его мускулы?

— По предплечьям, когда он там… у себя наяривал.

— Может быть, на нем были часы? Какие-то ювелирные украшения?

— Нет, ни часов, ни украшений не было.

— Может, татуировка?

— Худой он был, молодой. И сильный телом.

— Выбритый?

— Лицо-то? Да. Никаких там козлиных бородок.

— А пока он… баловался, он ничего не говорил?

— Нет.

— И к вам не притрагивался?

— Нет. Я притворилась, что сплю, и через минуту он ушел.

— Что он взял?

— Только мою сумочку. И мои ключи.

— Ключи только ваши?

— Ну да, а чьи же еще.

— И только ваши?

— Не только.

— А еще какие ключи он взял?

— Ключи людей, у которых я убиралась.

— Миссис Квалингана, — обращается Хоуи. — Это очень важный момент. Эти чужие ключи были с адресами домов?

— Я, по-вашему, дура набитая?

— Нет, мне вы дурой не кажетесь.

— Вот и хорошо. Я ей и не являюсь.

— У вас дома есть компьютер?

— А на что он мне?

— Это я так. А у вас где-то записаны адреса ваших клиентов?

Она постукивает пальцем себе по голове:

— Мне этого не надо.

— И вы утром заявили об этой краже в полицию?

— Да.

— И какая была реакция?

— Поставила чайник, сижу жду. Они, понятное дело, в конце концов подъезжают. Я им рассказываю о том, что случилось. Они для страховки присваивают номер этому преступлению. Я им говорю: «Эти ключи… Если мой начальник узнает, что они исчезли, я уволена». А леди-полицейская мне говорит: «Мы ничего не можем сделать». Ну, я ее обложила словцом, и так она и уехала. С той поры я их не видала.

— А как отреагировал ваш работодатель, — спрашивает Лютер, — когда вы сообщили ему о пропаже ключей?

— Я не сообщала.

— Все эти ключи оказались украдены, а вы никому ничего не рассказали?

— Никому и ничего.

Он заглядывает в свои записи, понимая: что-то здесь упущено.

— Вам эти ключи нужны, чтобы попадать в дома, где у вас уборка, так?

— Так.

— Запасной комплект у вас есть?

— Нет.

— Как же так?

Он разводит руками, затем скрещивает их на груди. Ждет.

— А вот так, — говорит она. — Ключи украли в пятницу. В субботу у меня приборок не было. В воскресенье утром встаю — какой уж тут сон, сами понимаете. Думаю все окна и двери наново проверить.

— И что?

— А там, в прихожей, конверт.

— А в конверте?

— Мои ключи.

Лютер смотрит на Хоуи.

— Как? — переспрашивает он. — Все?

— Все.

— Он вернул вам все ваши ключи?

— Да.

— А вам не приходила в голову мысль, зачем он это сделал?

— Приходила, и не один раз.

— И какие у вас на этот счет соображения?

— Потому что они ему не нужны.

— Тогда почему он их просто не выбросил?

— Может быть, в глубине души он добрый малый?

— Может быть, — соглашается Лютер. — Вы говорили об этом полиции?

— Говорила. Они сказали, что подключат войска спецназа.

Лютер смеется, проникаясь к женщине симпатией.

— Мне жаль, что с вами обошлись не лучшим образом.

— Это не ваша вина. Молодой человек нынче утром был очень любезен. И лицо у него доброе. Как его звать?

— Боюсь, что не знаю.

— Сержант Рипли, — подсказывает Хоуи.

— Что-то я с ним незнаком, — говорит Лютер. — Но если встречу, обязательно передам ваши добрые слова. Теперь вам спится спокойнее?

— Немножко. Собаку, что ли, завести?

— Хорошая мысль.

— Да вот только побаиваюсь: вдруг свалюсь, а ее кормить будет некому.

Лютер отодвигает блокнот в сторону.

— А у вас, случайно, не остался тот самый конверт, в котором подбросили ключи?

— Не припомню. Нет, наверное.

— Может быть, все-таки завалялся? Его ведь можно еще раз использовать — счет, например, оплатить, открытку послать к Рождеству?

— Все может быть.

— Ничего, если мы к вам отправим нашего сотрудника взглянуть еще разок на всякий случай?

— А он домой меня отвезет?

— Это будет она. И разумеется, отвезет.

— Ну, тогда славненько. Везите.

— А вы не помните, — спрашивает Лютер, — на том конверте были какие-нибудь пометки? Надписи или рисунки — в общем, что-нибудь такое?

— По-моему, нет. Уж извините.

— Ничего-ничего. Вы нам очень помогли.

Лютер с Хоуи встают и направляются к двери.

— А какие у вас соображения? — спрашивает вслед миссис Квалингана.

— Насчет чего?

— Ну, зачем он мне те ключи назад подкинул?

Лютер приостанавливается в некоторой нерешительности, думая, что сказать. Ключи взломщику понадобились, чтобы сделать копии. Поэтому он их и взял. Но вор не хотел, чтобы женщина сообщила о пропаже своему начальству. Потому что сразу будут уведомлены владельцы тех ключей и люди просто поменяют замки.

Но сказать ей об этом нельзя. И что-нибудь утешительное в голову тоже не лезет. Поэтому Лютер ограничивается тем, что с ободрительной улыбкой кивает уборщице и выходит из комнаты.

Вернувшись домой, Патрик застает Генри на нижней ступеньке лестницы — тот сидит понурившись, стиснув голову руками. Когда Патрик подходит к двери, он поднимает голову, трет заметно уставшие глаза.

— Ну и где она? — спрашивает он.

Патрик внутренне напрягается.

— Не пришла. Не захотела.

— Так почему ты, мать твою, не заставил ее прийти сюда?

— Я не смог, папа.

Генри встает, медленно приближается к Патрику.

— Не смог? Или не захотел?

— Прости, пап.

— Прости-и, пап… — Генри злобно, по-волчьи оскаливается.

— Я правда старался, — говорит Патрик.

— Я пра-авда стара-ался… — подвывает Генри.

— Ну правда.

— Ну пра-авда…

Он влепляет Патрику тяжелую оплеуху. Ухватывает его за волосы и пригибает к полу. Несколько быстрых тычков по уху и щеке, после чего Генри разворачивает сына и швыряет его об стену. Следуют четыре злых удара ребром ладони по почкам, после чего он с силой впивается Патрику в макушку. Паренек заливается слезами и, подвизгивая, умоляет отпустить его. Генри сплевывает кусок скальпа с волосами размером с монетку.

Когда-то давно — сколько уж лет прошло! — Генри заставил Патрика истязать собаку, немецкую овчарку, зверя умного и благородного. Экзекуцию Генри затеял в саду, выдав Патрику для этого цепь.

Вначале, как только Патрик полоснул овчарку цепью в первый раз, она зарычала и грозно ощерилась. Потом, щелкнув зубами, метнулась на своего обидчика. В конце концов, когда псина вся уже обоссалась и обосралась, запачкав Патрика своими экскрементами и кровью, она приползла к своему мучителю на брюхе. Приползла на одних только передних лапах — уши заложены назад, сама пронзительно скулит, с трудом виляя хвостом.

— Видишь? — сказал тогда Генри. — Вот теперь она тебя любит.

Отцовскую любовь Генри вколачивал в голову Патрика годами. Но то, что происходит сейчас, — отнюдь не любовная трепка. Это кровавое месилово, и Патрик хорошо осознает эту разницу.

Генри нависает над Патриком — страшный, волосы дыбом, потное лицо искажено гримасой отвращения. Из ноздрей ко рту тянутся бледные дорожки соплей.

— И что, что, что, мать твою, нам теперь делать?! — орет он. — Какого хрена делать мне? Ты понимаешь, что я теперь в их глазах — ублюдочный похититель детей?! Срань!

Он еще раз пинает Патрика, после чего, сплюнув, удаляется на кухню, обхватив голову руками. Патрик, свернувшись калачиком, лежит на полу. Лежит и не двигается.

Глава 9

Мэгги Рейли пятьдесят один год, но выглядит она безукоризненно. В этом смысле она не делает исключения даже для студии, где ее не видит никто, кроме продюсера и звукорежиссера. На ней серый брючный костюм, светло-вишневая блузка и лакированные туфли на высоком каблуке.

Для того чтобы здесь обосноваться, Мэгги проделала прихотливый и по нынешним меркам довольно старомодный путь: в восемнадцать, сразу же после школьной скамьи, — бристольский «Ивнинг пост». В двадцать пять — ход конем на телевидение, в качестве репортера дневных новостей под бойким названием «На запад!». Через два года перед ней открыл двери Лондон, взяв в программу теленовостей. Были и отдельные попадания в призовые шорт-листы, причем одно из них — в номинации «Задница года». Известность Мэгги принесло участие в качестве журналистки в одном громком бракоразводном процессе…

А вообще жизнь складывалась по-разному. Случалось, в прессу просачивались ее фотоснимки, на которых она, мягко говоря, была не комильфо. Особенно нашумела та, где Мэгги, безвкусно одетая и явно с бодуна, выходит из какого-то притона: неудачная игра света и тени добавила ей там два десятка лет и несколько подбородков. Год или два она провела в опале — ей пришлось тогда вести колонку в газете, выдавая на гора мнения, которых сама она вовсе не придерживалась или придерживалась разве что из приличия.

И вот Мэгги, вновь воспрянув к жизни, появляется в сетке рейтинговой, хотя и второразрядной, передачи «Лондон ток FM» — на коротких волнах, в промежутке эфира с трех до семи, в так называемое автомобильное время.

Вчера, на углу возле Камбервеллского арт-колледжа, занесло автобус, и водитель насмерть сбил пожилую мигрантку. Как известно, ничто так не будоражит лондонцев, как смерть под автобусом. Мэгги уже три раза кряду выходила в эфир по этому поводу, так что тема несколько поистерлась. В поисках чего-нибудь свеженького Мэгги нажимает эфирную кнопку и выходит на четвертый канал.

— Пит Блэк из Уокинга! — победно возглашает она. — Поздравляю, вы в прямом эфире с Мэгги Рейли из «Лондон ток Эф-эм»!

— Привет, Мэгги! — прорезается в эфире голос Пита Блэка из Уокинга. — Первым бью в набат, давний ваш фанат.

— Отлично! — радостно восклицает она, краем глаза следя за монитором в углу стола. — У девушек лишних поклонников не бывает!

— Лично я среди них с девяносто пятого, — признается Пит из Уокинга. — Я жил тогда в Бристоле.

— Уа-ау! — переходит она на тамошний акцент. — В самом деле, солнышко мое?

Тот в ответ только посмеивается.

— Я помню те штуки, что вы откалывали тогда, — говорит он. — Взять хотя бы малыша Эдриана иорка.

Мэгги смеется своим фирменным прокуренным смехом.

— Будь я сегодня чуточку не в духе, сказала бы, что вы несколько отстали от времени. Так что вас сегодня беспокоит, Пит?

— Меня? Ах да. На самом деле я позвонил, чтобы сказать, что это я убил Тома pi Сару Ламберт. Да-да, это был я.

На какое-то время эфир мертвеет. В течение этих двух бесконечных секунд Мэгги, не мигая, смотрит на Дэнни, своего продюсера. Тот тянется к трубке — звонить шефу радиостанции. Звукорежиссер Фаззи Роб уже сидит в Twitter.

Дэнни, держа трубку возле уха, отчаянно жестикулирует: «Продолжай, продолжай!»

Мэгги пытается сглотнуть застрявший в пересохшем вдруг горле комок.

— Э-э-э… Пит? Вы еще здесь?

Сержант Мэри Лэлли застает Лютера за растворимым кофе, который он пьет вприкуску с крекерами из пакета.

Она протягивает ему тоненькую папку-досье.

— Приятного аппетита. Вот голова, которую мы нашли в сквоте. Владелица головы — некто Хлоя Гилл.

Лютер смотрит вначале на кофеварку — закипела или нет, затем пробегает глазами досье.

— Владелица, — хмыкает он. — Интересно, а ты вот своей головой владеешь?

— Да какая разница. В общем, она принадлежит Хлое Гилл, девятнадцати лет от роду. Погибла в ДТП на мотоцикле. Авария на Канви-айленд.

— Похоже, он западает не просто на мертвых девиц, а на мертвых девиц с мотоциклами. Черт бы меня побрал.

— Могила девушки осквернена, — сообщает Лэлли. — Это произошло семь или восемь месяцев назад. По всей видимости, он или сам ее выкопал, или заплатил за эту услугу кому-нибудь из знакомых.

— Ну а остальное от нее где?

— Ну, наверное, там же. В могиле.

— Остается только надеяться на это, да?

— Заказать эксгумацию?

— Да, пожалуй, придется запустить этот процесс. А с убийством Ламбертов это, я так понимаю, не пересекается?

— Вряд ли, босс.

— И все-таки мне больше нравится «шеф».

Потирая бровь, он возвращает папку Лэлли. Собирается сказать что-то еще, но тут дверь распахивается и в кабинет на всех парах влетает Теллер.

— Радио слушаете? — с ходу бросает она. — «Лондон ток Эф-эм»?

— Нет, — отвечает Лютер. — А что?

— Пойдем-ка со мной, — властно машет шефиня. — Это тебе понравится.

Лютер следует за ней. Они проходят через тесный пропускник, сотрудники которого настороженно примолкли, провожая взглядами эту парочку и мучительно гадая, что бы это значило.

Теллер захлопывает дверь своего кабинета и жестом велит ему молчать и внимать. Затем стучит пальцем по клавиатуре, настраиваясь на волну какой-то радиопередачи.

— Пит, — прорезается в эфире хрипловатый женский голос. — Я вас прошу, я умоляю вас на коленях. Пожалуйста. Правда это или нет, но вам нужна помощь. Вам нужно сдаться соответствующим властям.

— Том и Сара Ламберт изнасиловали мою дочь, надругались над ней, — говорит ее собеседник. — Они не заслуживали того, чтобы стать родителями.

Лютер смотрит на Теллер. Та не откликается — скрестив руки, с опущенной головой, она вышагивает по кабинету. Лютер тоже склоняет голову. Закрывает глаза и слушает.

— Они производили впечатление хорошей, дружной пары, — продолжает голос, — оба вроде бы любили детей. Однажды мы им на вечер оставили нашу девочку…

— Пит, извините, здесь я вынуждена вас прервать.

— Хорошо, больше не буду. Единственное, что я хочу сказать, — это то, что у меня были на то причины.

— Каковы бы ни были эти причины, — продолжает увещевать его Мэгги Рейли, — сейчас мы говорим о маленьком, беспомощном ребенке. Так где же сейчас, в данную минуту находится малышка Эмма?

— Эмма? — вполголоса выговаривает Лютер. — С каких это пор?

Теллер пожимает плечами.

— Этого я сказать не могу, — отвечает Пит Блэк.

— Новорожденной нужен медицинский уход, Пит. Вы должны это знать.

— Она в полном порядке. С ней все замечательно. Знали бы вы, какая это замечательная маленькая девочка. Просто загляденье.

— Вы знаете, что вам нельзя держать ее у себя? Ее нужно сдать соответствующим попечительским организациям.

— Потому я и звоню. Я хочу чтобы за ней был хороший уход. Хочу чтобы она оказалась в любящей семье, где о ней должным образом будут заботиться.

— Что именно вы собираетесь сделать?

— Я подброшу ее куда-нибудь сегодня ночью. Оставлю возле больницы или где-нибудь еще. Может быть, у женского монастыря.

— Не дожидайтесь ночи, Пит, сделайте это сейчас. Сделайте это как можно скорее.

— Я вас понял. Но мне нужны гарантии.

— Какие гарантии? От кого?

— От полиции.

Теллер опирается ладонями о столешницу Вот оно, поехало…

— Какие именно гарантии? — продолжает допытываться Мэгги.

— Мне нужно, чтобы полиция пообещала мне — на весь Лондон, — что она позволит мне отдать Эмму спокойно. Они должны отказаться от наружного наблюдения.

Силы покидают Теллер, и она опускается на стул.

— Единственное, чего я добиваюсь, — это чтобы с маленькой Эммой не случилось ничего плохого, — говорит Пит Блэк. — И чтобы полиция мне в этом помогла. Я еще перезвоню.

Слышится щелчок, и линия замолкает. Тянутся три бесконечно долгие секунды мертвого эфира…

— О’кей, Лондон, — словно очнувшись, фальшивободрым голосом объявляет Мэгги Рейли. — Жду вашей реакции через минуту. А сейчас — прямиком к новостям.

Спустя секунду-другую Теллер спрашивает:

— Ну, что ты об этом думаешь?

Лютер проводит ладонями по лицу; на щеках отросшая, жесткая, как наждак, щетина.

— Это он.

Весь этот поток самооправдания и безапелляционность суждений. Потребность держать все под своим контролем…

Лютер с усилием трет набрякшие от усталости веки. Затем упирается взглядом в потолок.

— Ах ты срань господня, — вздыхает он.

Офис радиостанции «Лондон ток FM» расположен в бизнес-центре на Грейс-Инн-роуд — безликом здании из бетона, хрома и тонированного стекла. Лютер и Хоуи прибывают туда под вечер. Им приходится протискиваться через толпу представителей разномастных СМИ, возбужденно гомонящую у центрального входа.

Охранник в униформе, стоящий за конторкой, просит Лютера и Хоуи расписаться в регистрационной книге, после чего выдает обоим по беджу и направляет к лифтам.

Промахнув пять этажей, они выходят и сразу же оказываются у стойки ресепшен с несколькими большими рекламными плакатами в рамках. Здесь гостей встречает энергичная смазливая секретарша, которая провожает их в стеклянный конференц-зал. На длинном столе их уже ждут датские булочки с разнообразной начинкой. С той стороны стола сидят небрежно одетый мужчина и дама приятной наружности — Дэнни Хиллмен и Мэгги Рейли.

Все четверо, несколько настороженно улыбаясь, обмениваются через стол рукопожатиями. Хиллмен достает из портмоне две визитки и жестом крупье продвигает их по глади столешницы гостям. Лютер, взглянув на них мельком, прикарманивает обе.

— Прошу прощения за то, что сразу беру, так сказать, быка за рога, — говорит он. — На мой взгляд, время сейчас работает не на нас, так что…

Мэгги Рейли поощряет его улыбкой:

— Задавайте ваши вопросы.

— Наша первоочередная просьба, — говорит Лютер, — не давать больше этому человеку эфирного времени.

— Вы это серьезно? — поднимает брови Хиллмен. — Чем же мы, по-вашему, мотивируем этот шаг?

— Может быть, тем, что он не тот, за кого себя выдает?

— Вы этого пока не знаете. Во всяком случае, знаете не больше, чем мы, — если только вы уже не схватили истинного убийцу. Вы это сделали?

Лютер с невнятным пожатием плеч перекладывает визитки из кармана в бумажник.

— Я не собираюсь обсуждать с вами нюансы следствия, мистер Хиллмен. Вам придется довольствоваться моими словами.

— Если бы вы знали, кто он, — гнет свою линию Дэнни Хиллмен, — вы бы уже огласили его имя прессе.

— Думайте на этот счет, что хотите. Но тогда я смогу гарантировать вам лишь одно: если вы продолжите сотрудничество с этим человеком, живым этого ребенка никто уже не увидит. Люди вроде Пита Блэка контактируют со СМИ ровно настолько, насколько это соответствует их преступным замыслам.

— А что, если мы на вас сошлемся? — с ядовитенькой улыбкой спрашивает Мэгги. — «Старший следователь настоятельно просит „Лондон ток Эф-эм“ не содействовать розыску малышки Эммы»?

Видя явное раздражение Лютера, в разговор снова вступает Хиллмен:

— Послушайте, — говорит он. — Этим материалом очень сильно заинтересовалась общественность. Никаким юристам с этим интересом не справиться: мы их обошли. Все ждут, что будет дальше. И если вы попытаетесь нас заткнуть, мы об этом раструбим в эфире и вообще раздуем из этого историю. А когда обнаружится, что наше стремление спасти жизнь ребенка пыталась остановить полиция, знаете, какой шум поднимется?

Лютер неторопливо откидывается на спинку кресла.

— Я имею право применить уведомление «D».

Он имеет в виду официальное указание о неразглашении определенных тем и вопросов для органов печати, радио- и телекомпаний.

Однако Хиллмен воистину непотопляем:

— Мы не разглашаем никакой информации, имеющей отношение к национальной безопасности.

Лютер делает очередной выпад:

— И каковы же у вас теперь рейтинги? — спрашивает он. — Наверное, до небес? Звонит убийца, ах! Вы щебечете об этом в Twitter, выкладываете на Facebook. Новость расползается с неумолимостью пандемии. Этот замешанный на кровушке интерес вы подогреваете тем, что транслируете звонок преступника как главную новость каждые… сколько — пятнадцать минут? «Киллер звонит на „Лондон ток Эф-эм“»! Историю подхватывают и раскручивают прочие новостные придатки. Все разрастается, как шляпка атомного гриба. В считаные часы вы уже оказываетесь на пике самой высокой новостной волны во всей стране. Что делает вас, вашу радиостанцию, самой крутой в Британии. Мы сейчас видели вам подобных там, внизу. Гиены.

— Безусловно, это вполне коммерческая операция, — не моргнув глазом, отвечает Хиллмен. — Но хотите — верьте, хотите — нет, в глубине души мы и в самом деле печемся об интересах наших слушателей. И нашего города. Не говоря уже о малютке Эмме.

— Звать ее не Эмма. Имени у нее еще нет. Ее родители погибли до того, как она появилась на свет.

— Теперь у нее есть имя, — парирует Мэгги. — К добру или к худу.

— Ну ладно, — со степенным добродушием вмешивается Хиллмен. — Давайте-ка мы все успокоимся.

Он встает, подходит к окну; озирает вечерний Лондон, с высоты кажущийся не вполне реальным. Обернувшись к сидящим, поясницей опирается о подоконник.

— Собираясь сюда, вы не сомневались, что от этой темы мы не откажемся, — говорит он. — Решили попытать шанс, хотя и знали, что ничего у вас не выйдет. Тогда чего же вы действительно от нас хотите?

Лютер помалкивает, поэтому ответ дает Хоуи:

— Мы просим помочь нам поймать его.

Секретарша вносит кофе. Она почти благоговейно ставит поднос с чашечками на стол, после чего упархивает с невесомой грацией. С ее уходом напряжение в зале заметно спадает.

Успешно отстояв корпоративные принципы, Хиллмен становится сговорчивей и без пререканий соглашается тайно разместить на объекте полицейское наблюдение и группу для сбора информации. Уславливаются, что полицейские прибывают в штатском и отслеживают все поступающие на радиостанцию звонки. (Надзору подлежит и прилегающая территория — на случай, если Пит Блэк появится собственной персоной, — но в этот нюанс, считает Лютер, Хиллмена посвящать необязательно.)

Встреча завершается в сравнительно теплой атмосфере. Детективы одеваются, собираясь уходить, но Лютер вдруг останавливается в дверях.

— А, вот еще что, — как бы вспоминает он.

— Что именно? — с готовностью спрашивает Хиллмен.

Но Лютер обращается к Мэгги.

— Журналистов по миру тьма-тьмущая, — говорит он. — Отчего вдруг он обратился именно к вам?

— Не могу взять в толк, — отвечает она. — Видимо, он регулярно слушает мою рубрику. Когда вы все время в эфире, людям свойственно думать, что у них с вами существует некая потаенная связь. Как-то так. Похоже, он доверяет мне.

— Но он хорошо сориентирован в ваших темах. — Лютер смотрит в свои записи. — Вот что вспомнил даже: Эдриана Йорка.

— А-а, — с улыбкой припоминает Мэгги. — Тысяча девятьсот девяносто пятый. Мой annus mirabilis — судьбоносный год. Это был единственный и неповторимый репортаж для «Ньюс найт». Незабываемые впечатления… Можно сказать, начало славы.

— Славы?

— Да, я была выдвинута на номинацию. На приз Маргарет Уэйкли за вклад в освещение женских вопросов в тележурналистике.

— Вы его выиграли?

Улыбка Мэгги становится еще шире.

— Мне не хватило полшага до победы.

— Прошу прощения, — говорит Лютер. — Не хочу показаться бестактным, но это имя — Эдриан Йорк… Что-то оно мне ни о чем не говорит.

— А в свое время шумело, — говорит она. — Дело было действительно вопиющим. Когда о нем вспоминаю, до сих пор зло берет.

Лютер и Хоуи, не снимая пальто, усаживаются и дают Мэгги возможность высказаться.

— В целом дело было так, — рассказывает она. — Приличная, из рабочей среды, женщина неудачно выходит замуж. Зовут ее Крисси Йорк. У них рождается единственный сын, Эдриан. Со временем брак распадается. У ее мужа австралийский паспорт. Крисси беспокоится: а ну как супруг возьмет да умыкнет ребенка, увезет его в страну, из которой приехал?

— Такое бывает, — не удивляется Лютер.

— Направо и налево, — солидарно кивает Мэгги. — Тем временем сын начинает делать насчет отца нелестные заявления. О том, что тот, дескать, употребляет наркотики, водится с проститутками и все в том же духе. Официально те заявления оформляет мать. Некий назначенный судом психолог решает, что она специально науськивает Эдриана, чтобы тот лгал с целью дискредитировать отца. А следовательно, наносит своему сыну то, что именуют эмоциональной травмой — термин настолько же бессмысленный, насколько и всеохватный, смотря как его применить.

И вот когда Эдриан действительно исчезает, полиция реагирует инертно, поскольку для нее очевидно, что мать своими бреднями сама довела отца и тот, похищая ребенка, был уверен, что поступает ему во благо. Так отец Эдриана становится в деле об исчезновении основным и единственным подозреваемым, если слово «подозреваемый» здесь вообще уместно.

Наконец, года эдак через полтора, отца Эдриана находят в каком-то гадюшнике под Сиднеем. Свою причастность к исчезновению сына он категорически отвергает, и вообще, по его словам, не желает иметь с ним никаких дел. Отрицает даже, что это его ребенок. Но дело к той поре уже застопорилось, да и сама эта история перестала быть актуальной. И в СМИ о нем нет никакой информации. Равно как и в полиции. Дознание приостановлено за отсутствием информации.

— Лично я не в курсе. А нынешнее местонахождение отца известно?

— Понятия не имею.

— Но это точно не Пит Блэк?

— Тот был австралиец. А Пит Блэк, как мне показалось, по произношению типичный лондонец.

— И я так считаю. А что сталось с матерью Эдриана?

— Последнее, что я слышала: она угодила в больницу. Передозировка. Но это было уже давно.

Лютер качает головой.

— Черт, — беззвучно, одними губами выговаривает Хоуи.

— Своего сына Крисси Йорк так больше и не видела, — резюмирует Мэгги Рейли с более чем прозрачным намеком на полыхавшие тогда эмоции: призрак беспощадной журналистки, сожалеющей о том, что она больше таковой не является. — И она понятия не имела, что же с ним такое сталось. Мыслей-то у нее, вероятно, было пруд пруди, а вот доказательств… С доказательствами туго. И никому до этого, похоже, не было дела.

Да, гнусная вышла история… Задача была помочь этой женщине, которая хотела как лучше и которую все кинули, — потому что замуж вышла неудачно, потому что была из рабочей семьи, потому что вела себя как истеричка. А еще потому, что вокруг всегда полным-полно историй гораздо более пикантных. Более легких и доступных.

— Стало быть, об этом и был ваш репортаж? Тот, о котором упомянул Пит Блэк?

— Да. И пожалуй, это было лучшее, что у меня когда-либо получалось.

— Я могу с ним ознакомиться?

Мэгги суховато улыбается:

— Он на моем сайте. Зайдите в архив.

Лютер кивает: мол, так и поступлю.

— А вам вообще кто-нибудь по этому материалу звонил, проявлял интерес? Может, письма кто-нибудь писал или что-нибудь в этом роде?

— Никогда. Не забывайте, речь идет о давнем-предавнем похищении, которое никто уже и не помнит.

— Кроме Пита Блэка из Уокинга.

— Само собой.

— А он на вас прежде никогда не выходил?

Иметь дело со звонками из разряда специфических Мэгги приходится регулярно. Достаточно немного погуглить в Интернете, чтобы увидеть ее во всей красе: улыбающееся, с ямочками на щеках лицо Мэгги Рейли с помощью «Фотошопа» пересажено на туловище какой-то молодой, грудастой и явно более раскованной фемины.

— Я этого добра хлебнула в достатке, — делится она. — Судебные запреты, всякое такое. Уж на кого только не нарвешься.

— У вас есть перечень этих имен?

— У меня нет. Есть у моих агентов.

— А они не очень будут против мне его передать?

— Вам? С большим удовольствием.

Мэгги диктует Лютеру координаты своего агента, а сама попутно вспоминает:

— Кажется, действительно был один человек, который проявил к тому делу интерес.

— Кто же это?

— Пэт Максвелл, женщина-полицейский из Бристоля. За несколько месяцев до пропажи Эдриана Йорка там пытались похитить ребенка. Буквально в нескольких милях оттуда. Маленького мальчика звали Томас Кинтри.

— Она думала, эти два происшествия как-то были связаны?

— Она это вполне допускала. В отличие, пожалуй, от всех остальных.

— А когда вы в последний раз разговаривали с Пэт Максвелл?

— Ох, столько уже лет прошло! Она теперь, наверное, уже на пенсии. Была бы жива-здорова, и то хорошо.

Покинув офис радиостанции, Лютер и Хоуи молча идут обратно к лифту Створки дверей гостеприимно размыкаются, и полицейские заходят внутрь.

Хоуи нажимает кнопку нижнего этажа. Двери закрываются.

— Ну и что вы думаете об этом? — после некоторой паузы спрашивает она.

— О чем?

— О Пите Блэке.

— Либо он из разряда неотвязных преследователей, — отвечает Лютер, — шизик, действительно фанатеющий по этой женщине вот уже двадцать с лишним лет. В таком случае напрашивается вывод, что у них когда-то был какой-то контакт.

— Либо?

— Либо это человек, который похитил и убил Эдриана Йорка. А может, пытался похитить и того, другого мальчика.

— Тома Кинтри. Но зачем ему нужен был этот звонок?

— Может, потому, что Мэгги — единственная, кто когда-то обратил внимание на содеянное им. Хотя не знаю. Что-то здесь не стыкуется. Тебе так не кажется?

— Кажется.

— Вот-вот. Что-то здесь не так, разве нет? Не так, и все.

— Вы полагаете, он всерьез намеревается вернуть младенца?

— Не знаю. Он мне непонятен. Я его не вижу.

Створки дверей разъезжаются. Они выходят из лифта, шествуют через озаренный светом вестибюль, продавливаются сквозь скопище выездных съемочных групп и оказываются снаружи, в мерцающем дождем городском сумраке. Здесь Лютер останавливается. Поток служащих, шопперов и туристов омывает его, словно быстрая вода — валун.

— Эдриан Йорк, — задумчиво произносит он. — Это же похищение, про которое никто и не думал, что оно похищение. Верно?

Хоуи кивает, зная, что лучше не перебивать.

— Ну так вот. Выбор жертвы по принципу «не того, так другого». Что, если именно по этой причине он и выбрал своей жертвой Эдриана Йорка? То, второе похищение, Тома Кинтри — если оба эти эпизода и в самом деле меж собой связаны, — наводит на мысль о грубом спонтанном броске с целью схватить и уволочь свою жертву План, который у похитителя срывается.

— Пробная попытка? — уточняет Хоуи.

— Именно. Скажем, он принял к сведению свой промах. Усовершенствовал метод. Вначале он делал ставку на грубую силу средь бела дня. Это не сработало. Может быть, он понял, что это слишком рискованно, и решил пойти иным путем.

— Не совсем понимаю.

— Я имею в виду: что, если он знал о тех кляузах, которые писала мать Эдриана?

— Крисси Йорк?

— Да. Что, если он знал о жалобах, которые Крисси Йорк подавала в социальные службы? Знал, что там ее терпеть не могут? Если он был в курсе происходящего, то мог сознавать и то, что у него есть шанс умыкнуть этого мальчишку Иорка прямо с улицы. Ну а если получится сработать быстро и незаметно… то никто и не поверит, что это вообще имело место.

— То есть похищение проходит без сучка без задоринки, — подытоживает Хоуи. — Но это не меняет того факта, что он молчал долгих пятнадцать лет. Так зачем названивать по радиостанциям именно теперь?

— Не понимаю, — признается Лютер. — Может быть, потому, что с Эдрианом Йорком все вышло гладко, а с Ламбертами нет?

— «Нет» в каком смысле? Ребенок-то у него.

— Смотря зачем он ему нужен. А может быть, Блэк растерян и чувствует потребность как-то оправдаться в содеянном.

— Но почему эта потребность появилась у него именно сейчас?

— Потому что он психопат. Не чувствующий ни стыда, ни вины. У него комплекс превосходства. Он считает себя исключительным и смотрит на всех сверху вниз. Презренные людишки вызывают у него лишь брезгливое отвращение. Но для него крайне существенно, чтобы они знали о том, что он лучше, выше их. Ему нужно их восхищение.

По дороге к своей машине он звонит Теллер. Просит связаться с территориальной полицией Эйвон-энд-Сомерсет, чтобы курьеры оттуда подогнали нераскрытые дела Эдриана Йорка и Томаса Кинтри. Запрашивает также координаты инспектора Патриции Максвелл, которая сейчас, вероятно, уже на пенсии. Затем набирает болезного Йена Рида и просит проглядеть старые репортажи Мэгги Рейли: нет ли там чего-нибудь, что может показаться необычным или странным.

Все эти версии, понятное дело, шатки: делу Йорка уже семнадцатый год. Но все равно нужно же как-то прощупать почву.

Затем Лютер звонит Зои и просит ее встретиться с ним.

Глава 10

Лютер держит путь сквозь плотный вечерний поток кейсов, зонтов, деловых костюмов, такси и в конце концов попадает в Постмэнз-Парк. Ежась под ледяными струйками дождя, ныряет под длинный деревянный навес, прикрывающий стену в квадратиках керамических плит. От нечего делать читает надписи, выбитые на них. При этом им овладевает странная умиротворенность:

ЭЛИЗАБЕТ КОЛЭМ

26 лет, Сток Ньюингтон. Погибла во время спасения своей семьи и дома, вынося во двор пылающий парафин. 1 января 1902 года.

ТОБИАС СИМПСОН

Погиб, успев спасти множество жизней при крушении льда на прудах Хайгейт. 25 января 1885 года.

ДЖЕРЕМИ МОРРИС

В возрасте 10 лет, во время купания на канале Гранд-Джанкшен, пожертвовал своей жизнью, спасая тонущего товарища. 2 августа 1897 года.

Мемориал героическим самопожертвованиям… Да, в Викторианскую эпоху умели придумывать названия.

Он оборачивается, а Зои уже здесь: дрожит в своем промокшем пальто, держа в руках два стакана магазинного кофе.

— Я видела в новостях, — сообщает она с ходу.

— Да. — Он берет кофе у нее из рук. — Скверный сегодня день.

Они стоят рядом, читая надписи на плитах. Потягивают кофе.

— Ребенок жив? — спрашивает Зои.

— Не знаю. Какая-то часть меня надеется, что нет.

— Ты домой-то сегодня придешь?

— Не могу. Роуз просила остаться.

На самом деле Роуз Теллер приказала ему отправляться домой и хоть немного поспать. Сейчас в нем нужды нет: на работу подтягивают сотрудников, которые сидели на больничном. Спецгруппы наблюдения готовятся мониторить больницы, травматологии и приюты. Там уже негласно дежурят сотни копов, дожидаясь, когда из мрачных лондонских туманов где-нибудь да вынырнет Пит Блэк с неумело закутанным младенцем на руках — живым или мертвым.

— Ты как, справишься сама? — спрашивает Лютер.

— Постараюсь, — отвечает она. — Бокал вина, да еще надо кое-что наверстать по работе: два часа сегодня проканителилась с этими чертовыми шестиклашками.

— Запри все окна и двери, — говорит Лютер, — поставь дом на сигнализацию. Двери лучше всего закрыть еще и на засов. И переднюю и заднюю.

— Я, кстати, всегда запираю и окна и двери.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Мне так легче.

— Вот с этим-то и проблема, — вздыхает она. — Когда весь день во всем этом варишься, ты начинаешь видеть это повсюду.

— Я знаю.

— Но ведь не везде так.

— Я знаю.

— Когда мы были совсем еще молодыми и ты только начинал, — смотрит на него Зои, — помнишь, ты отправился в ту квартиру? Там, в одиночестве, умерла какая-то старушка. Преставилась и просидела мертвая в кресле почти два года. Высохла до состояния мумии.

— Ирена, — вспоминает он.

— Да, она. И вот ты пришел домой. Мы тогда снимали квартирку на Виктория-роуд — крохотульку, санузел совместный. А внизу еще такая чумовая пара жила, Венди и Дэйв.

Лютер печально улыбается, припоминая.

— Я к тому времени уже заснула, — продолжает Зои. — А ты зашел и сел на краешек кровати. Я приоткрыла глаза, смотрю — а ты минут за десять вылакал пол-литра виски. Вот тогда я впервые увидела, как ты плачешь, просто обливаешься слезами.

Он пожимает плечами:

— Грустно, наверное, было.

— Понятно, что грустно. Не то слово. Я все еще иногда о ней думаю.

— И я тоже.

— А ты, когда напился тогда, разозлился. Ну прямо таки разъярился. Рассвирепел.

Лютер недоуменно оборачивается:

— Из-за чего?

— Из-за шуточек, которые они отпускали. Копы, медэксперт, санитары «скорой»… Вроде как глумились. Ты сказал мне тогда, что они вели себя так, как на их месте, наверное, вел бы себя убийца. И злился на себя за то, что ничего не высказал им. Не одернул, не призвал проявить хоть чуточку уважения.

— Да мне лет-то сколько было.

— Сколько бы ни было, но ты мучился вопросом: а что, если это жуткая ошибка с твоей стороны — поступить на службу в полицию. — Она смахивает с глаз мокрую прядку волос. — Тогда ты в первый раз заговорил об уходе из полиции. Шестнадцать лет назад. И с той самой поры нет-нет да и возвратишься к этому вопросу.

— Я знаю.

— Но ты этого так и не сделал.

— Знаю.

— И не сделаешь.

На это он не отвечает, да и что тут ответишь…

Зои придвигается ближе. Они по-прежнему делают вид, что рассматривают плиты.

— Ты слышал когда-нибудь о биполярном расстройстве? — спрашивает она.

Лютер в ответ смеется.

— Нет, я серьезно, — сердится она. — Это довольно трудно диагностируется. Я читала: гипомания, которая часто проявляется как повышенная активность.

— Я что, по-твоему, маньяк? Просто я устаю, выматываюсь.

— Но ты не можешь заснуть.

— Это не одно и то же.

— Я имею в виду, что ты не спишь вообще. Вдумайся: во-об-ще.

— Ну так я же принимаю таблетки.

— Ты говоришь, от них в башке туман.

— Да, туман.

— А ты знаешь, что у людей с биполярным синдромом высокая склонность к самоубийству?

— У меня этого нет.

— Ты серьезно? Вообще, что ли, нет? Даже мысли не возникает?

— Она у всех возникает. Время от времени.

— Вот у меня, например, не возникает.

— Это же просто своего рода умозрительная схема, — говорит он. — Проигрывание в мыслях самоубийства: а как бы я, допустим, это обставил? Каким образом? Но это же не намерение, это просто игра. Как-то так.

— При биполярном расстройстве гипомания проявляется в виде волнения и бессонницы, — говорит Зои.

— О нет! — взмаливается Лютер. — Только не сейчас. Ну пожалуйста, не нужно об этом сейчас.

— Если не сейчас, то когда?

— Скоро. Вот возьмем и поговорим об этом вскорости.

Зои смеется, и он улавливает нотки горечи в ее голосе.

— Обещаю, — без особой надежды говорит Лютер.

— Ты всегда обещаешь. Это единственное, что ты делаешь.

— Тогда я не знаю, что сказать.

— Может, ничего и не надо. Мы уже говорили об этом сто раз. Мне настолько же наскучило талдычить, как и тебе выслушивать меня.

Он не отвечает.

— Посмотри мне в глаза, Джон, — говорит она. — Посмотри на меня.

Он оборачивается. Смотрит. Слегка растрепанная, но элегантная. Основательно вымоченная мелким лондонским дождичком. Он ее любит неизъяснимо…

— Что ты видишь? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечает он. — Просто тебя.

— Вот в этом-то и проблема твоя.

Она смотрит на него, и в этом взгляде — годы любви и бесконечной усталости. Он смотрит, как она уходит, — очень спокойно, грациозно, и ему кажется, что он теряет ее навсегда.

Когда она скрывается из виду, Лютер допивает остывший кофе, с хрустом сминает стакан и, кинув его в урну, идет туда, где его ждет Хоуи. Она сидит за рулем возле счетчика платной стоянки и читает свежий номер «Ивнинг стандард», с мрачноватой и очень эффектной Мэгги Рейли на первой полосе. На фоне ее изображения другой снимок, помельче: опоясанный полосатой лентой дом Ламбертов.

— «Лондон ждет», — вслух читает Лютер крупный заголовок.

Хоуи, фыркнув, сворачивает газету в трубку и кладет рядом с сиденьем. Мотор и печку она не глушила, потому в машине слишком тепло.

— Twitter сходит с ума, — сообщает она. — Социальные сети просто рвет на части. У «Дэд три пресс» эта тема — на главных страницах всех вебсайтов. И куда ни глянь, всюду Мэгги, Мэгги, Мэгги… Просто театр одного актера, разыгранный в считаные часы. Похоже, ей это по вкусу. — Хоуи только что прочла ее интервью в газете. —

Ждет не дождется на своем рабочем месте, пока он не перезвонит.

Лютер, подавшись вперед, нашаривает в эфире «Лондон ток FM». Вместе с Хоуи они слушают истерические, сумбурные и беспомощные излияния слушателей с призывами вернуть смертную казнь.

Взгляд Лютера направлен вперед, туда, где среди нескончаемого утробного урчания транспорта слезливо помаргивают под дождем светофоры: красный, желтый, зеленый; рубин, янтарь, изумруд. Глаза Лютера бездумно скользят вдоль людского потока, очертания которого размыты движением. Река из плоти, изменчивая и нескончаемая. Служащие со своими кейсами и ноутбуками, молодежь в джинсах и бесформенных куртках.

— У тебя есть бойфренд, Изабель? — после длиннющей паузы спрашивает Лютер. — Или подруга? А может быть, муж? Хоть кто-нибудь есть?

— Вообще-то, да, — помедлив, отвечает Хоуи. — Его зовут Роберт. Веб-дизайнер, черт его побери.

— Когда же вы с ним в последний раз виделись?

— Ох, и не спрашивайте.

— А спали вместе когда в последний раз?

Она не отвечает, только крепче сжимает руками баранку.

— Езжай-ка ты домой, Изабель, — говорит ей Лютер.

— Не могу, шеф. Не сегодня.

— Этого типа сейчас выслеживают сотни оперативников, — не отступает Лютер. — Так что давай дуй домой, к Роберту. Выспишься, а завтра с утра начнешь вникать в дела Йорка и Кинтри. Для этого свежий глаз нужен.

Лицо Хоуи расцветает улыбкой. Похоже, сейчас она готова сердечно обнять своего шефа.

Глава 11

Йен Рид усаживается за стол, включает ноутбук и заходит на сайт Мэгги Рейли. Там он отыскивает архив за 1995 год и открывает медиафайл под названием «Социальные службы, эмоциональные травмы и семейное правосудие».

На видео Мэгги Рейли разгуливает на фоне каких-то обветшалых многоэтажек в городке Ноул-Вест. Выглядит симпатично и несколько вызывающе. Оживленно жестикулируя на ходу, она с нарочитой серьезностью вещает в объектив камеры:

— Назначенный судом психолог, имени которого мы по определенным причинам не можем назвать, решил, что мать обучила своего сына лгать и тем самым причинила ему эмоциональный вред. Бытует мнение, что во всех подобных случаях матери подвергают своих детей риску так называемой эмоциональной травмы. В прошлом году в этой группе риска оказалось больше детей, чем в группе риска по сексуальному или физическому насилию…

Звонок в дверь. Рид нажимает на «паузу» и, прихрамывая, идет к двери. Открывает. На пороге стоит Зои Лютер.

Рид рад ей, но улыбка медленно сползает с лица, когда он видит, в каком Зои состоянии.

— Можно войти? — спрашивает она.

— Еще бы, — отвечает Рид и поспешно отступает на шаг. — Конечно можно.

Зои перешагивает через порог, и Рид закрывает за ней дверь. Из прихожей она идет за ним в гостиную, оставляя на ламинате мокрые следы.

— Чаю? — спрашивает Рид.

— С удовольствием.

— Можно и чего-нибудь покрепче, если желаешь.

— Если я начну сейчас пить, то вряд ли уже остановлюсь.

— Тогда чай. А что случилось-то?

— День поганый.

— Ну так это не у тебя одной. Ничего не поделаешь.

— Не знаю, Йен. А что могу поделать я?

Она опускает голову и начинает вдруг плакать. Рид подходит к ней и нежно заключает ее в объятия.

— Эй, — говорит он. — Эй, эй, эй!

— Ты можешь позвонить Джону? — сквозь слезы выдавливает из себя Зои.

— А что такое?

— Мне нужно убедиться, что с ним все в порядке.

— С ним все в порядке, уверяю тебя, — спешит успокоить ее Рид. — У него стресс, но я уверен, с ним все в порядке.

— Нет, нет! Он гробит себя…

Рид тихонько утешает ее.

— Поговори с ним, — просит она. — Он тебя любит. Он к тебе прислушается.

— А тебя он знаешь, как любит.

Зои смеется над этим как над горькой шуткой.

— Зои, — говорит Рид. — Клянусь Богом, я не знаю никого, кто хотя бы наполовину любил свою жену так, как Джон любит тебя.

Оба испытывают чувство неловкости от невольной интимности происходящего. Но проходит минута, и они уже весело хохочут, делая вид, что ничего не произошло.

Зои наполняет водой стакан:

— У тебя аспирина нет?

— Где-то был нурофен в ящике, — спешит на помощь Рид. — Или кодеин. Попробуй, мне помогает.

Она выдвигает ящик и, порывшись, выдавливает из блистера парочку обезболивающих таблеток.

— Вот что я хочу тебе сказать, — говорит Рид. — Вся эта ерунда, что случилась сегодня, штука, разумеется, скверная. И ты права, из-за всего этого он немного не в себе. Но при первой же возможности я поговорю с ним по душам. Обещаю тебе.

— Он себя угробит, — продолжает горевать Зои. — Его так надолго не хватит.

Рид крепко берет ее за плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

— Слушай меня внимательно, — говорит он. — Я этого не допущу никогда и ни за что, поняла? Потому что вы оба, и он, и ты, Зои, — единственные, кто дает нам, всем остальным, надежду.

— Тогда Бог тебе в помощь, — говорит она.

Билл Таннер живет в Шордитче, в самом конце ленточной застройки. Его домишко на сегодняшний день стоит куда меньше, чем три года назад, и гораздо больше, чем в 1966 году, когда его купил нынешний владелец и арендодатель Джулиан Крауч.

Лютер звонит в дверь, за которой тут же заходится лаем собачонка. На окне едва заметно раздвигаются занавески с цветочным рисунком. Чтобы успокоить хозяина, Лютер поднимает вверх обе руки с двумя объемистыми пакетами из супермаркета.

— Это я вам звонил! — громко, чтобы было слышно в квартире, говорит он. — Джон, товарищ Йена Рида!

Занавески задергиваются, и в прихожей зажигается свет. Проходит еще немного времени, и Билл Таннер наконец отворяет дверь. Даже сейчас, с шаркающей походкой, сгорбленный, он не утратил внушительного некогда вида: широкие, мощные плечи, крупные руки, сжатые в большущие шишковатые кулаки. На голове — густая белоснежная грива с розовым пятачком плеши на макушке. Седые пучки волос воинственно торчат и из ушей и ноздрей. Одет он в коричневую теплую кофту.

К его ногам жмется тщедушный и мокроглазый йоркширский терьер. Он заливается звонким лаем, пока Таннер, запустив трясущуюся руку в карман, достает оттуда смятую пятифунтовую банкноту. Лютер, не выпуская из рук тяжеленные пакеты, неловко отмахивается от денег.

— Не беспокойтесь, это все входит в льготное обслуживание ветеранов.

Билл, степенно покачивая своей львиной головой, запихивает пятерку обратно в карман.

— Добро, сынок. Ну, тогда, может, заглянешь на чашечку чая?

Секунду-другую Лютер колеблется.

— Ну ладно, на одну можно, — говорит он и заходит в прихожую.

Ковры, шторы и мебель здесь старые; видно, что за ними долгие годы заботливо приглядывали, но теперь вид у них грязноватый и неопрятный, как у любого другого старья. В одном из темноватых углов и под допотопным проигрывателем Лютер замечает собачьи экскременты. Йоркширы на предмет подвалить — тот еще народец. Уж Лютер-то знает: его бабушка держала у себя такого же шалопая.

Следом за Биллом Лютер проходит на кухню, пододвигает к себе пластмассовый стул с самодельной подстилкой в ярких подсолнухах — такого рода штучки в фаворе у шордитчских хипстеров. Билл вполне мог бы приторговывать этими поделками на рынке Спиталфилдз и иметь неплохой доход.

Билл ставит чайник и кидает пакетик принесенного гостем чая в кружку, о чистоте которой Лютер предпочитает не думать. Затем старик открывает холодильник, вынимает оттуда пакет молока и водружает на столешницу.

— Рафинаду?

— Один кусочек, пожалуйста.

Неожиданно Билла начинает трясти. Лютер встает, берет старика за ходящий ходуном локоть. Помогает сесть.

Билл Таннер сидит с низко опущенной головой, по-прежнему сжимая руками пакет молока.

— Что-нибудь не так?

— Да вот сахару в доме нет.

— Ничего-ничего, — успокаивает Лютер. — Перебьюсь.

— А мне чай без сахара — не чай, а моча, — трясясь, говорит старик. — Да только в магазины эти сраные не хожу, вот в чем беда. Взрослый человек, а из собственного, язви его, дома выходить боюсь. Как звонок средь ночи звякает, так меня чуть кондрашка не хватает.

— Так это с каждым так, — подхватывает Лютер, — когда ночью вдруг начинают в дверь трезвонить. Вы лучше сидите, я сам чай разолью.

Когда чай выпит, Лютер достает принесенные пакеты и выкладывает из них все, что он купил: хлеб, батон, молоко, хороший чай в пакетиках, растворимый кофе, банки с фасолью, ирландским рагу, разнообразными супами; туалетную бумагу, чистящее средство для раковин; бараньи котлеты, бумажные салфетки, набор пирожных, коробку бурбонского печенья, жестянку заварного крема. Наконец, он выставляет на стол дюжину баночек собачьих консервов разных сортов.

— Покажите, куда ставить, — говорит он, — я все это туда определю.

— Не нужно, я сам.

— Вы приятель Йена, — подмигивает Лютер, — а я ему обещал, что обязательно за вами присмотрю. Он беспокоится о вас.

— Славный он парень, этот Йен, — одобрительно кивая, говорит Билл Таннер.

— Точно.

Разложив покупки по местам, он просит поводок у хозяина и выводит старого йоркшира прогуляться по кварталу Пес задирает лапу под каждым третьим фонарным столбом и, дойдя до угла, присаживается основательно.

Между тем Лютер привычно подмечает всех, кто пускает смешки при их появлении, — идущая рука об руку молодая парочка; стайка белых подростков, что ошиваются у китайского ресторанчика с едой навынос.

Юнцы посматривают недобро, выкрикивают что-то неразборчиво-дерзкое. Семенящая у его ног собачонка вызывает у него чувство неловкости, но он глядит на парней как ни в чем не бывало, с равнодушной ленцой, показывая, что он их ни капли не боится. Те замолкают и отворачиваются.

Сделав круг по кварталу, Лютер возвращается с собакой в дом. Он помогает старику подняться в затхлую спальню и укладывает его в постель. Затем спускается вниз, усаживается в кресло и настраивает переносное радио на волну «Лондон ток Эф-эм».

Какое-то время слушает, но ему явно не сидится на месте — не дают покоя разные мысли. От них голова гудит, как город в час пик. Лютер встает, расхаживает из угла в угол, потирая ладонью макушку. Высунув розовый лепесток язычка и не отставая от него ни на шаг, рядом с довольным видом ковыляет собачонка.

Тихо бормочет о чем-то радио.

Хоуи заходит в парадную, устало поднимается на второй этаж и открывает двери своей квартиры. Роберт уже спит, и не хочется его будить. Она прокрадывается в крохотную смежную спаленку, сворачивает валиком флисовое одеяло и, сунув его под голову вместо подушки, засыпает. Около пяти утра она вскрикивает — так пронзительно, что Роберт пробуждается. Он сонно бредет к ее двери, останавливается на пороге, соображая, будить или нет. Решает, что это ни к чему, и возвращается к себе в постель. Заснуть ему, впрочем, уже не удастся до самого утра.

Зои долго лежит в ванне, хотя сегодня уже дважды принимала душ. Затем, перехватив волосы резинкой и натянув пижаму и толстые носки, устраивается на тахте. Работает телевизор, круглосуточный новостной канал, правда, с отключенным звуком. Фоном телевизору служит радио — «Лондон ток Эф-эм», на котором бессменно бдит Мэгги Рейли. Под болтовню Мэгги Зои проглядывает свои служебные материалы и, незаметно для себя, выпивает с полбутылки вина, которое повергает ее в слезливое настроение.

Каждые пять минут она проверяет свой сотовый.

Около часа ночи Зои не выдерживает: откладывает в сторону бумаги, делает погромче радио, заворачивается в плед и просматривает новостные сайты на портативном компьютере: «Страна, затаив дыхание, ждет новостей о маленькой Эмме», «В ожидании крошки Эммы», «Лондон шокирован судьбой малютки Эммы».

Зои соскальзывает в дремоту, а оттуда прямиком в сон, где они с Марком отчаянно занимаются любовью. Он засовывает ей в рот пальцы, а она их покусывает. Все это время Марк безуспешно что-то ищет в шкафу…

Чуть не свалившись во сне, Зои приходит в себя и возвращается к новостям. Те же фотографии родителей крошки Эммы. Та же аудиозапись слов человека, который взял на себя ответственность за убийство. Те же бесстрастные ньюсмейкеры. Та же могила и то же сладкое содрогание от кошмарности происходящего.

Мысленно Зои переключается на минувший день, на то, как они с Марком извивались друг на друге. Она вспоминает, как их ноги переплетались между собой, подобно змеям. Чувствует губы Марка на своей груди и между ног, его язык и его член у себя во рту, и ей хочется вытошнить, выплеснуть наружу все эти воспоминания.

Наконец, где-то в четвертом часу ночи, она проваливается в сон, чтобы в семнадцать минут пятого подскочить от другого сна, еще хуже предыдущего. И вот уже больше пяти, а она все сидит и сидит — с опухшими от бессонницы глазами и затекшей шеей, слушая тихий бред радио и поминутно освежая главную страницу «Би-би-си ньюс».

Дэнни Хиллмен мается в тесной аппаратной, отслеживая подачу новостей, протоколы оперативных сводок, информвыпуски агентства «Рейтер». Но в основном, конечно, ждет звонка Пита Блэка.

Незадолго до полуночи звонит Люси, спросить, как он там. Девочки уже уложены и передают папе свои поцелуи. Звонил его отец, спрашивал, что там насчет Рождества. Отец Дэнни сейчас находится в доме для престарелых, и у него буквально семь пятниц на неделе: он заводит разговор о Рождестве каждую неделю раз по восемь или девять. А сразу же после Рождества начинает волноваться по поводу Пасхи…

Собственно, это все новости, которые есть у Люси. Она надеется, что с Дэнни все в порядке. Дэнни говорит жене, что любит ее. Она говорит, что тоже его любит. И желает ему удачи.

Денни скрещивает пальцы.

Мэгги сидит у микрофона, принимая звонки. Она основательно устала, но усталость эта приятная, сродни эйфории при легком опьянении.

Внизу дежурят новостные бригады из разномастных СМИ. «Лондон ток Эф-эм» в настоящий момент — звезда среди всех радиостанций. Передача Мэгги — тоже звездная. Но самая главная звезда сегодня — это сама Мэгги.

Она даже приоделась — на случай импровизированной пресс-конференции, которую рассчитывает дать до исхода своей горячей вахты. Проблема только одна — ее идеально отглаженная одежда и новенькие туфли сковывают уставшее за день тело. Впрочем, туфли она пока сняла.

Бесшумно сменяются цифры на электронных часах. Яркий свет, отражаясь от белых стен студии, безжалостно режет глаза.

Она смотрит в угол, где красуются ее новые туфли, — и ей кажется странным ждать этого босиком. Ждать звонка, который она должна встретить во всеоружии.

Лютер сидит в кресле с неудобной вертикальной спинкой, завернувшись в свое пальто. Прикрыв глаза, он слушает тихое бормотание радио. Наверху, в темноте своей спальни, похрапывает Билл Таннер. Лютер старается не думать о том, где сейчас может находиться ребенок Ламбертов и что способен проделать с ним человек, назвавшийся Питом Блэком. Старается не думать о том, что увидел когда-то, — о змеистом, длиною в двадцать лет, следе из крови, размозженных костей и размазанных мозгов.

Он пытается делать то, что делает всякий раз, когда в голове грохочет, как под железнодорожным мостом во время прохождения поезда: он думает о своей жене. О том первом дне, когда он повстречал ее в цыганистой юбке и туфлях-лодочках. О ее улыбке, о голосе, от которого у него до сих пор бегут сладкие мурашки по коже.

Его память услужливо разворачивает перед его мысленным взором знакомые картины — его личный коан[3]. Вот день ее выпускного, когда они начали жить вместе.

А вот неделя, когда он валялся с гриппом, а она с ним нянчилась. День их свадьбы. То, как они, уютно свернувшись на тахте, вместе смотрят телевизор. Ее нагота. Совместные вылазки в супермаркеты. Самозабвенность, с которой она бродит по приятно пахнущим стариной букинистическим лавкам.

Сейчас все эти картинки из прошлого напоминают ему сухие учетные записи. А хочется найти что-нибудь из недавнего, но хорошего — такого, что принадлежит ему здесь и сейчас, сию же минуту. Но все, что ему удается откопать в памяти, это Зои сегодня вечером, в парке — то, как она чуть касается губами его щеки и уходит.

Сердце тошнотворно дергается в груди. Им овладевает неимоверное желание позвонить ей. Но он этого не делает.

Бенни Халява приходит домой, переодевается в родные растянутые трико. Ему очень хочется вытряхнуть из головы всю эту хрень. Но как это сделать? Можно просто попялиться в телик. А можно поставить диск с одним из этих корейских ужастиков (как-никак без малого два года их собирал — вон они, все еще нераспечатанные, косо поглядывают на него со средней полки).

А впрочем, к черту все это…

Бенни отсыпает себе две беленькие дорожки, со смаком втягивает их в ноздри и запускает «Мир Варкрафта». Несколько волшебных часов куда более достойной и осмысленной жизни ему обеспечены.

Около одиннадцати вечера в отдел тяжких преступлений забредает Роуз Теллер. Щурясь от яркого света ламп, в офисе продолжают работать усталые люди; помигивают мониторы; шкафы с папками досье хранят свои жутковатые тайны. Облезлая штукатурка, замызганные квадратики матового стекла…

Внизу, в гулких недрах здания, зябко ежится под голым светом ламп пойманная на улицах шваль: пьянчуги, наркоманы, мелкое ворье и хулиганье.

Теллер думает о людях, рассеянных сейчас по дебрям Лондона, — копах в штатском и в форме, караулящих на крышах и в промозглых от холода авто; мужчинах и женщинах, вот уже двое суток кряду не смыкающих глаз; о всех тех, кого срочно сняли с бюллетеней и сорвали из отпусков.

От усталости немного подташнивает. К тому же Теллер беспокоится о своей четырнадцатилетней дочери, которая вынуждена сегодня ночевать у соседей.

А в ноутбуках и мобильниках в эти минуты, как микробы, множатся мемы — множатся и молниеносно разносятся по просторам Сети:

…Мне тут только что сказали: чья-то подруга слышала, как там, в парке, прошлой ночью плакал ребенок! И она позвонила в полицию, потому что было поздно. Она говорит, что это жуть, потому что знаете, что ей там ответили? ЧТО БЫ НИ БЫЛО, НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ! МЫ К ВАМ УЖЕ ВЫЕХАЛИ, НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ!

Ей сказали, что они думают, что это СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА! Мужчина уже похитил в Манчестере двух девушек, и вот теперь он в Лондоне, и у него на мобильнике специально записан крик младенца. Он его использует, чтобы выманивать из домов женщин: они-то думают, что кто-то там оставил ребенка. Говорят, что точно еще не установлено, но уже есть МНОЖЕСТВО ЗВОНКОВ ОТ ЖЕНЩИН, КОТОРЫЕ СЛЫШАЛИ У СЕБЯ ПОД ДВЕРЬЮ КРИКИ МЛАДЕНЦА, КОГДА БЫЛИ НОЧЬЮ ОДНИ ДОМА! Передайте это всем, пожалуйста! И НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ, если услышите голос плачущего младенца!

В 22:56 пара молодоженов слышит, будто у них в саду плачет ребенок. Они спешно вызывают полицию. Ребенок не обнаруживается. Приехавшие по звонку полисмены полагают, что взбудораженная криминальными новостями парочка, вероятно, слышала брачные призывы лис, которые нередко по ошибке принимают за тревожный плач младенцев.

В 00:50 некая Клэйр Джексон, проживающая в Уондсворте, вызывает службу «999», заявляя, что ее хитростью вынуждали открыть дверь. Миссис Джексон утверждает, что услышала снаружи звуки, похожие на стук. Она встала посмотреть, что происходит, и услышала плач младенца, доносящийся из сада. Она, а также ее муж видели, как от их дома быстро удаляется высокий темнокожий мужчина, одетый во все черное.

