Сильвия Аваллоне

Стальное лето

Моим лучшим подругам -

Элеоноре, Эрике и Альбе -

и всем тем, кто отливает сталь

Лучшие вещи в мире поблескивают от страха.

Дон Делилло, Весы

Часть первая

Неразлучные подруги

1

В кружке, выхваченном линзой объектива, чуть шевелилась фигурка без головы в расфокусе — кусок тела на свету, попавший под оптический прицел.

За пару лет это тело незаметно преобразилось и теперь, летним днем, в объективе бинокля, предстало во всей красе.

Взгляд наблюдателя жадно обволакивал мельчайшие детали: завязки купального лифчика, плавок, ниточка водорослей на бедре, напрягшаяся мышца над коленом, изгиб икры, щиколотка с налипшим на нее песком.

Глаза краснели от исступленной слежки через объектив.

Юное тело снова выпрыгнуло из поля зрения и погрузилось в воду.

Спустя мгновение, через настроенный объектив с правильно выставленным фокусом, это же тело продемонстрировало роскошную гривку светлых волос и захохотало так, что, несмотря на приличное расстояние, наблюдателя тряхнуло. Он будто провалился туда, внутрь, в отверстие между белоснежными зубами.

И еще были ямочки на щеках, ложбинка между лопаток, впадина пупка и все остальное…

Она резвилась вместе со своими сверстницами, не подозревая, что за ней наблюдают, разевала рот, чтобы что-то прокричать.

Кому? И что?

Она ввинчивалась в волну и выскакивала из воды со сбившимся купальником. На плече выделялся след от комариного укуса.

Зрачки мужчины то сужались, то расширялись, как от наркотика.

Энрико разглядывал свою дочь — это было сильнее его. После обеда, если не нужно было возвращаться на завод, он следил за Франческой с балкона. Он рассматривал, изучал ее сквозь объектив рыбачьего бинокля. Франческа болтала ногами, растянувшись на полотенце рядом со своей подругой Анной, они носились вдогонку друг за дружкой, касались друг друга, дергали за волосы, а Энрико обливался пóтом на своем наблюдательном пункте наверху, зажав в пальцах сигару. Огромный, в промокшей насквозь майке, изнывающий от невыносимой жары, он не отрывал от дочери глаз.

Сам он объяснял, что начал контролировать Франческу, когда та стала ходить на море с какими-то парнями старше ее, не внушавшими ему доверия. Эти типы курили и, без всякого сомнения, баловались травкой.

Когда Энрико говорил жене о проходимцах, с которыми общается его дочь, он срывался на крик. Эти подонки курят травку, ширяются, колеса толкают и ждут не дождутся, когда трахнут нашу — мою! — дочь. Последнюю фразу он не произносил вслух, а лишь лупил кулаком по столу или по стене.

На самом деле он стал следить за Франческой еще раньше, с того самого момента, когда тело его дочурки словно вылупилось из кокона и обрело новую кожу и новый запах — древний, зовущий, вполне определенный. У малютки Франчески появились задница и пара дерзких маленьких грудок. Тазовые кости разошлись, образовав нежный изгиб между туловищем и поясницей. А он был ее отцом.

Энрико как раз наблюдал, как его дочь мечется, всем телом бросаясь вперед за мячом. Ее мокрые волосы липли к спине и бокам, облегая просолившуюся кожу.

Подростки, выстроившись кружком, играли в волейбол на мелководье, и вместе с ними, посреди криков и брызг, боролась за мяч изящная Франческа. Энрико ничуть не занимала игра. Он думал о купальнике своей дочери. Боже мой, он же ничего не прикрывает! Такие вещи следовало бы запретить. Если только кто-нибудь из этих поганых ублюдков посмеет к ней притронуться, перетяну дубиной поперек хребта!

— Что это ты тут делаешь?

Энрико обернулся к жене, которая стояла посреди кухни и подавленно на него смотрела. Розу унижало и угнетало зрелище собственного мужа, который в три часа дня стоял у окна с биноклем.

— Слежу за своей дочерью, если ты не возражаешь.

Даже ему порой было нелегко выносить взгляд этой женщины. В зрачках его жены навечно застыл немой укор.

Энрико наморщил лоб, сглотнул и пробормотал:

— Это самое малое, что я могу…

— Ты смешон! — прошипела Роза.

Энрико посмотрел на жену, как смотрят на что-то, что зверски достало:

— То есть то, что я приглядываю за нашей дочерью, тебе кажется смешным? Когда на улице черт знает что творится? Ты не видишь, что за шпана ходит на море? Что это за типы там, а?

Когда Энрико свирепел, что случалось с завидной регулярностью, его лицо багровело, жилы на шее устрашающе надувались.

В двадцать лет, когда еще не было ни бороды, ни лишних килограммов, он не был злым. Он был красивым юношей, только что получившим работу на заводе «Луккини», мускулистым, как любой, кто с детства мотыжил землю. В великана он превратился, когда работал на томатных плантациях, а потом лопатами выгребал угольный кокс. Обычный мужчина, приехавший из деревни в город с жалкими пожитками в рюкзаке.

— Ты что, не понимаешь, что она творит, в ее-то возрасте!.. И черт побери, как она одевается!

Потом, с годами, он изменился. Мало-помалу, незаметно для окружающих великан, который никогда не выезжал за пределы провинции Ливорно и никогда не видел других мест в Италии, будто бы обледенел внутри.

— Не молчи! Твою мать, ты видишь, в чем ходит твоя дочь?!

В ответ Роза мозолистой рукой чуть сильней сжала тряпку, которой только что вытерла тарелки. Розе было тридцать три года, но в день своей свадьбы она поставила на себе крест. Ее средиземноморская красота растворилась в моющих средствах, растеклась по периметру пола, который она вот уже десять лет протирала каждый божий день.

Она молчала тяжело, будто готовилась к нападению.

— Что это за парни, а? Ты их знаешь?

— Это хорошие ребята…

— Ах, ты их знаешь! Что ж тогда мне ничего не говоришь? Почему в этом доме мне никто ничего не говорит? Франческа все тебе рассказывает, так? С тобой-то она часами готова трепаться!

Роза швырнула тряпку на стол и выдохнула:

— А ты сам себя спроси, почему она с тобой не разговаривает.

Но Энрико уже не слушал:

— Мне никогда ни слова! Мне никто ничего не рассказывает, мать ее так!

Роза склонилась над тазом с грязной водой. Некоторые ее ровесницы до сих пор ходили на летние дискотеки. Она же ни разу в жизни там не была.

— Я что, идиот? Ты меня за идиота держишь? Одевается, как шлюха! А ты как ее воспитываешь, а? Ну ничего, я как-нибудь решусь…

Роза подняла таз и вылила воду в сточный желоб на балконе, наблюдая за черными комками в воронке стока. Она мечтала увидеть, как ее муж умирает, как в агонии корчится на полу.

— И пошлю вас обеих к чертовой матери, и тебя, и ее! Я зачем работаю? Ради тебя? Ради этой шлюхи?

Она бы с радостью проехалась по нему на машине, вдавила бы его в асфальт, превратила в кашицу, в гадкого червяка, какой он, в сущности, и есть.

Франческа бы поняла, если бы я его убила. Если бы только я тогда не влюбилась, если бы нашла работу, если бы десять лет тому назад ушла отсюда куда глаза глядят…

Энрико отвернулся от жены и всем своим огромным телом высунулся за балконные перила, под солнце, которое в три часа дня давило на темя свинцовой тяжестью и прибивало к земле. По другую сторону дороги пляж кишел зонтиками и голосящими купальщиками. «Скотобойня», — подумал Энрико и снова зажег тосканскую сигару, которую сжимал в пальцах, красных, коротких и мозолистых, — пальцах рабочего, который не надевает перчатки, даже когда измеряет температуру чугуна.

С одной стороны было море, которое в этот адски жаркий час заполонили подростки. С другой, вдоль пустынной улицы, — унылая физиономия типовых домов-коробок с наглухо запертыми ставнями. Мопеды, припаркованные вкривь и вкось на тротуарах, пестрели наклейками и разноцветными надписями: «Франческа, я тебя люблю!»

Под обжигающим июньским солнцем море и бетонные стены друг напротив друга напоминали жизнь и смерть в непримиримой борьбе. Ничего не поделаешь: улица Сталинграда производила удручающее впечатление на всех, кто на ней не жил. Более того, именно так люди со стороны представляли себе нищету.

Этажом выше еще один мужчина, навалившись на ржавые перила, смотрел вдаль, в направлении пляжа.

Кроме него и Энрико, никто больше не осмеливался высунуться на балкон. Солнце немилосердно палило, и крупными кусками обваливалась штукатурка.

Человечек с голым торсом захлопнул крышку мобильного телефона. По сравнению с великаном с четвертого этажа он казался карликом. Говоря по телефону, он почти что кричал — не от злости, а просто потому, что всегда разговаривал таким тоном. Он называл какие-то астрономические суммы и ни на минуту не отводил цепких маленьких глазок от пляжа, будто разыскивал что-то такое, что без очков с такого расстояния все равно не разглядеть.

— Как-нибудь на днях и я выберусь на море. Почему бы и нет? Все равно меня уволили, — сказал он вслух и усмехнулся собственным словам.

В глубине квартиры раздался вопль:

— Чтооо?!!

— Да ничего! — ответил он, вспомнив о существовании жены.

Сандра вышла на балкон со шваброй, распространяющей запах аммиака.

— Артуро! — воскликнула она, потрясая шваброй. — Ты совсем, что ли, из ума выжил?

— Да шучу я, — отмахнулся он.

— Он шутит, видите ли! Какие сейчас шутки, когда нужно заплатить за посудомойку и погасить кредит за магнитолу твоего сыночка — больше миллиона[1] за автомагнитолу! Не смешно!

На самом деле Артуро не шутил. Администрация «Луккини» просекла, что он выносит канистры с горючим.

— Отойди-ка, я тут пол вытру.

С того самого дня, как Артуро взяли на работу, он воровал бензин у господина «Луккини» — так, по мелочи, чтобы заправиться самому и немного перепродать крестьянам. Три года никто ничего не замечал, и тут вдруг на тебе!

— Отойди, говорю, на этот пол уже смотреть невозможно!

Насвистывая песенку, Артуро вышел с балкона на кухню. Он был веселый, открытый человек, с кучей друзей. Отсутствие работы и долги не мешали ему радостно посвистывать.

Схватив хурму из корзинки на столе, он рассеянно вгрызся в нее. В его голове теснились самые разные варианты добывания денег не вставая с дивана.

— Прекрати ты уже здесь мыть. Только и занята все время, что уборкой!

— Да что ты говоришь! Может, ты приберешься?

В жизни Артуро трудовые будни, с которыми его жена познакомилась в шестнадцать лет и более не расставалась, тем самым предоставляя семье возможность ежемесячно платить за квартиру и растить двоих детей, случались лишь периодически. В строго хронологическом порядке он был: карманником, рабочим на «Луккини», потом на заводе «Дальмине», на предприятии «Магона д’Италия», после чего снова вернулся на «Луккини», уже начальником цеха. Уроженец Прочиды, в девятнадцать лет Артуро уехал в Пьомбино, чтобы устроиться на завод и начать новую жизнь, законопослушную и честную. Членов Федерации рабочих-металлургов он считал неудачниками и твердо верил только в то, что работа убивает.

— Где Анна? На море?

— Да, с Франческой.

— А Алессио?

Точно: завтра ему должно повезти за покерным столом, и на выигранные деньги можно будет развернуться. Он чувствовал: так и будет. Как там говорится? Это судьба. А Сандре с прибыльной сделки он купит бриллиант, как его… Де Бирс, который навсегда.

— Наверное, тоже на море.

— Мне нужно серьезно поговорить с твоим сыном. Он во что бы то ни стало хочет купить «Гольф GT»… Зачем ему такая машина?

Сандра подняла голову от уже высохшего пола и, вся в поту, постояла так какое-то время, подставив лицо солнцу.

— Пусть треплется, все равно у него нет таких денег.

Зайдя в дом, она села за стол на кухне и внимательно посмотрела на своего мужа. За столько лет он ничуть не изменился. «С завтрашнего дня…» — говорил он каждый раз, и она снова и снова верит ему.

— Твой сын голосует за Берлускони, — сказала она, вымученно улыбаясь. — Ему нужна классная машина, а не социальная справедливость. Он хочет повыпендриваться, покрасоваться перед девицами… Ну а ты-то, кстати, о чем говоришь — у тебя самого машина за пятьдесят миллионов. Кстати, ты заплатил налог?

— Налог?

Натянутая улыбка мгновенно слетела с лица Сандры.

— Прежде чем считать деньги сына, попробовал бы хоть раз не проиграть свои.

— Ну, началось… — Артуро надул щеки и фыркнул, как лошадь.

— Да, началось! — Вскочив со стула, Сандра вскинула руки в давящей духоте маленькой кухни. — Нечего тут кривиться. Ты меня не обманешь! Куда делась твоя последняя зарплата?

— Сандра!

— Ты даже на счет ничего не положил! Ты ведь все проиграл, так? Все спустил, не доходя до банка! У меня что, здесь написано «идиотка»?! — Сандра постучала пальцем по взмокшему лбу, на который спускались закрученные на бигуди локоны, доходя до невыщипанных бровей.

Артуро раскинул руки и заворковал:

— Ладно, иди поцелуй меня…

Он так поступал всякий раз, когда крыть становилось нечем, — демонстрировал свою любовь.

Муж с женой исчезли в недрах тесной квартиры. Теперь и жалюзи на окне супругов Соррентино с треском покатились вниз, как и все остальные в доме (за исключением одних), но застряли посреди окна.

— Когда же наконец ты починишь жалюзи, Артуро?!

Ответом ей была тишина. Потом из ванной послышались шум воды из крана, стук бритвы о край раковины и голос Артуро, который напевал свою любимую мелодию, «Маракаибо» Луизы Коломбо, о танцовщице-мулатке. Бежим? — Да, но куда?

В три часа пополудни в июне дети и старики укладываются спать. Снаружи нещадно палит раскаленное солнце. Домохозяйки и пенсионеры, пережившие длительное общение с доменной печью, в неизменных тренировочных костюмах из ацетата, в изнеможении оседают перед телевизором.

В послеобеденный час прилепленные один к другому одинаковые муниципальные дома напоминают кладбищенскую стену с погребальными нишами, вытянувшимися в ряд. Женщины с отечными икрами и дряблыми ягодицами под фартуком спускаются во двор и рассаживаются в тени вокруг пластиковых столов. Они играют в карты, яростно обмахивают себя веерами и разговаривают ни о чем.

Их мужья, если не нужно идти на работу, носа из дому не высовывают. Полуголые, они обливаются потом на продавленном диване и тыкают в кнопки телевизионного пульта. Тех засранцев, что выступают по телевизору, никто из них не слушает. Они смотрят только на девушек из развлекательных программ, потаскушек, которые являют собой полную противоположность их собственных жен. В следующем году точно куплю кондиционер, хотя бы в гостиную. А если мне завтра не заплатят премию — увидят они у меня!

Артуро брил подбородок, напевая песенку своего детства. Когда он был ребенком, муниципалы отстроили типовые дома напротив пляжа для рабочих сталелитейных заводов. Согласно представлениям коммунистической джунты, рабочие-металлурги тоже имели право на дом с видом не на заводские корпуса, а на море.

Спустя сорок лет все изменилось: появились спутниковые навигаторы, платное телевидение и не стало ни христианско-демократической, ни коммунистической партии. Теперь, в 2001 году, жизнь была совершенно другой, но муниципальные дома, завод и тем более море никуда не делись.

Пляж вдоль улицы Сталинграда в такой час был под завязку набит кричащей ребятней, сумками-холодильниками, зонтиками, сваленными в кучу. Анна и Франческа с победным криком с разбегу плюхались в воду, поднимая ворох брызг. Рядом подростки, напрягая мускулы, ловили летающую тарелку или мячики от пинг-понга.

Многие считали, что пляж никуда не годится: он не оборудован, в песке полно ржавчины и мусора, прямо посреди него устроена свалка и ходить сюда могут только уголовники и нищета из муниципальных домов.

А коммуна все никак не находила времени, чтобы дать распоряжение на вывоз огромных куч водорослей.

Напротив, в четырех километрах, манил своим блеском, как недостижимый рай, белоснежный песок пляжей на Эльбе. Там располагалась нетронутая вотчина миланцев, немцев и прочих лощеных туристов в черных спортивных автомобилях и темных очках. Но подросткам из муниципальных домов, детям тех несчастных, что проливали пот на сталелитейных заводах, пляж перед домом казался раем — единственно возможным раем на земле.

Когда солнце плавило асфальт, когда зной валил с ног и токсичные облака, выплюнутые трубами «Луккини», нависали над головой, жители улицы Сталинграда отправлялись на море босиком. Переходишь дорогу — и можно бросаться в воду.

Девчонки вообще не вылезали из воды. С удивительной легкостью, параллельно друг другу, они доплывали до самого последнего буйка. Однажды они собирались добраться вплавь до Эльбы и больше не возвращаться.

Двадцатилетние, прежде чем искупаться, рассаживались кружком в баре. Обычно они перемещались стаями, которые складывались по элементарному принципу: из жителей одного дома, из рабочих одного участка, из потребителей одного и того же наркотика, из болельщиков одной футбольной команды, наконец.

В отличие от тринадцатилетних, эти ребята не спешили бросаться в море. Сначала легкий коктейль, папироска, партейка в покер. У кого-то из них была груда мышц, другие потрясали необъятными животами. Для младших они были сродни олимпийским богам. Пока подростки грезили о прямоточном глушителе и о дискотеке, куда их пока не пускали, они строили всех вокруг на словах и на кулаках, а субботним вечером на своем болиде со спойлером, опустив стекло и высунув локоть наружу, устремлялись вдаль на скорости не менее 190 километров.

Девушки тоже дрались, особенно если речь шла о таком крутом парне, как Алессио. Лето предоставляло уникальную возможность дефилировать с мокрыми распущенными волосами между кабинок для переодевания. Те, кто подходил по возрасту и телосложению, занимались любовью в темноте кабинки — никаких сомнений, никаких презервативов. Если забеременеешь и парень не бросит — дело сделано.

«Теперь уже скоро», — шептались Франческа и Анна. Когда какую-нибудь взрослую девицу привозили на пляж на пышущем жаром скутере, они мысленно сбрасывали ее на песок и усаживались на ее место. «Теперь уже немного осталось», — думали они, когда субботним вечером другие девушки уходили развлекаться, накрасив щеки мерцающей пудрой, покрыв губы ярким блеском, в туфлях на шпильке, а они оставались дома и примеряли наряды под звук приемника, орущего в полную мощь.

Вся жизнь была у них впереди. Жизнь начиналась в четырнадцать лет.

Они вместе плескались в пенистых волнах, когда проходил паром и от этого морская гладь начинала сильнее морщиться. В баре, за столиками парней постарше, их обсуждали уже года два: говорили, что девицы очень даже ничего. Вот подрастут еще — увидишь.

Анна и Франческа, тринадцать лет, скоро четырнадцать. Темненькая и светленькая.

В воде они бултыхались среди парней, их глаз и тел, которые в воде превращались в одну единую массу, в один могучий восторженный организм.

Они развлекались тем, что выхватывали мячик в тот момент, когда какой-нибудь парнишка собирался зашвырнуть его в ворота. Ворота были обозначены двумя палками, воткнутыми в полосе прибоя. А набегающая волна подтверждала состоявшийся гол.

Они носились в толпе, посматривая друг на дружку, часто держась за руки. Природа была на их стороне, и они прекрасно знали, что это мощная поддержка. В определенных кругах для девушки важна только красота. Если же ты уродина, жизни тебе не видать. Если парни не пишут твое имя на столбах во дворе, не подсовывают записки под твою дверь — ты никто. Тогда в тринадцать лет уже хочется умереть.

Темненькая и светленькая, Анна и Франческа, искрились улыбками. Нино, который таскал их на плечах, ощущал тепло их промежности на своем затылке. Массимо, прежде чем бросить девчонок в воду, щупал их, щекотал, покусывал — у всех на виду. А девчонки позволяли первому встречному делать, что ему заблагорассудится, без зазрения совести, ничего толком не соображая, назло тем, кто смотрит. Настоящая жизнь — вот она, только руку протяни.

Но не только они переживали какие-то новые ощущения в теле. Такие уродины, жабы, как Лиза, завернутая в полотенце, тоже хотели бы кататься кубарем в полосе прибоя и сломя голову носиться вдоль берега на глазах у всех.

Девочки в полуразвязанных лифчиках, щедро раздающие тычки и улыбки, ловко кидающие теннисные мячики, казалось, бросали вызов всем. Те, кто смотрел на них, завидовали им, завидовали их грудкам, задницам, бесстыжим улыбкам, которые кричали: да, я существую!

Песок на мелководье смешивался с водорослями, превращался в мутную кашицу. Темненькая и светленькая бегали вдоль моря, ощущая на себе мужские взгляды. Этого они и хотели — чтобы на них смотрели, без всякой причины, просто так. Было ясно, что они так ведут себя с расчетливым кокетством, но все же по-детски непосредственно.

Темненькая и светленькая… Всегда вдвоем, и только вдвоем. Выходя из воды, девчонки держались за руки, как жених и невеста. В туалет в баре они тоже ходили вместе. Прохаживались туда-сюда вдоль пляжа и по очереди оборачивались, услышав комплимент. Их красота угнетала, была жестока. Если Анна иногда здоровалась даже с уродинами, Франческа никому не кивала и никогда не улыбалась — только Анне.

Лето 2001 года им не забыть. По большому счету, даже взрыв башен-близнецов стал для Анны и Франчески частью оргазма, который они испытали, обнаружив, что их тела меняются.

Теперь жалюзи были подняты только на одном окне. Только один мужчина обливался потом на балконе с биноклем в руках.

Энрико упорно разыскивал белокурую голову своей дочери в волнах, среди других подростков, игравших в волейбол, в футбол и бадминтон. С помощью объектива он выхватывал из муравейника рук, ног и грудей фигурку Франчески, фокусировал на ней взгляд, в животной тревоге следил за ее движениями в морской воде.

Вот спина Франчески, покрытая мокрыми светлыми прядями, вот круглая задница, на которую нельзя смотреть никому и никогда. Но Энрико, весь мокрый от пота, смотрел на изящное, идеальное тело, которое его дочь внезапно выставила всем напоказ.

2

Вместо защитного шлема на нем была потертая кепка «Чикаго Буллс» с парой гвоздей, вставленных по обе стороны козырька.

Он только что дал этому кретину по морде. Специально отстегнул бретели комбинезона, чтобы освободить правую руку. Груз, прицепленный к гигантской лебедке мостового крана, качался в раскаленном воздухе, подобно часовому маятнику. Бицепс все еще был напряжен, как и лицо, вымазанное чугунной пылью.

— Повтори, что ты сказал! — прокричал Алессио, перекрывая грохот. — Повтори, твою мать!

Молокосос потрогал синяк, быстро наливающийся красками.

— Вот, видишь? — Алессио постучал рукой по шершавой поверхности ковша на шестнадцать тонн.

Молокососу и шестнадцати еще не исполнилось.

— Так что там моя сестра делает? Еще раз услышу, — Алессио сплюнул и снова показал на ковш, — сюда попадешь.

Сталь отливают при температуре тысяча пятьсот тридцать восемь градусов. В природе стали не существует, это не железо, которое могут найти геологи. Сталь — это продукт человеческих усилий, электрических реле, механических рычагов и прочего. Сталь — это сплав органических веществ… и порой тушки кота, ненароком попавшего в переделку.

Парнишка опустил глаза. Его совсем недавно взяли на работу, на его подбородке только-только начала пробиваться щетина. Все смотрели на него, довольные, что пришлось понаблюдать за перепалкой.

— Я тебя предупредил! — еще раз прорычал Алессио и закурил.

Пожилой рабочий ремонтного цеха вскарабкался на кран, чтобы проверить тросы. Теперь уже досталось Алессио, который оставил ковш болтаться в воздухе без креплений. Другой рабочий перевернул страницу календаря «Максим». Снятую со спины брюнетку в стрингах и с огромными сиськами сменила блондинка верхом на мотоцикле.

Алессио стянул с себя майку, насквозь пропитанную потом. Никому, даже своему лучшему другу, он бы не позволил сказать такое о сестре. На ум снова пришло словцо, произнесенное молокососом. Чтобы успокоиться, пришлось сделать усилие и проглотить ком слюны пополам с железной пылью.

Пространство между катанками и черной трубой четвертой домны поросло травой; от жары трава давно высохла. Алессио бросил окурок на землю и тут же растер его ногой — в два часа дня запросто может загореться. Затем отключил систему противовесов мостового крана. Кран был впечатляющих размеров: двенадцать метров в высоту и двадцать четыре в ширину. Алессио уже привык к этому зоопарку: в небо вздымались башни и стрелы самых разных видов и цветов — проржавевшие животные с рогатыми головами.

— Придурок рогатый! — крикнул ему мужик из ремонтного цеха. Алессио резко заблокировал трос, и тот чуть не лишился ноги.

В ковшах и пузатых бочках, прицепленных к локомотиву поезда-чугуновоза, булькала плотная черная жижа; цистерны напоминали первобытных существ. Смена Алессио закончилась, и он с удовольствием вылил на себя бутылку воды.

На заводе, где он работал, рождался металл. В цехах лились тягучие водопады стали и чугуна. Раскаленная жидкая масса заливалась в изложницы-мульды — большие формы, помогающие превращать металл в слитки. Каждая мульда краем перекрывала соседнюю, чтобы жидкая масса не проливалась в зазоры. Но она все равно иногда проливалась — и тогда образовывались маленькие лужицы. Затвердевший металл вываливали в желоб, откуда он попадал на платформы. Пустые мульды отправлялись в обратный путь, обдуваемые паром и омываемые известковым молоком.

Материя преобразовывалась в любое время дня и ночи. В порт на гигантских кораблях привозили минералы и уголь, доменная печь работала без остановки. Кровь пульсировала в бешеном темпе, наполняя артерии и капилляры, мышцы набухали и увеличивались — человек, руководивший процессами отливки, сам становился частицей этого необъятного организма.

Прежде чем уйти, Алессио бросил взгляд на блондинку с календаря. Когда он работал, все время хотелось трахаться — так его тело реагировало на контакт с преображающейся материей. У материи было имя и формула, включающая железо и углерод. Экстрокорпоральное оплодотворение происходило в сосуде высотой с небоскреб — в огромной ржавой урне, сторукой и стобрюхой, с треуголкой вместо головы. Но были еще бесчисленные конвейеры, прокатные станы, десятки труб, каждая из которых имела свое назначение.

Алессио торопливо направился к южному выходу. После восьми часов работы на мостовом кране он еще два часа прыгал на боксерском ринге, а по вторникам, пятницам и субботам отрывался на дискотеке. Он думал о своей сестре Анне, о том, что они с Франческой, пожалуй, перегибают палку: слишком яркая помада, слишком символические купальники, слишком много мальчишек вокруг… Надо бы за ними присмотреть, а еще лучше — мозги прочистить.

Путь его лежал через склад стальных катушек, рядом с которыми он казался карликом. Здесь, на территории завода, были свои железнодорожные развязки, свои площади и перекрестки. Алессио не глядя пересек рельсы, по которым каждые пятнадцать минут проходили поезда. Не останавливаясь, приветственно махнул водителям грузовиков, которые, опустив стекло и вытянув ноги на приборную доску, ждали на жаре, пока им загрузят блюмсы, бруски и болванки, чтобы потом разъехаться по разным городам Европы. На слоноподобных фурах был нарисован Иисус Христос, зеленый или лиловый, без вариантов.

На подъездном пути, где Кристиано любил устраивать гонки на погрузчиках, Алессио раздраженно пнул разложившийся трупик крысы. В затылке ощущалась тяжесть. Над головой нависали трубы, изрыгавшие огонь, подобно драконам. Голубоватого токсичного дыма хватило бы, чтобы отравить не только провинцию Ливорно, но и всю Тоскану.

Душа уходила в пятки при взгляде на газохранилище, взрыв которого мог бы стереть с лица земли весь Пьомбино, на скелеты трех отработавших свое доменных печей, на коксовый завод, где до сих пор собирали уголь лопатами, как в XIX веке.

Алессио казалось, что в небе кто-то устроил лазерное шоу. Фиолетовые всполохи, языки черно-красного пламени, желто-черные угольные облака — одно сплошное непрекращающееся наваждение. Все это называлось комплексным производственным процессом.

Парень шел по дорожке, поросшей крапивой, из-под ног разлетались обломки жаропрочного кирпича. Подъезжали все новые и новые грузовики; фуры выстроились в огромный хвост, потому что где-то опять что-то сломалось. Нескончаемое ожидание плавило мозги, шоферы глушили двигатели.

Чтобы подсчитать все недочеты этой системы, не хватит пальцев на руках и ногах.

Алессио шел быстрым шагом, пот стекал по его спине липкими струйками. Миллионы поршней в моторах возбуждения — да-да, именно так — синхронно двигались в бешеном ритме.

Думая о своей сестре и о шикарном «Гольфе GT», парень все больше злился. Кто его реально бесил, так это левые — плаксивые придурки-демократы, партия Возрождения коммунизма, все эти чудилы, которые только и умеют, что языком чесать. На выборах 13 мая Алессио голосовал за Берлускони, потому что был уверен на все сто: словами делу не поможешь.

Добрая половина указателей на развязках была свернута — рабочие делали это специально, чтобы поржать над шоферами и проверяющими. Алессио однажды так подшутил над Кристиано и отправил его на склад рельсов вместо заготовочного цеха. Сейчас в этом проржавевшем парке аттракционов можно было развлекаться сколько угодно, а тридцать лет назад здесь работали двадцать тысяч человек, рынок вовсю развивался, Запад кормил весь мир.

Когда это было… Теперь рабочих осталось не более двух тысяч, включая тех, кто трудится в фирмах по подряду. Владельцы переводили производство на Восток. Отмирали целые отрасли, ненужные корпуса взрывали с помощью тритола. Все шло вразнос. Работяги в седьмом поколении веселились, разъезжая верхом на экскаваторах, как на оседланных быках, под истошные вопли радио, с таблеткой амфетамина под языком.

Ко всему можно привыкнуть. Лучшее доказательство — коты, которых в подвалах под столовой было не пересчитать. Все больные, все черно-белые из-за постоянного спаривания друг с дружкой.

Алессио шагал по пустырю среди последних промкорпусов. Теперь можно было вздохнуть полной грудью: фабричные постройки редели, начинались болота и заросли тростника.

За неудачников я голосовать не собираюсь. Пусть отваливают в кегли играть, коммунисты придурочные!

Алессио отметился на проходной, попрощался с толстой теткой, окончательно скисшей в своей будке, и выскочил наружу. Там было море.

На парковке роились рабочие, приехавшие на смену. Прежде чем усесться в свой «пежо» с двумя боковыми спойлерами и одним задним, Алессио оглянулся на домну. АФО4, или УФО, неопознанный объект, — так ее все называли. Что бы ни происходило, пусть хоть война (как во время Второй мировой, в сорок четвертом, когда завод заняли нацисты), домна казалась символом стабильности. Глядя на нее, все время хотелось улыбаться. И сейчас Алессио смотрел на нее и улыбался.

С длинным хоботом-углесосом, с треугольной мордой, домна напоминала мощный скелет готического храма в самом начале его строительства. Вот именно, в самом начале… Алессио подумал о том, что розовое тело его сестры только-только начинает развиваться. У нее появились грудь и бедра. Призывно манит темный пушок в паху и под мышками; когда она возвращается с моря и скидывает купальник, чтобы пойти в душ, по комнате распространяется животный запах.

Алессио не верил, что Анна уже уединяется с мужчинами в кабинках для переодевания. Страшно представить, что они там вытворяют.

3

Все это понарошку, но и не совсем.

В заляпанном зубной пастой зеркале над раковиной отражаются светленькая и темненькая. Обе — в бесстыжем виде. Обе трепещут в ожидании, распустив волосы и призывно надув губы. На стиральной машине, в опасной близости к краю, стоит переносная магнитола, из которой на полной громкости вырываются мелодии девяностых.

Анна и Франческа одни, дома у Анны. Как только начинается новая песня, девчоночьи тела отзываются ритмичными движениями.

Дверь ванной закрыта на ключ, окно распахнуто. Во время летних каникул, каждый понедельник утром, когда все на работе, они поднимают жалюзи, отодвигают занавеску и крутятся перед зеркалом. В доме напротив только пенсионеры и бездельники — бояться особо некого.

Девчонки ярко красятся; помада размазывается по лицу, тушь течет на жаре и склеивает ресницы, но им все равно. Так начинается их маленький стриптиз. Они прекрасно понимают, что за ними будут подглядывать, и при этом кто-то уж точно расстегнет свои штаны.

Начинается новая песня. Анна и Франческа копируют Бритни Спирс. Судя по глазам, следящим за ними из соседнего дома, им это удается неплохо.

The summer is magic, is magic. Oh, oh, oh… The summer is magic…

В прямоугольнике оконной рамы видно Анну — она нацепила мамин кружевной бюстгальтер, который в комплекте с розовыми трусами в цветочек смотрится нелепо.

Франческа стоит за ее спиной, без тени улыбки на лице. Сквозь белую майку просвечивает небольшая грудь. Из джинсовых шортов с низкой талией выглядывает край трусиков — в этом вызов: отец запрещает ей так одеваться.

Главное — делать то, что нельзя, главное — доказать миру, что ты все можешь.

The summer is magic, is magic. Oh, oh, oh… The summer is magic…

Девчонки не поют, а просто открывают рот под музыку. Когда припев повторяется в сотый раз, Анна расстегивает бюстгальтер, призывно крутит тазом и начинает поигрывать с краешком трусов. Вскинув руки, она лохматит свою шевелюру, сдувая упавшие на лоб кудряшки. Голая грудь отражается в зеркале. Жара впивается в бетонные стены…

Вслед за Анной майку стягивает Франческа. Ее обнаженный торс напоминает статую, кожа бледная даже летом. Загар к ней не пристает, как будто Франческа и не итальянка. Девочка двигается медленно и спокойно, ее лицо серьезно. Приблизившись к подруге, Франческа берет ее руку и приникает к ней губами.

This is the rhythm of the night, the night… Oh, yes. The rhythm of the night…

Музыка грохочет на маленьком пространстве, облицованном зеленым, кое-где облупившимся кафелем, сливается с какофонией звуков, доносящихся со двора и балконов. Стоя у окна напротив с сигаретой в руке, девчонок разглядывает дядя Лизы.

В их представлении стриптиз — это танцы из клипов, что крутят по MTV, думает он. Но им всего тринадцать, что они могут в этом понимать! Тем не менее в микрорайоне из четырех огромных домов не менее десятка пар глаз устремлены к окошку этой ванной.

Но этого-то девчонки и добиваются. В этом и состоит прелесть игры, которую они устраивают каждый понедельник в половине одиннадцатого утра. Слухи об их развлечении разносятся по квартирам.

В это время многие завтракают. А кто-то теперь специально просыпается к этому часу.

Франческа поворачивается к зеркалу спиной, собирает копну белокурых волос в узел на затылке. В грязном, проржавевшем по бокам зеркале отражаются худенькие фигурки — спина одной и грудь другой.

Чуть нагнувшись, Франческа расстегивает и снимает шорты. Анна тем временем стягивает трусы.

Видел бы нас мой отец…

Не глядя друг на друга, они продолжают извиваться под музыку. В соседних домах замужние дамы выбивают ковры на балконах.

Девчонки поводят тазом, скользят руками от пупка к груди и обратно. Закрыв глаза, они обнимаются, прижимаются одна к другой, сплетаются тесно, как змеи.

Франческа склоняется к плечу Анны, медленно проводит губами по ее шее, и Анна, тревожно улыбаясь, откидывает голову назад.

Первое, что приходит на ум, когда их видишь, — да что они, черт побери, возомнили! И еще: извращенки!

Теперь девчонки уже не танцуют, а просто обнимаются перед зеркалом, двигаясь в замедленном темпе. Где одна и где другая — теперь не разобрать. Они гладят друг другу лица, бедра, скользят пальчиками вдоль позвоночника. Слегка подрагивая от страха, они изучают друг друга носом и губами.

This is the rhythm of the night, the night… Oh, yes. The rhythm of the night…

Им нет никакого дела, что за ними подглядывают.

Голые, они полны желаний, которые начинают обуревать в тринадцать лет, а ты еще не знаешь, что с этим делать. И когда твоя лучшая подруга прижимается к тебе животом…

Сплетенные воедино, они впадают в тягучее, животное забытье.

Закрыв глаза, Анна улыбается. Они трутся друг о друга носами, щеками, лбами.

Франческа все так же держит Анну в своих объятиях, ее губы слегка подрагивают, она несильно впивается ногтями в кожу подруги.

Анна прижимается губами к губам Франчески.

Oh, yes. The rhythm of the night…

И тут очарование рассеивается. В какой-то момент девочки размыкают объятия, выключают радио и задергивают оконную занавеску.

Первой всегда отодвигается Анна. Девчонки еще не знают, как продолжать, не умеют этого делать. Зато мужчины, которые за ними наблюдали, не могут остановиться. Дядя Лизы специально просыпается пораньше, чтобы поонанировать на тринадцатилетних милашек из дома напротив. И даже сама Лиза чувствует странное волнение в груди. И ком в горле от подступающих слез. Она решительно закрывает оконные створки.

Как была, голышом, Анна высунулась в окно, поставив локти на подоконник, и пару минут понаблюдала, как в доме номер восемь крепкая женщина что-то перемешивала деревянной лопаткой в сковороде; затем хозяйка подошла к столу и вытащила из пакета длинные веточки сельдерея.