В 01:03 троих малолетних девочек — одна из них грудная — спасает из задымленного дома соседка. Оставленные без присмотра матерью, которая уехала на конкурс-викторину «Любовь с первого взгляда», старшие сестры решают напечь куличиков. По неопытности они одновременно включают духовку и гриль. Заслышав плач грудного ребенка, живущая неподалеку Мо Салливан вызывает службу «999», после чего сама бежит к соседскому дому и пытается войти внутрь. Дом, в котором закрыты девочки, заполнен дымом. На стук дверь приоткрывает восьмилетняя Оливия. Она говорит, что ей запрещено открывать двери посторонним.

Миссис Салливан убеждает Оливию позвонить по телефону 999 и попросить разрешения у полиции покинуть горящий дом вместе со своими сестрами. Будучи верующей христианкой, миссис Салливан позднее рассказала прибывшим репортерам, что это было чудо. В столь поздний час она не спала только потому, что смотрела телевизор, взволнованная судьбой крошечной Эммы. В любой другой вечер она бы уже приняла таблетку снотворного и легла спать.

Таблетки миссис Салливан принимает с той поры, как умер ее супруг. Они были женаты тридцать пять лет, но благодати деторождения так и не удостоились.

— Иисус взял меня за руку и повел спасать эту малютку и ее сестренок, — растроганно говорит она. — Восхвалим же Его за это.

В 01:42 Мэтью Александер, находясь за рулем своего автомобиля, вынужден был спасаться бегством от людей, которые поначалу намеревались прийти ему на помощь.

Возвращаясь на своем «форде мондео» после застолья, мистер Александер попадает в аварию и застревает посреди разделительной полосы в Патни, возле Мэнор-Филдза. Желая ему помочь, к машине направляется группа молодых людей во главе с Грэмом Кершоу (23 года). Однако, заметив пристегнутого ремнями безопасности к сиденью крошечного сына мистера Александера, молодые люди начинают донимать его расспросами насчет малютки Эммы.

Протесты мистера Александера насчет пола его ребенка ими игнорируются, а когда мистер Александер предлагает для подтверждения залезть малышу в подгузник, вспыхивает потасовка. В результате мистер Александер получает повреждения средней степени тяжести. Сейчас его жизнь вне опасности.

Полиция обвиняется в жестоком обращении при следующих обстоятельствах. В 03:54 четверо стражей порядка врываются в дом к молодой паре после звонка анонима, который заявил, что их ребенок «воет и воет, как будто его там ножами режут». Лаборант Шон Скотт и его гражданская жена Беки Уокер, проснувшись, застают у себя в спальне двоих полисменов, которые требуют немедленно предъявить им двухмесячную Бонни.

Полиция доводит Беки до слез угрозой вызвать органы опеки, но уходит, убедившись, что с Бонни все в порядке.

В 05:12 утра неподалеку от травматологической клиники «Хомертон» замечен мужчина, несущий в руках подозрительный сверток. Мужчину атакует и задерживает большая группа несовершеннолетних подростков. Младшему из них через три недели должно исполниться тринадцать. Жертва нападения — работник клиники Олусола Акинреле, направлявшийся на утреннюю смену. «Свертком» оказывается его спортивная сумка.

К счастью для мистера Акинреле, которому в драке повредили глаз, инцидент происходит менее чем в ста метрах от приемного отделения травмпункта, где он работает санитаром.

В 05:47 Мэгги Рейли извещает своих слушателей, что Пит Блэк наконец перезвонил на «Лондон ток Эф-эм».

— Пит, — с волнением спрашивает она, — это вы?

Лютер замирает на полушаге. Хватает радио и подставляет к самому уху.

— Я объехал весь Лондон, — гудит он слезливо, явно преисполненный обиды и жалости к самому себе. — Полиция везде. Поэтому я хочу, чтобы весь Лондон знал — вот что творит наша полиция! Я пытаюсь помочь, и вот что я получаю взамен.

— Полицию нельзя винить в том, что она делает свою работу.

— Нет, можно. Потому что если бы не она, Эмма была бы уже у докторов. А теперь — нет, и все из-за них. Понятно?

— Так где же она, Пит? Где маленькая Эмма?

— Я поместил ее туда, куда мог. Надеюсь, что она в целости.

— Где она, Пит?

— Если с ней что-нибудь случилось, это не моя вина Я хочу, чтобы вы все это знали. Я делал все, что мог. Я только хотел помочь.

— Пит, где она? Где малышка Эмма?

— Они отслеживают мой звонок, — отвечает Пит Блэк, — так что узнают все сами.

Лютер вырубает радио и набрасывает пальто. Срочным вызовом набирает Теллер.

— Где она? — выдыхает он.

— Вокзал Кингз-Кросс, — звучит в трубке.

Лютер уже за дверью.

Глава 12

Полиция наглухо перекрывает двухкилометровую зону вокруг вокзала Кингз-Кросс, концентрируя направление своих поисков на Джой Кристиан Сентер, англиканской церкви Всех святых, женском монастыре Святого Алоизия, медицинском центре на Краундейл-роуд, клинике на Киллик-стрит и молодежном центре «Новые горизонты».

Лютер решает присоединиться к бригаде поиска на территории старой церкви Сент-Панкрас, что на краю поискового периметра. Во всем приходе это самая крупная зеленая зона, к тому же здесь находится одна из старейших обителей христианства в Лондоне. Древнее кладбище, старинные деревья…

Поиски приводят к корявому, невероятно старому ясеню, укрывшемуся за ржавым забором. Между узловатых корней дерева возвышаются диковинные грибы словно побратавшихся с незапамятных времен каменных надгробий. Лютеру кажется, будто из земли выползают огромные змеи, выворачивая камни и тут же медленно пожирая их.

В щели между двумя плитами, присыпанный землей и старыми листьями, лежит младенец. Лютер нагибается, берет его на руки, осторожно поднимает. Затем так же осторожно кладет обратно — девочка холодна как лед.

Лютер выходит из установленной неподалеку палатки следственной группы. Его сопровождают сотни глаз — копы, медицинские работники, зеваки. За воротами помаргивают ослепительно-синие огни мигалок. Полисмены сооружают барьеры, чтобы предотвратить скопление людей.

Пресса и телевидение, понятно, уже здесь. Теснятся тела, мелькают лица всех оттенков и всех возрастов. Эту человеческую массу объединяет лишь одно страстное желание — урвать свой кусочек зрелища.

В вышине стрекочет вертолет.

Лютер, сердитым движением запихнув руки в карманы, шагает по мокрой траве в дальний, укрытый от любопытных глаз угол церковного двора. Там он прислоняется спиной к кирпичной стене под курчавым пологом вечнозеленых ползучих растений. Сырость в этом месте необыкновенная.

Спрятавшись в закутке, уткнув лицо в ладони, Лютер беззвучно плачет. Спустя какое-то время он поднимает голову и видит перед собой Роуз Теллер, присевшую на одно из покосившихся надгробий. Глаза Лютера все еще блестят от слез, веки набрякли и покраснели. Он смущенно отирает лицо ладонями. Теллер не произносит ни слова.

Чтобы чем-то себя занять, они идут по направлению? к церкви. Внутри их встречают холодный камень и тяжелая тишина. И еще этот сладкий, слегка пыльный аромат старых благовоний…

Теллер устраивается впереди, на резной церковной скамье, но лицо повернуто к Лютеру. Подперев голову ладонью, Роуз со спокойным вниманием смотрит на него.

— Просрали, — цедит он.

— Знаю, — отвечает она.

Снаружи церкви — деловая сутолока, типичная для начала следственных мероприятий: полосатая лента, оцепление, криминалисты. А там, дальше, — церковные ворота, ведущие обратно в город, людская давка, камеры, свора журналистов, мобильные телефоны, песни о любви, доносящиеся из окон проезжающих мимо автомобилей.

У входа в церковь — одно из последних захоронений. Над ним установлена мраморная глыба с надписью: «И вот я здесь — в местах благословенья, где страха нет и вожделенья…»

Роуз Теллер трогает его за плечо. Он отрешенно кивает в ответ. Затем встряхивает головой и энергично растирает лицо ладонями — будто хочет смыть с него беду и втереть хоть капельку жизни. Выпрямляется, громко хлопает ручищами. Проходя между массивными створками ворот, он ступает наружу, туда, где уже встает нежный, робкий рассвет, — сильный мужчина с широкой, твердой походкой. И мир под его поступью вращается будто колесо.

Глава 13

Генри покупает целую пачку газет — тут и «Дейли мейл», и «Дейли миррор», и «Сан», и «Индепендент», и «Таймс». Не берет он только «Гардиан» — эту газету Генри на дух не переносит.

С этим джентльменским набором он заходит в кафешку и заказывает себе полный английский завтрак — тосты и яичница с беконом, приправленная жареной картошечкой и зеленым горошком. Скинув пальто и шарф, Генри вешает все это на спинку стула и усаживается за привинченный к полу красный столик из дешевой литой пластмассы, — плебейская манера, ставшая, увы, нынче нормой.

Его это печалит. Настоящие кафе вроде этого закрываются пачками каждый божий день, вылетая за грань существования, как небесные китайские фонарики. Что поделать, надо довольствоваться хотя бы тем, что есть.

Он кладет сахар в чай и помешивает ложечкой, покрытой темными разводами от ежедневного купания в дезинфицирующем растворе. Дольше Генри терпеть уже не может и жадно, с хрустом распахивает первою газету.

Внутри, как и везде, одно и то же — неизменно пошлое, назойливое — «бу-бу-бу»: «Лондон, затаив Дыхание…», «Наши молитвы за маленькую Эмму…», «Этой ночью тысячи людей…», «Сотни полицейских отменили отпуска…», «Мы все молимся…», «В эти темные времена…»

Лицо у Генри горит от досады. Он смотрит в окно, где постепенно оживает сырой от дождя город: натягивают балдахины владельцы рыночных лотков, готовясь продавать вегетарианскую снедь, всякую восточную всячину, башмаки на чудовищных платформах, дешевые рубашки поло. Женщины отправляются на работу в ближний «Теско», таксисты приостанавливаются у киоска купить газету и запас курева на день.

Затем Генри возвращается к прессе — к фотографиям улыбающихся Ламбертов; к женщине, которую он рассек, как спелый фрукт, чтобы добыть из нее плод посвежей. Синюю пульсирующую пуповину он чикнул складным ножом, который был у него чуть ли не с детства.

Он был уверен, что Ламберты подходят идеально. Он пас их все эти годы, когда они пытались сделать экстракорпоральное оплодотворение, потому что не сомневался в фертильности этой парочки. Слишком уж они были рафинированные, изысканные, чтобы им это не удалось. У обоих такие тела… просто две машины для размножения.

Элементарные генетические принципы применительно к их чаду должны были сработать идеально. Да вот не сработали. Мяукалка чертова… Так что не его, Генри, вина в том, что эта девчонка окочурилась. По крайней мере, Лондону теперь это известно. Люди знают, что человек, взявший маленькую Эмму, извращенцем не был.

Зои спускается вниз и включает телевизор, на экране которого появляется симпатичная дикторша с озабоченном выражением лица.

— …Эта история все-таки получила развитие, — буквально с полуслова продолжает та свое сообщение. — Сотрудники полиции вынуждены заявить, что, действуя по подсказке человека, который назвал себя похитителем маленькой Эммы Ламберт, они обнаружили мертвое тело ребенка сегодня утром в центре Лондона, возле старой церкви Сент-Панкрас. Саймон Дэвис сообщает с места событий…

Зои смотрит видеорепортаж с лондонского церковного двора. Головокружительный наплыв камеры, и вот он, Джон, с угрюмым видом топает из палатки криминалистов. Сзади, как терьер на поводке, торопится Роуз Теллер. С высоты вертолета видно (они и оттуда сумели заснять), как Джон прислоняется к стене и, по всей видимости, плачет.

Рука у Зои непроизвольно поднимается к горлу.

На экране снова появляется лицо молодого человека с микрофоном — белокурого щекастого симпатяги.

— Лорна? — Получив, судя по всему, сигнал, он оживленно обращается к дикторше, зрителям, Зои. — Вот он, момент, которого терпеть не могут все полицейские. И хотя, я подчеркиваю, официального подтверждения пока не последовало, наши источники сообщают, что по указаниям абонента, позвонившего на лондонскую радиостанцию ранним утром, полиция действительно обнаружила в центральной части Лондона, у старой церкви Сент-Панкрас, тело ребенка. А сейчас — детали, пока самые общие…

Зои сердитым щелчком выключает телевизор и набирает Джона. В ответ — только предложение воспользоваться голосовой почтой.

Да чтоб его! Нипочем не дозвониться до него, когда нужно. Как же он ее бесит подчас! Утверждает, что голосовая почта отсекает праздные звонки. Нет, каков, а?

— Джон, — говорит она в трубку, — это я. Сколько времени, не знаю. Короче, просто рано. Только что посмотрела новости. Перезвони мне, как только сможешь. Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке. Пожалуйста. Ну… ты понимаешь.

Она дает отбой связи. Заправляет за ухо прядку волос. Утыкает лицо в ладони и, как мантру, произносит свое имя: Зои, Зои, Зои, Зои… Затем выгибает шею и глядит в потолок.

Звонок. Она хватает трубку. Марк.

— Новости видела? — интересуется он.

— Сейчас смотрю.

— Господи, Зои, с тобой все в порядке?!

Если бы она знала это сама…

— От него что-нибудь было? — спрашивает Марк.

— Нет.

— Думаешь, с ним там все нормально?

— Не знаю, — с легкой двусмысленностью отвечает она. — Понятия не имею, у кого там нормально, а у кого нет.

— Послушай, — говорит он, не поддаваясь на провокацию (за что она его и любит). — Я вот он, здесь, чего бы ты от меня ни хотела. Хочешь, чтобы подъехал, — я все брошу и примчусь. Хочешь, чтобы не лез, — я так и поступлю. Просто дай знать.

— Вот и спасибо, — отвечает она. — Нет, правда. Ценю. У нас вечером скандал вышел, крупный. А тут еще он, по телевизору… плачет. На него совершенно не похоже. И… в общем, не знаю. Просто не знаю, как мне поступить. Все, надо бежать.

— Куда?

— На работу.

— А это… — после секундной паузы спрашивает он, — правильно?

— Ну а что я, по-твоему, должна делать? — горько усмехается она. — Ошиваться дома, не вылезать из телевизора? Если б я только это и делала всякий раз, когда он в какую-нибудь мерзость вляпывается, у меня бы уже никаких работ не было, на которые можно ходить.

Хоуи поднимается к себе в офис буквально за две минуты до того, как из Бристоля прибывает полицейский курьер. Она еще только снимает пальто, когда он подает ей мягкий пакет с архивными делами Кинтри и Йорка.

Хоуи благодарит и кидает пакет на свой неприбранный стол. Курьер — молоденький констебль с заметным корнуоллским акцентом. Она предлагает ему чашку чая. Констебль застенчиво намекает, что не прочь оприходовать вон тот суповой пакет, который красуется рядом с чайником. А то, дескать, с ночи на ногах, в животе кошки скребут.

Суп он не ест, а пьет. Мимолетом болтают о деле — так, в самых общих чертах. Затем он моет кружку и откланивается. Хоуи прихватывает с собой к столу кофе, надевает наушники, слегка прикручивает звук и открывает пакет с делами.

Не успевает Лютер зайти в тяжелые двери ульем гудящего управления, как его ухватывает за локоть Бенни и волочит к себе в кабинет, где за дверью по-прежнему болтается на вешалке пиджак Райда, взятый из чистки.

Халява нынче какой-то дерганый, глаза на бескровном лице вспучены.

— Бог ты мой, Бенни, — выговаривает Лютер, — ты вообще спал нынче?

— Да какой тут сон. Меня все давит, грызет. Как тут спать, когда ты весь в мыслях: а ведь можно принести пользу людям — вдруг у них без тебя что-нибудь не срастется?

— Оно, как видишь, так и так не срослось.

— Да слышал я. Ты в порядке?

— Да так. Все в конце концов образуется. А у тебя что?

— Фейсбук.

— Я думал, мы это уже проходили.

— Как бы тебе это сказать: и да, и нет.

Чувствуется, что Бенни несет. Он явно хочет что-то сказать, но с трудом сдерживается. Наконец делает вдох и говорит:

— А ну-ка, каково золотое правило социальных сетей?

— «Не делай этого»? — наугад говорит Лютер, вешая пальто.

— Нет. Золотое правило — помещай только такую информацию и образы, которые ты с удовольствием открываешь для всех подряд и под которыми свободно авторизуешься. И Ламберты во многом этим канонам соответствовали.

— Но?..

— Но проблема в том, что, когда я говорю «с удовольствием» и «для всех», я действительно имею в виду — для всех. Проблема же с социальными сетями, да и вообще с Интернетом в целом, такова, что, находясь там, можно легко выдать себя за того, кем ты на самом деле не являешься. Например… — Он подходит к креслу: — Ну-ка, потеснись.

Лютер отодвигается, открывая Бенни доступ к старому бежевому компу с пятнадцатидюймовым монитором, который громоздится на его рабочем столе еще со времен великого технического апгрейда — когда те из сотрудников, кто пошустрее, обзавелись модерновыми плоскими экранами.

Бенни входит в Facebook и снова настукивает по клавишам. И вот уже Лютер смотрит на свою собственную страницу в Facebook, которой у него отродясь не бывало.

— Вот, — объявляет Бенни. — Я ее нынче ночью соорудил — на твое имя.

Лютер не отрывает взгляда от этой странички.

— Как?

— Легко. Ведь я знаю твой день рождения, знаю, в какую ты ходил школу, в какой университет, и так далее. Эти детали можно легко провентилировать в онлайне. Единственная загвоздка вышла с твоей фоткой: у меня под рукой ее не оказалось. Но я между делом знаю, что ты фанат Дэвида Боуи, разве нет? И знаю твой любимый альбом.

— «Low».

— Верно. Поэтому я ищу этот альбом, скачиваю его обложку и использую ее как твою аватарку. Все, кто тебя знает, смотрят на нее и прикалываются: «Ну типичный Джон Лютер! Как был фанатом Боуи, так и остался!» И никому резона нет думать, что ты — это не ты. Все, что мне теперь остается, это сыскать кого-нибудь из твоих старых знакомых. Опять же, это не проблема, потому что я знаю, в какую ты ходил школу Я просто делаю рассылку с запросом по куче друзей.

— Скажи еще, что ты ее на самом деле разослал, — настораживается Лютер.

— За дебила меня считаешь? Я жить хочу. Так вот, я о том, что эта страничка сварганена за десять минут — исключительно в образовательных целях; просто чтобы показать тебе, как это легко — быть в Сети кем-нибудь другим.

— Ладно, это я понял. Интернет — хуже нет. И что?

— А то, что я прочесал всех онлайновых знакомцев и знакомиц Ламбертов. У Сары Ламберт их двести пятьдесят с гаком, у Тома Ламберта под семьдесят. Он пользователь довольно нерегулярный. Поэтому отодвинем его в сторону — когда понадобится, мы к нему еще вернемся. А пока сконцентрируемся на Саре.

Итак, у нее двести пятьдесят три знакомых. Из них сто восемьдесят пять хотя бы раз в неделю выходят на связь. Оставшиеся шестьдесят восемь — пользователи нерегулярные. То есть эти люди, как правило, открывают новый аккаунт и начинают делать рассылки: что они ели на завтрак да что такое сморозили их детки. Но довольно быстро это им надоедает, и рассылки у них с каждой неделей становятся все скуднее. Некоторые вообще делают одну-две отправки и решают: «Да ну его», и больше их там не видать и не слыхать.

— И сколько у нас таких?

— Полдюжины. Вот они: Тони Бэррон, Малколм Гранди, Шарлотт Уилки, Руби Дуглас, Люси Гэдд, Софи Ансуорт.

Лютер кивает, уже соображая: что-то смутно, но явно движется в его сторону.

— Я нынче утром на них всех вышел, — сообщает Бенни.

— В каком смысле? Официально, что ли?

— Обижаешь. Просто устроил обзвон под видом благотворительной организации.

— Эх, кореш, не на той работе ты работаешь! Ну и что, как оно?

— У Тони Бэррон, Малколма Гранди, Шарлотт Уилки, Люси Гэдд, Софи Ансуорт данные подтверждаются, по крайней мере на первый взгляд. Может, не мешало бы копнуть еще разок, поглубже, но я не стал рисковать понапрасну.

— Ладно, считай, что я тебе разрешил это сделать. А последнее имя?

— Руби Дуглас.

— Кто такая?

— Ходила в ту же частную школу, что и Сара Ламберт. В тринадцать лет уехала отсюда с семьей. Так что знакомство очень старое и поверхностное, если его вообще можно таковым назвать. Знакомая из тех, кого миссис Ламберт если и помнит, то уж во всяком случае не видела больше двадцати пяти лет.

— Понятно.

— Эта самая Руби Дуглас авторизовалась в Facebook года три назад и в один и тот же день записалась в друзья к Ламбертам и кое к кому еще. После чего ни одного сообщения, ни одной рассылки. То есть вообще ничего, пока…

— Пока?

— Пока миссис Ламберт не объявила, что беременна.

Сердце, как кулак, бьет Лютера изнутри по ребрам.

— Ну-ка, покажи мне ее новостную рассылку, — требует он и читает секундой позже: — «Мы с Томом вот уже сколько недель как на иголках и просто изнемогаем от желания сообщить вам всем: мы беременны! Мы уже на пятом месяце!»

— Пятьдесят пять комментариев, тридцать восемь лайков, — констатирует Халява. — Один из этих лайков отправила Руби Дуглас. Это ее единственная реакция на что бы то ни было в Сети. За все эти три года.

Лютер долго молчит. Наконец спрашивает:

— Ты пытался на нее выйти? На Руби Дуглас?

— Да уж конечно. Само собой.

— Руби Дуглас — имя ведь наверняка липовое?

— Как пить дать.

— Так что, может статься, Пит Блэк пас Ламбертов в Facebook?

— Нет ничего проще, — кивает Бенни. — Серьезно. Люди понятия не имеют, кто и как наблюдает за ними в Сети.

Настроение у Лютера портится, стоит ему это осмыслить. Какое-то время он сидит задумавшись.

— Так их, по-твоему, погубило это объявление о беременности? Получается, он его ждал.

Бенни ничего не говорит. Что тут скажешь?

— А мы можем отследить пользователя в обратной последовательности? — вскидывается Лютер. — Вычислить его через аватар Руби Дуглас?

— Кто бы под ним ни скрывался, для авторизации он использовал бесплатный электронный адрес. Обратный маршрут не прослеживается. Отправка шла через другой интернет-провайдер.

— Может, попробовать выйти на него через этот провайдер?

— Один из них — узел беспроводного Интернета. Другой — кафе в Восточном Лондоне.

— А что, если там есть видеокамера? Можем мы отсмотреть записи за этот день?

— Спустя столько месяцев? Да ну… Шансы считай что равны нулю.

— Все равно, чем черт не шутит. Я кого-нибудь снаряжу.

Но по глазам Бенни видно, что это еще не все. Ему буквально не сидится на месте.

— Суть в том, — говорит он, — что слежка в киберпространстве — это не одно и то же, что слежка в реальном мире. Для того, кто этим занимается, Интернет все равно что халявная тележка с десертом. Еще бы: можно отслеживать любое количество людей — буквально десятки, если не сотни. Такому человеку известно, кто, когда и чем хворает и когда выздоравливает. Кто, куда и когда съездил в отпуск. Когда у кого встреча или выезд за город. Как выглядят их дети, как звать их кошек и собак, что они смотрят по телику. С таким же успехом этот субъект мог бы обитать у них дома.

Лютер представляет себе в этом абстрактном доме Питера Блэка — всеведущего, полного ревности и ненависти. Ждущего очередного ребенка. И того, который будет после.

Тут в дверь заходит Роуз Теллер.

— Шеф? — отвлекается Лютер.

— Лучше за это время не стало, — успокаивает его она.

Хеллер ведет его в свой кабинет, где на экране монитора крутятся новости.

На одном из новостных каналов — Мэгги Рейли; у нее берет интервью юная стройная англо-индианка в костюме от «Армани» и на высоченных каблуках. Вид у Мэгги сурово-сосредоточенный — эдакая мрачная торжественность. Совсем не похоже, что позади у нее бессонная ночь в ожидании звонке? безумца, норовящего ее еще разочек прославить.

— Каковы бы ни были относящиеся к этому делу факты, — рассуждает она, — человек, именующий себя Питом Блэком, — предполагаемый убийца Тома Ламберта, Сары Ламберт, а теперь еще и беззащитной крошки Эммы Ламберт.

В произошедшей этой ночью трагедии Мэгги явно обвиняет полицию. Англо-индианка подается вперед. В одной руке у нее тонкая стопка бумажных листков.

— Но ведь никто не может обвинять полицейских в том, что они не выполняют свою работу?

— Этого никто и не делает, — парирует Мэгги. — Они выполняли непростую работу, причем в неблагоприятных обстоятельствах. Просто, быть может, в данном конкретном случае слепое следование инструкциям было не самой лучшей стратегией.

— По-вашему, полиция должна была пойти навстречу требованиям Пита Блэка и снять наблюдение за больницами?

— Разумеется, это зависит от оперативных приоритетов полиции: ловить убийцу или спасать ребенка. Я говорю лишь, что это вариант, который им, возможно, не стоило сбрасывать со счетов.

— Но насколько мне известно, полиция отказывается комментировать подробности операции. Она попросту не разглашает, были ли ее сотрудники расставлены по больницам и церквям.

Мэгги Рейли отвечает со своим фирменным хрипловатым смехом.

— Я пробыла журналисткой слишком долго, чтобы принимать заверения полицейских на веру, — неважно, как искусно их преподносят. Сюда же относится и фраза «без комментариев».

— Итак, это была Мэгги Рейли, — комментирует журналистка. — А сейчас мы уходим на рекламную паузу. Благодарю вас.

Лютер медленными круговыми движениями потирает макушку.

— Чепуха какая, — говорит он. — Девочка была уже мертва. Еще со вчерашнего дня. И его это явно угнетает. Смерть ребенка не входила в его планы, какими бы они ни были. Принять вину на себя он не может, поэтому ее надо возложить на кого-то другого. В данном случае на нас.

— Я это знаю. Ты это знаешь. А вот захотят ли поверить они, — Роуз жестом указывает за окно, на внешний мир, — это другой вопрос.

Лютер задумчиво потягивает себя за мочку уха.

— Кажется, я не могу так дальше, — произносит он.

— Не можешь что?

— Ну, это…

Теллер смотрит на него своим знаменитым взглядом Герцогини.

— Дела обстоят не лучшим образом, — вздыхает он. — У меня дома. Между мной и Зои.

— A-а. Понятно. Мамзель из себя кого-то разыгрывает?

— Да нет, не в этом дело.

— Дело всегда в этом. Думаешь, ты первый коп, который женился на избалованной корове? Не первый и не последний.

— Шеф, вы несправедливы. Просто она…

Роуз разводит руками:

— Что — просто?

Лютер усталым движением отирает лицо. Думает о том, что не мешало бы побриться, сменить рубашку…

— Тут я не прав, — указывает он большим пальцем себе на грудь. — Дело во мне.

— Так чего же ты от меня хочешь?

— Да вот… В общем, мне бы в отпуск. Можно без содержания. В связи со стрессом или… В общем, как назовете, так пусть и будет.

— И чья это идея? Твоя или твоей принцессы на горошине?

— Нас обоих.

Теллер снимает очки и крупно, по-совиному, на него моргает.

— Если мы тебя сейчас снимем с этого дела, это будет выглядеть как признание нашей беспомощности и вины. Все равно что во всеуслышание объявить: у нас что-то пошло не так. — Роуз снова надевает очки, подпихивая их пальцем к переносице. — Да нас после этого просто распнут.

Лютер у нее на глазах буквально складывается как шезлонг — руки крест-накрест, плечи вниз.

— Ну нельзя же так реагировать на всю эту хрень, — робко протестует он. — Нельзя вести это дело, опираясь на мнение СМИ.

— Но и по-иному его тоже вести нельзя, — с нажимом говорит Теллер, — в этом-то и дело. Если эфир возьмет под контроль Пит Блэк, это значит, что он сможет контролировать абсолютно все, весь ход расследования. А мы будем выглядеть как придурки-бобби в фильмах Чарли Чаплина. Поэтому мы и созвали пресс-конференцию, которую ты, кстати, и возглавишь с нашей стороны.

Лютер лишается дара речи.

— Милости просим в мир современной полицейской тактики. — Роуз указывает на экран монитора, где непрестанно прокручивается закольцованный ролик с плачущим на кладбище Лютером.

— Нравится тебе это или нет, — продолжает она, — но этот кусочек «цифры» показывает тебя как заботливое, неравнодушное лицо столичной полиции, лицо в буквальном смысле. Своих собственных копов лондонцы не жалуют, зато всем нравится образ рослого, сильного мужчины, который способен плакать над ребенком. Так что ты в нашем следствии — фигура теперь публичная. С чем тебя и поздравляю.

— Я не собираюсь отнимать у этого психопата приз зрительских симпатий в номинации «забота о малютках».

Теллер щиплет себя за переносицу с таким видом, будто у нее началась самая жестокая мигрень за всю историю мира.

— В общем, надо будет туда поехать, — подытоживает она, — и сделать все, о чем тебя попросят.

— А еще что? — хмыкает Лютер. — Может, для верности щеночка за пазухой прихватить?

— Это не моя затея. — Шефиня демонстративно глядит в потолок. — И переговоров там вести не придется. А насчет щеночка, смотри, чтоб не вышел перебор, а то вдруг Корнишу понравится.

Роуз имеет в виду своего начальника, старшего суперинтендента полиции Рассела Корниша.

Теллер подает Лютеру отпечатанный пресс-релиз, который он складывает и сует в карман.

— Этим самым, — хмуро говорит он, — мы только тешим его эго. Ему в кайф смотреть, как мы мечемся, словно безголовые курицы.

— Его эго нас на данный момент не волнует.

Лютер машинально благодарит, мысленно отодвигая пресс-конференцию в долгий ящик, — в конце концов, это может подождать. Затем он проходит в комнату, где сидит Хоуи, которая сейчас как раз на рабочем месте.

— Есть что-нибудь по Йорку или Кинтри?

Хоуи поворачивается на крутящемся стуле, одновременно массируя себе шею. Передает шефу тоненькое дело Эдриана Йорка.

— Да нет, ничего особенного.

Она излагает суть дела. Эдриан катался на новеньком велосипеде, В то время как его мать, Крисси, наблюдала за сыном сверлу из окна спальни, Окно выходило на парк, который был виден отсюда практически весь. Зазвонил телефон, стационарный (мобильники в 1996 году были еще достаточно редки). Звонила бабушка Эдриана, спрашивала, когда можно будет привезти внуку пирог по случаю дня рождения. Весь разговор занял не больше трех минут, после чего Крисси возвратилась к окну и обнаружила, что мальчика нигде не видно, а велосипед лежит на траве. Она вышла посмотреть, в чем дело, и уже через десять минут вызвала полицию. Прибывшие на место полисмены немедленно приступили к поискам отца мальчика, Дэвида Йорка. Возглавлял группу старший детектив — инспектор Тим Уилсон.

По мнению Хоуи, никакой серьезной попытки классифицировать пропажу мальчика как похищение незнакомым лицом не предпринималось.

Лютер бегло просматривает досье:

— А где сейчас этот Дэвид Йорк?

— В Сиднее, в Австралии.

— А что похищение Кинтри?

— Если это тот же самый человек, то вы правы: похоже на первую, достаточно топорную попытку. Свидетелей было гораздо больше. В деле фигурирует некто Прадеш Яганатан, владелец местного магазинчика, который обратил внимание на то, как незнакомый белый мужчина подводит к небольшому белому фургону темненького мальчика. Мистер Яганатан встал на пути у этого человека. Завязалась перепалка, в ходе которой предполагаемой похититель неожиданно укусил мистера Яганатана за ухо и щеку.

— Ого. Укусил? А анализ ДНК делали?

— У мистера Яганатана в результате этой схватки стало плохо с сердцем. Его на «скорой» отправили в бристольский районный лазарет, и лишь потом появилась возможность подвергнуть его криминалистической экспертизе.

— Отпечатки укусов?

— Снимки в деле есть, но качество неважное.

— Уже кое-что. Хотя за пятнадцать прошедших лет зубы могли сильно измениться. Есть еще какие-нибудь очевидцы?

— Всего один. Кеннет Драммонд, свободный художник. Он заявил, что видел, как за несколько минут до попытки похищения за мальчиком следовал небольшой белый фургон.

— Описание водителя приводится?

— Ничего противоречащего тому, чем мы уже располагаем.

— А что-нибудь дополняющее?

— Прошу прощения, шеф, но в целом сведения очень скудны.

— М-да, — вздыхает Лютер. — Этому делу уже шестнадцатый год. Докопаться до истины будет нелегко.

— Это дело не просто нераскрытое. Оно, как правильно заметила Мэгги Рейли, еще и скандальное.

— А что там по старшему в деле Кинтри? Пэт, как ее… Мы с ней контактировали?

— Инспектор Пэт Максвелл? Ушла на пенсию. Я несколько раз пробовала до нее дозвониться. Выяснилось, что она умерла пару лет назад.

Лютер молча это выслушивает. Старые дела затягиваются, как раны.

Поблагодарив Хоуи, он направляется к двери. Но, не дойдя, оборачивается.

— Пит Блэк, — произносит он задумчиво. — Ведь это явно не его имя. Зачем он выбрал такое, а? Из всех доступных имен почему именно это?

— Ну как почему… — Хоуи пожимает плечами. — Имя достаточно расхожее. Ничего особенного в нем нет. Питов Блэков в Лондоне тьма-тьмущая. И неотфильтрованных с каждой минутой становится все меньше.

— Тебе оно, когда ты его впервые услышала, ничего не сказало?

Хоуи качает головой.

— А мне — да, — признается Лютер. — Что-то такое екнуло внутри.

— Правда? А по мне, так неприметней не бывает.

— Может, и не бывает, — говорит Лютер. — Но ведь он его отчего-то выбрал. А такого рода выбор всегда в нас что-то приоткрывает… Сделай одолжение, посмотри все это еще раз повнимательней. Я не о папках. Ты пошире возьми.

— Будет сделано, шеф.

Хоуи откладывает папки в сторону и разворачивается вместе со стулом к компьютеру.

Усаживаясь между Роуз Теллер и ее начальником, старшим суперинтендентом полиции Расселом Корнишем, Лютер так толком и не знает, что же сказать представителям СМИ.

— Для всех нас, собравшихся здесь, убийство семьи Ламберт и похищение их ребенка, маленькой Эммы Ламберт, без преувеличения является трагедией, — читает он по бумаге. — Это трагедия для самих жертв, для их семей, для полиции, для всей страны. Столичная полиция хотела бы обратиться к человеку, назвавшемуся Питом Блэком. — Сделав паузу, он оглядывает помещение, где сплошь журналисты, камеры, сполохи вспышек. — Мы убедительно просим вас: свяжитесь с нами по любому из телефонов, которые мы сейчас назовем. Пит, мы понимаем, что вы охвачены эмоциями, и хотим вам помочь. Мы хотим поговорить с вами и будем прилагать к этому все усилия. Но мы не можем постоянно держать с вами связь через СМИ. Поэтому, пожалуйста, позвоните нам по одному из указанных здесь номеров. Будьте уверены, что вы попадете именно к нам и мы непременно вас выслушаем.

Он упирается взглядом в стол, борясь со смущением и стыдом.

— Мы хотели бы также обратиться к семье человека, именующего себя Питом Блэком. Его голос может услышать каждый на множестве новостных интернет-порталов, на официальном сайте полиции, а также на странице Facebook, специально созданной нами для этой цели. Кто-то из вас наверняка знает, кто такой Пит Блэк. Знаете вы сами, или ваш отец, или ваш сын, брат, друг, коллега по работе… Поэтому мы обращаемся решительно ко всем, ко всему нашему обществу: прислушайтесь к записи его голоса, — быть может, это кто-то, кого вы знаете.

Мы настоятельно просим осознать, что этот самый Пит Блэк очень страдает и что, помогая нам, вы не предаете его, а, наоборот, оказываете ему помощь.

Я еще раз обращаюсь к человеку, зовущему себя Питом Блэком: мы призываем вас, ради вас же самого, выйти с нами на связь.

Повторяя номера телефонов, Лютер озирает толпу, после чего говорит:

— Вопросы на этот раз не принимаются. Всем большое спасибо.

Он собирает бумаги и идет к выходу — сквозь журналистскую суматоху, под прерывистые вспышки камер, гудение телеобъективов.

В коридоре он прислоняется к стене и смеживает веки. Ждет, когда уймутся внутри его гул сердца и тошнотворный гнев.

В этой жизни Джулиана Крауча прельщала разве что перспектива стать поп-звездой.

Папаша его, Джордж, был коммерсантом, занимающимся в основном недвижимостью и подержанными автомобилями. Сколотив состояние, в пятьдесят восемь он женился на бывшей Мисс Британии. То есть на Синди, матери Джулиана.

Вид у Джорджа был всегда расхристанно-набриолиненный — он выглядел как эдакий второразрядный киногерой. В Сохо у него имелся свой портной, да и туфли у Джорджа были исключительно ручной работы. Еще он заявлял, что резался в карты с самими Крэями[4] и обменивался рождественскими открытками с Ниппером Ридом[5]. Джордж пил только хороший виски, курил дорогие сигары, трахал престижных шлюх из Сохо и был, несомненно, любим всеми, в чье поле зрения он так или иначе попадал.

Когда Джулиан поступил в Лондонский музыкальный колледж, Джордж — к тому времени уже старик — просто клокотал от негодования. В течение последующих одиннадцати лет сын с отцом, можно сказать, не перемолвились ни единым словом.

Джулиану было тридцать, когда в 1997 году у Джорджа случилась аневризма аорты. Находясь на очередном уик-энде в Португалии, он как раз устроился на унитазе со свежим номером «Дейли мейл», и тут-то его и настиг удар (когда старика снимали с фаянсового «трона», его волосатые кулаки по-прежнему сжимали страницы газеты).

К тому времени Джулиан понял, что поп-звездой ему никогда не быть: староват. Но он не отчаялся. Его пошатнувшиеся было амбиции восстановились: в самом деле — не вышло стать музыкантом, так еще не поздно заделаться кем-то вроде Саймона Нэйпира Белла — поп-менеджером, бонвиваном, фешенебельным продюсером и владельцем клубов.

Так он и поступил: взялся за гуж и вступил во владение семейным бизнесом. Машины и недвижимость приносили исправный доход; к тому же они заботились о себе сами, не требуя особенного догляда. Со временем он уступил эти сферы матери, а сам с головой окунулся в морок звукозаписывающих студий, ночных клубов и доткомов.

Как говорится, дорогу осилит идущий, и Джулиан вполне заслуженно обрел свое собственное состояние. В 1998 году он вложился, а затем быстро избавился от интернет-магазина «Тукул» — с организованной службой доставки для сибаритствующих городских пижонов. Главная фишка «Тукула» — бесплатная доставка — оказалась и его ахиллесовой пятой. В 2000 году фирма с треском лопнула, но Джулиан к той поре ее уже сбагрил, заработав на этом примерно десять миллионов фунтов (не так много, как на интернет-бизнесе, но все же достаточно). Для Джулиана-коммерсанта в то время настал, можно сказать, самый пик успеха.

Но вот с годами активы и авуары в его руках стали обращаться в труху — один за другим. Звукозаписывающая студия «Мерсилесс» не привлекла ни одного раскрученного артиста и в 2004 году прекратила свое существование. Ночные клубы скукожились, в целом сводя концы с концами, но без особых взлетов.

В эти годы Джулиан женился на Натали. Мисс Британией она не была и транспортный поток своим видом не останавливала. А впрочем, определенного успеха она все-таки добилась — разведясь с мужем. По подсчетам Джулиана каждый оргазм с ней обходился ему приблизительно в две с половиной тысячи фунтов. Первые полсотни оргазмов, быть может, того и стоили — но даже в своей совокупности они вряд ли заполнили хотя бы баночку из-под пепси.

Затем умерла мать Джулиана, Синди. Мировая экономика дала крен, и империя недвижимости начала неумолимо проседать под ногами.

Есть какая-то библейская метафора — что-то там о песке, но Джулиан был слишком занят, пытаясь удержаться на своем тонущем плоту, и подсмотреть это изречение в книгах ему было недосуг.

От неудачи с ночными клубами и студией звукозаписи еще можно было как-то оправиться — просто этому пришел свой час, только и всего. Коллапс же империи недвижимости вызывал у Джулиана головокружительное ощущение роковой беды.

— Капитал, — наставлял его в свое время Джордж, — это то, что не растрачивается.

Так вот, капитал Джулиана растрачивался буквально на глазах. И сейчас у него в прихожей, обтекая дождевыми струями, стояли Ли Кидман и Бэрри Тонга — в его прихожей, которой он вскоре может лишиться, если не загонит ту драную террасу в Шордитче тому гребаному залетному русскому из Москвы, непонятно какими судьбами очутившемуся на берегах этой сраной Темзы.

Они пришли сюда в первую очередь за своими деньгами, но Джулиану сейчас не до этого. Взгляд его привычно дрейфует к паховой области Ли Кидмана. Он пытается представить себе свернувшееся в штанах Ли животное, этого толстого ленивого зверя.

Нет, сам Джулиан по своей природе не гомосек, и порно-перформансы Кидмана он наблюдал в преизрядном количестве — неслабое развлечение британского, так сказать, пошиба. В них, этих перформансах, шлюхи среднего возраста прикидывались домохозяйками. Вид у этих женщин был такой, будто они только что наспех побрили свои лобки одноразовыми станочками (причем всухую, без пены) за обещанные после оргии позади фургончика двадцать пять фунтов, а затем — ха-ха! — оказались цинично кинуты у обочины шоссе.

Посыл этих фильмов Джулиан воспринимает вполне адекватно, с его точки зрения: утешительные иллюзии доступности, все бабы — непременно суки, и так далее и тому подобное. Всю эту продукцию он не находит ни эротичной, ни возбуждающей: максимум, что с ним происходит при этом, — непроизвольное шевеление в промежности под особенно сладострастный стон и колыхание бледных титек. Но вот член Ли Кидмана…

Ли Кидман одноразовыми станками не пользуется. В паху у него все выбрито так гладко, что хоть катайся на коньках, а стать — как у боевого скакуна. Жезл любви у него не тоньше запястья Джулиана. Но ничуть не в меньшей степени Джулиана очаровывает его, этого жезла, вальяжность — прямо-таки сытый удав, из-за своих чудовищных размеров неспособный хотя бы приподнять голову. А потому он всегда как бы слегка подвисает, и бабы запихивают его в свои убогие чресла, точно батон вареной колбасы.

Член Ли Кидмана начал каким-то образом просачиваться и в сны Джулиана. И не потому, что Джулиан не прочь что-нибудь с ним поделать или, паче чаяния, вставить его в себя (сама мысль об этом заставляет Джулиана содрогнуться от чисто биологического ужаса — представить себе только, как эта штуковина ненароком влезает ему в рот!).

А сколько времени ему требуется, чтобы кончить? Хотя объективности ради стоит отметить, что и с мужиком у него вряд ли получилось бы быстрее. Но все-таки…

Кидман ловит взгляд Джулиана, направленный на его пах, и отвечает скабрезной полуулыбкой.

— Ну что, — деловито спохватывается Джулиан, — старикан все еще в доме?

— Да, — кивает Кидман. — Но тот коп там больше не ошивается. На это и был расчет.

— То есть вы все сделали правильно, и он усек?

— Усек.

— И возвратов больше не будет?

— Не-а.

— Потому что, Ли, сидеть в тюрьме мне ну никак не хочется.

Тюрьмы Джулиан боится панически. Его лечащий врач называет это клаустрофобией — боязнью оказаться взаперти в замкнутом пространстве. Но, откровенно говоря, дело не совсем в этом — Джулиан боится оказаться в одном замкнутом пространстве с людьми, у которых член как у Ли Кидмана.

— Нет, серьезно, — кипятится Джулиан. — Старикан один в этом дерьмовом домище… Неужели все так сложно?

У Кидмана с Тонгой хватает учтивости напустить на себя смущенный вид.

Джулиан их подначивает:

— Вот возьму и не дам вам ни одного вшивого пенни, пока не вышвырнете этого старого идиота прочь из моего долбаного дома. Боже ты мой, просто ушам своим не верю! Приходить сюда с наполовину сделанной работой! Вы уважение к себе хоть какое-то имейте!

Кидман поглядывает на него с невинной лукавинкой во взоре. Бэрри Тонга — тот смотрит просто отрешенно, скрестив на груди мощные руки. Стоит и смотрит, будто прицениваясь. А Джулиану не нравится, когда к нему прицениваются. Ему от этого становится не по себе. Он мечтает лишь об одном — поскорее бы выбраться из-под всех этих завалов дерьма, тупо сесть в самолет и улететь куда-нибудь. Может, перебраться в Таиланд, открыть там какой-нибудь барчик.

Джулиан представляет себя там — в обрезанных джинсах, шлепанцах, проводящим время главным образом на обыкновенных прогулках. Хотя он почти уверен: стоит ему влезть в Таиланде в ресторанный бизнес, как там немедленно грянет очередное цунами и выметет его, к чертовой матери, вместе с обломками барной стойки.

Но уж лучше это, чем то, что его сейчас окружает: этот сраный Лондон, гребаная недвижимость, всякие там говнюки-старики на пути ликвидации бизнеса. И мелкая, но убийственная мыслишка, что папаша Джордж уж точно придумал бы, как выкрутиться.

Спал Патрик в парке. Он делал это и раньше, когда Генри бывал не в духе.

Этот парк — самое большое открытое пространство во всем Лондоне. Здесь все равно что попадаешь в другую эпоху. Болотца, заросли папоротника, древние раскидистые дубы, оленьи стада… А еще тут водятся барсуки и даже — вы не поверите — попугайчики: птицы с несуразно ярким оперением и румяно-розовыми клювами.

Патрик плетется домой, неся в мешке кроликов для своих собак.

До того как обосноваться здесь, они с отцом где только не побывали. Какое-то время даже жили за границей — во Франции, кажется. Хотя точно сказать затруднительно. Патрик был совсем еще мал, а общаться ему разрешалось только с Генри; на всех остальных был наложен запрет.

Годы были длинные, но не сказать чтобы уж очень несчастливые: всегда находилось что-нибудь, чем можно заняться. И все это время они были с Генри только вдвоем — слепящие вспышки отцовской любви, холодный свет отцовского гнева.

Патрик входит в дом и застает Генри в гостиной. Отец в дрянном настроении, и это бросается в глаза. Когда у Генри проблемы, внутри его можно различить нечто безобразно скорченное. Патрик думает, что это демон. Он дурно сложен и коряв, и от него так и пышет яростью и лютой злобой.

В дверях Патрик настороженно замирает: а вдруг, не ровен час, еще одна взбучка с битьем?

— Пап, что-то не так? — робко спрашивает он.

Генри поднимает глаза. Ростом отец невелик, темные волосы аккуратно уложены. В глазах тяжелая смурь.

Вместо ответа, он хватает пульт и вылавливает в телевизоре повтор новостей.

— Ты только глянь, — бурчит он. — Глянь на эту хрень.

На экране Патрик видит угрюмого на вид полицейского в черном, с широченными плечами. Он сидит за длинным столом, а по бокам — полисмены в форме, судя по всему старшие по званию.

— Вот, сейчас, — с едким сарказмом говорит Генри, — сейчас снова начнет. Слушай.

Полицейский на экране говорит о том, как ему жаль Генри:

— …Мы понимаем, что вы охвачены эмоциями, и хотим вам помочь. Мы хотим поговорить с вами и будем прилагать к этому все усилия…

Патрик чувствует, как его от головы до ног охватывает холод.

— Вот суки! — дрожащим от слез голосом говорит Генри. — Суки поганые, и больше никто. Ты глянь на них! Да с кем они, мать их так, разговаривают, а?

Это видео Генри вылавливает из эфира и просматривает еще дважды, беззвучно шевеля при этом губами, будто суфлируя. Патрик так и стоит не двигаясь в дверном проеме.

— Они жалеют меня? — вкрадчиво, с искаженной улыбкой спрашивает Генри. — Меня — жалеют? Да они просто пытаются сбить меня с толку. Пробуют меня вычислить. Да кто они такие, а? Кто эти суки такие, чтобы жалеть меня?!

— Не знаю, — растерянно произносит Патрик.

— Ну, я им устрою, — качает головой Генри. — Ох, устрою! Грязные суки…

Генри лезет в застекленный шкаф и, пошарив, вынимает оттуда одноразовый мобильник, еще в коробке. Коробку он нетерпеливо вскрывает, сдирает с телефона пузырчатую упаковку и вставляет батарейку. Куски упаковки он вминает в магазинный пакет «Теско», готовый к тому, чтобы его скинули в чей-нибудь мусорный бак.

Все это время Генри вполголоса певуче приговаривает:

— Я вам устрою, суки, устро-о-ю. Вычислять — меня! Ох, устрою…

Зарядив телефон и проверив бумажник, Генри переоблачается в элегантное серое пальто с черным замшевым воротником. На ногах у него стильные туфли с квадратными носками, но выглядит он точь-в-точь как щуплый драчливый петушок. Патрику больно на все это смотреть.

Генри решает ехать с сыном в Гайд-парк — там не так много камер видеонаблюдения. Эти камеры он ненавидит лютой ненавистью. Иногда говорит, что не мешало бы куда-нибудь уехать — в какую-нибудь страну, где разглядеть тебя не так-то просто.

Патрик с Генри приезжают в Гайд-парк и усаживаются на укромную скамейку. Генри набирает на телефоне номер радиостанции и дает волю своим словам и чувствам.

Глава 14

П и т Б л э к: Мы в эфире?

М э г г и Р е й л и: Вы в живом эфире на «Лондон ток Эф-эм».

— Хорошо. Я слышал в новостях, что этот полицейский рассказывал обо мне на пресс-конференции. Он лгал обо мне, тот полицейский. Поэтому скажу вам вот что: я хочу, чтобы он извинился. Как подобает. Хочу, чтобы он принес мне свои извинения за ту ложь, которую обо мне распространяет.

— Какая же это ложь? Насколько я могу судить…

— Что меня нужно пожалеть. Что мне больно. Мне не больно. Я пытался помочь. Помочь этой малышке. И тут он вылезает на экран и фактически меня оскорбляет. Знаете, с меня достаточно. Более чем. Я сыт по горло всем этим дерьмом и этими гнидами, которые возомнили, что могут разговаривать со мной, как им заблагорассудится. Я желаю, чтобы передо мной извинились. Причем публично.

— Пит, я не думаю, что это произойдет. Не думаю, что полиция станет перед вами извиняться.

— Лучше ей это сделать.

— Что вы имеете в виду?

— Мне нужен этот полицейский на проводе, и мне нужно от него извинение. Я знаю, что сейчас они слушают меня. Знаю, что этот звонок отслеживается. Думают, они там все такие умные, такие сметливые. Все из себя белые и пушистые. Так вот, меня они достали.

Тишина в ответ.

— Или они извинятся, или то, что произойдет дальше, целиком будет на их совести.

— Что это значит, Пит? Что именно произойдет дальше?

— Не мне это говорить. Единственное, чего я хочу, чтобы полиция прибыла сюда, на радио, на вашу передачу, и принесла извинения за то, что было сказано обо мне.

— Пит, вы сами, добровольно, сознались в убийстве двоих людей…

— И что? А все эти шлюхи, наркодилеры, а? Как ведут себя они? Все эти вандалы, и наглые черножопые рэперы, и вся эта безработная шваль на пособиях? Все эти отбросы, подонки, все эти поколения паразитов в своих загаженных, облезлых, жутких муниципалках? Им почему-то все сходит с рук, все их убийства. Полиция смотрит на них сквозь пальцы, разве не так?

— Пит, я не уверена…

— Если передо мной не извинятся, я сделаю это снова.

— Что, что вы сделаете снова?

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Нет, извините, но мне кажется, Лондону нужно, чтобы вы все предельно конкретизировали. Наш город должен знать с полной ясностью, что именно вы имеете в виду.

— Что ж, и скажу. У меня есть ключи ко всем вашим домам. Ключи от всех домов в Лондоне. И если передо мной не извинятся как следует, то я пройдусь по всем этим мамашкам, и папашкам, и их детишкам. Сегодня же ночью войду к кому-нибудь в дом и вскрою им брюхо, выжру их внутренности — и буду вот так трахать их и жрать, понятно? Теперь врубаетесь? Что, жалко вам меня, а? Не слышу, мать вашу! Что, по-вашему, болит у меня сейчас душа? А? Да вы все паршивые лживые суки, понятно? Теперь понятно, что я с вами сделаю?!

Роуз Теллер кликает мышью на «паузу».

— Ладно. Этого, я думаю, достаточно.

Лютер отодвигается на стуле, мельком глянув на Корниша.

— А еще там что-нибудь есть?

— С минуту, не больше. Живой эфир они, понятно, загасили.

— Еще одна минута?..

— …Благовеста, само собой, — говорит Теллер. — Суки те, суки эти…

— Надо бы дослушать.

— Дослушаешь, если хочешь, у себя на рабочем месте. А я как-то уже наслушалась.

— Место засекли?

— Гайд-парк. Два с половиной квадратных километра парковой зоны. Ограниченность видеослежения. Тысячи людей бродят во всех направлениях. С таким же успехом он мог звонить с Луны или с метеоритного пояса.

Корниш шумно вздыхает и закатывает рукав. Затем отчего-то передумывает и снова его расправляет, застегивая манжет на пуговицу.

— Как думаете, он ее выполнит, эту свою угрозу?

— Да, выполнит, — отвечает Лютер. — От себе подобных он ничем не отличается. Та же претенциозность, чувство собственной важности, одержимость собственным «я». Он даже не терпит мысли, чтобы о нем думали как о слабаке. Ему больше по душе, чтобы его ненавидели, а не жалели. А еще лучше, чтобы страшились.

— М-да, — говорит Теллер. — Если раньше у нас с пиаром были проблемы, то теперь его хоть отбавляй. Мы его можем отыскать до вечера?

— Как? — грустно усмехается Лютер. — Скажите, и я это сделаю.

— Мне откуда знать. Это ты у нас волшебник. Сделай свое дело, сыпни волшебного порошка.

— Ладно. Тогда дайте мне сделать то, чего он просит. Пустите на телевидение, на радио, еще куда-нибудь — поизвиняться.

— Этому не бывать, — сразу говорит Корнит.

— В Лондоне есть семья, которая может завтра не увидеть рассвет, если я этого не сделаю. Причем он ее уже наверняка присмотрел.

Лютер в общих чертах рассказывает, что поведал ему Бенни о слежке через Facebook. Корниш и Теллер слушают, мрачнея на глазах.

Затем Корниш задает вопрос:

— Но если мы дадим этому подонку то, чего он хочет сегодня, что он потребует от нас завтра? И что, это мы ему тоже дадим? И если да, то какие аппетиты у него проснутся послезавтра? А послепослезавтра и так далее?

Лютер сникает, понимая, что Корниш прав.

— Отстраните меня от дела, — неожиданно предлагает он.

— Не понял?

— Этого может хватить, чтобы он успокоился.

— А если нет?

— Мы насчет этого уже дискутировали. Шантажу поддаваться нельзя. Более того, нельзя даже показывать, что мы на это ведемся.

— При всем уважении к вам, шеф, но ведь надо как-то отреагировать. Дать ему хоть какой-то ответ.

— Если мы пойдем у него на поводу, — продолжает Корниш, — то дадим зеленый свет всем шизоидам и, будьте уверены, они ринутся за ним потоком. Психопатам нельзя давать доступ к СМИ, чтобы они оттуда контролировали расследование своих преступлений.

— В перспективе — да, абсолютно с вами согласен. Но на ближайшее время это единственная тактика, которая мне приходит в голову. Нужно опубликовать заявление, что моя работа как следователя приостановлена, а от текущего расследования я отстранен. Словом, вывесите меня на просушку.

— О господи! — Роуз Теллер, склонившись, с измученным лицом роется в ящике стола, вынимает оттуда тюбик аспирина с плотной крышечкой и начинает с ней возиться.

— Нет, в самом деле, — гнет свое Лютер, — это же вполне осуществимо. Вы говорите, что полиция не должна откликаться на требования преступника. Но вы можете намекнуть, что я слегка напортачил, — скажем, неверно управлял цепочкой следственных действий. Да бог ты мой, вы же не менее двух раз в минуту крутили ролик, где я плачу у стены! Этого вполне может хватить, чтобы он смягчился и умерил свой пыл.

Теллер не реагирует на его слова. Как, впрочем, и Корниш.

— Если мы этого не сделаем, — говорит Лютер, — он исполнит то, что обещал. Нынче же ночью. И он знает, о чем говорит. Сколько времени уже этим занимается, а мы ничего не замечали. Вероятно, у него есть целый список возможных мишеней. Семьи вроде Ламбертов. Дома, которые он изучил изнутри и снаружи. Нельзя сидеть сложа руки, нельзя допустить, чтобы такое произошло. Разве я что-то не то говорю?

Долгая-долгая пауза. После чего Корниш произносит:

— Джон, на самом деле я вас понимаю. Но мы не можем сами себя схватить за лодыжки и позволить этому психу делать с нами все, что его гнилой душе угодно.

— Сэр, — смотрит на него Лютер, — я ведь серьезно.

Теллер из-за спины шефа предостерегает его взглядом: заткнись, дескать.

— Неважно, как мы это обставим, — вздыхает Корниш. — Главное, что дадим ему четкий сигнал. Мы разгласим на весь свет, что прогибаемся перед этой гнидой, что он может взять с нас все, что захочет. Этого мы допустить не можем. Просто не можем, и все. Иначе возникнет прецедент.

Лютер выходит из кабинета Роуз Теллер. Идет и чувствует на себе взгляды всех коллег-копов, собравшихся в общем рабочем помещении. Видимо, он говорил громче, чем нужно, и все было слышно. Вот и Хоуи. Она поднимает со стола какие-то папки и помахивает ими, чтобы привлечь его внимание, — не вполне решительный, но на фоне притихшего зала вызывающе бойкий жестик, за который он ее в данную минуту готов расцеловать.

— Ну, что у нас тут? — спрашивает он, подходя.

— У нас тут все отлично, — как ни в чем не бывало отвечает она. — Я бы хотела заглянуть к вам на минутку, шеф. Можно?

— Не вопрос. И это тоже прихвати. — Он кивком указывает на папки.

Хоуи подхватывает со стола дела Йорка и Кинтри, укладывает их в более-менее ровную стопку и вслед за Лютером шагает в его узкий, как пенал, кабинет. На входе она кивает Бенни и прикрывает сзади дверь.

Лютер опускает жалюзи.

— Дело на самом деле во мне, — интересуется с порога Халява, — или страсти действительно накаляются?

— Действительно накаляются, — отвечает Лютер.

Хоуи и Бенни сочувственно смотрят на него. Да, хорош начальничек, нечего сказать: размяк, расчувствовался, один только плач у кладбищенской стены чего стоит.

Лютер снимает пиджак, вешает его на спинку кресла, ослабляет узел на галстуке.

Сидя с закрытыми глазами, растирает лицо. Делает несколько медленных долгих вдохов. Не поднимая век, говорит:

— Ну, как у нас обстоят дела?

— Дела обстоят вот как, — начинает Хоуи. — Налицо вполне конкретный типаж — зверь еще тот. К тому же это явно не первое его деяние — уж очень самоуверен. С непомерным самомнением, гонором. Элементы нарциссизма на фоне гипертрофированной обидчивости. Судя по тембру голоса, артикуляции, интонациям, возраст — самое малое под тридцать, а скорее всего, лет за тридцать пять — тридцать семь. Если сложить все вместе, получается портрет рецидивиста, не исключено, что серийного.

— Но ведь это наверняка первый для него эпизод с таким modus operandi?

— Вы имеете в виду способ действия? Безусловно. Но способ и почерк действия — разные вещи. Способ состоит из всего, что преступнику необходимо для совершения преступления: тип преступления, виктимология, антураж места, используемый метод. Так что способ действия может меняться, а вот почерк — нет.

Что же он делал до того, как вскрыл тела несчастных Ламбертов? Вначале мы разобрали одно, а может быть, и два преступления, которые, вероятно, имели место: похищение Эдриана Йорка и попытка похитить Томаса Кинтри в Бристоле, в середине девяностых годов. То есть речь идет о деле пятнадцати- или шестнадцатилетней давности. И ребятки все-таки были постарше: Эдриану Йорку шесть лет, Томасу Кинтри все двенадцать.

— Сразу нестыковка, — вклинивается Бенни. — У таких людей критерии отбора обычно четко выражены: пол, возраст, этническая принадлежность, цвет волос.

— Ну да, — нехотя соглашается Хоуи. — Пока сходство только в том, что он похищает детей. Как здесь соотносятся критерии, мы не знаем, потому что, даже если эти эпизоды связаны между собой, виктимология у них не сходится. Или же способ действия у него после пятнадцати лет затишья кардинально изменился. Напрашивается мысль, что эти пятнадцать лет он или подавлял в себе тягу к преступлениям, или, скажем, отсиживался в тюрьме, или….

— Или охотился в зоне радара, — заканчивает Лютер. — Ну а с имечком у нас что? Кто же такой этот Пит Блэк?

— А вот здесь на подходе есть соображения, — говорит Хоуи. — Насчет этого я и хотела поговорить. Возможно, это простое совпадение, но…

— Что — «но»?

Хоуи сглатывает — взволнованно, даже нервозно. Достает какой-то листок из той папки, что потоньше, и, сверяясь с написанным, говорит:

— В Нидерландах есть такой Цварте Пит, то есть Черный Пит. Он считается то ли слугой, то ли подручным Синтерклааса, старика вроде нашего Санты. Подарки ребятам он доставляет на пятое декабря, а… — Она смотрит на Лютера.

Тот открыл глаза и внимательно слушает ее.

— …А непослушных детишек забирает и уносит в мешках, — продолжает сержант. — По легенде, дети, которые похищены этими Черными Питами, сами затем составляют следующее поколение Черных Питов.

— Что в целом перекликается с похищением Эдриана Йорка, — констатирует Лютер.

— То есть тем похищением ребенка, которое таковым никто и не считал. Пока не оказалось слишком поздно.

— Ну а что, если в течение этих пятнадцати лет он не бездействовал и не мотал срок в тюрьме? Что, если он просто жил себе да поживал, тихо и мирно?

Хоуи одну за другой выкладывает на стол Лютера какие-то бумажки с картинками и надписями. Она рассказывает, что во многих культурах бытует некий мифический бука, которого представляют достаточно коварным малым с мешком за спиной, умыкающим непослушных деток.

— Взять, скажем, Эль Хомбле Де Ла Больса, что означает Человек-с-Мешком. А в Армении и Грузии он зовется Мешок-Человек. Примерно то же, что в Болгарии Торбалан, а в Венгрии Закос Эмбер, или тот же Человек-с-Мешком. В Северной Индии его зовут Бори Баба, или Мешок-Отец, а в Ливане Абу Кис, то есть буквально Человек-Мешок. Во Вьетнаме он значится как Господин Три Мешка, а на Гаити — Мешок из Рогожи.

Лютер смотрит на картинки, на которых изображены тролли, великаны и другие жутковатые сказочные персонажи — костлявые, горбатые, носатые старики, утаскивающие орущих во всю глотку детей.

Он встает (а точнее, ноги сами его подбрасывают) и начинает расхаживать по тесному кабинету.

— Ну вот, уже кое-что, — рассуждает он будто сам с собой. — Думаю, в этом есть смысл. Бенни, нужно, чтобы вы оба снова потралили Сеть и добыли еще информации в привязке к одному из этих персонажей — Черный Питер, Мешок-из Дерюги, Мешок-Папа, ну и так далее. Если что-нибудь выскочит — хоть что-нибудь, — сразу же извещайте меня.

В шестнадцать ноль семь Корниш и Теллер проводят еще одну наспех созванную пресс-конференцию, вторую за день. Старший детектив Лютер на ней отсутствует.

Корниш зачитывает следующее заявление:

— Как вам уже известно, городская полиция Лондона занимается расследованием очень серьезного преступления и воздерживается от каких-либо комментариев в отношении угроз, сделанных человеком, называющим себя Питом Блэком.

Я бы хотел еще раз акцентировать ваше внимание на том, что кто бы ни совершил это зверство в отношении мистера и миссис Ламберт, а также их ребенка, никто этого человека на такой поступок не подвигал. Кто бы это ни был, на эти злодеяния он пошел по своей собственной воле. Поэтому если лицом, совершившим эти преступления, действительно является человек, именующий себя Питом Блэком, то столичная полиция еще раз искренне призывает его сдаться властям. Он может быть уверен, что с ним будут обращаться в полном соответствии с законом.

Его телефонные звонки на лондонскую радиостанцию мы истолковываем как крик о помощи крайне отчаявшегося человека. И мы намерены, если он нам это позволит, дать ему ту помощь, в которой он нуждается. Однако, учитывая ту опасность для общества, которую представляет этот человек, позвольте повторить: мы просим всех жителей нашего города оказать нам содействие в его поиске и задержании. Ведь кому-то наверняка известно, кто он такой. Для того чтобы ускорить этот процесс, городская полиция Лондона объявляет награду в сто тысяч фунтов стерлингов за информацию, могущую привести к поимке и осуждению человека, именующего себя Питом Блэком.

На этом мое заявление завершено. Тем не менее я готов ответить еще на пару-тройку вопросов. Прошу вас, дамы и господа, соблюдать очередность и дисциплину.

И вот началось — взволнованное, беспорядочное бурление людских голосов:

— Намерены ли вы извиняться перед Питом Блэком?

— Отсылаю вас к моему заявлению, которое прошу считать последним словом по данному вопросу.

— Совершит ли Пит Блэк новые убийства, если вы откажетесь выполнить его требования?

— Ответить вам значило бы погрузиться в трясину досужих домыслов.

— Насколько велика угроза?

— На данный момент определить это с точностью невозможно.

— Если Пит Блэк вырежет еще одну семью, полетят ли головы в полицейской администрации?

— Не вполне уверен, что понимаю ваш вопрос.

— Кто несет ответственность за отказ от тактики старшего детектива Лютера?

— Я.

— Детектив Лютер отстранен от дела из-за напряжений в ходе расследования?

— Старший детектив Лютер от дела не отстранен.

— Вы думаете поддерживать старшего детектива Лютера?

— Безоговорочно.

— Вы уже составили психологический портрет убийцы?

— Без комментариев.

— Что известно об убийце? Совершал ли он злодеяния прежде?

— Без комментариев.

— А не поздновато ли вы спохватились?

— Не понимаю вашего вопроса.

— Верите ли вы в своего старшего следователя по делу?

— Безгранично.

— Тогда где же он?

— Скажем так: он занят.

— Он отстранен от дела?

— Нет.

— А может, именно так и следовало поступить?

— Нет.

— Не делаете ли вы ошибку, отказываясь принести Питу Блэку извинения?

— Нет, ни в коей мере.

— Скольким лондонцам нынешней ночью грозит опасность из-за сомнительных оперативных решений, принятых детективом Лютером?

— Если кому-нибудь из лондонцев и грозит опасность — я подчеркиваю, если, — то это только из-за человека, назвавшего себя Питом Блэком. Еще раз настоятельно призываю лондонцев заглянуть в свои умы и сердца, посоветоваться с совестью. Если вы знаете, кто этот человек, то очень прошу вас: свяжитесь с нами по горячей линии.

На этом все. Благодарю вас, дамы и господа, и желаю вам хорошего дня.

Пока Корниш и Теллер ведут диалог с переполненным конференц-залом, Лютер и Хоуи вплотную сидят у стола Бенни Халявы.

— Прочесал Сеть, — докладывает тот, — прошерстил весь список лиц, совершивших сексуальные преступления. Имена, фамилии…

— Кого-нибудь облюбовал?

— Нет. Поэтому я отклонился немного в сторону и пошел, держа нос по ветру.

— И как далеко ты зашел?

— Да вот взбрела такая мысль в голову: а что, если все эти годы вне радара, так сказать, наш Пит детей и не похищал вовсе, а попросту их покупал? — Бенни показывает Лютеру чей-то фотоснимок из досье. — Смотрите, это Василе Сава. Торговец детьми. Организовывал незаконные усыновления, экспортируя младенцев со всей Восточной Европы. Так что если кто-то пытался купить или сбыть ребенка в Лондоне, то не исключено, что он был знаком с Савой.

— А чем именно он может нас интересовать?

— А тем, что когда этого Василе арестовали и вскрыли его базу данных, в списке клиентов у него значился некий Мистер Торбалан. Как раз одно из имен того малого, который ворует плохих детей.

— Молодчина, Бен! — Лютер хлопает Халяву по плечу. — Где он, интересно, обитает?

Бенни подает распечатку.

— Возьми с собой освежитель, — рекомендует он. — Да еще и чеснок не помешает, с распятием в придачу.

Билл Таннер смотрит послеобеденные новости, потому что так он делает всегда. С удивлением он видит копа, который давеча заходил к нему ужинать, а теперь, гляди-ка, сидит сгорбившись за столом на каком-то человеческом сборище, и вид у него такой потерянный, все равно что загнанный.

Биллу его жалко — как-никак, а парняга-то приличный, да и вообще грустно смотреть, когда большого человека заставляют выглядеть мелким.

Билл переключает еще пару каналов, но там все та же блажь. Пробует «Радио-2» — опять ерундистика. Билл слушает обрывки сообщений и понимает, что речь идет о чем-то действительно ужасном. История, которую и слушать-то не надо бы, — еще одно свидетельство, что этот поганый мир катится в тартарары.

Хорошо, что Дороти этого уже не застала.

При мысли о ней снова разыгрывается трясучка в коленях. Видно, от одиночества… хотя что это еще за слово такое — «одиночество». Какое-то глупое и слащавое или, как там нынче говорят — попсовое, для какого-нибудь там, язви его, Энгельберта Хампердинка со товарищи. Совершенно несопоставимое с той немочью в нутре и ногах, особенно в верхней их части. Билл знает, что если сидеть расслабившись, то она, треклятая эта немочь, поползет по спине вверх, к затылку, а сам он разнюнится, расплачется, все равно что дитя малое. Тьфу ты, аж сказать кому стыдно. В такие минуты Билл видит, что дом у него зарос грязью и провонял сыростью. Вздохнув, он стаскивает с крючка на кухонной двери поводок и ошейник. А уж Пэдди-то как рад! Пляшет, юлит, с ума сходит по прогулке…

Билл прошаркивает к вешалке, надевает свою бессменную серую ветровку с вязаными манжетами и старенькие мягкие мокасины. Он застегивает молнию ветровки под самый подбородок и натягивает шерстяную шапочку с помпоном, подаренную когда-то Дороти.

И они с Пэдди выходят на улицу.

Скорее не выходят, а выбираются: Биллу требуется палочка, к тому же одна рука у него все еще в гипсе. Поэтому петлю от поводка он закидывает прямо на гипс и слегка обматывает ею руку. Хорошо еще, что у Пэдди возрастной артрит бедер (у йоркширов такое бывает), а потому его вполне устраивает семенить у Билла возле ноги, которую он время от времени пытается, обхватив лапками, беззастенчиво наяривать. Храбрец, нечего сказать…

Было время, когда вот этот самый Пэдди вводил Билла в смущение. Собака-то была, честно говоря, не его, а Дороти. Такой пес явно ему не подходил: мужчине нужен товарищ, а не сварливый пустобрех из породы мелких злыдней с глазками навыкате, кривыми ножками и хилыми грудками, каких нынче почему-то облюбовала молодежь. Когда Билл был молод, собаками, внушавшими почтение и боязнь, были немецкие овчарки и доберманы.

В шестидесятые — семидесятые годы, работая на погрузке, они с товарищами рассказывали друг другу байки о свирепых собаках. Псы, что фигурировали в этих рассказах, были неизменно черные или пегие.

Но те собаки были смышлеными, и у них была стать — даже у какого-нибудь недоростка-эльзасца в глазах светился ум, потому-то он и состоял на службе в полиции. А взять доберманов — их ведь не зря использовали в качестве сторожевых собак. Эти мускулистые твари — отменно зубастые, с мощной грудью — смотрелись ни дать ни взять как звероватые мужья-тираны, во всяком случае ничуть не хуже.

Билл с Пэдди бредут, семеня и пришаркивая, но в целом ничего себе. Билл по пути заглядывает к мистеру Пателю приобрести «Рэйсинг пост» и пачку «Ротманс», после чего парочка направляется в сторону Уильям-Хилл.

Даже букмекерские конторы и те уже не то, что прежде. Раньше, бывало, это были пусть не ахти как обставленные, но компанейские и развеселые места, где собирался рабочий люд, всякие там таксисты, разные забулдыги. Билл туда заскакивал сразу после смены, еще дотемна, пока Дороти была на работе. Тратил фунт-другой, приходил домой и укладывался на боковую. Затем немного прибирался, так что Дороти всегда приходила в чистый дом (хотя в пабе об этом, понятно, лучше было не заикаться). Все же у Билла была флотская закваска, он любил, чтобы все было аккуратно, а вещи лежали по местам, — Дот, случалось, работала допоздна и домой приходила без рук без ног.

Стиркой Билл никогда не занимался, а из еды сроду не готовил ничего, кроме тоста с яйцом для ребятишек, если Дот прибаливала. Чаще он посылал их в ту кафешку при кинотеатре, где они уминали по доброй порции рыбы с жареной картошкой, и все это под киножурнал «По стране» (эх, Сью Лоули, где-то сейчас твои ножки?![6]).

Зато он с удовольствием пылесосил, прибирал после завтрака со стола, стирал специальной тряпочкой пыль, натирал полы, заправлял постель (особую гордость у него вызывала натяжка простыней — туго, как барабан). Билл мыл стекла, в хорошую погоду мог повозиться в саду; примерно час проводил на арендованном огороде и к чаю возвращался домой.

Иногда он думает о том, что весь этот мир, который состоял из черно-белого ТВ на трех каналах, Сью Лоули с ее ногами, приличных букмекерских забегаловок, сэндвичей с яичницей, пабов без блеющей весь день на ухо мерзкой музыки, — весь этот мир ушел безвозвратно, как женщины в шляпках и турнюрах.

Билл по-прежнему иной раз ставит по нескольку фунтов, смотрит отдельные скачки. Он не выигрывает ни пенса, но все равно получает от этого удовольствие.

Старик выходит наружу. Бедняга Пэдди привязан к фонарному столбу. Лапки трясутся от холода и ужаса, что его оставили. На Билла он смотрит снизу вверх чуть ли не с молитвенным облегчением. Билл чувствует себя немного виноватым.

— Прости, дружок, — говорит он. — Я, наверное, слишком долго шатался.

Слышит ли их кто-то при этом, Биллу наплевать. Старый хрыч разговаривает со своей такой же старой псиной, и пусть все идут лесом. И хотя у него это получается не просто и не сразу, Билл все же нагибается и подхватывает прыгнувшую собачонку в свои объятия. Малыш Пэдди, свернувшись калачиком, крепко прижимается к груди старика.

Рядом останавливается проходивший мимо юнец-сикх с первой курчавой порослью на скулах.

— Ты в порядке, кореш?

Когда Билл был в возрасте этого сопляка, у него не то чтобы духу, даже ума не хватило бы, чтобы вот так взять и назвать старшего, а уж тем более пожилого человека корешем. Да у него скорее бы язык отсох. Хотя парень при этом неуважения вовсе не выказывает, скорее наоборот.

И Билл отвечает:

— Да, спасибо, кореш, со мной все замечательно.

Тринадцать и восемьдесят пять, осел молодой и старый называют друг друга корешами — вот дружба-то, а?

— Ты уверен? — переспрашивает юнец.

— Задубел немного, а так все в порядке, — отвечает Билл.

Юнец несколько растерянно кивает и проходит мимо.

Билл направляется домой. Он уже изрядно обессилел, ноги подкашиваются, надо бы проглотить пару таблеток.

Тем не менее он рад, что вдохнул свежего воздуха. Пэдди легок, как пичужка; свернувшись у Билла на груди, песик излучает безмятежную радость просто оттого, что с ним хозяин.

Билл почти уже у своего дома, когда из прохода между двумя многоэтажками появляются двое битюгов. Один из них — белый, повыше, с крашеными волосами и в кожаной куртке — Ли Кидман. Второй, кругломордый, азиатского вида, Бэрри Тонга — мешковатые джинсы, клоунские кроссовки, голова повязана какой-то тряпкой — то ли носовой платок, то ли еще что-то.

Первое, что с Биллом происходит, прежде чем он успевает хотя бы рот раскрыть, это непроизвольное мочеиспускание — от страха. Он сам этого толком не замечает — просто что-то теплое растекается по штанам сверху вниз, а на выходе, снизу, моментально холодеет. Таким паскудным образом Билл не мочился вот уже больше семидесяти лет, но ощущение это он распознает сразу, и ему хочется расплакаться от гнева и стыда. Собачонку он прижимает к груди, чтобы хотя бы она этого не видела. Он понимает, насколько это глупо, но Пэдди — это последнее, что у него осталось от Дороти; последняя частица ее тепла. Она любила этого засранца, а засранец этот сейчас обожает Билла, хотя силенок в нем уже всего ничего — одни кожа да кости.

Битюги тычками в грудь упихивают Билла в проулок.

— Старый мудак, — говорит ему Кидман, явно упиваясь своей властью.

Похоже, этот тип из тех, кто считает себя даром божьим, хотя на самом деле женщин от таких мутит.

Второй бугай, с мордой-блином над массивными плечами, являет собой загадку. Руки у него сплошь татуированы, а также ноги, что видны из-под шорт длиной по колено. И как он их носит, в эдакую-то погоду…

Кидман хватает Билла за больное запястье, и руку огненным жгутом пронзает боль.

— Прими предложение, — шипит ему на ухо мучитель. — Возьми у него бабло. Ты на себя посмотри: стоишь обоссанный весь. Тебе в богадельню надо.

— Ах ты, сволочь, — отвечает ему на это Билл, с ужасом различая в своем голосе нотку плача.

Она ненавистна, но сдержать ее невозможно. И ничего в голову больше не идет. А ведь, лежа в постели, он часами выдумывал, высчитывал, что скажет сволочам, если те снова с ним когда-нибудь пересекутся. Прогонял, репетировал снова и снова: испепеляющее презрение, достоинство, с которым будет держаться. Но все эти слова куда-то канули, а он сам стоит тут, истекая собственной мочой и пуская слезы. А все нужные слова напрочь покинули его голову. Билл прижимает к себе собачонку; чувствуя страх хозяина, та крупно дрожит.

Кидман пихает старика к стене; Билл упрямо от нее отшатывается. Из рук Билла Кидман выдергивает тщедушного Пэдди и, поднеся к своему лицу, мелко и звонко причмокивает.

— А ну-ка, кто это у нас такой? — произносит он жеманным фальцетом, нестерпимо жутким в устах такого верзилы. — Что это у нас за малютка, куколка-бздюкалка, а?

— Оставь собаку! — вскрикивает Билл. — Она-то здесь при чем?

Но Кидман, не обращая внимания на Билла, продолжает говорить с дрожащим мокроглазым Пэдди, щекоча ему под миниатюрным подбородком своим наманикюренным розовым пальцем, похожим на лопатку.

— Сейчас я тебя вздрючу, песик, — говорит он Пэдди. — Устрою тебе взбучку, собачоночка ты моя.

— Не трожь, — просит Билл, — оставь его в покое.

— Ведь твой папик не слушается моего папика, — сюсюкающим голоском втолковывает собаке Кидман. — Что в лоб ему, что по лбу. Верно я говорю, старый, что в лоб, что по лбу, а? И вот теперь за это я вздрючу тебя, собаченька. Вздрючу по самое не могу. Ну-ка, попрощайся с папиком. Скажи ему: па-а-пик, по-ка-а!

Зажав меж двумя пальцами лапку Пэдди, он комично помахивает ею Биллу.

— Ты, сучий потрох, — в бессилии рычит Билл. — Мордоворот поганый!

— Мордоворот, мордоворот, — соглашается Кидман. — Я же мордоворот, собаченька? Да? Мордоворотик сраный.

С этими словами он одной рукой берет Пэдди за шею, другой за бедра и резко, с прокрутом, скручивает его, будто выжимает полотенце.

Пэдди пронзительно, со взвизгом тявкает; у него ломается хребет, и одновременно наружу вылезают кишки и мочевой пузырь. Чтобы внутренности не попали на Кидмана, он со смехом отскакивает, роняя собаку на землю.

Такого жуткого воя от своего питомца Билл никогда прежде не слышал. Даже слов нет таких, чтобы как-то описать этот звук.

Билл тоже взвывает в ответ и отводит для удара свой некогда грозный кулак-скуловорот — теперь, правда, трясущийся и в сыпи старческих веснушек.

Тем не менее он делает это, пытаясь принять боксерскую стойку.

Но сзади наваливается Тонга и блокирует его умелым захватом. Чувствуется сладковатый запах его лосьона после бритья.

— А ну, стоп, папаша, — говорит он почти добродушно. — Стоп, говорят тебе. Брейк.

Билл вслепую молотит кулаками воздух, пытается оттоптать Тонге ноги. Снова воет.

Кидман смотрит вниз на Пэдди, затем на Билла и подмигивает.

— Сучье! — кричит Билл. — Сволота! Сволота гребаная!

Кидман на это хмыкает, а затем отводит ножищу и отпинывает Пэдди метров на пять по проулку.

Но даже сейчас Пэдди все еще жив. Об этом говорят его влажные глазенки, с мукой и блаженным непониманием глядящие на своего хозяина. С мукой и надеждой — словно Билл может пресечь все это одним лишь строгим окриком и взмахом длани. Ведь для Пэдди, йоркширского терьера, когда-то принадлежащего Дороти, Билл — это бог.

Кидман покачивается с пяток на носки, самодовольно ухмыляясь. Затем придвигает свое бесстрастное, жутковатое лицо к Биллу и говорит:

— Где у тебя похоронена жена?

Билл смотрит, не понимая.

— Где жена лежит, спрашиваю? — оскалившись, переспрашивает Кидман.

— Не твоего ума дело.

— Вот найду ее, откопаю и трахну.

Старик дергается, но Тонга удерживает его, дожидаясь, пока из него не уйдут последние силы. Тогда Тонга ослабляет хватку, и Билл оседает на землю. Привалясь спиной к стене, он тупо сидит, раскинув перед собой ноги.

Какое-то время Кидман и Тонга молча смотрят на него. Кидман мерзко склабится, у Тонги лицо помрачнее. А впрочем, оно у него всегда такое.

Затем Тонга смотрит на часы и кивает: пора. Оба вразвалку шагают прочь.

Зои уходит с работы, едва только появляется возможность. В стеклянной кабине лифта она опускается на уровень первого этажа и выходит наружу, на ходу стягивая поясом пальто.

Поворачивает направо, затем налево. Там, у изгиба узкой дорожки, дожидается автомобиль Марка, усталого вида «альфа-ромео». Марк сидит за рулем. При виде его сердце у Зои ухает вниз.

Она ныряет на соседнее сиденье, вдыхая запах старого винила, кожи и сигарет (раздавленными окурками которых, кстати, полна пепельница). Они едут к Марку, в большой, с двойным фронтоном эдвардианский особняк в Камбервелле. Там они зажигают свечи и усаживаются за кухонный стол в переделанном подвальном помещении. Старинный стол весь в царапинах, что его, однако, нисколько не портит. Марк наливает по бокалу вина, после чего сосредотачивается на сворачивании косячка.

— Что же мне делать? — потягивая вино, спрашивает Зои.

— А что ты надумала?

— Да вот не знаю.

— Я мог бы тебя отвезти. Туда, в полицейский участок.

— Если он не отвечает на телефон, то это потому, что не хочет разговаривать. — Примерно полминуты у Зои уходит на тщательное раскладывание и разглаживание лоскутков сигаретной бумаги. — Так оно наверняка и есть. Ведь так? Конечно так. Когда все в порядке, оно и идет гладко. А когда все встает на дыбы, он просто срывается и исчезает. Понятно, когда вокруг такая буча, он бы, наверное, уже захотел, чтобы я была рядом.

— Может, он просто не хочет тебя тревожить.

— У меня и так тревог выше крыши. Я за него боюсь. И уже порядком утомилась это делать. В общем, не знаю. — Она удивленно смотрит на обрывки бумаги, будто видит их впервые.

— Все развивается настолько стремительно, — говорит Марк. — Я имею в виду то, что ему приходится сейчас разгребать.

— Теперь ты его защищаешь?

— Да боже упаси. Но и размазывать его мне, знаешь, не с руки. Я испытываю к нему уважение. И сочувствие, если хочешь. Я видел, как он сегодня горевал по тому мертвому ребенку. А я тут шашни кручу с его женой.

— Каков нахал, — с дерзкой игривостью улыбается Зои. Свой бокал она двигает по столешнице, как планшетку по спиритической доске. О чем-то думает, прикусив губу. Затем говорит: — Можно, я тебе кое-что скажу?

— Да что угодно.

— Худшее из признаний. Очень неприглядное.

— Ты что-то такое вытворяла?

— Да нет, ничего я не вытворяла. Всю свою жизнь была образцовой девочкой.

Марк на это ничего не говорит — в отличие от многих мужчин, которые в этой двусмысленности наверняка углядели бы сексуальную подоплеку. Почесывая короткую бороду, он лишь на какое-то время ухватывает ее взгляд, одновременно прикуривая самокрутку.

— У тебя не бывает, — спрашивает Зои, — что ты вот так лежишь в три часа ночи, а в голове кружатся и кружатся мысли, уже за само появление которых тебе стыдно?

— Да это у всех бывает.

Он несколько раз затягивается косячком, после чего предлагает его Зои. Та секунду-другую колеблется.

— Иногда в мыслях я чуть ли не желаю, чтобы он умер, — неловко признается она. — Лежу в постели и фантазирую, представляю, что он на самом деле умирает. От этого как будто… легче, что ли. Намного. Вроде как решение всех проблем. Джона можно оплакать, поскорбеть по нему, и все, ты свободна, и никакой ненависти к себе. И все скорбят вместе со мной, сочувствуют, вместо того чтобы считать меня конченой сукой.

Она затягивается, задерживает дыхание, а потом выпускает дым тонкой струйкой. Возвращает самокрутку Марку.

— Ну, давай начнем с того, что сукой ты от таких мыслей не становишься, — рассуждает он. — Просто это фантазия избавления. Что-то подобное бывает у всех. Взять хотя бы жен смертельно больных пациентов. Они же от этого не становятся хуже. Просто это позволяет как-то уживаться с гнетом реальности.

Какое-то время они молча курят. Огоньки свеч трепещут, отбрасывая на стены чуткие, подвижные тени.

— Я от него ухожу, — подытоживает Зои. — Мне это все вот уже где. Ухожу, и точка.

— Ну и славно, — говорит Марк, потягиваясь и беря ее за руку.

Докурив косячок, они вместе поднимаются наверх.

Глава 15

Василе Сава, торговец детьми, снимает квартиру в одном из полуподвалов Майда-Вэйла.

По бетонным ступенькам Хоуи с Лютером спускаются к входной двери квартиры, попутно оглядывая зарешеченные окна. Хоуи стучит в дверь. У нее это хорошо получается — строго, по-полицейски.

Семнадцать тридцать пять. Они ждут. В семнадцать тридцать восемь Хоуи стучится снова.

Наконец дверь открывает хозяин — босой, в ношеной рубахе и потертых «левайсах». Накачан Сава не хуже надувного батута; брутальный квадратный «ежик» смазан гелем. По виду ему как раз подошло бы ставить на колени нацменьшинства, расстреливать их в основание черепа, а трупы сваливать в канаву Между тем, если верить официальным данным, он является владельцем фирмы мини-такси «Прима».

Лютер и Хоуи предъявляют беджи, спрашивают разрешения войти для разговора. Обмен любезностями длится около минуты:

— А насчет чего, собственно?

— Да так, надо бы задать вам несколько вопросов.

После этого Сава косым кивком указывает: следуйте, дескать, за мной.

Обустроился этот человек вполне себе ничего: добротная, правда слегка мрачноватая, квартира, обитая темными панелями под дерево; турецкие ковры. На одной из стен — сорокашестидюймовый плоский экран. Воздух в просторной, совмещенной с кухней гостиной несколько спертый, со специфическим запахом. Вдоль самой длинной стены тянется ряд объемистых стеклянных террариумов.

Лютер, не вынимая рук из карманов, нагибается, чтобы рассмотреть обитателей.

— Ну-ка, что тут у нас?

— Тараканы «мертвая голова», — поясняет Сава.

По-английски он говорит очень неплохо, всего лишь с небольшим акцентом: как-никак в этой стране он обитает вот уже восемнадцать лет.

— Ух ты, — удивляется Лютер, — здоровенные какие.

— Да, они такие. Но в уходе неприхотливы.

— А это?

— А это чилийская сороконожка. — Сава, встав на колени, постукивает пальцем по стеклу напротив членистого, синюшного, многоногого чудища размером с ладонь Лютера. — А там красноногие тарантулы. Ну а это черная королевская змея из Мексики.

Лютер смотрит на неподвижный желтый глаз рептилии. Затем поглядывает в сторону Хоуи. Сержант, скрестив руки, стоит у входа на кухню, старательно пытаясь скрыть отвращение.

В самом большом террариуме на обломанной ветке флегматично восседает игуана — создание песочного цвета со старческими брыльями и выпирающим хребтом. Лютер рассматривает ее. Затем они с Хоуи заходят на кухню, где Сава, суетясь, как старая служанка, колдует над кофе.

— И все-таки зачем мы здесь? — галантно интересуется он.

— Нам, в некотором роде, нужен совет.

— Да ну? И какой же?

— Насчет похищенных детей.

Сава увлеченно измельчает бобы в кофемолке, которая своим высоким противным жужжанием напоминает бормашину.

— Мы здесь не для того, чтобы ворошить былое, — успокаивает его Лютер. — Но нам в самом деле нужна справка от лица, так сказать, компетентного.

— Как я подозреваю, насчет похищенного младенца? Тот двинутый радиоманьяк, убийство женщины, что-то там еще… Я угадал?

Лютер кивает.

— Тогда вы не по адресу, — усмехается Сава. — Торговля детьми проходит в диаметрально противоположном направлении. Детки экспортируются из Восточной Европы в Западную, и никак не обратно. — Он изучающе смотрит на поджавшего губы Лютера. — Что, разочаровал?

— Да нет, не сильно.

— Разумеется, правозащитники в бешенстве. Как так, покупать или продавать человека! А как же права? Но трафикеров интересуют только деньги. Такое уж они дерьмо. Вы вот сами где родились, детектив Лютер?

— В Лондоне.

— Понятно. А ваши родители?

— Тоже в Лондоне.

— А родители ваших родителей?

— Зачем вам это?

— А вот зачем. Хуже плохого дома в богатой успешной стране может быть только отсутствие дома в стране никудышной. Поэтму нежеланный ребенок и вытягивает свой счастливый жребий где-нибудь в Лондоне или Барселоне…

Постепенно он распаляется. У Лютера невольно возникает мысль о легкой невменяемости этого человека, об агрессивном помешательстве, подпитанном безудержным употреблением стероидов. В кармане он осторожно нащупывает газовый баллончик и вертит его двумя пальцами.

— Неужели это так уж плохо для ребенка? — кипятится Сава. — Учитывая, что его будущие родители желают его настолько, что готовы выложить за него энную сумму? Что люди рискуют ради того, чтобы дать ему теплый, любящий дом? Как такое может быть предосудительным? Не по-ни-ма-ю! Объясните мне это, будьте добры.

— Люди не подлежат торгу, — сдержанно говорит Лютер. — Это же не скот.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Лет двадцать назад, — припоминает Сава, — Англия узнала из новостей о жутких условиях, царящих в румынских детских домах. Полуголые обгаженные детишки голодают, мрут как мухи. И тогда, помнится, тысячи семей на Западе всколыхнулись в порыве усыновить этих сирот. Было ведь? Спасти, вытащить их из этих страшных, говенных условий жизни. Но параллельно с легальным усыновлением тут же поднимает голову черный рынок.

Не забывайте, что Румыния — страна с дурным коммунистическим прошлым. Везде, куда ни ткнешься, надо сунуть на лапу, подмазать кому-то. Где в карман, где на ладошку. Обычное дело. И вот из-за этой массовой коррупции Евросоюз надавливает на правительство Румынии: не развести нелегальные случаи усыновления с легальными, нет — а полностью отменить усыновление за рубежом!

Только представьте себе всех этих младенцев и малолеток, которых к тому времени уже назначили на усыновление в обеспеченные западные семьи. Официально утвердили! Уже все, заветный штамп в бумагах! Они живут в этой грязи и сварах, как собаки в питомнике, но их вот-вот должны забрать, вывезти в Брайтон, Амстердам, Мадрид. И… нате вам! Никуда они не едут, вашу мать! А это означает, что они остаются у себя, в Румынии. Им больше не светит семья. Им больше вообще ничего не светит. Их оставляют голодать и замерзать, а чтобы согреть и накормить, еще и дерут в задницу и в рот.

Вы когда-нибудь бывали там, видели подобные места, хотя бы одно?

— Нет.

— А сами, небось, при этом думаете, что повидали всякое, да? Все, абсолютно все копы этим бахвалятся. Понятно, это часть вашего имиджа: «У-у, мы такое видали…» А мы вас видали, одним местом! И знаете, в чем тут ирония?

Лютер задумчиво оглядывает зловещего вида питомцев в их удушливых стеклянных ящиках, где они, не мигая, застыли в расщелинах сероватых камней. В одной из емкостей полно сверчков. Они сварливо копошатся, налезают друг на дружку, как пассажиры в бегстве из горящей подземки. Их сотни и сотни…

— Нет, не знаю, — отвечает он. — Расскажите.

— Кто именно над теми детишками издевается, знаете? Кто дерет их в задницу? Да прежде всего те, кого петушили, когда они сами были детьми! Вот так оно и идет, по кругу. Такие вот высокопарные мудаки, как вы, со всеми вашими морально-нравственными устоями, вещают мне с амвона, что продавать людей нехорошо. Но кто, как не вы, оставляет тех детишек гнить в поганых трущобах, потому что это, видите ли, ах как мерзко, заниматься куплей-продажей людей! Так вот, когда нынче будете укладываться спать, возьмите и представьте себе всех тех детей, которых не усыновили тогда, в две тысячи первом году. И представьте, как их трахают в задницу люди в синих мундирах. А затем представьте, как эти самые детки вырастают и пялят уже тех, кто родился после две тысячи первого. А потом, лет через пятнадцать-двадцать, настанет черед тех, кто рождается сегодня. Вот так оно и идет. Из-за козлов вроде вас.

Сава напряженно дышит; руки его подрагивают, сеть жил на предплечьях вздулась. Высказавшись, он продолжает мелкими глотками пить из чашечки кофе, манерно отставив мизинец.

— Люди, которые этого добиваются, — после передышки снова заводится он, тыча рукой куда-то вверх, — английские семьи, отчаявшиеся усыновить ребенка, — разве это какие-то чудовища? Нет, конечно. Как и те, у кого они вынуждены из-под полы забирать детей, — тоже не чудовища. В основном. И люди вроде меня, чей единственный проступок — это смыкать цепочку спроса и предложения, — тоже не какие-то там изверги. Поэтому если вы ищете кого-то, кто потакал зверю, вырезавшему ребенка из чрева матери, то идите вы знаете куда? Во всяком случае, вы ошиблись дверью.

— Вас понял, — вздыхает Лютер. — И вижу, что этот вопрос для вас очень болезненный. Но я думаю, что вам, для начала, нужно успокоиться.

— Да я спокоен.

Ой, что-то непохоже…

— Ищем мы совсем не вас, — еще раз повторяет Лютер, — но, возможно, кого-нибудь из тех, кому вы дали от ворот поворот. Кого-то, кто пришел к вам, совершив ошибку, которую, по-вашему, сделал сейчас я. Чудовище, которое решило, что идет на встречу с еще одним таким же чудовищем. Быть может, этот тип представился вам именем Торбалан.

— С такими, с вашего позволения, людьми я дело не имею. И не имел никогда.

— Но вы наверняка о них что-нибудь знаете.

— А если и да, то что?

— Я не совсем вас понял.

— Я о той награде, которую обещали по телевизору. Сотня тысяч. Это предложение все еще в силе?

— Само собой.

— А чтобы получить ее, надо что-нибудь подписывать?

— Ну как сказать… Обычно делается официальное заявление, под ним, понятно, ставится ваше имя. И если предоставленная информация выводит нас напрямую к поимке истинного преступника, то деньги ваши.

— Но есть, наверное, и какие-то другие каналы? Попрямей да побыстрей?

— Я в такие игры не играю. И вообще две минуты назад вы, помнится, распинались о судьбах детей.

— Нет. Две минуты назад я распинался о лицемерии. О людях вроде вас, которые на словах такие все из себя благородные, а на деле… На самом деле им на всех наплевать.

— Я вас очень прошу, — говорит Лютер. — Если вам известно это имя, назовите мне его. Пожалуйста.

— Не назову.

Лютер смотрит на Хоуи и вдруг прыскает со смеху.

— Значит, нет?

— Деньги несите, тогда я и назову вам его имя.

— Чье?

— Человека, который послал ко мне мистера Торбалана.

— Вы могли бы спасти чьи-то жизни, — с укором говорит ему Лютер. — А вы вместо этого вот что делаете.

— Чьи-то жизни я мог бы спасать последние шесть лет. И давать счастье бездетным семьям.

— Я знаю, вы испытываете горечь от этого.

— Не горечь. Нужду.

Лютер молчит в раздумье. Затем оживляется:

— Что ж, ладно. Посмотрим, что тут можно будет сделать. Сержант Хоуи, будьте добры, выйдите на улицу и наберите начальство, из тех, кто на месте. Узнайте, как быстро можно доставить нужную сумму мистеру Саве. Желательно срочно.

Хоуи, несколько удивленная, достает мобильник.

— Сейчас сделаю, шеф, — помахивает она трубкой.

Лютер и Сава молча смотрят ей вслед.

Лютер ослабляет узел галстука и снимает его.

— Хуже всего то, — говорит он, скатывая галстук в рулончик и убирая в карман, — что ваши аргументы в самом деле весомы. И пускай я с ними не согласен, но мне все равно пришлось бы их учитывать, вздумай я их опровергнуть. По всей видимости, вы сметливый человек.

— Да, я сметливый человек, от которого вам что-то нужно, и это у него есть.

Лютер соглашается, разводя руки в беспомощном жесте. Сава с выражением лукавого смущения на лице пожимает плечами. Удар кулаком приходится ему прямо в физиономию — короткий выпад, усиленный тяжестью плеча и корпуса.

Сава летит на пол. Лютер пинает его в ребра, затем хватает одновременно за ворот и штаны и лупит лицом о стеклянную стену террариумов. Те со звонким грохотом рушатся. Сверчки исполняют на голове и плечах Савы пляску свободы. Слетая вниз, они вскачь рассеиваются по всему полу Соскальзывает по руке хозяина на ковер черная змея. В одном из опрокинувшихся ящиков хлопотливо возятся тарантулы.

Снова подняв Саву на ноги, Лютер шарахает его о террариум игуаны. Тот остается цел — стекло слишком толстое, — но от удара падает на пол.

По полу вольно скачут сверчки, осторожно нащупывают дорогу тарантулы. Здоровенный таракан шмыгает у Лютера по ботинку как раз в тот момент, когда он, скрутив Саве руку за спину, заламывает ее между лопаток.

Он вдавливает Саву лицом в паркетный пол, борясь с искушением давить и давить до конца, покуда этот череп не хрупнет и не продавится под мощным нажимом руки.

При этом Лютер нагибается, дотягиваясь губами до самого уха Савы.

— Ты не понял меня, — сырым шепотом говорит он. — Мне очень, очень нужна сейчас твоя помощь.

Хоуи дожидается снаружи, на холоде, сунув руки в карманы и притопывая по мостовой, чтобы согреться. Жаль, что она больше не курит, бросила; хотя толку-то — курящих нынче все равно не сыщешь днем с огнем. А стоит самой появиться с сигаретой, как все вокруг тут же начинают корчить изуверские рожи, так что становится не по себе.

Она слышит грохот бьющегося стекла, а вслед за ним приглушенный рев; нервно оглядывается по сторонам. Ей вспоминается, как когда-то, когда ей, еще паиньке, было девять лет, она уже мечтала стать полицейским. А девчонка по имени Изабель постоянно ее подначивала спереть что-нибудь из магазинчика на углу. И Хоуи тогда стибрила с полки, как сейчас помнится, пакет лапши быстрого приготовления. Всю последующую неделю она тайком безутешно проплакала, полагая, что вора служить в полицию не возьмут ни за что, — даже после того, как она, так же исподтишка, возвратила на полку украденное.

Сейчас, стоя в закоулке Майда-Вэйла и слыша приглушенные звуки ударов, она с тревогой прикидывает, не вызвать ли поддержку. Все-таки, пожалуй, лучше воздержаться.

Она доходит до угла дома и заглядывает в окно. Звуки сюда не доносятся, зато можно увидеть, что происходит в квартире.

Не проходит и минуты, как появляется Лютер и, застегивая на ходу пальто, приближается к ней. Он кивает снизу вверх, как бы спрашивая: ну, что у тебя здесь?

Хоуи молчит. Тогда голос подает Лютер:

— Нам надо поговорить с неким Стивом Биксби. Этот человек и вывел Мистера Торбалана на Саву.

— Ладно, — откликается сержант. — Укажите только, в какую сторону ехать.

Голос у нее подрагивает.

Лютер между тем шагает к машине. На его широченной спине что-то шевелится. Чтобы поспеть за шефом, ей приходится перейти на трусцу; она полубежит и, прищуриваясь, рассматривает его пальто. Уцепившись за ткань крючками на кончиках своих хитиновых лап, сидит огромный сверчок.

— Босс?

— Шеф. — Он оглядывается. — Что?

— Тут у вас жук какой-то. Большой.

Он машинально заводит руку себе за спину, пытаясь стряхнуть насекомое, но не дотягивается. Тогда Хоуи, нагнав его, после секунды колебания брезгливо смахивает сверчка ладонью. Тот приземляется на тротуар и пытается найти себе укрытие под мусорным баком. Скоро его убьет холод.

Хоуи впускает Лютера в машину, ждет, пока он усядется, и закрывает дверцу. Затем на рысях обегает машину и запрыгивает на водительское сиденье.

О чужих младенцах Генри начал подумывать тогда, когда осознал, что в силу разных причин и непреодолимых обстоятельств он не может создать свою собственную семью. И он стал присматриваться к людям на улице, в магазинах, автобусах и метро. Проникаясь завистью к их жизни, он непроизвольно в них влюблялся — в эти исполненные совершенства пары, безукоризненные ячейки общества, в основе которых внутренний союз двоих.

Именно тогда он начал приодеваться, чтобы осуществить свои тайные замыслы. Зимними вечерами ему нравилось выходить в деловом костюме и темно-сером длинном пальто. Приглушенного тона галстук, чопорные ботинки, черепаховые очки и скромный, слегка старомодный кожаный портфель. Летом он надевал длинные шорты с накладными карманами, а в руке нес нейлоновый кофр из-под ноутбука, в котором ноутбука-то как раз и не было. А был тот же самый набор орудий для убийства, что и в скромном, чуточку старомодном портфеле: вязаный шлем с дырками для глаз и рта, моток нейлоновой веревки, ящичек с инструментами фирмы «Ледерман», рулон клейкой ленты, фомка, отвертка, шило, шприцы, скальпели, сверток мешков для мусора среднего размера, а также зубчатый охотничий нож.

Генри нравилось незаметно провожать своих избранников до дома. Как правило, что-то не складывалось у него с ними: они жили в квартирах то с укрепленной входной дверью, то с камерами видеонаблюдения. Иногда определить однозначно, что именно не так, было затруднительно: от дома исходила некая энергия, аура. Дело было то ли в архитектуре, то ли в углу, под которым окно спальни выходило на улицу.

Но зато он до сих пор помнит то пронзительно сладостное покалывание в яичках, когда у него впервые все получилось.

Она была миниатюрная, с оливковой кожей. Мини-юбка зрительно прибавляла длины ее ногам. Стрижечка у нее была типа «пикси», с косыми прядками-перышками на челке. А еще она носила кроссовки без носков, и ее коричневые лодыжки, мягко охваченные белыми манжетами, вызывали у Генри невероятное возбуждение.

Как правило, она выходила на Тафнелл-парк, никогда не замечая его. Тем летним вечером она безостановочно болтала по сотовому. Огненно-румяные полоски закатного солнца, скудеющий поток усталого транспорта, запах жаркого асфальта — таков Лондон в июне. Великолепный момент. Эрекция у Генри была такая, что член буквально ломило.

Снаружи паба под названием «Лорд Пальмерстон» она встретилась со своим бойфрендом — светловолосым, высоким, широкоплечим, с прекрасной осанкой, которая у Генри почему-то ассоциировалась с Оксфордом или Кембриджем.

Он держался в тени, когда они на углу улицы затеяли обниматься, а там и целоваться. Генри, непроизвольно сглатывая слюну, голодными глазами наблюдал, как эротично они запускают языки друг другу в рот.

Он чуть не приплыл до срока, когда, отвлекшись от поцелуя, парень медленно и вкрадчиво полез рукой девчонке под одежду, водя по явственно выпирающим из-под тоненькой блузки соскам.

Генри шел за ними до самого дома, а потом не сводил с них глаз, глядя через окно.

Позднее он все же ворвался туда. Себе обещал, что уйдет, если проникнуть в дом будет сложно, но ночь стояла жаркая, и юные прелюбодеи забыли запереть кухонное окно.

Через него он забрался внутрь и внимательно обследовал небольшую квартирку. А, вот и они, спят. Они лежали по разные стороны постели, а между ними невысоким барьером протянулась простынь, свернутая жгутом под напором их страстей.

Ухажер, свернувшись калачиком, спал голый. Пожухший его член укрылся в гнезде лобковых волос; на широких плечах светлели пятнышки угрей.

Она лежала на спине, томным жестом прикрыв глаза рукой. На ее обнаженном теле смутно светлели места, обычно скрываемые бикини, причем на груди они были потемней (она что, недавно загорала где-то в неглиже?).

Юных любовников Генри оглядывал, стоя в дверях; то, что его могли увидеть, его не волновало.

Наглядевшись вдоволь, он осмотрительно опустился на четвереньки и пошарился по небрежно разбросанной на полу одежде. Девица носила розовые трусики. Он поднял их, сладострастно обнюхал и принялся мастурбировать. Наступивший после пяти-шести приятных передергиваний оргазм был не более чем сцеживанием, которое будто опустошило Генри, просто вывернуло его наизнанку.

Генри знал, что, оставляя здесь белье со своими следами, он рискует, но сама эта мысль действовала на него возбуждающе. К утру семя подсохнет. Она проснется и, собираясь, сунет свои трусики в сумочку. Принесет домой и выстирает, а затем снова наденет их и будет носить. Она будет носить их снова и снова. Генри млел от самой мысли, что посредством трусиков он может прикоснуться к потайным складкам ее вульвы.

Поэтому трусики он оставил там же, где нашел, — с пропиткой из своей спермы на самом интимном клинышке, после чего покинул квартиру тем же путем, что и проник туда.

Такой вот сложился у него летний роман. Постепенно Генри привязался к этой парочке. Звали их Ричард и Клэр. Ричард работал в Сити, а Клэр в Сохо, на небольшом предприятии, где основной ее обязанностью было встречать и провожать визитеров и подавать им чай и кофе. Но она была амбициозна, жизнерадостна и состояла на хорошем счету у своих хозяев. За это Генри ее обожал.

Дважды в неделю он старался садиться с ней в один и тот же вагон — вполне достаточно для того, чтобы развить отношения до стадии молчаливого приветственного кивка. Один или два раза в час пик их притискивал друг к другу людской водоворот, и они стояли совсем рядом, вместе держась за поручни. И тогда его бередил ее запах — ощущения, усиленные его тайным знанием о ней (бледные контуры бикини на ее коже) и то, как она, вероятно, ведет себя при оргазме. Вначале судорожно сгибаются ее ступни, а мышцы ног отвердевают; все тело приподнимается от напряжения, волной идущего от туловища к шее и голове, лихорадочным румянцем проступающего на лице. Затем ее живот изнутри сладко щекочут своими крылышками бабочки — настолько нестерпимо, что она прикусывает губу, наддает и сжимает в порыве ягодицы, тихонько, придушенно при этом попискивая. А когда все кончается, она, вероятно, разражается азартным, лучистым смехом эйфории, какая обычно бывает у людей, с облегчением покидающих кабинки американских горок.

Дойти до приветственного обмена кивками с Ричардом Генри никак не удавалось, несмотря на то что он разъезжал на одном с ним поезде так же добросовестно, как и на поезде с Клэр.

Чем больше он узнавал Ричарда, тем меньше ему нравился этот человек. Клэр была безупречна, а вот Ричард — нет. Он напоминал ярко-зеленое яблоко, которое при хрустком надкусывании оказывается суховатым и вяжуще-мучнистым на вкус.

Ричард, по мнению Генри, был какой-то деревянный. Не было в нем ничего интересного — ни слов, ни мнений, которыми бы он отличался от выбранных наугад мужчин его возраста, класса и этноса.

Ричард был просто скучен. Даже то, как он трахался, наверняка быстро приедалось. Генри был уверен, что, обрабатывая языком промежность Клэр, Ричард тоскливо смотрел в потолок и жалел о времени, потраченном на доведение партнерши до оргазма.

Однажды вечером в Сохо Генри проследовал за Ричардом в один из баров и увидел, что он там встретился с другой женщиной. Оба набрались на глазах у Генри, и Ричард положил ей руку на колено. Потом они целовались через стол.

Генри до сих пор иногда прогуливается по улице, где жила Клэр. А когда у него хорошее настроение, он забредает в Сохо, в какой-нибудь из тамошних кабаков, куда имел обыкновение захаживать Ричард.

Нередко Генри мечтательно задумывается, что же с ними сталось, нашли ли оба свое счастье в этой жизни. Иногда он представляет, как рука другого, уже неведомого ему мужчины заныривает в те самые розовые трусики и проскальзывает туда, внутрь. При этом Генри вкрадчивым теплом окутывает ностальгия.

Но что ни говори, Ричард и Клэр оказались для него прекрасным ориентиром в поисках совершенства. Сполохи первых впечатлений ослепляют, но надо неизбежно пройти через их чудесную свежесть, через страстную увлеченность, что сродни легкому умопомрачению. И при этом надо вникнуть, изучить все настроения, все привычки и склонности твоих избранников, хорошие и дурные.

На сегодня их у Генри шестнадцать — этих самых лондонских пар; у одних есть дети, у других нет.

В миниатюрном сейфе под лестницей он хранит ключи от их домов и квартир. Время от времени ему нравится забираться к ним и прогуливаться, похаживать вокруг, пока они спят. Он любит их фотографировать, снимать на видео. Можно и помастурбировать, хотя понятно, свою ДНК Генри больше где попало не разбрасывает.

Генри знает, как можно попасть в чужой дом, оставаясь при этом незамеченным. Он начал заниматься этим много лет назад, задолго до того, как появился на свет Патрик.

Сейчас он вынимает из потайного места ноутбук и подключает его. Сидя на диване рядом с Патриком, мышью прогоняет весь список.

Патрик сидит нахохленный, на слова отзывается неохотно — дуется, должно быть, из-за недавней вздрючки. Ладно, пускай…

Свой выбор Генри делает быстро — Далтоны. Мужественный папаша. Красотка-мамочка. Лапочка-доченька. Ах, шалунья…

Собственно, выбор он сделал задолго до того, как раскрыл ноутбук. Просто для него это своего рода ритуал.

Патрика он отсылает наружу — готовить все к выезду.

Глава 16

Кэтлин Пирс — тридцать два, и вот уже пять лет, как она служит доброй самаритянкой. Стала ею спустя несколько месяцев после того, как Меган Харрис покончила с собой. Близкими подругами они с Меган не были, просто знали друг друга еще с университета. Пересекались в основном на свадьбах, днях рождения да на каких-нибудь девичниках и вечеринках у общих знакомых. Однажды вместе, в компании еще пяти-шести человек, провели выходные в Фалираки.

Кэтлин даже подумать не могла, что Меган так несчастна. Сама относилась к ней с благоговением и даже с некоторой опаской: Меган была настолько же безрассудна, насколько обворожительна.

После ее похорон Кэтлин стали одолевать раздумья — а не выглядела ли Меган действительно несколько поникшей и отстраненной на каком-нибудь из тех бесшабашных девичников? Или же все дело в ее, Кэтлин, чувстве вины? Кэтлин знала, что память о самоубийцах имеет свойство пятнать оставшихся чувством вины; что те, кто остался жить, начинают выискивать, а подчас и выдумывать знаки и предвестья беды, которых на самом деле не было и быть не могло.

Однажды вечером Меган вернулась с работы и приняла огромную дозу снотворного. Наутро соседка по квартире застала ее в кровати бездыханной. А спустя восемь дней Кэтлин сидела на жесткой церковной скамье в новехоньком траурном платье и черных туфлях, которые немилосердно жали. Сидела и оцепенело глядела на гроб.

Больше всего ее угнетала сама непоправимость произошедшего, нечто такое, от чего бесприютно веяло вечностью: вот так запросто взять и упорхнуть из мира, исчезнуть, как мыльный пузырь, — бац, и нет тебя.

Мир сделался зыбким, утратив свою достоверность. Кэтлин погрузилась в состояние, обычно именуемое умеренной формой депрессии. Все вокруг казалось декорациями к некоему фильму, а люди — в том числе и знакомые — актерами в нем. Глядя из окна пятого этажа на затянутую пеленой дождя панораму Лондона, Кэтлин вяло думала: «Вид-то какой… натуральный».

После нескольких беспросветных месяцев она решила: с этим надо что-то делать, и делать нужно что-нибудь хорошее. И вот она здесь, отвечает на звонки по телефону доверия, неся волонтерскую вахту три раза в месяц.

Сейчас пять тридцать восемь пополудни. На том конце провода рыдает молодой человек. Когда Кэтлин участливо спрашивает, о чем он хотел бы поговорить, молодой человек ноет в трубку:

— Я насчет папаши звоню. Мне хочется его убить, зарезать, зарубить, к чертовой матери!

— Что ваш отец делает такого, что вам приходят в голову подобные мысли?

На том конце провода долгая пауза. Наконец ее собеседник произносит:

— Это он взял ребенка, ту девочку. Эмму. Это все он. Надо сказать, что звонки от психопатов поступают сюда довольно часто. В глубине души вы это знаете, но все равно приходится реагировать на них с определенной долей серьезности, потому что… а вдруг вы ошиблись?

— Малышка Эмма? — произносит Кэтлин.

— Я сидел, ждал в машине. Позвонил в полицию, но их сроду не дождешься. Она была вся лиловая, извивалась. А затем ей стало плохо. По-настоящему плохо, и он не отвез ее в больницу.

Кэтлин изо всех сил пытается держать себя в руках.

— А как вы это восприняли?

— Да я просто чуть с ума не сошел. Башка пошла кругом. Я его хочу убить, правда. Куда как легче было бы, если б я его просто порешил.

У Кэтлин холодеют руки.

— Там есть семья, — продолжает звонящий. — Далтоны. Так вот, они ему нравятся.

— Нравятся чем?

— Своей девочкой. У них есть дочка. Он хочет от нее наделать детей. Говорит, что никогда не пробовал с девственницей. А она еще маленькая совсем. Ей всего одиннадцать.

Кэтлин чувствует, что может сейчас вырубиться: перед глазами все плывет, как будто взлетел уровень сахара в крови. Руки-ноги коченеют, слабеет голос. Так бывает у пассажиров во время резкой посадки самолета…

Добрые самаритяне на телефоне доверия никогда не звонят в полицию, что бы там ни несли в трубку их визави: это нарушает пункт об абсолютной конфиденциальности. А еще им категорически запрещено что-либо советовать. От Кэтлин же сейчас требуется не просто совет, а прямое указание.

Говорит ли ее собеседник правду или обуян безудержной фантазией, ей нужно удержать его на линии, а самой успеть дозвониться до службы «999» — чтобы его забрали, ради его же собственного блага.

Она затравленно озирается, оглядывая безликие столы и склонившиеся над ними головы.

— Я ненавижу его, — назойливо повторяет молодой человек. — Ненавижу. И не знаю, что мне делать.

— А что вы должны были делать?

— То, что он мне говорит. Вспарывать.

— Что значит «вспарывать»? Кого?

— Их.

— Зачем?

— Потому что надо.

— Почему надо?

— Потому что он мой отец.

Кэтлин оглядывается через плечо, взглядом призывая начальника своей смены, Мэтта, — коротыша с пушистым ореолом реденьких волос и родимым пятном на лбу.

Тот пододвигает стул и тихо усаживается рядом, явно желая поддержать ее своим молчаливым присутствием. Внезапно Кэтлин осознает, что с работой своей не справляется.

— Я не хочу этого, — бубнит голос в трубке. — Я не знаю, что мне делать.

«Не делай этого!» — вопит она, но всего лишь про себя.

На нее смотрят невозмутимые глаза Мэтта.

— Мне пора, — говорит этот парень. — Я в гараже, с собаками. Он идет. Все, мы выходим.

Прежде чем Кэтлин успевает что-либо произнести в ответ, связь обрывается. Пустота на линии оставляет гнетущее впечатление. Так всегда бывает, когда случается что-нибудь очень скверное. Эта пустота нависает над ней, сгущаясь как облако.

Мэтт уводит Кэтлин в кабинетик наверху. Там она сидит, сжав руками кружку и мрачно дуя на чай.

— Как так можно? — то и дело вскидывается она. — Почему нельзя никому об этом сообщить?

— Потому что это вне наших полномочий. Наш обет перед абонентами — сохранять полную конфиденциальность.

— А если он говорит правду? Что, если действительно существует такая семья, Далтоны, или как их там? А он их возьмет и перережет?

— Кэйт, я понимаю твое состояние…

— При всем к тебе уважении, Мэтт, сейчас я в этом сомневаюсь.

Мэтт рассказывает, как когда-то он отвечал на звонок женщины, принявшей смертельную дозу снотворного. Ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь был на телефоне, пока она уходит из жизни. Мэтт отнесся к этому с уважением. И он сидел и слушал, как она угасает.

Идут годы, а это самоубийство по-прежнему является ему в снах. Он видит ту женщину как настоящую, хотя в жизни никогда не видел ее лица. Видит так отчетливо, будто все происходит наяву. Во сне он спрашивает, как ее звать. И она всякий раз называет разные имена.

— Если ты нарушишь конфиденциальность хотя бы единожды, — говорит он, — потом будешь делать это беспрерывно. Зачем тогда вообще эти самаритяне, служба доверия?

Кэтлин кивает.

— Может, тебе самой не мешает с кем-нибудь поговорить? — участливо спрашивает Мэтт.

Она смеется. Почему? Да потому, что очень уж это нелепо звучит сейчас. Так что спасибо, не надо, она уж как-нибудь сама…

А там уже и конец смены. Кэтлин надевает пальто и прощается со всеми. Напоследок заходит в туалет и возится с косметикой.

И идет куда-нибудь, где можно напиться. Желательно до беспамятства.

Глава 17

Микрорайон Халлиси возвели в шестидесятые. В основе концепции строительства лежали идеи знаменитого Ле Карбюзье, восхищавшегося, как известно, океанскими лайнерами, которые он считал идеальной моделью для жилой застройки.

В итоге жилмассив вырос быстро, но судьба его как-то не задалась. И до сих пор путь в недра этих облезлых цитаделей из бетона проходит по сырым подъездам, темным колодцам лестниц и обшарпанным коридорам.

Стив Биксби проживает на пятом этаже многоэтажной башни Милтон. Сейчас этот худой долговязый хрыч в гавайской рубашке и защитных штанах, щуря оплывшие, с тяжелыми мешками глазки, стоит в дверях и, морща лоб под куцым ежиком волос, чуть заикаясь, допытывается, с какой стати Хоуи с Лютером хотят к нему войти.

На часах без десяти шесть вечера. Хоуи отвечает, что им надо всего лишь задать несколько вопросов. Опустив глаза, она замечает у колена Биксби питбуля палевого окраса, который глядит на гостей близко посаженными мутноватыми глазами дебила. Биксби чувствует, как напряглись его визитеры.

— Насчет собаки не волнуйтесь, — успокаивает он. — Это славный парняга, правда, Лу? А, парень?

— Вы не возражаете? — подает голос Лютер.

Биксби не возражает. Лютер опускается на колено и подзывает к себе собаку, слегка причмокивая и прищелкивая пальцами. Лу подходит к нему, добродушно переваливаясь. Лютер похлопывает его по костистой крепкой голове, что-то негромко бормоча при этом.

— Славный пес, — говорит он Биксби.

— А вы, я смотрю, собачник?

— Чем больше узнаешь людей, тем больше нравятся собаки, — отвечает, выпрямляясь, Лютер. — У вашего Лу на боках шрамы. Он с кем-то грызется?

— Было дело, и не раз, — признает Биксби. — Его в свое время нашли возле Уолтемского леса. Знатоки говорят, его использовали как живца.

— Живца? — переспрашивает Хоуи.

— Живцы — это старые псы, не способные уже стервенеть, — поясняет Лютер. — Их сажают на цепь и дают другим собакам практиковаться на них.

Хоуи смотрит на эту широкую треугольную голову, на глаза-бусины и невероятно мускулистую грудь. Свесивший — из угла пасти жаркий лоскут языка, пес вызывает у нее жалость.

— Все-таки ничего, если мы зайдем? — снова интересуется Лютер. — Он ведь нас не покусает?

Биксби, покачивая головой, отступает в сторону.

— Да какой из него кусака — все зубы уже съел. Правда, парень?

И это действительно так: большинство зубов у пса отсутствует.

Лютер и Хоуи заходят в тесную, загроможденную квартиру. Цветастые занавески, ковер с психоделическими узорами, наверняка доставшийся от предыдущего хозяина. Потемневшее и засаленное кресло, на спинке которого наверняка когда-то обитала кружевная салфетка. В углу — толстый старомодный телевизор на шатком столике. Кругом — полным-полно вещиц на собачью тематику: собачки из фарфора, собачки из пластмассы…

Биксби усаживается, засунув длинные жилистые руки между костлявых коленей. Он снова осведомляется у своих гостей насчет цели их прибытия.

— В ходе расследования было упомянуто ваше имя, — говорит ему Лютер. — И мы бы с вами хотели на этот счет переговорить.

— Какого расследования?

— А вы как думаете?

— Не знаю. Потому и спрашиваю.

Лютер смотрит на беспокойные руки Биксби.

— Все-таки, мне кажется, вы о чем-то думаете, Стив. Сложно ведь ни о чем не думать.

— Я чист как стекло.

— Но ведь я же сказал вам: всплыло ваше имя.

— Тогда, значит, кто-то лжет вам. Поговорите с моим надзирателем, сходите к тому, у кого я на пробации. С психиатром пообщайтесь: ведь я и на консультации хожу, и в группу, и сам, тет-а-тет. За все мои прошлые дела я расплатился в полной мере и теперь держусь в стороне от рисковых ситуаций. Я в самом деле стараюсь.

— Стараетесь что?

— Стараюсь стать лучше.

— А такие, как вы, вообще могут стать лучше?

— А вы знаете, каково это, быть мной? Думаете, мне это нравится?

Его глаза исследуют сначала лицо Лютера, затем Хоуи. Но те не выражают ничего — ни осуждения, ни жалости.

— Я пил, — рассказывает Биксби. — Пил чудовищно, чтобы смыть все это. Смотрел на фото той похищенной девчушки, а в голове было только одно: «Ага, теперь понятно, почему он ее заарканил. Она же милашка». Или, скажем, шел на семейные дни рождения, пел со всеми «хэппи безди», а сам думал только об одном: «Вот бы мне утащить вашу дочку и трахать, трахать ее!» Как, по-вашему, я должен себя чувствовать?

Хоуи рассматривает диски DVD, лежащие на полке: «Высшая передача», Беар Гриллс, «Матрица»…

— Не знаю, — отвечает Лютер.