Многие женщины уже начали готовить обед. Так у них принято: в одиннадцать утра на плите побулькивает соус к пасте. Внизу мальчишки играли в мяч, на одном из балконов ссорилась молодая пара — парень вымещал свою злобу на горшке с базиликом.

А наверху было чистое небо.

Анна любила это место. Она смотрела на дома-коробки, на суетню во дворе, на шестнадцатилетнюю беременную Эмму, которая возвращалась домой из магазина с сумками, полными продуктов, и чувствовала себя частью всего этого.

— Классно, правда? Представляешь, я буду ездить в школу на скутере! На спуске с Монтемаццано поднажму — полечу просто! Брат сказал, что оставит скутер мне — все равно он ему больше не нужен.

Франческа сидела на биде, расставив ноги и потупив глаза.

— Мы вместе будем ездить. Теперь им придется заткнуться — никаких больше «Сегодня никуда не пойдешь!». На скутере нас черта с два поймаешь! Например, твой бабуин скажет: «Сегодня остаешься дома!» — а мы прыг в седло и вон из Пьомбино!

Говоря это, Анна вся светилась от радости. Но Франческа не разделала ее восторгов. Ей было страшно. Вдруг она вскочила и, сохраняя каменное выражение лица, выпалила:

— Тебе вообще по барабану, что мы расстаемся? Пофиг просто, да?

В домах-коробках стояла удушающая жара, такая, что мозги плавились.

— Обалдела, что ли?!

Франческа обиженно отвернулась к зеркалу. Ее всегда раздражал оптимизм подруги. Да что там раздражал — ее бесило, что Анна прыгает от счастья, когда заводит разговор о будущем. Она будет учиться в другой школе… Теперь они больше не смогут есть один завтрак на двоих на переменке…

Анна собиралась в классический лицей, она всегда с удовольствием училась и с отличием окончила первую ступень[2]. Еще она спокойно целовалась с парнями, и у нее не было гематом на спине и животе. А вот Франческе не нравилось учиться.

— Слушай, — сказала Анна, — ты что, забыла, что твое училище напротив моего лицея? Утром будем вместе ходить на занятия, и возвращаться тоже будем вместе. На скутере.

— Класс! — усмехнулась Франческа, смывая косметику с глаз.

— Терпеть не могу, когда ты так себя ведешь, лицемерка! Только и думаешь, что о всяких глупостях, а не о том, что все вокруг меняется!

— Отойди, мне пописать надо.

Шел первый час, мамаши начали звать детей со двора.

— Что, никак? — фыркнула Анна.

— А ты не смотри.

Каково это, вырасти в микрорайоне из домов с осыпающимися балконами, во дворе, где дети играют под ногами наркоторговцев, а на лавочках сидят вонючие старухи? Здесь считается нормальным не ездить в отпуск, не ходить в кино, не читать ни газет, ни книг и ничего не знать о мире.

Но именно в таком месте они нашли друг друга.

Глядя в пол, Франческа слушала, как в унитазе журчит струйка. Внезапно она прыснула: Анна так глупо на нее таращилась! Девочка оторвала кусок туалетной бумаги, смяла ее и бросила в подругу, та со смехом швырнула бумажный комок в ответ.

— Ну что, под душ? — спросила Анна, открывая кран. Мир был восстановлен.

Вслед за подругой Франческа залезла в душевую кабинку с покосившейся дверцей. Потоки теплой воды успокаивали. Ощущение прикосновения одной задницы к другой рождало смутные чувства.

Обе молчали: слова ни к чему, из-за них только ссоры.

Затем они стали намыливать друг друга, с удивлением отмечая различия — родинки, форму ногтей, — как будто в этом было что-то странное.

Почему у Анны бедра шире и грудь больше?

Почему у Франчески задница круглая и высокая, и пупок глубже?

— Почему мы не одинаковые? — спросила Франческа, намыливая кудри Анны.

— Мы и разные, и одинаковые.

— Почему это?

— Потому что мы вместе родились, вместе живем, вместе умрем и все будем делать только вместе.

— Как же у нас выйдет умереть вместе?

— Не знаю…

Вытирались они второпях, чтобы их не застала Сандра, которая должна была вернуться с минуты на минуту, и на лестничную площадку выскочили с мокрыми волосами.

На первой же ступеньке Франческа остановилась и повернулась к подруге. Выражение ее лица изменилось, глаза стали еще больше, чем были.

— Не хочу возвращаться домой. Сегодня с нами бабуин обедает…

В полумраке вонючей парадной казалось, что она сейчас расплачется. Но Франческа плакала редко — ей никогда не нравились плаксы.

Анна попробовала подбодрить подругу:

— Слушай, мы ведь совсем скоро увидимся, ровно в два.

— О’кей, — кивнула Франческа, но не сдвинулась с места.

Из темноты длинных коридоров доносились крики и другие звуки. Ревели дети; какая-то мамаша, видимо, вырвала из рук сына супер-ружье, из которого он только что окатил ее водой, — послышались звонкий шлепок и крепкое словцо. Родители постоянно орали на детей, в их доме это было в порядке вещей.

— Я зайду за тобой сразу после обеда, и сразу на море.

— Конечно. Когда придешь — проходи, не стой на пороге.

— Может, пообедаешь с нами?

— Не могу, — Франческа попыталась выдавить из себя улыбку, но не смогла, — знаешь, как бабуин разойдется!

Мальчишки, затеявшие на лестнице игру в догонялки, истошно вопили. Стены были испещрены следами от пневматического оружия, со всех сторон слышался грохот, явственно донесся звук пощечин. «Шлюха!!!» — кричал какой-то мужчина своей жене.

4

Анна знала, в чем дело.

Вернувшись в квартиру, она вытерла пол в ванной и убрала волосы из слива, чтобы не выслушивать потом нотаций.

Она знала, что происходит, но понятия не имела, чем можно помочь.

Девочка поставила на огонь воду для пасты и стала накрывать на стол. Подумав, аккуратно разложила салфетки по правую сторону от тарелок. Ей хотелось порадовать мать, подготовить все к ее приходу. Но мысли были только о Франческе.

Анна взяла пульт от телевизора и включила первый канал. С точностью до минуты на экране появилась заставка программы новостей.

Позывные выпуска неслись из всех телевизоров, из всех открытых окон на улице Сталинграда. Анне нравилась эта заставка и нравились позывные, слушая их, она представляла себя взрослой, частью чего-то большего — Милана, Рима, той Италии, которую она, итальянка, никогда не видела.

— Молодчина какая, — сказала Сандра, увидев, что дочь перемешивает макароны. — Что бы я без тебя делала! С твоим папашей-идиотом и братцем-неудачником!

Сандра поставила сумки и устало потянулась — спина опять весь день болела. Потом, не теряя времени, пошла разгружать стиральную машину, которую включила утром, перед работой.

Анна любила мать: Сандра много работала, но находила время и для того, чтобы раздавать листовки и устраивать вместе с демократами праздник Объединения Италии. Кроме того, она читала газеты, «Республику» и «Освобождение», и все время твердила дочери, чтобы та училась — тогда она сможет стать депутатом парламента или даже сенатором. Анне хотелось в это верить.

— Откидывай макароны, — крикнула Сандра, — эти двое все равно не придут к обеду.

С тазом, полным мокрых простыней, носков и трусов, Сандра вышла на лестничную площадку и вызвала лифт. По лестнице, смачно переругиваясь, поднимались соседки в чавкающих шлепанцах. Выстроить нормальные отношения с соседями было нелегко: войну могли объявить даже из-за носка, упавшего на балкон. Однако Сандра не сдавалась. Более того, перед каждыми выборами она упорно распространяла листовки, которых почти никто не читал.

Под самой крышей, на двенадцатом этаже, было как в печке. Сандра зажмурилась: лето роилось вокруг миллионами цикад.

Разлепив глаза, она осторожно взглянула на бесконечную голубизну неба, сливавшегося с морем. Яркие краски кружили голову. Лазоревые силуэты далеких островов — Эльбы, Капрайи, Джильо — заставили ее мечтательно улыбнуться, хотя на поездку надеяться было нечего.

Затем Сандра увидела мать Франчески. Та развешивала белье. Ветер путал ей волосы и норовил унести прочь выстиранные носовые платки.

— Роза! — окликнула Сандра, и та медленно, с опаской обернулась.

На женщине были стоптанные башмаки не по сезону и перепачканный фартук поверх черного домашнего платья. «Одевается, как моя бабушка, — подумала Сандра, — а ведь совсем молодая». Роза действительно была на десять лет младше Сандры, и в ушах ее поблескивали совсем неплохие сережки.

— Ты тоже до обеда белье развешиваешь? — спросила Сандра, чтобы завязать разговор.

Черные, как смоль, глаза Розы оживились. Она не подошла к соседке, но было видно, что ей хочется поговорить.

— Жаль, что мы редко встречаемся. Зашла бы как-нибудь ко мне кофе попить… В субботу я не работаю, — сказала Сандра.

— Я бы с радостью, — сдержанно ответила Роза.

Активистка-общественница и домохозяйка украдкой изучали друг друга. Они не стояли — одна наступала, другая пятилась, — а запах вареной капусты с нижних этажей все усиливался.

— Так, значит, буду тебя ждать! — продолжила Сандра. — Она знала, как нужно разговаривать с людьми, и мечтала, что когда-нибудь сможет выступить на митинге, хотя всю жизнь только и делала, что раздавала листовки. — Ведь странно, правда? Живем рядом, наши дочери — лучшие подруги, а мы едва знакомы.

— Да, ты права. Я зайду на неделе, — с вежливой улыбкой ответила Роза и вновь принялась развешивать простыни.

Сандра разглядывала хрупкую женщину, о которой ничего толком не знала, хотя и догадывалась о некоторых подробностях ее жизни.

— Если хочешь, я принесу десерт, — неожиданно предложила Роза. Удивительно, но дочь на нее ничуть не похожа.

— Прекрасно, принеси десерт, а то я совсем не умею печь сладкое. Анна все время на меня ругается, говорит, что мама, которая не умеет печь тортики, — это неправильная мама, — засмеялась Сандра.

Розу одновременно и притягивала, и пугала эта уверенная в себе, энергичная женщина, которая каждый день накладывает макияж и на работу ходит в туфлях с высокими каблуками. Она испытывала к соседке необъяснимую, инстинктивную симпатию, как к подружкам-одноклассницам в школе. С тех пор как Роза в восемнадцать лет переехала из Калабрии в Тоскану, подруг у нее не было. А потом она вышла замуж.

— Анна такой красавицей стала! — сказала Роза, окончательно преодолев робость.

— Надеюсь, дочка не будет задаваться, — фыркнула Сандра. — Франческа тоже похорошела. Как раз вчера я видела, как она возвращается с моря в купальнике, и подумала: вот это да, как девочка выросла!

Глаза Розы заблестели.

Далекие острова, подернутые дымкой, манили и ее.

Женщины продолжали развешивать белье на свободных веревках.

— А как твой муж поживает? У него все в порядке? — спросила Сандра.

Роза изменилась в лице, корзинка с прищепками выскользнула из ее рук, и прищепки разлетелись по всему полу.

— Да, — невнятно проговорила она.

Сандра заметила и ее смятение, и синяк на шее.

Свежий ветер трепал белье. В полной тишине Роза собрала с пола прищепки и пошла к выходу, даже не попрощавшись.

— Так я тебя жду в гости, не забудь, — повторила Сандра.

Худенькая Роза двигалась неуверенно, будто боялась, что на нее нападут; сжимая кулачки, она смотрела под ноги. Разговор с Сандрой заставил ее на мгновение вспомнить, что она еще молода и, может быть, красива.

Она внезапно остановилась, потом решительно обернулась к Сандре и прокричала:

— Пока! Я обязательно зайду к тебе!

Сандра, достававшая из таза последнюю пару носков, улыбнулась:

— Я на это рассчитываю!

Роза была счастлива. В конце концов, что плохого в том, что у нее может появиться подруга?

5

Ровно в два Анна позвонила в дверь квартиры, где проживала семья Морганти.

Мать Франчески приоткрыла дверь — ровно настолько, чтобы разглядеть, кто стоит на площадке.

— Здравствуйте. Франческа готова или еще ест?

Тонкими пальцами Роза теребила дверную цепочку, не решаясь ее снять. Почему-то она не решалась смотреть в глаза Анне.

— Я могу попозже зайти, — сказала девочка. Ей казалось, что Роза хочет загородить не только проход, но и обзор.

Анна никогда не переступала порог этой квартиры. Она дружила с Франческой с самого рождения, но ни разу не была у нее в гостях.

Хотя света было мало, девочка заметила, что у Розы что-то не так с лицом: по щеке, под влажным, угольно-черным глазом, разливалась лиловая тень.

— Сегодня Франческа не пойдет на море.

— Почему?

Роза вздрогнула от ее вопроса. Девчонка в купальнике, в босоножках на высоченной платформе, с кучей заколок в темных волосах, с губами, намазанными ароматным клубничным блеском, с сеткой для ловли морских собачек в руке, с рюкзачком, набитым тюбиками крема, и полотенцем через плечо казалась ей пришелицей из другого мира. Мира, в котором по праву должна была жить и ее дочь. Обезоруженная, Роза сказала с виноватой улыбкой:

— Она плохо себя чувствует, пусть лучше дома посидит.

— Но ведь лето на дворе! Что с ней такое? — не отступала Анна — так просто ее не проведешь.

— Приходи завтра. Завтра Франческе будет гораздо лучше.

Из квартиры не доносилось ни звука, даже телевизор не работал.

По тому, как Анна поджала губы, Роза поняла, что девчушка обо всем догадывается.

— Обещаю, завтра она придет, — отрезала женщина и захлопнула дверь. Дело не в обещании, подумала она, просто нужно восстановить справедливость. Как только этот монстр уйдет, она поговорит с дочерью. Скажет ей, что она тоже может гулять и развлекаться, как и все ее подружки. Хватит, натерпелись. Сама она возьмет себя в руки, найдет работу и заявит на мужа в полицию. Точно — и потребует развода.

Франческа должна понять, что единственная проблема — это работа. Ей, Розе, надо найти работу, чтобы у них были деньги. Она ненавидит своего супруга и больше не даст ему творить это безобразие.

Анна пару минут постояла перед закрытой дверью. В оцепенении. Как кошка, которую внезапно ослепили светом автомобильных фар.

Что же теперь делать? На море идти не хочется… Чертов бабуин, врезать бы ему как следует! Зачем вообще нужны отцы?

За дверью по-прежнему тишина.

Девочка спустилась во двор, со всех сил пнула камешек, швырнула рюкзачок на землю и уселась на полуразвалившуюся скамейку.

С места не сдвинусь, пока не выйдет Франческа.

Неподалеку старушки увлеченно играли в карты, попутно обсуждая последнюю серию «Инспектора Деррика». Анна смерила их ненавидящим взглядом.

Звонить в дверь не имело смысла. Достаточно было взглянуть на эту женщину, чтобы все понять. И про тумаки, и про все прочее. Девочка сжала пальцы. Ей хотелось что-то сделать, например взобраться по водосточной трубе к окну Франчески, но этот монстр, отец подруги, наводил на нее ужас.

Анна принялась рассматривать дома, загораживающие вид на соседние кварталы. Ей нравилось подмечать детали. На подоконниках было полно всякого разного хлама: засохшие растения, только что вымытые кастрюли, ботинки, выставленные сушиться. Моря отсюда не видать, вместо него в глаза бросаются куски облупившейся штукатурки и ржавые прутья, как когти, выступающие из бетонных столбов.

Мама ей объясняла, что в обществе существуют два класса. Они борются друг с другом, потому что класс проходимцев и бездельников угнетает хороший, работящий класс. Так, по маминым словам, устроен мир. Мама поддерживает партию Коммунистического возрождения. За эту партию на выборах проголосовали всего пять процентов населения, поэтому Алессио называл мать неудачницей. У отца Анны были другие кумиры — Аль Капоне и герои «Крестного отца» Фрэнсиса Форда Копполы. Ее брат был членом Федерации рабочих-металлургов, но голосовал за Берлускони, потому что «он-то уж точно не неудачник».

Солнце пекло, но Анна и не думала уходить со двора. Это был ее мир. Опять прошла Эмма с огромным животом: в шестнадцать лет она поспешно выскочила замуж за восемнадцатилетнего Марио. В день их свадьбы все жители квартала гуляли, накупив чипсов, кока-колы и конфетти, — как в школе, когда отмечают чей-то день рождения.

Она вдруг подумала, что не доверяет ни словам матери, ни словечкам брата, ни бредням отца, — это уж точно. Она верит в свой двор — и точка. Верит вот в эти балки, столбы и вот в этот потрескавшийся бетон. Ей нравится структура этих домов-коробок, чьи окна напоминают погребальные ниши. И она не завидует тем, кто живет в центре или на прибрежных виллах: глупо завидовать, ведь она никого там не знает.

Что же ты не спускаешься, Франческа?

«Она плохо себя чувствует» — так уже не раз случалось.

На выжженном солнцем пространстве играли в футбол, торговали наркотиками и дышали свежим воздухом. В любое время во дворе стоял невыносимый гвалт, за исключением летних полуденных часов, когда двор вымирал и напоминал пустыню.

Анна понимала, что в окурках и шприцах, валяющихся на земле, нет ничего хорошего. Она знала, что парни, вкалывающие дозу в руку или шею, — не лучшее зрелище для детей. И тем не менее она иногда перекидывалась парой слов с некоторыми из них. Наркоманы были обычными людьми, не чудовищами. Чудовищем был отец Франчески.

Что же она не выходит? Что он с ней сделал?

От нечего делать она стала читать надписи на скамейке — многолетние летописи ссор и влюбленностей, среди которых было и ее имя, и имя ее подруги. «Франческа — супермегакласс. Нино» — эти слова, вырезанные перочинным ножиком, она разобрала сразу. Потом нашла надпись, которую сделала сама: «Анна и Франческа forever together».

Бормотание бабулек разбавляло удушающую тишину, царящую в бетонном кубе. Анна с головой погрузилась в чтение признаний на скамейке.

«Марта + Альдо = любовь».

«Соня, ты невероятная шлюха» (слово «шлюха» зачеркнуто).

«Дженнифер и Кристиано 4ever».

Одна из свежих надписей заставила ее улыбнуться:

«Анна, ты очень даже ничего, жаль, что ты моя лучшая подруга… Масси 84».

Прочитав «У Алессио 24 см», Анна расхохоталась. Ниже было подписано: «Люблю тебя, твоя Соня».

«Мой брат — лучший», — подумала она.

Соня, которая приходила к Алессио смотреть порнофильмы в его комнате, Анне не нравилась. Могли бы и какую-нибудь музыку врубить, но нет — все было слышно. Ей приходилось сидеть на кухне и дожидаться, пока они кончат. Такова расплата за брата-красавчика. Был бы уродом… нет уж, спасибо! Анна гордилась Алессио. Пройтись рядом с таким мускулистым блондином было одно удовольствие. Взрослые девицы всегда с ней здоровались, звали ее с собой покататься на мопеде, красили ей ногти на пляже и даже учили, как правильно наносить подводку на глаза. Естественно, все это делалось, чтобы выведать у нее что-нибудь об Алессио.

— При-вет, А-ан-на.

Анна вздрогнула и обернулась.

Доната в инвалидной коляске, которую катила Лиза, прилагала неимоверные усилия, чтобы поднять руку для приветствия. Рука не слушалась.

— Привет, Доната! Что поделываешь? — с натянутой улыбкой ответила Анна. Никто бы не поверил в ее радушие — на лице крупными буквами было написано разочарование.

С Лизой она даже не поздоровалась.

— Ды-ы-шу во-оз-ду-хом.

Чтобы произнести хотя бы одно коротенькое слово, Доната концентрировала всю свою энергию. Губы и челюсть с левой стороны у нее одеревенели навсегда, улыбаться она не могла. Ноги не двигались, и вот уже год как перестала шевелиться левая рука. Скрюченные пальцы правой руки крупно дрожали.

Анна изо всех сил старалась не смотреть на это пятнадцатилетнее тело, которое вовсе не было пятнадцатилетним телом.

— А-а ты-ы что де-е-ла-ешь? По-о-че-му-у не на мо-о-ре-е?

Несмотря на болезнь, Доната тянулась к жизни. Ей хотелось гулять, разговаривать с людьми и как можно больше узнать о мире, пока ее мышцы окончательно не онемеют — все-все, включая сердце.

Анна была уверена: окажись она на месте Донаты — ни за то бы не вышла из дому и при первой же возможности бросилась бы с лестницы.

— Сегодня я решила не ходить на море, — сказала Анна и, бросив мрачный взгляд на окно Франчески, добавила: — Мне нужно подумать.

— На-а-сто-я-а-щий фи-ло-о-соф!..

Доната шутила, даже пыталась смеяться, а красавица Анна, чье имя писали на скамейках, чувствовала себя полной дурой.

— Да ладно… Но я буду изучать философию: в сентябре пойду в твою школу.

В глаза Донаты можно было различить лукавый огонек.

— Зна-а-чит, ты-ы бу-у-дешь в одно-ом кла-а-ссе с Ли-и-зой!

— Да? — скривилась Анна.

На эту каракатицу ей даже смотреть не хотелось.

Солнце палило. Народ начал спускаться во двор со своими стульями. Пристроившись в тени, мужчины вели неспешные разговоры. Из десятков переносных магнитол раздавалась музыка. Сидеть на воздухе все же лучше, чем в квартирах, которые летом превращаются в душегубки.

Доната изо всех сил напрягала губы, горло, язык, чтобы извергнуть слова, которые копились у нее внутри. Слов, предназначавшихся таким красивым, здоровым людям, как Анна, было бесконечное множество. Но мышцы рта искажали их, превращали в отвратительные, болезненные звуки. Доната прекрасно понимала это: она вела войну с болезнью, и битва не прекращалась ни на секунду.

Сейчас она пыталась объяснить, в чем состоит предмет философии, которую Анне предстояло изучать. Еще говорила о греческом и латинском языках. Она рассказывала об «Илиаде» и «Одиссее», величайших творениях человеческого ума, — и все это посреди гвалта улицы Сталинграда.

Анна понимала ее только наполовину. Она видела, как по вискам Донаты от напряжения струится пот, и внутри у нее все переворачивалось. Доната говорила об интересных вещах, она была симпатична Анне, но… Но таким, как она, не место в этом мире. Анна была в этом уверена.

Мир принадлежит красивым людям. Она поняла это, когда у нее выросла грудь и появилось море бесстыжего обаяния. Все ровесники были у ее ног, но… Вот это «но» и не давало ей покоя. В конце концов она пришла к выводу, что лучше уж причинить кому-нибудь боль, хотя бы в мыслях, чтобы зло не прилепилось к ней самой. Доната вообще не должна была появляться на свет.

Поэтому, едва завидев, как Нино поставил свой пышущий жаром скутер в тень под столбами, присел на корточки и извлек из ящика с инструментами английский ключ, Анна немедленно попрощалась с Донатой, не удостоив Лизу даже кивком головы, и бросилась к ослепительному шестнадцатилетнему блондину.

«Была бы у тебя такая сестра, ты бы нос не задирала», — подумала Лиза, направляя коляску с Донатой к дому. Краем глаза она увидела, как Анна бросилась на шею Нино.

Лиза подолгу разглядывала себя в зеркале, закрывшись в ванной. Каждый новый прыщ на лбу заставлял ее сердце сжиматься. В очередной раз убеждаясь в том, что живот, бедра и ляжки не собираются уменьшаться в размерах, она свирепела. Лиза чувствовала себя уродиной. И она действительно была некрасива — с остреньким мышиным личиком, на котором загибался к губе огромный нос, и тонкими, редкими бесцветными волосами.

Но потом Лиза вспоминала о сестре, отводила глаза от зеркала, и ее начинали мучить угрызения совести.

Сейчас Лиза катила коляску по двору и исходила ненавистью. Нет, не по отношению к сестре — она ненавидела болезнь Донаты. При мысли, что через пару лет Доната умрет, Лиза заходилась от несправедливости. Почему Доната? И что в этом может понимать Анна? Да эта смазливая штучка ни черта не знает, что такое настоящая боль!

Лизе хотелось наброситься на мир с кулаками. Было непросто толкать инвалидную коляску, то есть быть частью этого недуга, перед такими потаскушками, как Анна и Франческа, которые развлекались с парнями и даже — она видела это — разрешали себя целовать.

Шлюхи! Лиза кусала губы, сдерживая ярость. Долбаные потаскухи: как только у них месячные, так конец света наступает, будто с другими такого не случается! А Джессика, Мария, Соня эта, ну идиотка, — то члены, то минеты! Лиза понятия не имела, что это за минеты такие, о которых девицы все время говорили.

Точно она знала только одно: несправедливо, что в мире у кого-то есть все, а других — ничего. Совсем ничего.

Лиза еще раз взглянула на Нино и Анну, возившихся с мопедом. Они хохотали так, как сама она никогда в жизни еще не смеялась.

Отвернувшись, Лиза поспешно вошла в подъезд дома номер восемь, того самого, из окон которого прекрасно просматривалась ванная Анны.

В приемной клиники молча, не глядя друг на друга, сидели отец и дочь. В неоновом свете ламп их лица казались ледяными, помертвевшими.

Энрико настоял на своем и сам повел Франческу к врачу. Он не стал слушать никаких возражений: если бы с дочерью пошла Роза, она бы уж точно что-нибудь брякнула. А лишних слов говорить не следовало. Нужно все объяснить кратко и убедительно.

Глаза Франчески были пусты. Она неотрывно смотрела в одну точку и правой рукой придерживала бинт, намотанный на левое запястье. Повязка мало-помалу пропитывалась кровью.

Энрико осознанно повел дочь в клинику, а не в травмопункт. В травмопункте им бы могли задать ненужные вопросы.

Прошел час, перед ними было еще человек семь или восемь, но ни Энрико, ни Франческа не проявляли беспокойства. Казалось, что им вообще нет дела до происходящего.

«Доктора Сатта я прекрасно знаю. Он не будет вмешиваться, не полезет, куда не просят, — просто сделает свое дело». Примерно такие мысли роились в голове Энрико. Важно было не упустить из виду главное: дезинфекция, швы, бинт. И Франческа не должна снимать майку. Нечего ее осматривать.

Дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышел старик в солнечных очках. Под руку его держала хрупкая блондинкой с отчетливым славянским акцентом. Старикашка улыбался. Казалось, он демонстрирует спутницу другим старикам, сидевшим в приемной.

— А разве он не был женат? — пробормотал один из них.

Как только старикашка исчез из поля зрения, посетители клиники оживились.

— Его супруга года два как умерла.

— Ах, вот оно что…

Кое-кто даже поднялся на ноги, один из стариков отложил «Тирренскую газету» и вздохнул:

— Эх, тут, в Пьомбино, такие блондинки не родятся.

— Если б не жена, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — сказал другой, хватаясь за яйца, — я бы такую блондиночку себе завел!

Отец и дочь не шевелились, предпочитая изучать носки собственных ботинок.

— Это точно! Итальянку надо и на ужин сводить, и в кино, а домой она потом к тебе черта с два пойдет… и носки грязные стирать не станет.

— Русские-то пьют, конечно, и порядочно!

— Зато у них задницы упругие.

— И мозги они не парят.

— И за ночь два, а то и три раза дадут. Это которые украинки.

Энрико не слушал. Он судорожно повторял в уме три фразы, которые должен был сказать доктору, выстраивал, репетировал, оттачивал их до умопомрачения. Стариков слушала Франческа. Она таращилась в пустоту, но глупые фразы лезли в уши. При мысли о том, что кто-то из старикашек в грязных рубашках с пятнами пота под мышками может залезть на девушку, сбежавшую от нищеты, она испытывала рвотные позывы.

— Да, русские очень даже ничего. В Пьомбино их пруд пруди.

Когда Франческа вошла в клинику, все на нее уставились, но потом появился отец, и старики тут же отвели глаза.

— Но для этого денег сколько нужно! Одной пенсии не хватит. За нее же надо платить, драгоценности ей покупать, шмотки, обувь…

— Ладно, надеюсь, моя жена еще поживет.

Франческа была как в вакууме. Она взяла со столика старый номер «Новеллы 2000» и стала рассеянно листать, иногда всматриваясь в глянцевые фото: шоу-герлс из Форментере, полуголые девицы в шикарных клубах Милана, знаменитости на фоне сверкающих витрин Нью-Йорка…

А вот она не может сбежать. Из-за него — он везде ее найдет. Только в восемнадцать лет… Когда ей исполнится восемнадцать, она примет участие в конкурсе «Мисс талия», там ее, возможно, заметят, и она уедет. Вместе с Анной. А сейчас? Она даже мечтать не могла — не было сил. Желание было только одно: чтобы сдох ее отец. И чтобы сдохли все эти вонючие стариканы, рассчитывющие, что молодая украинская или русская женщина будет выносить за ними горшки.

Франческа была уверена, что никогда не выйдет замуж. Мужчины ей отвратительны. Именно эта мысль вполне четко сформировалась у нее в голове: мужчины ей отвратительны, никто из них никогда в жизни к ней не прикоснется. Однажды она уедет прочь вместе с Анной. Вдвоем, вместе навсегда.

Энрико наконец расслабился, прикрыв налитые кровью бычьи глаза. Три фразы выучены наизусть, можно и передохнуть. Дезинфекция, швы, бинт… Точно так же он закреплял в мозгу этапы производственного цикла, температуру плавления стали, время ее охлаждения. Точно так же запоминал действия на рыбалке: поднять удочку, скрутить катушку, привязать крючок, насадить червя.

Бинокль.

Его дочь.

Дочь, которая не должна стать шлюхой. Сегодня днем на его глазах она схватила большой кухонный нож для разделывания мяса и перерезала себе запястье.

Придется сказать, что девчонка упала и рассекла руку стальной проволокой.

Нож был чистый, заразиться она не могла. Порез глубокий, Франческа потеряла много крови, но вены не повредила. Это самое главное.

Очередь редела, старики, один за другим, заходили в кабинет. Единственное, что им требовалось, — получить рецепты. Таблетки для сердца, таблетки от давления и чтобы гликемия не разыгралась. Выходя, они тихо прощались с теми, кто еще сидел в коридоре. Поговорили — и хватит. Какая там украинская женщина: добраться без приключений до аптеки — и то счастье.

Франческа — единственное, что есть в моей жизни хорошего, думал Энрико. Он помнил ее малюсенькое, как горстка риса, личико, когда ее вынули из кювеза в роддоме. Руки у него были слишком большие, и он боялся к ней прикоснуться. Он помнил, как дочка впервые пролепетала «папа», как выиграла соревнования по плаванию в школе. Он помнил каждый ее шаг и каждый ее вздох.

Когда подошла их очередь, они одновременно поднялись и вошли в кабинет. Врач улыбнулся, и Энрико улыбнулся в ответ. Но лицо Франчески оставалось неподвижным, только ее глаза требовали: «Зашивай!» Энрико начал объяснять, что произошло. При необходимости он умел говорить убедительно.

Врач не стал задавать лишних вопросов. Он снял с запястья Франчески перепачканную кровью повязку, промыл рану и начал сшивать края большой металлической иглой.

Франческа сидела спокойно. Рука онемела, и боли она не испытывала. Казалось, ее совсем не пугает вид крови.

— Не стоит ее осматривать, доктор. Это ни к чему.

Сатта кивнул. К нему почти каждый день приводят девушек с синяками, но связываться с этими людьми, выясняя причины побоев, ему совсем не хотелось. Звери, они и есть звери. Он всего лишь врач, а не социальный работник и не полицейский. Все равно ничего не изменишь.

— Через недельку приходи, снимем швы, хорошо?

Франческа невозмутимо кивнула.

Когда они вышли, из заводской трубы вырвалось темное облачко и повисло в небе. Потом подул ветер, и облачко рассеялось.

Ничего не произошло.

Машина ехала вдоль набережной Маркони. Франческа смотрела из окна на остров вдалеке. Эльба… Достаточно сесть на паром или… Говорят, до острова всего четыре километра — они с Анной запросто могли бы добраться до него вплавь.

Энрико вел машину спокойно, соблюдая все скоростные ограничения. Если было написано «50», он ехал со скоростью пятьдесят километров в час, «30» — значит, тридцать. Когда соблюдаешь правила, жизнь становится легче.

Смеркалось, на Эльбе зажигались огни, издали остров казался маленьким рождественским вертепом. Сегодня я впервые взбунтовалась, думала Франческа. Анна давно говорила: ты должна взбунтоваться, показать ему, что ты не его собственность, что ты личность. Анна умеет подбирать слова. Взбунтоваться, собственность, личность… Мне бы ее красноречие. Я просто хотела себя убить. Черта с два, не себя — его убить! И что же? Да ничего, мы оба живы. Заехали в гараж, он вышел, хлопнул дверцей машины… Анна, почему ты сейчас не со мной? Почему мы не можем отсюда уехать?

Не глядя друг на друга, отец и дочь молча поднялись по лестнице, поздоровались с Розой и сели ужинать.

6

В шесть часов утра Артуро в полном одиночестве сидел на парапете, ограждающем рынок. Время от времени он ощупывал запястье в поисках «Ролекса», хотя и знал, что часов больше нет. Глаза Артуро были воспалены, во рту стоял вязкий никотиновый привкус. В кошельке, где еще вчера лежали два миллиона лир, осталось десять тысяч пятьсот и еще какая-то мелочь. Вот это да… За одну ночь… Я все потратил за одну ночь. Черт, это же была последняя получка…

Ровно в половине седьмого фонари погасли.

Артуро не верил своим глазам. Он снова и снова пересчитывал деньги, аккуратно раскладывая купюры на парапете. Солнце уже жарило вовсю, и он расстегнул рубашку, обнажив волосатую грудь с распятием на золотой цепочке.

Вдруг послышался свист. Артуро подскочил как ужаленный:

— Какого черта ты свистишь? Спят ведь все, идиот!

Вышедший из дома пенсионер остановился, осуждающе посмотрел на помятого типа и сказал, пожав плечами:

— Постыдился бы, пьянь, солнце уже на небе!

Артуро взглянул на небо. Солнце… И правда, день начался… Пора на работу… Черт, какая работа… На работу идти уже не надо. Надо позвонить Паскуале, вот что! Фальшивки должны прибыть сегодня? Точно — в субботу, значит, сегодня.

Выудив из карманов потертых брюк два мобильника, он обнаружил, что оба выключены.

— Э… который час? — обратился он к старику.

Ненормальный какой-то, подумал старик. Вышел из дому, чтобы купить хлеба и «Тирренскую газету» — и на тебе, напоролся на психа. То орет, то время спрашивает… И таращится своими глазищами… наркоман!

— Без четверти семь, — вслух произнес он.

Артуро сглотнул: сейчас Сандра откроет глаза, повернется на постели и обнаружит, что всю ночь проспала одна. О, мамма миа… Жена меня удавит, читалось на его лице.

— Эй, ты что, умом тронулся? — рассмеялся старик.

В одной руке Артуро был вывернутый наизнанку кошелек, в другой — два разрядившихся мобильника, на парапете перед ним лежали десять тысяч пятьсот лир. Хоть плачь, подумал он, вспомнив о посудомойке, о магнитоле и о долгах в чертовом банке «Монте дей Паски».

— Что, кутнул порядком?

— Да уж, мне конец…

— Жена с любовницей застукала? Или в покер проигрался?

А дедок-то догадливый, удивился Артуро и пробормотал:

— Второе. Но деньги на завтрак у меня все-таки остались.

Щеки его слегка порозовели.

Тем временем прилавки рынка заполнялись ящиками с кальмарами, дорадой и лавраком. Лавочники лениво переругивались друг с другом, рестораторы внимательно осматривали жабры тунца.

Не прошло и пятнадцати минут, как город ожил. Около рынка парковались рефрижераторы, и тут и там стрекотали мотороллеры; африканцы лениво мели тротуары; из открытых окон пахло свежесваренным кофе.

Сейчас, когда Сандра наверняка буйствовала в квартире, обклеянной старыми выцветшими обоями, все самые нежные мысли Артуро были обращены к жене. Ему казалось, что он слышит ее голос:

— Где этот ублюдок? Где он? Где эта сволочь?!

Сандра, конечно, пыталась дозвониться до него, и, конечно, догадалась, что ее муж спустил в покер очередную кучу денег.

С этими мыслями Артуро вошел в кафе «Националь». Старика он пригласил с собой, и тот не отказался.

— Два кофе и два рогалика. Кофе с ликером, парень.

— Как обычно? — уточнил бармен.

— Да, с самбукой. Тебе ведь нравится самбука? — спросил Артуро у старика.

Артуро умел заводить знакомства. На улице он мог заговорить с кем угодно. В помятых брюках, с волосами, склеенными гелем, он, тем не менее, вызывал к себе симпатию.

— Мне все нравится, когда угощают, — ответил старик.

Артуро был убежден, что все еще будет тип-топ. Достаточно нацепить на нос очки «Рей-Бан», облокотиться на барную стойку, выдать очередной анекдот — и ты уже король Пьомбино.

Сандра действительно была вне себя от злости. Алессио только что переступил порог дома и не имел ни малейшего понятия о том, где его отец. Лошадиная доза энергетика вперемешку с «колесами» давала о себе знать головной болью, поэтому слушать крики матери было для него невыносимо.

— Святой боже, угомонишься ты или нет? Помолчи хоть немного! Тебе на работу не пора?

— Я убью его. Клянусь, я его задушууу!!! — Она в ярости швырялась всем, что попадало под руку. — Черт, где же тушь? — Тема сменилась, как всегда, неожиданно.