— А я вам скажу — ощущение кромешной ненависти к себе и желание сдохнуть.

— Тем не менее вы здесь. И не сдохли.

Биксби смотрит на Лютера так, словно получил пощечину.

— Да пошли вы, — огрызается он. — Понятно? — Он хрустит узловатыми пальцами. — Вы когда-нибудь пытались быть тем, кем на самом деле не являетесь? Вы ненавидите всю эту круговерть мыслей в своей башке, а они все лезут и лезут, все кружат и стучат, что твой гребаный поезд, и нет от них избавления…

— Все это, Стив, мне известно досконально. Но совсем не обязательно воплощать эти мысли в действии, правильно я говорю?

— Я ничего не делал, — лезет в бутылку Биксби. — Я никогда ни одного ребенка пальцем не тронул. Ни разу. Вот вы гей или натурал?

— Натурал, если это имеет для вас какое-то значение.

— Тогда вы могли бы представить себе, каково это — никогда не притрагиваться к женщинам? Тянуться к ним, вожделеть их чуть ли не с десяти-двенадцати лет, каждый день их видеть, таких красивых и сексуальных, и никогда — вы слышите? — ни-ког-да не прикасаться к ним даже пальцем, я уж не говорю о том, чтобы заниматься с ними любовью. То есть вообще никак. И умереть девственником. Знать, что ваше самое нежное прикосновение погубит их.

— Нет, — отвечает Лютер, — такого я представить не могу. Но опять же, я не могу представить себе и торговлю детской порнографией.

— Ах вот вы о чем. Да, это со мной было.

— Выходит так, что вы вредили детям опосредованно. А вам никогда не приходило в голову, что детишки на тех снимках не попали бы в сети порока, если б не существовало на рынке людей вроде вас, стоящих в очереди на покупку этих самых картинок?

— Мне думается, люди, делавшие те снимки, хорошенько все взвешивали, прежде чем заниматься их продажей, — аргументирует Биксби.

— Установлено, — напоминает Лютер, — что вы заправляли сетью. К вам стекались разные люди. Вы их связывали с другими людьми — причем людьми с довольно специфическими интересами.

— Все это уже позади.

— Я знаю. Между тем мы ищем человека, который, вероятно, приходил и обращался к вам. Понятно, дело было не вчера.

— Когда же именно?

— Не знаю. Но это был человек с достаточно пикантными запросами.

— Запросы у них у всех на редкость пикантные. Это их проклятие.

— Вы ведь любите детей?

— Очень.

— А новости вы смотрите?

— Иногда.

— Сегодня смотрели?

— Может быть. Точно не припомню. А что?

— А мне кажется, вы должны помнить.

Лютер подается вперед и говорит тихо, как недавно разговаривал с собакой, отчего Биксби, в свою очередь, тоже вынужден податься навстречу.

Питбуль с низким горловым подвыванием ерзает на ковре.

— Позавчера ночью кто-то вырезал ребенка из материнской утробы, — произносит Лютер. — Человек, способный на такое, думается мне, из тех, кого вы должны знать. Или, по крайней мере, знать о нем. Вероятно, с той поры, как это произошло, какая-то часть вашего сознания ждала тихого стука в дверь. Потому что вам известно, кто этот человек.

Биксби смаргивает. Хлопает себя клешнями по предплечьям. Старый пес влезает к хозяину в кресло и напрашивается на ласку.

— Да, таких людей я знавал множество, — вздыхает он наконец. — Но не забывайте, что их специфичность — наша специфичность — заключается отнюдь не в понятии «педофилия». Речь тут идет не об этом. Как не может идти речь о таком понятии, как «человек нормальной ориентации». Кое-кто из этих так называемых нормальных не прочь иногда пощеголять на каблучках, или в дамском бельишке, или в чулочках с пажиками, или в распашонке, или дать себя отхлестать по мягким местам властной госпоже. В общем, чего только не придумывают. В церкви сексуальности прихожане бывают самые разные, вы понимаете?

Лютер молча кивает, давая ему высказаться.

— То же самое с мужчинами, которые жаждут секса с детьми, — говорит Биксби. — Вариантов здесь хоть отбавляй — гетеросексуальных, гомосексуальных. Мужчины, которых тянет после секса убивать детей. Мужчины, которые их, наоборот, обожествляют и искренне не могут поверить, что ребенок не способен испытывать к ним такое же вожделение. Вот в чем была моя проблема, и я сейчас пытаюсь ее изжить.

— А как обстоит с младенцами?

— Такое встречается редко, но тоже бывает. Но уж сколько я всего перевидал за годы общения с такими типами, а с этим не сталкивался ни разу. Ни разу ко мне не приходил клиент, который бы бредил фантазией вырезать из материнской утробы младенца для насыщения своей похоти.

— Так что же нам теперь думать?

— Что человек, которого вы ищете, не педофил.

— Значит, вы действительно его знаете? — помолчав, спрашивает Лютер.

Биксби отводит глаза. Лютер опять смотрит на его нервные руки, на то, как они щекочут грудь собаки, почесывают ее угловатую голову Биксби то и дело наклоняется, поглаживая носом пса по шее. А пес неотрывно смотрит на Лютера.

Лютер говорит:

— Сержант Хоуи, вы не могли бы подождать меня в машине?

Хоуи, не глядя на него, отвечает:

— Да я в порядке, шеф. Здесь тепло, светло…

От Биксби не укрывается, что между полицейскими возникает некоторое напряжение.

— Стив, — обращается Лютер, — нам крайне важно узнать хоть что-нибудь об этом человеке.

— Я даже не уверен, что это тот, кто вам нужен.

— Но у вас есть такое ощущение, верно?

Биксби, прикусив губу, неохотно кивает.

— Тогда я не понимаю, почему вы сейчас скрытничаете, — говорит Лютер.

— Все просто — помощь и соучастие.

— Вы каким-то образом содействовали этому человеку?

— Не исключена и такая вероятность.

— И боитесь вернуться за решетку?

— Честно говоря, я лучше бы умер.

— Посмотрим, что можно будет сделать, чтобы избежать этого. Разумеется, если вы нам поможете, прямо здесь и сейчас.

— Мне нужна гарантия неприкосновенности. От уголовного преследования.

На смех Лютера вскидывается собака: спрыгнув с кресла, она всем своим видом выражает готовность защищать хозяина, заслоняя его тощие ноги своим собственным телом.

— Всем чего-то да надо, — говорит Лютер, — кроме собаки. А ей и так хорошо.

— Знаете, как с такими, как я, поступают в тюрьме? — спрашивает Биксби уныло.

— Нет. Верх справедливости?

— Изнасилование — это песня по сравнению с тем, что могут сделать с жертвой.

Пес гавкает, вернее, пытается. У него явно что-то не так с горлом. Он яростно косится на Лютера своим глазом.

— Ваш знакомый собирается кого-то убить, — говорит Лютер. — Может быть, уже сегодня ночью. Вы это знаете: наверняка видели в новостях, слышали по радио. В Интернет заходили.

— У меня нет допуска к Интернету.

— Ну, нет так нет. Но вы знаете, чем он всем угрожает. И вы способны мне помочь. Может, хотите, чтобы я на коленях умолял сказать о том, что вы знаете? Но только я слишком спешу. Часики-то тикают.

— Ничем не могу помочь. Уж извините.

— Стив, — вмешивается Хоуи, — у нас нет никакой необходимости разглашать, откуда поступит эта информация.

В глазах Биксби появляется надежда:

— А так можно?

— Конечно можно. Мы так все время делаем. Вас мы обозначим как «анонимный источник». И если это поможет нам поймать убийцу-рецидивиста до того, как он погубит еще кого-нибудь, то поверьте, никаких вопросов никто не задаст.

— Но вы же не можете это гарантировать? В смысле, на сто процентов?

Лютер дергает себя за палец, щелкая суставом. На кресле он восседает так, будто это трон или электрический стул.

— Вы знаете, когда мне удалось подремать в последний раз?

— Нет.

— Я тоже не знаю. И я, Стив, не делаю никакой тайны из того, что нынешний день складывается у меня самым прескверным образом. Просто гнусным. Сегодня утром я вытащил из земли мертвого младенца. И это все по кругу ходит у меня в голове. Уже просто тошнит. А сейчас я к тому же понимаю, что если этот человек прикончит нынче ночью кого-нибудь еще, то вина будет моя — из-за недостаточного рвения, из-за вялости, из-за бубнежа по этому поводу на очередной пресс-конференции. Вы улавливаете?

Биксби кивает.

— Ну ладно, — подводит итог Лютер. — Насколько я вижу, у вас сейчас два варианта. Первый: вы принимаете совет сержанта Хоуи. Совет, между прочим, дельный.

— А второй?

— Второй? Вы сидите здесь, пока я наблюдаю, как сержант Хоуи по моему приказу покидает квартиру.

Приподнявшись на кресле, он выуживает из кармана газовый баллончик, резиновую дубинку и снова садится, держа их в руках, как державу и скипетр.

Биксби напряженно сжимает и разжимает кулаки.

— Шеф, — подает голос Хоуи.

— Сержант, прошу заткнуться. — Лютер бросает на нее яростный взгляд.

Хоуи замолкает. Она сидит вся на взводе и не знает, что делать.

— Помогите мне, Стив, — душевным голосом просит Лютер. — Помогите мне поймать этого человека. Обещаю, что мы за вас похлопочем. От себя обещаю.

Биксби обхватывает пса, как плюшевого мишку, и целует его в мускулистую шею. Затем говорит:

— Приходил тут ко мне один. Давненько уже. Года два назад. Даже, наверное, три. Хотел ребенка.

— Как звали того человека?

— Генри.

— Генри?

— Кажется, Генри Грейди. Может, конечно, выдумка.

Хоуи все записывает.

— Вы можете дать приметы? — осведомляется Лютер. — Как он выглядел? Черный, белый? Толстый, худой?

— Белый. Ни большой, ни маленький. Очень такой… спортивный.

— Спортивный в каком смысле? Мускулистый, как культурист?

— Скорее как легкоатлет. Типа марафонца.

— Цвет волос?

— Темный.

— Длинные они у него, короткие?

— Короткие и очень аккуратно уложены — на такой вот проборчик. И еще набриолиненные.

— Откуда вы знаете?

— По запаху. Он этим моего деда напомнил.

— Выговор?

— Местный, лондонский.

— Вам известно, где он жил?

— Нет.

— Машина, на которой ездил?

— Не знаю.

— Номер телефона?

— Номера он менял. Осмотрительный, мерзавец.

— Вроде вас.

— Вроде меня.

— Как был одет?

— Одет прилично. Всегда при костюме с галстуком. Пальто. Такое, знаете, с воротником из другой ткани, вроде бархата.

— А сам он каков, если судить по поведению? Общительный или, наоборот, скрытный? Дружелюбный, агрессивный? Словом, какой?

— Да не знаю. Мужик как мужик. Мимо такого на улице пройдешь и не заметишь.

— Так, ладно, — кивает Лютер. — Значит, он хотел ребенка. Для чего, не говорил?

— Нет. Но на педофила не походил, это точно.

— Вы это уже дважды повторяете. Откуда такая уверенность?

— Вот попадаете вы, скажем, в незнакомый паб в незнакомом городке, но точно почему-то усекаете, что человек перед вами за столиком — полицейский…

— Понял. Но если он не педофил и не вхож был в вашу сеть, то откуда он знал, где и как вас найти?

— Через знакомого.

— Какого знакомого?

— Есть такой, Финиан Уорд.

— И где он, этот Финиан Уорд, живет?

— Теперь уже нигде. Рак печени. Умер еще на прошлое Рождество.

Лютер испытывает глухое отчаяние.

— А Финиан Уорд рассказывал вам, как они с Генри сошлись?

— Нет. Но Финиану я доверял. Человек он был хороший.

— Хороший. Только педофил.

— По наклонностям. Но не по поступкам. Человек он был по натуре очень трепетный.

— Итак, Генри Грейди отыскивает вас через Финиана Уорда. Говорит, что хочет ребенка, младенца. При этом он не педофил. Тогда младенец, наверное, для его жены?

— Я тоже так думал. Пока…

— Что — пока?

Биксби отводит глаза.

— Стив, пока что?

— Гм. — Стив сглатывает слюну. — В общем, я ему сказал, что младенца добыть нелегко. Они всегда при ком-то. Когда ребенку уже два или три года, непременно отыщется момент, когда он оказывается без присмотра. Но только не младенцы. Такого просто не бывает. Но он насчет всего этого был уже в курсе.

— А вы откуда знаете?

— Я его, грешным делом, пытался отговорить — ради него же самого, да и ради ребенка. Сказал, что единственно возможный способ добыть то, что он хочет — если уж у него такие проблемы с усыновлением, — это купить ребенка. Всегда ведь есть женщины, готовые свое чадо продать.

Нога Лютера мелко дрожит.

— Это вы так ему помогли?

— Ну да, советом. Я рассказал ему о человеке по имени Сава. Вы с ним знакомы?

— В общем, да, встречались. Ну и что потом?

— А потом он ко мне вернулся. Сказал, что ему не нужен ребенок от какой-нибудь там алкоголички, шлюхи, наркоманки или эмигрантки.

— Это почему же?

— Он сказал, что щенки без родословной не ценятся. Вот он и хотел себе ребенка с родословной.

— В каком, интересно, смысле?

— Ему нужны были хорошие родители, — поясняет Биксби. — Приятной внешности. Умные, состоятельные. Счастливые.

— Счастливые? Он так и сказал — счастливые?

Биксби отвечает кивком.

— Я ему разъяснил, что ничего не получится. Такие люди со своего младенца глаз не спускают. Так ему и сказал: это просто исключено.

— А он?

— Пошутил, что неосуществимых желаний не бывает.

— И каким это, интересно, образом он думал свое желание осуществить?

— Он сказал, что ему нужна женщина, — говорит Биксби.

— Для чего?

— Для отвода глаз. Потому что женщинам обычно доверяют.

Лютер сразу вспоминает о группе экстракорпорального оплодотворения, о той странной паре, которая уделяла слишком пристальное внимание Ламбертам. Наверняка, думается ему, в группе был тот самый человек, который называл себя Генри Грейди. Это имя отзывается у него во рту медным привкусом, привкусом крови и волнения. Сердце Лютера бьется сильно и быстро.

— И вы именно так поступили? Помогли Генри Грейди найти такую женщину?

— Да.

— Кто она такая?

— Милашка Джейн Карр.

— И где же мне найти теперь эту «милашку»?

— В тюрьме Холлоуэй.

— С каких пор она там?

— Месяца полтора уже. Возвращена под стражу.

— За что?

— За принуждение к сексу нацменьшинств, — поясняет Биксби. — Она пользовала местных темнокожих через веб-камеру. Оплата по факту просмотра.

Квартиру Лютер покидает на нетвердых ногах; Хоуи следует за ним, как на поводу.

— Вы в порядке? — официальным голосом спрашивает он.

— Я-то да, — отвечает она из-за его спины, — в общем и целом.

— А если не в общем и не целом?

— Шеф, вы только что применили силу к одному свидетелю. И запугивание — к другому.

— Что поделать. У меня, кстати, есть смягчающие обстоятельства.

— Не уверена, что закон их признает.

— В отношении педофилов признаёт.

Он исчезает в потемках лестничного колодца.

Хоуи задерживается ровно настолько, чтобы увидеть, как Лютер выходит из подъезда и направляется к автомобилю. Тогда она выхватывает сотовый и дрожащим от волнения голосом спрашивает начальника отдела Роуз Теллер.

— Это срочно! — говорит она.

Лютер погружается в мягкие объятия вечера. Он прекрасно понимает, что Хоуи обеспокоена происшедшим. Он решает ей все объяснить по дороге в Холлоуэй. И даже извиниться, если уж на то пошло.

Приближаясь к машине, спохватывается, что ключей-то у него нет. Обернувшись, Лютер еле различает силуэт сержанта Хоуи — не более чем смутная тень на бетонной дорожке. Она разговаривает по сотовому и вышагивает как-то уж очень строго, по-военному, возможно и сама того не замечая. Походка ее и выдает.

Лютер чувствует, что этот разговор не сулит ему ничего хорошего. Он ныряет в еще более глубокую тень и спешит прочь.

Через пять минут он оказывается на Лавендер-Хилл-роуд. Еще через три он уже в такси, на пути в Холлоуэй.

Бар «Пикколо» Кэтлин совершенно незнаком, она здесь впервые. Фешенебельным это местечко в итальянском стиле не назовешь: не столько ретро, сколько кич. Вокруг гудит рой офисных клерков, слинявших с работы пораньше.

Она сидит в темном закутке, медленно опустошая бутылку вина. На третьем бокале ее посещает мысль позвонить Кэрол, затащить ее сюда и попробовать повеселиться, что ли. Впрочем, Кэтлин уже чувствует: стоит ей только увидеть Кэрол, как она сразу же расплачется. А объяснить Кэрол, в чем дело, она не имеет права. Получится нехорошо.

Она убирает телефон в сумочку.

На четвертом бокале Кэтлин подумывает отлучиться наверх купить пачку «Силк кат» и, сидя на скамейке, высадить ее всю. Но и это явно не выход. На улице холодно, а здесь тепло, даже чуточку душно.

Официант бросает на Кэтлин вопросительные взгляды, когда к ней подсаживается первый за вечер местный алкаш, чтобы поинтересоваться, ждет ли она кого-нибудь или просто день прошел хреново. Никаких особенных планов на ее счет он не строит — так, пустое любопытство с целью выяснить, кинул ее кто-то или она просто невротичная сука.

Она обжигает его взглядом, и он отваливает обратно к своим дружкам.

Продолжая пить, Кэтлин чувствует, как внутри ее все медленно закипает. Но затем она делает попытку проявить сострадание, как и подобает доброй самаритянке: глядя поверх бокала, с вялой ободрительностью помахивает горе-прилипале. Вроде бы жест извинения, но истолковать его можно и иначе — вроде как «знай наших».

Сгорая от смущения, она снова пригубливает вино, от которого уже ощущается тяжесть в желудке (как же оно там плещется!). Возвращаются мысли о Далтонах и их дочке, которой одиннадцать лет… Эту мысль Кэтлин старательно заталкивает подальше, на самые задворки сознания.

Она быстро просматривает список номеров в мобильном телефоне, сознавая, что уже готова совершить ошибку размером с водородную бомбу. Но надо хоть что-то делать, хоть с кем-нибудь перемолвиться. И она набирает Гевина.

— Привет, Кэйт! — слышится в трубке его бодрый голос. — Как ты там, ничего?

То, как он это произносит, вызывает у нее зубовный скрежет. Она уже не рада тому, что набрала его номер. Но что еще остается делать?

— Привет, Гав, — произносит она.

— Так как? — ждет он продолжения.

— Да так, — отвечает она. — Как дела?

— Подвисаю я как-то. Работа, всякое такое. А у тебя?

— И я подвисаю.

— А-а, — реагирует Гевин. — Ты…

— Я в итальянском баре, — раскрывает свою дислокацию Кэтлин, — в траттории.

Иностранное словцо она выговаривает нарочито с придыханием (получается что-то вроде трах-хтории, с оттенком юмора, принятого между ними, хотя какие уж тут шуточки…).

— Отлично, — говорит он.

— А я тут слегка приняла на грудь, — делится Кэтлин, — немного развеселилась и подумала: почему бы мне не позвонить тебе, не поздороваться. Так что привет еще раз!

— Ну, привет, — несколько рассеянно говорит он. — У меня тут…

Но ей не хочется слышать, что он скажет дальше, потому что в голосе Гава наверняка будет сквозить неловкость: у него, небось, под боком друзья, или какая-нибудь девица, или и то и другое. Гав сейчас с ними хохмит, потому что уж такой он, этот Гав.

Хочется сказать ему что-нибудь стервозное, кусачее, но, честно говоря, ничего такого на ум не приходит. А потому она просто сидит, наматывая на палец прядь своих прекрасных, как у Елены Троянской, волос, держа в другой руке айфон и сгорая от желания поделиться с Гавом страшным знанием, которым она отягощена. Знанием того, что сейчас — не исключено, что как раз в эту секунду, — может твориться с семьей неких Далтонов, у которых, между прочим, есть одиннадцатилетняя дочь.

И все же Кэтлин сдерживает себя, бросает ему: «Ну, бывай!» — и отключает связь, оставляя Гэвина в некоторой растерянности (зачем звонила-то?) и в приятной истоме от мысли о том, что у нее сейчас наверняка нервный срыв из-за их недавнего расставания.

Она опустошает последний бокал и требует счет. Как назло, из головы напрочь вылетает ПИН-код, Приходится просить официанта немного подождать, пока он не вернется обратно, что и происходит в конце концов. Кэтлин оставляет до идиотизма большие чаевые, коряво расписывается на чеке, роняет в сумочку кошелек, надевает пальто и, пошатываясь, выходит.

На остановке она ждет автобуса, притопывая и дрожа: холод, надо сказать, ужасный. С одной стороны, хорошо — отрезвляет. Но и плохо, с другой стороны, — ужас как хочется в туалет. Причем первое никак не происходит, а второе только усугубляется.

Она снова достает телефон. Думает позвонить Мэтту в офис самаритян, однако уже наперед известно, что он скажет. Кэтлин сует трубку обратно в карман и ждет автобуса.

Мимо снуют микроавтобусы и легковушки, среди них немало такси. Кашляя и чихая, на противоположной стороне дороги грузно проносится автобус — продолговатый яркий пузырь, наполненный людьми. На светофоре притормаживает машина, самая обычная. За рулем сидит мужчина, рядом с ним его жена. Они болтают о чем-то своем. На заднем сиденье двое ребятишек: девочка лет пяти и спящий малыш в детском кресле.

Кэтлин стоит достаточно близко, чтобы сделать один-единственный шаг вперед, аккуратно постучать в окошко и сказать: «Не возвращайтесь домой, там небезопасно». Но это не Далтоны. Эти люди просто не могут ими быть. Лондон чересчур велик и многолюден. Но даже в этом бурлящем ненасытном мегаполисе жизненные пути людей пересекаются, приходят в соприкосновение. Кэтлин представляет, как она вытягивает руку, стучит по лобовому стеклу и спасает этих людей.

Женщина, сидящая в машине, явно чувствует на себе пристальный взгляд Кэтлин. Она оборачивается и, не мигая, смотрит девушке в глаза — царственная, как львица. Женщина-львица, которая, не задумываясь, в одну секунду тебя порвет за своих малышей, беззаботно спящих сзади.

Кэтлин растягивает губы в улыбке. Женщина как-то странно на нее смотрит, глаза ее вдруг теплеют. Тут загорается зеленый свет, и машина уносится, бесследно растворяясь в венах Лондона. Кэтлин знает, что больше никогда не увидит этих людей.

Она снова думает о Меган — подруге, наложившей на себя руки. А еще о своем болване-начальнике. О папе с мамой, о сестре и о ее, Кэтлин, племянниках с племянницами. Наконец о дедушке с бабушкой; об их запахе, таком домашнем, таком родном; они в ней, своей внученьке, души не чают.

Кэтлин подходит к телефонной будке. Бросает в щель две однофунтовые монеты. Через директорию своего айфона набирает первого по списку Далтона из тех, что проживают в Лондоне. Трубку берут на девятом гудке. Туманный голос мужчины (наверняка семейного), только что поднятого ею со сна:

— Алло?

— Алло, — говорит в трубку Кэтлин. — Я понимаю, что это звучит более чем странно, так что извините, если я ошиблась. Надеюсь, что ошиблась. Я хочу вам сказать, что кто-то, вероятно, планирует причинить вред вам и вашей семье сегодня ночью.

Далтонов в Лондоне значится сто шестьдесят два. Кэтлин обзванивает их всех.

Глава 18

Тюрем Лютер терпеть не может. А уж особенно «Холлоуэй», с его атмосферой скверно обустроенной больницы. В скудно освещенном, особенно во внерабочие часы, зале свиданий он дожидается, когда к нему выведут Милашку Джейн Карр.

Да уж, действительно мила — до непристойности. При виде ее на ум сразу приходит эротика Викторианской эпохи. Ну и телеса же у нее, прямо-таки неохватные.

Лютер старается не смотреть, как она усаживается и скрещивает под сдобным бюстом мясистые окорочка предплечий и оглядывает его своими коровьими очами.

— Ну, чего изволите? — спрашивает она.

У нее тоненький игрушечный голосок, как у какого-нибудь нежного мультяшного создания. И в то же время невероятно вкрадчивый (у Лютера возникает ассоциация с привиденьицами маленьких девочек).

— Мне нужна ваша помощь, — говорит он, основательно укладывая руки на стол.

— В связи с чем?

Джейн чуть смешливо складывает губки по-детски очаровательным бутончиком.

— В связи с одним известным вам мужчиной, — отвечает Лютер, распознавая ясно различимую внутри ее червоточину. — Речь идет о вашем добром знакомом, Генри Грейди.

Он делает паузу в расчете хоть на какую-нибудь реакцию, но ее нет. Милашка Джейн лишь поигрывает глазками и улыбается, как фарфоровая кукла.

— Он вырезал целую семью, всю, целиком, — говорит Лютер. — И я очень боюсь, что на этом убийстве он не остановится.

— Что ж, — улыбается она, — рассказать я о нем могу, и, если хотите, решительно все.

— Хочу, и даже очень. Прошу вас, расскажите.

Она детским движением склоняет голову набок и, выпятив нижнюю губку, говорит:

— Как же мне здесь надоело.

— Могу себе представить.

— Просто проходу нет от лесби, которые готовы на меня наброситься. А еще антенщики по ночам пялятся через дырочки. Их же не зря антенщиками кличут. Так и слышно, как они пыхтят там, дроча. На моей двери каждое утро засохшая сперма — можно ногтем отколупывать. Да еще все это сучье на меня крысится. Завидует, ревнует. Вещички тырит, угрожает. Иногда и локотком в бок норовят ткнуть, пока никто не смотрит.

— Мне очень жаль, что вам здесь не по душе.

Сморщенный в гримаске обиды бутончик раскрывается в игривой улыбке, от которой у викторианской Венеры приподнимаются уголки губ.

— Послушайте, — говорит Лютер. — У меня на все это нет времени. Полный цейтнот. Я бы не сидел здесь перед вами, если бы положение не было действительно отчаянным. Так что же вы хотите?

— Доступ к Интернету.

— Этому не бывать, с учетом правонарушения, за которое вы отбываете срок.

— За мной можно надзирать. Я хочу хотя бы читать почту. А еще я кисок люблю. И керамику.

— Извините, но боюсь, что никак.

Улыбка становится шире, обнажая желтоватые зубы. Лютер с тоской думает о том, что если у него когда-нибудь и получится заснуть, то его сны будут осквернены фантомами этой женщины. Мелькает мысль о детях, которым она может являться в снах, но эту мысль он упрятывает подальше, в самую сердцевину своего сознания.

Затем Лютер со значением смотрит на свою пятерню, * распластанную по столу. Не меняя позы, он ждет, пока Милашка Джейн не улавливает направление его взгляда. Тогда он поднимает большой палец, приоткрывая спрятавшийся под ним пакетик кокаина.

— Да ну, — играет глазами Милашка Джейн Карр, — вы мне такого сроду не дадите.

Из дальнего угла на них поглядывают надзиратели.

— Нет, — сверлит его взглядом Джейн, — вы не дадите мне это.

— А я, между прочим, отчаянный, — говорит Лютер.

И незаметно выстреливает в ее сторону пакетиком, который тут же прячется под ее ладонью.

— Будет и еще, — говорит Лютер.

— Что вы хотите?

— Генри Грейди, — напоминает Лютер. — Где он жил?

— Не знаю.

— Где вы встречались?

— Он всегда приходил ко мне сам.

— Как он с вами контактировал?

— Присылал сообщения.

— А по электронной почте?

— По электронной почте никогда.

— Какая у него была машина?

— Тачка как тачка. «Форд фокус» или типа того.

— Цвет?

— Темный.

— Синий? Черный?

Она пожимает плечами.

— Старый? Новый?

— Подержанный.

— Салон аккуратный или неряшливый?

— Прямо как новенький. И запах такой приятный.

— Номера помните?

— Глупыш — ну откуда? На кого я, по-вашему, похожа?

Он улыбается: его так и подмывает ответить.

— Расскажите, чем вы занимались вместе.

— Ну, для начала я прикидывалась социальной работницей. — Милашка делает большие глаза. — Мы стучались в двери и заходили внутрь, как шерочка с машерочкой.

— Заходили куда?

— В дома с новорожденными младенчиками.

— Каким образом он выбирал дома?

— Не знаю. Говорил мне, что занимается этим уже не первый год, все девяностые у него так прошли. Только дома были не такие навороченные.

— Примерное их местоположение помните?

— Так, с кондачка, нет.

— И что вы делали, когда попадали в те дома?

— Просили показать ребенка. Дескать, на родителей поступила жалоба. В общем, пытались наезжать на них.

— А цель какая?

— Забрать ребеночка из дома.

— И как, получалось?

— Ни разу. Никто дальше порога не пускал. Всякий раз у нас бумаг не хватало. Сразу удостоверение начинали требовать, хватались за телефон, всякое такое.

— И сколько таких попыток вы сделали?

— Шесть или семь.

— За какой период?

— Недолго. Недели две. А он все больше и больше распалялся.

— Распалялся?

— Ой, он вообще злюка.

— Почему вы так решили?

— Да потому. Он всех ненавидит. Лесбиянок, гомиков. Черных, пакистанцев, америкосов. Бездомных. Педофилов. Педофилов, наверное, больше всего.

— Педофилов? — Сердце у Лютера на миг замирает. — А как он проявлял свою ненависть?

— Говорил, что любого, кто тронет малолеточку, надо вешать без разговоров. Только сначала нужно прилюдно яйца оторвать.

— А что вы ему на это отвечали?

— А я-то что, я свой первый член отсосала в три года, и надо сказать, это было вкусно.

Лютер смотрит на свои руки. Он чувствует, как безумие этой женщины пропитывает его, что твой трупный запах. Отмыться от этого невозможно. Можно мыться, и мыться, и мыться, но ничего не изменится, пока само не выветрится.

— Вы так ему и сказали? — спрашивает он.

— Да, конечно. Терпеть не могу, когда кто-то гарцует, свысока поглядывая на педофилов. Ведь это же так забавно, так прикольно. Малолетки это обожают.

Он сжимает край столешницы. Медленно считает до пяти.

— Как прореагировал Генри, когда вы ему это сказали?

— Разозлился.

— Насколько?

— Накинулся на меня, как будто совсем рехнулся. Волосы дыбом, орет благим матом, слюной брызжет. Прямо Гитлер какой-то. Вопит, что никакому ребенку это не может нравиться, дети слишком малы, чтобы это понимать. А я ему: «Ну, малы, ну, не понимают — и что с того?»

— А он что?

— Что у педофилов дефективные гены. Что им надо запрещать плодиться.

— Это было сказано только о них?

— Обо всех. Об убийцах, насильниках. Арабах, евреях, черных.

— Их надо….

— …Извести как породу.

— То есть так и сказал? «Извести как породу»?

Милашка Джейн кивает, явно довольная произведенным эффектом:

— Во благо рода человеческого.

— А ну-ка, давайте вернемся немного назад, — говорит Лютер. — Этот ваш спор, где он происходил?

— В его машине.

— И насколько он тогда разошелся? Настолько, что мог вас ударить?

— Нет.

— Вы почувствовали, что находитесь в опасности?

Милашка Джейн улыбается чуть снисходительно.

— Когда на тебя нападает мужчина, — говорит она, — целься по его глазам и яйцам. Неважно, насколько он силен. Глаза и яйца — это его слабое место. Всегда и по-любому.

Она выпячивает грудь и жеманно вытягивает губки.

— Как вы тогда оказались в его в машине?

— Мы ехали в эту самую… в группу помощи. Группу поддержки бесплодных пар.

— Понятно, — кивает Лютер. — Когда он туда вас повез?

— Где-то через годик после истории с социальным патронажем. Он мне сказал тогда, что ставит крест на той затее. Что ребенка, который бы его устраивал, таким образом не найти. Ох уж он и психовал!

— Что значит — «который бы его устраивал»?

— Ну, он же хорошего хотел.

— Стало быть, хорошего?

Она кивает с улыбкой, умиляясь настолько же естественно, насколько Лютер внутренне содрогается.

— Значит, он вас возил на сборы той группы по поддержке борьбы с бесплодием?

— Да.

— И это не казалось вам предосудительным?

— А что тут такого. Он тогда положил глаз на эту пару, как их…

— Ламберты?

— Да, на них. Сказал, что они ходят в группу поддержки, хотя жена у того уже беременна. Генри был на подъеме. Говорил, что это лучший способ сойтись с ними поближе.

— А ну-ка, еще раз. По вашим словам, он положил глаз на ту пару. В каком смысле?

— У него вроде был список людей, от которых он хотел ребенка. Новорожденного.

— Какой список?

— Сказать не могу, не знаю.

— Сколько в нем было пар?

— Не знаю. Мне-то какое дело. Я и не спрашивала. Но знаю, что Ламберты были у него в фаворе. Он был в них вроде как даже влюблен.

— Прямо-таки влюблен? А в кого, в Сару Ламберт? Или в Тома Ламберта?

— Да в обоих. Говорил, что они сплошное совершенство. Показывал мне видео, на котором они трахаются. В темноте, правда, сложно было разобрать, но он говорил, что это они.

У Лютера напрягаются мышцы живота.

— У него есть видеозапись Ламбертов в момент… интимной близости?

Милашка Джейн восторженно кивает.

— Сделанная без их ведома?

— Да их там целая куча. Как она сидит в тубзике, как он бреется. Как они смотрят телевизор, как милуются.

Рука у Лютера начинает подрагивать. Он откладывает ручку.

— Записей была тьма-тьмущая, — увлеченно продолжает Джейн, — причем очень многих семей.

— Семей? Каких именно?

— Откуда мне знать. Он просто хотел показать мне, как они друг с дружкой занимаются любовью. Думал, если я насмотрюсь на нормальных людей за нормальным сексом, как это принято у нормальных, то я и сама сделаюсь нормальная.

— Он так и сказал, «нормальная»?

— Любимое его словцо. Все же на чем-то повернуты, верно? У каждого есть что-то, от чего ему крышу сносит. Он вот был двинут на нормальности. Он обожал быть нормальным.

— Сколько пар он вам показал?

— Точно не помню — десять или двенадцать. Да мне все это было по барабану. Кроме одной пары… Жена там такая крошечная. Бритый лобок, титек считай что и вовсе нет, соски размером с пенни. Сладенькая такая…

— А не было это видео скачано с Интернета?

— Да ну. Он сам снимал.

— Без ведома снимаемых.

— Ну да, само собой.

— И как он их снимал?

— Ему помогал сын.

— Кто помогал?

— Сын.

— Какой сын? Вы что-то раньше сына не упоминали.

— Правда? Ну, значит, забыла.

— Сколько ему сейчас лет?

— Не знаю. Годков двадцать, наверное.

— Вы с ним знакомы?

— Так, пересекались разок-другой. Генри его высаживал по дороге в больницу.

— Где именно?

— Каждый раз по-разному. Не упомню — то там, то здесь.

— Как его звать?

— Патрик.

— Как он выглядит?

— Как выглядит… да не знаю. Парнишка как парнишка.

Озорной огонек в смешливых глазах постепенно тускнеет; разговор явно наскучивает ей. Конец его, судя по всему, не за горами.

— А во время встреч в группе поддержки ЭКО, — спрашивает Лютер, — он просто так сидел? Сидел и смотрел на Тома и Сару Ламберт? Что он еще делал?

— Пробовал с ними подружиться.

— И как, получилось?

— Хрена с два. У них от него мурашки по коже бегали.

— Откуда вы знаете?

— А чего тут знать. Он же противный был, склизкий, как жаба. Жену от него мутило. А вот муж, тот, пожалуй, не прочь был меня трахнуть. Вид у него был такой: все глаз с меня не сводил.

Лютеру, кстати, сейчас тоже трудновато отвести от нее взгляд…

Через десять минут Милашку Джейн сопровождают в камеру. Лютер подписывает нужные бумаги и по гулкому лабиринту блекло-сумрачных коридоров выходит наружу, под белесые фонари тюремного двора, в режущем свете которых переливчато пляшет скудная взвесь дождя.

Снаружи, за воротами, ждут два полицейских авто. Возле одного из них, скрестив руки и потупив голову, стоит Роуз Теллер. Лютер шагает прямиком к ней.

— Он называл себя Генри Грейди, — говорит он быстро, не давая ей сказать ни слова. — Удалось составить его подробное описание. У него есть сын, звать Патрик. А еще у него есть что-то вроде базы данных — список людей, за которыми он следит. В их числе были и Ламберты.

По какой-то причине они значились у него в фаворитах. Но есть и другие. И еще: он не педофил. Семья для него многое значит…

Роуз обхватывает себя руками за плечи и переступает с ноги на ногу. На ее лице выражается хмурое нетерпение.

— Больше всего ему хочется быть нормальным, — продолжает Лютер. — Себя он считает аутсайдером, каковым по сути всегда и был. Он явно вырос не в обычном семейном окружении. Это может быть все, что угодно, — религиозный культ, коммуна хиппи. Но вероятнее всего, он был в свое время усыновлен. На некоторых детей усыновление, пусть даже вполне благополучное, действует негативно. Генри всегда ощущал себя неприкаянным. И теперь он пытается создать свою собственную семью. Поэтому его так распирает от гнева — как, в сущности, и любого отца, обвиненного кем-то в педофилии. Он…

— Ладно, — сухо говорит Роуз Теллер, — теперь — стоп!

Слова застревают у него во рту, скапливаются клубком где-то в мозгу, за глазами.

— Нам нужно найти человека по имени Финиан Уорд, — по инерции продолжает говорить он. — И любую фиктивную соцслужбу, которая в середине девяностых функционировала в Бристоле. Думаю, через нее он смог выйти на Эдриана Йорка. Он выдавал себя за социального работника и…

— Стоп! — опять произносит Теллер.

Лютер замолкает; руки его повисают плетьми вдоль боков.

— Иди домой, — говорит она.

— То есть как? Он же на воле — сейчас, сию минуту. И я вот-вот настигну его.

— Его пасут сотни хороших копов. Все, что ты нам дал сейчас, пойдет в общую базу данных.

— Шеф, вы не можете так со мной поступить. Я просил отстранить меня от дела, но вы сами настояли, чтобы я остался. И вот мы здесь, мы почти дошли. Я его уже нюхом чую, улавливаю его смрад.

— И чтобы здесь оказаться, ты напал на одного свидетеля и запугивал другого…

Скрежеща зубами, он вспоминает тот тихий звонок Хоуи из сырой бетонной коробки подъезда.

— Неотложные обстоятельства, — пожимает он плечами.

— Это не оправдание. Ни перед законом, ни передо мной.

— Шеф, — призывает он, — где-то сейчас есть ничего не подозревающая семья. Возможно, у него подобраны ключи к их дому. Он к ним войдет и сотворит все, что ему заблагорассудится. — Лютер показывает ей свои часы с неумолимо тикающими стрелками.

— Сегодня же ночью. И вы знаете, что это может означать. Вы видели, что осталось от Ламбертов.

— Ты не спал трое суток. И это по тебе видно.

— Что именно?

— Ты не можешь быть спокойным. Ты, как зверь, мечешься из угла в угол.

— Я в отчаянии.

— Ты взвинчен.

Она берет его под локоть и отводит в сторонку.

— Я уверена, почти на все сто, что Сава заявлять на тебя не будет, — втихомолку говорит она. — Субъект вроде него зуботычины принимает как, можно сказать, издержку своего ремесла. А словам Биксби никто не поверит.

— Так в чем же проблема?

— Проблема в том, что ты это сделал.

Он раздраженно фыркает, загнанный в угол, обезоруженный. Протягивает руки, словно взывает к луне:

— Шеф, но я в полном порядке!

— Из Джейн Карр ты вытянул многое, — качнув головой, замечает Теллер. — Как это ты исхитрился? Ведь к таким, как ты, у нее душа не лежит: типаж не ее. — Она буравит его пронзительным, хищным взглядом. — А если мы прикажем надзирателям обыскать ее камеру? Они там ничего не найдут?

Лютер засовывает руки в карманы и принимается нарезать сердитые, бессмысленные круги.

— Я не могу вот так взять и уйти домой, — бросает он наконец, — именно сейчас. Не могу, и все.

— Не ты это решаешь.

— Нет, я серьезно. — Лютер останавливается. — Решите наконец, да или нет.

— Иди домой, Джон.

Лютер чешет кончик носа.

— Ладно, — вздыхает он. — Хорошо. Иду домой и прячу голову под подушку. Но за это вы окажете мне одну услугу, ладно?

— Смотря какую.

— Если унюхаете что-нибудь — что-то действительно важное, стоящее, — сразу дадите мне знать.

— Заметано.

Он шаркает ногами. Хмурится.

— И все-таки я в полном порядке, — упрямо твердит он самому себе.

За истекшие сутки в Лондоне не зарегистрировано ни одного ложного вызова. Зато ближе к ночи ситуация меняется с точностью до наоборот. Озорные подростки, кипящие обидой брошенные любовники, расисты, студенты под кайфом и сумасшедшие всех мастей названивают сотням семей, предупреждая, что к ним едет Пит Блэк.

Все те, кому звонят, — в ужасе. Несколько десятков из них набирают службу «999». Кое-кто носит фамилию Далтон.

Все звонки регистрируются и проверяются. Но никто, разумеется, не верит, что человек, назвавшийся Питом Блэком, станет предупреждать своих жертв, что он уже в пути.

Глава 19

Домой Лютер возвращается около восьми часов вечера. Прежде чем переступить порог темной прихожей, он проверяет звонки, поступившие на сотовый. Одиннадцать пропущенных вызовов. Три голосовых сообщения от Зои, в которых сквозит раздражение и явственное беспокойство. Она перестала звонить несколько часов назад. Интересно, где она сейчас.

Лютер отключает телефон, кладет его в карман и шагает в дом, походя сбрасывая свое пальто на лестничные перила. Он не знает, чем заняться. Для начала топает на кухню и ставит мобильник на подзарядку Затем поднимается в ванную, чистит зубы и пригоршнями плещет воду в лицо. Весь усеянный бусинами прохладных капель, он смотрит на себя в зеркало, после чего спускается вниз и включает телевизор. Щелкает несколько раз пультом, затем выключает. Обходит дом, последовательно зажигая везде свет. Отправляется обратно на кухню, проверяет телефон, убирает оставленные Зои после завтрака тарелки, включает посудомоечную машину.

Открывает холодильник и разглядывает его содержимое — соусы в бутылочках, фрукты и йогурты в ослепительно-ярком свете. Лютер смотрит на все это до тех пор, пока холодильник не начинает напоминать о себе тревожным пиканьем.

Еще там стоит пакет молока, купленный в понедельник, когда младенец Ламбертов все еще сидел в утробе матери. А теперь дитя вместе с родителями лежит на мраморной скамье морга. Глаза мертвецов загадочно приоткрыты, как будто им известно кое-что недоступное вашему пониманию; нечто такое, о чем вы и сами узнаете достаточно скоро.

Это молоко все еще годно к употреблению; можно забелить им чашку чая. Он смотрит на него под попискивание холодильника и не слышит, как в замочную скважину вставляется ключ, отворяется дверь, заходит Зои и ставит в передней пакеты с продуктами. Не слышит он и того, как она проходит по залу и останавливается у двери на кухню.

— Ты дома, — говорит она.

Избыток чувств в ее словах Лютер игнорирует. В самом деле, мало ли что говорят друг другу люди. В большинстве произносимых нами слов отсутствует изначально заложенный в них смысл.

— Я тебе раз сто звонила, — говорит она, — а у тебя телефон отключен.

— Если оставлять его включенным, он только и делает, что звонит.

Холодильник все пищит. Лютер захлопывает дверцу. Ему кажется, что если бы он заговорил с ней сейчас об этом молоке, то ситуация бы нормализовалась.

— Ты новости не видела? — спрашивает он.

Ее губы подрагивают от гнева.

— Конечно видела. Весь день я только и делаю, что разговариваю об этих долбаных новостях. Мать моя звонила, и тоже говорила о новостях, и спрашивала, как ты, в порядке ли. Весь мир только о новостях и судачит. Единственный, кто со мной об этих мерзких новостях не разговаривал, это ты.

Он потрясен силой ее ярости.

— Выпить чего-нибудь хочешь? — сглотнув слюну, спрашивает он.

— Нет.

Не хочет и Лютер. Он ставит на плиту чайник.

— В банке самый вкусный, — подсказывает Зои.

Она имеет в виду высокую жестяную банку с крупнолистовым черным чаем — сорт, который она приносит с фермерского рынка.

Обычно ей доставляет удовольствие демонстрировать ему свои покупки, доставая их одну за другой из пакета. Они подолгу задерживаются на кухне — Лютер за чашкой хорошего черного чая, Зои — со стаканом травяного. Обсуждают какой-нибудь новый сорт хлеба, мясо со специями или органические овощи, пахучие деликатесные сыры и вина. Она протягивает Лютеру все это, и он делает замечания насчет жирности говядины, плотности бекона, размера яиц, оттенка вина. Гурманом он никогда не был — еда, она и есть еда, — но ему нравятся субботние вечера, особенно летом и осенью, когда они с женой вот так посиживают на кухне.

Позднее, если вечер действительно задается, Лютер усаживается за чтение, в то время как Зои занимается приготовлением ужина. Болтать в такие моменты она не любит: ей нравится сосредотачиваться, освобождая ум от лишних мыслей. Собранная и методичная, она вначале выкладывает все ингредиенты сообразно рецепту кушанья. Только когда Зои уверена, что все, что ей нужно, находится под рукой, она начинает импровизировать. И вот от этой-то импровизации она и получает истинное удовольствие.

Не замечая того, она начинает разговаривать сама с собой, высказывает замечания по поводу приготовления пищи и событий на работе, тихонько проигрывает возможные ситуации на работе.

Лютеру нравится сидеть так, согнувшись над книгой. Он делает вид, будто занят чтением, а на самом деле слушает жену. В такие минуты, погружаясь в поток повседневных мыслей и экспрессивных монологов, он любит Зои отчаянно и страстно.

Позже она, пригубляя вино, листает субботнюю прессу, а Лютер моет посуду — занятие, к которому он относится вполне положительно. Зои как-то раз даже назвала его прирожденным посудомоем.

Сейчас вода в чайнике закипает, а Зои поглядывает на него с холодком. Лютер вымотан. На предплечье у него подрагивает мускул.

— Мне надо было позвонить, — вздыхает он.

— Да, надо было.

— Я был…

— Занят?

«Да, — хочется ему сказать в ответ, — я был на самом деле занят». Но вместо этого он произносит:

— Извини.

Зои наконец снимает пальто, вешает его на спинку стула. Затем обнимает мужа, кладя ему голову на плечо. Он ощущает запах ее волос и кожи и даже то, что она выкурила сегодня сигаретку. Она сделала это, преисполненная чувством вины и боязни за него, нервно вышагивая по заброшенному пятачку для курения возле «Форда и Варгаса», поругивая Лютера вполголоса и ненавидя его из-за страха, который она вынуждена испытывать.

— Надо было мне позвонить, — говорит он, — надо. А я вот замотался. Скверно все вышло.

— Из-за ребенка?

Их глаза встречаются.

— Дети всегда все усложняют.

Она протискивается мимо него, открывает холодильник, достает оттуда початую бутылку вина.

— Я же предлагал, а ты не захотела.

— А сейчас передумала. Так что выпью. Могу же я передумать.

Она наливает себе стакан. Лютер ждет, затем спрашивает:

— Что это значит?

— Ничего.

— Ничего означает всего лишь ничего.

— Значит, так оно и есть. В смысле, ничего.

Она машинально передает ему бутылку с криво воткнутой в горлышко пробкой. Он ставит бутылку обратно в холодильник и захлопывает увесистую дверцу.

Зои залпом осушает бокал и оборачивается к Лютеру:

— Нам надо поговорить.

— Мы вроде бы уже говорим.

— Не об этом. О нас с тобой.

— И что же такое с нами?

— Думаю, ты знаешь. В глубине души ты не можешь этого не знать.

— Знать что?

— Джон, перестань ерничать. Ты же знаешь, что я этого не выношу.

— Не выносишь чего, Зои? Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Об этом браке, — отвечает она.

Ноги у Лютера слабеют, и он вынужден сесть.

— То есть о том, что ты замужем за мной?

— Нет. Я… о том, как мы с тобой живем.

— Не понимаю. Нет, Зои, я правда не возьму в толк, что ты хочешь мне сказать.

— Ты знаешь, о чем я. Я это говорю тебе уже годы. Годы… Причем все громче и громче.

— Ты в самом деле собираешься это сделать? Прямо сегодня?

— Серьезно, Джон: а когда я, по-твоему, должна тебе это высказать?

— Не знаю. Наверное, можно найти более подходящее время.

— А когда оно наступит, это время? Я ведь много раз пыталась это делать, но ты просто никогда не слушаешь. Поворачиваешься всякий раз ко мне спиной, снова и снова.

— Если ты насчет отпуска за свой счет…

— Разумеется, это не насчет этого дурацкого отпуска за чей бы то ни было счет.

— Я тебе говорю — Богом клянусь, понимаешь? Богом! Я подавал запрос. Черт возьми, я даже пытался сегодня уволиться.

— Ты не понимаешь, — перебивает она, — и не слушаешь. Никогда. Ты думаешь, что слышишь меня, а на самом деле — нет.

— Ну ладно, — сдержанно говорит он, — вот он я, слушаю.

— Этот отпуск был не просьбой с моей стороны, — говорит она. — Это был ультиматум.

— Не понимаю, хоть убей.

Она горько смеется.

— Решила посмотреть, выполнишь ли ты обещанное хотя бы раз. А ты этого так и не смог. Говорил, что попытаешься, и все повторял мне это, повторял. Но так и не сделал. И наконец я сказала себе: попрошу его еще раз. И если он снова солжет, я буду знать, что он будет лгать мне всегда. Будет постоянно говорить то, что я хотела бы слышать, день за днем, но все это только пустые слова.

Лютер выглядит уязвленным, и Зои становится жаль его.

— Что бы ты сейчас ни собирался сказать, лучше не говори. Потому что это будет ложь.

Она ждет, что он скажет. Но он вместо слов лишь массирует лоб ладонью. Делает вдох. И произносит:

— Я знаю.

— О чем? — оборачивается она.

— О ребенке.

— Каком ребенке?

— О нашем.

Лютер встает и идет к холодильнику. Открывает емкость со льдом, достает кубик. Натирает им лоб. Талая вода стекает на рубашку.

Он захлопывает холодильник. Его бьет крупная дрожь от ступней до кончиков пальцев рук. Эта дрожь передается и его голосу, за что он себя ненавидит.

— Я нашел тот пластиковый стаканчик, — говорит он, — за корзиной в санузле. Я даже не понял сразу, что это, — подумал, какая-то штука для термометра. Оказалось, что нет. И меня это встревожило. И не давало мне покоя, сам не знаю почему. Надо было, наверное, ту мензурку просто выбросить, так ведь нет же — я таскал ее с собой в кармане чуть ли не целую неделю. А затем вдруг — раз, и все понял. Будто что-то включилось. Я понял, что это такое. Пошел в аптеку, купил там три самых популярных тестера для беременности. Ты оказалась молодцом: взяла самую продвинутую марку. Очень предусмотрительно.

Зои одним глотком опорожняет бокал. Наливает еще.

— Это был мой ребенок? — задает вопрос Лютер.

— Ну а чей же еще, — нервно отвечает она и невзначай опрокидывает бокал.

Оба молчат, пока Зои скатывает комом несколько бумажных салфеток.

— Боже мой, Джон. Почему ты тогда ни о чем не спросил?

— Ждал, когда сама расскажешь.

Зои, закусив губу, вытирает пролитое вино. Набухшие салфетки она скидывает в ведро с педалькой и полусадится на разделочную столешницу. Она оттягивает волосы назад, но, оказывается, их нечем перехватить. Она чертыхается.

Лютер сидит на кухонном стуле, уперев в колени локти. Взгляд устремлен на геометрический орнамент света и тени на кухонном полу: черное, белое, десяток оттенков серого.

— Так что же произошло?

— Ничего. Я его потеряла.

— Почему не сказала мне?

— А как ты думаешь, почему? Ты же вечно занят.

Он болезненно прищуривается, услышав эти неожиданно жестокие слова.

— Послушай, тут и рассказывать-то нечего, — говорит Зои. — Я была беременна, затем началось кровотечение, и вот я уже не беременна. День провела в больнице. Ты в тот вечер и дома не появлялся.

— Я думал, ты сама прервала эту беременность.

— С чего это вдруг?

— Потому что была беременна, и вдруг уже нет. А мне ничего не сказала.

— Ты не давал мне возможности.

— Ты никогда их не хотела. Детей.

— Как и ты… Боже мой! — произносит она сорвавшимся вдруг голосом. — Тот медвежонок…

Зои говорит о большом плюшевом мишке, которого она нашла сидящим в шкафу у Лютера, в самом низу.

— Ты мне сказал, что он для внучки Роуз.

— А что я еще мог тебе сказать? — пожимает он плечами. — Что он для ребенка, от которого ты тайком избавилась?

— Куда ты его дел?

— Какое-то время не знал, что с ним сделать. А затем отвез в благотворительную организацию.

Она встает. Он остается сидеть. Теперь они оба смотрят на игру тени и света на полу.

— Боже мой, — выговаривает Зои. — Что за дерьмо.

Лютер издает пустой смех. Зои тянется за пальто.

— Ты куда? — спрашивает он.

— Не знаю. Куда-нибудь.

— Домой вернешься?

— Пожалуй, будет лучше, если нет.

— А где ночевать думаешь?

— Может, у мамы.

В уголке губ у нее изгиб, вроде запятой, который можно истолковать как ложь. Но Лютер не хочет верить сам себе: он рассержен, чувствует себя покинутым и усталым. Может статься, он усматривает ложь там, где ее нет.

А если еще и двинуться по этой дорожке, то все, что есть сейчас плохого, может только усугубиться.

Лютер смотрит, как она надевает пальто, улавливает запах сигарет и понимает: не собирается она ни к маме, ни к своей сестре, ни к кому-либо из друзей, да и вообще ни в одно из мест, о которых ему известно.

Больше всего ему хочется, чтобы Зои осталась здесь, в этом доме с красной входной дверью, на которой начертаны их имена: Джон и Зои Лютер.

Как они, помнится, радовались в тот день, когда въехали сюда. Еще бы, это был их первый настоящий дом, для двоих несколько даже просторный. Район, правда, не вполне благополучный, но он растет и развивается, да и вообще, кого это волнует? Лютер, бывало, представлял в своих фантазиях, что он, уже старик, умирает в верхней комнате, — к той поре это будет непременно библиотека с объемистыми кожаными креслами. Он был уверен, что первым сей бренный мир оставит именно он…

Вот Зои поднимается к нему с фарфоровой чашкой чая и бисквитами на тарелочке, а он сидит в кресле бездыханный. На коленях у него выроненная из рук книга — непременно хорошая, самая любимая и неоднократно читаная…

…Но сейчас, в данную минуту, Зои затягивает пояс на пальто в молчаливом ожидании, что он, Лютер, что-нибудь скажет.

— Да зачем тебе вообще куда-то идти, — примирительно говорит он.

— Если я останусь, мы поссоримся.

— Послушай, — вскидывается он, тут же спохватываясь, не сквозит ли в его голосе отчаяние. — Послушай, — повторяет он еще раз. — Нынче ночью мне не расслабиться. Со всем этим непрерывным ожиданием звонка я… я с ума сойду, если буду впустую слоняться по дому. Поэтому давай-ка лучше ты останешься дома. Ты останешься, а я уйду.

В глазах Зои мелькает сполох разочарования. Лютера мутит от мысли, что даже сейчас, когда их отношения балансируют на грани разрыва, он ее разочаровывает.

Она стоит в наглухо застегнутом и затянутом поясом пальто. И может быть, потому, что она готова вот-вот сделать шаг за дверь, он повторяет еще раз:

— Уйду я.

С медленным кивком она отзывается:

— Ладно.

Лютер направляется к кухонной двери. Не дойдя, останавливается:

— Хочешь, чтобы я тебе позвонил? Дал знать что да как?

Она не отвечает. Когда он оборачивается, чтобы спросить еще раз, он видит, что Зои плачет. Вот так, без объяснений. И неизвестно, что и как сказать, чтобы все не погубить окончательно.

И Лютер говорит:

— Запрись как следует. Закрой все двери и окна.

Он выходит из дома. Захлопывает за собой входную дверь и растворяется в потемках.

Первая мысль — заехать к Риду Но тогда надо будет как-то объясняться и, не ровен час, рассказывать об этой размолвке. А говорить об этом не хочется.

Тем не менее надо что-то делать, куда-то идти. И он, зарулив по дороге за пакетом жареной картошки, отправляется повидать Билла Таннера.

Лютер держит перед собой маслянистый, попахивающий уксусом бумажный пакет, в то время как старик открывает ему двери с широченной улыбкой протезных зубов.

Лютер чувствует: что-то произошло. Он входит, машинально пригнув голову под притолокой.

Они едят ломтики картошки прямо на бумаге, сидя за убогим пластмассовым столом. Билл обмакивает ароматные кусочки в бурый соус в стеклянной банке. Кромка горлышка банки облеплена хлопьями соуса.

— А я тебя по ящику видел, — сообщает Билл.

— А, ну да, — вяло реагирует Лютер. — Наверное, физиономия во весь экран? Камера добавляет в среднем килограммов пять веса, никак не меньше.

— С тобой, сынок, все в порядке?

У Лютера возникает соблазн выложить старику, насколько он не в порядке, но вместо этого он спрашивает:

— Билл, у тебя есть дети?

— Четверо. Хотя какие они уже дети.

— А внуки?

— Бери дальше, дружок, — правнуки. У меня с дюжину этих сучат, что твоих головастиков.

Лютер хмыкает:

— И где они?

— Да кто их знает. Когда ты уже так стар, что твои собственные дети доживают в домах престарелых, вот тогда и начинаешь понимать, что на всем свете нет ни одной души, которой не наплевать, жив ты или уже концы отдал. Такие вот дела. А потому правило номер один: не старей.

— На это особой надежды нет.

— Вот. Все мы так думаем.

— Я бы мог их для тебя разыскать, — предлагает Лютер, — твоих внуков. Рассказать им, как ты тут живешь.

— Старший мой внук в Австралии, — говорит Билл. — Уехал в начале девяностых, слесарем. Там на рабочие профессии был спрос, зазывали изо всех сил. Он мне сказал: «Дед, поехали, с нами жить будешь». Да женка его воспротивилась. Что ж, ее можно понять.

— А остальные?

— У меня и адресов-то их нет.

— Ты на чипсы налегай да носом не клюй, — шутит Лютер. — А то вон у тебя уже на груди картошка проросла.

Билл опускает голову. Плечи у него сотрясаются. Он плачет — медленно, горько.

— Билл? — тревожно спрашивает Лютер. — Ты в порядке, дружище?

Старик в ответ лишь сжимает и разжимает свои шишковатые кулаки.

Лютер отходит к раковине, смывает с пальцев жир от картошки, вытирает руки старым чайным полотенцем (сувенир реликтовых времен, память об однодневной поездке в Блэкпул). Опускается рядом со стариком на колени, похлопывает его по спине.

— Эй, — тихонько говорит он. — А ну-ка, ну-ка!

Когда Билл более-менее унимается, Лютер говорит:

— Давай-ка я тебе чайку заварю.

Старик, шмыгая, утирает нос и ведет бровью в сторону буфета:

— Там у меня бутылочка есть.

Лютер приносит оттуда с полбутылки виски, наливает немного в мутноватый стакан:

— Так что же все-таки произошло?

Лицо Билла в обрамлении седых бакенбардов выглядит изможденным.

— Эх, не надо было звонить копам, — понуро вздыхает он. — Вроде вы все добра хотите, а на деле одна беда получается. Вас позвал и вон во что вляпался.

Лютер собирает остатки рыбы и жареной картошки, сует в мусорный пакет; заматывает его на узел и выставляет в коридор, думая вынести в мусорный бак.

А старик все шмыгает. Лютер таращится на мусорный пакет. Устал настолько, что уже никакие мысли в голову не идут. И тут до него доходит.

— Билл, — спрашивает он, — где собака?

Глава 20

В девятнадцать сорок семь на Хай-роуд в Чизвике Стефани Далтон забирает с вечерних драматических курсов Дэна, своего старшего сына. Дэну пятнадцать, и он хочет стать актером.

Стеф и Маркус всей душой за любое выбранное им поприще, но на какую карьеру по нынешним временам можно вообще рассчитывать? Банковские менеджеры и те что ни день вылетают в трубу.

Сама Стеф в юности хотела стать учительницей, но в двадцать один год неожиданно для себя подалась в модели; более того, сделала скромную, но сравнительно успешную карьеру (в основном участие в каталогах), заработала кое-какие деньги, устала от всего этого и наконец ретировалась, посвятив себя детям. Когда Дэн и Мия немного подросли, Стеф почувствовала, что больше не хочет носиться весь день по дому неприкаянной домохозяйкой.

Она организовала фирму по уборке домов, назвав ее «Зита» (в честь святой покровительницы приборки-глажки-стирки, а также, очевидно, тех, кто теряет от дома ключи, — впрочем, насчет последнего на сайте фирмы ни гу-гу). После того как «Зита» встала более-менее на ноги, Стеф основала «Рукодельницу», предоставляющую ремонтные услуги мастерами исключительно женского пола и исключительно для женской клиентуры. В «Рукодельнице» дела поначалу складывались не так гладко, как в «Зите», но зато потом фирма доросла до франчайза.

И теперь по всей стране дочки и матери, подруги и жены, а также молодые родительницы разъезжают в беленьких фургончиках-«ситроенах», появляясь везде, где нужно починить кран, проводку или наклеить обои. И Стеф этим по праву гордится.

Правда, основательно подгаживает общий спад, ну да ничего, как-нибудь выкрутимся. Все образуется.

А вот Дэн желает стать актером. У него и внешность соответствующая, — правда, пока еще не до конца сформированная, полуподростковая. Свою индивидуальность он подчеркивает длинной свободной челкой и особенной манерой ношения рубашки. А поскольку он к тому же берет соответствующие уроки, в голосе и походке у него появилась определенная уверенность. Непонятно, правда, настоящая она или наигранная, но в этом, несомненно, есть соль.

Дэн появляется из обшарпанного подъезда, и Стеф помаргивает ему фарами. Он машет в ответ и, съежившись в своем пальто, трусцой перебегает дорогу.

Стеф тянется открыть ему пассажирскую дверцу. Дэн прыгает на сиденье, принося с собой холод и сырость вечера. Возится, пристраивает у себя на руках курьерского вида сумку.

Стеф внимательней обычного вглядывается сыну в лицо. Актер из него пока еще не очень хороший.

— Что-нибудь случилось? — спрашивает она.

— Ничего.

Ей хочется ласковым движением убрать челку у него с глаз. Но она знает, что это его смутит.

— Нет-нет, — говорит она, улыбаясь, — ты явно что-то утаиваешь. Я ведь все вижу.

— Да так. К нам тут агенты забредают, — делится он. — Профессиональные, понимаешь? Ну, мы их и пытаем насчет бизнеса.

«Ох уж этот бизнес», — мысленно вздыхает Стеф, одновременно и негодуя, и блаженствуя от любви к сыну.

— А после занятий, — продолжает Дэн, — мы устраиваем, как бы это сказать… перформанс, что ли. Лучшее от нашего класса. Так вот, меня выбрали играть Розенкранца.

— О боже мой! — восклицает Стеф. — Вот это да! Невероятно!

Сын в ответ на ее слова лучится улыбкой. Такое чистое и красивое лицо — ну просто фавн на залитых солнцем лугах. Уже не ребенок, но еще и не взрослый.

— Ты только папе не звони, — просит он. — Я ему сам хочу сказать, когда приедем домой.

Стеф похлопывает его по колену.

— Конечно сам. Он будет на седьмом небе от счастья!

Дэн обхватывает свою сумку.

— Что бы нам приготовить вкусненького? — интересуется Стеф, отчаливая. — Выбор за тобой. Сегодня гуляем.

— Не спугни удачу, — опасливо бросает сын.

— Вот еще! Мы празднуем только этот кусочек: хорошие новости. Хорошие новости любят все.

— Ну ладно. Как насчет курочки в сухарях?

— Она у нас была на твой день рождения.

— Когда это было!

— Полтора месяца назад.

— Ага. Скажи еще, полтора века!

Из угнанной «тойоты короллы» за ними с некоторого расстояния наблюдают Генри и Патрик. Они видят, как Стеф отъезжает и сворачивает на чизвикскую Хай-стрит.

— Давай быстрей, — командует Генри, — а то мы их упустим.

— Так мы же знаем, где они живут, — замечает Патрик, — и ключ у нас есть. Никуда они не денутся.

— Да не в этом дело. Мне просто нравится ощущение погони.

Патрик отмечает расстояние, трогается с места.

— Этот паренек с пушистыми волосками, — говорит Генри, — я забыл, как его звать?

— Дэниел, — отвечает Патрик, — Хочет стать актером.

— Точно, — припоминает Генри. Иногда он путает их, все эти второстепенные действующие лица в списке наблюдаемых. — Вот оттяпаю ему башку — это сделает его знаменитым.

Он вполоборота, зловеще оскалясь, усмехается Патрику. У парнишки руки покрываются гусиной кожей — процесс, по-научному именуемый хоррипиляцией. Патрик вычитал это в старинном толковом словаре, который валялся в спальне, некогда принадлежавшей Илэйн, а теперь — Генри. Книг там было всего две, эта и еще Библия; обе отсырели и попахивали плесенью. Внутри словаря надписи, сделанные давно выцветшими синими чернилами, — что-то насчет победы в конкурсе правописания, когда Илэйн была еще девочкой.

Так что Патрик знает, что Генри временами вызывает у него хоррипиляцию.

Но не только это знание дал ему словарь. Патрик задумался и снова представил себе эту книгу, которая, пронизав время, безотлучно находилась в комнате, старой уже тогда, когда на свет появился Генри, и постаревшей еще сильнее, когда родился Патрик. Она находилась там чуть ли не целую вечность, скользя между напластований лет и касаний рук.

И Патрик, сын убийцы, воспользовался ею только один раз — для поиска нужного слова, обозначающего мурашки и гусиную кожу, а затем выбросил в мусор. А хозяйка книги, некогда умный ребенок, лежала теперь, полуистлевшая, под компостной кучей в саду.

Маркус Далтон — архитектор, восхваляющий нынче Господа за то, что когда-то, в тридцать пять лет, не осмелился подать на увольнение. В результате он сохранил за собой довольно скучное, но достаточно безопасное место в крупной фирме, расположенной на Ковент-Гарден.

В данную минуту он находится дома и состязается с Мией на игровой приставке. Мии одиннадцать, и она обставляет папу в Super Mario Cart, что называется, нараз. Папа Маркус от своего сокрушительного проигрыша только блаженствует, преисполненный гордости за дочку.

Сам он уже вдоволь насмотрелся на воинствующих соперников-родителей — укутанных в «аляски» и шарфы, притопывающих грязными «веллингтонами» взрослых мужчин и женщин, безумствующих по бокам школьных спортплощадок из-за любой потери мяча или неправильно присужденного, по их мнению, штрафного их восьмилетним детям, играющим в футбол.

Маркусу все это ненавистно — ненавистны они, ненавистен он сам — за равнодушие к спортивным успехам своих детей. Ему больше по душе проводить с ними время не столь бурным образом. По его мнению, уж лучше поражение на игровой приставке, чем неистовая радость или горе в обнимку со своими чадами где-нибудь на краю дернистого футбольного поля, куда у него душа не лежит.

А на кухне готовит попкорн Габриела Роскошная — экзальтированная миниатюрная студентка итальянского происхождения, живущая в английской семье ради дополнительного заработка и языковой практики. Это прозвище пристало к ней с самого начала — за ее привычку дефилировать по дому в шортиках и коротеньком топике.

Теперь же Габриела — почти что член их семьи. И даже если у Маркуса на первых порах и возникал какой-то соблазн по отношению к ней, то все это давным-давно уже рассеялось, напрочь истребленное мокрыми полотенцами на полах санузлов, тяжелым роком на громкости, от которой лопаются барабанные перепонки; молоком, которое Габриела не убирает обратно в чертов холодильник решительно никогда, несмотря на все напоминания.

Сейчас она входит с большой чашкой горячего попкорна из микроволновки и ставит ее на софу рядом с собой.

— А нам недавно опять звонили, — сообщает она.

Маркус сосредоточен на мониторе. Он уже на втором круге игры, продолжает гнать своего аватара по «Коконат-моллу», вверх по бегущим вниз ступеням эскалатора.

— Неужто опять тот оболтус?

— Не знаю, может быть. Хотя сейчас это была, кажется, девушка.

— И что она сказала?

— Что-то про какую-то угрозу.

— Какую такую угрозу?

— Да я толком не поняла. Она то ли поддатая была, то ли еще что-то. Даже, кажется, слезу пускала.

— Наверное, это опять был твой поклонник? — также не отрывая взгляд от экрана, спрашивает Мия.

— Наверное, — кивает Габриела.

— Чокнутый, — говорит Мия.

— Да, он такой, — соглашается Габриела.

— Безумство любви, — констатирует Мия.

Маркус раздраженно прикусывает губу и многозначительно смотрит на Габриелу: дескать, давай об этом потом.

— А мама когда домой придет? — спрашивает Мия.

— Уже едет, — отвечает Маркус, — да еще с цыпленком по-кентуккийски.

— Бе-е-е.

— Дэниел выбирал.

— Всегда он так выбирает.

Высунув язык, оца испускает рвотный звук. Маркус дает ей невесомый подзатыльник:

— Веди себя прилично.

— Я всегда веду себя прилично. Просто не хочу эту курятину. Она вся ж-жирная и с этими ж-жилами. Я вегетарианкой быть хочу.

— Ну, хочешь, пойдем сделаем тебе омлет?

— Давай сначала уровень пройдем, — упрямится Мия.

— Ну давай. А с чем ты хочешь омлет?

— Просто с сыром.

— А у нас такой бекон вкусный…

— Бе-е. Хочу только с сыром.

— А салат?

— А у нас те помидорки остались, малюсенькие?

— Именно те помидорки? Кажется, да.

— Тогда немножко салата буду. Я тебе говорила, что обожаю свеклу?

— Это с какой поры?

— Нам давали у Фионы. Такая вкуснятина. А у нас она есть?

— По-хмоему, нет.

— Когда в следующий раз поедем по магазинам, давай возьмем?

— Не вопрос.

Они наконец проходят уровень. Дочка снова одерживает сокрушительную победу и называет себя Великой Чудесной Мией.

Габриела спрашивает, нужна ли им помощь на кухне. Маркус отвечает, что нет: у них сейчас что-то вроде пятиминутки «папа и дочка тет-а-тет».

Маркус с Мией отправляются на кухню. Девочка в том возрасте, когда ей еще позволительно тянуть отца за руку.

Кухня у Далтонов большая и яркая. Окна — как черные непроницаемые зеркала. Отец и дочь проводят здесь уйму времени.

Мия достает из ящика яйца и разбивает их в керамическую чашку. Маркус разыскивает сковороду. В ящике ее не находит — она оказывается в посудомойке, еще теплой после утреннего цикла.

Маркус сбрызгивает сковородку подсолнечным маслом и водружает на конфорку. Мия хватает вилку и начинает взбивать яйца. Фокус в том, чтобы их плавно смешивать, а не лупить. Она сыплет немного соли и изрядно перца. Перец она любит.

До ее слуха доносится поворот ключа в замочной скважине — открывается передняя дверь. Этот звук ей знаком, как биение собственного сердца. Мия родилась здесь, в родовспомогательном бассейне, который установили посреди столовой. Она никогда нигде больше не жила. Дом этот большой и немного сумасшедший, но она любит его, и никуда ее отсюда не тянет. Мии всего одиннадцать лет, и это место для нее — все равно что сад Эдема.

Габриела смотрит передачу «Самый главный лузер» по «Скай плюс», горстями запихивая в рот попкорн. Она никогда не прибавляет в весе, что и в каких количествах она бы ни ела. Может быть, отчасти благодаря этому «Лузер» — одно из ее любимых телешоу. Ей нравится смотреть, подкрепляясь при этом попкорном, мороженым или пончиками (шесть штучек в упаковке!). К уголкам ее губ пристала глазурь, пальцы липки от сахарной пудры, в то время как на экране дирижабли-мужья со смущенными физиономиями, а также их толстухи-жены и дочери обреченно, как на эшафот, взбираются на весы.

А вот Стеф «Лузера» недолюбливает. Ей вообще не нравятся реалити-шоу. Впрочем, она не возражает, пусть Габриела смотрит, но только чтобы в этот момент рядом не было детей.

Габриела считает эти причуды дурью несусветной, но у нее самой в комнате спутникового телевидения нет, а ее более чем прозрачные намеки на это обстоятельство так и остаются неуслышанными.

По дороге Стеф заезжает в придорожный магазинчик «Кентакки фрайд чикен», где, не выходя из машины, пытается расплатиться просроченной кредиткой (забыла заменить ее новой, которая пришла по почте примерно три недели назад). Приходится лезть за кошельком и, роясь в залежах старых магазинных чеков, наскребать наличность.

Остаток пути они едут в молчании. Плечи у Дэна напряжены от перенесенного унижения, в худеньких руках он держит замасленное ведерко в пластиковом пакете с изображенным на нем очкастым дяденькой.

Стеф не замечает «тойоты короллы», неуклонно следующей за ними на расстоянии двух-трех автомобилей.

Ей уже не раз доводилось попадать в переделки, связанные с бытовым городским терроризмом. Например, к ним в дом влезали воры, последний раз меньше года назад. Стеф тогда решила, что у нее украли ключи от дома, а потом выяснилось, что те лежат себе на кухонном столе, словно их туда подкинул полтергейст.

Бывали и сомнительные звонки по телефону. Одним из последних эпизодов — к ее облегчению и некоторому разочарованию — стали звонки от сгорающего любовью юнца по имени Уилл, безответно запавшего на Габриелу Роскошную.

Любовное безумие юного Уилла вызывало у Стеф недоумение и легкую досаду. Однако несколько непростых телефонных звонков — вначале самому юноше, а затем и в полицию — решили эту проблему. С той поры они с этим мальчишкой несколько раз случайно пересекались на улице. При этом он смущенно здоровался и спешно проходил мимо, опустив взгляд долу. Теперь Стеф было жалко его, прежде всего из-за смятения, которое испытал юноша по вине своей безудержной страсти. Поощрять влюбленность у подростков — все равно что позволять им рассекать на спортивных авто. Слишком уж мощный в обоих случаях двигатель.

Стеф паркуется через дорогу от дома, с облегчением глядя на его приветливо освещенные окна. Тайное огорчение вызывает лишь то, что она без сопротивления пошла на поводу у спонтанной (сама виновата) сыновней прихоти насчет жареной курятинки. Совершенно убийственная для здоровья, она так благоухает! А еще под нее безудержно тянет обмакнуть присыпанные солью ломтики жареного картофеля в густой, клейкий, аппетитный соус! И уже заранее известно, что завтра придется себя третировать: завтрак чисто символический, на обед один салатик. А затем, где-то в половине четвертого, организм опять сбрендит, и придется сделать ему уступку в виде порядочного ломтя морковного торта. Затем — снова чувство вины, и на ужин желудок ничего уже не получит, кроме разве что мелкой порции постной лапши. И на сон грядущий уготована головная боль.

Стеф вставляет ключ в замок, поворачивает его. Приоткрывает дверь. Оглядывается, чтобы поторопить Дэна: даже под дождем он демонстративно не торопится.

— Давай быстрей, — говорит она, — холодно.

За спиной у Дэна шагают двое. Стеф их не знает, но сразу же понимает, зачем они здесь. Один из них молодой, симпатичный и напуганный. Второй — компактный, с пружинистой походкой, волосы с прилизанным пробором. «Стрижка как у наци», — мелькает мысль. Некоторые в ее школе носили такие.

У обоих рюкзачок.

Под ее тревожным взглядом Дэн оборачивается. Тот, что пошире и пониже ростом, замахивается снизу вверх. В руках у него алюминиевая бейсбольная бита, и он коварно целится ее сыну в колено.

У Дэна длинные, худые ноги с большими ступнями — в мать. Иногда по ночам они у него побаливают — потому что он еще растет.

Слышен хруст ломаемой кости — будто потрескивают кусочки льда, брошенные в стакан. Стеф набирает воздуха в легкие, но выкрикнуть не успевает: тот, что помладше, бросается вперед и выплескивает ей в лицо курятину из замасленного ведерка. У Стеф от ужаса перехватывает горло. Все лицо залеплено горячим жиром и кусками жареного мяса.

Молодой человек коротко бьет ее в живот. Стеф, окончательно задохнувшись, падает. Молодой человек принимается пинать ее. Затем переходит к молокососу, который воет над своей сломанной ногой. Тьфу размазня несчастная! — Патрик нервно оглядывается по сторонам. Но вокруг — ничего особенного: никто не зажигает огней, не припадает к окнам, не кричит, не спешит на помощь. В общем, тишь да гладь, как всегда.

Молокососа Патрик припечатывает самодельной битой — длинным плотным носком с начинкой из батареек. Вот так — чтобы зубы в крошево! Маменькин сынок, весь зареванный, надсадно кашляет и расплевывает обломки зубов по бетонной дорожке. Хватаясь за разбитый рот, он придушенно кудахчет, как будто пытается сообщить через тоненькую перегородку что-то срочное.

Женщину Генри за волосы заволакивает в дом, вымазав соусом все пальцы.

— А ну-ка, посиди здесь, — бросает дочери насторожившийся Маркус, опуская обратно на плиту сковороду с омлетом.

Мия смотрит ему вслед расширенными от испуга глазами. Омлет на плите начинает пригорать. Невероятно, чтобы ее папа — такой пунктуальный, такой обстоятельный — вдруг позабыл о нем. От этой мысли девочку пробирает слабость и страх. И еще она чувствует себя очень маленькой. И это даже хуже, чем ужасные звуки — стуки, шараханья, а более всего эти невыносимо жуткие вопли, которые доносятся с той стороны дома.

Мии срочно нужно почувствовать себя большой. Поэтому она подходит к плите и выключает ее. Затем снимает с конфорки сковороду и ставит ее, раскаленную, во влажную раковину. Сковорода тут же принимается мерзко шипеть, как змея. Девочка испуганно отшатывается от нее.

Мужчина в темной одежде заволакивает Стеф через порог. Лицо у нее чем-то вымазано. Габриеле поначалу кажется, что это рвота, — кто знает, может, хозяйка переела фастфуда, будь он неладен. Ей стало нехорошо, и этот человек привез ее домой.

Но эта мысль длится не дольше секунды. При виде Габриелы мужчина оскаливается — по-волчьи, от уха до уха. Стеф он пинает в ребра, после чего делает шаг вперед, занося над головой бейсбольную биту.

Габриела, отступая, запинается о сапожок Мии. Бита, дугой мелькнув в руках у этого человека, опускается на голову Габриелы. Это единственный звук, который она, падая, слышит. Человек грузно топчется по ее животу, будто пытается загасить костер.

В прихожую вбегает Маркус. Стеф лежит с распахнутыми глазами, правая рука у нее как-то странно дергается. Дэн на площадке перед домом вцепился в какого-то парня, который снова и снова безжалостно бьет его по лицу.

Маркус делает шаг, чтобы вмешаться, и тут замечает в гостиной постороннего, который топчется на животе у Габриелы. Всего на расстоянии одного шага от кухни…

— Мия, беги! — кричит во весь голос Маркус.

При этом он врывается в гостиную и с ходу лупит незнакомца по затылку. Схватив мерзавца за плечи, он швыряет его о стену. Тот роняет биту.

Габриела ползет в дальний угол комнаты. При этом она издает звук, который Маркус никогда бы не хотел больше услышать.

Маркуса передергивает от ужаса и отвращения. Он лихорадочно озирается в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вернее прибить негодяя. Голова его занята сейчас единственно этим.

Глаза Маркуса останавливаются на увесистой статуэтке рядом с телевизором. Он делает шаг, чтобы схватить ее, и в эту секунду незаметно подоспевший в гостиную парень всаживает Маркусу в спину охотничий нож.

Мия стоит застыв. Позади нее, прямо в шею, дышит жаром плита. Мии всего одиннадцать, и ее жизнь еще полна всякого рода сумбурных страхов. Например, ночью, разметавшись в своей постели, она очень боится, что ее мамочка и папочка разобьются на самолете или разведутся.

Еще она испытывает страх перед приоткрытой дверцей шкафа, где явно притаился кто-то злой. Или перед страшилищем, которое обосновалось под ее кроватью. Ну а больше всего на свете она боялась плюшевого мишку, которого ей на четырехлетие подарила бабушка. Прочно заняв место на краю Мииной кровати, он неотрывно смотрел на нее своими стеклянными, зловещими глазками.

Когда мама с папой уходили спать, Мия набрасывала на Гадкого Мишку байковое одеяльце, и он превращался в нечто бесформенное. Как будто его здесь и не было. У нее внутри все холодело от страха, когда она представляла, как там, под одеяльцем, его глаза горят злобным огнем. Но лучше уж так, чем когда он на тебя всю ночь пялится. Несколько раз она даже описывалась от страха, оправдываясь утром перед родителями тем, что перед сном выпила слишком много воды. Хотя на самом деле причиной, понятно, был Гадкий Мишка.

Однажды Мия сказала работавшей у них девушке-иностранке (тогда это была другая студентка, которую звали Камилла), что для медведиков она уже выросла. И может быть, настала пора передать его какому-нибудь Бедному Ребенку (в свои пять лет она уже знала, что этот мир полон Бедных Детей).

Камиллу это заявление искренне тронуло. Как и Стеф, которая пришла к Мии в тот вечер. Они с мамой сидели рядышком, в детской, на краю кровати. Сидели, крепко взявшись за руки.

Стеф сказала тогда: «Я узнала от Камиллы, что ты уже стала слишком большой для Малютки Мишутки (Малютка Мишутка — имя, которое мама с папой дали медвежонку, не зная, что на самом деле его зовут Гадким Мишкой).

Мия кивнула и прикусила губку. Между ресниц у Мии влажным серебром переливались слезы: она была уверена, что отдать мишку мама ей запретит, потому что это подарок от бабушки, которая умерла. Но Стеф истолковала дочуркины слезы по-своему. Она нежно погладила ее по лобику, по мягким волосам и спросила: «Так куда, по-твоему, пора идти Малютке Мишутке?» — «Не знаю», — пожала плечами Мия. — «А мне кажется, — сказала мама, — игрушки всегда нужны в детских больницах».

Мия затрепетала от ужаса при мысли, как злобно возрадуется Гадкий Мишка всем тем кроваткам, всем тем спящим малышам! Но — даже сейчас, полжизни спустя, девочка чувствует себя виноватой из-за этого! — она все же кивнула и сказала «да». И на этом все кончилось. Гадкий Мишка отправился в больницу.

С той поры никакой страх не пробирал ее даже наполовину от прежнего. До сегодняшнего дня; и тот старый страх не идет ни в какое сравнение с этим. Она стоит на кухне, а из прихожей доносятся ужасающие звуки. Там что-то гремит, падает, раздаются крики взрослых и что-то похожее на леденящий хохот — скрежещущий, истерический. Только это не смех.

Миа писается. Тепло бежит по ее ногам, босым ступням и скапливается лужицей на плитках пола.

Папа кричит во второй раз:

— Беги, Мия!

Секунду-другую Мия сохраняет оцепенелость. Но вот что-то внутри пробивает ее, словно искра, и она бросается бежать.

Ударив ножом Маркуса, Патрик спешит в полисадник, чтобы затащить внутрь Дэниела. Дэниел наполовину без сознания. Патрик сбрасывает его возле матери. Он видит этот взгляд, такой взгляд, о котором говорил ему Генри. Отец был прав: это похоже на благоговение. В Патрике снова вспыхивает ненависть, и он пинает Дэниела по разбитому колену.

После того как хозяин дома обезврежен Патриком, Генри принимается за иностранную приживалку. При нормальных обстоятельствах он ее, пожалуй, оттрахал бы, но сейчас она ему неинтересна. Тем более что она не является членом этой семьи. Для него это нечто вроде собачонки.

Он за волосы оттаскивает ее на середину комнаты и прямо на глазах у Маркуса полосует ножом по горлу. Выплеск артериальной крови отрадно ласкает слух.

Девица забавно дергается, и Генри хохочет. Взгляды его и Маркуса встречаются, как у двух незнакомых мужчин на пляже, ревниво наблюдающих друг за другом при шествовании какой-нибудь красотки.

Маркус морской звездой распластан по полу. Он что-то бормочет, — кажется, о Боге. Генри смеется, ему все это нравится. Он надевает на руку старый кастет и бьет Маркуса по лицу — бац, бац, бац! Нос взрывается фонтаном крови. Генри думает, что мужчина умер, ан нет.

— Повалуфта, — разбитым вдребезги ртом выговаривает Маркус. — Повалуфта, повалуфта…

Генри весело.

— Чего «повалуфта»? — спрашивает он чуть ли не добродушно. И тут вспоминает, зачем пришел.

— Патрик! — окликает он.

Тот заходит в комнату, бездумно шлепая по лужам крови. Вид у него пристыженно-угрюмый, плечи поникли.

У Генри сейчас он вызывает тяжелое, беспросветное отвращение. Заехать бы кастетом по этой тупой поганой физиономии, и дело с концом. Пускай здесь валяется, с вогнутой внутрь мордой, и чтобы пластилиновые мозги вокруг венчиком…

— Где девчонка?

— Кто, Мия?

— Да, — отвечает Генри с преувеличенным терпением, — Мия.

— Я думал, она с тобой.

— И что, ты видишь ее где-нибудь здесь?

Патрик отвечает угрюмым молчанием.

— Марш искать, — рычит Генри.

— А как же мать с сыном?

Генри стряхивает с плеч рюкзак, расстегивает его, вынимает новый резак.

— Ничего, их я рассортирую.

Патрик пускается на розыски Мии, по пути переступая через девчонку-иностранку; нога у нее все еще комично подергивается, как будто она прикидывается спящей, а на самом деле ее тянет пуститься в пляс под любимую песню, услышанную по радио.

Неведомо отчего вид этой дергающейся ноги с бурым мазком крови на подошве вызывает у Патрика грусть. Он уныло направляется на кухню. Это большой дом, и кухня здесь просторная, но он знает здесь все наизусть. Бывал уже тут, и не раз.

Недавно готовили омлет: вон там чашка с остатками яйца и из нее все еще торчит вилка. Вот черная сковорода — добротная, для хорошего повара — стынет, поблескивая жиром, в объемистой раковине.

Настроение у Патрика чуть повышается, когда он чувствует идущий от плиты жар. Но здесь никого нет.

Он смотрит вниз. На полу — желтоватая лужица. Шкафчик под раковиной приоткрыт. Патрик опускается на колени, открывает дверцы полностью. Внизу чистящие средства, губки, рулон мусорных мешков. Но Мии здесь нет.

Он открывает соседний шкафчик и тот, что рядом с ним. Открывает кладовку. Нет Мии.

Он влезает на табуретку, заглядывает в высокие кухонные шкафы. Тут детям как раз удобно прятаться. Он, Патрик, тоже залез бы сюда, будь он Минного возраста (только тебе, Патрик, так и не удалось спрятаться в свое время, правда же?).

Мии нет нигде в кухне.

Он шлепает по коридору, заглядывает в стенной шкаф под лестницей.

Пылесос, старая швабра с отжимом, набор всякой уборочной всячины. Патрик миниатюрным фонариком высвечивает затянутый паутиной угол.

Мии здесь тоже нет.

Стоя под лестницей, он направляет луч фонарика вверх, в потемки. Будь он сам Мией, стал бы он прятаться там, наверху? В полной темноте и когда внизу страшный Генри? Вряд ли.

Патрик направляется в сад.

Забираться наверх Мия побоялась. Наверху темно, и там она будет как в мышеловке. Поэтому она выскользнула наружу, в сад.

Сад у Далтонов достаточно велик, с трех сторон его окружают высокие стены. Ей не взобраться на них. А сзади к дому примыкает старая пристройка. Когда-то давно здесь было что-то вроде уличной уборной. В ней страшновато и, наверное, пауки водятся. А по углам — старые битые кирпичи.

Мия босая. Широко расставляя ноги, она подбирается к углу пристройки и на ощупь цепляется кончиками пальцев за осыпающиеся щели между кирпичами. Пробует щели на глубину, после чего приподнимается, пытаясь влезть. Пальцы дрожат от напряжения.

Ноги скользят; она оступается и срывает ноготь. Но папа не зря звал ее обезьянкой за цепкость и умение лазать. Она одолевает с полстены, когда на кухню заходит человек. Мия замирает, припав к стене чуткой ящеркой. Единственное, что в ней двигается, это сердце — предательски, кулачком гулко выстукивает в тоненькой грудной клетке: бум-бум! бум-бум!

Она смотрит в окно снаружи на человека, лицо которого до странности нежное и встревоженное, как у какого-нибудь юноши-солдата. Вот он открывает шкаф и заглядывает внутрь. Все содержимое он выметает наружу, на пол. Мия знает, что человек ищет ее. Она не может отвести взгляд от этого зрелища, как не может иногда оторваться от фильма ужасов — потому что ей кажется, если перестанешь смотреть, то будет еще хуже.

Человек всматривается сквозь стекло; Мия видит, как он обводит сад взглядом. Глазами незряче скользит и по ней. Озаренная светом кухня похожа сейчас на аквариум с подсветкой. До Мии доходит, что человек, возможно, таращится на свое отражение.

Но воспринять это ей сложно. Поэтому, когда он поворачивается и выскакивает из кухни, Мия спохватывается, что это, возможно, ловушка. И замирает, льнет к стене, боясь пошевелиться.

Его нет довольно долго. Мия снова начинает взбираться, обдирая кожу на ладонях и ступнях. Один раз нога соскальзывает, и теперь уже она ссажена на голени до самого колена. Но Мия не сдается: тужится, подтягивается и наконец влезает на крышу старой пристройки.

А молодой человек тем временем возвращается на кухню. Чтобы открыть дверь и выйти в сад.

Мия мерзнет на крыше пристройки, по-кошачьи свернувшись в комочек на корточках. Сейчас она находится выше этого человека. Если он не приподнимет голову, то, может быть, и не заметит ее.

А тот осторожно шарит по саду, протыкая углы острым лучом фонарика. Когда он поворачивается в сторону Мии, она видит его лицо, страдальчески сморщенное, будто он плачет. Сбоку оно в чем-то черном, смутно напоминающем очертания человеческой ладони. На самом деле пятно у него там не черное, а красное…

Мия ахает, и человек поднимает голову. В полном безмолвии они смотрят друг на друга. Мия преодолевает еще один метр с небольшим — до ближней стены, за которой начинается соседний двор с садом. Отсюда она спрыгивает вниз. Приземляется неудачно, вывихнув лодыжку В другой раз Мия вскрикнула бы от боли, но сейчас ее даже не замечает. Несмотря на вывих, она пускается бежать во всю прыть.

Оглядывается она только тогда, когда широкий сад уже за спиной, а впереди, почти вплотную, ждут розовые кусты, готовые оцарапать кожу. Она видит, как ее преследователь влезает на стену. Прыгает вниз — куда ловчее, чем Мия. И лодыжка у него, похоже, невредима.

Спрыгнув, он напряженно горбится и проворно припускает в ее сторону. Мия пробует вскарабкаться, но ухватиться не за что: плющ, который до своего переезда возделывали Робертсоны, спутался и потерял упругость; сейчас он просто растягивается под ее руками. Мия основательно увязает в нем, и ее охватывает паника. И все же она решается оглянуться еще раз — всего один разок.

Он стоит перед ней, этот грустноглазый юноша с кровавым следом оплеухи на лице. Просто стоит, смотрит на нее и помалкивает. Даже непонятно, как долго он здесь.

Ей странно видеть, что этот молодой человек тоже как будто чего-то боится; ведь это значит, в доме происходит что-то еще более страшное. И что бы это ни было, это происходит с ее родителями. Мии хочется плакать, коленки у нее подгибаются.

Юноша прерывисто дышит. Он смотрит в сторону, на темный пустой дом, в котором раньше жили Робертсоны и который теперь выставлен на продажу.

— Пойдем, — говорит он Мии.

— Нет, — отзывается она твердо, хотя и тонким голоском.

— Послушай, — говорит ей юноша. — У нас нет времени. Совсем. Там в доме сейчас мой отец, и он послал меня за тобой.

Мия начинает плакать.

— Что ему нужно? — спрашивает она сквозь слезы.

— Он хочет, чтобы ты была его дочкой.

— Я не хочу быть его дочкой.

— Тогда пойдем со мной.

— А ты кто?

— Я Патрик. — Он мягко протягивает ей руку. — Нам сюда.

Мия не хочет брать его за руку. Тогда он просто шагает к кухонной двери пустого дома и пробует ее открыть. Она, конечно же, заперта. Он торопливо стягивает с себя куртку с капюшоном и обматывает ее вокруг кулака.

Парень со звоном; тычет кулаком в окно, вытряхивая из рамы непрочно сидящие куски стекла. Затем ловко, как червь, влезает в оконный проем. Кухонную дверь он отмыкает изнутри. За все это время Мия не издает ни единого звука.

С ощущением, что ей не надо бы идти за этим человеком, Мия, перебирая босыми ногами, все же спешит к кухонной двери Робертсонов. Вместе с юношей они молча пробираются сквозь жутковатую, гулкую темноту пустого дома. А из черных углов на них пристально смотрят тени всех тех, кто жил здесь прежде.

Наконец они подходят к входной двери. Патрик сноровисто ее открывает, и они с Мией выскальзывают на улицу, обратно в холодную ночь. Выскальзывают и пускаются бежать.

Генри заканчивает малевать на стене какое-то слово.

— Патрик! — нетерпеливо окликает он.

Ответа нет. И тут до его слуха доносится звон выбитого из оконной рамы стекла. Генри вмиг все понимает. Ага, значит, вот как?

Он оглядывается на хаос, который они с сыном учинили в комнате. Так же ужасно выглядят и его одежда, и волосы. Трусцой он припускает к кухне. Дверь в сад открыта. Стекло цело. У него сразу же мелькает мысль о пустующем соседнем доме.

Генри возвращается в гостиную и в спешке пакуется. Это тянется нестерпимо долго: все его инструменты сделались скользкими от работы, а руки подрагивают от гнева.

Вот он накидывает на спину рюкзачок и, вылетев через входную дверь, бежит к машине.

Они бегут в молчании. Патрик велел Мии быть тихой, как мышка, иначе отец моментально узнает, где они.

Патрик бежит быстрее Мии, нежные ножки которой мало того что босы, так еще и лодыжка повреждена. А мостовая как наждак.

На бегу он круто оборачивается, приплясывая на месте:

— Торопись, ну же! Ну пожалуйста!

Она старается. Но на обочине кто-то, как назло, разбил пивную бутылку, и Мия наступает на осколок стекла. При этом она даже почти не вскрикивает, и Патрик проникается к ней уважением.

На улице очень тихо.

Генри слышит детский вскрик. Девочка… Он прибавляет ходу, сжимая на бегу кулаки. В одном из них зажат нож для ковровых покрытий.

Патрик подбегает к Мии. Видно, как струйки слез, текущие у него по лицу, размывают пятно крови.

— Я знаю, болит, — шепчет он. — Да-да, я знаю, как это больно. Но, пожалуйста…

Она, как может, хромает к нему. Патрик опускается на колени. Теперь они с Мией одного роста, лицом к лицу.

— Давай, я тебя понесу ладно?

Она колеблется, балансируя на одной ноге. Но когда видит, с каким страхом он глядит через ее плечо, соглашается:

— Ладно.

Патрик подхватывает Мию на руки — прохладная кожа, теплая кровь. Девчонка — вся из углов и узлов — на самом деле тяжелее, чем выглядит.

Патрик бежит. Автомобиль уже недалеко.

Генри на бегу сворачивает за угол и видит их. Вон он, Патрик, торопится с девчонкой на руках. Одна ступня у нее черная, видимо от крови. Генри захлебывается клокочущим смехом, который и на смех-то совсем не похож. Наддает еще ходу.

Патрик добирается до «тойоты короллы» и опускает Мию на землю.

— Сейчас-сейчас, секунду Присмотри пока за дорогой.

Она прислоняется к машине, оглядывая плоскую ленту шоссе. Патрик лихорадочно шарит в карманах в поисках ключей. Руки трясутся.

Слышно, как Мия издает горловой хныкающий звук.

— Что? — Неверными пальцами он пытается вставить ключ в замок.

— Он идет сюда.

Патрик вскидывает голову и видит Генри, который несется к ним во весь дух. Совершенно обезумевший, забрызганный кровью. А в руке — коверный нож.

Патрик понимает: завести мотор уже не получится.

— Мия, — отрывисто командует он, — убегай, сейчас же. Вопи, визжи. Во весь голос ори, чтоб услышали.

Мия видит в его глазах нечто такое, что заставляет ее вмиг сорваться с места. Она кричит на бегу. Выкрикивает одно и то же слово: «По-мо-ги-те!»

Патрик, сжимая ключи ждет, когда Генри на него бросится. Страха совсем нет. Он думает о своем велосипеде, о ВМХ с укрепленной рамой для грунтовок.

А Генри все бежит и бежит, не замедляя хода.

Патрик напрягается всем телом. Генри наклоняется, бьет Патрика под дых, заставляя его опрокинуться на капот. С силой распяливает его и, схватив за горло, полосует, полосует ножом для ковров.

Когда Патрик безжизненно соскальзывает с капота, Генри с ножом в руке пускается в погоню за визжащей беглянкой. Она маленькая, далеко не могла уйти.

А Генри на ногу скор, очень скор…

Глава 21

Лютер мчит на Хайбери-Филдз и паркуется на площади. Сжимая руками руль, он сидит и не сводит глаз с красного «ягуара» Крауча. Проходит достаточно много времени — Лютер толком и не замечает сколько. Его сознание парализовано ненавистью.

Наконец он вынимает из-под пассажирского сиденья рукоять от кирки и выходит из своего «вольво». Легкая пробежка через скверик, и боковое стекло «ягуара» со стороны водителя разбивается вдребезги. Машина панически взвывает.

Из кармана Лютер достает новенькой баллончик с жидкостью для зажигалок и методично распыляет его через разбитое окно на приборную доску и кожаную обивку.

В салоне машины полным-полно легко воспламеняющихся вещей: коврики, набивка кресел, мягкий пластик. Огонь внутри машины разгорается очень быстро.

Лютер смотрит, как «ягуар» ярко вспыхивает сначала изнутри, а потом и снаружи. Взрыва опасаться не приходится: бензобаки у этих машин сделаны из прочного металла. Во всяком случае, маловероятно, чтобы грохнуло с существенной взрывной волной. А если и да, то что ж поделать. Остается лишь порадоваться.

Он стоит с подветренной стороны, но жгучий дым все равно ест глаза. Лютер ждет с отрешенностью статуи. Пламя опаляет ему брови.

Наконец слышатся далекие сирены. И вот из своего дома появляется Крауч — в шлепанцах на босу ногу, взъерошенный, наспех одетый.

Он приближается к Лютеру Лицо у него перекошенное, шалое. Руки заметно трясутся. Лютер ждет.

— Да кто ты такой, мать твою, а?! — орет Крауч на ходу.

Голос у него дрожит, как и руки.

Вместо ответа, Лютер хватает Крауча за запястье и резко выкручивает руку за спину. В таком виде, на полусогнутых ногах, он подводит Крауча к горящему авто.

— Если сейчас ты со сломанной шеей полетишь сюда, в машину, — бесстрастно говорит он, — то к приезду «скорой» от тебя останется только лужица расплавленного жира. Ты меня понял?

Крауч бурно рыдает. Твидовое пальто на нем вот-вот займется огнем; слезы на глазах мгновенно обсыхают от жара.

— Не трожь старика, — внушает ему Лютер. — Держись от него подальше.

С этими словами он бросает Крауча на тротуар и широкими шагами уходит обратно через парк.

Звуки сирены приближаются. Он знает, по ком они воют, но никаких чувств при этом не испытывает. Возвращается в «вольво», сидит и ждет.

На его глазах молодцы-пожарники тушат весело полыхающий автомобиль. Суетится там и Крауч. Неподалеку ошивается еще какая-то особа (на вид путана).

Полиция берет показания. Фиксирует их какой-то помятый, пожилой уже детектив в потрепанном пальто. С этого расстояния уверенно сказать нельзя, но Лютеру кажется, что это Мартин Шенк из Бюро жалоб.

Вероятно, Крауч описывает сейчас своего обидчика, офицера полиции. Что ж, пусть. Лютер сидит, постукивая пальцами по рулю и борясь с желанием подойти туда, предъявить свой жетон, попросить, чтобы копы и пожарные отошли в сторонку, а затем схватить Крауча за шею и хорошенько намять ему бока.

Он все еще тешит себя этой мыслью, когда его мобильный оживает. Звонит Теллер. На часах начало третьего, так что в причине звонка можно не сомневаться.

Лютер берет трубку.

— Извини, что разбудила.

— Ничего, — отвечает он, — я не спал.

Пауза. Роуз молчит, и Лютер сам приходит ей на помощь:

— Где?

— В Чизвике.

— Сколько их?

— На месте четверо. Отец, мать и сын. Иностранка-горничная. Дочь исчезла.

Лютер, откинувшись на сиденье, машинально наблюдает, как пожарные щедро обдают догорающий «ягуар» антипиреновой пеной. Красотища: черный металлический остов, расплавленный пластик.

— Сколько дочери?

— Одиннадцать. Мия. Мия Далтон.

Степень сложности дела пока неясна.

— Скиньте мне адрес, — просит он. — Буду сразу, как только получится.

— Пока ты не рванул, — говорит Роуз, — еще кое-что.

— Что именно?

— Кажется, один из преступников у нас. Сын.

Длинная, как минутная стрелка, секунда.

— У вас кто?

— Множественные ранения, — сообщает она. — Найден в двухстах метрах от места преступления. Свидетель слышал перебранку: двое мужчин вроде как ссорились из-за маленькой девочки. Девочка истекала кровью.

Лютер хватается за руль; в голове плывет.

— И этому свидетелю не пришло в голову выйти и попробовать вмешаться?

— Это был не он, а она. И ей шестьдесят пять лет.

— У них там что, по всему кварталу только одинокие старушки обитают?

— Нет.

— Что с этим сыном?

— Жив. Как раз сейчас его везут в хирургию на «скорой».

— Жить будет?

— Последних данных у меня нет. Тут пока неразбериха. Коллегии присяжных сейчас уж точно не доискаться.

— И я никак не смогу его допросить?

— Нет, во всяком случае, пока.

— Документы какие-нибудь есть?

— При нем ничего. Бумажник, там немного наличности, проплаченная кредитка.

— Проплаченная где?

— Сейчас вникаем.

— Хотя что толку, — вздыхает он, — все равно не отследить. Они сейчас осторожные стали. Эти карточки можно купить за кэш где угодно. Или еще лучше: даешь на лапу какому-нибудь охламону, а он за тебя идет и покупает. ДНК у него взяли?

— Сейчас берут в срочном порядке.

Лютер опускает стекло, нахлобучивает на крышу машины магнитную мигалку. Выставляет навигатор и, никем не замеченный, разворачивается на Филдвэй-Кресент. Никем не замеченный, кроме Мартина Шенка, который поворачивается в его сторону и, сделав козырьком руку, щурится через темноту парка. Когда между ним и Шенком образуется достаточное расстояние, Лютер включает аварийные огни и запускает сирену. Под их тревожный аккомпанемент он едет до самого Чизвика.

Из клоунов на цирковую арену он прибывает последним. Предъявляет жетон констеблю оцепления, подныривает под полосатую ленту и оказывается под резкими огнями, придающими ночи оттенок внезапного безвременья. Судя по виду присутствующих, здесь нет никого, кто спал бы в последнюю неделю.

Теллер ему ничего не говорит, просто кивает. Лютер прячет руки в карманы пальто. На секунду приходит в голову мысль о жене: как она там?

Он переступает через порог, заходит в прихожую и… вот оно.

Команда криминалистов уже на месте — мужчины и женщины в комбинезонах, масках и синих бахилах. При них камеры, рулетки, мешочки для вещдоков. Прежде чем взгляду Лютера предстают тела убитых, он видит перевернутую мебель, кровь на стенах. И слово.

Лютер смотрит на него, смотрит на эту корявую надпись, сделанную густой, как масляная краска, кровью.

Лютер оглядывается на Роуз Теллер. В ее глазах читается жалость, и это его пугает, потому что это реакция на выражение его лица. Выбираясь из дома, он чувствует, что все взгляды устремлены на него.

Ветер снаружи недостаточно холоден. Вот бы сейчас нырнуть в ледяную воду, вдохнуть и задержать дыхание до тех пор, пока не заломит череп.

Теллер берет его за локоть, кивает в сторону: отойдем.

Вдвоем они бредут куда-то во вневременье, останавливаясь там, где конец ночи мягко переходит в начало дня.

— Хочешь уйти? — спрашивает Роуз. — На передышку?

— Да, — кивает он, — хочу.

— Ну так считай, что ты уже ушел. — Она дает ему время осмыслить сказанное, после чего продолжает: — Но ты должен знать: если уходишь из дела, то на этом все; ты просто показываешь людям, кто ты есть на самом деле. И неважно, что ты делал до этого или что будешь делать потом. В их глазах ты навсегда останешься копом, который позволил всему этому случиться, и свалил. Я знаю, это несправедливо. Более того, знаю, что твоей вины нет. Но тот мерзавец сказал, что сделает это, если ты не попросишь у него прощения. И хотя этого не произошло бы ни в коем случае, СМИ примутся раздувать совсем другую историю. А история эта — о тебе и о нем. Мы сделали, чтобы это были ты и он. Это наша вина. Но если ты сейчас сдашься — а я бы на твоем месте, черт меня подери, наверное, так и поступила, — ты сделаешься тем, за кого тебя все сочтут. Человеком, который допустил, чтобы все это случилось.

В небе стрекочут вертолеты. Их прожекторы метут улицы снопами пыльного света.

— В том… — После длительной паузы попытка сложить фразу не удается: подводит голос. Лютер густо прокашливается в кулак и начинает сызнова: — В том, что такого склада тип издевается над своими жертвами после их смерти, в общем, ничего удивительного нет. Мы всякое видали. Изувер-садист может оставить женщину с раздвинутыми ногами, между которыми что-нибудь воткнуто. Отсечь ей груди, изувечить лицо. Сбросить труп проститутки у знака «Свалка мусора запрещена». Но такого, честно говоря, я еще не видел.

Тот, кто назвался Питом Блэком, отрезал своим жертвам головы и поменял их местами. Голова сына скалилась с тела матери. Горничная красовалась в кресле со своей собственной головой на сгибе локтя.

— Как будто кто-то играет в игрушки, — размышляет вслух Лютер. — Как гаденький, на всех надутый дошколенок, который из вредности кромсает кукол своей сестренки. Головку Барби насаживает плюшевому мишке, мишкину башку пересаживает на пупсика.

Лютер вздрагивает. Интересно, не несет ли от него дымом? Вполне может быть.

— А кто, кстати, жертвы? — шаркая подошвами, спрашивает он.

— Стефани Далтон, Маркус Далтон, Дэниел Далтон, Габриела Маньоли. По нашей информации, люди с безупречной репутацией. Миссис Далтон — бизнес-леди, бывшая модель. Ее муж, архитектор, кстати медалист, преподавал, консультировал. Студенты его, судя по всему, любили. Сын симпатичный, хотел стать актером. Дочь…

— А что дочь? — осведомляется Лютер.

— «Что дочь, что дочь», — сварливо передразнивает, забываясь, Теллер. У нее у самой дочь ненамного старше пропавшей девочки. — Ей одиннадцать лет, что еще можно сказать?

— Вот то-то и оно, — замечает Лютер. — То-то и оно, что у них была безупречная репутация. А он за ними неусыпно следил, завидовал, ревновал. Негодовал. С какой это стати им столько всего далось? Семейное счастье, уют… Нормальность.

Лютер ощущает теплый прилив энергии; кровь как будто разогналась.

— Сын Пита Блэка, — говорит он, — этот Патрик. Сколько ему?

— Около двадцати.

— Отпечатки идентифицированы?

— Нет.

Губы Лютера трогает улыбка. Теперь он вышагивает туда-сюда, энергично потирая себе макушку.

— Что? — настораживается Теллер.

— Да так, ничего.

— Не верю.

Лютер безудержно хохочет. (Ему бы видеть сейчас выражение лица своего шефа, но он весь будто кипит хищным азартом, хлопая при этом ручищами.)

— Джон, — укоризненно произносит Теллер.

Слегка утихомирившись, он возбужденно нарезает круги.

— Шеф, — говорит он решительно, — мне надо кое-что сделать.

— Ну так давай делай, — кивает она и тут же с прищуром спрашивает: — А что именно?

— Сказать не могу.

Это он специально: нельзя ее торопить.

— По теоретической шкале от одного до десяти, — уточняет она, — на сколько я не хочу об этом знать?

— Шкалу увеличиваем вдвое: тогда на двадцать, — бойко рапортует Лютер. — В общем, если мне курсировать по должностным коридорам да ждать вашего кивка после всех официальных согласовок, пройдут недели. А все надо проделать сейчас. Нынче же, этим вот утром. Если окажется, что я неправ, чего быть, вообще-то, не может…

— Ну а если?

— Ну а если, то цена будет неимоверной. Выгонять вам меня придется, вот и все. Потому что поднимется шумиха.

Еще одна пауза, дольше предыдущей. Наконец Теллер ставит вопрос:

— Это поможет отыскать девочку?

— Да.

— Ясно. Ну так какого хрена ты тут топчешься? Вперед!

Лютер кивает.

— А Хоуи где?

— Где ж ей еще быть, — усмехается Теллер. — Службу несет. Смотри у меня, будь с нею нежен.

Когда Лютер уже уходит, у Теллер звонит мобильный. Она смотрит на дисплей: Шенк, Бюро жалоб.

Звонок она гасит, трубку сердито засовывает в карман. Знать она ничего не желает.

Мии кажется, что она умерла, потому что вокруг темно и тихо, а еще потому что ей не дышится. Но она жива. Лежит в багажнике машины. Рот чем-то заклеен. Руками и ногами она пошевелить тоже не может.

Девочка знает, что ее папа и мама мертвы, потому что ей об этом сказал этот дядька. Прежде чем поместить Мию в багажник, он усадил ее возле себя на коврик пассажирского сиденья и прижал ей книзу голову ладонью. Вот так и ехали.

Мия начала было хныкать, думая о родителях, — перепуганная, продрогшая, с ссадинами по всему тельцу и слабостью в животе. А дядька на нее рявкнул: «Перестань гундеть по своей мамаше и долбаному папику!», и голос у него был противный-препротивный. Как она ненавидит его!

Она знает, что дядька опасен, — вроде того бродячего пса, который шел за ними, когда они однажды на Минных каникулах ездили в Грецию. Тот пес как-то по-странному, жутковато на них смотрел и петлял следом, не отставая. Папа тогда встревожился. Он поднял Мию — она была еще маленькая — и посадил на мамины руки. А сам с Дэном у дороги подбирал камешки и бросал их в пса, пока тот не ушел.

И этот дядька вроде той собаки. Такие же капельки слюны возле губ, а в глазах тупая ярость.

Мия вспоминает классный час на тему «Берегись незнакомца», на который к ним приходила женщина-полицейский. «Твердо запомните свои имя и фамилию, домашний адрес и номер телефона, — говорила она тогда. — Старайтесь не ходить поодиночке. Если к вам подходит незнакомец, останавливаться и разговаривать с ним лучше не надо. Никогда не подходите к незнакомым людям на мотоцикле или на машине, даже если вас позовут. Продолжайте идти дальше, и все. Если незнакомец или незнакомка попытаются схватить вас, делайте все, чтобы их остановить или помешать им затащить вас в машину. Падайте на землю, брыкайтесь, деритесь, кусайтесь, визжите. Если вас схватили и тащат куда-то, вопите изо всех сил: «Это не мой папа!» или «Это не моя мама!»

И вот ничего из всего этого не пригодилось. Уж Мия и вопила, и брыкалась, а никто так и не пришел к ней на помощь. И Мия знает почему. Это не просто незнакомец.

Это тот шальной пес из Греции. И то существо, которое иногда жило у нее в шкафу и выглядывало, когда в доме гасили свет, Дэн похрапывал у себя в комнате, провонявшей его ногами, а мама с папой, уютно обнявшись, засыпали у себя на большой кровати. Он не незнакомец, как он может быть незнакомцем? Ведь Мия знала его всю жизнь.

Она молится; пытается сказать Богу что-нибудь внятное, попросить Его о чем-то конкретном. Папа говорил ей, каким образом Бог отвечает на людские молитвы. «Он дает то, — говорил папа, — что тебе нужно, а это необязательно то, чего ты хочешь. Можно, скажем, молиться о том, чтобы Бог ниспослал тебе классный велосипед, но эта вещь может оказаться совсем не тем, что Он для тебя уготовил. Или можно, допустим, молиться, чтобы Мелисса Джеймс навернулась на своих выпендрежных роликах и сломала себе что-нибудь, но Бог не предусмотрел для тебя и этого».

Мии не верится, что Бог уготовил ей именно то, что сейчас с ней происходит. Но с другой стороны, она слышала, как кричал недавно папа, и хотя Мия прежде никогда не видела, как кто-нибудь умирает, она точно знает, что это было: ее сильный, красивый папа уходил из жизни в ужасе, беспомощной тоске и боли. Причем Мия досконально уверена, что Бог не желал ей и этого. Но это произошло.

Да, нужно помолиться, но она сейчас в таком смятении, что в голову приходит лишь невнятное: «Боже, пожалуйста! Боже, пожалуйста! Боже, пожалуйста…» И так по кругу, как заводной поезд по рельсам.

В позе эмбриона Мия лежит в темноте, вдыхая запах отсыревших машинных ковриков.

Отдел тяжких преступлений, залитый желтоватым светом ламп, до отказа набит сотрудниками в форме и штатском — распаренными мужчинами и женщинами в рубашках с короткими рукавами. Людьми, которым давно пора домой, но об этом сейчас и речи быть не может.

Все смотрят, как по рабочему залу проходит Лютер, и он чувствует на себе взгляды.

Лютер останавливается возле стола сержанта Хоуи. Она сидит ссутулившись, с раскрасневшимся лицом. Пытается делать вид, что не увидела его, а сама втихомолку молится, чтобы он прошел и не заметил…

Он ждет, когда она сама на него посмотрит. Наконец она поднимает голову:

— Босс…

— Насчет вечерних событий — проехали, — объявляет Лютер. — Ты поступила правильно. Меня волнует только одно — ты готова работать со мной сейчас? То есть именно сейчас, сию же минуту. Или мне привлечь кого-нибудь другого?

— Зачем? — вскидывается она растерянно. — Другого не надо!

— Хорошо.

Не сбавляя шага, он проходит в свой кабинет, беспорядок в котором только усугубился за это время благодаря коробкам из-под сэндвичей и банкам с энергетическими напитками Бенни Халявы.

Хоуи заходит следом, закрывая за собой дверь.

— Нет, я правда… — взывает она с порога умоляющим голосом.

— Не будем об этом.

— Я чувствую себя ужасно. Просто не знала, куда мне деваться.

— Ты поступила правильно, — повторяет он с нажимом. — Давай эту тему закроем.

— Но если бы я…

— Что ты?

— Ну… вы бы тогда нашли его? В смысле, до того как…

— До того, как он сделал это еще раз? Сегодня ночью?

— Да.

Их взгляды встречаются. Секунду Лютера разбирает жестокий соблазн сказать ей «да»: живи, дескать, теперь с этим.

— Да вряд ли, — отвечает он, усаживаясь. — Хотя я пытался. Действительно из кожи вон лез, но не думаю, что у меня бы вот так, с нахрапа, получилось.

Хоуи кивает, не веря до конца, что он говорит правду.

Не верит этому и сам Лютер.

— Знаешь что, — говорит он, — ощущение такое, что у меня глаз замылился. Пропало чувство охвата, перспективы. Так что правда на твоей стороне: мне нужен был кто-то, кто бы остановил меня. Получается, ты оказала мне услугу. А на это нужна была смелость.

Лютеру хочется рассказать Хоуи об Ирен — той давно умершей старушке, которую нашли мумифицированной в кресле. О своем тлеющем до сих пор стыде за то, что не хватило духу сказать что-нибудь в ее защиту, восстать против старших по званию за шуточки, которые они тогда отпускали.

Но ничего этого он не рассказывает. Просто говорит:

— Твой поступок вызывает у меня уважение.

В ответ долгое сердечное молчание.

— Ладно, — с некоторой робостью произносит Хоуи, — что мы сейчас ищем?

— Мне нужен теперешний адрес.

— Чей именно?

Лютер разъясняет.

Хоуи выслушивает, не глядя на него. Не регистрируя имя, логинится, вводит свой пароль, заходит в базу данных. Интернет необъятен, как Вселенная. Лица, хранимые в цифровом формате. Улыбки со школьных фотографий, свадебных церемоний, светских раутов и пресс-релизов…

Она проверяет орфографию и жмет на кнопку возврата. И — вот.

В этот момент Хоуи все осознает. Она оборачивается к Лютеру. На ее лице уже знакомое ему выражение — нечто сродни восхищению с оттенком жалости.

— Ну, что думаешь?

Она кивает.

— Распечатай все это, — просит Лютер, — и сделай мне фото Мии.

Хоуи смотрит перед собой затуманившимся взором.

— Срань господня, — выговаривает она.

В дверях Лютер приостанавливается. Ему хочется сказать ей что-нибудь веское, мудрое — что-нибудь о человеческом духе. Но сказать нечего, да и уроков из сказанного никто, как правило, не извлекает.

— Учти, у нас мало времени, — напоминает он и оставляет Хоуи за ее занятием.

Генри проезжает через электрический шлагбаум, затем через ворота, после чего паркует машину. Вылезает, подходит к багажнику.

Мия калачиком свернулась внутри. Она в шоке и лежит смирно, безмолвно глядя на него. Генри мысленно сравнивает ее глаза с усталыми глазами собаки-живца — эдакое покорное безразличие, и ему становится ясно, что кетамин сейчас не понадобится. Но держать его при себе все равно надо на случай, если это уловка. Генри вынужден всю свою жизнь учиться на ошибках.

Он развязывает девчонку и протягивает ей собачий ошейник для натаскивания — специальный, с распорным кольцом, которое можно утягивать.

— Надень. Будь хорошей девочкой.

Позванивая цепью, она послушно надевает. Генри аккуратно, но чувствительно поддергивает его — просто так, для острастки, показать, что он это может. Затем с улыбкой ослабляет, делая вид, что пошутил.

Ноги у Мии затекли, тело ноет, в голове сумбур, как будто все происходит не наяву, а в полусне. Из багажника она вылезает и оказывается в каком-то саду. Просто не верится, что первые мутноватые проблески рассвета застают тебя в саду — огромном, такой редко где и увидишь, — а рядом стоит кто-то страшный, весь в крови. Она у него и на волосах, и на лице — засохла черной, похожей на грязь коростой. Даже на ушах кровь, и под ногтями траурные полоски…

А в глубине сада дом — очень большой, но, если присмотреться, обветшалый. И на дом богача не похож, скорее — на дом с привидениями. Или на ведьмин чертог.

— Чш-ш, — тихонько шипит похититель.

Мия безропотно кивает. Она понимает: если зашуметь, злыдень натянет поводок и нечем будет дышать. А потому она робко идет рядом с ним, к дому.

— Собак любишь? — спрашивает он.

Мия кивает.

— Вот и хорошо, — говорит ее мучитель, — у нас тут их тьма.

Он заводит девочку в дом. Убранство внутри все старинное — точнее, старое. Деревянные панели, на стенах картины со сценами охоты. Стекла в рамах такие замызганные и пыльные, что полотен под ними толком и не разглядеть. Запах немного затхлый, как будто окна здесь не открывали сотню лет и никогда не стирали простыни.

Человек ведет Мию к двери под лестницей, жестом показывает, чтобы она отошла в сторону. Затем отодвигает массивные железные запоры на двери. Нагибается к какому-то подобию посудного шкафа и дергает шнурок выключателя. Загорается голая электрическая лампочка, которая, нагреваясь, пахнет пылью.

— Теперь — вниз, — говорит этот человек.

Мия колеблется. Но он дергает за цепь, и тут хочешь не хочешь, а приходится переступать через порог. Оказывается, это не посудный шкаф: отсюда вниз уходят ступени.

Внизу — сплошь бетон, от которого отражается резковатое сухое эхо. Дальше — коридор с чередой шкафов, где стоят швабры и ведра. Только швабры давно покрылись серой порошей, полысели и ссохлись, а металлические ведра, тоже с налетом пыли, все во вмятинах. И запах здесь какой-то больничный — должно вроде бы пахнуть чистотой, а на самом деле — нет.

В конце коридора — дверь. На двери железные засовы и тяжелый навесной замок. Петлю поводка человек вешает на большой крюк, вделанный в стену так высоко, что Мии приходится стоять на цыпочках, иначе можно задохнуться. Ее мучитель, повозясь, отмыкает замок и отодвигает взвизгнувшие от старости засовы. Дверь открывается в небольшую комнату, из таких, куда дети, гостя в подобном доме, лазили бы тайком от взрослых гурьбой и толклись бы у входа, с замиранием сердца понукая и подначивая друг друга — ну что, слабо первому войти?

По размеру эта комната не очень уступает Минной спальне в ее родном доме; но ее зрительно уменьшает, причем значительно, отсутствие окон. По углам здесь везде паучьи тенета, а в них сухие трупики разных букашек. Единственная лампочка светит хилым желтоватым светом, от которого комната кажется еще сумрачней.

— Заходи сюда, — указывает мучитель, снимая с крюка цепь.

Она боязливо говорит, что не может, отчего ошейник моментально затягивается, аж в глазах багровеет. Затем дядька аккуратно запихивает Мию внутрь. Там стоит койка с влажноватым серым одеялом и тщедушной подушкой — Мии на такой пришлось как-то раз спать во время каникул во французском кемпинге, только на этой подушке нет наволочки, и на ней, как на больной коже, расплываются грязно-желтые пятна.

— Садись, — поводит бровью изувер.

Мия присаживается на краешек ужасной кровати, от одного прикосновения к которой по коже ползут мурашки. Глянув непроизвольно в угол, Мия замечает там пыльную полочку, а на ней несколько книжек.

Это детские книжки: «Винни-Пух и все-все-все», «Таинственный сад», «Тигр, который пришел выпить чаю». Они старые, истрепанные, страницы местами отстали от переплетов. При виде этих книжек в сердце Мии грибом прорастает немой ужас. Глядя расширенными глазами на открытую пока дверь, она бочком пытается из нее выбраться, но от увесистой пощечины отлетает обратно.

Ее мучитель опускается на колени и приближает свое лицо к Мии, молча сидящей на койке, — так близко, что чувствуется его дыхание.

— Есть хочешь? — спрашивает он.

Мия вяло мотает головой.

— А пить?

Унылый кивок.

— Сейчас принесу воды. Сиди здесь, понятно?

Молчание в ответ.

— Послушай меня. Я знаю, что ты сейчас напугана. Для всех нас эта ночка выдалась беспокойной, так ведь?

Она не знает, что сказать, и еле выдавливает из себя два слова:

— Ну да.

— Вот и молодец, — одобряет он. — Я знаю, эта комната не самая красивая на свете, но ты скоро к ней привыкнешь.

Мия сглатывает слюну. В горле пересохло, першит.

— Это… как? — дрожащим голоском лепечет она.

— Да вот так. Это теперь твой дом.

— Я не хочу, чтобы это был мой дом.