В коридоре появилась полуодетая фигурка.

— Мама, что случилось? — Анна потерла заспанные глаза.

— Иди спать! — выпалила Сандра.

— Но мама…

— Твой отец идиот! Теперь ты это знаешь и можешь спокойно отправляться в постель, еще рано!

Не сказав ни слова, Анна вернулась в комнату. Ее брат стягивал майку. Он еле стоял на ногах. Вечером в пятницу он всегда отрывался по полной. Светлые волосы, склеенные гелем, торчали в разные стороны.

Анна смотрела на брата с жалостью и любопытством. Что он там делал всю ночь? Она, может, и малолетка, но дурой никогда не была. К тому же, имея такого папашку, рано начала понимать, что почем.

Девочка подошла к Алессио, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. Тот вымученно улыбнулся. Ноги его не держали.

Смена начиналась в два, и от этой мысли ему хотелось плакать. После десяти часов оглушительной музыки, таблеток, энергетиков и небольшой драки у него не было сил даже ругаться. Он расстегнул джинсы и бросил взгляд на Анну, которая стояла перед ним полуголая.

Раньше до него не доходило, что сестра уже выросла и стала классной штучкой. О черт… Отныне в этой сумасшедшей семейке именно он должен заботиться о сестре.

Эта мысль задержалась в его мозгу всего на секунду, пока он стаскивал с себя тяжелые ботинки. Метнув их в противоположный угол комнаты, Алессио рухнул на кровать в одних плавках. На то, чтобы поспать, побриться, поесть и выкурить косячок, оставалось всего пять часов. Потом вперед, на кран!

Анна заботливо опустила жалюзи и включила вентилятор, чтобы разогнать духоту. Перевела взгляд со своей розовой постели на большую спину брата на другой кровати.

Мать продолжала орать.

«Может, не стоит? Ни к чему это уже…» — подумала девочка, но тут же отогнала эту мысль и плюхнулась на кровать брата. Прижавшись к Алессио боком, она засунула голову ему под мышку и вмяла нос в горячую кожу. Тело брата было ее скалой, она цеплялась за него, как моллюск.

Прилепившись друг к другу, они заснули, несмотря на жару и свет, проникавший сквозь жалюзи. Сандра ушла на работу, в последний раз от души хлопнув дверью. Оконные стекла отозвались жалобным дребезжанием. Но брат с сестрой не слышали этого. Они уже ко всему привыкли. И именно поэтому, чтобы чувствовать себя спокойно, они иногда спали вместе.

— Чем ты занимаешься, Артуро?

— Я?…

— Ну да, ты.

— Я, ну… — Совладав с путаницей, царившей у него в голове, Артуро прочистил горло и произнес: — Я бизнесмен, продавец произведений искусства.

Перед кафе «Националь» ходили люди в белом с корзинами, полными хлеба.

«Ну да, ты такой же бизнесмен, — подумал старик, — как я Рокфеллер».

В доме напротив, одна за другой, с громким лязгом поднимались железные ставни. Покинув кафе «продавец произведений искусства» обсудил дела житейские с мужчиной в газетном киоске, владельцем мастерской по ремонту велосипедов, старьевщиком, торговавшим на углу нехитрым барахлом. Встретив хорошего знакомого, он пообедал за его счет и затем, без денег и без часов, долго блуждал по улицам, пока не добрел до площади Бовио, где стояла старая телефонная кабина с надписью «Итальянская телефонная компания». На последнюю тысячу лир он попытал судьбу, сыграв в лотерею.

7

Только на следующий день, ранним утром, когда Сандра, по его подсчетам, должна была уйти на работу, а дети еще спали, Артуро со всеми возможными предосторожностями пересек двор и проскользнул в подъезд своего дома.

По-хорошему, конечно, приходить не следовало… Ему не хотелось, чтобы кто-то увидел, как он открывает дверь и выносит из собственной квартиры пакет с самым необходимым.

Надо бы не забыть зарядку для мобильника и, если повезет, прихватить сто тысяч лир.

Артуро поднимался по лестнице, озираясь на каждой ступеньке. Выбора у него не было. Через пару дней, уладив кое-какие дела, он сможет вернуться к семье с высоко поднятой головой. Поговорит с женой, обнимет детей… А если дела уладить не получится?

Полный тягостных мыслей, Артуро поднялся на площадку четвертого этажа. Когда перед ним возник Энрико, он еле сдержался, чтобы не вскрикнуть.

Мужчины обменялись взглядами.

Этот тип никогда не нравился Энрико. Во дворе поговаривали, что этот Артуро обделывает какие-то темные делишки. Анна, подружка Франчески, — его дочь. Та еще оторва, пытается заморочить голову его девочке…

От Энрико не ускользнуло, что сосед возбужден. Глазки бегают, и эта улыбка… Клянусь, я здесь ни при чем! — вот о чем она говорит. Но ему на него глубоко наплевать. Сам он идет на работу, отливать сталь, как полагается. И его задача — заступить на смену вовремя.

Буркнув «здравствуйте», он пошел дальше.

Артуро тоже сказал «здравствуйте». Всю жизнь они говорили друг другу «здравствуйте», и только.

Он вновь стал подниматься по лестнице. Перед последним пролетом остановился и принялся охлопывать себя в поисках ключей. На самом деле он просто тянул время, набираясь духу. Перед тем как вставить ключ в замочную скважину, Артуро подумал, что Энрико ему неприятен. Глаза круглые, как у курицы. И абсолютно безмозглый, ну да. Однажды он случайно подслушал его разговор с сантехником: Энрико раз сто повторил одно и то же, чтобы объяснить: сломался счетчик. Оглушенный подобной тупостью, сантехник кивал. Проблема яйца выеденного не стоила: счетчик крутился слегка быстрее, чем нужно. И все же Энрико не смог подобрать нужных слов.

Поворачивая ключ зажигания в белом «фиате-уно», Энрико не думал вообще ни о чем. Вернее, думал — о привычном маршруте: три светофора и два перекрестка с круговым движением. Потом он оставит машину на главной парковке на улице Сопротивления, проштампует карточку, переоденется в раздевалке и пойдет к коксовальной установке.

Его взгляд был неподвижный, как у хищника, готового вцепиться в горло жертвы. Он всегда считал, что долг превыше всего, будь то работа или вождение машины. Если надо было закидывать уголь, он закидывал. Если его ставили проверять что-то, он проверял. Отмечать в блокноте показания температуры или махать лопатой — ему было все равно.

Правда, иногда ему было обидно. Куда ни глянь, все считают себя самыми умными. Взять хотя бы соседа, Артуро. Непонятно как пролез в начальники цеха и за все время палец о палец не ударил, только бензин сливал. А эти молодые двадцатилетние придурки! Виснут на тросах, как на лианах. Вместо того чтобы делом заняться, изображают из себя Тарзанов. Куда это годится!

Сам Энрико работать умел. Он внимательно следил за температурой в печи, проверял термометр по три, по четыре раза, чтобы знать наверняка, что все в порядке. Все восемь часов кряду он крутился как заведенный, вдыхая угольную пыль полными легкими.

Внезапно Энрико подумал о Франческе. Дуреха, зачем-то порезала себе вены… Он вспомнил ее полуголое тело на пляже. Франческа ускользала из-под его контроля, выходила за рамки.

Нужно приструнить ее, так дело не пойдет. Если так будет продолжаться, она забеременеет. Моя девочка — и забеременеет от одного из этих ублюдков! Этого не должно случиться.

8

Франческа обернулась и прокричала Анне что-то вроде «Как классно!», но слова ее потонули в реве мотора. Шлема на ней не было, в рот все время попадали волосы. Франческа смеялась, ветер щекотал ей спину под майкой и забирался между ног, ловко обхватывавших сиденье скутера. Она сильнее прижалась к Нино, положила голову ему на плечо и потерлась щекой, подражая героине какого-то фильма.

Масси давил на газ как только мог, пытаясь догнать парочку впереди, но новенький «СР» Нино летел со скоростью 90 километров в час — выжать столько же из его «Тайфуна» было невозможно. Анне редко приходилось оказываться в аутсайдерах, и она поддерживала в парне боевой дух, щелкая его по затылку и пихая в спину, — лупила, вместо того чтобы обнять.

Скутеры стрелой неслись прочь от улицы Сталинграда. Анна и Франческа следили за дорогой, затерянной среди тосканских холмов. Даже не следили — просто наслаждались скоростью. Вряд ли их отсутствие кто-то заметит. Отец Франчески на работе, отец Анны непонятно где, а матери… А матери, наверное, думают, что девчонки, как всегда, ушли на пляж.

Анна и Франческа радостно улыбались. Разве не здорово — забыть обо всем в обществе двух красавцев парней? Нино и Массимо… Массимо и Нино… И на горизонте ни облачка, и только дым из труб «Луккини» немного портит картину.

На пересечении с автострадой моря уже не было видно, как и домов, в которых они жили. Перед ребятами выросли заводские корпуса, огороженные рабицей. Нино свернул налево, Масси — за ним. До цели оставалось всего ничего.

Никаких шлемов — вообще ничего, что могло бы спасти в случае аварии. Но стоит ли думать об этом? Во дворе остались одни придурки, море надоело. Зато как здорово лететь на ярких скутерах с усиленным двигателем навстречу приключениям.

Нино еще раз повернул налево, и Масси повторил его маневр.

Через мгновение они оказались в «стальном районе», Котоне, без признаков цивилизованной жизни. Ни продуктовых лавок, ни булочных, ни газетных киосков — только мастерские с закрытыми воротами.

В легкие проникла угольная пыль. Не сбавляя скорости, ребята пронеслись вдоль домов позапрошлого века — теперь в них жили иммигранты.

Кроме двух темнокожих мальчишек, игравших на балконе, людей нигде не наблюдалось. Зато повсюду — тощие бездомные коты. Самые смелые из них так и норовили перебежать дорогу, поэтому приходилось все время быть начеку. Когда-то это место было полно жизни, но явно не теперь. Развешенное во дворах белье казалось серым. Улицы заросли грязью. И как в доисторические времена, у мусорных баков шмыгали крысы.

Нино и Масси ехали вдоль сетки, огораживающей территорию, уже довольно долго. Тридцать лет назад металлургический завод в Пьомбино был одним из крупнейших в Италии. Двадцать тысяч человек — таким был его штат. Затем начались увольнения, объем работ сократился, но размеры завода все равно впечатляли.

Улица Сопротивления, 2 — главная проходная. Над ней вывеска огромными буквами: АО «Луккини».

Девчонки вытаращили глаза. Пока они ехали, было на что посмотреть. Трубы, большие и малые, вагонетки, краны, эскаваторы… Все двигалось. Понять порядок и смысл этого движения было невозможно, особенно если тебе всего тринадцать лет.

Нино затормозил рядом с дырищей в заборе. Двигатели затихли, ребята слезли со скутеров и какое-то время постояли молча. Казалось, что шум цехов отдается вибрацией в костях. У девочек это вызывало благоговейный страх, смешанный с восхищением.

В два часа пополудни красная сухая земля, на которой они стояли, была как раскаленная печь. Здесь не росло ни травинки, из живности — одни лишь невзрачные ящерицы. «Похоже на асфальт», — подумала Анна. Тяжелый запах железа жег ноздри и легкие.

Вокруг не было ни души.

Нино первым пролез в дыру, отодвигая края ржавой сетки; остальные последовали за ним. Они уже сто раз это проделывали: приезжали сюда, когда прогуливали уроки или просто хотели побыть в одиночестве. Во всем Пьомбино только эта четверка зашла так далеко, а может, они просто не знали о других.

В горле пересохло, пот лил градом, каждый из них ощущал себя так, будто оказался в аду. Где-то вдалеке работала доменная печь, небо заволакивали клубы ядовитого дыма. Ребятам казалось, что они плавятся вместе с металлом. Сердца неистово колотились.

Прямо перед ними высился остов трубы, чуть дальше — бесхозный промкорпус, рядом с корпусом — экскаватор со сломанным ковшом, мертвая раскаленная груда металла.

Нино крикнул со всей мочи — просто так, ради забавы, и все четверо стали носиться сломя голову по этому кладбищу, будто выпущенные из клетки звери.

Здесь все было дозволено.

Они играли в салки, залезали на ковш экскаватора, на цементные блоки, непонятно как здесь оказавшиеся, и прыгали вниз. Никто не боялся пораниться о ржавый металл или упасть, споткнувшись о рельсы. Им казалось, что они способны перекричать могучий рык завода, — и хоть и на мгновение ощущали себя сильней его.

Нино схватил Франческу за руку и затащил в темный угол за промкорпусом.

— Теперь ты мне скажешь, что с рукой?

— Говорю же, ничего!

В кромешной тьме едва можно было различить контуры лица. Рассмотреть, что под ногами, было гораздо труднее.

— Идиотка, — буркнул Нино и совсем близко придвинулся к девочке.

— Может, и так, — пробормотала Франческа, отступая на шаг.

Нино представил презрительную гримасу, которая так часто кривила губы Франчески, и кровь ударила ему в голову.

— Ты идиотка… Но я должен тебя поцеловать.

Взяв Франческу за руку, Нино почувствовал, как огонь, перемешиваясь с кровью, стремительно разливается по венам. Он притянул девушку к себе с неожиданной нежностью.

Как же здесь темно…

Франческа отпрянула, отталкивая его, и закрылась, как ракушка, не проронив ни слова.

— Зачем ты так?

— Затем.

— Что ж тогда пришла, если не хочешь?

Франческа почти не дышала, даже сердце не билось, а трепетало, как в летаргическом сне.

Нино снова схватил девочку за руку, ту, которая была перевязана. Он нарочно сделал ей больно.

Франческа издала приглушенный звук и не стала больше сопротивляться.

Оба дрожали, но испытывали совершенно разные чувства.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Слушай, не зли меня, ты мне никогда ничего не говоришь. Что ты сделала с рукой?

Это было сильнее ее. Объятия самого красивого юноши на свете — юноши, которого она знала сто лет, который рос вместе с ней и с которым она встречалась по нескольку раз на дню, — пугали ее. Но… Ей было неприятно притрагиваться к нему. Ей были противны его прикосновения. Франческа слышала, как сильно бьется сердце парня: еще чуть-чуть, и оно продавит ее грудь, — и чувствовала себя не в своей тарелке. Красота Нино была ей ни к чему, она не волновала ее.

Нино приложил свои влажные губы к ее губам, и Франческа не смогла сдержать дрожь отвращения. Нино ей нравился. Он был помешан на технике, и ей приятно было наблюдать, как он возвращается из гаража в голубой робе с перепачканными смазкой руками, как поднимает на дыбы свой скутер, чтобы произвести на нее впечатление. Но когда он целовал ее, как сейчас, в темноте, все внутри нее застывало, мышцы цепенели, а в животе начиналась буря. Приходилось делать над собой усилие, чтобы приоткрыть губы, — должен же он хотя бы немного продвинуться в своих усилиях, во всяком случае, так положено. Анна и Масси уже давно целовались по-настоящему.

Но на этот раз Нино не стал настаивать на поцелуе. Он осторожно взял в ладони лицо Франчески.

Нино был влюблен без памяти. Он переживал единственное настоящее чувство в своей жизни. И он едва не расплакался. На этом бледном лице, которое ему хотелось впитать в себя, ничего не читалось, только глаза пылали.

— Франческа…

Девочка стояла, безвольно опустив руки.

Нино сходил с ума. Он понимал, что Франческа не испытывает взаимности, и не мог с этим смириться. Нужно было сказать что-то — что-то серьезное, потому что он уже не мог сдерживать себя.

Сейчас.

Нет, нельзя.

Вот, сейчас. Сейчас скажу…

— Франческа, я люблю тебя.

Франческа вздрогнула: никто ей такого еще не говорил. На мгновение она очнулась, вышла из оцепенения, даже покраснела. Но ответить на его слова не смогла.

Для Нино, который приложил неимоверные усилия, чтобы признаться в своих чувствах, теперь не существовало никаких преград. Он с силой прижался к маленькой полудетской фигурке. Руки его скользили по плечам, по груди Франчески, гладили ткань ее платья, перебирали волосы. Он с ума сходил от запаха ее кожи.

— Франческа, я… Я буду ждать тебя, я могу подождать… хоть до свадьбы! — Он уже не соображал, что говорит.

Франческа кисло улыбнулась.

Она позволяла себя обнимать этому доброму парню. Он сказал ей «Я люблю тебя», и… И ничего больше. Он старше, хотя и ненамного. Он много чего мог бы сделать, но сумел остановиться, лишь поцеловал ее в лоб.

Франческа уткнулась лицом в его грудь. Из горла вырвался сдавленный всхлип, почти что стон, и Нино не стал ничего спрашивать. Ему было не до этого — он не знал, что делать со своим возбуждением.

Нино не должен видеть следов побоев под платьем, лиловые подтеки гематом, подумала Франческа.

Сама она прекрасно знала, что никогда не сможет полюбить мужчину.

Тем временем Анна и Масси продолжали беситься. Взмокшие, ослепленные солнцем, они соревновались в прыжках с обвалившейся трубы.

Внезапно Анна остановилась и привалилась к перевернутому ковшу экскаватора. Масси стянул с себя майку, швырнул ее на лопнувшую гусеницу и опустился на колени рядом с ней. Ему казалось, что он сейчас умрет — легкие готовы были взорваться.

Какое-то время они молчали, переводя дух и посматривая друг на друга.

Масси был красивый, черноволосый парень, немного похожий на араба. У него были слегка вывернутые колени, выделяющиеся икры, как у футболиста, и не по годам мрачный взгляд.

Пронзительно-белый свет переплавлял землю, приходилось жмуриться изо всех сил, чтобы не резало глаза.

Анна не выдержала и громко расхохоталась. Масси тоже засмеялся.

Если бы его спросили, чем он занимается, он бы сказал, что учится. Возможно, это было и так: время от времени он действительно заходил в свой колледж. Однако в этом году ему не повезло — тотальный провал на экзаменах. Но его это не волновало. Как всегда, он думал только о том, что происходит здесь и сейчас. Веснушки Анны, копна ее темных, всегда спутанных волос сводили его с ума. Анна слегка накрасилась: подвела глаза, — но при этом ее личико казалось совсем детским, и это ему тоже нравилось.

Глухой, монотонный гул завода пробивался будто бы из-под земли. Сухой запах угля перемешивался с запахом ржавчины. Очень хотелось пить. Анна почувствовала, как у нее кружится голова, но не от жажды, нет…

Масси не был ее парнем, для нее он был скорее как старший брат. Она всегда поддразнивала его, и он был не против. Но теперь ее мысли путались. Мышцы расслабились, и кровь быстрее побежала по венам. Анна сняла майку и расстегнула лифчик. Она уже так делала в детстве. Они с Масси забирались в подвал, раздетые стояли в полутьме, рассматривали друг друга и, показывая пальцем на части тела, называли их вслух. Это их очень смешило. Потом они одевались и шли играть во двор.

Масси поднялся. Анна слышала, как он дышит. По ее жилам растекался ужас. Это было приятно. Она забралась в ковш и легла на раскаленное железо, подстелив под спину майку. Ей нравилось лежать с обнаженной грудью и ждать. Она знала, что Масси смотрит на нее.

С годами, и особенно за последние две недели, многое изменилось. Теперь она не знала, как себя вести. Ей уже не хотелось смеяться, когда они раздетые бегали по пляжу. На море оба смущались. Во всяком случае, ей так казалось. Случилось что-то, что было новым для нее.

Видеть обнаженные груди Анны было невыносимо. Масси хотелось смять их, прижаться к ним лицом. Пот струился у него по затылку, стекал вдоль позвоночника.

Парень вытащил мешавший ему ремень и приблизился к Анне. Испытывает ли она то же самое? — подумал он.

Анна не двигалась. Раскинутые ноги под юбкой будто бы говорили: «Ну, давай…»

Масси опустился на нее всем телом и закрыл глаза. Солнечный свет погас. Все погрузилось в туман, пропитанный острыми запахами.

Анна обвила его руками и ногами, и он оказался как в футляре. Выбираться из этого футляра не хотелось.

По-настоящему хорошо Масси чувствовал себя только с Анной. Так было всегда. Гадкая девчонка бросалась в него с балкона водяными бомбочками, но он и не думал не нее сердиться. Своими ужимками, взглядами, выходками он хотел показать Анне, какой он крутой. Когда они с ребятами гоняли мяч, он делал все, чтобы забить гол у нее на глазах. Опять же у нее на глазах ему хотелось выжать все возможное из своего скутера. Но еще больше ему хотелось голышом завалиться рядом с этой девчонкой.

Тело Анны он открыл для себя совсем недавно. Не в прямом смысле. Просто на пляже он обнаружил, что оно здорово изменилось. Не сказать, чтобы он сразу почувствовал желание. Анна была для него как сестра, и к тому же она была такой занозой…

Анна целовала Масси, прислушиваясь к своим ощущениям. Это не любовь, этого не может быть, это игра, хотя и не совсем… Если честно, она не знала, что делать дальше. Его рука проникла куда не следует. Она не должна ему позволять, но… перед тем как заснуть, она и сама иногда делает то же самое.

Всего две недели назад они впервые поцеловались по-настоящему. В последний день занятий Масси появился у их школы на скутере. Был полдень, они немного погуляли, потом присели на скамейку, и… И тут-то все произошло. Масси приоткрыл ей губы, засунул язык внутрь. Анна ужасно испугалась. Потом он крепко обнял ее одной рукой, а другой потрогал между ног. Она почувствовала острое желание сходить по-маленькому и отвесила ему пощечину.

Теперь же она не возражала, чтобы Масси трогал ее. Уже не так страшно, и хотелось понять, что же ее так манит.

Анна открыла глаза. В них читался вопрос: ну и что же теперь?

Услышав, что их зовут, Анна и Масси тут же вскочили, быстро, не глядя друг на друга, натянули мятую одежду и вылезли из ковша.

Франческа и Нино махали им. Перед тем как сесть на мопед, Франческа посмотрела на Анну так, будто хотела поджарить ее на медленном огне. Анна не выдержала и отвернулась.

9

— Что ты там делала с Масси?

— Вот зануда… Да не влюблена я в него, успокойся!

— И все-таки, что вы там делали?

Подруги сидели на ступеньках у подъезда. Франческа, глядя на Анну исподлобья, забрасывала ее вопросами, а та хохотала так, что было слышно во всем доме.

— Терпеть не могу, когда ты ведешь себя как идиотка.

Анна тут же перестала смеяться. Ей не нравилось, когда ее называют идиоткой.

— Мы делали то же самое, что и вы.

— То есть целовались.

— Да.

— И все?

— Все.

— Он тебя трогал?

— Нет!

— И ты не влюбилась?

— Да нет же, черт подери! Масси мне по барабану! Я его с детства знаю. — Говоря это, Анна все сильнее раздражалась и наконец повысила голос: — Мы просто дружим, а ты ревнуешь!!!

Она встала, чтобы пропустить в подъезд стайку орущих мальчишек с автоматами наперевес. Сорванцы остановились и наставили на них оружие. В плен, что ли, собрались брать?

— Ничего я не ревную! — Франческа тоже вскочила, готовая разрыдаться от злости.

— Точно, ревнуешь! Ты на меня злишься, и за что? Что, тебе неприятно, что я целуюсь с Массимо?

Малышня с ободранными коленками притихла. И о чем только говорят эти взрослые девицы?

Анна и Франческа стояли, испепеляя друг друга взглядами.

— А ну их, — махнул рукой голубоглазый пацан, и ребятня просочилась в дом, чтобы продолжить войнушку на лестнице.

Франческа была вне себя от ярости. Ей хотелось отлупить Анну! Она прекрасно поняла, что одними поцелуями дело не ограничилось.

— Послушай, — заговорила Анна, стараясь быть убедительной, — если ты целуешься с парнем и я целуюсь с парнем, это ничего не меняет в наших отношениях.

Из открытой двери подъезда потекла струйка: в двух шагах от них, приподняв юбку и прижав к коленкам трусы, на корточках сидела девочка. Справлять нужду там, где никто не видит, считалось в порядке вещей.

Анна выдержала паузу и продолжила:

— Однажды мы обе станем встречаться с молодыми людьми. Не обязательно с Нино или Масси — с парнями, поняла? С ними мы будем проводить много времени вместе, ходить на дискотеку, заниматься любовью, наконец. Потом мы выйдем замуж, нарожаем детей, я буду учиться в каком-нибудь далеком городе, ты станешь «Мисс Италия», и нам, конечно, придется расстаться на какое-то, может даже длительное, время.

Франческа слушала с оскорбленным видом.

— Это произойдет, должно произойти, Франческа. Но мы никогда по-настоящему не расстанемся. Мы не можем потеряться по жизни, ясно?

В обиженном лице Франчески что-то стало меняться. Анна это заметила и снова заговорила, широко улыбаясь:

— Мы с тобой разные, но мы — одно целое. Мы сестры!

Губы Франчески тронула улыбка.

Ей совсем не понравилось то, что сказала Анна. Парни… И то, что они с Анной разъедутся. Внутри у нее все дрожало от этих слов. Но когда Анна произнесла «мы одно целое», она готова было простить всё.

По правде говоря, ей с самого начала хотелось обнять Анну. Анна ведь не влюблена в Масси, ей до него дела нет!

— Франческа, теперь послушай, я тебе скажу кое-что важное. — Анна нежно провела по щеке подруги. — Во-первых, снимать швы с тобой поеду я. Во-вторых, я тебе обещаю, клянусь, что бабуин больше не причинит тебе вреда. Если он тебе что-нибудь сделает, ты станешь жить со мной. И если мой папаша опять начудит, а мать не выгонит его из дому, мы с тобой вместе уедем!

У Франчески защипало в глазах. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Потому что так нечестно! — выкрикнула Анна. — Нечестно, что нашу жизнь портят два подонка! Два подонка, которые занимаются всякой фигней, а сами никто, пустое место!

Пусть в этом долбаном доме все слышат! И отец Франчески пусть тоже слышит!

Когда Анна вошла в кухню, за столом — неслыханное дело! — сидел ее отец.

— Папа! — вырвалось у нее.

По всему было видать, что здесь только что разразилась буря. Сандра гремела посудой и даже не обернулась, чтобы поздороваться с дочкой. Однако Артуро, как ни в чем не бывало, встал и заключил Анну в объятья.

Начался выпуск новостей. Сандра схватилась за ручки кастрюли и откинула макароны на дуршлаг.

— Сейчас есть будем, — сказала она.

На мгновение Анне показалось, что все налаживается. Стол накрыт, телевизор работает, отец, о котором три дня ни слуху ни духу, сидит и улыбается… Ну да, брата нет, но он на заводе, где ж ему еще быть.

Ей хватило ума промолчать, не задавать лишних вопросов. Она видела: мать вот-вот сорвется, да и отец выглядит… как нашкодивший кот.

Она поцеловала Артуро и села перед дымящейся тарелкой.

Артуро накрутил на вилку макароны и рассыпался в комплиментах по поводу соуса. За едой он немного отошел. Посмеиваясь, комментировал новости, даже рассказал какой-то глупый анекдот.

Анна не любила скандалы. Поэтому, чтобы поддержать видимость семейного мира, она тоже сказала, что соус очень вкусный, но Сандра промолчала, неотрывно глядя в тарелку.

— Ну, дочка, что ты мне расскажешь? Где была? — спросил Артуро.

— Да нигде. Гуляла, — ответила Анна.

— Сандра, передай соль.

Услышав просьбу, Сандра схватила солонку и почти швырнула ее мужу.

— Спасибо, — кивнул Артуро, посолил помидор и снова обратился к дочери: — А на море ты сегодня ходила?

Анна подумала, что все-таки любит отца, несмотря ни на что. Ей нравилось ужинать вот так, вчетвером. То есть втроем, Алессио-то не было. Достойное завершение дня, в конце концов.

— Нет, неохота было. Мы просто гуляли с Франческой.

Артуро всмотрелся в лицо дочери.

— А это что такое? — помрачнел он. — Что, уже начала, да? Уже красишься? — На стол полетела смятая салфетка. — И ты, Сандра, в таком виде выпускаешь ее из дому?

Мир длился ровно четыре минуты. И то хорошо, подумала Анна. Аппетит у нее пропал. Желудок выворачивало от злости, хотелось всех послать к чертовой матери.

— Нет, ты видела? В два пальца грим на морде! Черт, как настоящая шлюха! — Артуро в гневе поднялся.

— Еще раз услышу такое о моей дочери — не знаю, что с тобой сделаю! — взвилась Сандра.

Анна закрыла глаза. Эти двое — как бомбы с часовым механизмом, того и гляди, весь дом разнесут. Макароны в тарелке окончательно остыли.

Теперь ей хотелось крикнуть в лицо отцу: лучше бы ты, подонок, оставался там, где был! Надоело уже — как только приходишь, начинается ор. Какого черта, спрашивается? Мне уже почти четырнадцать! Сволочь такая, только и можешь, что во всякое дерьмо вляпываться, не выступал бы!

Но, конечно, она промолчала. Она была по горло сыта репертуаром своего папаши. То исчезает, то появляется, то улыбки расточает, то устраивает разнос. И за что? Кто дал ему право судить ее?

— Анна!!! — Артуро стукнул кулаком по столу. — Иди умойся! И смотри, еще раз увижу тебя в таком виде… — Он схватил солонку и в гневе запустил в стену. — Вообще из дому не выйдешь!!!

Довольная, что можно уйти, Анна пулей вылетела из кухни.

В ванной, оказавшись один на один с зеркалом, она скорчила гримасу. Даже пожрать не дали! А соус и вправду вкусный был… Черт, эта сволочь появляется, когда ему вздумается, и начинает играть в папочку. Нашел из-за чего мозги компостировать — из-за грамма косметики. Да пошел он!

Она включила воду и засунула голову под кран. Но вопли отца назойливо лезли в уши:

— Пока не стукнет восемнадцать, ты этим дерьмом мазаться не будешь! Не будешь, ясно?!

— Остынь, а, — прошипела Сандра, убирая тарелки со стола. — Если твоя дочь слегка подведет глаза, хуже от этого не будет. Проблема не в этом.

В чем — она не стала уточнять.

Умывшись, Анна и не думала возвращаться на кухню. Она прошла в комнату, включила радио на полную мощность и подумала о Франческе. Похоже, им пора бежать… Она представила, как они с подругой тайком пробираются в порт и дожидаются парома на Эльбу. В банданах и темных очках, как в детективе… Ну уж нет, уйти должна не она, а он, отец. И почему мама не даст ему пинка под зад?

Если бы Анна вернулась на кухню, она бы обнаружила своего отца спокойно сидящим у телевизора. Так уж был устроен Артуро: закатив сцену и перебив пару тарелок, он снова становился веселым и приветливым.

Сандра была другой.

Она прошла на балкон, вытряхнула скатерть, надела перчатки и стала мыть тарелки. Она ни разу не обернулась в сторону мужа, который с увлечением смотрел шоу «Ходят слухи».

Затем она подмела пол, взяла пакет с мусором и спустилась во двор, к помойке.

Нужно пройтись, а то я ему шею сверну.

Когда она вернулась, Артуро по-прежнему сидел перед телевизором.

В доме он палец о палец не ударит!

— Послушай, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнесла Сандра, усаживаясь напротив мужа.

На лице Артуро безошибочно читалось: ну все, понеслась.

— Объясни мне, почему ты три дня не приходил ночевать, почему в течение этих трех дней мне постоянно звонят из банка и грозят катастрофическими последствиями и почему на нашем общем счету не хватает трех миллионов? — Она тяжело вздохнула. — И еще объясни мне, как мы выплатим кредит за посудомойку, за автомагнитолу и за… я уже сама не помню за что, не лишившись при этом крыши над головой?

У Артуро кольнуло в груди. Глядя на усталое лицо жены, он ощутил себя полным ничтожеством. Но момент раскаяния длился недолго.

— Хорошо, Сандра. Я тебе все объясню. Если ты мне дашь договорить и не станешь прерывать, я все расскажу, и ты поймешь, что нет никаких проблем.

Сандра приподняла бровь. Даже после двадцати лет брака она была готова слушать его и… и делать вид, что верит.

— Да, я действительно уволился.

Сердце Сандры ухнуло куда-то вниз.

— Но давай посмотрим объективно. — Артуро поднялся и картинно покачал пальцем. — Объективно говоря, я не мог продолжать там гробиться, терпеть всяческие притеснения — и все это за мизерную плату! В общем… — Он сглотнул, чтобы потянуть время и подыскать слова. — В общем, мне представилась возможность… какая представляется раз в жизни! Новая работа, Сандра, настоящая. Клянусь, не работа, а клад!

— И что же это за клад?

— Торговля, Сандра! Антиквариат, произведения искусства — надежная область, гарантированный заработок. Ты же знаешь, я всегда интересовался такими вещами. Торговля — это мой конек, а теперь мне представилась возможность! — Артуро говорил, заражаясь энтузиазмом от собственных слов.

«Боже, он действительно верит в эту хрень», — подумала Сандра.

— Один хороший друг предложил мне войти в дело. Антиквариат! Это развивающийся рынок, рынок, расширяющий границы!

— Антиквариат… — свистящим шепотом повторила Сандра. — И кто же этот твой друг?

Артуро пару раз кашлянул, чтобы прочистить горло, и ответил:

— Паскуале.

Сандра мгновенно побледнела.

— Паскуале?!! — закричала она. Это не тот ли Паскуале, у которого абонемент в каталажке? Который больше времени провел в тюрьме, чем с собственной семьей?!

Артуро снова почувствовал себя последней сволочью. Однако он быстро оправился:

— Да нет же, Санра, ты не поняла. Паскуале — прекрасный человек, добряк, просто ему в жизни не повезло… Антиквариат… ну, то, чем я собираюсь заниматься…

Сандра знаком попросила его замолчать и поднялась со стула.

— На самом деле, Артуро, — сказала она, — на самом деле мне тебя даже жалко. Ты и сам не понимаешь, какие бредни несешь.

Ночью Сандра долго смотрела на спавшего рядом с ней человека. Бедный, бедный Артуро… Она вышла за него замуж, она родила от него детей, и никто, ни сейчас, ни позже, не сможет заменить… Несмотря на это, она всерьез подумывала о разводе.

Жить с Артуро невозможно. В конце концов, она несет ответственность — хотя бы перед детьми. Что она им оставит? Долги? Ждать больше нечего, и развод — единственный выход. И все же она любила этого мужчину…

Сандра зарылась лицом в подушку и закрыла глаза. Сон не шел. Да, надо разводиться, всему есть предел. Тишину ночи разрывали крики с улицы, по дороге на бешеной скорости проносились автомобили.

Хорошо бы все начать сначала и иметь в распоряжении восемь или десять жизней…

Ей вспомнился отец, герой Сопротивления, получивший медаль из рук президента. Он проработал всю жизнь и даже потерял ногу на том же заводе, откуда уволили ее мужа.

Артуро… Она мысленно вернулась в тот жаркий августовский день, когда в сосновом лесу Фоллоники, более двадцати лет назад, впервые встретила своего мужа. Будущего мужа… Тогда она сразу поняла — по тому, как он себя вел, как закуривал, как трепался о каких-то прожектах, — что человек он бестолковый.

Поняла — и дальше что? Разве нельзя ничего изменить? Ведь каждый сам решает, как выстраивать свою жизнь. Один становится вором, а другой — сыщиком, или рабочим, или продавцом в гастрономе «Кооп», или проституткой… Все это личный выбор, и никакой Берлускони не может на него повлиять.

«Завтра же позвоню адвокату, — решила Сандра. — Да, мне хорошо с этим мужчиной в постели. Но я хочу быть другой — настоящей».

10

Алессио несся по пустынной дороге, освещаемой редкими тусклыми фонарями. Было одиннадцать вечера. Магнитола грохотала на полную мощность.

Его «пежо» не спутаешь ни с каким другим, потому что на нем три спойлера, как на бэтмобиле. Еще и корпус опущен на целых десять сантиметров — так круче. И все же мечтой Алессио оставался «Гольф GT».

Рядом с Алессио, выставив локоть в окно, сидел Кристиано, друг детства. Оба были не пристегнуты. Разговаривать они не могли: музыка забивала голоса. Впрочем, Алессио не любил болтать.

В десять, когда закончилась смена, он смыл под душем коксовую черноту с тела, проштамповал карточку и прыгнул в машину. Позади были восемь часов сидения на мостовом кране. Другой бы взвыл, а ему хоть бы хны. Какой сон в субботу вечером, да еще летом! На дискотеках полно телочек!

Алессио заехал за Кристиано, потом в придорожной пиццерии съел пару кусков пиццы и, прихватив пиво, понесся на машине в темноту окраин. Следя за дорогой с привычной сосредоточенностью, он промчался вдоль корпусов «Магоны», оставил позади рабочие кварталы и теперь ехал мимо порта.

— Может, в «Джильду» поедем? — прокричал Кристиано.

Алессио не ответил. На сталелитейном заводе он проработал семь лет из своих двадцати трех — какое-то время разгребал уголь, потом чугун, и вот совсем недавно его определили на мостовой кран. Но от работы он не получал такого кайфа, как от вождения. Когда он мчался по дороге под оглушительный рев музыки, кровь быстрее пульсировала у него в венах. Чаще всего Алессио слушал хард-техно, в том числе и на заводе, воткнув в уши наушники МР3-плеера. Сталь цвета крови и навязчивое тынц-тынц в ушах заставляли его чувствовать себя, как на войне.

— Алё! Говорю, может, в «Джильду» махнем?

Алессио свернул с шоссе, и под колесами зашуршал гравий. Фонарей здесь не было, поэтому пришлось сбавить газ.

— Нет, в «Тартану» поедем, — сказал он спустя какое-то время.

Машину тряхнуло на рельсах. Заводские поезда-чугуновозы опасней всего. С центрального поста за ними никто не следит. Один миг — и тебя раздавит всмятку.

На сей раз обошлось. Алессио припарковался под большими параболическими антеннами. Толла — любой житель Пьомбино, кроме, конечно, розовых сосунков, знал, что это за место. Стоя на этом холме, можно было сжать в ладонях весь город целиком.

К счастью, сегодня здесь не было ни парочек, уединившихся в салонах автомобилей, ни подростков, покуривавших марихуану. Им повезло — кроме них, на вершине холма никого не было.

К глубокому сожалению Кристиано, Алессио выключил магнитолу. Теперь тишину нарушал только далекий гул «Луккини».

— Почему ты не хочешь в «Джильду»?

— Неохота платить шлюхам.

— Ух ты, какие мы сердитые! — Кристиано не на шутку разозлился. — Там сегодня и ловить нечего, в твоей «Тартане»! Может вообще ничего не обломиться.

— Да мне по барабану, что там тебе обломится. Хочешь — поедем в «Тартану», не хочешь — вылезай, и свободен.

Кристиано замолк. Он хорошо знал своего друга и понимал, что настаивать нет смысла. Вытащив из кармана дозу, он снял зеркальце заднего вида и в полной тишине приступил к ритуальным действиям.

Алессио даже не взглянул в его сторону. Сквозь лобовое стекло он смотрел на море огней внизу. Он устал и был бесконечно зол.

Кристиано вставил в ноздрю свернутую в трубочку десятитысячную банкноту и наклонился над зеркальцем. Прежде чем втянуть в себя порошок, он подумал о том, что вложил в кокаин всю свою майскую зарплату. Купил и для себя, и на продажу. Конечно, он рискнул, и по-крупному. Но порошок хорош, и навару должно выйти тысяч на шестьсот.

В эту минуту Кристиано хотелось музыки, долбящей в мозг, но он не посмел попросить Алессио включить магнитолу. Краем глаза он заметил, что его друг сидит неподвижно, вперив отсутствующий взгляд в одну точку.

На самом деле Алессио смотрел на башню домны. Он не потянулся, как обычно, за дорожкой кокаина. Он сидел и думал о своем.

С ним точно что-то случилось, решил Кристиано, но спрашивать бесполезно. Алессио ни с кем не делился своими проблемами.

Кристиано передал ему зеркальце, Алессио взял его и снова застыл.

Там полно кошек — вот о чем думал Алессио. Никто не знает, что в подвалах промкорпусов, и в первую очередь под столовой, живут стаи кошек — десятки, сотни кошек. Они никогда не видели солнечного света и не пробовали на зубок траву.

Алессио не понимал, как среди угля и железа могут жить коты. Не просто коты — мутанты, некоторые страшные до ужаса. И морды у них почти человеческие. Кое-кто, в том числе и Алессио, их подкармливал.

А вот Кристиано дела не было до котов. Наркотик подействовал, и перед глазами стояла яркая картинка: блондинка в полупрозрачных трусиках с рекламного щита на въезде в Пьомбино.

Этим вечером ему хотелось поехать в «Джильду» и сразу же снять грудастую светловолосую проститутку. Таскаться по танцполу в «Тартане» за какой-нибудь избалованной девицей вовсе не входило в его планы. Эти сучки все равно не дают. Нос задирают до небес, а как поцелуй, так отлуп. Кристиано хотелось сжать в ладонях огромную сиську. В приватном кабинете за дополнительную плату он бы получил все сполна. А этот придурок рядом бес знает о чем только думает!

В действительности Алессио пытался не думать. Но одна и та же проклятая картина вновь и вновь всплывала у него в памяти.

Накануне, около четырех, один из котов, котенок еще, попал под колеса чугуновоза. И в кабине этого чугуновоза, так получилось, сидел Алессио. На его глазах котенок превратился в комок окровавленной шерсти.

Выйдя из кабины, Алессио принялся яростно пинать все подряд. Начальник цеха, конечно, подлетел к нему: «Какого хрена? Дурак безмозглый!» И Алессио машинально двинул ему прямо по морде.

«Придурок, вот придурок, — твердил теперь парень про себя. — Из-за какого-то кота…» Но дело было не в коте. Просто этот кот напомнил ему о друге, попавшем под поезд два года назад. На глазах у Алессио… Машинист, управлявший поездом, не смог его остановить.

Теперь и котенок, и погибший друг, и начальник цеха слепились в голове Алессио в один сплошной ком.

Кристиано облегчался в кустах ежевики, а Алессио так и не притронулся к кокаину. Он все смотрел на светящуюся домну и надеялся, что его не уволят. Пьомбино довольно большой город, и при желании в нем можно найти работу. Например, в порту, или в авторемонтной мастерской, или, в конце концов, в какой-нибудь забегаловке, стаканы мыть. Но он уже не мыслил себя вне завода. Он стал частью «Луккини». Может быть, когда-нибудь, но не теперь… Это здорово — видеть, как плавится сталь. Самый лучший для него наркотик.

Алессио нагнулся над дорожкой и втянул порошок обеими ноздрями. Кристиано вылез из кустов, сел в машину и вопросительно посмотрел на друга, будто спрашивал: ну и как тебе?

— Кристиано, — вдруг сказал Алессио, — ты когда-нибудь видел лису на коксовальной установке?

Парень удивленно поднял брови. Он работал по подряду на грузовике: вывозил заполнитель на утилизацию.

— Нет, а что? У вас там и лисы водятся? — Плечи его затряслись от смеха.

— Представляешь, — Алессио тоже захохотал, — лисица в яме! Я ее несколько раз видел, но она только в шесть утра выходит.

Коксовальную установку всегда называли ямой — вполне подходящее название, придуманное сталеварами первого поколения.

— Ну что, пришел в себя? — Кристиано дурашливо пихнул Алессио локтем.

— Сегодня я подрался с шефом.

— Да ну! А что ж про это никто не написал?

На заводе до сих пор висела доска объявлений, в центре которой торчал график несчастных случаев, правда, он никогда не обновлялся. Рабочие придуривались и писали на нем всякую ерунду — будто кто-то погиб или что-нибудь типа: «Каток проехался мне по яйцам». Все читали и помирали со смеху.

— Отсюда посмотришь — так она даже ничего.

— Кто?

Алессио показал на море огней внизу:

— Домна. Видишь ее?

— Ну да, настоящая красавица! — буркнул Кристиано.

В пять он обычно выходил с дискотеки и ровно в шесть топал на работу. Времени оставалось не так много.

— Значит, в «Тартану»? Точно не в «Джильду», ты уверен?

— Не нуди, Кристиано, я сказал — нет.

Небо на мгновение осветил красный всполох, похожий на вспышку метеорита. На заводе начали разливку чугуна.

— По-твоему, в этом есть смысл?

— Что? — Кристиано оторвался от дисплея своего мобильника и взглянул на приятеля.

— Есть смысл работать тут всю жизнь?

— Платили бы нам пять или шесть миллионов в месяц, тогда да. Тогда смысла было бы полно!

Кристиано был уже на взводе: ему не терпелось подвигаться, провести как следует субботнюю ночь.

Алессио наконец заметил это и завел машину. Кокаин начал действовать и на него. Он врубил магнитолу, прогоняя из памяти неприятные воспоминания. Requiescat in pace, вспомнилась ему фраза из школьного учебника, — упокойся с миром, друг.

На полном ходу он спустился с Толлы вниз. Нет, никто его не уволит. Набирая скорость, он помчался к автостраде, чтобы слиться с десятками других машин, спешащих к развлечениям субботней ночи. Его манила «Тартана», где было много немок. Он думал о теплой белой груди какой-нибудь разбитной девахи — все равно какой, лишь бы прижаться и окончательно очистить мозги.

Кристиано мотал головой в такт музыки: тынц-тынц-тынц. Везет же парню, такого не прошибешь.

Обгоняя машину за машиной, Алессио думал о девушках. Вернее, даже не о девушках, а о молодых женщинах, которые приносили еду мужу и брали с собой малышей. «Вон папа, вон», — показывали они на чумазых мужчин. Дети своих отцов не узнавали, зато им нравились экскаваторы и погрузчики — они хлопали ручонками, как в цирке.

Алессио их понимал — он бы тоже похлопал, если бы его отец управлял такой машиной. Он бы им гордился. А молодые женщины, может, и не были такими же красивыми, как девчонки на дискотеке, но улыбки на их бледных, ненакрашенных лицах были очень даже. Если бы Элена его не бросила, если бы не пошла в университет, она бы тоже ходила его навещать, приносила бы еду, а он бы показывал своему сыну, каким классным может быть экскаватор.

Алессио со всех сил вцепился в руль. Ему всегда было гораздо проще объясняться на кулаках.

Теплая грудь, к которой можно прижаться, — вот что действительно имело смысл.

11

Анна приходила в восторг, как только видела воду.

Она швыряла рюкзачок с полотенцем где придется и с разбегу мчалась в море. В море она заходила все дальше и дальше, пока не становилось глубоко, и только тогда ныряла. Она скользила животом по волнистой поверхности песка и через несколько метров, когда легкие уже готовы были взорваться, стрелой вылетала на поверхность.

Морское дно манило ее. Ныряя, она запускала пальцы в песок, старалась найти красивые камушки и ракушки. Соль жгла глаза, но она не замечала этого.

Франческа, наоборот, выжидала.

Казалось, что на пляже на ее четкий профиль падает больше всего света. Нежась в золотистых лучах, Франческа позволяла жадным взглядам шарить по ее телу. Но эти взгляды не волновали ее.

Она подолгу стояла в полосе прибоя, погружая в песок пальцы ног, потом медленно заходила в воду, смачивая сначала живот, потом руки. Наконец, когда Анна была уже почти у буйков, Франческа ныряла с изяществом русалки.

Сейчас Анна каталась по песку, чтобы, измазав как следует купальник, броситься в море — отмываться. Франческа посматривала на подругу, но не решалась последовать ее примеру.

— Ну же, Франческа, иди сюда!

Смуглая девочка заливисто хохотала. Она вся была в песке и водорослях, но ей это нравилось.

— Анна, берегись!

К ней подбежали ребята. Масси схватил ее за руки, Нино за ноги, и — раз, два, три! — девчонка полетела в воду.

Наглотавшись соленой воды, она, отплевываясь, выскочила на берег и снова стала каталась по песку.

Когда ребята забивали столбы в прибрежный песок, чтобы поиграть в футбол или волейбол, обе девчонки были тут как тут.

Семнадцати-, восемнадцатилетние парни с улицы Сталинграда не сводили с них глаз. «Мне, мне! Сюда, сюда!» — вопили черненькая и беленькая. Захваченные борьбой, кроме мяча, они, казалось, ничего вокруг не замечали.

Ровесницы Анны и Франчески, подобно Лизе жарившиеся на пляжных полотенцах с картами в руках, смотрели на все это с завистью. Лиза так вообще чувствовала, что в душе ее поднимается волна бешенства. Проститутки, думала она, носятся за парнями, на их глазах приспускают лифчик, делая вид, будто сам слетел. Конечно, играть в карты не слишком-то весело, но… не уподобляться же этим!

Лиза прекрасно понимала, что ей-то уж точно не быть в центре внимания парней. Ее удел — сражаться не на жизнь, а на смерть с собственным отражением в зеркале. А Анна с Франческой… эти разбитные девицы постоянно, каждую секунду, доказывают, что они — лучшие, что они — победительницы, сейчас и навсегда.

Доната тоже была на пляже. Она наслаждалась зрелищем моря и ничего не имела против двух девиц, что метались среди мальчишек. Сидя в инвалидном кресле, она могла только смотреть. Вряд ли кто-нибудь предложит искупать ее. Ее просто забывали под пляжным зонтиком, но Доната не чувствовала себя забытой — она наблюдала и размышляла. Она не желала зла красивым девочкам — ни Анне, ни Франческе. Если бы не болезнь, она бы хотела быть такой же, как они.

Выйдя из воды, Анна прошла мимо Лизы и ее подруг, таких же каракатиц, не удостоив их и взглядом. И все же, наступив на полотенце толстой Рафаэлы, она не удержалась от гаденькой ухмылки. Ах, бедняжки! Потом она приветственно махнула Донате рукой.

Не обязательно быть еще и жестокой, если ты красивая, подумала Лиза. Если бы Анна упала со скалы и ее лицо покрылось шрамами, это было бы правильно. Справедливость восторжествовала бы, если бы у Франчески вдруг нарушился обмен веществ и ее ляжки распухли, как у коровы.

Подумаешь, смотрят на них! Если все время тереться о парней, скакать у них на шее и трясти сиськами, рано или поздно кто-нибудь на это точно поведется. Даже если ты и не самая красивая.

Нино бросил мяч и помчался за Франческой в сторону душевых кабинок.

— Молодец, Франческа, что и говорить, — сквозь зубы пробормотала Лиза. — Похлопаем Франческе! Что ты скажешь на конкурсе «Мисс Италия»? «Я — простая девушка, девчонка из соседнего двора…»

— Поменьше бы хвост распускала, — буркнула подруга Лизы с полотенцем на слишком полных бедрах.

Франческа залезла под душ и начала свое представление.

— Так нельзя, — смеялся Нино, — с мужчинами так не поступают!

— Нет, гляньте на этого козла! — исходили желчью дурнушки. — Уже спекся!

Франческа терла ноги, чтобы смыть с них соль, и посматривала на Нино сквозь струю воды. Нино сдерживался из последних сил. Наконец его терпение лопнуло. Он шагнул под душ и поднял Франческу на руки.

— Дурак, на нас все смотрят! — Франческа, смеясь, вытолкнула парня из открытой кабинки.

Но вообще-то она была рада. Ей нравилось, что Нино ползает у ее ног. Ну разве не кайф?

После душа она снова побежала в море, к Анне. И бедняга Нино за ней, как верный пес.

Каждый день повторялось одно и то же: Франческа с Анной носились по пляжу: в море — из моря, в душ — из душа, опять в море, в бар и так далее. И парни везде следовали за ними. И за всем этим наблюдали каракатицы, у которых тоже начинало меняться тело.

И если вы не забыли, за этим броуновским движением наблюдал еще кое-кто: мужчина с биноклем в руках с четвертого этажа дома номер семь.

В этот час бар был переполнен. Парни постарше устраивались вокруг пластиковых столов фирмы «Альджида» и потягивали пиво. Их подруги пили холодный коктейль.

Были здесь и друзья Алессио. Мария, сидевшая так, как ей удобно, закинув длинные ноги на стол, уже давно наблюдала за Анной и Франческой.

— Если вон те две будут продолжать в том же духе, через год у них пузо начнет расти, — закурив, изрекла она.

— Да ладно! — ухмыльнулась Джессика. — Братишка того бедолагу сразу уроет.

— Пусть кто-нибудь ей скажет, что ли! Смотри, что она выделывает с Массимо.

Кристиано оторвался от стакана и с улыбкой прикрикнул на подруг:

— Разошлись, ведьмы! Хватит уже, дайте детям пожить спокойно! Вы-то сами что вытворяли пару лет назад, а? Помню, помню!

Все рассмеялись.

Среди ребят была и Соня — та самая девица, которая время от времени смотрела с Алессио порнофильмы в его комнате. Она положила ногу на ногу — лоскуток парео не мешал разглядеть кое-какие интересные подробности под ее купальником. Если можно так выразиться, Соня была экс-Франческой улицы Сталинграда. Теперь она работала продавщицей в магазине чулок «Кальцедония», и никто уже не помнил те времена, когда она была очень красива.

Вся компания ждала только его.

И наконец это случилось — он явился в полпятого вечера, когда жара немного спала. В светлых волосах тонна геля, голубые глаза прячутся за очками «Рей-Бан». «Алессио 24 см»…

Джессика и Мария чуть не умерли от счастья. Соня опустила глаза. Кристиано поднялся и в качестве приветствия от души хлопнул друга по плечу.

Алессио был без майки, в полурасстегнутых джинсах с выставленной напоказ резинкой трусов, на шее — стальные цепочки.

Опустившись на стул, он посмотрел из-под очков на свою стаю и глубокомысленно произнес:

— Эх, тяжела жизнь.

Алессио вел себя как царь царей. Он был хорош собой, и знал об этом. У него водились деньги — в основном от продажи кокаина. И в родном квартале у него была куча баб.

Анна увидела брата, когда плавала возле буйка. Она за полминуты преодолела расстояние до берега, как ураган промчалась среди зонтиков и сумок-холодильников и, визжа, повисла у него на шее. За ней, как всегда, следовала Франческа.

— Анна, ёшкин кот! Сегодня я не собирался купаться!

— Алессио, — насела на него девочка, — скажи, что я могу пойти на вечеринку сегодня вечером!

— Чего она подлизывается, кто-нибудь понял? — Алессио со вздохом обернулся к компании.

— Сегодня на площадке для роликов будет праздник, ты обещал!

— Сегодня вечером я работаю. Никаких праздников.

— Но ты обещал… — заныла Анна. — Ну, Алессио!

— Нет, — отрезал брат.

— Да отпусти ты ее! Что там может случиться? — вмешалась Соня. — Мы за ней присмотрим.

Анна косо глянула на нее, будто хотела сказать: ты-то, дура, чего лезешь?

— Я сказал — нет. Сходишь на эту вечеринку в августе, на Феррагосто[3], когда у меня будет отпуск. Все равно они будут повторять этот праздник.

— Но Феррагосто еще когда будет! — со злостью возразила Анна.

— Слушай, я без сил, спал всего час и только пришел. Не приставай ко мне — скройся с глаз.

Анна надулась и ушла. Франческа была довольна: подруга вечером останется с ней, а не пойдет на эти танцульки.

«Не приставай ко мне» — эта фраза брата заставляла Анну втаптывать в песок чужие полотенца, переворачивать детские ведерки и ломать замки из песка.

Может, это тебе пора оставить меня в покое?

Какой-то карапуз расплакался, когда башня, построенная с таким старанием, рассыпалась от удара ее ноги. Но Анна, ослепленная яростью, даже не остановилась.

Значит, решил посадить меня в клетку? Когда мне уже почти четырнадцать? Вот через месяц возьму твой мопед — тогда посмотрим. Посмотрим, как ты запоешь, если я уеду и найду себе мужика в два раза старше тебя. И ни ты, ни твой папаша ничего мне не сделаете! Вы все никак в толк не возьмете, что я уже выросла, что мозги у меня уже варят, что я запросто могу поступать по-своему!

— Какой ты строгий, Алессио, — улыбнулась Соня.

— Я не строгий, я просто знаю, как дела делаются. Если бы мне не надо было работать, я бы тоже пошел на площадку. Но я не могу за ней присмотреть — поэтому будет сидеть дома.

— Да что она там такого может натворить? — спросила Джессика.

— Она — ничего, этого еще не хватало. Но ты меня знаешь — если я узнаю, что кто-нибудь ее лапал, раздавлю, как Бог черепаху. Ее папаша о таких вещах вообще не думает… Поэтому мне приходится разбираться.

Кристиано пустил по кругу косячок с травой. Все столики были заняты. Справа и слева от них болтали, пили, смеялись, лапали за задницу девиц, которые специально дефилировали в купальниках, облизывая фруктовый сок на палочке.

— Черт, классная девка эта Франческа! — брякнул Кристиано ни с того ни с сего.

Все обернулись, чтобы посмотреть на девчушку. Точеная фигурка, светлые волосы… Даже дряхлые старики в панамках в изумлении провожали ее взглядом. Франческа была звездой улицы Сталинграда — такие красотки редкость для рабочего района. Она шла, положив Анне руку на талию и прижавшись щекой к ее плечу.

— Знаешь что, Алессио? Поедем-ка в Баратти, попроверяем кошельки у немцев! Туристы хреновы, — сказал Кристиано и смачно сплюнул.

На улицу Сталинграда, само собой, туристы никогда не заглядывали.

Но у Алессио, который поглаживал под столом бедро Сони, были совсем другие планы. Он ничего не ответил, взял Соню за руку, едва потянул, и девушка легко поднялась из-за стола. Кристиано тут же все понял.

Вообще-то Соня была Алессио до фонаря. Но чтобы закрепить за собой славу первого парня, нужно иметь много телок. Нужно метить территорию, без этого никак. А Соню можно было поманить — и она послушно, с желанием шла за кабинки.

— Эй, Алессио! Давай покажи класс! Мы хотим вас слышать!

Алессио прижал Соню к скрипящей стенке на самом проходе, на виду, оттянул вниз ее парео вместе с ниточками трусиков, мгновенно расстегнул молнию — и приступил к делу. Кучка ребятишек с водяными пистолетами застала парочку в самый разгар фрикций, но никто не смутился. Дети завернули за угол и дали взрослым возможность завершить начатое.

В тот день на пляж вышла и Сандра. Был четверг, но ей не нужно было идти на работу. Многие женщины принесли из дому складные стульчики и уселись посплетничать.

Розы, однако, среди них не было. Она, как обычно, проводила время в кресле перед телевизором. Лицо ее было бледным, ноги отекли, но она упорно сидела в душной каморке на четвертом этаже. Ее муж тем временем стоял на балконе, и она прекрасно знала, что он там делает.

Сандра поискала Розу глазами и с досадой подумала, что соседка к ней так и не зашла. И она понимала почему.

Э, да ладно… Устроившись поудобнее, Сандра развернула сегодняшнюю «Республику». Из всех женщин квартала только она читала серьезные газеты, и на нее смотрели с подозрением.

Внимание Сандры привлек заголовок: «Берлускони цитирует „Алису в Стране чудес“». Сандра нахмурилась, но продолжила читать. «Председатель Совета министров напоминает, что Италия — не Зазеркалье, а он не Алиса…» Так-так…

Она просматривала колонку комментатора, когда перед ней появилась нахмуренная Анна. Раз — и выхватила газету у нее из рук. Оппозиция выстоит. Меньше чем за год они свергнут это правительство.

Анна начала ныть, что все равно пойдет на праздник, что бы по этому поводу ни думал ее брат.

— Слушай, а по шее не хочешь? — Сандра потеряла терпение и забрала газету обратно.

Не слушая бранные слова дочери, она снова погрузилась в чтение, перелистывая страницы послюнявленным пальцем. Анна смотрела на мать и думала: «Война так война! Они у меня еще посмотрят. Я им всем покажу, на что способна. Из дома сбегу! Такое устрою, чтобы вы ко мне больше не цеплялись! Меня больше не удержишь!»

В злости она побежала к морю. Но не нырнула как обычно, а села на песок, надув губы. Тогда Франческа схватила ее за щиколотку и, смеясь, потащила в воду.

Франческа… Обнимая под водой лучшую подругу, Анна немедленно забыла и о вечернем празднике, и о своей идиотской семейке.

Наплававшись, они снова принялись бегать среди парней, игравших в волейбол. У них с Франческой была целая тактика. Например, они могли прыгнуть на Масси как раз в тот момент, когда ему передавали мяч. Или…

На мгновение Анна остановилась, чтобы отдышаться. Под зонтиком она увидела Донату. Анна с удовольствием отвезла бы ее к воде, но ей не хватало духу. Рядом эта жаба, Лиза, ела мороженое.

Затем она отыскала взглядом мать. Та отложила газету и оживленно беседовала с другими женщинами. Папашу носило невесть где — лучше бы он вообще не возвращался.

Алессио в баре не было, Кристиано вешал лапшу на уши какой-то девице.

На пляже было полно народу. И была Франческа — лучшее, что у нее есть, подруга номер один. Франческа только что прошлась колесом по воде, подняв ворох брызг, и теперь радостно улыбалась Анне.

Да, она ей как сестра. Больше чем сестра…

Если бы Анна подняла голову и вгляделась вдаль, возможно, она бы заметила человека, стоящего на балконе четвертого этажа.

Энрико наводил объектив бинокля на купальник своей дочери и обливался потом. На этот раз он видел достаточно. Он видел, как его дочь сидит на шее парня, грязного ублюдка из дома напротив. Он видел, как этот парень тискает Франческу. Он видел, как они вместе пошли в душ.

Вот именно, в душ… Руки Энрико дрожали, жилы на шее готовы были лопнуть. В тот момент он едва сдержался, чтобы не броситься на пляж. Но через пару минут они вернулись.

Ладно, он подождет. Он дождется, когда дочь вернется домой, и перед десятичасовой сменой объяснит ей по-хорошему, а может, и по-плохому, что она не должна вести себя как шлюха.

На этот раз он объяснит ей все как следует — и ей, и ее подруге-потаскушке, которая сбивает его малышку с пути истинного.

Ты посмотри, как они тискаются. Что же они творят?! Что же они, черт побери, творят?!!

Бинокль выпал из его рук.

Часть вторая

Водоросли

12

В полночь 13 августа 2001 года Алессио забрался на проржавевшую опору старой линии электропередачи, закрепив на поясе веревку для страховки. Он залез туда с ловкостью кота — в робе и привычной кепке «Чикаго Буллс». С такой высоты был виден весь мыс Пьомбино, уходящий в маслянисто-черное море.

Впереди, на третьей по счету опоре, в майке и шортах сидел Кристиано; потрясая арматурными ножницами, он подавал приятелю знак приступать. Кристиано просто обхватил столб ногами — у него не было с собой даже страховочной веревки. Но он ничего не боялся — в груди бешено колотилось сердце и теснились привычные эмоции, как у тринадцатилетнего хулигана.

Ночь была тиха и пустынна. Друзья были уверены, что поживятся без проблем. В венах Алессио бурлила кровь, смешанная с кокаином, — как всегда, когда они с Кристиано проникали в частные владения с дурными намерениями.

Они находились на огороженной колючей проволокой территории предприятия «Дальмине-Тенарис», посреди поля, поросшего тростником, напротив оазиса, принадлежащего Всемирному фонду защиты дикой природы. Рядом высились башни энергетического колосса «Энель». Луна подсвечивала испарения из болотистых низин, и это было красиво. Чуть поодаль росли чахлые кустарники, низенькие каменные дубы и ежевика. Потом было море, и больше ничего.

Вокруг шмыгала пара лисиц и летали тучи комаров. Парни неспешно делали свое дело. Фонариков у них не было — хватало серебристого лунного света, к тому же им не хотелось привлекать внимание охранников «Дальмине».

Домна была видна и отсюда. Огоньки ее невозмутимо мерцали над мысом, соревнуясь с маяком. Время от времени внизу, будто во сне, проплывали расцвеченные гирляндами круизные лайнеры.

Неподалеку на пляже сидели стайки подростков вокруг костров. Близился Феррагосто, почти никто не работал, и многие предпочитали выползти на Королевский пляж с пивом и травкой. Была там и тусовка с окраин — молодежь улицы Сталинграда. В отсутствие Алессио и Кристиано девушки скучали — им и в голову не могло прийти, что ребята вообще-то здесь, рядом.

Алессио смотал первую катушку медной проволоки и показал ОК на пальцах. Все шло как по маслу.

В ответ Кристиано изобразил, что скачет верхом на столбе, как на дикой лошади. Выглядело это похабно. «Вот придурок!» — подумал Алессио и неодобрительно покачал головой.

Несколько дней назад в заводской столовке кто-то проговорился, что в парке «Дальмине» полно меди. Парень не знал, что его слушают те, кто уже давно испытывает к меди повышенный интерес. «Там старую линию электропередач еще не до конца демонтировали», — сказал малохольный, и друзья немедленно уловили идею. Более того, они не стали откладывать ее реализацию.

В тот же вечер на машине с погашенными фарами они подъехали к заводу по производству стальных труб по грунтовой дороге, проложенной по полю для дрессировки охотничьих собак. Потом выбрали место, где тростник пониже и болото помельче, продрались сквозь колючую проволоку и наконец попали на территорию. Продажа меди считалась прибыльным делом, ради этого стоило и рискнуть.

Время от времени они посматривали по сторонам, чтобы убедиться, не засек ли их кто. Но вокруг было тихо и пустынно.

Примерно через час Кристиано заметил какое-то движение среди кустов и замер. Кто-то направлялся прямо к ним. Застыл и Алессио.

Через заросли тростника медленно ехала машина со включенными ближними фарами. «Полиция!» — мелькнуло в головах обоих парней. Вслушиваясь в шорох шин, они затаили дыхание.

Двигатель вскоре заглох, но из автомобиля никто не вышел. Друзья не знали, как поступить. Спуститься и дать деру?

Прошли еще минуты две, и фары погасли. Машина начала раскачиваться — тихо-тихо, взад-вперед, как кресло-качалка.

Алессио не сдержал улыбки, а Кристиано сделал характерный жест. Придурки! Кругом сплошные пляжи, что, другого места не нашли?

Тем лучше — это точно не полицейские, и вызывать полицию парочка из машины уж точно не станет. У них дела поважнее, надо так понимать…

Автомобиль неспешно качался, и парни снова принялись срезать провода. Не сказать, что это было легко. Оба обливались потом. Майки липли к телу; от моря поднималась влага, проникала в рот и в нос, затрудняя дыхание.

Внизу, на автостраде, машины с черепашьей скоростью двигались в порт. С такой высоты Кристиано видел лишь бесконечную вереницу желтых фар. Отпускники надеялись попасть на Эльбу первым утренним паромом. Кристиано ни капельки не завидовал этим городским выскочкам, которые будут отмечать Феррагосто в шикарном отеле или на пляже с белоснежным песком. Люди обеспеченные жили в другом мире, другой жизнью, и эта жизнь была скучна. Здесь же полно адреналина: совсем рядом кто-то занимается любовью, с минуты на минуту могут подскочить охранники, роятся комары, и, главное, перед ними целая прорва меди — куча денег, что ни говори.

Кристиано с хитрой улыбкой глянул вниз на своего друга детства, который, спрыгнув со столба, сматывал толстенный провод.

Все правильно: когда им было по двенадцать, они пробирались на стройплощадку вдоль главной автострады и ждали, пока отойдет намеченная жертва. «Иди отлей, придурок!» — мысленно подгоняли они работягу, и когда тот действительно отходил, начинали считать: «Раз, два, три!» На счет «три» они залезали в кабину экскаватора или погрузчика — тех гигантских штуковин, которыми им предстояло управлять через какие-то пять-шесть лет. Но тогда даже посидеть в кабине было в кайф.

Алессио поднял голову и, взглянув на машину, с усмешкой сказал:

— Что, до сих пор? Вот молодцы!..

Стерев пот со лба, он полной грудью вдохнул ночной воздух. Его так и подмывало расхохотаться во весь голос.

Воровать медь в ночи — будет о чем рассказать девчонкам! Он прекрасно знал, что в определенный момент на их глупеньких личиках появится особая улыбка. Губы еще поджаты, но на самом деле готовы к поцелую. На что ему эти девчонки? Алессио нравились девушки, которые, может, и влюбляются в проходимцев, но потом выходят замуж за банковских служащих.

Интересно, банковские служащие имеют возможность повеселиться за своей конторкой? Если когда-нибудь — и этот день обязательно наступит! — он встретит Элену на улице, он скажет ей: «Так и надо, молодец! Выходи за этого занудного упыря из „Юникредит-банка“! А я горжусь тем, кто я есть. Потому что я не протираю задницу, а живу по-настоящему».

Водитель автомобиля наконец завел двигатель, и через минуту машина скрылась за поворотом, скрипя гравием.

— Приятно было познакомиться! — рассмеялся Кристиано.

Алессио сделал вид, что аплодирует.

Взглянув на часы, друзья поняли, что на шутки времени не остается. Они снова принялись резать, превозмогая боль в руках. Успокаивало осознание того, что меди они успели набрать в промышленных масштабах.

Так, с резаками в руках, они просидели на столбах почти пять часов. На заре им хотелось проораться, чтобы прочистить легкие. Не так-то легко обмениваться фразами вполголоса, а то и просто молчать из страха потревожить охрану, из опасения, что кто-то из водителей грузовиков на парковке при входе проснется и начнет сигналить. А ну их ко всем чертям!

Когда все было кончено, они окончательно взопрели и не чувствовали ни рук, ни ног. Вокруг никого не было, даже машин на шоссе не наблюдалось. Вскоре, однако, закончится смена, и рабочие начнут разъезжаться по домам, на автобусах и автомобилях приедут их сменщики.

Чавкая по илу резиновыми сапогами, парни отнесли к машине Алессио последние мотки проволоки. Часть добычи засунули в багажник, остальное, что не влезло, положили на заднее сиденье. Под весом меди кузов заметно просел.

Алессио вел машину аккуратно, стараясь объезжать рытвины. В салоне было слышно, как квакают лягушки, а чертовы комары доставали и здесь. Кристиано сидел и почесывался.

Выехав с территории «Дальмине», Алессио прибавил скорость. Кристиано с торжествующим видом треснул кулаком по лобовому стеклу и врубил магнитолу на полную мощность.

I’m blue, da ba dee da ba die… I’mblue, ifIwasgreenIwoulddie… — орало радио, и парни издали победный клич, не в силах больше сдерживать эмоции.

— Три тысячи лир за кило помножить на…

— На… Сколько у нас там? — спросил Алессио, бросив взгляд в зеркальце заднего вида.

— Полтонны, не меньше! — восторженно выдохнул Кристиано.

— Нормалёк…

За одну ночь они срубили бабла на месячную зарплату в «Луккини».

— Вот и я говорю — нормалёк. Повезло нам — сигнализация не сработала.

— Ну да, а охрана дрыхла или порнушку гоняла…

— Алессио, послушай-ка… — Кристиано уставился на друга красными от усталости глазами. — Завтра вечером едем в «Джильду» — и никаких «нет», понял?

Город еще спал, кроме «пежо» Алессио, не было ни одной машины.

Парни въехали на улицу Сталинграда и, поглядывая на окна, переложили медь в гараж. Затем пересекли двор, и каждый скрылся в своем подъезде.

Кристиано прислушался. На втором этаже за дверью плакал ребенок. Это был его ребенок, но он не спешил в этом признаваться. И тем более не собирался жениться на матери новорожденного. Погуляли, и хватит. В конце концов, она сама виновата…

Младенец не умолкал.

Кристиано постоял под дверью. Возьмет она его наконец на руки?! Хотелось позвонить, но не хватало духу.

Парень повернулся и в два счета преодолел оставшиеся ступеньки до третьего этажа.

Алессио изо всех сил старался не шуметь. Он догадался снять ботинки и не стал включать свет. Однако просочиться в комнату не удалось — как назло, в потемках он налетел на табурет. Грохот был оглушительным. Немедленно послышался щелчок выключателя, и в коридор вышла заспанная Сандра.

В грязной робе Алессио чувствовал себя вьетконговцем из фильма «Апокалипсис сегодня».

— Ну-ка объясни мне… — укоризненно проговорила Сандра. Зевок помешал ей закончить фразу. На лбу под прозрачной кожей дрогнула жилка.

Алессио взглянул на мать — сутулая женщина в халате, измотанная, бледная, сильно постаревшая в последнее время. Жалко ее… Тянет семью из последних сил, а на папашу никакой надежды. Был бы он хорошим сыном, сделал бы ее счастливой…

— Мама, — сказал он с неожиданной нежностью в голосе, — возвращайся в кровать и, пожалуйста, ни о чем не спрашивай. Клянусь, ничего такого не произошло.

Сандра продолжала молча стоять.

— Мама, прости, я весь грязный…

С этими словами Алессио обнял мать, чего не делал уже тысячу лет.

— Я и так ни о чем не спрашиваю, — пробормотала Сандра, качая головой, — но обещай мне…

— Шшш… тихо, — Алессио поднес палец к губам, — не надо, мама.

— Обещай мне, — продолжила Сандра и, не выдержав, улыбнулась. — Обещай, что сегодня ты в последний раз бродил ночью по неизвестно каким делам.

Алессио рассмеялся и кивнул.

Так они и стояли, обнявшись, когда из комнаты вышла Анна. Этакий ангелочек босиком и в летней пижамке. Во все глаза она смотрела на самых дорогих для нее людей. Лицо матери, прижатое к плечу брата, было счастливым.

13

В воде плавали водомерки и еще какие-то насекомые. Теплый, густой бульон просто кишел живностью.

Анна и Франческа, в закатанных до колен спортивных штанах, с кедами в руках, брели сквозь заросли камыша. Ногам было щекотно, но девочкам это нравилось.

Франческа повернула к подруге хорошенькое личико:

— Анна, ты точно меня не разлюбишь на следующий год?

— Вот зануда!..

При каждом порыве ветра над болотцем поднимался снегопад из пыльцы. Солнце застряло на полпути к земле, раздулось, раскалилось и не желало заходить.

Зачем только они принимали душ, ведь все равно испачкались!

Пахнущие шампунем волосы мало-помалу вбирали в себя другой запах — тяжелых, душных испарений. Пыльца заставляла кожу зудеть, казалось, будто они сквозь мотки шерсти пробираются.

Девочки приходили сюда каждый вечер после ужина уже много лет подряд. К десяти их уже ждали домой.

Сначала они перелезали через забор, затем, заткнув нос, преодолевали канализационный сток, потом вот это болотце и наконец попадали на пустынный пляж между двумя огромными валунами. На пляже они начинали носиться туда-сюда. Вокруг не было ни души, и можно было раздеться догола или вопить всякие непристойности.

Вокруг было полно разбитых лодок — рыбаки свозили их сюда, чтобы не платить налог на утилизацию.

Прибрежная полоса казалась черной от водорослей — разложившиеся до состояния кашицы, они пахли мочой, хлебом и йодом.

Сжимая в руках бумажный пакет с остатками ужина, Анна проворно шагала вдоль берега. Она с радостью думала о Феррагосто, о завтрашнем дне и, прищурившись, смотрела на красный солнечный диск. Ей казалось, что все в ее власти.