— Понимаю, ты сейчас не можешь чувствовать себя иначе, — говорит мучитель. — И еще, наверное, какое-то время будешь кукситься. Но это пройдет, и ты немножко пообвыкнешься. А когда тебе начнет здесь нравиться, выпущу наверх, даже телевизор дам посмотреть. Ты ведь любишь смотреть телевизор?

— Люблю, — лепечет Мия.

— Ну вот видишь, — одобрительно кивает мучитель.

Он смотрит на девочку, умильно наклонив голову набок: дескать, золотце мое ненаглядное, наконец-то ты дома. От его взгляда Мия со страху снова пускает струйку. На одеяле расплывается темное пятно. Ей становится еще страшнее.

— Ничего, не волнуйся, — успокаивает ее изверг. — Высохнет.

И закрывает дверь. Слышен скрежет задвигаемого засова.

Мия неподвижно сидит в тишине, схватившись за край койки. Сдвинуться с места мешает страх, да такой, что мысли и те немеют. Повернув наконец голову, она видит книжную полку, которая постепенно вырастает до гипертрофированных, неимоверных размеров — таких, что не умещаются в голове.

Может, через час, а может, через пять минут возвращается мучитель. Слышно, как открывается дверь под лестницей. Затем — шаги по бетонному полу. Вот визгливо скрежещет ржавый засов, затем шарниры, и в проеме открытой двери появляется он.

В руке у него ведро — синее, пластмассовое. Он протягивает ведро Мии, а сам с лукавым видом говорит:

— Это тебе, делать свои грязные делишки. Но если присмотреться, то там внутри подарок.

Мия круглыми от испуга глазами заглядывает в пластмассовое ведро. В нем сидит крохотный крольчонок и дрожит. Она тянется, чтобы вытащить оттуда зверька, но тот, извернувшись, цапает ее за палец. Мия тотчас отдергивает руку. Она с любопытством рассматривает живой дрожащий комочек, в ужасе прибившийся к круглой стенке своего синего узилища.

— Оставь его, пусть немного освоится, — добродушно советует изувер. — А чуть попозже положи ведро набок. Он обнюхается, познакомится с новым местом. И как только он это сделает, вы сразу же станете лучшими друзьями. Ну что, нравится?

Мия кивает, потому что не кивнуть она боится.

— Да улыбнись ты, — грозно подбадривает ее мучитель, — тебе же подарок принесли.

Мия улыбается одними губами.

— Ну вот и славно, — кивает мучитель. — Как ты его назовешь?

— Не знаю.

— Как же так, — озабоченно хмурится мучитель, — он же не может без имени.

Имена не идут сейчас на ум Мии. Да и вообще никакие слова не идут. Но ведь надо же как-то умаслить мучителя. Она в отчаянии косится на книжную полку. «Питер Пэн», — мелькает название на одном из корешков.

— Питер, — говорит Мия.

— Питер? Прекрасно! — радуется дядька и говорит: — Ну что ж, вы с Питером за ночь, должно быть, умаялись. Наверное, не мешало бы часок-другой соснуть?

— Наверное.

— Захочешь «пи-пи» или «ка-ка», ходи на это ведерко. Ладно?

— Ладно.

— А завтра туалет у тебя здесь будет почти что настоящий. Прямо как в трейлере.

— Ладно.

— Вот и славно, — говорит мучитель с таким видом, будто у него отлегло от сердца. — Ну, тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

В дверях мучитель неожиданно приостанавливается, пожевывая губами, словно не решается о чем-то спросить.

— А ты это… — произносит он наконец, — любишь детей, маленьких?

— Люблю, — эхом отзывается Мия.

— А когда вырастешь, хочешь, чтобы детей у тебя было много-премного?

— Хочу, — говорит Мия.

— Aй да молодец, — хвалит ее дядька.

Дверь снаружи он запирает на засов, а когда поднимается по лестнице, слышно, как и там дверь наглухо задраивается.

А здесь… Здесь пахнет прелыми одеялами, сыростью, тлением, старыми книгами. Мия знает, что книги эти никогда не раскроет, даже если будет умирать от скуки, потому что прежде, задолго до нее, их страницы листало множество других детей. Там внутри могут быть рисунки, сделанные детскими руками, а этого зрелища ей не перенести.

Мия сидит на койке, глядя вниз, на крольчонка. Его носик подергивается, чутко реагируя на окружающее.

Она бережно, медленно, дюйм за дюймом накреняет и кладет ведро набок, после чего тихонько отодвигается на койке, пока спина не соприкасается с холодной стеной. Не шевелясь и не дыша, Мия пытается сосредоточиться взглядом на крольчонке.

Проходит немало времени, прежде чем ведро на промозглом полу начинает чуть заметно колебаться. Мия видит крохотный носик, напряженно принюхивающийся у самого края ведра. Затем крольчонок высовывает голову и оглядывается. Глаза у него переливчато-коричневого цвета.

Вдруг он выпрыгивает из ведра, да так стремительно, что Мия с легким взвизгом подскакивает. А зверек забивается в угол, жмется там пугливым комочком.

Мия понимает, что тревожить его сейчас не следует. Пускай отдохнет, освоится. А пока она терпеливо колупает запекшуюся ссадину на колене. При этом мурлычет песенку, нарочито бодрую, заставляющую вспоминать о светлых временах. Но воспоминание о светлых временах действует сейчас подобно пинку в живот.

Она не знает, что ей делать. Наконец опускает голову на подушку, тяжело вздыхает, сворачивается клубочком, засовывает в рот большой палец и посасывает его.

За этим занятием она и засыпает.

Глава 22

Потерявшая всякие ориентиры во времени, Зои лежит в постели, подперев кулаком голову; мир вокруг кажется наполовину иллюзорным. Всю ночь она провела без сна, стараясь ни о чем не думать.

Наконец она не выдерживает и тянется к ноутбуку Заходит на новостную страницу. «Кто похитил Мию Далтон?» — истерично вопят заголовки. — «Убийство семьи Далтон!», «Второе убийство семьи за двое суток!», «Связано ли новое преступление с убийством семьи Ламберт и похищением крошки Эммы? У полиции по-прежнему нет никаких комментариев по этому поводу», «Лондон ошеломлен!», «И снова — детектив Лютер!»

И вот он, Джон, на крохотном снимке на экране ноутбука. Зои видит его, уходящего крупным шагом с размытого в пелене дождя места трагедии. Рослый широкоплечий мужчина, застегивающий на ходу пальто…

Рядом с ноутбуком заряжается мобильник. Зои хватает его и набирает Джона.

— Детектив Лютер, — доносится из трубки.

— Джон, — прерывистым от волнения голосом говорит она, — это я.

В ответ пауза, затем лаконичное: «Не сейчас», и связь обрывается.

За все годы их совместной жизни Джон бывал разным — отвлеченным, уклончивым, разбитым, взвинченным. Но чтобы настолько пренебрежительным — никогда. Он сам часто говорил, как сильно его это удивляет: люди часто более вежливы с незнакомцами, чем с теми, кого знают и любят. С ней он стремился всегда быть обходительным, даже несколько куртуазным, и сам этим гордился. И она любит его за это.

Любила.

В эту минуту Зои осознает, что между ними действительно все кончено. Потому что Джон для нее уже где-то в омуте прошедшего времени.

Лютер покидает станцию и спешит через улицу. Хоуи, прислонясь к машине и скрестив на груди руки, ждет его под дождем. Когда шеф подходит, она протягивает темно-желтый конверт. Лютер вскрывает его, проглядывает бумагу прямо под навязчивой дождевой моросью, затем переводит взгляд на свою подчиненную.

— Я никогда не был в Суиндоне. Это далеко?

— Около ста километров. Я поведу.

Лютер, прежде чем сесть в машину, неуверенно мнется:

— Изабель, ты точно уверена, что едешь со мной?

— Ну а как же, — избегая глядеть на него, отвечает она. — Вы же едете?

— Я — да.

— Тогда и я тоже. Давайте запрыгивайте в машину.

— Секунду! — Он поднимает палец. — Один звонок.

Хоуи усаживается в машину и заводит ее. На душе муторно.

Лютер набирает Йена Рида.

— А, это ты? — слышится в трубке.

Голос квелый, явно со сна. Лютер на секунду теряется. До него доходит, что за какую-то пару дней, проведенных порознь, они с Ридом отдалились, разнесенные течением по разным мирам.

— Ну, что там у вас? — вяло интересуется Рид.

— Ни шатко ни валко. Шея твоя как?

— Уже лучше.

— Настолько, что можно снова в бой?

— Прямо-таки надо?

— Дружище, — говорит Лютер, — ты мне сейчас нужен как никогда. Я тут работаю то кулаками, то мозгами.

— Ну ладно, дай только одеться. В цеху увидимся.

Лютер, поблагодарив, бросает трубку в карман и садится в машину. В паре с сержантом Хоуи они берут курс на Суиндон.

Рид бережно снимает ортопедический воротник и звонит Роуз Теллер — поставить в известность, что он едет. Роуз так загружена, что даже не благодарит его, а лишь немногословно и по существу вводит в курс дела. Рид выпивает кружку растворимого кофе, завязывает галстук. Шефине он сообщает, что будет в пределах часа, после чего берется за пиджак.

В то время как он запивает водой обезболивающие таблетки, неожиданно заходится нетерпеливыми трелями домофон.

Рид резко открывает дверь, чуть не ударяя ею по лицу какого-то взъерошенного, лет за пятьдесят субъекта в круглых очках (при взгляде на него у Рида возникает непроизвольная ассоциация со смущенным викарием, занятым поиском окаменелостей). Человека этого Рид видит впервые, но почему-то сразу угадывает в нем старшего инспектора Мартина Шенка.

Шенк снимает с головы слегка нелепую в такую погоду беретку, из-под которой комично выпрастывается наэлектризованный чубчик. Как стружка из рубанка.

— Детектив Рид? — стеснительно улыбается он.

— Смею вас в этом заверить, сэр.

— А вид у вас очень даже ничего, учитывая…

— Стараюсь не ударить лицом в грязь. Как раз сейчас отбываю к месту службы.

— Ах да, конечно. — Шенк мнет в руках берет, изображая волнение, хотя на самом деле спокоен как удав. —

Ночь-то какая напряженная, — вздыхает он, — для ваших коллег.

— Я в курсе, — кивает Рид, — потому и на ногах. Так сказать, свистать всех наверх.

— Я слышал, — говорит Шенк участливо, — один из фигурантов этого чудовищного преступления сейчас находится в интенсивной терапии.

— Видимо, да. Сын.

— Под вооруженной охраной, — акцентирует Шенк, скорбно покачивая при этом головой: дескать, куда катится мир. — А вы, я так понимаю, думаете активно включиться в это дело?

— А что, — резонно замечает Рид. — Ходить я могу. Поднимать трубку телефона тоже. Ну а ногами пускай кто-нибудь вместо меня бегает.

Шенк прямо-таки с истовой восторженностью кивает. Что, впрочем, не мешает ему задать следующий вопрос:

— А вы не возражаете, если мы вначале немножко поболтаем?

— Принципиальных возражений у меня нет, — отвечает Рид. — Но на самом деле, сэр, время сейчас не самое удачное для болтовни.

— Да-да, конечно. Вероятно, именно поэтому я не могу дозвониться до суперинтендента Теллер. Будь я маниакально подозрителен, решил бы, что она меня избегает.

— Вообще-то, у нее дел сейчас невпроворот.

— Конечно-конечно. Хотя нам… Нам всего-то нужно пару вещей провентилировать. Просто необходимо.

— Я ведь, кажется, уже говорил, — обижается Рид, — мне неизвестно, кто именно на меня нападал. Это было…

— …Очень быстро. Молниеносно. Точно. Вы насчет этого уже распространялись, я помню.

— Тогда что же вам нужно еще?

— Вы знакомы с неким парнем по имени Джулиан Крауч?

— Слышал, как же. Эта фамилия на слуху. Порнушник гребаный. Вы уж извините мой французский.

— Э, да чего тут, — благодушно отмахивается Шенк. — Я ведь в копах с той еще поры, когда по земле динозавры шастали. Что и на каких языках я только не переслушал. Типов вроде Крауча я знавал еще в ту пору, когда словечки вроде «сеанс», «улет» и «ноздри» были неологизмами.

На сленге семидесятых «ноздри» означали обрезанную двустволку Этот экскурс в историю Рид оценивает по достоинству, проникаясь к Шенку легкой симпатией.

Впрочем, бойтесь проникаться симпатией к Шенку…

— Ну так что же с этим Джулианом Краучем? — спрашивает Рид. — Что же он такого мог сказать?

— Что вы по отношению к нему совершали насильственные действия.

— Вот как! И когда?

— Сегодня вечером.

— Гм. Насчет своего алиби могу сказать, что оно у меня непробиваемое.

— Может быть. Но он не акцентировал, что это были лично вы.

— Тогда кто? Кого я мог послать — своего папу?

Шенк печально улыбается.

— Это — раз. А еще кто-то этой ночью спалил мистеру Краучу автомобиль.

— Кто-то спалил что?!

— Автомобиль. «Ягуар». Винтажный, кстати.

Рид заходится заливистым хохотом. Понятно, что не надо бы сейчас, но как же тут удержаться.

— И… когда?

— Часа четыре назад. Может быть, пять.

Смех, как видно, штука заразная: вот и Шенк расплывается в улыбке, да такой широкой, что выглядит даже обаятельным.

— Но послушайте, — постепенно приходит в себя Рид, — это же не человек, а ходячий мешок дерьма. У него врагов столько, что нам, вместе взятым, и не снилось. Это мог быть кто угодно. Кроме того, я же коп. Мне ли разгуливать по округе и поджигать автомобили?

— Дело, знаете ли, в том, что человек, фактически и спаливший тот автомобиль…

— А Крауч что, успел его заметить?

— Да не то что заметить, а даже… А я что, об этом не обмолвился?

— Нет, как-то обошли.

— А, ну тогда извините, — вроде как тушуется Шенк. — Совсем запутался. Когда мне звонят невесть в каком часу ночи или даже скорее утра, я пребываю в полной прострации, пока не подкреплюсь как следует. А все более-менее приличные кафе в это время закрыты. Тут, понимаете ли, мечтаешь о плотном завтраке, а тебе предлагают низкие калории или правильный холестерин — короче, податься совершенно некуда. Да и что это вообще за завтрак такой, хлопья с йогуртом! Настоящему копу нужна как минимум кастрюля жаркого. Вы уж только не говорите об этом моей жене.

— Ни в коем случае, — заверяет Рид. — Ну так и что там?

— Ах да, — спохватывается Шенк, — извините.

Он выуживает блокнот, слюнявит кончик карандаша.

— Я уж не буду цитировать расистские словечки, которые отпускал при этом мистер Крауч, но он описывает… так, сейчас… черного дылду… ага, вот: «негрила херов под два десять» — извините, вырвалось. Но это в его трактовке. В длинном пальто, вероятно твидовом.

— И… — ждет продолжения Рид.

— И вот. — Шенк демонстративно шуршит блокнотиком — мол, это не просто реквизит, у меня здесь много чего на вас есть. — Я знаю, что вы в близких отношениях с детективом Лютером. А судя по этому описанию — уж извините, если я неправ, но… у вас не возникает примерно тех же ассоциаций с детективом Лютером, что и у меня?

— Ну знаете… — разводит руками Рид.

— Но ведь в самом деле, мы же не можем этого полностью исключать?

— Это мог быть кто угодно, только не Джон.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Потому что после такой недели, которую ему довелось пережить, тут не то что поджигать машину, тут бы отлежаться хоть немного.

— Ну а если душа горит отомстить за жестокое оскорбление старого друга?

Рид теперь помалкивает: хватает ума попридержать язык.

— Копы сходятся во мнении, — доверительно сообщает Шенк, — что вас избили мордовороты Крауча.

— Сплетни — это одно, факты — совсем другое. Кто меня избил, я не знаю. А Джон из-за одной лишь болтовни маршрута не меняет.

— И вы в этом уверены досконально?

— Он любит свою работу, — говорит Рид. — Любит и ценит, а потому не стал бы ею рисковать ради такой вот выходки. Это не в его натуре.

— Но вы же сами сказали, полоса сейчас у него выдалась драматичная. В такой момент кто бы стал обвинять человека в том, что он немножко перешел за грань?

— С кем вам нужно поговорить, так это с его женой, — советует Рид. — Уверен, она вам точно скажет, где он был.

— Я и думаю это сделать. Кажется, ее зовут Зои?

— Да, — кивает Рид, — Зои.

— И как там у них между собой?

— В каком смысле?

— Ну как, быть замужем за полицейским — штука непростая. Мы все это знаем.

— Вы мне об этом рассказываете? — хмыкает Рид.

Шенк из-под ресниц пускает добродушно-лукавую искорку — мол, охотно поговорил бы об этом с вами, но только не здесь.

— Ну да ладно, — сокрушенно вздыхает он. — Все равно пустые это будут расспросы, как пить дать.

Его интонация подразумевает как раз обратное.

Рид пристально смотрит на своего визави, прямо в его васильковые глаза, сияющие на бледном лице.

— Прошу простить меня за бесцеремонность, — говорит он, многозначительно поводя бровью в сторону двери.

— Бог ты мой, — спохватывается Шенк. — Да что я вообще себе думаю! Может, вас подбросить? Так сказать, мера за меру?

— Честно говоря, я в порядке. Кодеин. Уверяю вас.

— Ну так позвольте вас хотя бы до машины проводить.

Он и впрямь доводит Рида до самой машины, да еще и остается на поребрике — проследить, как Рид отчаливает и вливается в транспортный поток.

Кристина Джеймс просыпается оттого, что кто-то тарабанит во входную дверь. Первая мысль — об очередной перебранке у соседей. Кристина переворачивается с боку на бок и натягивает на голову пуховое одеяло. Но стук возобновляется и даже усиливается, так что кажется, будто по двери лупят кувалдой. Затем слышится голос.

— Кристина? — настойчиво окликают ее. — Кристина Джеймс?

Осоловело моргая, Кристина стягивает одеяло с лица и сонно орет:

— Ну кто там еще?!

— Старший детектив Джон Лютер, лондонская уголовная полиция. Мне нужно срочно поговорить с вами.

— О чем?

— Прошу вас, откройте дверь!

Кристина вылезает из постели. Думает спуститься вниз, но вместо этого раздвигает шторы. Внизу она видит симпатичную рыжеволосую девицу со скрещенными на груди руками; хмуро глядя себе под ноги, девица опирается о капот старого «вольво.

На своем веку Кристина контактировала с полицией достаточно — и с семейными детективами, и с представителями пресс-центров, и черт знает с кем еще. Так что сомнений нет — пожаловали настоящие копы.

Она открывает окно, высовывает наружу голову и, изогнувшись, видит у дверей большого темнокожего офицера полиции, который смотрит на нее.

На улице спокойно. Эта улица вообще славная. И соседи такие милые. И жизнь последнее время налаживается: уже и работа приличная есть, в головном офисе фирмы канцтоваров. А сколько для этого пришлось пройти…

Она прекрасно понимает, насколько все хрупко. Видимо, это касается всякого крупного события в твоей жизни: первый день в школе, первый поцелуй, первый секс, первый день на работе, наконец, день твоей свадьбы. Ты все время предвкушаешь, репетируешь в воображении, прокручиваешь раз, и другой, и третий. А когда приходит этот день икс, он все равно застает тебя врасплох.

Несколько лет подряд Кристина консультировалась у одной и той же женщины из «Элиз Фокс фаундейшен». «Развязка может так и не наступить, — просвещала ее та, — и надо себя к этому готовить. А если она и приходит, то может предстать совсем не в том виде, на какой вы рассчитывали. Надо быть готовой и к этому».

На этом месте у Кристины обычно начинали струиться слезы, потому что женщина была к ней добра и тоже повидала всякого на своем веку Но она, видимо, знала и то, что Кристина все равно будет мысленно живописать себе тот или иной день. Так уж устроен человек, что раз за разом пытается разглядеть что-то сквозь дебри своего неведения.

И Кристина понимает: вот он, тот самый день.

На часах шесть утра, а она, свесившись из окна спальни, смотрит, как на нее, задрав голову, глядит снизу высоченный полицейский и говорит низким, глубоким, очень приятным и слегка начальственным голосом:

— Мисс Джеймс, это крайне важно.

— Я сейчас, через минутку, — лепечет в ответ Кристина, — только накину что-нибудь.

Спустя десять минут она уже сидит на заднем сиденье полицейской машины, которая, мигая огнями и подвывая на ходу, мчится в сторону Лондона.

Рыжеволосая девица за рулем жмет на газ так, что Кристину подташнивает. Не женская, скажем прямо, скорость.

Чуть погодя до Кристины доходит, что плохо ей не от скорости. Просто это ожил ее до боли знакомый враг, имя которому нервная тошнота, — враг настолько давний, что они за все это время чуть ли не сроднились.

Рид с полмили лавирует в густеющем потоке транспорта, пока не чувствует, что он проехал достаточное расстояние и можно звонить Лютеру без опаски.

— Здорово! — кричит Лютер в трубку под смутное завывание сирены.

— Ты где? — спрашивает Рид.

— На Эм двадцать пять, посерединке.

— Как тебя туда занесло?

— Транспортирую свидетеля.

— Говорить сейчас можешь?

— О чем?

— Кто-то ночью спалил машину Джулиана Крауча, — докладывает Рид. — Черный громила. В твидовом пальто.

— Вот же гадство, — отзывается Лютер. — Я-то сам автомобилями не увлекаюсь, но та лайба была действительно красивая. Вальяжная такая.

— Вот как, — соображает Рид. — А ко мне тут жалобщики нагрянули.

— Уже?

— Ага.

— И кто этим занимается?

— Мартин Шенк. Знаешь его?

— Знаю его хватку.

— Вот и я тоже. Он не из тех собак, которым стоит подставлять для обнюхивания свою задницу.

— Ну да… Вот же черт.

Рид представляет, как Лютер задумчиво доскребывает себе макушку, а мимо под вой сирены и прерывистый блеск мигалки мелькают предместья Лондона.

— Тут вот какое дело, — делится соображениями Рид. — Как только Шенк положит глаз на копа, подпадающего под описание Крауча, этот коп моментально увязнет в дерьме по уши.

— Даже если он при исполнении?

— Если сочтут, что это он жжет где ни попадя винтажные «ягуары», то даже неважно, при каком он исполнении.

— Но если они привлекут того неправильного копа, — замечает Лютер, — это может не лучшим образом сказаться на Мии Далтон.

— А ты уже… поймал след?

— Как раз сейчас иду по нему Мне кажется, это уже близко.

— Понял, — реагирует Рид. — Значит, Краучу надо передумать насчет того, что он видел.

— Пожалуй, — соглашается Лютер. — Ты не мог бы об этом позаботиться?

— Попробовать можно.

— Отлично. А кстати, где Шенк сейчас?

— В том-то и проблема. Едет к Зои поговорить.

— Ч-черт.

— Так-то, — вздыхает Рид. — Я вот что тебе скажу. Кто бы там ни палил машину Крауча, он был явно не в себе.

— Похоже на то, — солидарен Лютер. — Скорей всего, он был в состоянии аффекта. Наверное, день сложился скверно.

— Не иначе.

— Ты мне можешь эсэмэской скинуть номер Шенка?

— Уже кидаю.

Разъединившись, Рид, не сбавляя скорости, жмет кнопочки на трубке. Сунув мобильный телефон в карман, Лютер оборачивается к Хоуи.

— Надо куда-нибудь приткнуться, — говорит он.

— Шутите? — свербит его взглядом сержант.

— Очень важно. На пару минут.

Хоуи прижимает машину к бордюру автострады. Кристина Джеймс, с печально округленными глазами, одиноко сидит на заднем сиденье. Хоуи ободряюще ей подмигивает: мол, не унывай.

Затем к Кристине с переднего сиденья всем корпусом поворачивается Лютер:

— Вы не одолжите ваш телефон? Мне буквально на минутку.

Кристина оторопело моргает — ну и утречко, свихнуться можно. Пошарив в сумке, протягивает ему розовенькую, всю в царапинках, складную «моторолу».

Лютер под утренним дождем ходит взад-вперед по обочине. Шенка он набирает со своего телефона.

— Шенк! — вместо приветствия рявкает в трубку тот.

Судя по звуку, он едет в машине, а разговаривает, скорее всего, с помощью беспроводной гарнитуры.

— Приветствую, это детектив Лютер. Меня просили вам перезвонить.

— Ба-а, детектив Лютер! Спасибо, что так быстро отреагировали.

— Нет проблем. Чем могу помочь?

— О, да вопрос-то, в сущности, глупый. Пустяковый, можно сказать, вопрос.

Эту ремарку Лютер пропускает мимо ушей. Две-три секунды ждет, машинально провожая глазами проносящиеся по автостраде машины.

— И все-таки что у вас ко мне? — повторяет он.

— Гм. Вопрос хоть и пустяковый, но мне хотелось бы обсудить его очно, так сказать тет-а-тет.

— Ну так давайте. Вы где?

— Еду в сторону Пекэма.

— Тогда вам придется сделать небольшой крюк. Я сейчас недалеко от станции. Сможете туда подъехать?

— В принципе, смогу, — неуверенно соглашается Шенк. — Но я уже условился еще об одной встрече.

— Тогда не обещаю, что вы меня потом застанете, — говорит Лютер. — У нас здесь ад кромешный.

— Ах да, конечно. В таком случае буду вам очень признателен, если мы сможем пересечься с вами на Хобблейн.

— Постараюсь, непременно постараюсь.

— Тогда до скорой встречи.

Отбой связи Лютер сопровождает крепким словцом и, напряженно потирая лицо, расхаживает из стороны в сторону. Затем звонит домой.

— Зои? Это я.

Голос у Зои усталый. В нем чувствуется легкая отчужденность, которая часто наступает после бессонной ночи.

— Джон, послушай. Я не хочу спорить.

— Да и я тоже, — говорит он. — О прошлой ночи забудь.

— Каким образом?

— Я сейчас не об этом. В смысле, не насчет ночи. Знаешь, на разговор у меня совершенно нет времени. То есть в обрез. Поэтому я быстро, ладно?

— Ну, говори. — Она несколько оживляется, готовая вспыхнуть в любой момент.

— Я хочу попросить тебя об одной услуге, — говорит он, — не очень приятной.

— О какой?

— Прежде всего, я хочу сказать тебе вот что. Я прошу тебя сделать это не ради меня, а ради той маленькой девочки, Мии Далтон. Ты видела ее в новостях, должна была видеть. Речь идет о ней. Ее нужно найти.

— Так что же я должна сделать?

— Солгать.

— Солгать? Кому?

— Полицейскому.

Он коротко излагает суть просьбы, представляя при этом, как Зои — босая, в пижаме — строптиво подергивает себя за прядку волос.

— Пошел ты, Джон… — говорит она со вздохом. — Нет, в самом деле, пошел ты — за то, что просишь меня делать это.

— Иду, причем охотно. Но ты это сделаешь?

— По-твоему, у меня есть выбор?

Наспех поблагодарив, Лютер обрывает связь. Следующий звонок он производит с розового телефончика мисс Джеймс.

— Шеф? Это я.

— Слушаю, — говорит Роуз Теллер.

— Как там пациент?

— В интенсивной терапии.

— В сознании?

— Без.

— Понятно. Шеф, мне нужна ваша помощь.

— Что на этот раз?

— Надо, чтобы вы мне через пару минут позвонили.

— Зачем это?

— Для отметки.

— И о чем будет этот наш предполагаемый разговор?

— Что вы мне в срочном порядке приказываете со станции рвать в больницу.

— А теперь без утаек: зачем ты меня об этом просишь?

— К моей заднице принюхиваются жалобщики.

— И давно?

— С сегодняшнего утра.

— Ах вот оно что, — доходит до нее. — То-то я думаю, с чего это вдруг Мартин Шенк меня с утра домогается? Сообщения, эсэмэсы… И что же ты натворил?

— Ничего. Но если вы мне не подыграете, Шенк добьется, чтобы меня сняли с дела. А я этого допустить не могу. Мне нужно разыскать Мию Далтон. Сегодня же.

— Если ты просишь меня насчет алиби, — говорит Роуз, — то оно рассыплется, как только за него возьмутся жалобщики. В цеху у нас полно копов, которые подтвердят, что на момент звонка тебя там не было. И мы с тобой оба влетим.

— Я знаю. Но мне нужно, чтобы оно продержалось буквально несколько часов.

— Это почему?

— Потому что потом все заявления будут сняты.

— Так, на этом стоп, — приказывает Роуз. — Ничего больше не говори. Без намеков, без полутонов. Заткнись.

— Есть. Но обязательно позвоните мне, ладно? Через две минуты?

В ответ утвердительное «гм». Затем еще один вопрос:

— А ты, интересно, с какого телефона звонишь?

— Не спрашивайте.

— Хочешь, чтобы меня турнули отсюда?

— Нисколько.

С отбоем связи Лютер, сутулясь под дождем, трусцой бежит обратно в машину. «Моторолу» он со словами благодарности возвращает Кристине Джеймс.

Хоуи отваливает от бордюра; влажно шуршат по асфальту шины. Снова оживает сирена. Хоуи на своего начальника не смотрит и вопросов не задает. Спустя минуту у Лютера звонит сотовый. На дисплее высвечивается имя Роуз Теллер.

— Доброе утро, шеф, — бойко приветствует он. — Мы? Едем. Как там наш пациент?

Глава 23

Открывая дверь на звонок, Зои встречает на пороге немолодого, слегка несвежей наружности мужчину в помятом пальто. Реденькие волосы у него от дождя гладко примаслены к макушке. Гость стоит и посматривает на нее с застенчивым благодушием.

— Миссис Лютер? — вежливо интересуется он.

— Э-э… мистер Шенк?

— Ну что вы. Лучше запросто: Мартин. Извините, смею ли я войти?

— Ах да, конечно. — Зои сторонится, пропуская его в дом. — Джон говорил мне, что вы заглянете.

Шенк на долю секунды настороженно застывает:

— В самом деле?

Зои жаркой волной обдает смятение.

— Это он так, просто звонил, — сбивчиво поясняет она. — Вы ему, видимо, говорили, что будете где-то здесь в округе. Вот он и…

— Дунул-плюнул и решил, — подмигивает беспечно гость.

Зои улыбчиво кивает.

— И вправду, — подхватывает тему Шенк. — У него ведь работа такая. Кстати, о работе: как там у них продвигается дело с этой пропавшей девчушкой, — вроде Мия Далтон ее зовут? Вы не в курсе?

— Кажется, у них намечается прорыв, уж и не знаю какой.

— Дай-то бог, дай-то бог. — Шенк через плечо хозяйки робко заглядывает в глубь комнаты. — Э-э… Вы позволите? Я так, всего на минутку.

— Ой, да что это я, — растерянно спохватывается Зои. — Входите, конечно же. Извините.

Шенк, оставляя за собой мокрые следы, бредет на кухню так устало, что хочется ему помочь. Зои сразу же предлагает сесть.

— Вы очень добры, — растроганно говорит он. — Я уже полночи на ногах. А у вас в доме так тепло.

— Не выношу холода, — признается Зои, — с детства терпеть его не могу. Видно, я рождена для более теплого климата.

— Вот и я тоже, — кивает Шенк, — для теплых широт и южных вин.

Зои на это улыбается: судя по виду, красному вину этот лукавец явно предпочитает портер и виски.

Она берет его пальто (от намокшего твида чуть припахивает псиной: этот человек как пить дать держит у себя терьеров). Шенк усаживается на стул за откидной стойкой, а Зои в это время наливает две чашки свежесваренного кофе, ему и себе. Джон наказал ей держать наготове горячее: так быстрей можно будет спровадить непрошеного гостя.

— Ну и дела творятся, — сетует со вздохом Шенк. — Бедный ребенок.

— Ужасно, — вторит ему Зои. — Вы как-то задействованы в этом деле?

— Боже упаси! Хвала Всевышнему, нет. — Он с благодарностью принимает чашку. — Многие копы принимают это дело очень близко к сердцу.

— Вы же знаете, каковы они: что дети малые.

— Вот уж да. Но здесь не только это. Джон ведь вам рассказывал?

— Что именно?

— Ну… как ужасно выглядело место преступления. Полицейским вообще перепадает видеть много такого, что не приведи господь. А иногда так и… Многие из тех, кто видел ночью то же, что и Джон, просто выбиты из колеи. Он в самом деле ничего не говорил?

— Он не имеет привычки выкладывать мне все подчистую. Считает это неуважением к мертвым.

— Какая замечательная черта.

— Он сам по себе замечательный человек.

— Я об этом наслышан. Многие офицеры очень похвально о нем отзываются.

— Он предан своей профессии. Целиком отдает себя работе.

Зои сидит, спрятав кулаки под мышки, и борется с безотчетным желанием то ли изорвать в куски полотенце, то ли отряхнуться от воображаемых пушинок.

— Тот негодяй или негодяи, которые зверски убили семью, — рассказывает Шенк, — а потом еще и похитили бедняжку-девочку… Мало того что совершили эту расправу, они еще и намалевали кровью своих жертв надпись на стене — «свиньи». Такое вот слово. При его виде просто вспыхиваешь. Стерпеть такое, согласитесь, непросто. Вероятно, Джону после всего этого понадобится отдых, чтобы элементарно восстановиться.

Неожиданно для себя Зои прыскает со смеху — вслух, безудержно. Шенк несколько растерян.

— Прошу прощения — я, должно быть, ненароком наступил вам на больную мозоль?

— Да что вы, что вы, — все еще смеясь, отмахивается Зои. — Просто я пыталась раскрутить Джона на отдых еще в ту пору, когда Бог только бороду отращивал…

— А он?

— Джон? Все говорит, что не может расслабиться.

— А-а, — понимающе кивает Шенк. — Я вот за свои грехи тоже когда-то сидел в убойном отделе, следователем. Знаю, что почем. Ох и натерпелась в те годы со мной моя Эврил. Эта нервотрепка просто все силы выматывает. Хотя заметьте, Джону я при этом живейше сочувствую: ведь иной раз так тянет все рассказать, выговориться, услышать в ответ слова утешения. А он, видите, вас от всего этого оберегает.

— И долго вы прослужили следователем?

— По убийствам? Да без малого всю свою карьеру. Пока меня не пырнули ножом. — Глаза у Зои расширяются, а он великодушно отмахивается от ее молчаливого вопроса. — Да нет, не подумайте, ничего особенно геройского. Ну подумаешь, грудину малость прокололи. Денек-другой провел на больничной койке. А затем домой, под ледяные очи моей миссис Шенк. — Это воспоминание заставляет его добродушно усмехнуться. — Я ей сказал: ну ладно, ладно, перейду в другую службу. Но ты должна знать, что Бюро жалоб копы именуют не иначе как «Крысиным взводом». Так что относиться ко мне будут без симпатии.

— А она на это?

— А она: «Одна моя к тебе симпатия все остальные перевешивает».

— Очень мило с ее стороны.

— Она вообще очень милая женщина. Вы бы друг другу понравились.

— Вы вообще давно женаты?

— О-о, Бог тогда еще и в школу не ходил. — Шенк застенчиво рдеет, после чего заговорщически показывает обручальное кольцо — простой золотой ободочек. — Дружили с детства.

— О, уж я-то в этом знаю толк, — смеется Зои. — Ну если не все, то многое.

— Как не знать! — посмеивается вместе с ней и Шенк. — Вы ведь с детективом Лютером, если не ошибаюсь…

— Именно, знакомы с университета. А откуда вам это известно?

Шенк на глазах грустнеет.

— Видите ли, к сожалению, — я подчеркиваю, к сожалению, — я наводил о вашем муже кое-какие справки. И я из-за него очень переживаю.

«А уж я-то как…» — думает Зои.

— Насчет чего, если не секрет?

— Как я уже сказал: психологическое давление, стрессы. От них столько проблем. И по умственной части, и по семейной.

— С умственной у него все в полном порядке.

— Отрадно слышать. Ну а, с вашего позволения, с… семейной?

Зои смотрит ему в глаза и понимает, насколько опасно будет сейчас сказать неправду.

— С семейной частью все из рук вон, — отвечает она. — Хотя ничего, переживем.

— Спору нет, и будем на это надеяться. Я вот лишь думаю: в период недавнего, очевидно усугубившегося, стресса не выпивал ли детектив Лютер несколько больше обычного?

— Джон не пьет. Его к спиртному и не тянуло никогда. Разве что пинту пива в выходной изредка.

— Ага. Это кое-что. Безусловно, кое-что. А скажите мне, миссис Лютер…

— Лучше Зои.

— Да-да, спасибо. Вы и так чересчур добры ко мне: пустили в дом, догадываясь, с какими расспросами я нагрянул. Поэтому следующий вопрос мне задавать особенно неприятно…

— Да бросьте, — говорит Зои. Нога у нее непроизвольно притопывает, приходится мобилизовать волю. — Спрашивайте смело. Это ваша работа.

— Вы не могли бы мне сказать о перемещениях Джона этой ночью?

— Так… Кажется, Роуз отослала его домой.

— И он пришел примерно когда?

— Где-то в одиннадцать, в половине двенадцатого.

— И что делал по прибытии?

— Бухнулся на софу и сразу заснул. Даже обувь не стал снимать. А затем — мне показалось, буквально через считаные минуты — звонок. От Роуз. От старшего суперинтендента Теллер, с вызовом на какое-то место преступления, видимо то самое, о котором вы говорите. Он встал и потащился туда. Подробностей мне не сообщал, но, видимо, дела там ночью были… очень плохи.

— А между прибытием домой в одиннадцать тридцать и повторным выходом… во сколько?

— Знаете, я сама была заспанная. Без четверти два, кажется. Точно не припомню, но, по-моему, около того.

— А остальное время он находился здесь, с вами?

— Ну а как же? Да.

Шенк долго смотрит на нее цепким взглядом; глаза на мягком, чисто выбритом лице проницательно поблескивают. В печальной улыбке сквозит намек: кто не спрятался, я не виноват.

— Ну что ж, рад это слышать, — произносит он наконец.

Зои молча кивает; слова застревают у нее в горле. Секунду спустя Шенк смотрит на часы и преувеличенно спохватывается:

— Ах боже ты мой, мне ж бежать пора! У меня встреча как раз с вашим мужем.

Проворно хватает и набрасывает пальто.

— А что он сделал? — отваживается спросить Зои.

— Кто?

— Ну, он, — отвечает она растерянно. — Вы ведь в чем-то подозреваете Джона?

— Да есть тут один тип по фамилии Крауч, — говорит Шенк. — Мерзейший, скажу я вам. Ходит слух — я подчеркиваю, всего лишь слух, — который увязывает причиненный Краучу ущерб с нападением на детектива Йена Рида. Вы с ним, часом, не знакомы?

— И даже очень близко. Он друг семьи.

— Ах да, конечно. Ну так вот, поздно ночью, уже под утро, кто-то дотла сжег автомобиль Крауча. «Ягуар», коллекционный. Мистер Крауч дал описание обидчика. По многим признакам нападающий похож на детектива Лютера.

— А-а.

— Но это, конечно же, был не он, — говорит Шенк. — Он же в это время спал у себя на софе, при вас.

Зои натянуто улыбается.

— Все, — рубит Шенк, — пора мне в путь-дорогу. А вы оставайтесь здесь, на своей уютной кухне. Подальше от сырости. А то там сейчас бррр.

Зои смотрит туда, где только что сидел Шенк, пока не слышит, как вначале открывается, а затем после паузы глухо хлопает передняя дверь. И Шенка нет.

Она стоит посреди кухни. Через минуту руки пробивает дрожь, которая затем распространяется и на ноги. Зои садится. Нервно дергает себя за прядь волос.

С Биллом Винингемом Рид знаком еще с той поры, когда ходил в полицейском мундире, имея самый нижний чин. Сейчас Винингему, уроженцу Глазго, уже за шестьдесят, но он по-прежнему жилист и подвижен. Седой бобрик, костистое лицо. Рыбацкий свитер с растянутыми рукавами.

Билл — приличный парняга старой закваски. Для Рида он, когда надо, был надежным заслоном и доверенным лицом, с которым они издавна обменивались конфиденциальной информацией, — на таких отношениях, в общем-то, и основана добротная полицейская работа. А за полтора десятка лет она выкристаллизовалась в нечто похожее на дружбу.

Встреча у них происходит в Шордитче, в небольшом кафе. Голые кирпичные стены, кофейные автоматы из нержавеющей стали, видавшие виды столы и стулья из огнестойкого пластика.

Сидя за угловым столиком, бывшие сослуживцы какое-то время непринужденно перебрасываются общими фразами. Винингем между строк дает понять, что о Пите Блэке знать ничего не знает. Наконец Рид стряхивает с себя беспечность, словно зазевавшегося комара.

— Дело, стало быть, такое, — объявляет он. — Мне от тебя нужна одна услуга.

— Какая именно?

— Ты же знаешь, о каких услугах я тебя обычно прошу. Чтобы все обязательно было легально, по закону, ну и все такое.

— Ну да.

— Так вот, эта услуга не из тех.

Оба сидят, не меняя ни позы, ни даже интонации. Эту игру они усвоили с давних пор.

— Так в чем вопрос? — осторожно интересуется Винингем.

— Мне недавно пытался помочь один мой друг и сам из-за этого вляпался. А теперь я пытаюсь выволочь его из дерьма. Глубокого.

Винингем подсыпает себе в кофе сахар. Плавно помешивает.

— И о чем ты меня просишь?

— Мне нужно кое-какое грузило. И прокат. Грязный.

Под «прокатом» подразумевается аренда огнестрельного оружия. Кое-кто из подпольных дельцов вполне успешно ссужает его из-под полы во временное пользование. Многие из таких стволов применяются при совершении различных преступлений, появляясь в руках то одного, то другого пользователя. Винингем глубоко и медленно вздыхает, ничего из себя не разыгрывая, а просто показывая Риду сам масштаб задачи. Берет с тарелки черствый кренделек с глазурью, не спеша надкусывает.

— Тяжеловато это для меня.

Рид подается вперед, трогает Винингема за локоть.

— Ты, наверное, видел ту девочку, — доверительно говорит он, — ту самую, в новостях? Которую ночью похитили?

— Да вроде слышал.

— Так вот, дружище, это могло бы ей помочь.

— Никак кого-то оснащаешь на вылазку?

— Кому, как не тебе, в таких вещах смыслить. Ну так что?

Винингем слизывает с пальца кусочек глазури.

— Не знаю, Йен, в самом деле не знаю. Трудно это. Не мой бизнес.

— А я бы и не просил, если б было легко.

— Да понимаю. Но все равно.

Рид откидывается на спинку стула.

Винингем шевелится медленно, разговаривает как бы с ленцой — свойства, нажитые недюжинным опытом.

Рид, громыхнув стулом, вскакивает на ноги, решительно шагает к прилавку. Оттуда он возвращается еще с двумя чашками кофе и бутылочкой воды. Бутылку он, усаживаясь, тут же откупоривает и, притопывая ногой, начинает хлебать. Вода такая холодная, что ломит зубы и саднит горло.

Наконец Винингем, не меняясь в лице, произносит:

— Ну ладно. Могу устроить. Но это будет недешево. И дело придется иметь кое с кем из очень серьезных людей.

— Деньги не вопрос.

— Да нет же, Йен. Так дело не делается. Плачу им я. А ты платишь мне.

Их глаза встречаются. Рид медленно накручивает на бутылочку крышку и отставляет в сторону.

— О чем идет речь?

— Я вышел на одну такую возможность… — говорит Винингем.

— Я не…

— Выслушай меня, сынок.

Рид машет рукой: дескать, извини и продолжай.

— Есть тут один арт-дилер, — излагает Винингем. — Звать этого парня Карродус. Ушлый, скользкий, как угорь. И вот он несколько дней назад ко мне подъехал. Ему нужно высвободить кое-какой капитал. Сделать его движимым, а точнее, переносным.

— Это как?

— Превратить в неотшлифованные алмазы.

Рид молча кивает. Ждет.

— Камни он предпочитает потому, — поясняет Винингем, — что не все проданные им картины подлинные. Так что кое у кого из русских олигархов на стенах висят красивые подделки. И вот этого самого Карродуса угораздило влюбиться. Да не просто влюбиться, а еще и жениться — на шикарной девице. Француженке. И теперь он хочет покончить со своим сомнительным прошлым. Подчистую. Начать новую жизнь. И кстати, разве его в этом можно винить?

— Что-то я не пойму насчет услуги.

— Алмазы Карродусу поставлю я, — говорит Винингем. — И возьму на этом свои десять процентов. — Он отхлебывает кофе. — А затем мой племянник его обчистит.

Рид молчит, поигрывая бумажной трубочкой с сахаром.

— На тебя это как-то непохоже, — произносит он наконец.

— Да что ты! — спохватывается Винингем. — Никто никого грохать не собирается. Мой племянник, он мухи не обидит. Да он у меня, черт возьми, вообще ботаник-экономист! А дело, знаешь, крупное. Такое лишь раз в жизни выгорает.

— И насколько?

— Насколько крупное? Если по верхней планке мерить, то миллионов восемь будет.

Рид молча смотрит на товарища.

— Ну, это если по максимуму. А как минимум шесть.

— Минимум шесть? И никто не пострадает, в смысле физически?

— Ни-кто! А поскольку речь идет о грабеже награбленного, то никто ни о чем и не дознается, а уж в последнюю очередь ваша братия. В этом-то и кайф. Такого дельца всю жизнь ждешь.

— И кто же делает работенку?

— Из местных никто. И никто из тех, чье имя на слуху. Мы задействуем кореша моего племянника. Громила-американец. Прилетает, снимается напротив Тауэра с Биг-Беном, делает свою работу и сваливает обратно в Аризону или куда там еще.

Рид методично рассредоточивает по поверхности стола сахаринки.

— Ну а я что должен делать?

— А ты должен просто держать ухо востро, — отвечает Винингем. — Чтобы Карродус, паче чаяния, не начал болтать языком тому, кому не надо. И чтобы полиция оставалась от этого дела в стороне.

— И ты прямо-таки уверен, что никто не пострадает?

— Я же говорю: исключено. Ты бы видел моего племянника.

Сердце у Рида трепещет, как птица в клетке.

— Одной услуги маловато будет. Надо бы еще и сообразный кусок.

— Будет тебе кусок. Двести тысяч. Идет? Ну и понятно, прокат с грузилом.

Винингем сидит и терпеливо ждет, когда информация отложится в голове у Рида. Наконец Рид облизывает пересохшие губы и тянет через стол руку.

Полисмены в форме прокладывают дорогу сквозь море корреспондентов всех мастей.

Хоуи припарковывается у главного входа в больницу. Вылезает из машины, открывает заднюю дверцу и проводит бледную от растерянности, с прыгающим взглядом Кристину Джеймс вначале через раздвижные двери, затем через вестибюль к лифтам и наконец отвозит ее наверх. Там возле блока интенсивной терапии Хоуи представляет мисс Джеймс офицеру по семейным связям Кэти Гиббс, Гиббс отводит Кристину в обособленное помещение и спрашивает, чего бы ей хотелось, чаю или кофе.

Мисс Джеймс не знает. Она в смятении помалкивает, лишь моргая и улыбаясь с растерянно-благодушным видом слабоумной. Из всех положенных по случаю слов она произносит лишь «спасибо» за поднесенный ей стаканчик больничного кофе.

В вестибюле Лютер и Хоуи отыскивают укромный уголок, подальше от скученных представителей СМИ.

Лютер говорит:

— Надо, чтобы ты находилась здесь и информировала меня об обстановке.

— Слушаюсь. А вы где будете?

— Поблизости. Мне надо лишь кое-что уточнить.

— Шеф… — начинает она.

— Я буквально туда и обратно, — перебивает он.

Видно, что говорит Лютер искренне. В глазах у него волнение, настойчивая потребность узнать — причем узнать быстро — нечто такое, о чем ей самой знать не хочется.

Вопросов Хоуи не задает: жизнь научила. Она только смотрит вслед его размашисто шагающей фигуре.

Глава 24

Жена Бэрри Тонги, Гуиана, владеет небольшим цветочным салоном в Хэкни. Салончик называется «Франгпи-пани».

Тусклый зимний свет, сочащийся в венецианское окно, углубляет оттенки зеленой листвы, на фоне которой лилии, розы, тюльпаны и хризантемы выглядят еще ярче.

Из-за прилавка Гуиана смотрит, как в салон заходят Рид с Лютером. Лютер предъявляет жетон и подносит к губам палец.

Визитеры оставляют мокрые следы на плитках пола. Гуиана отступает в сторону.

Бэрри Тонгу гости застают в подсобке — слушая айпод, он компонует большой свадебный букет. На столе разложены садовый шпагат, клейкая лента флориста, розы цвета слоновой кости, стебли эвкалипта, ассортимент декоративных лент и широкий рулон прозрачной упаковочной пленки. В руке Бэрри держит секатор.

Завидев визитеров, он вынимает один из наушников, который, повисая, издает мелкошипучую версию чего-то знакомого, — кажется, это «Флитвуд Мэк». Хотя, может, и что-то другое.

— Привет, — здоровается Рид.

Тонга кивает:

— Ну, как оно?

Рид поводит шеей из стороны в сторону.

— Ничего, Бэрри, уже лучше. А ты как?

— Да ничего.

— Хорошо, — одобряет Рид и нараспев повторяет: — Хорошо, хорошо, очень хорошо.

Подходит Лютер. Тонга выше его чуть ли не на голову.

— Мы торопимся, — говорит Лютер. — Поэтому сделай одолжение, брось букет и иди с нами.

— Вот как? — удивляется Тонга. — И куда же это?

— В лес. Там мы тебя в хлам уделаем, прострелим голову — и в болотце. — Улыбка Лютера напоминает оскал. — Шучу.

Бэрри Тонга, сжимая в руке свой секатор, вздымается над визитерами. Глаза его мечутся с Рида на Лютера и обратно. Из повисшей шишечки наушника по-прежнему доносится жестяной барабанный ритм.

Визитеры надевают на Тонгу наручники и едут вместе с ним на угол Мериам-авеню, к малоэтажному строению из красного кирпича. Раньше здесь располагалась местная администрация, а сейчас в этом доме квартира Тонги.

Снаружи припаркованы три полицейских автомобиля.

— Я тут живу, — говорит Тонга.

— Знаю, — отвечает Рид. — Я недавно здесь был.

— Не понял? Что вообще происходит? Почему везде легавые?

— А происходит вот что, — поясняет Рид. — Ты меня помял, а теперь прежней твоей жизни приходит конец.

— Не понял?

— Все еще не понял? Мы забрали тебя из магазина твоей жены за пять минут до того, как туда ворвалась бригада копов. Им нужен ты, и представляю, какой они там наведут шорох.

— Да это просто хрень какая-то! Что я такого сделал?

— Кроме нападения на офицера полиции?

— Не нападал я ни на какого офицера полиции!

Рид со смехом поворачивается на сиденье и обдает Тонгу ледяным взглядом.

— Наезд на меня — это лишь часть драмы, Бэрри. Но ты еще и угрожал старику, подлец трусливый. Ты на себя посмотри, громила трехметровый, — не совестно? А еще собачонку у старика замучил.

Тонга выдерживает взгляд Рида, но недолго: переводит взгляд на собственный локоть и неуютно ерзает на сиденье. Бормочет что-то насчет собаки.

— Что? — с ядовитой пренебрежительностью спрашивает Рид, — засмущался?

— Мне нужен адвокат.

Рид с Лютером пересмеиваются.

— Слышал? — язвит Рид. — Адвокат ему нужен.

— Для тебя это не арест, — разъясняет Лютер, — а похищение.

— В смысле? Вы же легавые, так? Я у вас и беджи видел!

Рид, вместо ответа, указывает на полицейские машины возле дверей Тонг:

— Там сейчас находится один мелкий, но очень серьезный сюрприз для тех, кто им от души заинтересуется.

— Какой еще сюрприз?

— Некий грязный ствол.

— Нет там никакого ствола, — мотает головой Тонга. — Я не держу его в доме.

— Ой ли? — Рид хмыкает. — А мне кажется, он там непременно отыщется. Причем такой, который несколько раз бывал в деле, в том числе и в двух убийствах.

Он с отрадой подмечает у Тонги на лбу бисеринки пота.

— А наряду со стволом, — продолжает Рид, — там найдут еще и несколько унций героина. Не много, но достаточно для распространения. За это тебя упекут надолго. Жена твоя нового себе помощника подыщет цветочки в кисею заворачивать.

— Ч-черт, — затравленно шипит Тонга. — Дерьмо какое. Да это же… сплошная провокация! В чистом виде!

— В самом что ни на есть чистом, — солидарно кивает Лютер.

Тонга откидывается на спинку сиденья так, что у машины вздрагивают рессоры.

— Чего вы от меня хотите? — спрашивает он, исподлобья косясь на своих истязателей.

— Хотим сказать своему начальству, что ты на нас работаешь. Внештатно.

— Кем?

— Стукачом.

— Я не стукач.

— Нет, но тебе придется притвориться им.

— И если да, то что?

— Тогда мы тебя защитим, — глядя в окно, говорит Лютер.

— Хм. Как понять, защитим? От кого?

— От нас же.

— Каким образом?

— Ты признаешь, что запугивал старика, — инструктирует Рид. — Скажешь, что действовал по указке Джулиана Крауча.

Тонга видит, как из его квартиры выходят двое полисменов в форме. Один из них передает сержанту пластиковый пакет с вещдоками.

— Будь по-вашему, — вздыхает он, — сделаю. Крауч все равно конченый. Но ствол… От ствола так просто не отмажешься.

— О! В этом-то и прелесть, — утверждает Лютер. — А потому ты скажешь, что ствол тебе всучил Крауч. А ты до вчерашнего дня и в глаза его не видел.

— Это можно. Но на хрена ему это?

— Потому что он хотел избавиться от старика.

— Избавиться? Шлепнуть, что ли?

Лютер кивает.

— Того старого хрыча?

Снова кивок в ответ.

— Да у него на это куражу не хватит. Что с того старикана взять?

— Тем не менее.

— И вы вот так, из кожи вон, для него корячитесь? Для того старикашки?

— Угу, — мелко кивает Рид.

— Подкидываете стволы, наркоту, выбиваете фальшивые показания?

— Угу, — повторяет Рид.

— Ай, молодцы, — поводит головой Бэрри Тонга, — достойно уважения.

— Спасибо на добром слове, — отвечает Лютер. — Ну так да или нет? Говори, только быстро.

— Вам же самим из этого дерьма потом не выбраться. Нереально.

Лютер с гневным рыком лупит кулаком по приборной доске так, что распахивается бардачок и из него на пол сеются старые бумажки и мятые стаканчики. Тонга невольно ежится.

Лютер заводит мотор.

— Э! — тревожно окликает Тонга. — Мы куда?

— Туда, — указывает Рид на полицейских возле квартиры Тонги.

— Это еще зачем?

— Как зачем? Сдавать тебя, приятель. Ты ж теперь в розыске. А мы торопимся. Не весь же день нам с тобой разъезжать, пока ты разродишься.

— Эй, — призывает Тонга, — притормозите малость.

Лютер хотя и не трогает машину с места, но мотор не глушит.

— Не слышу слова! — бросает повелительно Лютер. — Мне тут с тобой рассусоливать некогда!

— Вы о том, помогу ли я вам? — переспрашивает Тонга. — Так, что ли? Без задних ходов?

— Без задних, — подтверждает Рид.

— А с Кидманом как быть?

— Ты и на него заявишь.

— Насчет чего?

— Насчет сговора.

— Вот черт. Ладно. Все равно он придурок. Не хрен было ту собачонку душить. У моей бабушки такая же была.

— Тем более, — кивает Лютер. — И у моей. Ну так что, да или нет?

— Да, — нехотя выговаривает Тонга.

Генри рыщет по дому, задергивая шторы, запирая двери. Понятно, что скоро им с Мией предстоит сняться с якоря, найти новый дом и начать жизнь заново. А это значит оставить Лондон, а возможно, и страну.

Но для этого нужно разжиться деньгами. Их у Генри в сейфе меньше пятисот фунтов, да около сотни на замшелом банковском счету на имя Генри Джонса. Но больше всего сейчас требуется, стиснув зубы, взять себя в руки и не делать лишних телодвижений.

На нервной почве у Генри разыгрались понос и рвота. Напряженно расхаживая, он то и дело сблевывает в кухонную раковину. Тем не менее его не покидает уверенность, что он все сделал правильно и дом в безопасности. Здесь вообще надежное место. И никто теперь никого на него не выведет: Патрика-то больше нет.

Свыкнуться с этим не так-то просто. И никак не расслабиться. Ну и ладно. Жить на нервах — в этом есть определенный шарм. От этого острее чувствуешь себя живым.

Патрика ему будет, безусловно, не хватать. Кто знает, может, надо было изначально применить к нему больше родительской строгости. Глядишь, и эмоциональная усвояемость усилилась бы. Но в том-то и проблема с приемными детьми: никогда не знаешь, куда их понесет в конце концов.

Именно поэтому гораздо большее число детей гибнет от рук приемных, а не биологических родителей. И виноваты в этом чаще всего именно приемные отцы. Хотя справедливости ради стоит заметить, что и приемные матери не реже поднимают руку на ребенка: быть может, не столь смертоносно, но не менее варварски.

Генри всегда желал одного: быть хорошим отцом. Вероятно, это сложилось бы легче, будь у него свое собственное потомство, но мечту обзавестись таковым он оставил уже много лет назад.

По мужской части, физически, у него все обстояло нормально. Просто его охватывала ужасная скованность, портившая все дело. Пока рядом лежала женщина, стонущая с подвывом, как собака при порке, член у него ужимался до размеров никчемной фитюльки, все равно что хрящик в котлете. И что только партнерши с ним не выделывали — целовали, теребили, насасывали, — в общем, изгалялись по-всякому, лишь бы он ожил, да все без толку.

Но надо же: стоило только бабе уйти, или когда Генри без ее ведома ползал вокруг ее дома или влезал тайком внутрь, как причинное место тотчас распускалось, что твой нарцисс, приобретая твердость стали. А все дело в игре воображения — и целлюлитная задница здесь ни при чем, и обвислая грудь.

Генри, разумеется, быстро понял, в чем тут дело, и первой его потугой на семейный быт стало сожительство с Джоанной. Ее он мог трахать без проблем, к тому же она быстро уразумела, кто ей хозяин и господин. Джоанну он мог наяривать часами, до мозолей, до истирания члена. При этом держал ее на цепи в подвале своего тогдашнего дома на юго-западе Лондона.

Но уже достаточно скоро, несмотря на исправное содержание и ее жалобные взвизги под напористым натиском его ненасытной любви, стало ясно, что ребенка Джоанне не зачать никогда. Поэтому он подселил к ней Линду — в тот же дом, в тот же подвал.

Сам Генри в ту пору пригоршнями поглощал протеин, всякие там витамины и снадобья для выработки спермы, но ни одна из этих женщин от него упорно не зачинала. Ведь обе были шлюхи, и что-то с их утробами обстояло не так. Дело, видимо, в абортах, регулярном выскребании нутра.

Выяснилось и то, что содержание в подвале не идет им на пользу. Уж он им и лампы дневного света установил, и рацион обеспечивал правильный (много зелени, овощей и ягод). Тем не менее его сожительницы все больше впадали в депрессию и вялость.

Как раз тогда Генри завел себе первых собак. Которые и сожрали Джоанну с Линдой.

К тому времени, как в доме оказалась Уна (ее он, помимо доступности, выбрал еще и за размеры таза, когда она, пошатываясь, брела из ночного клуба в Ривсе после ссоры с бойфрендом), надежда обзавестись собственными детьми у Генри поувяла.

Уну он тоже поселил в подвал, но она, в отличие от той же Джоанны, так с ним и не свыклась, а соитиям с Генри предавалась в стоическом молчании, которое никак не располагало к успеху благого зачинания. Короче, сердцем Уна ему не принадлежала.

В общем, с естественным отцовством у Генри ничего не вышло.

Примерно к той поре он решил сменить тактику. И тактика та оправдала себя в достаточной мере. Патрик рос хорошо, пока в нем не начала прорезаться эта его вызывающе мрачноватая жилка. Прорезалась она, увы, поздно — настолько поздно, что Генри даже задавался вопросом потом: а ведь можно было бы, наверное, этой фазы избежать, если бы он вовремя принял меры?

Какое-то время Генри подумывал купить сироту из Восточной Европы. Но все равно стоял ребром коварный вопрос воспитания: что за кота в мешке ты приобретаешь. Как там на латыни: «Caveat emptor!» — «Будь осторожен, покупатель!»

Новая тактика увенчалась обретением малышки Эммы. Происхождение ее было безупречным — Ламберты показали себя прекрасными производителями. Но из-за фиаско с этой девчонкой весь Лондон считает его теперь детоубийцей и (или) извращенцем. Так он докатился до участи, которой при обычных обстоятельствах предпочел бы избегнуть.

К той поре, как Мия созреет для размножения, она уже полюбит его как отца, что обратит возвышенные намерения Генри в подобие гнусного инцеста. Это вызывает в душе некий дискомфорт, но вместе с тем и возбуждает. Понятно, что к Мии он не притронется до тех пор, пока она сама этого не захочет. Однако мысль о вкушении некоего запретного плода чертовски соблазнительна. О, как это волнует: отец и дочь едины как любовники и сожители. При мысли об этом Генри в сладостном возбуждении несколько раз сцеживает семя в хлопковый носовой платок.

Генри знает, что суть здесь скорее в выживании, чем в удовольствии. Ведь известно, что сексуальное желание замутняет логическую мысль. Человек в объятиях вожделения все равно что узник, прикованный к безумцу.

И вот он сидит с расстегнутой ширинкой и запачканным платком, торчащим в руке на манер цветка. Поглаживая себе круговыми движениями живот, Генри отрешенно смотрит на выключенный экран телевизора и строит планы.

Ему кажется, что снизу из-под лестницы доносятся рыдания, но такого, разумеется, быть не может. В свое время они с Патриком неоднократно проверяли подвал с помощью магнитофонов и шумомеров. Кажется, что ты слышишь в пустом доме плач, но при проигрывании записи царит тишина.

Плач этот существует всего лишь в воображении Генри. На самом деле есть только он, выключенный телевизор да еще его собственный твердый живот под ладонью. Генри включает телевизор, переключает пультом каналы. Поставив звук на минимум, наслаждается просмотром.