Франческа топала сзади. За ужином она дала себе слово, и его, пожалуй, стоило сдержать. Правда, ее одолевали некоторые сомнения. «В самый подходящий момент мне, конечно, не хватит духу», — думала она.

Анна остановилась, засунула два пальца в рот и громко свистнула.

— А вдруг кого-нибудь из них не будет? — сказала она, и девочки замерли в ожидании.

Они давно уже договорились никому не рассказывать о пляже. В третьем классе Франческа предложила: «Пусть это будет только наше место». И Анна сразу же согласилась: «Давай! Только ты и я…»

Через пару минут к ним стали сбегаться коты, жившие под лодками.

— Раз, два, три, четыре… — считала Франческа. — Ура, все пришли!

Девочки кормили кошек, почесывали их, не опасаясь подцепить блох. Какие блохи, если рядом море!

Больше века назад здесь был порт. Ну, не порт, а причал, от которого удобно было подниматься к рыбному рынку. А потом про него все забыли.

Здесь, на побережье, можно было найти кучу интересных вещей. В «археологических раскопках», как они это называли, особенно преуспевала Франческа. Ей нравилось отыскивать следы других людей. Обнаружив в песке керамический черепок, она была уверена, что это осколок сосуда древних римлян. Нахальная надпись «Made in China» ее не смущала.

Но сегодня Франческа была рассеянна. Она села на кучу камней, поросших плющом, и задумалась.

Место самое подходящее. Может, завтра? Нет, завтра будет слишком поздно.

Девочка подняла голову и пристально посмотрела на Анну, свою лучшую подругу. Анна стояла в окружении куцых хвостов.

Нужно сказать ей сейчас, решиться… и сделать это.

Анны наклонилась и почесала за ушком серую кошку. Кошка легла на спину и подставила брюшко. Анна засмеялась.

Под кожей Франчески пульсировала горячая кровь. Анна гладила кошку, и Франческа вдруг подумала, что ее подруга здорово изменилась. Она стала женственной, и это волновало Франческу. Когда она смотрела на Анну, в ее собственном немного угловатом теле будто цветок распускался. Нино в ней таких чувств не пробуждал.

Нужно набраться храбрости и сказать ей… Скрывать больше нельзя…

В детстве они были одним целым, но теперь все больше отдалялись друг от друга. Анна строила наполеоновские планы: «Я стану судьей, адвокатом, сенатором», — а Франческа ни о чем таком даже не мечтала. Хотя вроде и дурой не была…

Наигравшись с кошками, Анна села на проржавевший остов лодки и стала смотреть на море. В закатных лучах море казалось огненно-бурым. Франческа уселась рядом и обхватила руками свои коленки.

— Франческа, — сказала Анна, не глядя на подругу, — моя мать полностью разочаровалась в жизни. Она думает, я ничего не замечаю, а я все вижу! Может, я покажусь тебе последней сволочью, но… я хочу уехать отсюда. Я хочу славы!

Франческа сглотнула и проговорила:

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Но Анна ее не слушала. Она всматривалась в зубчатые очертания Эльбы, и по ее глазам читалось, что она далеко отсюда.

— Я не хочу стать неудачницей… Соня, Джессика, да хотя бы мой брат — всю неделю работают, а потом отрываются в выходные. Перспектив никаких. Женятся, нарожают детей и в конце концов помрут. И что? Кто-нибудь их заметит? Да никто!

— Значит, нужно на телевидение устроиться…

— Да нет же! Все эти шоу-гёрлс — кто они? Какой-нибудь Фабрицио Фрицци с первого канала — разве он войдет в историю? — Анна яростно махнула рукой. — Ну да, телеведущий… Но разве он серьезный человек?… Ты что-то хотела мне сказать? — вдруг спохватилась она.

Франческа слушала подругу, пожирая ее глазами. Изнутри ее жгло одно вполне определенное слово, но Франческа не решалась произнести его вслух.

— Нет, ничего, — ответила девочка и лишь сильнее побледнела. — Хотя послушай… Тот, кто родился здесь, где даже приличного кинотеатра нет, тот, кто вырос в этом дерьмовом квартале, по-твоему, может войти в историю?

— Нет, ты не понимаешь. Ты пессимистка до мозга костей. Представь, что я стану профсоюзным деятелем, как следует разозлюсь на «Луккини» и устрою здесь такую забастовку, что придется даже домну погасить, а? Круто, правда?

Франческа пожала плечами. По поводу «Луккини» она думала только то, что, если бы ее отец однажды не вернулся со смены, она бы вздохнула с облегчением.

Анна говорила о Милане и Риме, о юриспруденции, о том, что ей хотелось увидеть и узнать, — видимо, без подруги. В конце концов Франческа поймала себя на том, что ей хочется придушить Анну, чтобы она замолчала… крепко прижать к себе и держать, держать…

Она тоже стала смотреть в сторону Эльбы. Там, кажется, есть железорудные карьеры? Вот в такой карьер она бы и спрятала Анну. Чтобы ни-ко-му…

— Франчи, я хочу стать кем-нибудь, понимаешь? Но у меня словно крылья подрезаны. Я даже не верю, что завтра нас наконец отпустят на праздник!.. Упс, кажется, все меняется!

Она уедет. Оставит меня одну. И что я без нее буду делать?

«Анна» — это слово Франческа научилась писать сразу же после слова «мама».

На самом деле Франческа не слушала подругу — она пыталась подавить в себе… Что? Вот именно, притворяться было бесполезно. И сдерживаться тоже. Дни, месяцы, годы — сколько еще это может продлиться? Так больше нельзя…

— Я хочу добиться чего-нибудь в этой жизни, но хочу, чтобы и ты добилась.

Когда быстрый язык Анны произнес это самое «ты», Франческа дрогнула.

— Ты, — сказала Анна с восхитительной улыбкой на лице, — ты для меня самый важный человек в мире.

Бум!

Мир рухнул. Франческа закрыла глаза.

Ты должна это сказать, должна…

Она приоткрыла рот и ощутила послевкусие пыльцы, перемешанной с водорослями.

Ты должна произнести эти слова.

Франческа медлила.

Ты должна сказать всю фразу целиком: сначала местоимение, потом глагол и еще одно местоимение. И потом сделать это. Иначе тебе не жить.

Вернувшись домой, Анна тут же бросилась в ванную чистить зубы. Она орудовала щеткой с такой силой, что на деснах проступила кровь. Потом, подняв глаза к зеркалу, она наконец решилась взглянуть на себя. Лицо перемазано зубной пастой, глаза расширены от ужаса…

«Я нормальная, совершенно нормальная, ничего плохого не случилось, я абсолютно нормальная! — уговаривала она себя. — Франческа больна. Нет, не может быть! Ничего еще не потеряно… Да ладно, ты прекрасно знаешь, что так не проигрывают! И что ты тогда психуешь из-за какой-то глупости? Успокойся, иди спать. Завтра Феррагосто, праздник. Во всем ее папаша виноват, это чудовище!»

Как следует прополоскав рот, Анна вытерла лицо и попыталась улыбнуться своему отражению. Мятой пахнет… Ну вот и все, все позади…

Но уже в кровати она снова стала мучиться сомнениями. Сердце неистово колотилось, кровь прилила к щекам. Хватит, прекрати немедленно!

С улицы доносились гудки автомобилей. В комнату просачивался лунный свет, но сна не было ни в одном глазу. Заснешь тут…

Всего несколько часов — и завтра все будет по-другому. Но почему же тогда, черт побери, она больше не радуется предстоящему празднику? Почему не трепещет от мысли о мальчиках и громкой музыке, почему лежит тут и думает совсем о другом?

Да уж, молодец, такая крутая, хочешь стать президентом Италии — и в штаны наложила от страха.

Франческа лежала с закрытыми глазами и перебирала в памяти события двухчасовой давности.

Про себя она поклялась: ничего не случилось, и говорить об этом она никогда больше не будет. Но… в темноте своей комнаты она могла снова и снова переживать это ничего.

Все-таки это случилось. Анна разозлилась потом и даже оттолкнула ее, но сначала… Франческа широко распахнула глаза, и по потолку в бесконечном повторе побежали волнующие кадры.

На кухне что-то разбилось, отец Франчески начал орать.

Франческа не была бойцом. Она не хотела завоевать мир, как Анна. Она и не была такой, как Анна. Она отличалась от всех девочек квартала, от девочек вообще. И она с этим смирилась еще в первом классе школы. Этот мир ей не нравился.

Но она любила Анну.

Франческа заткнула уши. Ей не хотелось слышать крики и тупые звуки ударов — отец опять бил мать. Господи, как все это надоело… То, что она сделала, не может быть ужасным. По крайней мере, она была честна. И думать об этом ей никто не может запретить. Если надо, она будет сдерживать свои чувства, скрывать их, как скрывает синяки, поставленные бабуином…

Вскоре наступила тишина, и в голове Франчески снова замелькали яркие кадры.

Холодное молоко с мятой в высоком стакане; длинная ложечка, которая приятно позвякивала, когда содержимое стакана размешивали. Полдник с Анной много лет назад.

Тот день, когда они впервые набрели на пляж с разбитыми лодками. Анна тогда воскликнула: «Ооо!»

Земляная черепаха.

Пятно на трусиках, которое нужно прятать.

Ну вот, она уже засыпает…

Ракушка, которую восьмилетняя Анна подносила к уху и делала вид, что говорит по телефону: «Помолчи! Море мне рассказывает что-то очень важное».

Франческа любила представлять, как они с Анной садятся на первый утренний паром на Эльбу, как, стоя на носу, она прижимает Анну к себе, глядя на приближающийся остров. Если бы это осуществилось… Франческа надела бы самое красивое платье, положила бы в сумку маску для подводного плавания, ласты и даже ролики. Она бы все продумала: стала бы и готовить, и стирать, и нашла бы, куда сходить потанцевать. И жили бы они в маленьком доме у железорудного карьера…

Анне никак не удавалось заснуть. Вся в поту, она без конца ворочалась и молилась, чтобы все это наконец прекратилось. Голова гудела, как вентилятор, включенный на полную мощность; Анна злилась на простыни, била подушку. В какой-то момент она включила ночник и схватила первый попавшийся учебник: «История итальянской литературы. Часть 3». Открыв книгу наугад, она прочла: Джованни Пасколи.

Она прекрасно относится к Франческе. Вряд ли она встретит человека, к которому будет так же относиться, просто потому… потому что. Потому что они росли вместе, всё и всегда вместе делали и знали друг о друге каждую мелочь. Однако было одно «но».

«Наперстянка пурпурная». Из сборника «Первые стихотворения», белые стихи.

Анна пыталась читать, чтобы не возвращаться к тому, что произошло на пляже. Но вместо строчек в книге видела совсем другое. Солнце, наполовину спрятавшееся за остров, Эльба, живая и черная. Там, на пляже, у нее перехватило дыхание, а потом в нос проник запах Франчески — запах фундука, миндаля и кошачей шерсти. Над морем поднимался пар…

Проанализируйте стиль произведения. Проанализируйте текст.

Сидят и смотрят друг на друга.

Одна светловолоса, одета просто и глядит открыто;

Другая…

«Нет, этого не может быть на самом деле, — думала Анна. — Франческа сказала те самые слова, а потом сделала то, что сделала. Но я-то, я… Почему я ответила на это? Не понимала, что происходит? Нет, прекрасно все понимала. Но любопытство взяло верх…»

Анна вспомнила светлые глаза Франчески. Нет уж, я тоже отчасти виновата.

Там, на пляже, на них смотрели коты. Или не смотрели, получив свою порцию ласки?

Потом Анна наконец опомнилась и помчалась прочь сломя голову. И Франческа тоже побежала, но в противоположную сторону. Обе оставили кеды на песке.

Анна успела обо всем сто раз подумать, пока мчалась с расширенными от ужаса глазами, не обращая внимания на осколки стекла, впивающиеся в ступни. То она думала, что ненавидит Франческу… что любит ее… что никогда в жизни больше с ней не заговорит…

В конце концов, выскочив на шоссе, она увидела Франческу, которая стояла в свете фонаря, согнувшись в три погибели и переводя дыхание. Она ждала Анну.

Джованни Пасколи написал стихотворение «Ноябрь» в тысяча девятьсот…

Они молча шли по дороге вдоль облупившихся гаражей. Их дома были уже рядом. Сотни светящихся окон перекликались друг с дружкой, будто говоря: «Вы в безопасности». Девочки изо всех сил старались не смотреть друг на друга.

Во дворе Нино, возившийся со скутером, приветственно махнул им рукой. Кристиано, как обычно, вопил: «В „Джильду!“ В „Джильду!“» — и сопровождал свои выкрики неприличными жестами. В глубине на скамейке кружком сидели взрослые девицы — чесали языками и стреляли глазками. Звезды, будто веснушки, усыпали все небо, но Анна и Франческа, казалось, ничего не замечали.

— Значит, завтра в два…

Голос Анны был на удивление спокойный.

— Да, в два, но никакого моря. Платья померяем — и все.

На лице Франчески застыла вымученная улыбка, расширенные глаза лихорадочно бегали.

Больше котов они кормить не пойдут — в этом Анна была уверена.

Она захлопнула книгу, закрыла глаза и подумала, что, в конце концов, коты и без них прекрасно обойдутся.

Побаливали исцарапанные ноги.

Жалко кеды — почти новые были.

14

Около полуночи Анна и Франческа наконец заснули. Но их родители не спали.

Роза смотрелась в зеркало и тампоном, смоченным в спирте, прижигала рану на скуле; под глазами у нее было черно.

В соседней комнате Энрико, растянувшись на диване, смотрел повтор передачи «С-кварк». Лицо его ровным счетом ничего не выражало.

Сандра тоже смотрела телевизор — журналистское расследование о несчастных случаях на производстве. Включенный вентилятор дул ей прямо в лицо. Барабаня пальцами по подлокотнику кресла, она судорожно вспоминала, кому бы могла позвонить. Сорок четыре года, а ей приходится субботим вечером сидеть дома в одиночестве… Сандра злилась на Артуро, но и скучала по нему. В глубине души она надеялась, что хотя бы на Феррагосто муж вернется.

Тем временем Артуро разговаривал по мобильному телефону у стойки бара в Сан-Винченцо. На запястье у него появились новые часы, и дела, судя по всему, шли неплохо. Артуро был обаятельным мужчиной, и на него с интересом поглядывали многие женщины, однако назвать его ходоком было бы преувеличением. Более того, Артуро с удовольствием вернулся бы домой, к Сандре. Он сказал бы ей: «Давай одевайся!» — и отвел бы на танцы. Но момент был неподходящий. Артуро попал в струю, и на этот раз его жизнь, кажется, по-настоящему менялась. Сандра попросит развода? Что ж, пусть так. Он даст ей развод и снова сделает ей предложение. И они поженятся на Капри или в Позитано.

Еще больше Артуро хотелось позвонить сыну. Внутри просто все зудело — так хотелось услышать голос Алессио, убедиться, что у него все в порядке. Артуро был здорово привязан к упрямцу, который продолжал ишачить на «Луккини», в этой дыре. Кроме того, дома его ждала малышка Анна…

Наконец он решился. Откинул крышечку одного из двух мобильных телефонов и набрал номер. Губы его тронула мечтательная улыбка.

Но телефон Алессио, лежавший на заднем сиденье «пежо», звенел впустую. Трель потонула в реве магнитолы.

Парни припарковались на краю сосновой рощи в Фоллонике. У каждого в заднем кармане джинсов торчал кошелек, набитый выручкой от продажи меди.

На Кристиано была оранжевая флюоресцентная рубашка, которую было видно за километр. «Я прямо как супермен!» — подумал он, надевая ее: со вкусом у него всегда было плоховато. Глотнув спиртного для храбрости, он собирался навестить сынишку перед выходом, но ему не хватило духу. Теперь он и не вспоминал о нем, предвкушая удовольствия.

Алессио, как всегда, был неотразим. Одетый в стильную белую приталенную рубашку, он шел впереди Кристиано. К хорошему или к плохому, но вчера двое полицейских в одном из баров Пьомбино сказали ему: «Сходил бы ты, парень, на кастинг на Пятый канал, чем краденую медь продавать. За дураков нас держишь?»

Между деревьями уже просматривалось неоновое пятно, по мере приближения приобретавшее очертания вывески. Некоторые буквы не читались, но название и так все знали наизусть.

На вход стояла очередь.

Кристиано недовольно фыркнул, а Алессио, похлопав себя по карманам, обнаружил, что мобильник оставил в машине.

Какого-то молокососа в стороне нещадно рвало. Из дверей вывалился четырнадцатилетний пацан, спустил трусы и заорал: «Я порнозвезда! Я Рокко Сиффреди!», — но никто даже бровью не повел.

Это был единственный «секс-клуб» от Гроссето до Ливорно. Табличка на входе предупреждала о фривольном содержании программы заведения и не рекомендовала входить тем, «кто считает подобные представления оскорбительными для морали». Прочитав объявление, Алессио криво усмехнулся.

Отстояв полчаса в очереди, парни заплатили за вход тридцать тысяч лир и наконец попали внутрь.

Воздух внутри был таким плотным, что они почувствовали себя втиснутыми в корзину с грязным бельем. Воняло потом, рвотными массами и дезинфицирующим средством. Thesummerismagic. Oh, oh, oh… Thesummerismagic… — в полную мощь ревели динамики.

Прокладывая себе дорогу локтями, парни пробрались к бару и между двух лысых голов увидели стриптизерш. У стального шеста на краю сцены извивалась восхитительная брюнетка: металлический блеск стрингов и коричневые кружки сосков… о-ох! Рядом, у второго шеста, работала стройная блондинка в боди, напоминающем змеиную чешую.

Парни уселись за шаткий столик, вытянули ноги и заказали два «Негрони».

Кристиано прикинул размеры бедер и грудей стриптизерш — будто оценивал туши, вывешенные на скотобойне. Классные девки, заключил он.

Никто не обращал внимания на осыпающуюся с потолка штукатурку, на черную плесень, цветшую по углам. Никого не смущали продавленные, в прямом смысле видавшие виды диваны. Впрочем, нет. Один эстет все-таки нашелся. «Интересно, уборщики когда-нибудь заходят в эту дыру?» — брезгливо подумал Алессио. Он никогда не любил «Джильду». На его взгляд, брюнетка крутилась у шеста нехотя, все ее движения были предсказуемы. Ей было явно за тридцать, и под толстым слоем тонального крема на лице просвечивала угреватая кожа. Заметно было, что перед выходом на подиум она сунула под язык таблетку экстази. Улыбки девушек-зайчиков, занимавшихся консумацией, были кислыми, тратиться на них не хотелось. Тем не менее Алессио отпускал плоские комментарии, посмеивался — только ради друга.

А дружок уже был хорош…

В какой-то момент Кристиано заметил в толпе своего работодателя, вскочил со стула и принялся размахивать руками. Шеф, шестидесятилетний тип в гавайской рубахе, под которой угадывалось брюшко, как раз запихивал доллар в боди блондинке. Когда Кристиано окликнул его по имени, тот обернулся и прокричал ему: «Эй, иди сюда!» — и Кристиано помчался на зов, как верный пес.

Оставшись в одиночестве, Алессио со скучающим видом продолжил посматривать по сторонам.

Кристиано и его шеф о чем-то возбужденно говорили. Потом толстяк хлопнул парня по плечу, и тот сел рядом с ним за столик. Белокурая девушка продолжала лениво извиваться у шеста. Она была молоденькая, даже слишком. Скорее всего, славянка. Алессио подумал, что блондинка чем-то похожа на Франческу. От этой мысли его бросило в дрожь.

Девушка закончила танец, и работодатель Кристиано поманил ее волосатым пальцем. Она подошла. Он что-то сказал ей, и она кивнула. Мужчины встали и вслед за девушкой пошли в сторону приватного кабинета.

Алессио вскочил. Ему ли не знать, что последует дальше. Сейчас это неземное создание устроит перед ними стриптиз. Снимет свое боди, и…

Острое чувство отвращения заставило Алессио двинуться к выходу. Он бы с удовольствием сдал полиции подонков, заставляющих работать в этой грязной дыре несовершеннолетних девочек из Восточной Европы. Но… разве его это дело?

На улице Алессио вывернуло. Давненько с ним такого не случалось. Реакция, как у четырнадцатилетнего придурка после школьной вечеринки…

Очередь перед входом рассосалась. Улица была пуста, стрекотали цикады, в ночном небе мерцали звезды. Постояв немного, Алессио побрел в рощу.

Там он уселся на скамейку. Воздух был чист, время от времени на землю с тихим стуком падали шишки. Сейчас он посидит пару минут и уедет. Без друга. А ну его… Пусть топает пешком или ждет утреннего автобуса — его проблемы. Представив Кристиано перемазанным дешевой помадой,

Алессио сморщился. Снова подступила тошнота, но на этот раз он справился с собой.

Уходить не хотелось. Алессио прикрыл глаза и расслабился. Перед глазами замелькали картинки из его жизни. Школа, девчонки, завод…

Вдруг его обожгло огненным жаром.

Алессио увидел самого себя стоящим под чистым, неправдоподобно голубым небом. Светлые волосы взъерошены, лицо перепачкано чугунной пылью. На нем оранжевые штаны с люминесцентными полосками и грязные рабочие башмаки.

На заводе обеденный перерыв, и он только что вышел из столовой. Сердце бьется сильно и ровно.

Главная улица города, наводненная прохожими. Алессио как вкопанный стоит перед витриной ювелирного магазина. Полдень. Молодая мамаша задела его коляской, и он вдруг повернулся и сказал «Простите», чего совсем от себя не ожидал.

Это было 12 июля 1998 года. Солнце не жгло, а щедро заливало все вокруг. В витрине, будто живые, сверкали драгоценности. Алессио смотрел на них как загипнотизированный, комкая в руках бейсболку, ту же самую — «Чикаго Буллс». Он смущался, как ребенок.

Так продолжалось, пока владелица магазина не вышла на порог и не спросила с дружелюбной улыбкой: «Вам помочь?»

В тот момент Алессио не помешали бы костыль, чтобы удержаться на ногах, и добрая порция виски, чтобы успокоиться.

Так он и вошел в магазин — в рабочей одежде, весь красный от смущения. «Мне нужно кольцо», — вполголоса сказал он синьоре…

Роща тихо шумела, словно хотела успокоить парня. Ладно, не надо… Алессио сидел не двигаясь. Он прекрасно знал, что от этого воспоминания никуда не уйти, да и приходит оно не в первый раз. Но отчего же так жжет в груди?

Элена… Она сидит перед ним в ресторане «Старый причал». Каштановые волосы собраны в хвост, веки чуть тронуты голубыми тенями. Ей есть чем гордиться. Она получила шестьдесят баллов из ста на выпускном экзамене. На ней белое хлопчатобумажное платье с небольшим вырезом. Платье простое, но очень ей идет.

Элена во всех подробностях рассказывает, как проходил экзамен. Она без запинки читала по-гречески, но споткнулась на аористе. Он даже помнил, что речь шла об аористе — это какая-то хренотень, связанная с грамматическими временами. Вообще-то Алессио все это было до лампочки, и он в сотый раз спрашивал себя, как ему удалось подцепить такую девчонку, как она, которая говорит сложно и не проглатывает согласные в словах.

Элена была дочерью главврача из больницы Пьомбино, а он — простой парень с окраины. Ну и что? Социальная пропасть не мешала им заниматься любовью. Везде — даже в школьном туалете и между шкафчиками в раздевалке спортзала. Алессио был у нее первым и единственным, и их по-настоящему тянуло друг к другу.

Элена говорила, говорила и говорила, ее было не остановить. Она не прерывала фраз, не делала пауз… Но в какой-то момент он положил свою руку поверх ее.

«Слушай…» — сказал он.

Вскоре она поступит в Пизанский университет, чтобы изучать менеджмент на предприятии, снимет квартиру вместе со своей школьной подружкой и в Пьомбино будет приезжать все реже и реже. Но тогда он этого не знал.

«Ну, это, — продолжил он, — я что хотел сказать…»

Элена взглянула на него с удивлением. Возможно, она уже начинала подозревать, что он так и останется работягой, классным парнем, но…

«Я уже давно… Наверное, это непросто… Но все-таки это… Ну, мы с тобой вместе уже давно, еще со школы, и я подумал, что… ну… Если ты согласна, то я бы… Я что хотел сказать… Черт! — Алессио выдавил улыбку, улыбка получилась кривой. — Ну, в смысле, ты закончила школу, а я ни черта не закончил, ну и все-таки…»

Элена молчала, давая ему возможность высказаться.

«Мне надо тебе вот что сказать…» — Алессио засунул руку в карман и извлек оттуда бархатную коробочку.

Потом он открыл эту коробочку, и она вздрогнула.

Алессио думал, что никогда в жизни не справится, не сможет произнести эту дурацкую фразу. И все же — на тебе! — все-таки выговорил ее, придурок.

«Элена… — Пауза. — Ты выйдешь за меня замуж?»

Кто-то толкнул Алессио в спину, и он вернулся в реальность. Воспоминания мгновенно улетучились. Не двигаясь, он раздраженно произнес:

— Даже видеть тебя не хочу!

— А, значит, это точно ты! — сказал кто-то, но явно не Кристиано. — Что ты тут рассиживаешь? «Джильда» не по нутру?

Алессио резко обернулся и остолбенел. На его лице расцвела искренняя улыбка.

— Не может быть! Не верю! — Он бросился обнимать подошедшего парня. — Сколько времени я тебя искал, придурок ты этакий!

— Ну вот, — засмеялся парень. — Ты, смотрю, чувствительным стал. Ты что тут сидишь, а? Девки из «Джильды» совсем заездили?

— Черт, где ты все это время пропадал, а? Совсем про меня забыл, сукин сын!

— Да я тебя со спины разглядел. А ты говоришь — забыл!

Парни снова обнялись.

— Ты совсем не изменился, — сказал Алессио. — Так где же ты пропадал?

— Если скажу, не поверишь.

— А ты скажи! — Алессио хлопнул приятеля по плечу.

— В России. Черное море бороздил.

— Черт побери, да ты ненормальный!

— Слегка, — усмехнулся парень. — Но теперь вот вернулся. Кстати, ты так и работаешь на «Луккини»?

— Приходится.

— И где?

— В последнее время на мостовом кране.

— Молодец! А я, — парень с улыбкой подмигнул Алессио, — новый оператор проволочной заготовки. Со следующей недели.

— Клааас! — Алессио чуть не подпрыгнул. — До этого момента вечер был просто дерьмовый, настолько, что меня даже выворотило! А тут ты появляешься, да еще говоришь, что мы вместе будем работать. Слушай, что ж ты тогда исчез, а?

Парень сделал неопределенный жест рукой:

— Давай не будем вспоминать, темная история. Ты-то как? Как Элена? Она знает, что ты тут прохлаждаешься?

Алессио изменился в лице:

— Не упоминай…

— … всуе. Ладно, молчу. Захочешь — расскажешь.

— Не захочу. Слушай, не порти мне вечер. Кристиано уже постарался! — буркнул Алессио.

— О, Кристиано! Этот кретин еще жив?

— Этот кабан еще нас переживет.

Маттиа Алессио не видел с 1998 года. Он исчез из его жизни в 1998-м, примерно в то же время, что и Элена. Алессио даже стреляться собирался. Не всерьез, конечно, но тряхнуло его здорово.

— Слушай, гад, — сказал он, — сейчас ты поедешь со мной — и никаких отговорок! И спать тоже останешься у нас. Это самое малое, чем ты можешь искупить…

— Слушаюсь, шеф! Я к тому же без колес. Но… А Кристиано твой как?

— Перебьется, — махнул рукой Алессио. — Пошли к машине.

Парни росли вместе. Маттиа тоже жил на улице Сталинграда. В шестнадцать у него начались проблемы с правосудием: недоказанное участие в краже со взломом. Потом, в 1998 году, Маттиа попался еще на чем-то и был вынужден бежать за границу. Как совершеннолетнего его прямиком отправили бы в тюрьму Ливорно. Работать в российскую транспортную компанию ему удалось устроиться каким-то чудом.

И все же Маттиа нельзя было назвать безнадежно плохим человеком — это следует уточнить.

— Ты уверен, что хочешь оставить его за бортом? — спросил он, усаживаясь в машину. — Кристиано ведь психанет.

— Да пусть психует, придурок! — сказал Алессио, поворачивая ключ зажигания. — Раньше надо было думать. Друг, который трахает несовершеннолетнюю в компании своего шефа, — как тебе такой расклад? Пусть спасибо скажет, что я ему морду не набил.

На заднем сиденье чирикнул мобильный телефон.

Алессио взял его и увидел на экране надпись: восемь вызовов без ответа.

Папа.

Алессио переключил передачу, и машина рванула с места.

15

В полусне Анна покрутила головой. Растрепанные кудряшки дрогнули. Потом повертела ступнями, маленькими и изящными, с ноготками, накрашенными лиловым лаком. Затем с закрытыми глазами схватилась за край простыни и откинула ее.

На ней была белая хлопковая пижама с клубничками. Вырез слегка приоткрывал грудь.

Из этой пижамы она давно выросла: вполне взрослые очертания бедер с клубничками сочетались плохо — или чересчур хорошо.

Шли минуты, а она ничего не замечала. В ее комнате был гость, мужчина. Он сидел совсем близко с кроватью и наблюдал за ней. Свет вливался в комнату сквозь щели в ставнях; смешиваясь с пылью, он напоминал сахарную пудру.

Было девять часов утра. Маттиа смотрел на Анну уже с полчаса. Стараясь не шуметь, он внимательно ловил каждое ее движение и не мог оторваться.

Ей бы очень пошла комбинация беби-долл, подумал он, из полупрозрачного черного кружева. И тут же решил, что в комбинации ее красота была бы другой. Более взрослой, что ли. А так, в спокойном утреннем свете, девушка была чиста, как ангел.

От нее исходил запах молока. И он с наслаждением вдыхал этот запах.

Что-то ее беспокоило: она почесала сначала живот, потом спину. Потом неизвестно чему улыбнулась и наконец приоткрыла заспанные глаза.

Но его она еще не видела. Сев в кровати, Анна тряхнула гривкой, посмотрела на будильник и только после этого перевела взгляд на Маттиа.

— Ой, — вскрикнула она.

Карие глаза с желтыми прожилками. «Веснушчатые, как щеки», — подумал Маттиа и улыбнулся Анне. Он был ослеплен ее красотой.

Но Анна уже не улыбалась. На стуле у ее кровати сидел незнакомец и таращился на нее хитрыми глазищами. Было от чего растеряться!

— Ты кто? — спросила Анна и немедленно натянула на себя простыню. Однако краешек груди так и остался обнаженным. Разумеется, Маттиа это заметил и улыбнулся еще шире. Он сознательно медлил с ответом: растерянность девушки его забавляла.

Бросив взгляд на кровать брата, Анна обнаружила, что его там нет. Тогда, сбитая с толку, она вопросительно уставилась на незнакомца.

— Меня зовут Маттиа, — наконец сказал парень. Он протянул Анне руку, но та глянула на нее косо. — На самом деле, мы уже знакомы, но ты меня наверняка не помнишь — ты тогда совсем маленькой была, лет восьми-девяти.

Анна вся залилась краской, она так и не заметила, что у нее полгруди торчит наружу.

— Мамааа! — крикнула она, не выдержав напряжения.

— Мамы нет дома, — покачал головой парень. — Ты попалась!

Поняв, что он над ней подтрунивает, Анна немного успокоилась.

— А куда мама пошла? И где Алессио? И ты что тут делаешь? — спросила она.

Маттиа провел пятерней по своим темным кудрявым волосам и стал прохаживаться по комнате. Он знал о своей привлекательности и хотел произвести впечатление на эту девушку-ребенка. С наигранным интересом он рассматривал постер Бритни Спирс на стене — артистизма ему было не занимать.

— Твоя мама пошла по делам. Кстати, она пригласила меня на обед и была со мной очень любезна! — Маттиа оторвался от постера, чтобы взглянуть на Анну, которая сидела разинув рот и крутила край простыни.

— Брат твой внизу дерется с Кристиано, — продолжил он. — А я — друг Алессио. Так получилось, что жизнь нас развела, но, все, как видишь, меняется.

— То есть как это дерется с Кристиано?

— Ну, фигурально выражаясь. В общем, они выясняют отношения. Достаточно оживленно, — со смехом пояснил Маттиа.

Он вышагивал от стены к стене, и Анна следила за его передвижениями, крутя головой, как в мультяшке.

— Когда же ты пришел?

— Около пяти утра.

— И где ты спал?

— Здесь. Вот на этом стуле, — сказал Маттиа, указывая на стул с предельно серьезным выражением лица.

— Значит, ты подсматривал, как я сплю! — воскликнула Анна и снова зарделась.

Маттиа это заметил и, хитро улыбаясь, с чувством прошептал:

— Уверяю, ты была очаровательна.

У него были изумрудно-зеленые глаза, красиво очерченные губы и роскошные волнистые волосы.

Анна соскочила с кровати, босиком подбежала к окну и подняла жалюзи. В полном смятении она уставилась на лицо этого загадочного парня, который теперь нахально растянулся на ее кровати.

Маттиа полной грудью вдохнул ее запах, исходящий от простыней.

— Может, я и вправду тебя знаю… Не помню точно, но я действительно где-то тебя видела, — сказала Анна, стоя перед ним навытяжку и жестикулируя гораздо активнее, чем обычно.

Маттиа подумал, что у нее отличные ноги и что для тринадцати лет она очень высокая и прекрасно развитая.

— Да ты сто раз меня видела, но не замечала — слишком была занята своими Барби и подружками, — усмехнулся он.

На носу Анны выступили капельки пота. Вместе с солнечным светом в комнату проникла жара, и ей отчаянно хотелось раздеться. За окном царствовал раскаленный август, и внутри нее тоже словно топку включили. Ни один мужчина, за исключением отца и брата, не видел ее в пижаме, а тут… Анне казалось, что она идет голой по многолюдному проспекту, ей иногда снилось такое.

Она уже успела разглядеть, насколько этот парень красив. Взрослый, уверенный в себе… Смуглое лицо с высокими скулами казалось высеченным из мрамора. В глазах читалась властность. Росту в нем было под метр девяносто.

А плечи… Да на таких плечах можно целую планету таскать!

— Где ты живешь? — Анну распирало любопытство.

— Здесь недалеко. Живу один.

— И почему?

— Мне нравится одиночество, — соврал он и, покашляв для пущего эффекта, добавил: — Я морской волк.

— Ооо!.. — восхищенно протянула Анна. Недавно она читала Хемингуэя и теперь видела перед собой одного из его героев. Сильного и мужественного…

— Я недавно вернулся в Пьомбино. Провел три года в России, на Черном море.

Анна наконец сообразила, что стоит полуголая, в идиотской пижаме. Стараясь скрыть смущение, она бочком пробралась к шкафу и вытащила оттуда первый попавшийся свитер — теплый, зимний, который совершенно не вязался с одуряющей жарой на улице. Но Анна уже не понимала, что делает. Вся пунцовая, она натянула свитер на себя.

Маттиа конечно же отметил ее смущение и подавил приступ неудержимого смеха. Ему не хотелось пугать девушку еще больше. Она ему определенно нравилась — такая милая, такая неопытная…

— А ты чем занимаешься?

— Хожу в школу, — пробормотала Анна. Коленки у нее подгибались, и она решила присесть на кровать.

Маттиа, будучи на десять лет старше Анны, с легкостью просчитывал каждый ее шаг, но этот спектакль нравился ему все больше и больше.

Он придвинулся к ней на пару сантиметров.

— В сентябре пойду в классический лицей.

— Ни х… рена себе… Так ты, значит, умница!

— Мне нравится учиться.

— Правильно, не на Алессио же равняться. Кстати, что-то он долго… — Маттиа недоуменно посмотрел на часы.

Увидев это, Анна почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

— А ты где-нибудь учился? — поспешила спросить она, будто хотела задержать парня.

Но Маттиа не надо было удерживать — он с удовольствием начал рассказывать:

— Да, я закончил училище. Правда, я там скорее штаны протирал… Э… — спохватился он. — Знаешь, мне всегда нравились стихи.

Это, конечно, было сказано, чтобы произвести впечатление. Какие там стихи — смешно даже! Но девчушка была совершенно очарована.

— Стихи? Такие, как у Пасколи? — спросила она.

— Точно! Пасколи, потом Кардуччи, Бодлер, Данте, — стал перечислять Маттиа, выскребая из памяти имена наугад. — Я часто читал их стихи во время плавания, перед сном.

Анна представила, как Маттиа, лежа на куче мешков в полумраке трюма, при свете свечи взахлеб читает какой-нибудь сборник сонетов. Сердце в ее груди забилось еще сильнее.

Анна сидела со скрещенными по-турецки ногами, Маттиа лежал, сцепив руки на затылке. Оба изучающе смотрели друг на друга. Она удивлялась новым для себя ощущениям — волнительно-приятным. А он удивлялся, насколько ему нравится сестренка друга. Анне хотелось дотронуться до него, чтобы убедиться, что он настоящий. А ему хотелось поцеловать ее в затылок.

«Вот черт, — сообразила Анна, — это же и есть любовь с первого взгляда!»

Ей не удалось продолжить свои размышления, потому что в комнату ворвался ее брат.

— Придурок, вот придурок! — вопил Алессио.

Он не обратил никакого внимания на то, что эти двое находятся в опасной близости друг от друга. Он подлетел к кровати, рывком поднял Маттиа и пальцем показал на свой оплывающий глаз:

— Нет, ты посмотри, как он меня отделал! Сейчас спущусь — и урою его, клянусь!

— Приложи лед, — спокойно сказал Маттиа. — Да ладно, вечером разберетесь!

— Ну да, буду я с ним еще разговаривать! Шутишь, что ли? Я для него вместо такси. Катаю каждый день за бесплатно! Один раз не подвез — и что? Он мне по морде дал!

Анна ровным счетом ничего не понимала и злилась из-за того, что Алессио появился не вовремя. Что же теперь — он уведет с собой Маттиа?

— Представляешь, что он мне заявил? Ты, говорит, сам никогда не ездил на шестичасовом автобусе! Ничего себе! Да я тысячу раз так катался!

Вспомнив, что мама пригласила Маттео на обед, Анна воспряла духом. Алессио пошел за льдом, Маттиа последовал за ним, но, прежде чем закрыть дверь, как опытный соблазнитель, подмигнул Анне.

Едва дверь захлопнулась, Анна схватилась за голову и принялась бормотать:

— Черт, черт, черт, черт!

Потом она запрыгала по комнате и наконец стянула с себя дурацкий свитер. Нужно немедленно рассказать обо всем Франческе — это была первая разумная мысль, пришедшая ей в голову.

Но мгновение спустя, когда Анна уже натягивала кроссовки, чтобы бежать к подруге, она вдруг передумала. Нет, Франческа не должна ничего знать.

Анна плюхнулась на кровать и, улыбаясь, стала смотреть в потолок. Маттиа — мужчина ее жизни, решила она.

До обеда нужно было переделать кучу дел. Закрыться в ванной и перепробовать всю косметику, потом выбрать подходящее платье — она не может ударить в грязь лицом. Ах да, сегодня же праздник… Это значит, что и он может появиться вечером на площадке. Ну да — обязательно, непременно появится!

От счастья у Анны голова шла кругом.

Франческа… Этот случай вчера вечером… Нет, не сейчас! Анне не хотелось об этом думать. Часы показывали начало одиннадцатого, и она, вынув из шкафа всю свою одежду, разложила ее на кровати. Удивительно: такой парень, взрослый мужчина, и так на нее смотрел… И видел, как она спала! О боже, а вдруг я храпела?!

Пока Алессио и Маттиа разговаривали на кухне, Анна не меньше десяти раз прошлась в ванную и обратно, украдкой поглядывая на нового знакомого. Стоило Маттиа бросить взгляд в ее сторону, она стремглав летела назад в комнату.

— Какого черта! Что это с моей сестрой? Шпионит она за нами, что ли? — нахмурил брови Алессио.

— Мат-ти-а, — закрывшись на ключ в ванной, пропела Анна. — Мат-ти-а…

«Идиотка», — тут же одернула она себя и включила музыку на полную мощность. Me and you… La la la la, la la la.

Отрепетировав около пятнадцати выражений лица, она решила придать форму бровям и взялась за пинцет.

Затем, не прекращая пританцовывать, по очереди накрасила губы красной, розовой, кирпично-коричневой и лиловой помадой.

Потом опробовала тени — зеленые, золотистые, голубые и фиолетовые.

Потом она выудила из косметички матери тушь.

В конце концов, взглянув на свое лицо в зеркале, Анна решила, что оно безобразно.

Она забралась под душ и удивилась тому, что острая радость не проходила. Такого с ней никогда еще не бывало.

Перед обедом она раскрыла дневник и огромными буквами, во всю страницу, написала «МАТТИА», а чуть пониже «15 августа 2001 года». Далее следовало многоточие длиной в километр.

Невероятно: с половины одиннадцатого утра, нет, даже раньше, она жила совершенно другой жизнью.

Ровно в два часа дня Франческа позвонила в дверь. Войдя, она поздоровалась с Сандрой, братом Анны и молодым человеком, которого никогда раньше не видела. Она сразу заметила, что Анна одета совсем не по-домашнему и ее глаза подведены.

Никто и представить не мог, с каким волнением Франческа ждала этого момента.

Ночью она почти не спала, и около четырех утра даже встала, чтобы остудить покрытый испариной лоб. После завтрака она без дела просидела в комнате четыре часа. Покрывая ногти лаком, она пыталась представить, что Анна думает о ней, как встретит ее днем — с каким выражением лица, с какими интонациями. Пальцы дрожали, и лак растекался.

Франческе было наплевать и на Феррагосто, и на вечерние танцы. Она представляла Анну холодной и отстраненной. Наверное, стоит объясниться, но ей конечно же не удастся подобрать слова. Вдруг Анна скажет: «Франческа, да ты больная!» Или обнимет, и они снова поцелуются, как вчера…

Ничего подобного не случилось. Анна вела себя как обычно: взяла Франческу под руку и потащила ее в свою комнату, нашептывая на ухо всякую ерунду про юбки и заколки.

Но зачем она надела это короткое розовое платьице? И зачем глаза накрасила? Чтобы выйти к обеду?

Франческе никто не мешал спросить между прочим: «Что это ты так вырядилась?» Но она промолчала. Более того, сделала вид, что так и надо.

Она едва удостоила взглядом незнакомца и втайне надеялась, что и розовое платье, и возбуждение Анны связаны с ее приходом.

Почти всю вторую половину дня девочки провели в закрытой на ключ ванной, примеряя наряды. Окно, как обычно, было распахнуто. И писали они, как обычно, по очереди. Не было даже намека на ссору.

И все же… В поведении Анны было что-то непривычное. Франческа так и не поняла, что случилось с ее подругой. Но что-то случилось — это очевидно. И пока день клонился к закату, она задавалась вопросом: как жить дальше?

В какой-то момент Франческе пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заплакать.

16

Как только Анна ушла, Сандра сняла резиновые перчатки, вылила в унитаз грязную воду из ведра и вышла на балкон. Там она закурила и стала смотреть в сторону Эльбы.

К острову плыл паром. За ним, описывая широкие круги, летели чайки.

Внезапно на острове зажглись огни. Это было очень красиво. Сандра представила нарядные витрины магазинов, гуляющие по улицам пары, представила гомон туристов на набережной. Все рестораны забиты, играют уличные оркестры… Сколько же денег надо иметь, чтобы жить такой жизнью: путешествовать, бронировать номера в дорогих отелях, сидеть в ресторанах?…

Сандра была на Эльбе только один раз, когда ей было двадцать.

Едва сойдя с парома, Артуро стал названивать своему другу, некоему Паскуале, которого хотел увидеть во что бы то ни стало. Переубедить его не удалось, и весь день они провели сначала в подсобке какого-то склада, а потом в кафе, набитом игровыми автоматами. До самого возвращения Сандра просидела в углу и не увидела ничего, даже дома Наполеона.

Стало темнеть, и Сандра швырнула окурок за перила. Ей предстояло развесить целую гору белья.

Она прошла в ванную. Шаркаю, как старуха… Ей было сорок четыре года. Прошло то время, когда мир казался открытым для любых свершений. Стоит только подрасти — и все получится… И куда все эти мечты ее привели?

Хватит, о другом надо подумать. Пора заняться организацией праздника Коммунистического преобразования и на следующей неделе пригласить сенатора Мусси, чтобы тот прочитал лекцию о семейном положении.

Было без пятнадцати девять вечера.

Анна и Франческа шли по улице. Большинство семей все еще ужинали. В открытых окнах светились голубые пятна телевизионных экранов.

Миновав пустую парковку перед супермаркетом, затем квартал Саливоли, девочки оказались в районе, похожем на тот, где они жили: такие же огромные серые дома-коробки и залитые цементом дворы. Вскоре дома сменились деревянными бараками и огородами. Ветви персикового дерева за невысокой оградой гнулись под тяжестью плодов. Анна сорвала два персика и один протянула Франческе.

С тех пор как девочки вышли из дому, они и парой слов не обменялись. Впрочем, проходя мимо здания старого детского сада, Анна улыбнулась Франческе, и та взяла ее за руку.

Тем временем солнце почти израсходовало запас своих лучей. Не было ни машин, ни прохожих. В редкой для города тишине приятно было думать, что весь этот квартал принадлежит им. Франческа вдруг остановилась и жестом указала подруге на площадку с каруселями.

— Помнишь? — улыбнувшись, спросила она.

Девочки, не сговариваясь, пересекли газон. Ржавые карусели были в таком состоянии, будто стояли здесь со времен этрусков.

«Сколько же лет прошло?» — подумала Анна. Погладив ржавый поручень, она толкнула карусель, и та со скрипом стала вращаться.

— Иди сюда! — окликнула подругу Франческа.

В глубине площадки все еще стоял полуразвалившийся деревянный домик. Девочки подошли к нему.

Внутри все было перемазано землей, плюс ко всему трухлявые бревна облюбовали муравьи. Но по-прежнему пахло сырой древесины — этот запах так нравился им раньше. Чтобы протиснуться внутрь, девочкам пришлось согнуться в три погибели, а ведь еще совсем недавно этот домик казался огромным. Посмеявшись, они выбрались наружу и стряхнули с себя труху.

— А помнишь, мы с тобой собирались здесь жить! — сказала Анна.

— Ну да, только для этого теперь надо уменьшиться в два раза, — улыбнулась Франческа.

Обменявшись заговорщическим взглядом, девочки направились к качелям. Франческа не стала раскачиваться, а Анна, наоборот, взлетела к самой перекладине.

На минуту им показалось, что они вернулись в детство. Правда, оно было не таким уж безоблачным. Даже на эту площадку они набрели не от хорошей жизни. Все дело в том, что однажды они решили убежать из дому. Франческа уже тогда боялась отца, и Анна сказала, что знает хорошее местечко, где можно спрятаться от родителей. Им было лет по шесть, и они впервые зашли так далеко — добрались до квартала Диаччони и обнаружили вот этот райский уголок.

Потом они часто приходили сюда. Играли в домике, где еще не было никаких муравьев, готовили куклам еду, стирали, развешивали кукольные платья, воображая себя семейной парой. Так продолжалось до тех пор, пока Сандра, мать Анны, не забила тревогу: дети куда-то уходят и возвращаются не раньше восьми вечера, а вокруг бродят толпы педофилов! Им тогда всыпали по первое число.

— Вот это да! — сказала Анна. — Посмотри, сколько здесь ежевики! Слушай, тебе не кажется, что здесь еще лучше стало?

Франческа сорвала травинку и сунула ее в рот.

— Да, ты права, — сказала она задумчиво. — А еще мне кажется, что это место настолько наше, что сюда никто и не заходит, будто оно заколдованное. Глупо, конечно. — Она села на скамейку и стала смотреть в небо. Где-то высоко над ними летел самолет. — Как подумаешь, время такая странная штука… В смысле — как быстро все меняется.

— Ты говоришь как старушка! — Анна засмеялась и толкнула подругу в бок.

— Я совсем не хочу взрослеть, — серьезно сказала Франческа.

Анна подсела поближе. Их волосы переплелись: светлые и темные. Они были и похожи, и не похожи друг на друга. От одной пахло абрикосом, от другой — каштаном; у одной — впадинка на подбородке, у другой — ямочки на щеках; и оттенок кожи разный, и цвет глаз, а вот маленькие носы и веснушки почти одинаковые.

Правда, у Анны веснушек было больше. Франческа однажды сосчитала — восемьдесят семь. Жаль, что она не умела рисовать, ей так хотелось запечатлеть эти черты. Анна меняется, взрослеет, но для Франчески она всегда останется идеалом. Совершенством…

— Анна, — прошептала Франческа, — давай потремся носами, как в детстве…

Анна кивнула и потерлась носом о нос подруги. Ближе Франчески у нее никого не было. Она знала о своей подруге все — и любила ее. Да, именно любила. Разве можно не любить существо, которое смотрит на тебя с таким участием, с таким обожанием? Но даже не это главное — они росли вместе. Нет, «росли» не точное слово — они срослись за эти годы. Они — одно целое. Анна и Франческа, черненькая и беленькая.

— Анна, — пробормотала Франческа, — не знаю почему, но я хочу тебя поцеловать.

Анна наклонилась к лицу подруги и едва-едва притронулась губами к ее губам. Ей нравилось ощущать, как теплое дыхание Франчески смешивается с ее дыханием, как слюна Франчески смачивает ее губы. Это было приятно, и она не могла этого не признать.

Франческа закрыла глаза.

— Нет, мы не можем, — сказала Анна, но от подруги не отодвинулась. — Это нехорошо.

— Почему? — спросила Франческа, открывая глаза.

— Потому что мы больше не дети. Если мы целуемся, это совсем не то, что было в младших классах. Это значит совсем другое. — Анна слегка смутилась, но продолжила: — Со мной происходит кое-что такое, что не должно происходить, когда я… с тобой.

— Но со мной это происходит, только если я с тобой! — Франческа улыбнулась так, как никогда не улыбалась. — Мне не нравится Нино, мне нравишься ты!

Имя Нино, внезапно прогремевшее в маленьком раю, отрезвило Анну, которая тут же вспомнила о Маттиа, о празднике и обо всем остальном.

Франческа взяла Анну за руку и задала вопрос, который не решалась озвучить весь день:

— Тебе понравился этот новый парень, так? Парень, который с вами обедал?

— Да я его совсем не знаю! — буркнула Анна.

Ее голос звучал неестественно, но Франческа уцепилась за эту ложь.

— Но я тебе не нравлюсь, так ведь? То есть не нравлюсь в том самом смысле?… — почти прошептала она.

Возможно, на Анну так повлияло это заколдованное место, но она вдруг ответила:

— Франческа, я, наверное, тебя люблю. Но с этим невозможно жить. Это разрушит все мое будущее. И даже если здесь и сейчас, пока я тебе это говорю, это правда — как только мы уйдем отсюда, я пойму, что этого не может быть, пожалею о том, что сказала, и мне будет до смерти стыдно…

Только тут обе заметили, что сгустились сумерки. Совсем близко слышалась ругань парней, направляющихся на праздник. Анна кусала губы. Ей уже расхотелось куда-то идти. А у Франчески было одно желание: добраться до порта, сесть на паром до Эльбы и никогда больше не возвращаться.

Девочки обнялись и зарылись лицом в волосы друг друга. Таким было их последнее «прощай».

Праздник устраивали на площадке для катания на роликах. Подобраться к ней было непросто. Тротуары занимали брошенные скутеры, водители автомобилей судорожно искали место для парковки. Рядом с площадкой девочки заметили машину «скорой помощи», на капоте которой с недовольным выражением лица сидели двое парней из службы спасения. Какой-то тип мочился, прислонившись к дереву.

Но разве это имеет какое-то значение? Чудесный, долгожданный миг настал — они впервые как взрослые будут отмечать Феррагосто. Сколько раз они обсуждали это! В маленьком домике на детской площадке, на пляже, в школе и дома. «Когда мы вырастем…» — шептались они, строя самые смелые планы. И вот сбылось… Сбылось наконец!

Зажатые толпой, девочки продвигались маленькими шажками. Их окружали пропотевшие майки и расстегнутые рубахи. И запах пива. Сверху на бесчисленные головы лился белый свет прожекторов. Музыка грохотала так, что можно было оглохнуть.

Каждая понимала, что через несколько минут им придется расстаться, чтобы самостоятельно пойти навстречу своему будущему, но пока они держались за руки.

Их появление на роликодроме не осталось незамеченным. Маттиа, к примеру, болтавший с кем-то, на мгновение потерял дар речи. Он знал, что Анна должна прийти, но до последнего не верил в это.

Все были в сборе: Массимо вместе с Нино; разумеется, Соня, Мария и Джессика. На трибуне сидела Лиза в окружении своих каракатиц, без Донаты. Шестнадцатилетняя Эмма с огромным пузом явилась в сопровождении мужа. Алессио и Кристиано устроились в баре, позже к ним присоединился и Маттиа.

Девочки пристроились в хвост длиннющей очереди за роликами. Им казалось, что они попали в сказку. Но если бы здесь была Сандра, она бы подметила совсем другое.

Площадка находилась в аварийном состоянии. Никаких ремонтных работ здесь не проводилось с тех самых пор, как ее открыли. Усилители для музыкальных колонок хрипели — понятно, что их надо было даже не менять, а просто выбросить. Бар, где за две тысячи лир можно было купить пиво, а за три — что-нибудь покрепче, смахивал на большую будку для собак. Гирлянды, украшающие трибуны, напоминали самодельные декорации школьной вечеринки. Но Сандра в это время смотрела телевизор, на городские праздники она не ходила уже больше двадцати лет. А молодежь… ей все равно.

Алессио пил пиво у барной стойки. Пиво было теплое, но на другое в собачьей конуре смешно было рассчитывать.

Народу все прибывало. Кто-то катался на роликах, кто-то ждал своей очереди. С правой стороны от трибун грохотала дискотека. В глубине бара какая-то компания лениво перекидывалась в картишки. У самой стойки сидел беззубый старик, притащившийся на праздник непонятно с какого бодуна. Глядя на него, Кристиано скривился.

— Слушай, — предложил он в какой уже раз, — может, свалим отсюда, а?

Парня можно было понять — после двух таблеток амфетамина его тянуло на подвиги. В «Джильде».

Голова Алессио была забита другим, но он ни с кем не собирался делиться своими мыслями.

Кристиано мрачнел на глазах. Какого лешего смотреть, как малолетки катаются на роликах! Им-то что, а ему завтра горбатиться с самого утра. Э… кажется, он во вторую смену. Или послезавтра?

— Еще раз повторяю: может, пора сваливать?

Алессио ни на секунду не выпускал из виду Марию, Джессику и Соню, которые сидели на скамейке под чахлым деревцем, обвитым плющом.

Кристиано между тем перешел на виски, и Маттиа сообразил, что дело плохо.

Не сказать, чтобы Маттиа был в восторге от праздника. Многие приперлись сюда, ожидая чего-то необычного, но необычной была только толкотня. Хорошо было только молодняку, впервые вырвавшемуся на ночную вечеринку. Вот они с удовольствием кружились на роликах, выписывая умопомрачительные пируэты. Особенно старались девушки — почти девочки, такие как Франческа с Анной. Они были уверены, что находятся в нужном месте — посреди катка, в самом сердце праздника.

Вокруг девчонок увивались юнцы и парни постарше. И те и другие с пропитанными гелем волосами, с кубиками пресса под расстегнутыми рубахами, с ожерельями из колючих ракушек на шее.

В стороне сидела только Лиза и злилась на весь белый свет. Впрочем, она была не одна, а в компании двух уродин. Но как раз это раздражало ее еще больше. Ей казалось, что сейчас она рухнет в пропасть.

Лиза тоже впервые была на празднике. Весь день она провела перед зеркалом, но добилась лишь того, что увеличила число комплексов. В конце концов она натянула бесформенные джинсы и растянутую майку. Скромная черная стрелка на глазах давно размазалась, и видочек у нее был еще тот.

Исподлобья взглянув на своих подруг, она и подумала, что с такими, как они, ей всегда быть на обочине жизни. «Никакая я не неудачница», — повторила она про себя, как учил школьный психолог. Но какой-то придурок на входе назвал ее жабой, и теперь ей хотелось умереть. Пусть она не красавица, но она живой человек и тоже хочет кататься на роликах, и танцевать, и целоваться. Пусть она одета, как пугало, но внутри она прекрасна. Как… как Анна. Как Анна, которая стояла в десяти метрах от Лизы. Там, где у нормальных людей бывает майка, у Анны бросалось в глаза что-то яркое, не больше квадратного сантиметра, а там, где положено быть юбке, наблюдался символический розовый лоскут!

Распаляясь все больше, Лиза подумала о сестре. Доната уж точно не стала бы кипятиться. Если бы только Лиза собралась с духом и привезла сестру на праздник, Доната повеселилась бы от души. Она бы припевала, шевелила руками, вертела бы головой на своей инвалидной коляске. Но Лиза не взяла с собой Донату, потому что в очередной раз постеснялась своей больной сестры — без Донаты ей было гораздо спокойнее.

Лиза не отводила глаз от длинных ног Анны и от злости прокрывалась пятнами. Доната сидит дома, а она киснет тут в углу, вместо того чтобы кататься на роликах. И почему? Потому что мир несправедлив к дурнушкам? Но кто сказал, что дурнушки не имеют права на свой кусочек счастья?!

Не вытерпев, Лиза вскочила на ноги. Весь вечер она покрывалась плесенью на этой чертовой скамейке, и теперь, в половине одиннадцатого, с нее было достаточно! Вся ее сущность восстала против этого сволочного мира, и в частности против гнусного типа, который обозвал ее жабой на входе. Да, она толстая и страшненькая — ну и что? Ведь внешность не самое главное в жизни!

Собрав всю свою смелость, Лиза решительно заявила подругам:

— Знаете что? Я пошла кататься!

Впервые в жизни она со всех ног бросилась к яркому свету, туда, где, как ей казалось, ключом била жизнь. Стянув резинку с волос, она быстро натянула ролики, чтобы не растерять ни грамма своей храбрости.

Потом она выехала на площадку, где кружились ее ровесники, и влилась в общий поток, стараясь не думать о своей неуклюжести.

Маттиа тоже хотел покататься, но вместо этого, как дурак, сидел в кошмарном баре и плоско шутил, чтобы развеселить Алессио и заодно присмотреть за Кристиано — парень вот-вот сорвется с катушек, и лучше бы этого не допускать.

На них посматривали девчонки — как же, такие кадры пропадают, — но парни прочно приросли к шатким стульям.

— Мать твою… Издали кажется, что телок полно. А как подойдут — хоть мешок им на голову натягивай, — вздохнул Кристиано. — Отстой, а не вечеринка.

Маттиа с надеждой глянул на Алессио, но тот и бровью не повел. Бог знает, что за мысли роятся у него в голове.

— Алессио, послушай, может быть, действительно стоит… — начал Маттиа издалека.

— Нет, мы еще долго здесь будем торчать? — прервал его Кристиано. — Мы, конечно, подождем, тачка-то твоя!

Алессио бросил взгляд на скамейку под деревом. Джессика, Мария и Соня все так же оживленно трепались. Правда, Соня бросала на него тревожные взгляды, но в этом не было ничего необычного.

Затем Алессио посмотрел на Кристиано. Ну и рожа, точно кирпича просит.

— Шел бы ты в задницу, Кристиано! — сказал он.

Кристиано не обиделся, просто покрутил пальцем у виска. С самого начала он не хотел ехать на каток — он, как обычно, собирался в «Джильду». Сюда его притащил Алессио, обещал, что оторвутся на полную катушку, а сам уже больше часа сидит и таращится на чертову скамейку. Зная его, можно предположить, что парень что-то задумал. Точно, будет буза…

Маттиа ерзал как на иголках. Ему неприятно было сидеть тут, но ради Алессио он готов был потерпеть. В этой дыре ничего не меняется — ни люди, ни завод, который выматывает всех по полной. Все было таким же, как до его побега, — за исключением Анны.

— Предупреждаю, я могу и рассердиться! — ни с того ни с сего буркнул Алессио.

Кристиано рассмеялся ему в лицо:

— Да ладно, сбрось пар, все равно эта фифа не появится!

Что за фифа? Маттиа перестал что-либо понимать.

Лицо Алессио исказилось.

— Убирайся, — прошипел он сквозь зубы.

— Да, а куда? Надеюсь, ты меня подвезешь?

— Убирайся, сказал! — взревел Алессио.

Кристиано, чье отупевшее от «колес» лицо ничего не выражало, не сдвинулся ни на сантиметр.

Беззубый старик, наблюдавший за ними, крикнул:

— Да врежь ты ему!

«Шутки кончились», — промелькнуло в мозгу Маттиа.

— Да не явится она! — развязно завопил Кристиано. — Я что, должен себе праздник испоганить из-за того, что эта твоя потаскушка никак не приедет? Она сейчас на другом скачет, ты что, не догоняешь?

Вскочив, Алессио схватил Кристиано за шею и стал душить. Он бы его убил, если бы не Маттиа.

— Кончайте, придурки, ведь сейчас точно кто-нибудь карабинеров вызовет!

Кристиано, потирая шею, попятился.

— Правильно! Отваливай, никто тебя не держит! — крикнул ему Алессио. — Вместо того чтобы со шлюшками развлекаться… вместо того чтобы заделать ребенка очередной пятнадцатилетней, ты бы лучше зашел посмотрел, как твой собственный сын выглядит!

Сын.

Кристиано побледнел. Губы его задрожали. Глядя на него, Алессио пожалел о своей вспышке. В другое время он бы никогда такого не сказал. Просто он заметил, что к трем грациям на скамейке присоединилась четвертая. Дженнифер. Та самая Дженнифер, которая забеременела от Кристиано в пятнадцать лет. Она пришла позже, потому что не с кем было оставить маленького Джеймса, но потом ее родители сжалились и отпустили юную мать погулять.

Та, которую втайне ждал Алессио, все-таки появилась на празднике. Она подошла к скамейке, на которой сидели девушки, и легонько похлопала Марию по плечу.

— Привет, — вежливо сказала она.

У нее не было ничего общего с ними. Она никогда не носила джинсовые юбки по самое не могу, массивные клепаные ремни и килограммы дешевой бижутерии на шее. Садясь, она не раздвигала ноги, разговаривая, не использовала бранные слова. Даже глядя на ткань, из которой было сшито ее лиловое платье-футляр, можно было определить, какая неодолимая пропасть лежит между ее миром и миром девушек с улицы Сталинграда.

Она еще до школы умела читать и считать до ста. Ее родители привили ей любовь к книгам и объяснили, какие существуют профессии. В пять лет она не шаталась без присмотра по улицам, в одиннадцать — не пряталась в подвалах, чтобы сделать первую затяжку и первый глоток крепкого спиртного. Она не позволяла себя лапать, и ей никто никогда не залезал под юбку за просто так.

Однако сегодня вечером она появилась на роликодроме, и ее лицо лучилось обезоруживающей улыбкой.

Она дружелюбно сказала, что не могла не подойти поздороваться. Но… ее уже ждут, поэтому, к сожалению, она не может присесть, чтобы поболтать.

По отношению к ней девушки испытывали сложные чувства. Что-то среднее между ненавистью, завистью и восхищением. Тот день, когда он впервые привел ее в их квартал, все отлично помнили. Она осторожно ступала по асфальту, стараясь не попасть каблучком-шпилькой в щель канализационного люка. Тогда ее дружно высмеяли. За глаза, конечно. Еще бы, ведь эта цаца церемонно протянула им руку и сказала: «Добрый вечер, рада с вами познакомиться!» Добрый вечер? Рада познакомиться? Да не то что местный почтальон — даже врач из поликлиники никогда так не выпендривался!

Но она оказалась проще, чем они думали. Вот и сейчас она стояла и терпеливо отвечала на их расспросы. Да, приехала на каникулы. Да, в сентябре она будет искать работу, может быть, в Пизе или даже в Пьомбино. Понятно, что ее работа будет не такой, как у них. Она не станет за мизерную плату пробивать чеки в супермаркете. И на завод она не пойдет.

Мария под конец все же решилась прошептать ей на ухо, что он тоже здесь. Она с удивлением и тревогой глянула в указанном направлении и сразу заметила его белокурую голову.

— Как он поживает? — спросила она.

— А ты как думаешь? — ухмыльнулась Соня.

— А Анна?

— Прекрасно! Уже хвостом крутит…

— Да что ты говоришь… — Она попыталась улыбнуться, но красивое лицо исказила кислая гримаса.

— Пошла в лицей, как и ты.

— В лицей…

Она всегда надеялась, что эта милая девочка не окажется, как другие, за стойкой бара, где все кому не лень будут щипать ее за упругую попку.

— Кстати, Анна должна быть где-то здесь, — сказала Джессика и осмотрелась. — Надо бы присмотреть за ней, а то ее братец нам голову оторвет. Пойдем вместе, поздороваешься!

— Я правда не могу. Простите. Передавайте ей от меня привет.

— Даже к нему не подойдешь? — брякнула Соня.

Она грустно улыбнулась и отрицательно помотала головой. Потом сказала:

— Увидимся в сентябре, когда я вернусь.

— Без проблем! Ты нам открытку пришли.

В тот самый момент, когда она отошла, Алессио совершенно случайно посмотрел в сторону скамейки — и побелел. Решив, что другу плохо, Маттиа стал трясти его за плечи.

— Не надо, — рявкнул Алессио и, работая локтями, стал пробиваться сквозь толпу. Увидев это, Соня нахмурилась, а Мария подумала: «Да, это покруче, чем в кино…»

Алессио с ужасом думал о том, что может потерять ее из виду. Он хотел окликнуть ее, но не мог — язык не поворачивался.

Она уже была за воротами, у парковки. Алессио обливался холодным потом, опасаясь, что она уедет.

Девушка, шагавшая впереди… это действительно была она. Это была ее походка, ее тонкая талия, ее спина, ее икры…

Водитель автомобиля с работающим двигателем конечно же ждал именно ее. Как только она приблизилась, дверца распахнулась. Она уже готова была сесть, когда в темноте громыхнуло ее имя:

— Элена!

Она замерла. В сгустившемся воздухе повисло эхо последнего «а».

— Элена… — теперь уже шепотом повторил Алессио.

Она медленно, будто ее тянули на веревочке, обернулась, и наконец прямо перед ним оказалось ее лицо, обрамленное каштановыми волосами. В памяти Алессио волосы были гораздо короче. Они слегка вились и на затылке были скреплены ажурной заколкой. Она стала старше… И еще красивее…

Он совсем обессилел, не чувствовал ни рук, ни ног. Стоял столбом, как дурак, посреди парковки. Все слова испарились, в горле было суше, чем в пустыне. Разве мог он хоть что-нибудь сказать, когда его сердце и легкие вот-вот собирались отказать.

Элена чувствовала примерно то же. Она не слышала окриков из машины. Колени ее дрожали. Она думала, что он ослепительно красив. Что прошло уже три года. Что она сделала свой выбор. Что она была права. Что она приняла дурацкое решение. Что она все сделала не так. Что… что… что…

Они смотрели друг на друга не замечая ничего вокруг. Потом Алессио улыбнулся. Его улыбка была какой-то детской. Элене вдруг показалось, что эти три года в разлуке не имеют никакого значения, что все еще можно изменить.

Но тут раздался настойчивый гудок клаксона.

Элена пришла в себя. Неправда, уже ничего не изменишь. И завтра ей уезжать…

Через силу, превозмогая себя, она махнула Алессио рукой и села в автомобиль… Ее спутник дал по газам. В воздух поднялся столб пыли. Затем все стихло, только сосны шумели.

Алессио, ничего не видя перед собой, сделал пару шагов, сел на бордюр и обхватил голову руками.

Неподалеку, среди деревьев, точно так же держался за голову Кристиано. Он думал о своем сыне Джеймсе и не отрываясь смотрел в одну точку.

Казалось, что на роликодроме собрался весь Пьомбино.

Колонки извергали знакомую мелодию. Франческа с Анной сто раз танцевали под нее в закрытой на ключ ванной.

You can feel the, you can feel the…

Но как же классно, когда за тобой не наблюдают старые ублюдки с улицы Сталинграда! Раньше им не приходило это в голову. В слепящих лучах прожектора каждая девчонка, каждый парень чувствовали себя неотразимыми. Франческа откинула назад белокурую копну и подмигнула Анне.

Lift your hands and voices, free your mind and join us… You can feel it in the air.

Здесь девушки вместе закричали:

— Ooh, it’sapassion! — уверенные в том, что их дружбе ничего не грозит.

17

В бар забрел какой-то тип: то ли священник, то ли доброволец Службы спасения или, скорее всего, отставной учитель религиоведения. Неодобрительно качая головой, он громко разглагольствовал вслух:

— Что мы можем предложить этим ребятам? Чему мы их учим? У них ничего нет! Они вообще ни о чем не думают! — Палец новоявленного миссионера показал на катающуюся молодежь.

Маттиа, который остался один, вынужден был все это выслушивать.

— Только наркотой и интересуются. Коммунистов на них нет!

— Так, мать твою! — охотно поддержал его беззубый сморчок.

Маттиа скривился и заказал рюмку самбуки. «Что я тут вообще штаны просиживаю? — подумал он. — Алессио ушел, этот придурок Кристиано тоже…» Ему показалось, что его посетила первая здравая мысль за весь вечер. Залпом выпив самбуку, он решительно встал и, насвистывая под нос что-то бодрое, вышел из бара. Поглядывая на симпатичных девушек, он быстро вернул себе прекрасное расположение духа.

Маттиа не любил копаться в собственных переживаниях. Ему было одинаково наплевать и на государство, и на самого Господа Бога. Он ни разу не ходил голосовать, а когда в вечерних новостях говорили о стихийных бедствиях, войнах или погибших в криминальных разборках, тут же переключался на другой канал.

Таким уж был Маттиа, но не злым — это точно. Конечно, если бы вдруг приличным людям стала известна причина, по которой он бежал три года назад, его бы закидали камнями. И все же ограбление почты да парочка разбитых радаров еще не говорят о том, что он отъявленный злодей.

В поисках вдохновения он бродил вокруг катка. Кататься он не собирался, и уж тем более танцевать. Маттиа нравилось наблюдать. Однажды он где-то услышал занятную фразу: «Дьявол кроется в деталях» — и взял ее на вооружение.

Он облокотился на перила, там, где народу было поменьше, и стал следить за катающимися. Вообще-то, у него была определенная цель… Едва он закурил и пригладил пятерней растрепанные волосы, как тут же увидел ее, Анну. Она и была его целью.

Анна лихо промчалась перед ним — один раз, второй, третий. Каждый раз ее смешная юбчонка, развеваясь на ходу, приоткрывала бархатную кожу бедер. Очаровательная попка раскачивалась из стороны в сторону, когда девушка энергично отталкивалась, чтобы не сбавлять скорость. Лучи прожекторов высвечивали то ее правую ногу, то левую, то копну волос, то веснушчатый нос, то задорную улыбку.

Он успевал сосчитать до десяти — за это время она проезжала примерно полкруга.

Сама Анна не замечала, что Маттиа на нее смотрит: она совершенно забыла о нем. Ей хотелось всех обогнать. Если кто-то делал сложный пируэт, она тут же повторяла фигуру, и у нее получалось гораздо грациозней. Как только кто-то решался на прыжок, она прыгала еще выше. Войдя в соревновательный раж, она не обращала внимания на парней, нахально пытавшихся схватить ее за руку или за попку.

Маттиа узнавал и не узнавал в этой фурии застенчивую девчонку, которую утром застал в пижаме с клубничками. Каждый раз, когда розовая юбчонка взлетала вверх, он ощущал волнение, как прыщавый тринадцатилетний пацан.

Если бы кто-нибудь сказал ему, что он западет на школьницу, он бы не поверил. На Черном море, в перерыве между плаваниями, Маттиа жил с женщиной гораздо старше себя. Ему действительно приходилось спать в трюме, как в романтических мечтах представляла Анна. Еще ему приходилось здесь, в Италии, в чужом саду отбиваться от карабинеров, натравлявших на него пса…

Воспоминания проносились в его мозгу как кадры фильмов Тарантино. Но о чем бы он ни подумал, любые образы вытеснял образ Анны. Впечатление было такое, будто его жизнь началась только сейчас, а раньше не было ничего — одна пустота.

Маттиа в три затяжки прикончил сигарету. Эта шебутная девчонка занимала его мысли уже более двенадцати часов, и теперь он просто не мог сдерживаться. Оттого что он все время смотрел на Анну, предвосхищая ее движения, резало глаза. Что же в ней такого необыкновенного? И кого она так сильно напоминает? Не его мать, это уж точно, и не девушку-славянку… Да какая разница, на кого она похожа! Ищи, не ищи объяснения, но брюки красноречиво топорщатся в энном месте.

Что же делать? Тот еще вопросик. Окликнуть ее или по-быстрому смыться и завязать со всем этим? Угостить ее выпивкой, пригласить прогуляться в сосновой роще? Ну да, конечно, пойдет она гулять в рощу, жди!

Была еще одна проблема, и серьезная: Алессио.

Братец его бревном поперек спины перетянет. Или еще круче — утопит в котле с раскаленной сталью! Это, конечно, перебор, но разозлится он точно, надает по морде и заставит обходить любимую сестричку стороной.

Да уж, дела… Если сейчас он ее позовет и она согласится пойти с ним куда-нибудь, ему несдобровать.

Подуставшая Анна уже начала сбавляла скорость.

Она слишком нравилась Маттиа, и с ним творилось что-то непонятное. Он постарался убедить себя в том, что у него нет коварных планов, что он всего лишь хочет познакомиться поближе, поговорить, выяснить, чем занята эта юная головка, может быть, пару раз обнять ее, и все. От этой удивительно привлекательной малышки ему ничего больше не нужно… Не нуж-но!

— Эй, кудряшка! — крикнул он.

Замедлив бег, Анна обернулась.

Черт, ее любопытная мордашка была обалденно хороша!

Пусть так, он снесет все тумаки, но попробует объяснить ее братцу, что с ним творится. Потом перетерпит вторую порцию тычков и снова начнет объяснять…

Анна наконец увидела его, узнала и резко затормозила.

Маттиа. Мат-ти-а… Он стоял у перил, красивый, как Брэд Питт в фильме «Тельма и Луиза», как Риккардо Скамарчо на обложке журнала «Кто»…

Сначала Анна растерялась, потом обрадовалась, как первобытный дикарь при виде добычи. Опомнившись, она стала двигаться по направлению к перилам, но это оказалось не просто: навстречу ей непрерывным потоком мчались роллеры. Анне приходилось уворачиваться, чтобы не грохнуться прямо на глазах у Маттиа!

Минуты три они так и стояли, разделенные катающимися. Анна пыталась сделать шажок вперед, но тут же отступала, шутливо отдуваясь.

— Ну наконец-то! — сказала она, когда добралась до перил.