Вот он, этот дом в Чизвике. Вокруг измочаленная полиция. Оживленные зеваки. Полосатая лента, огни, дождь. Усердные репортеры.

Больница, и опять полицейский заслон. И тут перед камерой проплывает лицо, которое он узнает. Женщина. Заметно старше, чем он ее помнит. Изможденное, обтянутое кожей лицо в свете фонарей кажется мертвенно-бледным. И дождь, дождь. Полиция проводит женщину через раздвижные двери больницы.

У Генри сжимается пенис, а яички как будто втягиваются в тело, которое становится вдруг таким легким, словно душа его бросила за ненадобностью.

Джулиан в рассеянности слоняется по бурлящему многолюдному рынку на Чепл-стрит; мимо фруктовых и вегетарианских лотков, мимо торговцев рыбой, дешевой одеждой, транзисторными приемниками и батарейками. Минует даже киоск по ремонту компьютеров, где раньше непременно бы задержался из ехидного любопытства, но сейчас ему не до этого.

Полчаса назад звонил Бэрри Тонга, сказал, что срочно нужно встретиться. Просто кровь из носу. Где-нибудь на людях. Но Крауч никому не должен об этом говорить, и прежде всего — Ли Кидману.

Почему, Тонга не сказал. Хотя и так понятно, что ничего хорошего. Иначе зачем бы он звонил?

И вот Джулиан мыкается в людской толчее, среди запахов рыбы, легкого аромата бананов, — в надежде углядеть среди людского наплыва верзилу-Тонгу. Однако видит он не Бэрри Тонгу, а Рида и Лютера. Первая же мысль — бежать. Но куда, а главное, зачем? Ведь нагонят, арестуют да еще используют как повод для того, чтобы его втихую отметелить.

Нет, лучше не бежать, — по крайней мере, на глазах у стольких людей ему ничего плохого не сделают.

— Здорово, — приветствует его Лютер.

— Привет, пироман, психопат двинутый, — отвечает сварливо Крауч.

Лютер на это нервно смеется.

Вдвоем они деловито увлекают Джулиана в мясную забегаловку «Манзис пай энд мэш»: деревянные скамьи, кафельные стены, мраморные прилавки, где заказывают три солидные порции пирога с мясом и луком. Официантка щедро накладывает кушанье лопаткой, сдабривая его зеленым соусом.

Груженные тарелками дружки-копы отыскивают местечко поукромней, за стойкой в углу. Лютер смотрит, как Джулиан забивается в угол, и втискивается на скамью рядом с ним.

Джулиан нахохлен, глядит исподлобья. Нервно возится с солонкой и перечницей. Ему явно хочется сидеть где угодно, только не здесь. Рид, обильно полив свою порцию перцово-уксусным соусом, принимается со смаком ее уписывать.

— А ты что не ешь? — чуть погодя спрашивает он у Лютера.

Тот в ответ рассеянно пожимает плечами.

Прижатый к стенке Крауч поглядывает на них с плохо скрытым ужасом.

— Извини за бесцеремонность, Джулиан, — говорит Лютер, — просто у нас мало времени.

— Могу себе представить, — ворчит Крауч. — В Лондоне, небось, полно машин, которые вам надо спалить.

Лютер, повернувшись вполоборота, ожигает Крауча взглядом — таким, под которым хочется обмочиться. Он зазывно смотрит на проходящего штукатура с газетой под мышкой. Но тот дрейфует мимо, самозабвенно набирая на ходу эсэмэску.

— Я вижу, — говорит Лютер, — у тебя в полиции есть друзья?

— У моего адвоката. А что?

— Да вот подумалось, с чего это вдруг Бюро жалоб прибыло так быстро. Меня теперь вынюхивает некий деятель, Мартин Шенк.

— А. Знаю. Наш разговор сейчас под запись?

— Нет, — отвечает Лютер, — это мы так, для себя.

— Бить меня собираешься?

— Где, здесь? Я что, по-твоему, похож на идиота?

— Да кто тебя знает. Машину-то ты мне сжег.

— Надо же, какой злопамятный, — осклабится жующий Рид. — А ведь нам, Джулиан, поговорить с тобой надо.

— Да о чем мне с вами разговаривать?

— Мы знаем, что положение у тебя аховое, — говорит Лютер, — в финансовом смысле.

— Вы и половины моих бед не знаете.

— Вне всякого сомнения. Но кое-что мы знаем наверняка.

— Н-да? — Крауч скептически воздевает бровь. — Интересно что?

— То, что ты не такая уж последняя сволочь, какой кажешься. В смысле запугивания стариков. Фронтовиков-героев, между прочим. В душе-то наверняка стыдишься. В самой ее глубине.

Крауч, нахохлившись, помалкивает у стены, в то время как Рид беспечно уплетает обед, а Лютер возится с солонкой и перечницей, тоскливо подумывая, когда же все это кончится.

— Беда в том, — говорит Лютер, — что всем известно, в каком ты сейчас дерьмовом финансовом положении. Настолько дерьмовом, что тот старик у тебя сейчас как кость в горле. И ты всеми силами стремишься от него избавиться.

— Ну и?

— Вот тебе и «ну и», — замечает Лютер. — Список мотивов на убийство, как ты знаешь, довольно короткий. Секс и деньги — два извечных фаворита. Сейчас у тебя идет бракоразводный процесс, причем довольно гадкий. Вот тебе и секс. Что же касается твоего инвестиционного портфеля, то вот они, твои деньги. Ну и влип же ты, а? Ох как влип.

Крауч хмуро выпячивает нижнюю губу Что-то проматывает в уме.

— Это как понимать: мотивы на убийство? — спрашивает он наконец.

— А так, — отвечает Лютер, — что против тебя скоро выдвинут обвинение.

— Обвинение? В чем?

— В сговоре с целью убийства.

Крауч дергается в судорожной попытке встать.

— Да сиди ты, — удерживает его Лютер. — Успокойся.

Крауч вынужден сесть обратно.

— Мы и пистолет нашли, — говорит Лютер.

— Какой такой пистолет? Вы вообще о чем?

— О-о. Я думаю, ты знаешь какой.

— Откуда? Нет у меня никакого пистолета. Какой такой пистолет? Знать ничего не знаю. Я похож на человека, который ходит с пистолетом?

— Дело все в том, — поясняет Лютер, — что тот пистолет нашли на квартире у Бэрри Тонги. Ты же знаешь Бэрри Тонгу?

— Кого-кого? Не припомню. Как его зовут, еще раз?

Лютер хищно ощеривается.

— Вот выдержка, вот сила духа! Если сомневаешься в чем-то, лучше лги.

Крауч меняет тактику.

— Ну так что там насчет Тонги? — спрашивает он. — При чем здесь он?

— А вот при чем. Между нами, девочками, говоря, Бэрри на нас работает. Так сказать, негласным осведомителем. Причем уже не первый год. И он собирается показать, что ты дал ему пять тысяч за инсценировку ограбления в доме у старика. А старика он должен был пристрелить.

— Вздор какой! Просто в голове, мать твою, не помещается! Он такого не может сказать!

— Как не может, если уже сказал?

— Как он может такое сказать, если все это неправда!

— Но ствол-то мы нашли.

— Какой ствол? Нет никакого ствола! Какой такой ствол?

— Тот самый, который ты ему дал, — невозмутимо вставляет Рид. — И по которому баллистики определят, что он использовался еще в нескольких преступлениях, в том числе и в убийстве.

— В двух убийствах, — уточняет Лютер.

— Ах да, точно, — соглашается Рид. — В двух.

Крауч пялится на них в ужасе.

— Вы не можете этого сделать, — лепечет он. — Не можете.

Тишина в ответ.

— Черт, — теряется Крауч. — Что же мне делать?

— В тюрьму идти.

— Я в тюрьму не могу. У меня фобия.

— Это что-то новое, — усмехается Рид.

— Нет, правда. Это такой синдром. У него и название есть.

— Не сомневаюсь.

— Собственно, поэтому мы и здесь, — говорит Лютер. — Чтобы дать тебе один совет.

— Я никак не возьму в толк. Что сейчас происходит? Не могу понять, что вы такое несете. Загадками какими-то изъясняетесь.

— А ты успокойся и слушай, — говорит Лютер. — И говори потише.

Крауч успокаивается и слушает. И говорит потише.

— Здесь, Джулиан, тебе ловить больше нечего, — констатирует Лютер. — Ты это знаешь. Причем уже давно.

Тебе, наверное, самому все это обрыдло. Все это дерьмо, которое ты взбиваешь, чтобы удержаться на плаву Кредиторы, бывшие жены, залоги, банковские займы, упрямые жильцы. Кошмар какой-то. На твоем месте я бы знаешь что сделал?

— Нет.

— Вызвал бы своего бухгалтера. А затем поехал в Хитроу и взял билет. Причем на первый же рейс. И чем скорее, тем лучше.

Крауч, помаргивая, смотрит:

— Вы предлагаете, чтобы я покинул свой дом?

— А ты догадлив, — говорит Лютер.

— И все из-за того старика, что не хочет съезжать?

На это Лютер не отвечает. Он занят тем, что отвинчивает малинового цвета крышечку на склянке с солодовым уксусом. А затем снова завинчивает.

— Или это из-за того, что без меня против вас никто не выдвинет обвинений?

Лютер отвечает широкой улыбкой. В этот момент в кармане у него вибрирует сотовый. Эсэмэска от Хоуи: «Патрик пришел в сознание».

Телефон Лютер прячет обратно в карман.

— Тонгу мы упрятали на тридцать шесть часов, — говорит он. — Этого достаточно, чтобы тебе собрать чемоданы и смыться. По истечении этого срока мы его допрашиваем, и он делает заявление, и вот тогда у тебя все будет плохо, как никогда.

Лютер выбирается из загородки, вытирает рот бумажной салфеткой, комкает ее, бросает посреди стола и уходит.

Рид, доедая порцию, чуть задерживается. Затем хлопает Крауча по плечу.

— Счастливых странствий, придурок, — напутствует он и уходит следом за Лютером.

Генри спешит в гараж.

Проходя мимо собак, он чувствует на себе взгляды их плоских янтарных глаз. Псы доверчиво ждут, чтобы им кинули кролика или кошку.

Но сейчас Генри их игнорирует и бежит трусцой к металлическому сейфу в дальнем конце гаража. Открыв его ключиком, делает спешную ревизию содержимого: дексаметазон, таливин, кодеин, новокаин, пенициллин, тестостерон, кетамин. Тут же хранятся катетеры, иглы, шприцы, рулоны марли, перекись водорода, бетадин, хирургические иглы, пистолет для скрепок, механизм разгибания скоб, хирургические ножницы и щипцы. В дальнем запыленном углу стоит небольшой баллон с кислородом — тронутый ржавчиной, но все еще годный.

На чердаке находится большой пустой оружейный ящик. В шкафчике под раковиной оптовая упаковка клейкой ленты (ее мало никогда не бывает).

Наличие инвентаря действует успокоительно. Генри его пересчитывает, потом пересчитывает еще и еще раз. Пересчитав трижды, он решает, что делать.

Готовя первый шприц амфетамина, Генри мысленно извиняется перед собаками.

Глава 25

Рид тормозит такси. Через двадцать минут он уже в цеху. По прибытии выясняется, что его стол оккупировал Бенни Халява.

— Извини, — оправдывается Бенни.

— Да брось ты.

Свой мокрый плащ Рид набрасывает на спинку Лютерова кресла и сразу же лезет в компьютер.

— Как шея? — интересуется Халява.

Рид покручивает головой в обе стороны, показать, насколько ему теперь лучше.

Лютер кивает констеблям в форме, дежурящим у дверей, и, пригнувшись под притолокой, бесшумно ступает в палату, где лежит Патрик. В руках Лютер держит тонкую кожаную папку.

В помещении царит искусственный зеленоватый сумрак. Парнишка подключен к вентилятору и кардиоаппарату. Здесь же на пластиковом стуле сидит и клюет носом Хоуи. Поздновато заметив Лютера, она всполошенно вскакивает со стула, стряхивает дрему.

— Он уже заговорил? — осведомляется Лютер.

— Нет.

Лютер покачивает головой, словно в укор самому себе: дескать, ну и вопрос. Делает шаг в сторону кровати, где под морфиновой капельницей лежит скрытый под бинтами паренек.

Уловив постороннее присутствие, тот приоткрывает глаза. Лютер пододвигает стул поближе и наклоняется к парню.

— Ты, возможно, думаешь, что я испытываю к тебе сострадание, — говорит он. — Да, я и в самом деле его испытываю. Отец поступил с тобой жестоко. Но ведь каждый, кто когда-то кого-то убивал, в свое время тоже был ребенком. И все в конце концов возвращается к тебе: то, что творил с людьми ты, теперь сотворили с тобой. Хотя ты можешь нам помочь. Помочь нам воспрепятствовать злу.

Голова паренька шевелится на подушке. Он пытается отвернуться.

— Я знаю, ты любишь его, — продолжает Лютер. — И не хочешь, чтобы с ним произошло что-нибудь дурное. Просто не можешь иначе. Да, такое бывает. Любовь у людей — своего рода механизм выживания. Иногда мы любим тех, к кому привязаны, просто потому, что в них нуждаемся. Без всякой задней мысли, как собаки. И в то же время это не значит, что тебе по нраву было то, что вы творили с ним на пару, все те жуткие вещи. Догадываешься, откуда я об этом знаю?

Паренек пристально смотрит на него одним глазом; другой заплыл кровоподтеком.

— Ты звонил в службу «Девятьсот девяносто девять», — говорит Лютер. — В ту ночь, когда он убил Ламбертов и похитил их ребенка. Знаю, ты пытался сделать так, чтобы его остановили.

Паренек отводит взгляд, болезненно щурится на потолок.

— Но ведь дело было не только в тех звонках. Прошлой ночью кто-то обзвонил в Лондоне все семьи с фамилией Далтон и оповестил их об опасности. Или, по крайней мере, попытался это сделать. Как ты думаешь, зачем этот кто-то так поступил?

Из папки Лютер извлекает фотоснимок Мии Далтон; она на каком-то пляже, улыбается.

— И вот теперь он похитил Мию. Ты ведь знаешь это, верно? И знаешь наверняка, что он задумал. Ведь ты пытался ее выручить, сделать так, чтобы она ему не досталась.

Лютер слегка отодвигается. Фотография Мии в его руке напоминает готовую ко вбросу игральную карту.

— Многие, — говорит он, — очень многие считают, что ты пытался умыкнуть ее для себя и думал заниматься с ней чем ни попадя. Где-нибудь наедине, взаперти. Ты понимаешь, о чем я. Но лично я в это не верю. Наоборот, ты пытался ее защитить. Тебе не хотелось, чтобы ее всю жизнь использовали, доводили до животного состояния, как тебя.

Паренек слабо сжимает кулаки. На худых руках ходят веревки мышц. Он упрямо продолжает смотреть в потолок.

Лютер подается ближе. Видно, как в залитых слезами глазах паренька искрами отражается зеленый свет.

— Я бы мог рассказать тебе о ней многое, — говорит Лютер. — Например, что она любит лошадок и Джастина Бибера. Но это будет просто потерей времени, верно? Потому что вы с твоим отцом об этом уже знаете. Вам известно о ней все.

Никакой реакции.

— Только ведь он не твой отец, — говорит Лютер. — Это тоже надо учитывать. И от этого не отмахнуться. На самом деле он тебе не отец.

Паренек закрывает глаза.

— На суде такое недопустимо, — говорит Лютер, — но я слежу за твоим сердцем по монитору. Вон та машинка, что пикает. — Он улыбается. — Ты не обращал внимания на этот рисунок? Возможно, что и нет. Слишком древняя для тебя эта штуковина. Она родом из семидесятых, когда я еще сам был пацаном. Так вот, та машинка, что пикает, показывает мне, когда ты говоришь правду, а когда нет, — даже когда ты не говоришь вслух.

И вот когда я сказал, что он не твой папа, она пикнула и выдала зубец.

Паренек что-то бормочет — может статься, слова отрицания. Но они слишком тихие, чтобы восприниматься на слух.

Лютер делает долгий успокаивающий вдох. Затем подается еще ближе, настолько, что губами чуть ли не касается уха парнишки.

— Человек, который зовет себя твоим отцом, — произносит он, — тот, кто именует себя Генри Грейди, похитил тебя восьмого сентября тысяча девятьсот девяносто шестого года. Тебе тогда едва исполнилось шесть.

У паренька трясется губа.

Из папки Лютер вынимает еще одну фотографию и протягивает ее пареньку:

— Узнаешь себя?

Паренек плотно зажмуривается. Отказывается глядеть.

Лютер встает. Подносит фотоснимок к глазам паренька.

— Это ты, — говорит он. — Во всяком случае, таким ты когда-то был.

Паренек сжимает кулаки так, что кожа на костяшках белеет, а на пальцах проступает багровый узор.

— Ничего, ДНК покажет, — с тихой настойчивостью вещает Лютер. — Мы знаем, что он с тобой сделал, этот твой папаша. Знаем и то, что ты пытался его остановить, причем дважды. И знаем, как он тебе за это отплатил. Так почему же тебе не помочь нам, не помочь Мии?

Ответа по-прежнему нет. Ничего, кроме зубцов и колючек на кардиомониторе.

Лютер взглядом встречается с Хоуи. Подходит к двери, приоткрывает ее, высовывает голову за угол.

— Давайте, — шепотом говорит он. — Уже можно.

Проходит долгая пауза.

Глаза паренька уставлены на дверь, через которую в палату на негнущихся ногах заходит Кристина Джеймс, в замужестве Йорк. Ее худое, изможденное лицо покрыто сеткой морщин, под глазами набрякли мешочки. В руках она теребит ручку от сумки. При этом женщина трясется так, что ее под локоть поддерживает офицер по семейным связям. Под укоряющим взглядом Хоуи Лютер невольно отводит глаза.

Патрика начинает бить судорожный озноб. Тихо, замученно скуля, он пытается спрятать от всех свое лицо.

— Прости, мама… Прости меня, мама… Мамочка, прости меня… — бормочет он.

Мечта Эдриана Йорка о велосипеде сбылась в день его рождения — в субботу, около обеда. И они с Джеми Смартом нарезали круги в парке для скейтбордов (его видно из окна дома). Мама присматривала за Эдрианом из окна спальни, хотя тот хотел кататься без присмотра: он же теперь большой.

И вот Джеми Смарт уходит домой, и Эдриан с баночкой «фанты» сидит на поребрике один, у края площадки, любуясь своим приставленным к фонарному столбу велосипедом. Настроение у мальчугана отменное: как-никак ему уже стукнуло шесть.

В это время неподалеку подчаливает фургон. Оттуда вылезает встревоженного вида шофер и припускает трусцой по пустой дороге.

— Эй, дружок, — зовет он на ходу, — тебя как звать?

— Эдриан.

— Эдриан, а дальше?

— Йорк. Эдриан Йорк.

— Значит, все верно. Я так и думал, что это ты.

— А что? — спрашивает Эдриан.

— Ты уж прости, друг. Там у нас несчастный случай. Тебе лучше проехать со мной.

Дыхание у шофера какое-то странное. Мальчугана охватывает нерешительность, но шофер, нервно облизнув губы, говорит:

— Меня попросили отвезти тебя к твоей маме. Давай-ка усаживайся рядом со мной.

— Нет, лучше не буду, — упрямится Эдриан.

— Да ты что! — восклицает этот навязчивый тип. — У тебя мать, быть может, богу душу отдает. Так что лучше поторопись.

Эдриан Йорк смотрит на свое окно. Мамы там что-то не видно, хотя она еще недавно сидела там, присматривая за ним. А вдруг этот дядька прав, и с ней и вправду плохо?

Мальчик начинает хныкать.

— Если я без тебя вернусь, мне худо будет, — говорит дядька. — Меня ж за тобой полиция послала. Нам обоим может влететь из-за тебя.

— А как с велосипедом? — со слезами в голосе спрашивает Эдриан Йорк.

На это дядька ничего не отвечает. Он просто хватает Эдриана в охапку и несет его к фургону. Один из габаритных огней на фургоне разбит.

Офицер по семейным связям, Лютер и Хоуи жмутся по углам, как гробовщики вокруг смертного одра. Кристине Джеймс они дают несколько минут побыть наедине со своим ребенком; несколько минут, которые вряд ли пойдут ей на пользу.

Сжимая кисть Эдриана, она притискивает ее к своему лицу, исступленно целует и плачет, плачет с жалким, безумно потерянным видом. Плачет и взывает к Богу: «Боже мой! Господи, о Боже, Боже! Мальчик мой, о мой мальчик!»

Беспомощный, прикованный к постели, Эдриан в силах выговаривать лишь одно: «Прости, мама… Прости меня, мама…»

Наконец офицер по семейным связям участливо, с уговорами, выводит совершенно оглушенную, еле передвигающую ноги Кристину Джеймс из палаты, под режущий свет больничных коридоров.

Лютер, сгорая со стыда, чувствует на себе взгляд Хоуи. Тем не менее он подступает обратно к кровати Эдриана.

— Как его зовут? — мягко спрашивает он. — Какое у него настоящее имя?

Долгая пауза. Наконец паренек вышептывает:

— Генри.

— Генри, А фамилия?

— Кларк. Николс. Бреннан.

— И всегда Генри?

Парнишка, не отрывая головы от подушки, пытается сделать что-то похожее на кивок.

— Но ведь столько лет уже прошло, — чутко напоминает Лютер. — Ты уже должен знать его настоящее имя.

— Мэдсен.

Генри Мэдсен. Руки Лютера по въевшейся за много лет привычке что-то ищут. Хочется цапнуть карандаш, выхватить блокнот, записать, подчеркнуть, дважды, до графитового хруста, жирно обвести кругом.

Прикусив изнутри губу, Лютер силой себя одергивает.

— Эдриан… — обращается он. — Патрик, где вы с Генри живете?

Глава 26

Генри Мэдсен обитает в большом, довольно обветшалом доме на участке площадью в четверть акра. От соседей участок отделен высокой изгородью и плотным заслоном деревьев. Окнами дом выходит на Ричмонд-парк, самый большой в Лондоне. На момент прибытия первой из групп реагирования в доме заметны языки огня. Через несколько минут, когда уже появляются пожарные, набравшее силу пламя с жарким гудением прорывается наружу. Почти сразу за пожарными к месту подлетает вооруженная группа антитеррора и спецбригада «скорой».

По участку носятся бультерьеры, со странной бесшумностью набрасываясь на вновь прибывших. Это замедляет операцию. Отдается приказ уничтожить собак.

А пламя между тем все разгорается.

По дороге в Ричмонд-парк Лютер звонит Бенни.

— Прошерстили последние двадцать пять лет, — сообщает Халява. — Генри Мэдсенов значится шестеро. Четверых можно сразу опустить: воротничковая преступность — нелегальные банковские операции и всякое такое.

— Сексуальных преступников среди них нет?

— Как же, как же. Мэдсен, Генри Джон. Во-первых, целая серия преступлений в несовершеннолетнем возрасте: кража со взломом, вандализм, еще кража, разбойное нападение, поджог.

— Поджог?

— Попытка убийства приемных родителей.

— Это как понимать?

— Влез к ним ночью в дом и поджег кровать.

— Чувствуется, наш клиент, — говорит Лютер. — И что с ним случилось потом?

— Получил срок. Вышел на свободу в восемнадцать. Посещал принудительные консультации. В девятнадцать снова попал в тюрьму. На этот раз тяжкое телесное повреждение: накостылял кому-то в пабе во время разговора об абортах. Высказал, так сказать, свой протест. Из тюрьмы был переведен в психиатрию. Вышел в двадцать один год. После этого из-под радара ушел.

— Из чего не следует, что он был не при делах. Фотографии есть?

— Только старые.

— Как он выглядит?

— Волосы короткие. Аккуратно прилизанные.

— На пробор?

— Да, пробор на левую сторону.

— Очки, борода, усы?

— Отсутствуют.

— Отлично. Разошлем эту харю по всем новостям.

— А он не запаникует?

— Мы его в землю вроем. Чтобы он в заботах о норе остался в Лондоне.

— Это понятно. Но где?

— А вот это вопрос, дружище.

Через двадцать минут Лютер прибывает к месту. На нем куртка с капюшоном, которая обычно хранится в багажнике его «вольво». Пальто пришлось скинуть: провоняло бензиновой гарью.

Роуз Теллер уже там. Лютер идет к ней.

— Ну и когда же, — спрашивает он, кивая на строение, — можно будет попасть туда без проблем?

Бывает, проходят дни, прежде чем пожарище остывает в достаточной мере, а заодно завершается оценка структурных повреждений. Так что, может статься, доступа в дом до завтра и не жди. Но Теллер не стоит без дела; она делает звонки и где криком, где воркованием, где мольбами, но все-таки, ссылаясь на цейтнот и угрозу для жизни ребенка, вымогает право досрочного доступа в помещение.

Пожарники все еще заняты тушением тлеющих углей, когда Лютер надевает противопожарный шлем с дыхательным аппаратом и, пройдя мимо трупов собак, сквозь пенистые фонтаны шлангов ступает в обгорелый дом.

Прихожая, вся в жирной копоти, сильно задымлена и обильно припорошена золой и сажей. Окна лопнули от жара. Все здесь насквозь промокло (и откуда столько воды?). На голову сеются брызги и стекают ручейки; дыры в стенах обнажают розовый изоляционный материал. Того и гляди, обрушится взбухший потолок.

Наверху Лютер находит детскую спаленку — кроватку, матрасик для переодевания. На металлической вешалке — одежда крошечных размеров, для девочки и мальчика. На некоторых вещах все еще висят ярлыки с ценами. На стене — обгорелая репродукция с изображением Винни-Пуха. В кроватке одиноко лежит старый-престарый, мокрый-премокрый плюшевый мишка. Лютер задумчиво на него смотрит.

Дальше идут две спальни для взрослых. Набрякшие водой постели, сожженная одежда — все сбрызнуто жидкостью для разжигания и предано огню.

Внизу — библиотека. Нацисты. Евгеника. Разведение собак. Биология. Опаленные портреты бонз национал-социализма; Шпеер, Гитлер. Благородные собаки…

Криминалистам здесь явно ловить нечего.

Кухня от огня пострадала меньше. Сырости и дыма хватает и здесь, но оба окна, даром что в темных штрихах сажи, все же уцелели и не лопнули.

Лютер заглядывает в кладовую, в которой складированы консервы всех видов. Он осматривает шкафы. Кастрюли, сковородки… В высоком посудном шкафу возле кухонной двери обнаруживается стерилизационный набор с несколькими почерневшими бутылками реагентов.

Лютер открывает холодильник, и там, на полках, обнаруживает целые ряды почти нетронутых детских бутылочек: молоко, питательные смеси. Одну из них он вынимает из холодильника, взбалтывает и с бьющимся сердцем подносит к лицу, что, по сути, бессмысленно: перед глазами — словно непроницаемый экран.

Лютер обыскивает весь холодильник и находит надкусанную плитку шоколада с отпечатками зубов.

Кто-то из пожарных ведет его через укрепленную дверь вниз, в подвал. Сверху надгробием нависает гнетущая громада дома. Вдвоем они пробираются по темному подземному коридору, сквозь тяжелую завесу дыма. Лютер сосредотачивается на своем дыхании, тайком опасаясь, как бы не запаниковать в этом склепе.

Коридор выводит к подобию бывшего овощехранилища, где в конце их встречает еще одна укрепленная дверь. Пожарник ее отмыкает. Внутри — койка. Рядом — книжная полка. Лютер смотрит на поврежденные водой книги. Без перчаток к таким не хочется и прикасаться. В привидения он не верит, но создается впечатление, что предметы, пропитанные человеческим отчаянием, сохраняют в себе его горестные следы.

Это жуткое подземелье Лютер покидает, чувствуя, как в ушах отдается быстрый, громкий стук сердца. Поднявшись, выбирается наружу. Взвесь воды из шлангов окружает голову туманным ореолом. Земля вокруг взбита в грязь. Сверху стрекочет вертолет.

Из радужного облака влаги показывается Роуз Теллер.

— Ну что? — с ходу спрашивает она.

— Ушел. И Мия вместе с ним.

— Уфф. Нет худа без добра.

Ему на это остается лишь хмыкнуть. Плюмажи дыма, что поднимаются над домом, на фоне бледного купола лондонского неба уже теряют свою густоту.

— Ему ведь надо как-то выбираться из Лондона, — прикидывает Лютер.

— Может быть, его сын чем-нибудь поможет нам? Скажет, куда он мог направиться?

— Мэдсен ему ничего не говорил на этот счет, — хмуро отвечает Лютер.

На мокрой лужайке, как грибы после дождя, проглядывают трупы собак. Прикрыв ладонью рот, Лютер подходит к одной из них. Опускается на колено.

Мелькает и тут же исчезает смутное воспоминание о том, как он когда-то вот так склонялся над трупом собаки, — кажется, это был желтый ретривер, — в чьем-то подъезде или прихожей.

А у этого питбуля прострелено плечо. Видимо, чуть позднее кто-то из службы антитеррора подошел и из жалости влепил ему пулю в голову. Пуля прошила псу череп и ушла в землю. У собаки отсутствует часть верхней губы. Причем шрам это старый, давно затянувшийся. Нос тоже изувечен.

Лютер указательным пальцем проводит по собачьей шкуре — через латекс перчаток все еще ощущается живое, но уходящее тепло. Грудь и бока испещрены старыми шрамами. Лютер ласково похлопывает собаку, проводит против шерсти, чувствуя, как она с приятной упругостью сопротивляется под рукой.

Затем он подходит к следующей собаке — пегой, с белым пятном. Этому псу пуля снесла полморды, так что шрамов не разобрать. А впрочем, вот они, веревками идут по спине и ребрам. Сильно повреждены задние лапы.

В третьей собаке больше от стаффордшира, чем от питбуля. К собакам у Лютера отношение такое же сентиментальное, как у Рида к старым солдатам. Особенно к стаффам. У них есть качества, поистине достойные восхищения. Например, стафф не на жизнь, а на смерть будет биться за ребенка. Вцепится в обидчика и не отпустит.

Лютер широкими шагами обходит дом с тыла, приближается к длинному гаражу, заходит внутрь. По обеим сторонам гаража тянутся вольеры, полные взбешенных дикоглазых собак. Псы мечутся, остервенело кидаются на сетку, скалят зубы, кровожадно вращают глазами. Но при этом совершенно не лают.

Лютер внимательно смотрит на них. Его разбирает предательский, извращенный соблазн: а если сейчас взять и сунуть туда, через сетку, руку? Просто так, из любопытства — поглядеть, что они с ней сделают.

Он разворачивается и идет к выходу.

У торца гаража, в квадрате света дожидается Роуз Теллер. Лютер, не замедляя шага, проходит мимо.

— Дайте знать, — бросает он на ходу, — если кто-нибудь что-нибудь найдет.

Он прокладывает себе путь через скопившуюся толпу зевак и корреспондентов. Оглядевшись, находит Хоуи. Та торопливо хлебает кофе вместе с бригадой медиков и парой полисменов в форме.

Лютер, учтиво извинившись, за локоток отводит ее в сторону.

— Как там? — интересуется она.

— Изабель, — смотрит ей в глаза Лютер. — Я тебе сейчас даю выбор.

— Не поняла?

— Мэдсен понимает, что мы уже дышим ему в затылок, — говорит Лютер. — А потому дело принимает малоприятный оборот.

— Еще неприятней, чем раньше?

— Да.

— Шеф, я вас все-таки не вполне понимаю.

— Если ты отправишься со мной, — говорит он, — это может иметь для тебя последствия. Если останешься здесь, ничего этого не будет. Тебе решать. Но если ты решаешься, то мы влезаем в это оба. И будет то, чему суждено быть. Так вот: ты со мной?

Хоуи колеблется, но лишь секунду. Кинув себе под ноги стаканчик с недопитым кофе, она почти бежит вслед за Лютером к машине.

Генри везет Мию в какое-то тихое место: там одни деревья и не слышно шума транспорта. Мягко прошуршав шинами по листве, он ставит машину у обочины.

Генри снова вдавливает девочку в пространство перед пассажирским сиденьем. Наклонясь, достает из бардачка блокнот, в котором лихорадочно что-то строчит. Зачеркивает, снова пишет, уже более спокойно.

— Сядь, — говорит он наконец.

Мия смотрит на него снизу вверх сквозь пряди волос; ее бьет дрожь.

— Сядь сюда, — указывает он. — Рядом.

Мия присаживается на сиденье. Генри кладет ей на колени блокнот и включает в салоне свет.

— Ты можешь это прочесть? — спрашивает он. — Мой почерк разберешь?

Мия кивает.

— Молодец, — одобряет он. — Так вот, слушай. Мы кое-кого разыграем, понятно?

Мия кивает.

— Вроде как шутка такая. То, что ты сейчас должна сказать, на самом деле неправда. Но если ты этого не сделаешь как нужно, мне придется наказать тебя, поняла? Не хочется, но придется.

Мия, шмыгнув носом, кивает.

— Вот и здорово, — говорит он. — Готова?

Она опять кивает. Генри вынимает мобильный телефон. Мия видит, что это айфон ее папы. Она знает, что на нем куча фотографий — ее, брата, мамы. Отец постоянно смущал Мию тем, что показывал эти фотографии всем подряд.

Генри по памяти набирает номер и прикладывает трубку к уху Мии.

Слышатся гудки, затем приятный голос говорит:

— Алло?

Мия косится на своего мучителя, и тот ей кивает.

— Меня зовут Мия Далтон, — читает она по бумажке. Перед следующей строчкой она запинается, голос у нее дрожит. Но дядька вроде не злится. Наоборот, чем сильнее ее страх, тем больше это ему, похоже, нравится.

Глава 27

Хоуи останавливает машину вблизи многоэтажного скворечника Милтон; глушит мотор.

— Так нормально, шеф? Вы в порядке?

— Нормально, в порядке. А что?

— Да вид у вас не ахти.

— Когда найдем Мию Далтон, — обещает он, — залягу в постель на неделю.

— И я с вами, — добавляет Хоуи и тут же краснеет до корней волос. Она рыжая, поэтому это очень заметно. — В том смысле, что…

— Твой смысл мне понятен, — отзывается Лютер. — Жди здесь. Приглядывай тут за всем.

Хоуи смотрит, как он вальяжной, франтоватой походкой направляется к мрачно-серым колоннам. Что это, внешняя компенсация внутренней неуверенности? Чем расшатанней нервы у человека, тем тверже у него походка.

Лютер проходит безлюдную, запущенную детскую площадку. Никто здесь не играет. Лишь тощая собака самозабвенно трусит кругами по битому стеклу и некогда яркой, а теперь вконец растрескавшейся мозаике.

По пути он сухо кивает стайке шпаны в капюшонах, вороньем обсевшей остов вделанной в асфальт карусели. Затем, привычно нагнув голову, Лютер входит в сумрак подъезда и, перешагивая через три ступеньки, поднимается наверх. Ну и вонища же здесь!

К тому моменту как Лютер начинает стучаться в квартиру Стива Биксби, он уже весь покрыт испариной и не на шутку взвинчен.

— Стив, — зовет он через дверь, — это детектив Лютер! Открывай!

Ответа нет.

Он лупит в дверь так, что та трясется всеми своими засовами и замками. Не достучавшись, Лютер делает шаг назад, отирая ладонью рот и прикидывая, не наддать ли еще и плечом.

В эту секунду приотворяется дверь соседней квартиры. Оттуда недобро выглядывает женщина, скорее даже девушка, с бледным одутловатым лицом, в спортивном костюме. Лютер вспоминает, что примерно в такой обстановке он когда-то впервые увидел свою бабушку которой тогда было тридцать четыре года.

— Чего стучите? — угрюмо спрашивает она.

Лютер кивает головой на дверь Биксби:

— Сосед ваш дома?

— Я говорю вам, ребенка разбудите.

— А не подскажете, куда он мог уйти?

— Я вам что, Ури Геллер?

— Вы, наверное, о нем мало знаете? — цинично спрашивает Лютер. — Об этом типе, что живет рядом с вашей дверью и вашими детьми?

Такого испытания для Биксби, который стоит с той стороны и подслушивает, оказывается вполне достаточно.

— Ладно, ладно! — откликается он из-за двери.

Лютер ждет, пока Биксби пройдет через долгую и муторную процедуру открывания замков и засовов.

Наконец он выходит на порог. Собака по-прежнему жмется к его ногам.

— Ну а теперь-то что?

От Лютера он получает мягкий, но сильный тычок в грудь и, отлетев, шлепается на свою костлявую задницу.

Лютер тем временем заходит внутрь. В квартире воняет псиной, Биксби и еще чем-то пригорелым. Собака пятится, забивается в угол и припадает к полу, готовая в случае чего прыгнуть.

Лютер оборачивается. В дверном проеме маячит соседка, В руке у нее мобильник, с помощью которого она снимает происходящее.

— Вы тут не очень-то! — выкрикивает она. — У него тоже права есть!

Лютер выкручивает ей запястье, выхватывает и прикарманивает трубку. Затем выставляет назойливую особу из квартиры и захлопывает за нею дверь. Но на этом дело не заканчивается. Соседка, уже с балкона запасного выхода, прижимается лицом к окну, белесым пятачком расплющивая по стеклу нос, и смотрит на сидящего на полу Биксби.

Лютер задергивает штору.

— Эй, ворюга хренов! — доносится снаружи. — Телефон мой отдай!

Лютер ставит Биксби на ноги и с силой прикладывает к хлипкой стене. С сыроватого ковра поглядывают вытканные лупоглазые собачки. Старый питбуль, дрожа искалеченными ляжками, пускает в углу лужу.

— Ты лжец, Стив, — подаваясь вперед лицом, цедит Лютер. — Ты мне сказал, что Генри Мэдсена толком не знаешь. Сляпал мне тут же историю о каком-то покойном кореше Финиане Уорде, который вас якобы свел. Но это все лажа. И знаешь почему? Потому что вы с ним прекрасно знакомы!

Биксби тревожно сглатывает; озирается на окно, где по-прежнему бдит соседка, барабаня в стекло и продолжая изрыгать ругательства и угрозы.

Лютер ухватывает Биксби за челюсть и поворачивает к себе его лицо, пока их взгляды не скрещиваются.

— А ты знаешь, что из-за этого ты теперь соучастник?

— В чем?

— Во всем, что он сделал после нашего с тобой разговора?

— А она права, — искаженным голосом говорит Биксби, указывая затылком на окно. — Это разбой, с незаконным проникновением.

Лютер с хохотом отвешивает Биксби небольшую аккуратную оплеуху.

— Где он?

— Не знаю.

Еще одна оплеуха, уже не такая безобидная. Глаза у Биксби слезятся.

— Я спрашиваю, где он? Где Генри?

Лютер чувствует, как сзади его пытается тяпнуть за ногу питбуль. На секунду обернувшись, Лютер громко шикает на него, отчего старый пес, скуля, отскакивает обратно в угол.

Лютер больно крутит Биксби за ухо.

— Говори, где он!

— Да не знаю я, сказал же!

Лютер решает сменить тактику и, выпуская Биксби, хватает вместо него беззубого питбуля. Пес отчаянно извивается, пытается цапнуть своего обидчика. Его челюсти плотно охватывают толстую куртку. Пес все еще силен, сплошные мускулы. Да и тяжел, зараза. Одной рукой Лютер хватает его за ошейник, другой за заднюю лапу. Пес, хрипя, исступленно бьется в попытках высвободиться. Лютер шагает к балконной двери, открывает ее кое-как ногой, отпихивает с дороги соседку и выволакивает пса на бетонное покрытие балкона.

Соседка стоит, широко раскрыв глаза и разинув рот.

К дверям спешит Биксби.

Соседка орет, чтобы Лютер выпустил ни в чем не повинную собаку: «Что она тебе сделала, гад?!»

Ее призывы Лютер игнорирует; он напряженно скалится на Биксби:

— Где он? Ну?

Сидящие на площадке парни неожиданно оживляются, задирают головы вверх. Хоуи, следуя за направлением их взглядов, тоже смотрит туда. Такое впечатление, что детектив Лютер, держа в руках собаку, собирается сбросить ее вниз.

А шпана в капюшонах уже галдит под высоким балконом, приплясывая и размахивая руками. Ни дать ни взять, какое-нибудь рэперское видео, только юнцы белые, а так все один в один: и обезьяньи ужимки, и обвислые джинсы на худых задницах, от которых ноги кажутся кривыми и коротенькими. Просто снято где-то не в том месте.

— Быстрей, — торопит Лютер, — долго я его не удержу.

Биксби топчется на месте, как на подступах к сортиру, когда уже невтерпеж. Сучит руками, просительно их тянет:

— Не надо, пожалуйста!

Сварливые крики соседки постепенно собирают внизу на тротуаре стайку любопытных.

— Полиция! — вещает с балкона Лютер. — Эта собака опасна! До прибытия специалистов-кинологов прошу всех разойтись!

Стайка, уже разросшаяся до размеров небольшой толпы, ему не верит. Ох и шуму будет на Youtube!

— Ну прошу вас, — взывает Биксби, — прошу!

— Эй, мать твою, — раздается голос из толпы, — отпусти животину, не мучь ее!

Проходит секунда, и этого начинают требовать уже все.

Лютер между тем продолжает удерживать пса над бездной и неотрывно смотрит на Биксби, в то время как разнородная толпа внизу, подпитываясь людскими ручейками из подъездов и переходов, пребывает в грозном колыхании.

— Прошу освободить проход до прибытия службы контроля над животными! — кричит сверху Лютер. — Благодарю!

Сам пес напуган так, что впал в оцепенение и лишь скорбно глазеет на бетонное дно далеко внизу.

— Стив, у меня уже руки не выдерживают. Видишь, трясутся? Сейчас выпущу.

— Прошу, не надо, — с придыхом выговаривает Биксби.

— Все, руки занемели, — докладывает Лютер, — еще пара секунд, и…

— Хватит! — не выдерживает Биксби. — Ваша взяла. Заходите внутрь, отпустите его только.

Хоуи наблюдает, как юнцы скапливаются подобно грозовому фронту — пока еще не толпа, но еще немного, и…

Вот уже вынуты мобильные телефоны. Вскоре Лютер появится и на Facebook, и на Youtube — истязатель-живодер с бедной собакой на тридцатиметровой высоте. Вон он, кричит на верхотуре бог весть что; отсюда и не разобрать.

Хоуи закатывает глаза. Смачно ругнувшись, обхлопывает себя, все ли при ней: газовый баллончик, противоугонка, рация. Выходит из машины.

— Эй, — подает она голос, направляясь к юнцам, — все в порядке. Расходимся. Все по своим делам.

Юнцы дружно оборачиваются: бледнолицые крысята с гаденькими ухмылками. Попихивают друг дружку, направляют на нее свои телефоны. Хоуи смотрит на них с усталым равнодушием, хотя внутри у нее все холодеет от ужаса.

— А что это там, мисс, ваш дружок с собакой выделывает? — ломким баском спрашивает один из шпанцов.

Мисс. Как будто она им училка в школе.

Хоуи медлит с ответом, в то время как дружки смельчака, скалясь, подзуживают его подмигиванием и ужимками.

Поглядев наверх, Хоуи видит, что народ собирается уже и на опоясывающем этаж балконе, понемногу напирая на Лютера. А несчастная псина по-прежнему свешивается оттуда, как мешок с отходами.

Хоуи, не выдерживая, возвращается к машине и вызывает поддержку.

— Прошу поторопиться, — акцентирует она, — офицер в опасности.

После чего снова занимает место за рулем. Наблюдает и ждет.

Лютер затягивает собаку обратно на балкон. Руки действительно онемели. Собака льнет, прижимается к нему. Он крепко ее держит. Бедняжка хочет, чтобы ее успокоили, что ж, Лютер это и делает — прижимает ее к себе, похлопывает. Ишь ты, дружба какая… Чувствуется, как у пса колотится сердце. Натерпелся, а теперь лезет целоваться.

Лютер, как может, уворачивается от длинной лопатки языка, прижимает пса к груди. Тот сидит как в гнезде, все еще испытывая ужас и благодарность. Тяжелый, как чугунная чушка. Все руки оттянул, даже пальцы сводит.

Следом за Биксби Лютер входит в квартиру. Ставит страдальца на пол, и тот незамедлительно ушмыгивает на кухню. Лютер запирает за собой дверь на засов; проверяет, чтобы были задернуты шторы.

Снаружи тишина, но вот кто-то с сердитым выкриком начинает ломиться внутрь. Биксби, держа себя за горло, наблюдает за всем этим в смятении. Где-то в отдалении нарастает завывание сирен.

Гомон толпы снаружи все громче. Кто-то снова бахает в дверь, уже ногой. Лютер за плечо заволакивает Биксби на кухню и силком усаживает. У холодильника, выкатив глаза, от ужаса дрожит собака.

— Времени у меня в обрез, — говорит Лютер, скрестив на груди руки и спиной опершись о хлипкую дверь. — Так что давай быстрее.

— Да, да, — частит Биксби. — Он правда ко мне заглядывал.

— Когда?

— Не так давно.

— Когда именно? День, неделю тому назад? Когда?

— С час назад.

— Час?! Чего же он хотел?

Биксби бормочет что-то невнятное.

— Не слышу!

Опять бормотание, уклончивый взгляд.

— Стив! — грозно выговаривает Лютер.

В глазах Биксби стыд пополам с гневом.

— Он сказал, что у него для меня есть девчонка, на продажу. Ну что ты так смотришь!

— На продажу? Тебе?

— Он запрашивал десять тысяч. Я сказал, что десяти у меня нет. Тогда он говорит: давай хоть семь. Я сказал, и семи нет.

— А зачем ему деньги?

— Убраться из Лондона.

— И ты соблазнился ее купить?

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе «да»? По-твоему, я уже совсем сбрендил?

— Что он тебе говорил? Как можно точнее. Что именно?

— Что она… очень хорошенькая. Ласковая.

— Ласковая? Боже!

— И что она вся может быть моей.

— Ты ее видел? Глазами своими видел ее?

— Нет!

— Она была жива?

— Ну… надо полагать.

— Как близко ты его знаешь, Стив?

— Да не так чтобы очень. На боях иногда видимся. Он не вылезает оттуда.

— На каких боях, собачьих?

— Да.

— И он подъехал к тебе именно на одном из этих боев.

— Ну да.

— И сказал, что хочет купить ребенка?

— Ну не прямиком. Не сразу. Несколько месяцев спустя. А так, в конце концов… да.

— Значит, вы были друзьями?

— Почему друзьями? Просто виделись на боях.

— И через несколько месяцев ты связал его с Василе Савой. А затем с Милашкой Джейн Карр.

В ответ кивок.

— А что было потом?

— Да ничего такого. Вижу его время от времени на боях. Здороваемся.

— Что он на этих боях делает? Ставит? Или он владелец?

— Да нет. Заводчик. А еще ветеринар. Работает по большей части на парня, как его… Гэри Брэддон.

— Так, давай еще раз, четче. Вы с ним не друзья.

— Нет. Он всегда ясно давал понять, что таких, как я, ненавидит. Людей, у которых такая склонность, как у меня.

— Значит, если он к тебе пришел, то не от хорошей жизни?

— Не знаю. Наверное.

— Давай без «наверное». Скажи, куда он еще мог обратиться, чтобы продать девочку?

— Я же сказал, не знаю. Правда. Но даже если бы кто-то такой и был, в чем я сомневаюсь, он же не идиот, чтобы иметь с ним дело сейчас. Его портрет во всех газетах. Люди не настолько дураки.

Лютер набирает Йена Рида.

— Йен, — говорит он, — срочно вычисли парня по имени Гэри Брэддон. Организует собачьи бои. Прижми его как следует. Любители собак — народ сентиментальный. Если ему рассказать, что девочка была похищена, он в момент расчувствуется. Покажи ему фотографии Мии. — Лютер косится на Биксби. — Выбери самые хорошенькие.

Он сует в карман сотовый и ждет прибытия группы поддержки.

Хоуи проходит сквозь толпу, держась в хвосте полицейского спецназа. Сейчас на ней светящийся полицейский жилет, в руке дубинка.

С расстояния она наблюдает, как из подъезда, вокруг которого толкутся разгневанные жильцы и сочувствующие, спецназовцы выводят Биксби с Лютером. Кое-где в щиты летят бутылки, впрочем не так чтобы уж очень много. С полдюжины особо бойких юнцов задерживают; теперь им светит обвинение в нарушении общественного порядка и принудительные работы.

Лютера и Биксби ведут под прикрытием. Биксби вместе с собакой засовывают в полицейский фургон. Лютер с Хоуи усаживаются в «вольво». По заднему стеклу машины шлепает пивная жестянка.

— И как часто такое происходит? — интересуется Хоуи.

— Лично я причиной беспорядков становлюсь впервые, — отвечает Лютер.

Как раз когда Хоуи дает задний ход, окна и корпус «вольво» подвергаются прицельному обстрелу яйцами. С каждым попаданием сержант невольно пригибается. Лютер на этот счет ничего не говорит. Вместо этого, он набирает Бенни Халяву.

— Бенни, дружище! Что у нас там по приемным родителям Мэдсена?

— Джереми и Джен Мэдсен, — докладывает Бенни. — Она — бывший фармацевт, он — ветеринар.

— Где живут?

— Финчли, — называет Бенни. — Тот же дом, в котором они жили все сорок лет.

Глава 28

Рид усаживается в кресло Лютера и звонит в отделение «Статус догз». Его звонок принимает сержант Грэм Кук. Рид представляется, коротко описывает ситуацию.

— Это имеет какое-то отношение к пропаже девочки? — осведомляется Кук.

— Вероятнее всего.

— Тогда дайте-ка я присяду. Прикрою дверь, ручку возьму.

Рид ждет. Вскоре Кук снова берет трубку и говорит:

— Так что вы желаете узнать?

— Начать с того, кто он такой?

— Гэри Брэддон. Родился в Карфилли, Уэльс, в шестьдесят третьем году. В досье имеется информация о его связи с крайними правыми.

— А еще, как я понимаю, он собачек любит?

— Смотря что понимать под этим словом. Привлекался за содержание собаки для участия в боях и жестокое обращение с ней: неоказание ветеринарной помощи при получении ран. Еще одно обвинение за владение оборудованием по натаскиванию бойцовых псов. Пять приводов за незаконное владение собаками бойцовых пород с целью стравливания.

— И что это означает?

— А означает то, что держать собак ему запрещено. Но он все равно их держит где-то на стороне. Где именно, мы так и не установили.

— Что ж, б этом деле я, пожалуй, могу вам помочь. Имя Генри Мэдсена вам ничего не говорит?

— Так, сразу не могу сказать.

— Это ветеринар Брэддона. А заодно и его подпольный поставщик.

— Разве? Ветеринаром у Брэддона значится некто Генри Мерсер.

— Можете считать, что это один и тот же парень.

— У него предположительно самый лучший тренировочный двор во всем Лондоне, хотя мы его так и не доискались. Очень уж он скрытный, этот Мерсер.

— Да, он такой, — соглашается Рид. — Видимо, в этой игре крутятся деньги? Потому что именно деньги сейчас рассматриваются как основополагающий мотив.

— Деньги там действительно крутятся, причем немалые. Собака с победами в трех боях — чемпионский титул, в пяти — суперчемпион. На это и делается ставка. Потому они и стараются: натаскивают псов тренировками, доводят их до согласованного бойцового веса, в точности как спортсменов. То есть работа на бегущей дорожке, диета, упражнения на силу и выносливость. Да еще и стероиды, чтобы весь жир сгорал и оставались одни мышцы.

— Как вы думаете, Генри мог бы обратиться к Брэддону за деньгами?

— Так это он, по-вашему, украл малышку Эмму и ту, вторую девочку?

— Уверенность почти стопроцентная.

— Тогда он к нему и носа не посмеет сунуть. Брэддон — радикал правого толка да еще и любитель собак. На пару дюймов правее самого Муссолини. А это опасная комбинация для того, кто похищает детей. Мерсер, Мэдсен, или как там его еще — Брэддон ему вмиг яйца отрежет и скормит собакам, если тот посмеет к нему хотя бы на порог сунуться.

— Понятно, — резюмирует Рид. — Стало быть, у нас сейчас такая проблема: наш подопечный укрылся в подполье где-то в черте Лондона. И вы правы, он очень хорошо умеет скрываться. Известных нам друзей у него нет, нет и денег. А хорониться где-то нужно.

Кук после секундного раздумья высказывает предположение:

— У Брэддона собачьи бои проводятся фактически везде, где только есть подходящее пустое помещение. Так что у этого Мерсера-Мэдсена могут быть ключи от любого из них.

— А вам известны эти места?

— Наперечет.

— Тогда очень вас прошу: сбросьте нам, как только сможете, список. И любой другой попутный материал, с помощью которого мы могли бы в ускоренном порядке оформить ордера на обыск.

— Не вопрос, — отвечает Кук.

— Кстати, а что вы пьете? — задает Рид не праздный вопрос.

— Виски.

— Считайте, что бутылка уже в пути, — говорит Рид. — С нас причитается.

Кук просит дать ему еще немного времени. Минут через пятнадцать он присылает список из пяти мест, которые Гэри Брэддон использует для проведения собачьих боев.

В течение часа поисковая команда № 1 под началом детектива Джастина Рипли прибывает по первому адресу, указанному в списке. Это заброшенный кухонный склад в Льюишэме. Шкафы здесь сдвинуты с мест и переделаны в барьер для собачьего боя — все равно что боксерский ринг.

В ходе дотошного обыска в помещении никто не обнаружен. На пребывание здесь Мии Далтон или Генри Мэдсена нет ни единого намека.

Вторая поисковая группа, возглавляемая Мэри-Звери Лэлли, неожиданно попадает на импровизированный бой собак, застав его в самом разгаре за шиномонтажной мастерской в Дептфорде.

На глазах у дюжины зрителей с тихим остервенением рвут друг друга на куски два питбуля, возясь на пятачке два на два с половиной метра. По обе стороны от пятачка прочерчены две диагонали, за которыми до отмашки рефери должны находиться обе собаки.

Следуют четыре ареста. Оба бойцовых пса подлежат уничтожению. Никаких свидетельств пребывания Мии Далтон или Генри Мэдсена здесь тоже не найдено.

Глава 29

Лютер с Хоуи едут в Финчли — городок в графстве Мидлсекс.

Проносясь по Ройял-драйв, слева от себя они оставляют бывший сумасшедший дом в Колни Хэтч; теперь здесь элитные апартаменты. А в свое время в этих стенах обретался Арон Косминский. Лютер абсолютно уверен, что этот Косминский и был легендарным Джеком-потрошителем.

Джереми и Джен Мэдсен живут в островерхом эдвардианском особняке из двух квартир, окна которого выходят в тупичок.

Дверь открывает Джен Мэдсен. Особа весьма импозантная: точеные скулы, характерный подбородок. Седеющие волосы как у светских дам на полотнах девятнадцатого века. Сейчас ей семьдесят два, она фармацевт на пенсии. Она бросает на Лютера всего один пронзительный взгляд и спрашивает:

— Вы насчет моего сына?

Лютер кивает, пряча в карман бедж, который только что достал.

Несколько напряженная от волнения, Джен Мэдсен предлагает гостям войти.

В доме ни соринки. Гостиную украшают изящные безделушки и семейные фотографии; в углу телевизор, который, безусловно, был писком моды на момент приобретения, около четверти века назад. В бело-голубой керамической чаше лежат фрукты, а также коралловый скелет недавно съеденной грозди винограда. В розетку включен архаичный «хьюлет-паккард» с экраном в спящем режиме. На столе две кредитки, рядом кружка молочного чая на подставке. Чувствуется, что где-то в доме должны быть кошки.

Джен смотрит на Лютера с Хоуи, а где-то между ними маячит невидимая тень ее сына.

— Может быть, чая?

Хоуи обаятельно улыбается:

— Спасибо, не нужно.

— Не стесняйтесь, чайник полон.

— Нет-нет, в самом деле. Спасибо.

— Тогда кофе?

— Спасибо, не стоит беспокоиться.

— Воды? Что-нибудь перекусить?

— Нет, в самом деле, — улыбается Хоуи учтиво. — Мы в полном порядке.

Джен приглашает их сесть.

Лютер с Хоуи присаживаются на краешек софы; Джен садится в кресло такой же расцветки. Сидит и потирает свои руки садовницы в шишковатых узлах артрита.

Заполнять тишину — удел взволнованных. Поэтому Лютер с Хоуи сидят молча и ждут.

— Да, это все так гнусно, — вздыхает Джен. — Все то, что он совершил. Просто неописуемо. Знаете, мы его таким не воспитывали.

— Я это вижу, — говорит Лютер. — Дом у вас просто замечательный. Вы давно здесь живете?

— С шестьдесят пятого года, — отвечает хозяйка с гордостью и в то же время с некоторым смущением.

— А ваш муж…

— Наверху, — говорит она. — Боюсь, он неважно себя чувствует. Фибромиалгия. Да и все это…

Лютер кивает и мелким жестом направляет Хоуи наверх, проверить наличие мужа.

— Вы не возражаете? — привставая, деликатно спрашивает та у Джен Мэдсен.

— Нисколько. Вверху от лестницы вторая дверь направо.

Хоуи благодарит, после чего выходит из гостиной и поднимается вверх по лестнице, навстречу запаху мебельной полироли.

На аккуратный стук в дверь из спальни сипловато, вполголоса доносится:

— Да-да, войдите.

Хоуи приоткрывает дверь. Джереми Мэдсен лежит на кровати — высокий костистый мужчина, почти лысый, в пятнах старческой пигментации. Своей жены он старше на добрый десяток лет.

Хоуи вбирает взглядом комнату — заставленный всякой всячиной туалетный столик, громоздкие шифоньеры. Возле кровати расположилась чета кожаных шлепанцев. Хоуи представляется, показывает бедж.,

— Вы уж извините, что беспокою, — произносит она чуть ли не шепотом.

Джереми не без труда, трясясь, усаживается на постели, косится на сержанта одним глазом.

— Это вы извините, — сипит он в ответ. — Мигрень — штука скверная.

— К тому же еще и нервное потрясение, — участливо говорит Хоуи.

— Ничего, на вопросы отвечать могу, — слабо шепчет он.

— Я уверена, в этом нет необходимости. Ваша супруга даст все показания, в которых мы нуждаемся. Пожалуйста, не волнуйтесь.

Джереми кивает; судя по гримасе, уже одно это движение причиняет ему боль.

— Могу я вам что-нибудь принести? — спрашивает Хоуи. — Воды?

— Ничего, все нормально. — Рука в пигментных пятнах дрожит. — Мне бы только… Если не возражаете…

— Нет-нет, конечно нет.

Хоуи берет Джереми за плечо — выпирающие кости под мягкой пижамой — и помогает ему улечься обратно.

Какое-то время она стоит у кровати и растерянно смотрит, как он принимает позу эмбриона. Затем сержант выскальзывает из спальни и спускается вниз.

В гостиной Лютер сидит, подавшись вперед, все так же на краю цветастой софы.

— Генри последнее время на вас выходил?

— Да, звонил один раз, — отвечает Джен Мэдсен.

— И когда же?

— С час назад.

— Что он сказал?

— Ничего. На линии было очень шумно.

— Как же вы узнали, что это он?

— Я ждала, — отчаянно выдыхает она. — Он всегда приходил к нам, когда попадал в беду.

Джен поглаживает свое колено, избегая глядеть в глаза Лютеру.

— Он чего-то хотел?

— Денег. Чего же еще.

Заходит Хоуи и тихо садится.

— Звонил Генри, — говорит ей Лютер. — С час назад. Молчал в трубку.

Хоуи порывисто встает:

— Я выясню, откуда был звонок.

Лютер касается ее руки, качает головой:

— Его там давно уже нет. Я подам запрос текстовым сообщением.

Какое-то время Хоуи стоит в нерешительности, затем усаживается обратно на софу. Их бедра соприкасаются.

Лютер приподнимается, выуживает из кармана телефон. Неуклюже набирать сообщение. Сосредоточенно хмурясь за этим занятием, спрашивает:

— Вам известно, что Генри подозревается в очень серьезном преступлении?

Джен, глядя в сторону, кивает. При этом она потирает палец, на котором когда-то находилось обручальное кольцо, — сейчас там лишь бледная полоска над разбухшим артритным суставом.

— Вынужден вас спросить, — говорит Лютер. — Почему вы не сообщили о его звонке в полицию?

— Сообщить? О чем? Что звонил мой сын, с которым мы давно уже врозь, помолчал-помолчал, да и повесил трубку? Это напрасная трата времени, в том числе и вашего.

На секунду Лютер отвлекается от своего сложного, до смешного неумелого упражнения.

— Миссис Мэдсен, вас в этом никто не винит.

Она кивает, делая вид, что верит. Потирает палец со следом от колечка.

— А вообще вы с Генри поддерживаете контакт? — интересуется Хоуи. — Так, в общем и целом?

— Хоть бы раз появился за двадцать лет.

— Насколько мы понимаем, — понижает голос Лютер, — Генри ваш приемный сын?

Джен язвительно хмыкает куда-то вбок, с выражением давней, застарелой, глубинной горечи.

— У вас самого есть дети? — задает она встречный вопрос.

— Нет, — отвечает Лютер.

— Вот видите, нет. А мы пытались — видит Бог, как мы с Джереми пытались, раз за разом. Тогда же, в начале семидесятых. Никакого экстракорпорального оплодотворения и в помине еще не было.

— А в каком возрасте вы его усыновили?

— В два годика. Да, два ему только что исполнилось. Какой он был беспомощный, бедняжка. С собакой так не обращаются, как его родная мать третировала. Уж такая мегера: она его и лупила, и голодом морила, и бог весть что еще. В шкаф запирала, когда к ней заявлялись клиенты. Постоянные подзатыльники. А уж обзывала-то, поносила его как! — Джен горько усмехается. — Боже мой, мы с Джереми так переживали. Но все нам говорили: «Вы влюбитесь в него с первого взгляда», или: «Как только его увидите, у вас сразу душа на место встанет». И вот захожу я в ту комнату, вижу мальчонку с грязными коленками; волосенки немытые растрепаны, торчат в разные стороны. Смотрю на него, а в голове вертится единственная мысль: «Мне твоя мордаха не нравится». И я сама себя за это невзлюбила тогда. Уж так невзлюбила, просто возненавидела. И вот с самой первой минуты, как он оказался у нас в доме, меня глодало сознание вины. А он, видимо, почувствовал это и перестал меня признавать. Отверг внутренне.