— На катке ты как рыба в воде! — улыбнулся ей Маттиа.

Что говорить дальше, Анна не знала. Однако она понимала, что с ней случилось самое важное — то, чего иным вообще не удается познать за целую жизнь!

Слова не шли на язык, потому что ей неудержимо хотелось поцеловать этого парня, но не было ничего страшнее, чем решиться на поцелуй.

— Ужасно хочется пить.

— Может, пойдем в бар?

Маттиа хитро улыбался, как улыбаются преступники в гангстерских фильмах — хорошие преступники, конечно.

Анна легко перемахнула через перила, и Маттиа не смог удержаться, чтобы не бросить взгляд на ее трусики.

— Нет, в бар я не пойду, в баре мне не нравится, — сказала она, усаживаясь на газон, чтобы снять ролики. — Я вообще хочу отсюда уйти.

— Да? И куда же? — с удивлением спросил парень.

Анна скорчилась в три погибели, ролики никак не расстегивались, а ее умопомрачительная юбчонка задиралась все выше. Интересно, что в таком возрасте может знать девушка-итальянка из рабочего квартала: славянки, к примеру, в вопросах любви не по годам продвинуты, это-то всем известно, подумал Маттиа.

— Ну, так куда ты хочешь пойти?

— Да все равно куда! — воскликнула Анна, поднимаясь на ноги.

Босиком она была ему по плечо.

— И ты вот так вот доверишься первому встречному?

— Но ты же не первый встречный, — хихикнула она.

Маттиа удивленно покачал головой: он никак не ожидал от девчушки такой предприимчивости. Хотя… Анна совсем еще ребенок, может, она и не хитрит.

— Если ты будешь плохо себя вести, я расскажу брату!

Конечно же Анна шутила, но улыбка Маттиа вышла натянутой.

— Нет, ты правда думаешь, что я пойду жаловаться Алессио? — расхохоталась она, и парень успокоился.

Эта девчонка пьянила, завораживала его своим весельем, своей непосредственностью. И своими совсем не детскими сиськами. Поэтому, отправив к чертовой бабушке угрызения совести, он протянул Анне руку и произнес:

— Что ж, принцесса, пойдемте! Я отведу вас, куда только прикажете!

Анна снова рассмеялась, и Маттиа взял ее под руку. Ему казалось, что он сбросил лет десять и снова стал хулиганом из рабочего квартала. Прежним Маттиа.

— Подожди, мне нужно обуться! Я свои туфли там оставила. — Она махнула рукой в сторону трибун.

Маттиа остановился, посмотрел на ее босые ноги, и не успела она и рта раскрыть, как он подхватил ее на руки со словами:

— Мадемуазель, я не допущу, чтобы ваши нежные ножки ступали по грязной земле.

Так Анна впервые оказалась в объятиях Маттиа. Ошеломленная, она судорожно обхватила могучую шею. Пока он нес ее к трибунам, она утратила способность соображать. Ее грело исходящее от него тепло, она с наслаждением вдыхала пряный запах никотина, алкоголя и еще чего-то, похожего на… водоросли.

С восхищением и испугом она следила за ровными движениями его мышц. Ее и отталкивала, и одновременно привлекала густая темная поросль на его груди. Все ее существо таяло от близости к Маттиа. Мат-ти-а…

Франческа их видела.

Она все видела: как Анна притормозила и покатила навстречу парню, тому самому парню. Она тут же остановилась, чтобы перевести дыхание, а потом подобралась поближе, но так, чтобы остаться незамеченной, и в результате оказалась в двух шагах от парочки. Франческа видела, как Анна перелезла через перила, сняла ролики и бросилась на шею незнакомцу.

Сердце у нее перестало биться, лишь желудок судорожно сжимался, как если бы в него насосом накачивали воздух, а потом откачивали обратно, оставляя пустоту.

Франческа проследовала за ними к трибунам, где они с Анной оставили свои сандалии. Она чудом держась на ногах — ролики пробуксовывали на гальке. Теперь ее сердце колотилось в таком темпе, что запросто могло выскочить из груди.

Ей невыносимо было смотреть, как эти двое перешучиваются, как он надевает ей сандалии на ноги, то есть делает вид, что надевает, а сам щекочет Анне ступни, и она так смеется, что ей, Франческе, становится тошно.

Франческа следила за ними до самого конца, пока они не скрылись в темноте сосновой рощи. Именно тогда она окончательно расклеилась.

У ворот Франческу настиг первый приступ тошноты, затем второй, третий… Она зажала рот ладошками и помчалась к туалету.

Очередь в туалет была бесконечной, и ей пришлось умолять, чтобы ее пропустили. В полном отчаянии она дождалась, пока открылась кабинка, и, забежав внутрь, склонила голову над унитазом.

Ее рвало; она шумно хлюпала носом и плакала навзрыд, стоя на квадратном метре, залитом чужой мочой.

Снаружи стучали в нетерпении, какой-то придурок принялся пинать дверь с криком:

— Пошевеливайся, малохольная!

Но Франческа вышла не скоро.

Добравшись до трибун, она уселась в самом темном уголке, где ее никто не мог увидеть, обняла колени руками, положила на них голову и подумала, что с этого момента Анна для нее умерла.

Алессио брел, ничего не замечая вокруг. В конце концов он споткнулся и упал лицом вниз. Чтобы встать, ему пришлось сделать над собой усилие. После долгих блужданий в темноте он увидел Кристиано и сел на камень рядом с ним.

Несколько минут прошли в тягостной тишине. Наконец Алессио поднялся, отряхнул джинсы и, глядя в сторону, сказал:

— Ты прав, дружище, она действительно шлюха.

Кристиано мотнул головой:

— Не смей так говорить! Элена такая девушка… она лучшая из всех. У тебя таких никогда не было.

— То есть лучшая из всех, кто меня бросил? Ты это имеешь в виду?

— Вот увидишь, она вернется, клянусь тебе, — с воодушевлением продолжил Кристиано, прижав руку к груди. — А то, что я наговорил…

— Да брось, ерунда все это!

Дружба была восстановлена.

— Вот ты прав: я никудышный отец! — буркнул Кристиано и со злостью ударил по бревну.

— Откуда ты знаешь — ты ведь еще не пробовал им быть, вдруг получится?

Парни обнялись и похлопали друг друга по спине.

Кристиано достал банковскую карточку и насыпал на нее кокаин.

— Все, это в последний раз. Больше ни-ни: с завтрашнего дня заделаюсь отцом!

— Я тоже завязываю. С завтрашнего дня… И гори все синим пламенем!

Парни нагнулись и втянули в себя дорожку.

— Нет, но что за имя — Джеймс. По-моему, никуда не годится! — сказал Кристиано, подняв голову.

Его лицо расплылось в нежной улыбке. Он подумал о том, что где-то есть маленькое существо, которое… которое зависит от него. И этого пацана он, папаша, будет учить стоять, потом ходить, а потом и гонять на мотоцикле.

На самом деле в роще они были не одни. Если бы Алессио знал, что происходит буквально в полусотне метров, он бы не стоял спокойно.

До фейерверка оставалось с полчаса. Франческа задремала на ступеньке трибуны. Обрывки снов перемежались с реальностью, время от времени она встревоженно открывала глаза. Сумбурный кошмар повторялся вновь и вновь: ее отец молча сидит в кресле, потом вдруг поднимается, идет на кухню и начинает рыться в ящике стола. Каждый раз, когда отблеск света падал на широкое лезвие ножа, Франческа просыпалась.

— Франческа, Франческа, — кто-то тряс ее за плечо.

С трудом разлепив глаза, она разглядела смутно знакомую фигуру.

Проморгавшись, Франческа сообразила, что это Лиза.

Лиза?

Накатавшись, Лиза вернулась на трибуну и сразу заметила Франческу. По ее позе она поняла, что стряслось что-то неладное. Лиза подошла поближе и обнаружила, что от Франчески дурно пахнет — блевотиной и мочой. Вот тебе раз…

Франческу, которая вялыми пальцами терла глаза, было не узнать. Она что, дозу приняла?

— Эй… ты как? — спросила Лиза.

Франческа молча продолжала тереть глаза. Из уголка ее рта сочилась слюна.

— Может, позвать врача? Здесь у входа стоит «скорая», я видела…

— Нет! — внезапно сказала Франческа, как будто вынырнув с глубины на поверхность, и огромными пустыми глазами уставилась на Лизу.

Лизе казалось невероятным, что такая красивая девушка — красивая даже сейчас, с перевернутым лицом и потекшей тушью, — может страдать.

Лиза едва сдержалась, чтобы не обнять ее.

— Может, тебе что-нибудь принести? Хочешь воды? — смущенно спросила она.

— Нет, мне уже лучше, — ответила Франческа.

Ее голос звучал глухо, но видно было, что она постепенно возвращается к жизни.

— Позвать Анну?

Этот вопрос представлялся Лизе совершенно логичным. Она даже поднялась на ноги и принялась высматривать в толпе розовую юбчонку. Однако в ответ прозвучало «Нет» — ледяное, безразличное и оттого еще более невероятное.

Лиза в изумлении взглянула на Франческу.

— С Анной что-то случилось? — спросила она. О том, что подруги могли поссориться, она и подумать не могла.

— Вот что, Лиза, — ледяным тоном произнесла Франчесска. — У меня к тебе просьба. Если ты ее увидишь, если она появится здесь, предупреди меня. Я не хочу с ней пересекаться. Понятно?

Лиза кивнула, хотя на самом деле она ничего не поняла.

Девочки сидели рядом, не зная, что делать дальше.

— Сколько времени? — спросила Франческа.

— Скоро полночь. Тебе нужно домой?

— Нет, отец на работе сегодня.

В этой коротенькой фразе не было ничего особенного. Но в то же время она говорила о многом. Лиза себя не помнила от счастья: Франческа ей доверяет… Неужели это правда?

Правда или нет, но Франческа, которая все больше приходила в себя, искоса поглядывая на Лизу, думала, что та ее совсем не раздражает. Она даже была рада тому, что эта каракатица оказалась рядом. И кстати, никакая она не каракатица, если приглядеться.

— Я знаю, мы никогда не дружили, — неожиданно заговорила Лиза, — но если захочешь поговорить — я с радостью тебя выслушаю.

Это был поступок — предложить Франческе свою помощь.

— Мы друг друга знаем еще с детского сада… — добавила она и сглотнула.

Моргнув от удивления, Франческа повернулась к Лизе; она не ожидала, что та способна поддержать ее. Оказывается, способна…

А Лиза тихонько ущипнула себя за руку — неужели ей это не снится?

— Франческа, ты точно ничего не хочешь рассказать? Ты что, поссорилась с Анной?

— Мы больше не дружим, — лаконично ответила Франческа. — И я не хочу об этом говорить.

Лиза молча кивнула. Должна быть какая-то очень серьезная причина, чтобы эта крутая девица, которая в ее сторону даже не смотрела, а если и смотрела, то с усмешкой, теперь разговаривает с ней.

Какое-то время девочки помолчали. Лиза ощущала себя так, будто влюбилась. А Франческа пыталась собрать мысли в кучку.

Лиза — нелепая девица с огромным носом, угрями и жирными ляжками…

Лиза — катающая по двору инвалидную коляску с Донатой…

Лиза — зануда каких поискать, не вылезающая из школьной библиотеки…

В сентябре она должна была пойти в тот же класс, что и Анна…

Эта деталь стала решающей.

— Давай дружить, — решительно произнесла она.

Анна променяла ее на красивого парня — что ж, она нашла ей замену. Лучше и быть не может!

Лиза оторопела: дружить? Мне — и дружить с Франческой? Конечно, она была согласна.

Они просидели коленка к коленке до тех пор, пока не начался фейерверк, сдержанно обмениваясь впечатлениями от праздника. Лиза сказала, что никогда не видела ничего подобного, а Франческа заметила, что ей нравится музыка.

Видела я, чем вы под эту музыку занимаетесь в ванной…

Разумеется, эта фраза осталась непроизнесенной.

Разговор зашел о школе. Лизе не терпелось узнать, в каком лицее будет учиться Франческа, и с разочарованием она услышала, что родители записали ее в профтехучилище и что ей самой наплевать, где она продолжит образование. Лиза поспешила сменить тему, но новой не нашла.

В пять минут первого фейерверк закончился. Все ожидали большего, но и на этом спасибо.

Еще через десять минут трибуне появились Нино и Массимо. Лиза от смущения залилась краской. Парни здорово удивились, увидев ее рядом с Франческой. Они спросили, куда подевалась Анна, на что Франческа, не моргнув глазом, ответила: «Она с другими ребятами» — и тут же добавила, что теперь, после полуночи, можно и потанцевать.

Парни разинули рты от удивления. Как это так? — читалось в их глазах. Франческа вскочила, схватила Лизу за руку и потащила ее на танцпол. Она казалась вполне искренней, от прежнего высокомерия не осталось и следа.

В пятнадцать минут первого неудачница Лиза Кавини отплясывала на дискотеке вместе с Франческой Морганти, Массимо Риги и Нино Греко.

В пятнадцать минут первого 16 августа 2001 года Лиза, со всей очевидностью, заняла место Анны.

Анну искали повсюду. Алессио, вне себя от ярости, кричал:

— Куда она, черт побери, запропастилась? — и ругал на чем свет стоит Соню, которая обещала присматривать за его сестрой.

Кристиано без конца набирал номер Маттиа, но в трубке раздавалось незменное: «Абонент в данный момент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Алессио с ума сходил, но все еще не догадывался сложить один плюс один.

После часу ночи народ начал расходиться.

Соня уговаривала Алессио не беспокоиться, повторяла, что Анна где-то поблизости и вот-вот появится. Но Алессио не желал ничего слушать.

— Франческа! Она же все время с тобой была! — обратился он к девочке.

Франческа, сидевшая на скамейке рядом с Лизой, неопределенно покачала головой. Она сочла за лучшее сделать вид, что ничего не знает.

— Может, она в роще? Я могу сходить… — предложил Массимо.

Отсутствие Анны его здорово тревожило, и к тому же он хотел произвести впечатление на Алессио.

— В роще? Какого лешего ее понесло в рощу! Если с ней что-то случится, если хоть один волосок упадет с ее головы, я…

Он не успел договорить, как из темноты появилась улыбающаяся Анна. Как ни в чем не бывало, она заявила:

— Не нужно крайностей! Вот она я, живая и невредимая.

А за ее спиной стоял…

Анна продолжала улыбаться, но Алессио было не до улыбок. Впрочем, как и Маттиа.

Нино подумал, что сейчас будет драка и он конечно же поддержит Алессио. До Масси дошло, что Анна никогда не станет его невестой. Соня и ее подруги решили, что Анна натворила дел, но губа у нее не дура. Даже Лиза начинала что-то понимать.

— Вот дерьмо… — в смятении пробормотал Кристиано.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Маттиа? — произнес Алессио тоном, не оставляющим никаких сомнений в его намерениях.

— Не здесь. Пойдем в машину, — ответил Маттиа и первым направился к парковке.

Компания сделала вид, будто ничего не происходит.

Кристиано понял, что ему опять придется добираться до дому самостоятельно. Но на этот раз он ничего не имел против.

Алессио повернулся и зло бросил Анне:

— Ты сейчас поедешь домой и не ляжешь спать, пока я не вернусь, ясно?

Анна и бровью не повела.

— Яснооо?!!! — взревел Алессио.

Анна кивнула.

Алессио зверем глянул на Маттиа и сел в машину. Маттиа тоже сел. Зажглись фары, и «пежо» рванул с места.

Франческа даже не думала подходить к Анне. Она сидела рядом с Лизой и в упор смотрела на бывшую подругу с мерзкой улыбочкой на губах.

Анна побледнела. Едва она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то в свое оправдание, как Соня силком потащила ее за собой.

18

Неделю спустя, в три часа дня, Роза позвонила в квартиру, где жила семья Соррентино, и Сандра, стягивая резиновые перчатки, пошла открывать дверь.

Был день рождения Анны, но самой Анны не было дома, и Сандра меньше всего ожидала подобного визита. За все эти годы Роза ни разу не зашла ее навестить, несмотря на многочисленные приглашения и уговоры.

Теперь Роза стояла на лестничной площадке, на коврике с надписью «Welcome», и не решалась переступить порог. Она даже не позвонила, чтобы предупредить, что зайдет.

Сандра с улыбкой пригласила ее войти и извинилась за беспорядок. Только раз взглянув на соседку, она поняла, что это не просто визит вежливости.

— Садись, — сказала Сандра, указывая на стул в кухне. — Будешь кофе?

Роза кивнула и, слегка стесняясь, присела на самый краешек.

Вокруг действительно царил беспорядок.

— Ты уж извини, я в два часа вернулась с работы и, пока то да сё, даже посуду не успела помыть.

Роза жестом дала понять, чтобы хозяйка не беспокоилась. Сама она не работала, и в ее доме всегда был идеальный порядок. Не успеет Энрико грохнуть что-нибудь об пол, а она уже собирает осколки шваброй.

Сандра поставила турку на огонь, по-быстрому вымыла две чашечки из тех, что скопились в раковине. Она стояла к Розе спиной, но могла безошибочно сказать, что написано на ее лице. И зачем она пришла, Сандра тоже знала. В доме все об этом шушукались.

Положив на стол пару салфеток и пополнив сахарницу рафинадом, Сандра, чтобы снять напряжение, закурила. Затем разлила кофе по чашкам.

— Спасибо, — пробормотала Роза. Это было первое слово, которое она произнесла.

Сандра пила кофе маленькими глотками, раздумывая, стоит ли начать разговор первой. Но этого делать не пришлось. Глядя в открытое окно, Роза заговорила сама.

Она говорила спокойно, почти не прерываясь.

— Сандра, — начала она, — ты, конечно, догадываешься, почему я здесь. Я больше не могу этого терпеть, и сегодня я решила, что должна с кем-нибудь поговорить. С этим нужно что-то делать, дальше так продолжаться не может. Я это не для себя делаю, поверь. Мне всего тридцать три года, но меня считают старухой. Да плевать мне на это, я за свою дочь беспокоюсь…

В глазах Розы светилось отчаяние, и Сандра прониклась к ней состраданием.

— Ты знаешь, девочки ходили на праздник, — продолжила Роза. — Я разрешила Франческе туда пойти и ничего не сказала ее отцу, потому что Энрико никогда бы не позволил. Он работал в ту ночь сверхурочно и ушел из дому часов в шесть. Я сказала Франческе, чтобы она шла на праздник и не беспокоилась, я ее прикрою, и отец никогда не узнает…

Роза прикрыла глаза и немного помолчала. С улицы доносился гомон бегающих по пляжу ребятишек.

— Не хочу, чтобы Франческа стала такой же, как я, чтобы повторила мою судьбу. Я хочу, чтобы она развлекалась, как все нормальные девушки. Чтобы училась дальше, хорошо училась, чтобы когда-нибудь смогла уехать отсюда. Чтобы нашла достойную работу и человека, который ее полюбит. Я сама ни разу не была на празднике, представляешь?

Сандра кивнула. Эта бедная женщина наконец-то решилась на бунт.

— Этим утром он обо всем узнал… Не знаю как — наверное, кто-то ему сказал. Он вернулся с работы в шесть утра и разбудил нас. Со мной он даже разговаривать не стал — просто закрыл в ванной на ключ. Потом я услышала, что он прошел в комнату Франчески… — тут Роза сжала кулаки, — а я ничего не могла поделать.

Сандра придвинулась поближе, но Роза, казалось, не заметила этого.

— Я слышала грохот падающих вещей. Слышала звук ударов. Знаешь, Франческа никогда не плачет, ни слова не говорит. В этом она на меня похожа… Все это продолжалось до семи утра. И ни разу — ни разу! — я не слышала голоса Франчески. Потом он меня выпустил, надел куртку и ушел.

Ветер равнодушно трепал белую занавеску.

— Я пошла в комнату и увидела Франческу лежащей на полу. Ее лицо было в крови — он сломал ей нос. Я подняла ее с пола, а она даже не взглянула на меня, Сандра! Ты не представляешь, каково мне было…

Сандра взяла соседку за руку, и на этот раз Роза не отстранилась.

— В восемь утра мы сели в автобус и поехали в травмопункт. Там нас засыпали вопросами! Я все говорила Франческе: «На этот раз мы на него заявим, точно заявим!», — но она повторяла: «Нет, он нас убьет!» Конечно, она испугалась. Но я уверена, что в травмопункте не поверили нашим объяснениям: они пошлют к нам социальных работников. Они точно пошлют к нам соцработников, и знаешь что? — Роза подняла на Сандру глаза, в которых теперь горел огонь. — Я буду только рада, если они до нас доберутся.

— Роза, ты должна на него заявить. Если хочешь, я схожу с тобой в участок — сегодня, завтра, когда скажешь!

— Франческа была совершенно белая, и я не решилась пойти в полицию. Но я это сделаю, Сандра. И если он меня убьет…

— Что ты такое говоришь! Полиция защитит тебя!

— Таких, как я, никто не защитит, — горько усмехнулась Роза.

Щеки Сандры загорелись. Она прекрасно знала, что Роза права, что муж может забить свою супругу до смерти — и никто ни слова не скажет. Да, они живут в Италии, но Италия — никудышная страна.

— На себя мне плевать, я только хочу, чтобы Франческа была в безопасности. Поэтому я хочу тебя попросить… Когда я пойду на него заявлять, а я точно пойду, клянусь! Так вот, когда я туда пойду, Франческа может побыть у вас? Можно, она останется с вами, если возникнут проблемы?

— Конечно, не стоило даже спрашивать!

— Спасибо, Сандра!

Роза тяжело поднялась со стула. Она была еще красива; в ее возрасте многие женщины еще не замужем — работают, путешествуют, ходят в кино, в рестораны и на танцы…

Садра подошла и обняла соседку.

— Ты очень храбрая, — сказала она и погладила Розу по голове. — Я схожу с тобой в участок — увидишь, станет полегче!

Роза вдруг сказала:

— Знаешь, в моем возрасте, наверное, уже смешно об этом говорить, но… ты первая, кого я могу назвать настоящей подругой.

Сандра едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

— Заходи в любое время. И еще раз повторю: как только захочешь, я схожу с тобой в участок.

Роза кивнула и пошла к дверям.

Кто знает, решится ли она на этот поступок, сможет ли написать заявление на самого важного после отца человека в ее жизни. Рассказать, что она годами скрывала от всех, даже от самой себя. Уйти из дому, найти работу, воспитывать Франческу одной. Если все получится, она еще может встретить мужчину, с которым построит свое счастье…

Это непросто, но необходимо, подумала Сандра. Хотя… Разве она может советовать? Она старше Розы, и ее жизнь, тоже далекая от идеала, уже не сложится по-другому. Ее удел — стареть в одиночестве.

Мыть посуду не хотелось. Сандра подошла к окну и долго стояла, устремив взгляд на море.

Ничего, сегодня дом побудет в беспорядке. Она сняла трубку и быстро, пока не передумала, набрала номер адвоката. Это было правильным, достойным решением, и сделать это следовало ради детей. И неважно, что дети уже взрослые.

19

Двадцать второго августа был четырнадцатый день рождения Анны.

Маттиа смотрел на ее задок, перекатывающийся под белоснежным парео, и спрашивал себя, куда она его ведет.

Солнечный свет резал глаза.

Они встретились в два часа в подъезде. Анна стояла на грязном полу босиком. Обдавая его запахом цветочной пыльцы, она шепнула ему на ухо:

— Пойдем, я знаю одно классное местечко!

Он шагал без майки, в джинсах, завернутых до колен, и сходил с ума, глядя на жаркие изгибы ее бедер.

Над головой вились комары. Под ногами чавкало болотце.

«Куда она, черт побери, тащит меня?» — с удивлением думал Маттиа, мечты которого не распространялись дальше подвала, запертого на ключ. Или, на худой конец, пляжной кабинки.

Наконец они вышли к морю. Прямые солнечные лучи упирались в толщу песка. Везде валялись пустые канистры из-под бензина. И лодки, проржавевшие разбитые лодки, под которыми прятались коты.

Маттиа ожидал совсем другого: он думал, что девушки, когда это случается в первый раз, предпочитают полумрак. Физиологические подробности их почему-то пугают…

Это был самый жаркий день за все лето. Влажность воздуха достигала девяноста пяти процентов, даже дышать было трудно.

Анна сняла парео и швырнула его на песок.

— Я знаю, там есть пленка, — сказала она. — Она полупрозрачная и может растягиваться. Я пробовала, но так и не сумела разглядеть ее у себя.

Она зашла в воду и зарылась ступнями в песок. Ей нравилось провоцировать Маттиа.

— Я искала этот глагол в словаре: дефлорировать — вот как это называется. «Сорвать цветок» — странно, правда?

Купальник был ей тесен, одна из ягодиц обнажилась. Стоя против света, она задумчиво смотрела на остров вдалеке.

Маттиа стянул с себя джинсы и положил их на камень. Пахло ржавчиной, солнечные лучи обжигали лицо. В два часа дня все сидят по домам, особенно в такую жару…

Он подошел к Анне.

— Давай поплаваем, — предложила она.

Маттиа смотрел, как она нырнула и потом разлеглась на поверхности воды. Он волновался как мальчишка. Его первый сексуальный контакт произошел, когда ему было… тринадцать или четырнадцать? Они вместе лежали в спальном мешке. Была ночь, и он ничего не увидел. Неподалеку его приятели курили марихуану и ждали, когда он закончит.

Теперь они с Анной плыли рядом. Море было похоже на спину спящего зверя.

Маттиа не был обделен женским вниманием. Секс со студентками на групповой экскурсии; с женщиной средних лет на капоте автомобиля; в вонючем приватном кабинете «Джильды», обитом красноватым плюшем; в туалете ресторана; у шкафчиков в раздевалке спортзала — обо всем этом Анна даже не подозревала.

Они плыли рядом, синхронно загребая руками, качались на волнах, пересекали холодные и теплые пятна. Анна ныряла на глубину и трогала водоросли-ламинарии, похожие на бороду, а он смотрел на нее сквозь толщу воды, как загипнотизированный.

Когда они лежали на спине, Анна открыла Маттиа свою тайну: перед сном она засовывает пальцы в трусики и испытывает маленький оргазм.

Он чуть не утонул, услышав это.

— Скажи мне, с кем ты сюда приходила?

Анна посмотрела в сторону пляжа и почему-то подумала о котах. Кто им теперь приносит поесть? Помнят ли они ее? Ждут ли остатков макарон, которые она приносила в пакете?

— Ни с кем, — услышал он ответ.

— Не верю.

Это было совсем не то место, куда приходят играть в казаки-разбойники…

Солнце слепило. Маттиа искал под водой маленькие ступни Анны. Она умела выманивать осьминогов из скал, умела убивать их гарпуном с небольшого расстояния. Она умела выжидать.

— Тебе нравится рыбачить?

— Да, — ответила Анна.

— А еще что тебе нравится?

— А ты не догадался?

Он приблизился и стал ласкать ее близко к паху.

— Да, — улыбнулась она.

Маттиа под водой отодвинул край ее трусиков, и Анна зажмурилась.

— Ой, подожди, мне нужно пописать.

Маттиа, совершенно ошарашенный, смотрел, как она отплывает.

— Не приближайся, — засмеялась она, — а то у меня не получится.

Когда они вышли из воды, Маттиа растянулся на перевернутой лодке. Все его тело горело от нетерпения. Он ждал, что Анна вот-вот подойдет. Она сама этого хотела, сама привела его в это место, сама…

Но Анна, вместо того чтобы идти к Маттиа, принялась гонять ящериц, потом бродила по пляжу и что-то собирала.

Во рту Маттиа стоял привкус ржавого железа. Он повернулся на бок, чтобы наблюдать за ней. Солнце немилосердно палило, в висках стучало. Было невыносимо смотреть, как она кружит, будто мелкий хищник, — конечно же нарочно.

— Иди сюда, — сказал он.

Алессио в два вышел на смену и будет работать до десяти. У Кристиано свои дела. А эта маленькая засранка тащит из моря медузу на веточке, чтобы посмотреть, как она будет таять среди камней!

Краем глаза посматривая на Маттиа, Анна едва сдерживала убийственную улыбочку.

Ох уж эта улыбочка… Представляя ее, он до изнеможения онанировал по утрам.

Для Анны все это было игрой. Она хотела опередить своих подруг, и Маттиа давно это понял.

Но… он потерял голову из-за этой девчонки, из-за ее аппетитной попки, выглядывающей из купальника…

— Оставь ее, она уже растаяла.

Анна предвкушала удовольствие. Ей и в голову не приходило, что Маттиа может сделать ей больно. Она уже получала удовольствие…

— Иди сюда! — сказал он, теряя терпение.

Анна подошла и, увидев выпуклость, образовавшуюся под его плавками, расхохоталась.

Над головой жарило солнце, а завтра Маттиа ждал чертов завод, где нужно сгружать и разгружать проволочные заготовки.

— Ну же, — повторил он, — оставь медузу в покое, иди сюда.

На этот раз Анна послушалась, легла рядом и уставилась на него своими огромными глазищами. Ей не хотелось больше заигрывать, она поняла, что время пришло.

Маттиа потянул вниз трусики от ее купальника. Теперь он отчетливо ощущал ее тревогу. Ему даже пришлось удерживать ее, когда он навалился на нее своим тяжелым телом.

Солнце палило ему спину. Ему хватило ума не спешить. Сдерживая свою страсть, он ласкал ее там, внизу. Ласкал и рассматривал жадными глазами: каштановый пушок на ее лобке, ее розовое лоно… Запах лона напоминал запах водорослей, но был более терпким.

Он приложил руку к животу Анны и почувствовал ее страх. Чтобы помочь ей преодолеть этот страх, он нежно поглаживал ее, роняя капли пота.

Анна была в подходящем возрасте, ее тело уже сформировалось. Но она еще не была готова и, как на осмотре у врача, просто позволяла себя трогать.

Маттиа ввел член и стал медленно, постепенно продвигаться внутрь. Был день ее рождения, ее день.

Ни к чему было искать определения в словаре, думала Анна. Цветок? Какой цветок? В реальности все гораздо проще. Больно было, как от укола шипом или тупым предметом, который не разрезает плоть, а только продавливает ее. И вот уже пленка, будто фрукт, треснула пополам.

Анна смотрела на Маттиа, как ребенок, который решил спросить совета у плохого дяди. Она ни с кем еще не была настолько вместе. И ей это нравилось. Она полностью отдавалась новым для нее острым ощущениям. Непрерывное движение Маттиа почему-то напоминало ей покачивание колыбели.

В ночь Феррагосто Маттиа давал клятву ее брату, утирая кровь с разбитой губы. Но какое это имеет значение? Алессио далеко и ничего не узнает. Его сестра восхитительна, Маттиа ни с кем не переживал подобное. Она быстро уловила нужный темп и сама стремилась к наслаждению.

Маттиа знал ее едва ли не самого рождения. Он видел, как она росла, как играла в куклы вместе со своей белокурой подружкой. Он помнил, как она пошла в школу с ранцем за плечами и в фартуке в розовую клеточку. Он видел, как она купалась в школьном бассейне на крыше вместе с другими ребятишками.

А теперь она кончает на его глазах.

Глаза Анны будто выцвели, на мокром от пота лице светилась ее знаменитая улыбка. Она внезапно почувствовала, как в недрах ее тела будто зашевелился гигантский муравейник, и, обессиленная, замерла.

Маттиа хотел взорваться у нее внутри, но в последний момент вышел и кончил ей на живот. Сердце бешено колотилось, он ничком повалился на белую грудь с острыми сосками.

Прости, Алессио…

Когда Маттиа с Анной стали отряхиваться от песка и водорослей, Роза как раз звонила в квартиру Сандры…

Когда Анна пошла смывать с живота белую жидкость, Алессио втягивал в себя очередную порцию кокаина, сидя в кабине крана…

Им не хотелось уходить с пляжа. Они сидели рядом в тени лодки. Солнце адски палило, на Эльбе, на горе Капанне, горел лес. Анна забрасывала Маттиа вопросами, а тот, вместо того чтобы отвечать, целовал ее в макушку.

Кристиано тоже видел дым, поднимающийся над Эльбой. Он терпеть не мог островитян: горят и горят, пёс с ними.

Он сидел на пластиковом стуле под зонтиком. В свой первый семейный выезд они с Дженнифер отправились на Соляную Гору, пляж, расположенный между «Энель» и «Дальмине-Тенарис».

Народу было много. Мужчины, оживленно жестикулируя, обсуждали пожар. Кристиано даже сделал погромче радио, чтобы послушать последние новости о футболе.

Дженнифер загорала, растянувшись на полотенце. Ее бедра и ягодицы после родов расплылись; она вообще здорово подурнела — от хрупкой пятнадцатилетней девчонки, которая отдавалась ему под лестницей или в кабинке на пляже, не осталось и следа.

На руках Кристиано агукал сын, которому он подарил модные позолоченные кеды «Найк». На эти башмаки он потратил кучу денег, и они, к тому же, были слишком большие. Но откуда Кристиано мог знать о детских размерах?

Кристиано смотрел на сопли под носом Джеймса — вот имечко то! — и не знал, что ему делать. В конце концов он все же достал из сумки платок и вытер сыну нос.

Признаться, его смущал взгляд маленьких глаз. Все это было непросто. Ему совсем не хотелось стать таким же, как эти пузатые сорокалетние мужики с сумками-холодильниками, набитыми водой и пивом. Черт, вот уже битый час толкуют, что Эльба горит каждое лето.

Но разве ему светит что-то другое? Чего он сможет добиться в Пьомбино, вкалывая каждый день на смене, а по воскресеньям отправляясь с семейкой на пляж?

Ограбление — вот выход. Нужно поговорить об этом с Маттиа. Набраться адреналина, ворваться в здание почты с пистолетом в руках — все на пол, руки за голову! — а потом исчезнуть и шиковать в каком-нибудь крутом местечке.

Кристиано улыбнулся и, поглаживая лысую головку Джеймса, шепнул ему на ушко:

— Папа отвезет тебя в Бразилию — посмотришь на карнавал!

Но шестимесячный Джеймс ни с того ни с сего разревелся. Кристиано пришлось орать, чтобы перекричать музыку в наушниках Дженнифер. Он не знал, как успокоить ребенка.

20

Вернувшись домой, Анна даже не поздоровалась с матерью и сразу бросилась в ванную. Она уселась на унитаз, спустила трусики и стала пристально разглядывать их. Действительно, осталось маленькое пятнышко.

Схватив мыло, она с остервенением стала оттирать кровь. Это пятно никто не должен увидеть… Но… Ей было немного жаль, что оно светлеет… Светлеет, но не отходит, и ей совершенно не хотелось весь день его отстирывать. Поэтому она скомкала трусики и бросила их под кровать.

Когда Анна вошла в кухню, было очевидно, с ней что-то происходит. В другой день Сандра заметила бы это. Чего уж тут не заметить: о парне, вернувшемся из России, судачили все во дворе, и, если понаблюдать за Анной, задачка решалась просто.

Сандра сидела за столом, развернув газету, но не читала ее. Услышав шаги дочери, она подняла голову и увидела песок на только что подметенном полу.

— Сколько раз я тебя просила мыть ноги после пляжа?

Анна схватила из вазы с фруктами персик и вгрызлась в него.

— Кошмар какой, — вздохнула Сандра, качая головой. — Ты прямо с кожицей его ешь?

— Угу, она ворсистая и вкусная, — ответила Анна, не прекращая жевать, а потом выплюнула косточку прямо в раковину. Сандра уже хотела сказать что-то вроде «Разве я тебя этому учила?», как дочь уставилась на нее и нахально спросила:

— И когда же вернется твой муж?

Как всегда, она застала мать врасплох и теперь смотрела на нее вызывающе.

— Не знаю я, когда твой отец собирается возвращаться! — Сандра в сердцах отшвырнула газету. — Он вчера звонил, что-то там вякал, просил передать привет и получше следить за тобой.

Анна криво улыбнулась:

— Хорошо же вы за мной следите.

Сандра схватила веник и принялась заметать песок на полу.

— Но у него все хорошо? — спросила Анна.

— Хорошо, плохо… — буркнула Анна. — Я-то откуда знаю? Жив-здоров. У него, знаешь ли, дела, произведения искусства! Как же иначе! Занятой человек! Я даже знать не хочу, чем он там занимается. Кстати, сказал, что завтра приедет.

Услышав слово завтра, Анна ощутила неожиданный прилив радости, но попыталась это скрыть.

Тем временем Сандра перерывала ящики в поисках сигарет.

— Я думаю, вряд ли он приедет. Ему и так хорошо, он прекрасно устроился! Мне говорили, что видели его в Сан-Винченцо! — Тут Сандра остановилась, подумав, что не стоит говорить подобные вещи при дочери. — Я, конечно, надеюсь, что он вернется, и поскорее, иначе… — пошла она на попятную, но ее хватило ненадолго, и она снова сорвалась — Иначе не знаю, что будет! Твой брат — идиот, вот что! Он пошел и внес залог за «Фольксваген Гольф» — взял кредит на автомобиль! Нет, и почему только я всегда должна надрываться, а? Разве нельзя хотя бы немножко головой соображать?

Каждый раз, когда речь заходила о деньгах, Анна приходила в подавленное, угнетенное состояние духа. Ей совсем не хотелось грустить, но настроение все равно испортилось. Хорошо бы отец действительно приехал…

Ей нужно было подумать, хотя она еще не совсем четко представляла: о Маттиа, о заброшенных под кровать трусиках или об отце, который больше месяца не появлялся дома? Анна уже подходила к двери, как вдруг Сандра сказала:

— Подожди, мне нужно с тобой поговорить.