В этом нерешительном признании — годы и годы мучительных, несказанных внутренних терзаний.

— Если ты не чувствуешь той любви, которую, как ты считаешь, должен чувствовать, — говорит она, — они моментально это ухватывают. Да-да, в самом деле. Дети, они такие восприимчивые.

— Существует так называемый синдром приемного ребенка, — замечает Лютер. — Около десяти процентов приемных детей демонстрируют поведенческие отклонения. Ничьей вины в этом нет.

— В ту пору ни о каких таких синдромах и речи не было, — отмахивается она. — В наши дни это называли взращиванием. — Джен смотрит на свои руки, один за другим потягивая суставы пальцев. — Нет, я, конечно, как могла, опекала, защищала его, — оговаривается она. — Я не могла допустить и мысли, чтобы с ним произошло что-нибудь дурное. Жалеть тоже жалела. А вот любить… Любить не могла. Именно этого чувства у меня к нему не было. Причем долго. А уже потом, когда оно у меня вроде бы проклюнулось — любовь как у матери к своему родному, выношенному ребенку, — оказалось, судя по всему, уже поздно.

— Сколько ему было лет, когда начались эти… нелады?

— Семь, кажется. Мы с Джереми поехали к друзьям на юбилей; на Хай-роуд было тогда маленькое уютное кафе. А Генри мы впервые оставили с приходящей няней. И вот тогда он поджег свою кровать.

Лютер непроизвольно морщится.

— А потом — чем дальше, тем хуже. Уж к кому мы только не обращались — к психологам, психиатрам. Чего только не перепробовали, чтобы хоть как-то улучшить положение.

Джен, кашлянув в кулак, откидывается в кресле. Переживать все это по новой для нее тяжело.

— Принести вам воды? — спрашивает Лютер.

— Спасибо, будьте так добры.

Лютер направляется на кухню. По дороге исподтишка кивает Хоуи, указывая глазами на свой мобильник.

— Что? — непонимающе хмурит брови Хоуи.

Лютер заходит на кухню, по пути набирая сообщение на мобильном. В высоком посудном шкафу он находит стаканы, наполняет один из них водой. Возле раковины на подоконнике стоит баночка вазелина с неплотно завинченной крышкой.

Лютер смотрит на нее, готовя сообщение к рассылке. Оно отправляется к Роуз Теллер, Йену Риду, Бенни Халяве и Изабель Хоуи.

Затем он приносит стакан воды Джен Мэдсен. Та с благодарностью принимает, делает маленький глоток и сидит, придерживая стакан у сгиба руки.

— Приемные дети, — усаживаясь, возвращается к теме Лютер, — иногда не могут не думать про своих биологических родителей, особенно про мать.

— И не просто думать. Генри, тот свою мать просто боготворил. Сочинял насчет нее всякие бредни.

— Какие же именно?

— Ну, допустим, то, что в нем течет дурная кровь, — это результат давней вражды.

— Прямо так и говорил: дурная кровь?

— Да, именно так. Просто одержим был этой идеей.

— Как она, интересно, возникла?

— Джереми у нас ветеринар. Бывший. Так вот, единственное, что вызывало тогда у Генри позитивный интерес, — это животные. И мы, пытаясь этот интерес направить на что-нибудь полезное, купили щеночка-дворняжку, Дигби. Думали, это пойдет ему на пользу.

— И как, пошло?

Джен делает еще глоток. Рука у нее дрожит.

— Бог его знает. Щеночек у него пробыл пару недель, а затем куда-то сбежал, и больше его не видели.

Непонятно почему, но Лютер догадывается, что стало с собачкой. Знает это, вероятно, и Джен Мэдсен.

Он отсылает еще одно сообщение, сует мобильный в карман и спрашивает:

— А что вы сами говорили Генри о его родной матери?

— Что она была слишком молода. Что любила его. Что желала ему доли лучшей, чем та, которую могла ему дать. Но он нам не верил. И был прав. Правда в том, что она была проституткой. К тому же не в своем уме. Сама прилаживала себе к голове электрические клеммы и пускала разряд — да-да, от автомобильного аккумулятора.

— И вы ему лгали.

— А что нам оставалось делать? Лгать или разбивать ему правдой сердце? Вот вы бы что выбрали?

Телефон у Хоуи вибрирует от полученного сообщения. Она лезет в карман за трубкой.

— Понятно, наша семья не исключение, — говорит Джен. — Проблемные дети нередко пытаются провоцировать неприятие, заставляют приемных родителей доказывать свою любовь, несмотря на дерзкие выходки подопечных, и так по нарастающей. У Генри это составляло самую суть его существа. Мы с ним прошли через все и полностью потеряли контроль. У него была налицо почти звериная жестокость. Кражи в магазинах, хулиганства, выверты на сексуальной почве.

Лютер лезет за блокнотом, открывает его. Обхлопывает карманы в поисках карандаша.

— Что за выверты?

— Он… показывал себя, — глядя в пол, говорит Джен. — Некоторым девочкам.

Хоуи проверяет телефон. Во входящих значится сообщение от Лютера: «Генри Мэдсен здесь, в доме родителей, 15, Кэвэлри Клоус, Финчли. Мэдсен наверху. Отец, возможно, заложник. Мия Далтон наверху? Возможно, она тоже заложница. Срочно нужна помощь».

Шесть или семь тягучих секунд Хоуи не в силах оторвать глаз от дисплея. Сообщение она перечитывает несколько раз. Ее взгляд прыгает с трубки на Лютера и обратно; Лютер же невозмутимо сидит и строчит в блокнотике под исповедь приемной матери.

Мэри Лэлли ведет вторую группу поиска к пустому дому на тихой улице в районе Максвелл-Хилл. Сейчас здесь капремонт в начальной стадии. Снаружи стоит бадья для замеса бетона. В доме беспорядочно свалена мебель прежнего владельца, тут же складированы листы гипсокартона, штукатурка, краска, рулоны напольного покрытия и обоев. В гараже на задах участка обнаруживается автомобиль ныне покойного владельца, его личные вещи в коробках.

При осмотре сада собаки выказывают признаки возбуждения. Лэлли следом за кинологами проходит в дом, где собаки ведут себя все беспокойнее.

Сержант Лэлли звонит детективу Риду.

— Мия точно была здесь, — сообщает она. — Здесь повсюду ее запах. В умывальнике наверху мы нашли краску для волос.

— Он что, покрасил ей волосы? Для маскировки?

— Похоже на то, шеф.

Рид благодарит и дает указание:

— Поставьте кого-нибудь присматривать за этим местом. Чтобы он сюда больше не захаживал.

Рид все еще на связи с Лэлли, когда на мобильный приходит сообщение от Лютера. Быстро прочитав текст, он встает так резко, что стул под ним опрокидывается. Он чувствует острую боль в шее. Схватившись за нее, торопливо говорит в трубку:

— Мэри, слушай! Что-то стряслось. Будь очень внимательна, докладывай мне обо всем, что увидишь.

Бросив трубку на стационарный аппарат, он поворачивается к Бенни. Халява уже прочитал такое же сообщение и смотрит на Рида круглыми глазами.

— С-срань божья, — цедит Рид.

Держась за шею, он бежит к двери, проносится через общее помещение и влетает в кабинет к Роуз Теллер. Та уже в спешке надевает пальто.

— Ходу, ходу! — торопит она с порога. — Действуем!

И быстрыми шагами удаляется с рацией в руках. Рид спешит следом, торопливо набивая на ходу сообщение: «Держись! Едем».

Хоуи прячет мобильник в карман и ждет от Лютера следующего шага. Тот отвлекается от писанины и спрашивает:

— Так когда вы фактически видели Генри?

— Когда он вышел из тюрьмы.

— Это когда же? Ему было… двадцать один? Двадцать два?

— Да, примерно. Он к нам приезжал.

— Что он сказал вам тогда?

— Сказал, что ненавидит нас. Что не хочет нас больше никогда видеть, — Джен смотрит Лютеру прямо в глаза, — и что думает завести свою семью. Большую. Пятеросыновей и столько же дочерей. Что они будут жить на ферме и разводить там животных. Породистых, для расплода. Самые редкие породы. И что он будет их всех любить — и животных, и детей. Даст им всю любовь, какая только есть на свете. А мы с Джереми для него считай что покойники.

— И с тех пор он с вами не контактировал?

Джен, хмурясь, качает головой.

— Бывает такое, что звонит телефон, а в трубке молчание. И вот изводишь себя мыслями. А иногда бывает, что запираешься на ночь и забываешь задернуть шторы. А затем выглядываешь в окно и невольно думаешь: нет ли там кого-нибудь в темноте, на краю сада? Такие вот мысли. Так вы думаете, что это был он?

— Нет, — кривит душой Лютер.

Затем он отрывает в блокноте верхнюю страницу и подает ей. Там написано: «Он здесь?»

Джен читает, и глаза у нее наполняются слезами. Она смотрит на Лютера и тихо кивает. Лютер подчеркнуто невозмутим.

— Продолжайте говорить, — изображает он губами.

А сам дает ей еще один листок: «Девочка с ним?»

Джен отчаянно трясет головой и умоляюще тянется к его блокноту: «Нет! Девочку он закопал».

— Закопал? — выговаривает губами Лютер.

В ответ — подтверждающий кивок.

— Да, юношей он был достаточно буйным, — говорит Лютер, передавая ей блокнот. — Хотя в том нет вашей вины.

Джен спешно скребет в блокноте карандашом: «На телефоне девочка, не Генри» — и подает блокнот обратно. Лютер пишет одно слово: «Мия?!»

Блокнот опять перекочевывает к Джен. Та читает и кивает: да, Мия. Затем пишет: «Мия получила сообщение: Генри ее похоронит. Заживо. Воздуха хватает на 2 часа. Генри отдаст нам Мию, если мы дадим ему деньги».

Она глазами указывает на компьютер, и до Лютера доходит: Мэдсены как раз переводили средства на банковский счет своего приемыша, когда сюда нагрянули копы, то есть они с Хоуи.

«Если мы позовем полицию или Генри арестуют, — пишет Джен, — Мия умрет. И никто ее никогда не отыщет».

Лютер берет блокнот, просматривает запись, отрывает и передает листок Хоуи. Встает, прячет блокнот в карман. По лицу Джен Мэдсен струятся слезы.

— Сержант Хоуи, — вслух говорит Лютер, — почему бы вам не вывести миссис Мэдсен в сад, на свежий воздух? А вам, миссис Мэдсен, я приношу свои извинения за все эти непростые вопросы.

Дождавшись, когда Хоуи поможет внезапно ослабевшей Джен подняться с кресла, он выходит в прихожую. Смотрит вверх, на лестницу.

— Ты все слышал? — громко произносит он. — А, Генри?

На Финчли с разных сторон берут курс многочисленные полицейские патрули. Среди них три команды антитеррора и бронированная машина разграждения — полноприводная, с пуленепробиваемым ветровым стеклом и взрывостойким полом. Она везет восьмерых полицейских-пожарников из отдела СО-19 в темно-синем огнеупорном номексе и пуленепробиваемом кевларе; в штурмовую экипировку входят свето-шумовые гранаты, баллоны со слезоточивым газом, респираторы SF-10 и керамические шлемы С-100.

С базы на Липпитс-Хилл подняты в воздух два боевых вертолета.

Конвой из четырех машин мчится с головокружительной скоростью под сполохи мигалок и вой сирен. Рид сидит на заднем сиденье «БМВ» с лондонской маркировкой, нервно потирая челюсть, сжимая и разжимая кулаки. Мимо проносится Лондон. Девять миллионов человек.

Первая поисковая команда обыскивает подвал предназначенной на снос многоэтажки в Уолтэмстоу. Удается обнаружить яму со следами крови, а также запахом кала, пота и алкоголя.

Под бетонным потолком слабо трепещут чахлые лампочки.

Следов Мии Далтон и Генри Мэдсена нигде нет.

Лютер стоит у нижней ступеньки лестницы.

— Я знаю, ты велел своей маме от нас отделаться, — обращается он к тому, кто засел наверху — И она хорошо постаралась, лично тебе подтверждаю. Ответила на все вопросы предельно честно. Но на ней почему-то нет обручального кольца, а ведь она с ним, кажется, все сорок лет не расставалась. Да и баночка вазелина стоит на кухне возле крана, как будто мама только что кое-как скрутила это кольцо с пальца. Колечко-то хорошее, я видел на фотографиях. Сотню, а то и две потянет, как ты думаешь?

В ответ лишь долгая, непроницаемая тишина.

— Слушай меня, — продолжает Лютер, — я уже вызвал полицию. Сейчас сюда на всех парах летят копы, их много. Так что тебе не уйти. Финита ля комедия. Или будет очень много нервотрепки, и тебя в конце концов попросту шлепнут, или ты выходишь сейчас ко мне.

Хоуи берет Джен под локоть и через смежную дверь выводит ее в длинную узкую кухню. Джен колотит такая дрожь, что она едва переставляет ноги.

Перед второй ступенькой Лютер приостанавливается.

— Ну ладно, Генри. Тогда я иду к тебе.

Он вынимает свою дубинку, но держит ее в кулаке, не раскладывая. И медленно, ступенька за ступенькой, начинает подъем. Всего пятнадцать ступеней.

Хоуи помогает Джен пройти мимо кухонного гарнитура, холодильника, старомодного посудного шкафа и морозильной камеры.

— Бедная, бедная девочка, — сокрушается на ходу Джен. — Бедняжка, как же она там? Что будет с ней? Что?

— Мы ее найдем, — успокаивает Хоуи.

Так они доходят до кухонной двери — старомодной, с массивным замком, для которого нужен большой металлический ключ.

Дверь заперта.

Лютер поднимается по ступенькам, движется легкой поступью по лестничной площадке. Открывает дверь первой комнаты. Судя по швейной машинке, хозяйка здесь занимается рукоделием. Лютер стоит в полутьме, очерченный светом уличных фонарей; их сеющийся сквозь тюлевые занавески свет наводняет комнату смутно-оранжевым сиянием.

Здесь никого нет.

Лютер поворачивает к хозяйской спальне. Дверь в нее чуть приоткрыта. Он делает шаг внутрь. На кровати лежит Джереми Мэдсен.

Хоуи пробует ручку — бесполезно. Она беспомощно оглядывается на Джен.

— Где у вас ключ?

В глазах Джен застыл ужас. Хоуи смотрит в направлении ее взгляда, на два старых дверных засова, один на уровне плеч, другой ближе к полу. Оба в открытом положении, как будто кто-то пытался улизнуть через заднюю дверь. Но попытка сорвалась, так как дверь заперта, а чтобы ее открыть, требуется ключ.

И тогда Хоуи понимает.

Рывком обернувшись, она заслоняет собой Джен. В тот момент, когда рука Хоуи ныряет за газовым баллончиком, из стенного шкафа, где стоят щетки, появляется Генри Мэдсен. Его лицо она видит впервые — этот змеистый, колючий огонек в глазах, — а затем различает, что в кулаке он сжимает длиннющую, двадцать с лишним сантиметров, плоскоголовую отвертку с желтой ручкой.

— На пол, руки за голову! — пронзительно кричит Хоуи. — На пол, я сказа…

В это мгновение Мэдсен всаживает и проворачивает отвертку между ребер, под самой грудью.

Слыша крики Хоуи и безумный визг Джен, от которого больной Джереми Мэдсен обмирает в животном ужасе, Лютер выскакивает из его комнаты и бежит. В тот момент, когда он стремглав слетает с лестницы, Генри Мэдсен достигает входной двери. Обернувшись, он видит Лютера. Руки у Генри скользки от крови, и совладать с замком получается не сразу Когда дверь все-таки поддается, Лютер в прыжке таранит Генри Мэдсена плечом и на лету вытягивает руку, хватая и захлопывая дверь. Мэдсен валится на твердый дубовый пол. Лютер вздергивает его за лацканы и лупит о дверь, о стену, снова о дверь.

Он крепко держит обмякшего, оглушенного Генри за грудки, когда наверху лестницы, шаркая, появляется Джереми Мэдсен. Сейчас он в буквальном смысле похож на труп.

— Уходите, — оглядываясь, бросает ему Лютер, — быстро в свою комнату!

— Моя жена…

— Быстро! — орет Лютер, и Джереми испуганным призраком удаляется в направлении своего одра.

Генри Мэдсен, ощерясь, мгновенным движением языка достает из-за щеки лезвие и, зажав его передними зубами, наносит Лютеру секущий удар.

Лютер отскакивает на шаг, и Генри пользуется этой заминкой, чтобы проскочить на кухню. Тем не менее Лютер у него на хвосте. Добравшись до кухни, Генри поскальзывается на крови, скопившейся на плитках пола, и теряет опору. Вскакивает он по-кошачьи быстро, но Лютер сшибает его обратно на пол.

Мэдсен с лезвием в зубах делает повторный бросок. Лютер, увернувшись, хватает его за запястье, резко, до хруста заламывает руку за лопатку. Мэдсен, вскрикнув, роняет лезвие и валится вниз лицом.

Лютер падает ему на спину коленом, затем поднимается и, не выпуская руку из замка, трижды безжалостно пинает в ребра. Затем проволакивает Генри по полу и пристегивает наручником к дверце духовки — старой, литой, чуть жирноватой внутри.

Мэдсен лежит, раскинув ноги.

Лютер спешит к Джен Мэдсен. Та калачиком свернулась у задней двери; из глазницы у нее торчит желтая ручка отвертки.

У Хоуи отверткой пробита грудная клетка, но сержант жива. Вокруг раны пенится кровь, — значит, повреждено легкое. Еще немного — и шок сделает свое дело. Жизнь из нее уходит.

Лютер лихорадочно шарит в карманах, выуживает портмоне, а из него, ломая в спешке ноготь, выковыривает кредитку. С силой рвет на Хоуи рубашку. Рана маковым цветом пузырится на бледной коже, на которой до странности непристойно смотрится родинка. Карточку Лютер прижимает к ране.

— Изабель, Изабель, — сипит он, — ты держи, сильнее придавливай ее здесь, ладно?

Удивительно легкую, такую податливую в его лапищах женскую руку он сам накладывает так, как надо. Не спуская глаз, смотрит, чтобы Хоуи прижимала карточку достаточно плотно.

Цвет лица подчиненной ему определенно не нравится.

— Вот так, удерживай и не шевелись, — тихо командует он, после чего бросается к кухонным ящикам, со стуком выдвигает их и задвигает.

Генри смотрит на него с пола, злорадно скалясь. Ох как хочется его от всей души пнуть в морду…

В самом нижнем ящике Лютер натыкается на рулончик липкой пленки. Хватает ее, бежит к Хоуи, опускается рядом на колени.

— А ну-ка, давай присядь, — просит он, — всего на секунду.

Он пытается придать раненой сидячее положение, но у той не получается. Хоуи паникует оттого, что не в силах дышать. Вместо дыхания — рваные всасывающие всхлипы.

Что ж, ладно.

Лютер укладывает ее на пол. Отрывает от пленки квадрат, прижимает его к ране. Следующим вдохом Хоуи слегка его втягивает, тем самым запечатывая дыру.

Лютер принимается щедро обертывать Хоуи пленкой — слой за слоем. Целлофан скользкий, весь в кровавых разводах.

Лютер стоит на коленях, сосредоточенно внушая ей: с тобой все в порядке, все в порядке, все в порядке…

Сделав все возможное для Хоуи, он возвращается к Мэдсену.

— Генри, где Мия?

Мэдсен лишь с язвительной жалостью улыбается: мол, увы. Так-то, брат.

У Лютера внутри все холодеет. Он озирается, глядя на кровавый хаос. На мучительно всхлипывающую Хоуи. На Джен Мэдсен, убитую собственным ребенком. На эту кухню, где было приготовлено десять тысяч супружеских обедов, заварено сорок тысяч чашек чая. Целая история долгой семейной жизни, уничтоженная за один вечер. Жизнь и смерть, сошедшиеся друг с другом, как корабль и айсберг.

Лютер понуро сидит на полу рядом с Генри, опираясь спиной о кухонную тумбу.

Вдали уже слышно неистовое завывание сирен.

— Так ты мне не скажешь, где она? — спрашивает Лютер.

Генри Мэдсен пожимает плечами.

Над дверью висят настенные часы. Они здесь тикали, еще когда премьер-министром была Маргарет Тэтчер и обещала принести надежду в те дома, где царит отчаяние.

Сейчас на часах девятнадцать минут двенадцатого.

— Сколько ей осталось?

— Примерно до полуночи.

Лютер устало смеется.

— Ну, арестовали мы тебя — дальше что? Ты сидишь себе молча и каждой этой минутой упиваешься. Какая у тебя власть, какая сила! А? Контроль. Знать, что та девчушка задыхается, умирает где-то там в темноте. А вокруг тебя толпой носятся все эти копы и ничегошеньки не могут поделать. Вот это кайф, как раз для такого, как ты. Знать, насколько ты круче всех остальных.

Мэдсен сидит и помалкивает.

Лютеру кажется, что череп у него лопается, словно яичная скорлупа, и оттуда кишмя выползают пауки. Он торопливо подбирается к Хоуи, целует ее в щеку.

— Держись, — призывает он, — наши уже рядом, вот-вот будут здесь. Ты слышишь их?

Хоуи мычит что-то невнятное — и не понять, то ли от боли, то ли пытается ответить. У нее из кармана Лютер выуживает ключи от машины и возвращается к Мэдсену. Отстегивает его от духовки, вздергивает на ноги. Взяв его руку на излом, тащит к выходу.

Мэдсен упирается:

— Эй, мы куда?

Сирены все ближе. Надо спешить.

Скорченного Мэдсена Лютер вытаскивает на тротуар. Открывает дверь машины и засовывает его в закуток перед передним пассажирским сиденьем. Как только управляется с этим, в конце улицы показывается «скорая». Через считаные секунды их заметят.

«Скорая» уже у дома. Лютер забирается в «вольво» и заводит мотор. В заднее зеркальце видно, как в дом Мэдсенов бегут врачи. Сразу за «скорой» к дому подлетают полицейские авто, из них высыпают полисмены.

Лютер отъезжает; вынимает рацию.

— Говорит детектив Лютер, — выходит он в эфир.

Я в пути, преследую подозреваемого. По всем признакам это Генри Мэдсен.

Когда он уходит со связи, Мэдсен смотрит на него немигающим взглядом. Отрадно видеть в его глазах первые признаки неподдельного страха.

— Мы куда? — спрашивает он отрывисто.

— Куда-нибудь туда, где потише.

— Зачем?

Лютер рулит, не отвечая. Полицейские мигалки остаются далеко позади, озаряя тьму бесшумными синими взблесками.

Глава 30

Теллер и Рид прибывают в ту минуту когда Хоуи на носилках загружают в машину «скорой помощи».

Тело Джен все еще на кухне. Джереми Мэдсен находится на заднем сиденье полицейской машины, не в силах поверить в реальность происходящего на этой бликующей синевой улице, где стало вдруг нестерпимо шумно.

Роуз Теллер отводит Рида подальше от полосатой ленты.

— Не для протокола, — тихо говорит она.

Рид кивает, отчего у него снова стреляет в шее. Он хватается за нее, легонько массажируя.

— Не для протокола, — соглашается он.

— Куда, на хрен, делся Лютер?

— Роуз, я не знаю. Ей-богу, не знаю.

— Опять он решил пуститься во все тяжкие?

— В смысле, не думает ли снова что-нибудь учудить?

— Вот именно: не думает ли он снова что-нибудь учудить.

— Смотря что иметь под этим в виду.

Теллер придвигается вплотную к Риду.

— Ты понимаешь, что сейчас не время шутить? — рычит она. — У меня выбыл из строя офицер, я по уши в трупах. На мне пропавшая девочка, пропавший подозреваемый и пропавший детектив. Так что мое чувство юмора, скажу я тебе, изрядно пообтрепалось.

Паузу Рид заполняет тем, что лезет в карман. Достает пластиковый тюбик, сковыривает с него крышечку и на сухую заглатывает пригоршню кодеина.

— Вот молодец, чтоб тебя, — ворчит Роуз, пробегая рукой по своим волосам.

Рид давится таблетками и хмурится. Кодеин штука мощная, но совершенно невкусная.

— Хотите начистоту? — спрашивает он.

— А кто ж не хочет, Йен. Конечно хочу.

— Тогда вот мое мнение, Роуз. Необязательно основанное на фактах.

— Выкладывай.

— Что бы он ни делал, без причины он бы этого делать не стал.

— Да знаю я, черт бы тебя подрал. Но что это за причина?

Ее холодный взгляд дает понять Риду: можешь идти. Он задумчиво уходит, держа руки в карманах.

Теллер звонит Зои. Та берет трубку далеко не сразу.

— Роуз? Что случилось?

— То, что я тебе скажу, — Роуз вынуждена повысить голос, чтобы перекрыть шум, — говорить мне, вообще-то, не положено. Потому что мы здесь все в дерьмовой ситуации, и если кто-нибудь это учует…

— Это имеет какое-то отношение к Шенку?

— А что Шенк?

— Он сегодня утром ко мне приезжал…

— Зои, я тебя на этом месте прерву. Скажи себе «стоп» прямо сейчас. Есть вещи, о которых мне лучше не знать.

— Извини. Я думала, ты поэтому и звонишь.

Теллер смотрит на Рида. Тот стоит, скрестив руки на груди, посреди дороги и наблюдает, как стрекочущий вертолет шарит лучом прожектора по улицам и садам.

— Нет, — отвечает Теллер, — я звоню не поэтому. — Она хмурится — черт возьми, уже двое суток не принимала душ и не переодевалась… — Мне кто-нибудь, мать вашу, может сказать, что на уме у Джона?

Зои молча ждет на линии. Теллер представляет, какое у нее сейчас лицо, и испытывает к ней легкую неприязнь.

— Ты с ним разговаривала в последние час или два? — спрашивает Теллер.

— Нет. А что?

— Ты правду мне говоришь? Я ведь не Шенк, и мы тут не какую-то сраную тачку обсуждаем. Речь идет об очень важных вещах.

— Роуз, я с ним не разговаривала. А в чем дело?

— Дело в том, что мы его потеряли.

— Что значит — потеряли?

— Если так пойдет дальше, Зои, — если оно вообще пойдет дальше, — то мы все окажемся в глубокой жопе. Ты понимаешь? Возможно, мы уже в этой жопе, и загнал нас туда он, и не кто иной.

— Роуз, дальше ничего не пойдет. Я никому не скажу, ни звука.

Теллер перечисляет события истекшего дня. Семья Далтон. Мия Далтон. Патрик, который оказался Эдрианом Йорком. Мать Йорка. Генри Мэдсен со своими дохлыми псами, сгоревшим домом и жутким узилищем в подвале.

Она рассказывает Зои о приемных родителях Мэдсена; о его матери, зверски убитой в собственной кухне. О сержанте Хоуи, которую пырнули под грудь отверткой и за жизнь которой теперь борются в машине реанимации.

А Зои сейчас, между прочим, находится у Марка.

Они сидели в гостиной, уютно прильнув друг к другу голышом под мягким одеялом, и смотрели фильм под бутылочку вина и косячок. В данный момент нажавший на «паузу» Марк ждет, пока Зои закончит разговор.

Марк видит, как у нее медленно расширяются глаза, а рука, будто во сне, тянется к горлу. Сейчас Зои кажется Марку до того хрупкой и красивой, что он испытывает мимолетную жалость к Лютеру за то, что тот любит и одновременно теряет такую женщину.

— Я все-таки не понимаю, — говорит Зои, — что ты до меня пытаешься донести?

— Насколько мне видится, — полукричит Роуз сквозь шум своего не столь милого, как у Зои, окружения, — у нас два варианта. Вариант первый: маленькая Мия мертва и Джон по-тихому увез куда-то Генри Мэдсена, чтобы расправиться с ним.

Она дает Зои ровно секунду на усвоение этой информации.

— А второй вариант?

— А над вторым мы тут сами голову ломаем.

Когда Зои вновь берется говорить, голосок у нее тонкий и жалобный.

— Роуз, я правда ничего от него не слышала. Честное слово.

— А ну-ка, погромче, тут шумно.

— Он не звонил!

— А? Ага, — говорит Теллер. — Но только никому ни слова, ладно? А то тут просто конец света.

— Ни словечка.

— Если он все-таки на тебя выйдет…

— Я тебе перезвоню. Сразу же.

— Мгновенно!

— Пулей! Роуз?

— Что?

— А с ним… все в порядке?

— Честно говоря, думаю, что нет.

Разговаривать больше не о чем. Зои мямлит что-то благодарственное и кладет трубку. И безмолвно, расширенными глазами смотрит на нее.

Марк ни о чем не спрашивает. Просто обнимает ее голые плечи своей теплой рукой. Так они и сидят, нагишом, прижавшись друг к другу, на софе, под одеялом, от которого чуть припахивает сексом, в этом уютном доме с его запахами травки, сочно-зеленых растений, книг и кожи.

Лютер гонит по Колни-Хэтч-лейн, не сбавляя скорости на поворотах. Мэдсен колотится в окно, пытается кричать сквозь него встречным автомобилям, давать знаки прохожим на улицах. Но машина беспрепятственно мчится мимо, на двух колесах поворачивая на Хэмпден-роуд, а затем на Сидней-роуд.

Улицы становятся заметно тише и малолюдней. Лютер даже не притормаживает на светофорах.

Он сворачивает на Александра-роуд; здесь вообще тишина, если не считать урчания старого «вольво». По обе стороны улицы тянутся одноэтажки тридцатых годов из красного кирпича, функциональные и опрятные.

Но вот заканчиваются и они, и дорога упирается в тупик, если не считать грунтового ответвления, ведущего мимо унылого длинного забора с улицы в парк.

Лютер, резко тормознув, останавливает машину. Секунду-другую они с Мэдсеном сидят молча.

Наконец Лютер командует:

— Выходи.

— Не выйду.

Лютер смеется.

— Ты не посмеешь! — вскидывается Мэдсен.

Лютер выволакивает его из машины за шиворот. Мэдсен кричит, стонет, цепляется, умоляет. Голос у него срывается. Лютер прекрасно знает, что на помощь Мэдсену никто не придет, ведь в таких случаях по-другому и не бывает.

Он берет шею Мэдсена в локтевой зажим и плавно надавливает на сонную артерию. Долго ждать не приходится: ноги Мэдсена слабеют настолько, что вот-вот подогнутся. Лютер тащит его, полубесчувственного, в парк.

В небе самозабвенно красуется обнаженная белая луна, светило ночных охотников. Легкими дымчатыми тенями пробегают по ней облака, словно дым от пушки.

Через детскую площадку (красные качели, веселая карусель) Лютер протаскивает Мэдсена дальше, в темноту городского пустыря, границы которого обозначены беспризорной березой и тонкими рябинами.

В голове у Мэдсена проясняется. Он набирает в грудь побольше воздуха, готовый взреветь о помощи. Лютер швыряет его наземь и тащит.

На этом участке когда-то велись земляные работы, затем здесь образовалась свалка. В таком заброшенном виде он пребывает еще с шестьдесят третьего года. Пять лет назад Лютер выезжал сюда на место убийства проститутки по имени Дон Кэделл.

Через бледный подлесок он заволакивает Генри Мэдсена на кочковатый пятачок, обжитой настырными рододендронами, осенней сиренью и горцем японским.

В задумчивом лунном свете Лютер глухо шуршит листвой, доходящей до пояса.

Мэдсена он бросает себе под ноги и заталкивает в гущу набирающей силу поросли дубков и ясеня.

Под шепчущим лиственным пологом совсем тихо. Живым глазком проглядывает луна. Лишь усталое дыхание двух человек нарушает общий покой, да еще ночной ветер шелестит травой. А впрочем, и здесь различим вездесущий фон электрического света. И лабиринт тропок уже протоптан сквозь будущий лесок людскими ногами. Это «тропки желаний» — Лютеру название всегда нравилось.

Генри он тащит по самой заметной из них. Так они попадают на полянку. Белая луна льет свет на участок, заросший густой травой, оскверненный останками автомобилей — без колес, без окон, без стекол. Не кладбище, а костница из малолитражек, «жуков» и одного перевернутого почтового фургона — все это разбросано здесь, подобно оболочкам гигантских личинок.

А рядом с линией деревьев, уже наполовину увязнув в зарослях наперстянки, люпина и терновника, догнивает остов трейлера. Как раз туда Лютер и отправляет Генри мощным толчком. В ноздри бьет запах сырости и разложения. Здесь Лютер швыряет Генри на окружающую столик П-образную скамейку, привинченную к полу. Дерматиновая обивка давно расползлась, выставив неприглядное нутро: ноздреватый поролон, должно быть, кишит беспозвоночными.

И вот Лютер с Мэдсеном сидят в темноте и безмолвии. Мэдсен ежится от холода, скалясь по-обезьяньи.

Немного отдышавшись, Лютер задает вопрос:

— Так где она, Генри?

Чтобы малость согреться, Мэдсен сует руки между колен.

— А сколько времени?

— Одиннадцать тридцать две. Где она?

— Убив меня, ты никогда этого не узнаешь.

— Верно. Но и тебе перед смертью придется несладко, уж это я обещаю.

Долгая пауза.

— Полчаса, — произносит Мэдсен. — Вытерпишь?

— Нет. А ты?

Мэдсен нервно смеется.

Лютер поднимает голову, вглядывается в его лицо сквозь плотную тьму. Попахивает лиственным гумусом, гнилой фанерой, в прах истлевшей резиной.

Мэдсен подается вперед.

— Можешь меня мутузить как и сколько вздумается, — со злорадством выдыхает он. — А потом тебе за это пожизненный срок мотать. А я все равно ничего не скажу. — Голос уже не дрожит: чувствуется, что к этому человеку возвращается его прежнее самообладание и чувство превосходства. — Хотя все-таки скажу кое-что: ты, по крайней мере, будешь знать, что на тот свет она ушла девственницей.

Они дышат одним нечистым воздухом.

— Сколько сейчас времени? — прерывает тишину Мэдсен.

— Одиннадцать тридцать восемь.

— Ага. Ну что, еще двадцать минут с небольшим.

Лютер подрагивает от холода.

— Если б ты хотел меня прикончить, — говорит Мэдсен, — идеальным местом для этого был бы мамашин дом. Кто бы знал, может, ты убил меня с целью самообороны? А вообще я вот что думаю. Тебе больше всего на свете хочется вызволить малышку Мию, ведь так?

— Так, — отвечает Лютер.

— Значит, из всего этого должен быть выход, так? То есть мне каким-то образом надо получить то, чего хочу я, а тебе то, чего хочешь ты.

По прогнившему остову трейлера вкрадчиво шуршат крысы. Противные голые хвосты волочатся среди волдырей ржавчины.

— Нет, не годится, — помолчав, произносит Лютер. — Если я отпущу тебя, а ты мне солгал, то на руках у меня ничего не останется. А ты лжец, Генри. В этом твоя проблема. Ты лжец.

Они сидят.

— А сейчас сколько? — спрашивает Мэдсен.

Лютер смотрит на часы. Но не отвечает. Встает, идет к двери трейлера.

— Ты куда? — бдительно окликает Мэдсен.

— Жене позвонить.

Лютер ступает под лунный свет. Мокрая трава по колено. Кипрей, своими узкими листьями похожий на иву. А из него торчат ручка детской коляски и ржавый остов бочки из-под дизельного топлива. Ветви деревьев свешиваются низко, отяжелевшие под недавним дождем. А рядом — бледный, истлевающий трейлер с полной скверны человеческой начинкой.

Видно, как вдалеке луч неслышного отсюда вертолета прощупывает улицы. Их ищут. Ищут его, ищут Мэдсена.

Он включает телефон и набирает Зои. В трубке нескончаемые длинные гудки.

Он все ждет.

От внезапного звонка Зои буквально подскакивает. Хватает сотовый. Джон!

Прежде чем ответить, она смотрит на Марка. Тот молча делает жест: поступай, как считаешь нужным.

И вот Зои, стоит посреди гостиной в чужом доме, обернутая лишь одеялом, как римская статуя тогой. Марк с неприкрытым срамом раскинулся на софе и, подсунув под локоть марокканскую подушку, набивает успокоительный косячок.

В лучшем мире и в более благополучную ночь это, быть может, смотрелось бы забавно.

Зои принимает звонок:

— Джон?

Лютер слышит, как ее голос произносит его имя, и в этом звуке — все двадцать лет их любви.

— Зои, — отзывается он. В темноте и одиночестве свой голос он воспринимает чуть ли не как мурлыканье. — Я не знаю, что мне делать.

— Ты где? Тебя все ищут.

Ему видно, как луч вертолетного прожектора обводит, прочесывает сады, дворы, земельные участки со всеми их постройками и сараями.

— Не могу сказать.

— Мы за тебя боимся, — говорит она. — Все так переживают. Возвращайся домой.

— Не могу. Я заблудился. Не знаю, где я. — Больше всего на свете ему сейчас хочется быть с ней, держать ее в объятиях — голую, теплую. Мне нужна помощь, — говорит он. — Твоя помощь.

— Все, что угодно, — торопится она с ответом. — Все, что нужно. Говори.

— Я его взял, — говорит Лютер. — Человека, который это совершил. Все эти жуткие убийства. Он у меня в руках.

— Джон, это…

— Но у него маленькая девочка. Он где-то ее закопал. Похоронил заживо. И я не знаю, где она. Ей осталось жить считаные минуты. Как раз сейчас, когда тикают секунды, она стонет в ужасе. В ящике под землей, в кромешной тьме. Она умирает. Но он не говорит, где она. И упивается этим. Болью, которую причиняет. Властью, которой через это наделен. Ее смерть для него — ничто: ему все это только в кайф.

Он ждет реакции, но на линии — тишина. Он окликает Зои — и опять тихо.

— Я мог бы, пожалуй, выдавить это из него, — говорит он наконец. — Физически. В таком случае я бы, может, ее и нашел.

Становится слышно, как Зои плачет. Пытается сдержаться, но не может.

— Но тогда мне пришлось бы его рвать, — говорит он. — То есть по-настоящему, до крови, до мяса, до смертной боли. И потому надо, чтобы ты сказала мне, как поступить. Как сделать, чтобы все было правильно? Мне нужно, чтобы ты это сказала. Я нуждаюсь в твоей помощи.

Зои плачет.

— Я не знаю, что сказать, — мучительно проговаривает она. — Не знаю. Что сказать, не знаю. Прости, но я не знаю.

— Ну да, — вздыхает Лютер. — Да, конечно, ты не знаешь.

Он дает отбой связи, а затем и вовсе отключает телефон. Неподвижно смотрит на луну, пока сердце не замедляет бег, а голос не восстанавливает свою прежнюю силу. Тогда он снова включает сотовый и звонит Риду.

О чем идет первый разговор, Генри не слышит. Но язык тела он знает хорошо. Лютер пытается решиться на что-то: вот его голова тяжело свесилась на грудь.

Генри поворачивается к окошку трейлера, пытается его поднять. Не получается. Проржавело так, что пазы спеклись. Тогда он нетерпеливо проводит пальцем вдоль подоконника. Резина здесь закаменела и сделалась хрупкой, от прикосновения крошится.

Генри спиной опирается о столик. С силой жмет на оконное стекло ладонями. Налегает всем телом и давит, давит.

Окно поскрипывает. Слышно? Да и хрен с ним, не до осторожности сейчас. И вот стекло с томительным скрежетом выскакивает из рамы.

Секунда, и Генри протискивается в брешь. Вылезает и прыгает в заросли крапивы и ежевики. Теперь ходу. И он наобум бежит по одной из «тропок желаний».

Лютер слышит, как Генри выбирается из трейлера. Смотрит на часы.

Рид наконец берет трубку.

— Джон?! Ну наконец-то, мать твою! Ты где?

— Вы ее нашли?

— Обыскали по списку пять мест. В одном они ненадолго делали остановку. К тому времени, как поисковики туда добрались, они уже уехали.

— Что за участок?

— Дом. Под капремонтом.

— Где, в каком месте?

— Максвелл-Хилл.

— Как далеко от родителей Мэдсена?

— Не знаю. Мили две, может чуть меньше.

— Она там.

— Джон, ее там нет.

— Он намеревался сбыть ее своим родителям. Поэтому надо было держать ее при себе, вблизи. Она там.

— Мы искали. С собаками. Там ничего нет.

— Сад проверяли?

— И сад, и постройки, и гараж. Вообще все.

— А ты там был? Ты, лично? Дом тот видел?

— Нет.

— Дуй туда, Йен.

— Джон, дружище, остынь.

— Она там. Где-то в этом доме. Он ее закопал, и она где-то там. У тебя около десяти минут. Она задыхается.

Рид колеблется. Затем говорит:

— Лечу.

— Хорошо.

— А ты где?

— Иду по следу. Перезвоню.

Лютер прерывает связь, выключает телефон.

Отсюда видно, как Мэдсен — черное на черном, юркий, как городская лисица, — мелькает среди деревьев.

Лютер пускается следом.

Генри бежит быстро, он напуган. Ноги едва касаются сырой спрессованной грязи. Зимняя луна освещает ему путь.

То и дело оборачиваясь, он видит рослый силуэт своего преследователя. Тот как будто и не спешит.

Узкая дорожка тянется параллельно тонкой грязной речушке. Но берег на той стороне крут, там густые заросли крапивы и терновника. Так что не пролезть.

И Генри несется прямо.

На плавном изгибе тропы он равняется с матерым кустищем крапивы. Следом шипастая изгородь в гирляндах мусора прикрывает железнодорожную ветку. Дальше, за серебристо-черной лентой железнодорожного полотна, расположена промышленная зона.

Генри продирается сквозь крапивный заслон, бежит вдоль изгороди — ищет какое-нибудь оружие или выход. Выход есть всегда. В двух-трех десятках метров от начала поиска в изгороди обнаруживается брешь, в которую Генри немедленно пролезает. А дальше юзом вниз по насыпи и перебежкой через рельсы.

Генри оглядывается через плечо — вон он, Лютер. Протискивается через ту же брешь, спускается по насыпи. Неотвязный…

Генри взбирается по ту сторону рельс. Подлезает к ограде из арматурной сетки. Карабкается по ней, переваливается через верхнюю кромку. Падает на гудронированное покрытие. Здесь везде пятна мазута, округлые травянистые проплешины, битое стекло.

Он оборачивается, запустив пальцы в ячейки ограды, и, подсвеченный сзади отдаленным оранжевым фонарем, с прищуром вглядывается в темноту. Несколько секунд он не различает своего преследователя, но затем, когда привыкают глаза, опять его видит.

Лютер пересекает железнодорожное полотно. Генри отворачивается, набирает в грудь побольше воздуха и продолжает свой бег.

Хватаясь за пучки травы, Лютер одолевает подъем на насыпь. Сквозь сетку ограды успевает заметить Мэдсена, а в следующий миг тот исчезает на территории обшарпанной промзоны.

Погодя Лютер перелезает через сетку и соскакивает на гудронное покрытие.

Как отсюда выбраться, Генри не имеет ни малейшего представления.

Промышленная территория, явно заброшенная, кажется поистине бескрайней. Сплошь темные углы, ломаные детали машин, битое стекло. Валяются мятые бочки из-под солярки.

Большинство строений примерно одинаковой степени ветхости; погрузочные платформы небрежно зашиты листовым металлом и фанерой. Сквозь бетонные пандусы густо пробиваются чертополох и полынь.

Жив разве что старый подмигивающий охранный фонарь; сейчас он высвечивает беглеца с безжалостностью и педантизмом вертолетного прожектора.

Генри ныряет в потемки, несется по какому-то широкому пустынному проезду в обрамлении мертвых зданий.

Ветер гремит полуотодранным листом гофрированного железа, прикрывающим вход в большую кирпичную пивоварню, наверняка давно уже бесхозную.

Полуослепленный фонарем, Генри направляется к этому зданию. Зерна ржавчины на железе ощущаются как крупицы сахара на столешнице. Эти зернышки осыпаются под пальцами.

Оттянув на себя угол железного листа, Генри оказывается в сырой черноте старой погрузочной площадки.

Лютер теряет Мэдсена из виду. За углом он видит моргающий фонарь охранного освещения и тотчас отворачивается, чтобы не утратить ночное зрение. Зажмурившись, стоит на мягкой от мха прогалине и считает до тридцати.

И тут до его слуха доносится взвизг металла по бетону. А когда он открывает глаза, оказывается, что охранное освещение кто-то вырубил.

Он идет по следам беглеца, но ныряет направо в том месте, где Генри свернул налево. Огибает подступы к складу с вывеской «Уорлдуайд тайерс», поворачивает налево и еще раз налево.

Охранное освещение он не включает.

Дальше поворот за угол, к просторному проезду. На другом его конце высится башня старой пивоварни.

Здесь Лютер задерживается, восстанавливая дыхание. Смотрит, как вытягиваются на стремительном воздухе облака, туманя белый глаз луны. Ждет.

Замечает движение. Ветер ухватывает и колышет свободный край железного листа. Лютер идет. Он доходит до листа гофрированного железа, сдвигает его в сторону. Тот звучно визжит, как от боли.

Открывается доступ на погрузочную площадку. Темнота пахнет кирпичной крошкой и плесенью, а еще аммиачной привонью голубиного помета.

Огибая один из углов, Лютер минует россыпь древних грампластинок и накрененную кипу разбухших от сырости, тронутых грибком журналов. «Мир рыбалки». В этом мире цветут улыбками мужчины семидесятых, гордо демонстрируя рыбу в половину своего роста.

Эхо тут гулкое, звонкое. Металл о бетон. Доносится оно из дальнего темного коридора. Лютер спокоен. Он идет по следу.

Теллер с Ридом приезжают в Максвелл-Хилл, к обветшалому, возведенному еще в двадцатые годы особняку на две квартиры.

Поисковая команда по-прежнему здесь, налицо и машины всех вспомогательных служб. На воротах стоит женщина-констебль в форме. Выйдя из машины, Теллер сразу устремляется к ней:

— Что-нибудь есть?

— Никак нет, мэм.

— По словам Джона, кислород у нее должен был закончиться две минуты назад.

Рид догоняет ее через полминуты. Не задерживаясь, спешит мимо:

— Если Джон говорит, что она здесь, значит она здесь.

И входит в дом.

Пахнет новой штукатуркой и старой, из подвала идущей сыростью. В доме полно полиции, дуговых ламп, гротескно искаженных теней. Он проходит в залитый светом сад, где застает Мэри Лэлли. На ней непромокаемый комбинезон и тяжелые башмаки.

— Еще раз прошлись? — осведомляется он.

Она кивает.

— Сад, подвал, гараж, наружные постройки. Ничего. Признаков потревоженной земли нет. Он нас дезинформирует, шеф.

Рид сверяет часы.

— Сколько у нее в запасе? — спрашивает Лэлли.

Ответить Рид не может. Он напряженно меряет шагами озаренный светом сад, следуя за собственной тенью. И набивает при этом текст сообщения: «Обыскали дом снова! Никого. Ты уверен?»

Лютер шагает по бетону. Впереди тенью мелькает Мэдсен. Лютер на ходу пишет ответное сообщение: «Продолжайте искать».

Генри во весь дух мчит по облицованному плиткой коридору. Он заканчивается колодцем металлической лестницы, ведущей на стальной помост верхнего яруса.

Остается одно — наверх или обратно. А обратно нельзя…

Генри цепко оглядывает темные углы, будто выискивая затаившихся хищников. Никого там, понятно, нет. Лишь звонкий стук капающей воды да собственное прерывистое дыхание.

И вдруг — чей-то шаг, другой. Где-то там, в затенении.

Генри опрометью взлетает по лестнице.

Рид выбегает наружу, где Роуз Теллер занята изучением фотоснимка Мии Далтон. Роуз поднимает глаза, в которых мелькает вспышка надежды.

— Ничего, — вздыхает Рид.

Теллер, скрипнув зубами, отводит взгляд.

Генри делает шаг назад. Еще один. Пятится под нарастающие звуки шагов, словно отовсюду доносящиеся в этом жутком темном месте.

По ржавому пролету лестницы он взбирается на следующий ярус железного помоста. Этот ярус заканчивается еще одной лестницей, затем третьей. А за ней идут четвертая и пятая.

На самом верху лунный свет сеется сквозь пыльные окна скатной крыши. Становится видно, как железный помост на верхнем ярусе стыкуется со стальной фермой, которая когда-то поддерживала исполинские бродильные емкости. Там, где прежде находились эти баки, теперь лишь громадные полукруглые желоба — до самой наружной стены. А от крайнего желоба ответвляется узенький мостик — даже не мостик, а скорее ажурная металлическая дорожка, ведущая к стальной двери. Эта дверь в стене — единственный выход наружу.

Генри бегло оглядывает мостик и пропасть, над которой тот проходит. Отсюда можно запросто ласточкой сыграть в пустоту.

Он в отчаянии отворачивается. Пересекать эту проржавелую дорожку над чудовищным обрывом равносильно самоубийству. Тяжело дыша, он озирается в поисках какого-нибудь другого выхода наружу. И снова слышит в темноте звук шагов.

Это приближается его неумолимый преследователь.

Генри, застыв, ждет.

Лютер взбирается на верхний ярус помоста и постепенно приближается к Генри, который, не помня себя, выходит на мостик и неуверенно двигается в сторону двери. Ажурная конструкция постанывает под его весом.

Он уже одолевает половину пути, когда под ногами что-то срывается вниз, — вывернувшийся болт, крутясь, летит в пустоту; и лишь спустя какое-то время доносится глухой звон от его удара об пол.

Генри не обращает на это внимания. Он продолжает пробираться на ту сторону, к клепаной стальной двери. Она заперта. Надежно.

Опустившись на четвереньки, Генри лихорадочно шарит среди обломков кирпичей — ищет увесистую железяку. Напрягшись, он выдергивает из крошащейся кладки кусок трубы. Сжав ее, оборачивается, чтобы ударить как следует по дверной ручке. И тут он поднимает глаза и видит Лютера.

Тот стоит на противоположном конце мостика. Сейчас Лютер с Генри — по разные стороны обрыва, сверлят взглядами друг друга. Лютер по-волчьи щерит зубы.

Генри поднимает длинный кусок трубы: дескать, и не таким черепа проламывали. Медленно, очень медленно они начинают сближаться, двигаясь к середине мостика.

Лютер утробно рычит. Генри с гневным воплем заносит трубу для удара. Они бегут навстречу друг другу.

Под их общим весом мостик вскидывается. А затем под ногами у Генри проваливается почти вся ажурная опора. Трубу он роняет, и та кувырком летит в бездну.

Одной рукой Генри успевает схватиться за раскачивающийся конец мостка и болтается на нем, пытаясь уцепиться второй рукой. Ничего не выходит. Даже от небольшого смещения веса остаток конструкции надсадно стонет, угрожая сорваться.

Лютер подбирается как можно ближе к краю провала. Да, зрелище не для слабонервных.

— А ведь ты упадешь, Генри.

Мэдсен пытается найти опору. Куда там.

Остаток мостика, взвизгнув, выстреливает еще одним болтом и провисает ниже. Мэдсен в западне, но пока держится.

Тут, ржаво визгнув, лопаются подвесные тросы.

Лютер, испытывая предел своего безрассудства, придвигается и свешивается, насколько это возможно, через край обрыва.

— Где она? — задает он вопрос. — Где Мия?

Мэдсен дрыгает ногами, силясь найти хоть какую-то опору, но ее нет.

— В гостиной! — хрипло выкрикивает он. — В гостиной она, черт бы ее побрал! Там за штукатуркой есть панель!

Лютер вынимает телефон:

— Что ж, давай проверим.

У Рида звонит телефон: Лютер.

Он моментально хватает трубку:

— Джон?

— Ты говоришь, дом ремонтировался?

— Да, тут до сих пор кавардак.

— Мэдсен соврал. Девочка не в земле. Она в гостиной, за слоем штукатурки. Там фальшпанель.

Рид, ругнувшись, сует трубку в карман и мчится в дом, переполненный людьми и гудящий, как потревоженный улей.

Лютер ждет.

Генри все болтается. Рука у него совершенно онемела от цепляния за скользкое ржавое железо.

— Пожалуйста, — надсадно молит он.

— Да ну? — стоя на коленях, смотрит на него сверху Лютер. — А если ты врешь? Ты же только этим всю дорогу и занимался. Все врал, врал и врал.

— Да не вру я! Ну пожалуйста!

Рид влетает в загроможденную мебелью маленькую гостиную.

За ним еле поспевают Теллер и шестеро поисковиков в форме. Вместе они отодвигают старый комод из орехового дерева. Сразу же обнаруживается большой свежезаштукатуренный квадрат гипсокартона. Рид хватает ломик и поддевает еще влажный край. Остальные присоединяются, кто чем долбя и кромсая гипсокартонную стену, отдирая ее кусок за куском.

Лютер смотрит на беспомощную возню Мэдсена. Слушает его уговоры и мольбы. Смотрит на часы: ноль часов четыре минуты.

Там, за гипсокартоном, за розовым слоем стекловолокна, в стене обнажается что-то вертикальное, похожее на саркофаг. Снаружи он обернут еще и стекловатой, очевидно содранной с водогрейного котла.

К саркофагу приделан небольшой баллон с кислородом; стрелка манометра на нуле.

Рид хватает телефон, который все еще на связи:

— Джон! Похоже, она здесь!

Лютер смотрит вниз, прямо в глаза Генри.

— Она жива? — спрашивает он в трубку.

Саркофаг — точнее, ящик из-под оружия — для герметичности заклеен липкой лентой и защелкнут на все шесть откидных замков.

Четверо офицеров, в том числе Рид, аккуратно вынимают его из стенной ниши и укладывают горизонтально.

Рид выуживает из кармана перочинный ножик, взрезает ленту и один за другим открывает замки.

Крышка осторожно приподнимается. Внутри Мия Далтон. Глаза закрыты, руки скрещены на груди. Они примотаны скотчем к туловищу, чтобы девочка не билась и не царапала стенки своего гроба. Вот почему никто не мог ее услышать…

Рид встает, беззвучно отходит и внезапно замирает.

К ящику приближается Роуз Теллер. Она вытаскивает худенькую темноволосую девочку — Мию. Укладывает ее на замызганный пол. Припадает ухом к груди.

Ч-черт.

Девочку она поворачивает так, чтобы облегчить ей доступ воздуха. Затем приподнимает ее голову, защемляет нос, припадает губами к ее рту и с настойчивой нежностью нагнетает в легкие воздух.

Грудь Мии чуть заметно приподнимается.

Лютер смотрит на Мэдсена. Стоит тишина, нарушаемая лишь мольбами Мэдсена и глухими отзвуками эха внизу.

Все время, пока Теллер делает девочке искусственное дыхание и массаж сердца, Рид не выпускает мобильника. В нем слышны какие-то отчаянные вопли.

Опустив сотовый, Рид смотрит на Теллер. Смотрит до тех пор, пока Мия Далтон не делает глубокого, навзрыд, вдоха и не садится — растерянно моргая, с немым ужасом в глазах.

Теллер, беззастенчиво плача, обнимает ее.

— Девчушечка ты моя, лапочка, — блаженно приговаривает она сквозь слезы, — хорошая моя, дорогая.

У Рида непонятно отчего слабеют ноги, и он прислоняется к стене. Рука с трубкой поднимается к уху.

— Все, — выдыхает он, — она с нами.

— Молодцы, — отзывается Лютер.

В трубке по-прежнему слышны все те же вопли:

— Ну пожалуйста, ну прошу! Я же падаю! Я сейчас грохнусь!

Рид секунду раздумывает. Затем нажимает кнопку отбоя и прячет телефон в карман. Посторонившись, он пропускает мимо себя деловито спешащих врачей. Теллер прижимает Мию к себе; легонько похлопывая ее по спине ладонью, покачивает, называет разными ласковыми именами.

Врачи трижды вынуждены повторить просьбу, чтобы Роуз выпустила из рук Мию.

Лютер строго смотрит на висящего Генри.

— Ну пожалуйста, — взывает тот. — Ты же видишь, я больше не могу.

Лютер что-то взвешивает в уме, затем говорит:

— Расскажи мне об остальных, Генри.

— Прошу! — выкрикивает тот.

— Сколько их было еще?

— Больше никого!

— Сколько. Было. Еще. Ну?! С Эдрианом теперь все ясно, его мы не считаем. Но была Габриела, совсем еще девчонка. Затем крошка Эмма — я сам выкапывал ее из земли. Но тогда я пришел слишком поздно. Ну так СКОЛЬКО БЫЛО ЕЩЕ?

В ответ молчок.

Более того, необузданный страх у Мэдсена куда-то улетучивается, сменяясь приливом самообладания, даже куража. Генри дерзко, с вызовом, смотрит на Лютера, превозмогая муку.

Лютер вскипает медленной, тяжелой яростью. Она ползучей тенью прорастает от ног и словно расправляет по груди и плечам свои трепетные огненные крылья.

Он приподнимает ногу. Встречается с Мэдсеном глазами. А затем, не торопясь, расчетливо опускает ему на пальцы каблук. Генри истошно ревет.

Лютер давит. Обстоятельно, налегая всем своим весом. Потом отступает на шаг.

Рука у Мэдсена соскальзывает. Секунду он с безумным шебуршением пытается найти себе опору — и срывается вниз, в густую черноту.

Его падения Лютер не видит — просто слышит влажно чавкнувший хрусткий удар, от которого в громадном помещении еще долго стоит сдержанный гул.

Силы как-то разом покидают его. Лютер, пошатываясь, отходит на помост и усаживается, свесив с его края ноги.

Смотрит вниз. Тела Мэдсена отсюда не видно. Но Лютер все равно туда глядит. И погружается в размышления. Когда его застает полиция, он все еще пребывает в них.

Благодарности

Вот так это все и происходит.

Ты — писатель-романист. На протяжении нескольких книг у тебя фигурирует один и тот же персонаж. Тебе сопутствует удача, и права на твоего персонажа приобретает телекомпания, а затем кто-то вписывает твои сюжеты в канву фильма или телесериала.

Детектив Джон Лютер, исходя из этой логики, пошел путем противоположным.

Хотя себя я считаю в основном романистом, но иногда пишу и для экрана. Прежде чем стать книгой, «Лютер» был телесериалом, так что персонажи, которые я выводил в сценариях, обретали большую полновесность, проникаясь нюансировкой и деталями, которые им придавали играющие их актеры.

Однажды я сказал в интервью, что с той минуты, когда в комнату размашистой походкой вошел рослый силач Идрис Эльба в своем неизменном пальто, я уже не представлял себе никого иного, кто смел бы посягнуть на эту роль. Так что Лютера создал Идрис. И я надеюсь этим романом отдать ему должное.

Мне хотелось бы поблагодарить Саскию Ривс, Стивена Макинтоша, Уоррена Брауна, Дермота Краули, Пола Макганна и Индиру Варму, поскольку такие персонажи, как Роуз Теллер, Йен Рид, Джастин Рипли, Мартин Шенк, Марк Норт и Зои, принадлежат этим великолепным актерам в той же мере, что и мне.

Вот уже сколько лет моим товарищем по оружию является Кэти Суинден. Ей нет равных в ощущении рассказа; не один гордиев узел этой книги был распутан во время нашей эпической прогулки по суровым улицам Лондона в начале января 2011 года.

Я бы также хотел сказать спасибо Филиппе Гайлс, без пылкой поддержки которой «Лютер» вряд ли возник бы вообще, неважно, в какой форме, и без чьей дружбы я, вполне вероятно, лишился бы ума, вместо того чтобы, э-э… просто откладывать его иногда в сторонку и благополучно о нем забывать на время.

Я в долгу перед Саймоном Морганом, который указывал мне на многочисленные погрешности в описании полицейского быта, даже не кривясь при этом в ухмылке.

Благодарен я также Дорин Лэлли и Трэйси Харвуд за их глубокое знание полицейских и медицинских процедур (и за то, что умеют хохотать как помешанные).

Из многих источников, к которым я обращался за информацией, я бы особо отметил «Усыновление: неведомые воды» д-ра Дэвида Киршнера («Джуно пресс», 2006), «Брошенный Лондон» Пола Таллинга («Рандом хауз букс», 2008) и «Окраинные земли» Пола Фарли и Майкла Симмонса Робертса («Джонатан Кэйп», 2011).

Многое в «пиар-раскрутке» Мэгги Рейли я позаимствовал из статьи «Нельзя полагаться на специалистов, когда рискуешь ребенком» («Таймс» от 10 ноября 2010, автор Камилла Кэвендиш).

Пылкая риторика Василе Савы в защиту своих неправедных дел во многом перекликается со статьей в «Таймс» от 8 октября 2006 года: «Торговля детьми — так ли уж это плохо?» (автор Минетта Мартин).

И наконец, приношу свою благодарность Франческе Мэйн и Гордону Уайзу — издателю и литературному агенту. Им я обещал достойный роман, а также то, что он появится вовремя.

Впрочем, последнее под большим вопросом: будь это фильм, сейчас кто-нибудь точно маячил бы у меня за плечом, нетерпеливо выжидая момента вырвать у меня из рук лист бумаги, едва я выну его из пишущей машинки.

Ну а если эта книга в самом деле получилась достойной, то это лишь благодаря убежденности и любви (иногда напористой) тех, кто заставлял меня двигаться вперед. В первую очередь благодаря непоколебимой вере моей жены Нади и самому существованию моих замечательных жизнерадостных сыновей Этана и Финна. Им, как всегда, я обязан более всего.

Примечания

1

Тазер — пистолет-электрошокер. (Прим. перев.)

2

Шестой класс в Великобритании — последние два предэкзаменационных года обучения в средней школе.

3

Коан — дзэн-буддистская головоломка, которая не может быть решена путем логического мышления. (Прим. перев.)

4

Крэй, Реджинальд и Рон — братья-близнецы, «крестные отцы» лондонской мафии в 1950–1960-е годы, известны своими связями с политикой и богемой.

5

Ниппер Рид — лондонский детектив, в 1968 году сумевший посадить братьев Крэй за решетку.

6

Сью Лоули — популярная в Британии телеведущая 1960–1970-х гг.

Content

Нил Кросс
Лютер. Книга 1. Начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарности

Примечания