Девушка с тревогой оглянулась. Она вдруг испугалась, что все раскроется: история с трусами и все остальное.

— Сегодня приходила мать Франчески… Мне нужно кое-что тебе сказать, сядь на минутку.

Анна послушно присела. Сердце бешено колотилось.

— Не знаю, говорила ли тебе Франческа, рассказывала ли… о своем отце, — выдохнула Сандра.

Анна побледнела, на ее лице было написано: «Знаю, продолжай».

— В общем, Энрико узнал, что вы ходили на праздник, и избил Франческу, сломал ей нос. Похоже, он ее и раньше бил…

Анна принялась ковырять край столешницы.

— Роза хочет заявить на него, и я ее полностью поддерживаю. Я готова сходить с ней в участок, дать показания — да все что попросит!

Сталкиваясь с несправедливостью, Сандра не молчала. Об этом необходимо рассказать на собрании партии. Нужно затронуть проблему домашнего насилия. Не обсуждать бесконечно бродяг-румын, а поговорить о том кошмаре, который происходит под носом у всех.

Она немного успокоилась и продолжила:

— Роза хочет, чтобы Франческа побыла у нас какое-то время. Ее можно понять: она боится, что, узнав о заявлении, Энрико натворит дел. Еще бы: утром ей пришлось отвести Франческу в травмопункт.

Это оказалось последней каплей. Анна вскочила, ее захлестнуло чувство вины. Она была сама себе отвратительна. Пару секунд она смотрела на мать, затем бросилась в коридор, распахнула входную дверь, выбежала из квартиры и стремглав помчалась по лестнице.

«Сволочь! Сволочь!» — без конца твердила она, перескакивая через две ступеньки. Вот бы надавать самой себе по морде! Как, черт побери, она могла оставить Франческу одну, почти целую неделю притворяться, что не замечает ее! Из-за чего? Из-за того, что Франческа стала дружить с Лизой?

И потом… Она сделала это с Маттиа, и где! На их с Франческой месте! Она предала Франческу, предала все, что было раньше, и теперь у Франчески сломан нос. Бабуин ее избил!

Анна была уверена, что только она может спасти Франческу… Но… как? Анне хотелось свалиться с лестницы, испытать физическую боль, которая затмила бы собой тот ужас, что раздирал ее сердце.

К дьяволу Маттиа, я его брошу, от всего откажусь, лишь бы обнять Франческу, лишь бы никто не причинил ей зла! — клялась она.

Анна изо всей силы надавила на кнопку звонка. За дверью было тихо. Плевать, вы мне все-таки откроете! — Она стала колотить в дверь кулаками.

Черт, черт! Хватит уже! Теперь Франческа будет жить с ней, как родная сестра. Они потеснятся, ничего страшного. Она с Франческой будет спать в одной кровати, они будут вместе завтракать, вместе ездить в школу на скутере, а после занятий она будет ждать ее у выхода из училища.

Я отсюда никуда не уйду, не сдвинусь с места, пока не увижу Франческу. И она пойдет со мной, а это чудовище отправится на нары и там сдохнет! Я его убью, если мне сейчас не откроют!

Послышались шаги, щелкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы видно было, кто стоит на площадке.

Из полумрака квартиры на Анну смотрел Энрико.

Анна в испуге отступила назад и еле слышно пробормотала:

— Франческа дома?

Налитое кровью лицо Энрико ничего не выражало.

— Франчески нет. Я не позволю Франческе водиться с дурной компанией, — сказал он и захлопнул дверь.

Анна в ужасе закрыла рот рукой, повернулась и побежала вниз.

Во дворе она все-таки разрыдалась — громко, в голос. Соня и Мария пытались успокоить ее, но тщетно. Оттолкнув девушек, Анна пошла к скамейке, на которой розовым маркером были написаны их с Франческой имена. Она села и уткнула лицо в ладони, плечи ее тряслись.

Из своего окна, из-за занавески, Франческа смотрела на Анну и плакала сама.

Она слышала, как Анна стучала в дверь, слышала, как отец пошел ей открывать.

Ее мать сидела в гостиной, а Франческу отец запер в комнате. Она была вся в синяках, и нос здорово болел. Когда послышался голос Анны, ее сердце сжалось.

Но теперь, глядя на подругу, Франческа плакала не из-за отца и не из-за побоев. Она плакала потому, что во всем была виновата Анна.

21

Лето подходило к концу, дни становились короче.

Начался сентябрь. Анна ходила заниматься любовью в маленькую, темную и захламленную квартирку Маттео в конце улицы Сталинграда.

Алессио в конце концов сдался. Сначала он устроил им обоим хорошую выволочку, а потом сказал:

— Ладно, ребята, благословляю вас. Но никаких глупостей, пока она не станет совершеннолетней!

И Маттиа поспешил с ним согласиться:

— Конечно, конечно, шутишь ты, что ли?

Теперь Анна встречала своего парня у проходной завода или ждала дома, когда он заедет за ней.

Алессио предпочитал думать, что эти двое только за руки держатся. Но они занимались любовью повсюду: на мятой постели, в ванной, на унитазе, в душе и даже в коридоре у входной двери.

Алессио смотрел, как веселая Анна садится в машину его друга, целует Маттиа, включает радио — и автомобиль срывается с места. Не сказать, что его это радовало, но изменить что-либо он был не в силах.

Однажды Маттиа рассказал Анне, что его мать умерла от рака мозга, а отец в то время находился на другом краю света, но не с ней. Это было не единственным его признанием. После секса Маттиа курил и говорил, говорил… Он не стал скрывать, что с законом у него были напряженные отношения, но пообещал, что больше не переступит черту.

Слушая его, Анна тоже потихоньку начала курить.

Подруги так и не помирились. Франческа, завидев Анну, быстро проходила мимо, опустив глаза. Десять дней подряд Анна дожидалась ее во дворе, пытаясь поговорить, и пару раз даже пробовала взять ее за руку. Но Франческа не хотела ее выслушать. Теперь она дружила с Лизой.

Правда, однажды, не застав Анну на привычном месте, она почувствовала неприятный холодок внутри, и это ощущение не покидало ее целый день.

Пока Анна проводила время с Маттиа, Франческа сидела у Лизы, играла с ней в дурака или они вместе слушали музыку. Франческа научила Лизу краситься, сходила с ней на рынок и помогла выбрать одежду поприличней. Лиза подолгу рассказывала о Донате, которая лежала под простыней в соседней комнате. Донате стало гораздо хуже. Она уже не могла шевелить ни руками, ни даже губами. В этом доме никто и никогда не упоминал об Анне. И в том доме никто не говорил, что Доната умирает.

В начале сентября, второго или третьего числа, Анна поехала с матерью в «Кооп», чтобы купить школьные принадлежности.

Маттиа сидел в уличном кафе и пил коктейль.

Он курил, смотрел в чистое небо и смаковал свой «негрони». В этот утренний час в кафе почти никого не было. Столик для игры в кикер пустовал, старик в больших очках и с огромной сигарой во рту читал «Тирренскую газету», молодой араб безуспешно дергал за ручку «однорукого бандита». Даже радио не работало.

Тут Маттиа увидел, что к нему направляется Кристиано, и подумал: «Какого черта?»

Кристиано, по своему обыкновению, был в широченных штанах, с серьгой в губе и с килограммом геля на голове — вылитый трудный подросток. Без всякого сомнения, он шел именно к Маттиа.

Этого только не хватало, вздохнул Маттиа, когда Кристиано уселся за его столик и заказал виски; ему бы посидеть в тишине, подумать о своем, а тут этот раздолбай.

Но Кристиано, напротив, жаждал общения.

— Я сегодня в ночь, — сказал Маттиа, чтобы не обижать парня. — Пока работаю с проволочными заготовками, но, похоже, скоро меня переведут на конвертер.

— Другое дело! — уверенно заявил Кристиано. — Там вообще ни черта делать не надо.

— Как малыш поживает? — спросил Маттиа, он терпеть не мог разговоры о «Луккини».

— Это ужас какой-то! — воскликнул Кристиано. — Джеймс плачет каждую ночь: только я решу потрахаться — он плачет! Каждый раз, представляешь? И эта всегда к нему встает. Пусть бы поплакал, от него бы не убыло!

Маттиа смотрел на Кристиано, но не слушал его.

— Но вообще-то мелкий меня не так уж сильно донимает. Он вырастет, будет сам по себе. Он даже прикольный, я бы сказал. Вот Дженнифер меня задолбала! Зря я к ней переехал, там еще ее родители! Ее предки — это полный отстой…

Он не смолкал еще минут пятнадцать.

Попивая «негрони», Маттиа рассеяно посматривал на мальчишек, покупавших жетоны для кикера, дорожных рабочих, забегавших в бар чего-нибудь перехватить, стариков, которые, сидя за соседним столиком, громко обсуждали достоинства «Виагры». Араб в грязной майке все еще сражался с «одноруким бандитом».

Кристиано продолжал взахлеб рассказывать о своих проблемах. Достал уже! Маттиа полез в задний карман джинсов, чтобы достать кошелек и расплатиться, как вдруг Кристиано, понизив голос, сказал:

— Слушай, я ведь зашел, чтобы кое о чем с тобой потолковать… — У него было непривычно серьезное выражение лица.

«Вот те раз», — подумал Маттиа и, сделав над собой усилие, все же решил выслушать парня.

— Ты же знаешь, на меня можно положиться, если надо помолчать — я могила, и потом… За мной ведь тоже кое что числится. Ну, несколько партий кокаина, то да се… — Кристиано криво усмехнулся.

— Говори уже, что хочешь! — потребовал Маттиа, начиная терять терпение.

— Ну, в общем… Я слышал, ты завязан кое с кем из Фоллоники…

Маттиа изменился в лице.

— Слышал, что эти люди — профессионалы, да и ты парень не промах. Мне рассказывали о грабеже в девяносто восьмом — дельце обстряпали как надо. Маттиа, такая жизнь не по мне… Ну, работа эта гребаная, шеф, который три шкуры сдирает за минуту опоздания, — в общем… В общем, хочу кое-что предпринять. И я знаю, что ты можешь мне в этом помочь.

— Не представляю, о чем ты говоришь.

— Да ладно, Маттиа! Все знают, не строй из себя! Я всего лишь хочу сделать работенку с тобой на пару. Я не чайник, крутиться умею!

— Кристиано, я не занимаюсь такой работой, тебя неправильно проинформировали.

— Черт, я же тебе сказал: мне можно доверять!

— Послушай, я никого не знаю в Фоллонике! — отрезал Маттиа; он уже начинал нервничать.

— Мне только и нужно, что номер телефона и ствол!

«Ствол? Да он спятил! — подумал Маттиа. — Окончательно свихнулся от своей дури. Этот тип, пожалуй, последний из всех, кто в состоянии по-тихому грабануть кого-нибудь…»

— Брось ты эту затею, — сказал он вслух, собираясь поставить точку. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Все я прекрасно понимаю! — завелся Кристиано. — Может, ты и сдрейфил, но могу тебе сказать, что я в теме! Я даже знаю, что отец твоей девчонки — местный наводчик, главный по Пьомбино!

Маттиа замер.

— Только прошу, не говори ничего Алессио — сам знаешь, на что он способен, если ему вожжа под хвост попадет. Мало не покажется!

Маттиа сидел белый как мел.

— А я думал, ты знаешь… Уверен был…

Маттиа встал, расплатился и, похлопав Кристиано по плечу, сказал:

— Как друг тебе говорю: оставь эту затею.

Кристиано надулся, как ребенок, которому не купили дорогую игрушку.

Маттиа сел в машину, в сердцах хлопнул дверцей и поехал домой, чтобы дождаться Анну. Он искренне надеялся, что слушок про ее отца — именно слушок, и ничего более.

Анна бродила вдоль стеллажей и складывала в тележку канцелярские принадлежности. Сандра тут же смотрела на ценники и половину из них возвращала на полки.

Начинался учебный год, и Анна ждала от него только хорошего. Она научилась ездить на мопеде брата: Маттиа позанимался с ней на заброшенной парковке, и теперь за ней было не угнаться. Она тайком сходила в женскую консультацию и получила рецепт на противозачаточные таблетки. Анна ничуть не сомневалась, что скоро все станет как раньше, что пройдет совсем немного времени — неделя, не больше, — и Франческа позвонит в ее дверь.

22

Дикторша по телевизору как раз обещала температуру на четыре-пять градусов выше климатической нормы, когда в дверь позвонили.

Сандра и Анна, сидевшие за завтраком, застыли с печеньем в руках и недоуменно переглянулись.

«Приятного вам воскресенья!» — с улыбкой пожелала дикторша.

С предчувствием чего-то необычного Сандра поднялась и пошла открывать.

Послышались энергичные шаги, и вошел Артуро. На нем был шикарный черный костюм в полоску, очевидно только что из химчистки. Под мышкой у него был светло-серый плащ; в руках он держал пакет со сладостями.

— Добрый день, — сказал Артуро.

Анна и Алессио будто приросли к стульям. Сандра в домашнем халате прислонилась к дверному косяку.

— Прекрасно выглядите! — заявил Артуро, как будто и не бросал их на произвол судьбы почти что на целое лето.

Он бросил плащ на диванчик в углу и уселся, закинув ногу на ногу. С такими талантами ему бы в театре работать!

— Ну же, налетайте на конфеты! — воскликнул Артуро, чувствуя себя Санта-Клаусом.

Сандра изо всех сил пыталась сдержать ехидные вопросы. Откуда у него такая одежда? И эти безукоризненно отглаженные брюки — кто ему их наглаживал? Она не сомневалась: ее муж как был, так и остался проходимцем.

Сквозь белую занавеску лились яркие солнечные лучи. Анна робко потянулась за конфетой. Зазвучали позывные программы новостей. Со стороны картинка была мирной.

— Я вернулся, чтобы остаться, — произнес Артуро и громко сглотнул.

У Алессио пропал аппетит.

— Это все еще мой дом? — спросил Артуро, но ответом ему была мертвая тишина.

Тогда он засунул руку в карман пиджака, уверенный, что теперь-то по-настоящему всех удивит. Этого момента он ждал всю жизнь. Как в сцене из фильма, которая постоянно прокручивалась у него в голове, он извлек из кармана красную бархатную коробочку. На его свежевыбритом лице сияла радостная улыбка. Сандра поджала губы, Алессио нахмурился. Только Анна затаила дыхание.

Артуро открыл коробочку и вытащил изумительной красоты кольцо. Это была самая дорогая вещь, которую когда-либо видела Сандра.

— Я вернулся, чтобы остаться, — повторил Артуро, — чтобы обеспечить вам такую жизнь, какую вы заслуживаете.

Сандра была потрясена. Она собиралась держаться до последнего, но благими намерениями, как известно… На мгновение забыв о своих партийных убеждениях, выкинув из головы строки песни «свистит ветер, воет вьюга, прохудились башмаки, но вперед иди, иди», она надела на палец бриллиант.

— Спасибо… — Шейный платок ее мужа издавал восхитительный аромат.

Алессио встал, резко отодвинув стул. Все это его раздражало.

— Куда ты? — с тревогой спросил отец.

— В сортир. — На лице парня читалось отвращение.

Алессио всегда был слишком вспыльчивым… Сын упрекает его в чем-то? Артуро не умел читать мысли.

— Потерпишь. Там, внизу, стоит твоя машина, — сказал он с интонациями фокусника, который сейчас вытащит зайца из колпака. — Вот ключи. — Артуро поиграл брелоком с символом «Фольксвагена». — Машина оплачена. Она твоя.

Алессио обернулся, на этот раз на его лице читалось недоумение.

— Я припарковал ее рядом с мусорными бачками.

Алессио все еще ненавидел отца, но уже не так, как раньше.

Артуро подбадривающе улыбался.

Парень какое-то время медлил, разрываясь между желанием немедленно спуститься вниз и… гордостью.

Артуро смотрел на него исподлобья, но с нежностью. Ему приятного было играть роль щедрого отца. Вообще-то он всегда мечтал таким быть.

— Ну что же ты, хоть посмотри на нее!

И Алессио не удержался. Схватив ключи, он побежал во двор.

Пока Артуро стоял у окна, наблюдая за сыном, Сандра в уме прикидывала размеры его богатства. Голова ее работала, как калькулятор, высчитывая и округляя суммы с большим количеством нулей. Она понятия не имела, сколько может стоить бриллиант, — если, конечно, он купленный.

Впрочем, она не хотела знать подробности, ей было все равно.

В последующие дни Артуро заплатил долг по квартплате, а он был немаленький, и закрыл все кредиты — на посудомоечную машину, на автомагнитолу… И Сандра, глядя, как он отсчитывает деньги, ничего не спрашивала.

— Ты счастлива? — спросил Артуро жену на следующий день после своего триумфального возвращения, и она молча кивнула.

Вскоре Сандра перезвонила адвокату и сказала, что передумала разводиться. Блудный муж вернулся, у них появились деньги, но разве в этом дело? Ей хотелось верить в то, во что нельзя поверить.

В первый же день, после обеда, Алессио повез отца кататься на новом «гольфе».

На зеркале висел ароматизатор, источавший дорогой запах. Алессио строго соблюдал скоростной режим. Артуро в темных очках, с ослабленным узлом галстука удобно расположился на кожаном сиденье. Всю дорогу они говорили о машинах и женщинах.

Поглаживая руль, Алессио внимательно прислушивался к звуку двигателя. Он был увлечен дорогой; солнце светило сбоку, заднее стекло было затонировано, как бывает только у крутых. Шины неслышно скользили по асфальту, мягкая обивка салона приглушала звуки.

Глядя в окно, Артуро любовался сочными красками сентября. Как же он давно мечтал об этом… Они проезжали парк, в котором резвилась детвора, сидели на скамейках парочки, выгуливали собак пенсионеры. Мирные картинки воскресного семейного отдыха.

Так и должно быть: на капоте новенького, блестящего автомобиля должны отражаться облака, деревья и дома. Чувство удовлетворения приходит, когда ты, обдуваемый кондиционером, сидишь и смотришь на прохожих из окна не самой плохой машины, несущейся по проспекту Маркони.

Алессио, молча оценивая характеристики своей мечты, выехал на шоссе, которое добрых десять километров тянулось вдоль заводской ограды. Поглядывая искоса на отца, он испытывал некоторую неловкость и, чтобы скрыть это, охотно откликался на его шутки.

Артуро включил стереосистему «Кларион», и в салоне тихо зазвучала музыка. Справа мелькали трубы, над ними поднималась громада домны.

— Почему ты продолжаешь работать в этой дыре?

— У меня нет выбора.

— Я тебя не понимаю, Алессио. Ты бы без проблем мог заняться чем угодно! — воскликнул Артуро, глядя на сына сквозь стильные стекла «Рей-Бан».

Алессио обгоняли спортивные машины с миланскими и флорентийскими номерами. Богатенькие папики и их сынки возвращались домой с уик-энда, проведенного на Эльбе, — недавно причалил паром.

— Я могу пользоваться интеграционной кассой. И мне гарантированно платят каждый месяц, — сказал Алессио, переключая передачу. Ему вдруг захотелось позлить «БМВ-Х5», который сел ему на хвост.

Артуро, опустив стекло, закурил, и в салон ворвался заводской гул.

— Нет ничего хуже, — заявил он, с презрением глядя в окно, — чем работа на заводе.

— Не знаю, чем еще я мог бы заниматься.

— Тебе не хватает предприимчивости, не хватает смелости пойти на риск!

По радио Джанна Наннини пела «Бульварный роман». На самом деле Алессио не хватало Элены: он пропадал без нее. Кроме того, он с трудом сдерживался, чтобы не ляпнуть: «Не так-то легко простить тебя, отец».

— В твоем возрасте я был полон идей, у меня была мечта, было желание все изменить! — с улыбкой продолжал свою речь Артуро. — И это желание до сих пор со мной. Ну и, конечно, чем бы ты ни занялся, это будет лучше «Луккини».

Алессио свернул по направлению к Сан-Винченцо, завод остался позади. Как он понимал, мечты отца нашли свое выражение в квартире площадью в восемьдесят квадратных метров на пятом этаже муниципального дома, которую к тому же дважды закладывали.

За окном потянулись холмы. У обочины стояли щиты с надписью: «Дыни и арбузы по 2000 лир».

Артуро выбросил окурок и посмотрелся в зеркальце. Он был доволен собой. А вот его сын, став рабочим, приобрел мировоззрение неудачника. Он платит налоги, позволяет каждому вытирать о себя ноги да еще готов благодарить за это.

— Поедем в Баратти, — предложил Алессио.

— Я бы на твоем месте попытался.

— Попытался?

— Ну да. Поменяй работу, сынок, — повысил голос Артуро. — Займись торговлей, прояви смекалку, придумай что-нибудь! Или так и будешь жить? Состаришься к сорока годам, заработаешь себе рак… чего лучше! Если, конечно, дотянешь до сорока…

Он с досадой треснул кулаком по бардачку.

Алессио был мрачнее тучи.

Свернув направо, он поехал по направлению к Популонии. Туристы брали штурмом груду камней под названием «Этрусский некрополь». Уже начался сентябрь, но люди все равно стояли в очереди, чтобы посмотреть на захоронения никому не известных типов, живших три тысячи лет назад. Вот чудики!

— Мы с тобой разные, папа, — заговорил Алессио. — Успокойся, а? Мне нравится, когда об меня вытирают ноги, мне нравится работать на заводе и быть полным лохом. Ведь ты это хотел сказать? Зато мне не нравится опускать других людей.

Стрелка спидометра метнулась от шестидесяти к ста километрам.

Артуро молчал, укрыв глаза за стеклами очков, но слова сына его задели. Это было видно по тому, что он нервно ковырял обивку кресла.

— Вот что ты такого сделал, чтобы машину мне купить? — жестко бросил Алессио.

Артуро не ответил, хотя внутри него бушевал целый океан невысказанных слов.

Вечером он особенно внимательно следил за региональным выпуском новостей. Он ждал конкретной информации, и она прозвучала. Среди ночи Артуро позвонил по телефону первый раз, потом, едва превозмогая сердцебиение, второй — и больше в ту ночь уже не заснул.

23

Франческа крошила на тарелку кусочек хлеба, хотя не собиралась его есть. Она скатывала маленькие комочки, напоминавшие пластилиновые шарики. Краем глаза она наблюдала, как руки ее отца управляются с маленькими детальками. Движения были точные и размеренные, даже не верилось, что это его руки.

Энрико чинил соковыжималку, в очках он казался гораздо старше. Перед ним стоял ящичек с инструментами, в котором каждый предмет лежал в своем отделении. Он вынимал из ящичка то отвертку, то ключ и затем не глядя клал их на место.

Франческа сидела рядом с ним на кухне, расположенной так, что солнца там почти не бывало. Проснувшись, она надеялась услышать от родителей что-нибудь вроде поздравления с «первым днем учебы», но вместо этого увидела лишь привычные, молчаливые кивки.

Отец поднялся и вставил вилку в розетку: соковыжималка не работала. Тогда он сел и снова ее разобрал. В том, что касалось работы, его терпение было безграничным.

— Оставь ее, купим новую! — прошелестела Роза, но ее голос заглушило бряцание гаечного ключа.

Франческа ненавидела завтрак — то, как безупречно он был сервирован. Салфетки, вставленные в держатель, чашечки на блюдцах, высокие стаканы для сока — все это вызывало у нее раздражение. Франческа еще не доросла до того, чтобы спокойно относиться к мелочам. Когда начинался учебный год, у нее пропадал аппетит. И особенно в те дни, когда ее отец не работал по утрам, с шести до двух.

По телевизору шло утреннее шоу с поваром Лука Джурато, который демонстрировал, как нужно отделять куриное мясо от костей. Его голос был единственным живым в тишине квартире. Франческа, потупив взор, ела порционный джем и наблюдала за отцом с матерью.

Не происходило ровным счетом ничего.

Роза, как всегда, сидела в своем кресле.

Впрочем, недавно ее мать попросила котенка. Однажды утром она проснулась и впервые в жизни потребовала что-то для себя. Она ныла каждый день, и это произвело впечатление на Энрико: в конце концов он принес ей черно-белого котенка, подобранного на территории завода. Он вернулся домой с облезлым зверьком, завернутым в полотенце, и в эти минуты напоминал Шрека из мультика.

Роза вязала шарф, котенок сидел у нее на коленях. Сходи она две недели назад в полицейский участок, а не к врачу, вряд ли ей захотелось бы взять домой кота, который оставляет везде пучки шерсти и царапает диванную обивку.

Энрико упорно копался в соковыжималке. Уже несколько дней он не брился. Франческа была начеку, она откусывала крохотные кусочки печенья и максимально медленно их пережевывала. Она научилась высиживать за завтраком ровно столько, чтобы не получить нагоняй. Во-первых, следовало все съесть (или незаметно спрятать в карман то, что не лезло), во-вторых, сдержать тошноту, а потом, потупив взор, посидеть еще минут пятнадцать, притворяясь, будто смотришь телевизор. И наконец, последнее — осторожно подняться, не царапая стулом пол. Мать так и не купила ворсистые наклейки на ножки мебели, и Франческа не хотела схлопотать пощечину еще и из-за этого.

Если бы мать сходила тогда в полицию, а не к участковому врачу…

Франческа посмотрела на часы и стерла следы апельсинового сока с уголков губ.

Участковый врач — тот самый мерзавец, который зашивал Франческе запястье. Но в представлении Розы, которая родилась в малюсенькой калабрийской деревеньке, только доктора умеют во всем разбираться. Что взять с полицейских? Разве они что понимают? А у врачей, по крайней мере, есть диплом, и зарплату они высокую получают.

В прошлый понедельник Роза набралась храбрости, надела единственное приличное платье и отправилась к доктору. В приемной было полно народу, и Роза долго ждала своей очереди, подготавливая в уме речь. Она повторяла ее от начала до конца раз двадцать, кивая головой, как ученик, который учит урок. Но когда пришло время рассказать все доктору, Роза смутилась, потом расплакалась, а потом еще и расхохоталась.

«Нервный припадок», — заключил про себя доктор и прописал женщине прозак и еще какое-то снотворное.

Франческа поставила чашки в раковину и стряхнула крошки со скатерти. Энрико наконец удалось запустить соковыжималку; он даже улыбнулся, как неуверенный в себе школьник, который сумел правильно решить уравнение.

Доктор Сатта мог бы связаться с социальными работниками, посоветовать ей адвоката. Но в его обязанности не входило решение семейных проблем — неразрешимых семейных проблем.

Теперь Роза все время тихо, с отсутствующим видом улыбалась. Она одинаково улыбалась и дочери, и окну, и коту — кому и чему угодно. И Франческа начала ненавидеть мать. Ей все чаще приходилось выполнять работу по дому, потому что мать очень быстро уставала.

По ночам Франческа слышала их. Через дверь, через глухой темный коридор до нее доносились размеренные звуки: толчки, усиливающиеся по нарастающей, хриплые стоны… Стены были тонкими, чего ж тут не услышать. Франческа замирала, натянув на себя простыню, засунув голову под подушку, и почти не дышала, как загнанное животное. Ей хотелось одного — не слышать этих толчков, этих ужасных хрипов, доносившихся из комнаты родителей. Эффект прозака…

Схватив рюкзачок с тетрадями, Франческа с чувством бесконечного отвращения к этим животным махнула им от порога рукой и аккуратно закрыла за собой входную дверь. В восемь она встречалась во дворе с Лизой. Им предстояло ехать на велосипедах в горку вплоть до Монтемаццано, где располагался комплекс учреждений среднего образования второй ступени. Звонок звенел в пятнадцать минут девятого.

Десять лет назад старшеклассники учились в центре города, в старых трехэтажках, окна которых выходили на море. На перемене можно было выскочить во двор, чтобы поцеловаться или покурить. Теперь образовательный комплекс перевели ближе к шоссе, в четыре цементных блока между облезлым футбольным полем и бензозаправкой. Перед комплексом, как наглядное пособие, высились трубы «Луккини».

Франческа попрощалась с Лизой у корпуса, где находился лицей. Она всегда прикасалась к Лизе только щекой, но не губами. За решеткой стоял скутер Анны. Бросив на него взгляд, Франческа побежала к четвертому корпусу, где располагалось профессиональное училище.

Звонок одновременно звучал во всех корпусах. Едва переступив порог нового класса, Франческа услышала восхищенное улюлюканье со всех сторон.

— Вот это телка! — хором голосили придурки мужского пола, пока она шла между рядами к самой последней парте у окна.

Ее окружали почти одинаковые лица. Класс на восемьдесят процентов состоял из парней — многие из них были второгодниками, и многие жили на улице Сталинграда. Закон обязывал их учиться, поэтому они и ходили сюда — протирать штаны.

Отсидев свое за партой, все они окажутся на заводе — кто-то будет варить сталь, кто-то возить нагруженные вагонетки.

Франческа открыла рюкзак и выложила перед собой тетрадь с ручкой. Она не обращала внимания на непристойности. Спроси ее, она бы не смогла объяснить, зачем здесь находится. Закон не может быть достаточной мотивацией, если в реальности все обстоит по-другому. Не все могут и не все хотят учиться.

Франческа даже не обернулась посмотреть на девушку, севшую рядом с ней. Все равно это не Анна.

Мрачными, полными грусти глазами Франческа неотрывно смотрела в окно. Она не отвечала на вопросы: «Эй, как тебя звать?» или «Эй, ты куда пойдешь после занятий?» Ее не интересовали ни географические карты, ни периодическая таблица Менделеева. И ей не хотелось знать имя соседки по парте.

Взор Франчески был прикован к зданию напротив.

Там училась Анна. Между зданиями проходила разделительная полоса — поистрепавшаяся сетка-рабица. Дыры в ней свидетельствовали о том, что кто-то уже пытался пробраться на ту сторону.

Тем не менее это невозможно. Существуют миры, которые не сообщаются между собой, и недостаточно проделать дырку в сетке, чтобы начать новую жизнь.

Франческа еще не знала точно, где находятся окна Анны, но после занятий Лиза все расскажет. Тогда Франческа каждое утро сможет смотреть в этом направлении… в надежде увидеть подругу. Конечно, Франческа была уверена, что больше никогда не заговорит с Анной. Более того, она собиралась ненавидеть ее до скончания времен. Иногда Франческа представляла, как бы Анна отреагировала, увидев ее мертвой, — воображала ее лицо в тот момент, когда она, Анна, обнаружит ее труп, висящий на столбе. Интересно, она будет испытывать чувство вины?

Франческа была готова смотреть в окно все время, пока длятся занятия, пристально вглядываясь в каждую тень. Ей хотелось увидеть Анну…

В тот же день Элена проснулась в своем доме в Кампилье, прошла в гостиную и через огромное окно окинула взором поля, оливковые рощи и виноградники, тянувшиеся до самого моря. Там же, у моря, высились заводские трубы Пьомбино.

Из ее окон можно было рассмотреть очертания Эльбы: груда скал в мягкой дымке.

Элена пила кофе и размышляла. Не было никакого смысла ехать в Пизу или Флоренцию, если ее дом здесь, среди этих полей, рядом с морем и башнями Популонии.

Она оделась, вышла во двор, решительно повернула ключ зажигания в машине и поехала в Пьомбино, готовая к собеседованию о приеме на работу. Ее ждали в кабинете, отделанном полированным деревом, на главном предприятии региона — металлургическом заводе «Луккини».

Элена не волновалась — она прекрасно знала, какие возможности открывает перед ней диплом с отличием. Кроме того, она была красива. И еще один аргумент — ее отец не последний человек в городе.

Пока она ехала на завод, Алессио крепко спал, измотанный восьмичасовой ночной сменой. Ему снилось, как льется сталь. Хорошее дело — сталь. Без нее никак — все вокруг сделано из стали. Сталь соединяет города, страны и времена. И он получает зарплату за то, что причастен к ее изготовлению.

Но если бы Алессио приснился другой сон — что его любимая спустя несколько недель займет один из кабинетов в центральном офисе и будет принимать на работу или увольнять таких же работяг, как он сам, — он бы подумал, что в реальной жизни такого быть не может.

Еще как может… Через полгода в их цехе погибнет машинист башенного крана, и Алессио, размахивая флагом Федерации рабочих-металлургов, выступит против Элены, поскольку она будет находиться по другую сторону баррикад…

Элена неспешно парковалась у входа. Ее возьмут на работу, она была уверена в этом, и она не сомневалась, что Алессио будет этому рад.

Огромную территорию завода освещало солнце. Здесь трудились тысячи людей, выпуская высококачественную сталь, и не только сталь, но и круглые балки, прокатанные блюмы и уникальные бесшовные рельсы для скоростных железнодорожных путей.

На календаре было 10 сентября 2001 года.

24

Следующий день снова был не по-осеннему жарким.

Маттиа приехал забрать Анну из школы и стоял, опираясь на дверцу «фиата», рядом с родителями, поджидающими своих детей из школы. У него был выходной, и они с Анной решили съездить на море, чтобы закрыть купальный сезон.

Наконец в толпе подростков показалась Анна с рюкзаком за спиной; из рюкзака торчала линейка.

Она забросила рюкзак на заднее сиденье, села в автомобиль и положила ноги на торпедо. Ей было хорошо. Левой рукой Маттиа крутил руль, правой гладил ее коленку, а сама она повторяла греческий алфавит. За окном проплывали холмы, залитые солнцем.

На Соляной Горе почти никого не было, лишь в отдалении загорали две или три девушки, судя по униформе, сложенной на песке, офисные служащие.

Был обеденный перерыв — отчего бы не понежиться на солнце?

Вода стала холодней на несколько градусов. Анна попробовала ее пальцем ноги, и тут же почувствовала, как по телу побежали мурашки. Купаться расхотелось. Однако разбежавшийся Маттиа столкнул ее в волны. Он хотел отплыть подальше и заняться любовью в море. Они долго целовались в тихом скольжении волн, затем вышли и перекусили бутербродами.

Ровно в 14:49 загоравшие девушки начали одеваться, чтобы снова идти на работу. С близлежащего нефтеперерабатывающего завода доносился запах бензина.

— Когда ты отвезешь меня на Эльбу? — спросила Анна.

— Скоро, — ответил Маттиа.

Осенью жизнь возвращалась в нормальное русло, все сидели по офисам. Скукота…

Внезапно Анна и Маттиа почувствовали пустоту: что-то шло не так, как обычно. Не такая уж и глубокая осень, чтобы пляж пустовал. Где же дети, играющие в мяч, где пенсионеры, выбирающиеся к морю подышать? На горизонте какой-то сухогруз медленно шел в направлении Сардинии, издалека он напоминал мишень в «Морском бое».

Обратно Маттиа поехал по грунтовке, идущей через поле для дрессировки охотничьих собак. Анна рассматривала из окна задворки «Дальмине-Тенарис». Стожки сена, опоры ЛЭП…

— Ой, а куда делись провода? — заметила она.

Маттиа с улыбкой продолжал испытывать подвеску своей старенькой машинки, то и дела проваливаясь в ямы.

— Так почему здесь больше нет проводов? — настаивала Анна.

— Скажем так: твой брат приложил к этому руку…

В 15:30 Маттиа не торопясь выехал на шоссе. Рядом с промкорпусами сновали грузовики, чуть дальше начался строительный рынок.

— Съездим к Альдо?

Анна неохотно кивнула. В этой грязной и скучной дыре — баре, владельцем которого был Альдо Моретти, — всегда полно взрослых мужиков.

Маттиа наискосок припарковался к тротуару, и они, как были во вьетнамках, облепленных песком, вошли в душноватое помещение.

— Хорошо вам, черт возьми! — сказал какой-то старик, проводив их взглядом.

Маттиа заказал самбуку и фруктовый сок.

— Привет, засранец! — крикнул ему Алессио. Он сидел за столиком с Кристиано и другими парнями; вся компания играла в карты.

Толпа детей осаждала кикер, его шарик все время влетал в пластиковые ворота с победным грохотом.

Полицейский в штатском курил.

Были здесь и литейщики в чумазых робах — то ли не успели снять, то ли заскочили перед началом смены.

Время двигалось к четырем. В глубине зала бормотал телевизор, настроенный на первый канал, «Rai Uno».

Сидя на коленях у Маттиа, Анна пила свой сок. Все вокруг разговаривали, раздавались взрывы хохота. Анна наблюдала за братом, который оживленно обсуждал непонятные для нее вещи. Говорили про какой-то кокс и что на следующей неделе он должен принести порядочно бабла. Табачный дым стоял столбом.

Анна гордилась своим братом и своим парнем. И собой она тоже гордилась. Парни, которых она знала, здоровались с ней, мужчины постарше отечески щипали за щеку.

Вскоре подошли Мария с Джессикой и, отыскав пару свободных стульев, подсели к компании.

— Сегодня была клиентка, которую я чуть не придушила, — завела свою волынку Джессика. — Она хотела купить стринги, ну а я ей и говорю: «Синьора, у нас нет вашего размера!»

Народ приходил и уходил.

— А она обиделась и давай на меня наезжать! «Мне очень жаль, — говорю, — попробуйте обратиться в магазин напротив». Что я могу поделать, если ты такая жирная? — хотела я ей сказать. Вот идиотка!

У стариков была своя тема — про украинок. Но никто никого толком не слушал.

Скучная передача по первому каналу вдруг была прервана экстренным выпуском новостей.

Альдо, сжимая в руке тряпку, уставился на экран и потребовал, чтобы все заткнулись.

Внеочередной выпуск.

Никто не обращал на Альдо внимания. На заляпанные столы смачно шлепались карты, в вонючих пепельницах тушились сигареты.

— Ё-мое! Дайте послушать! — заорал хозяин, подошел к телевизору и увеличил громкость.

Корреспондент был малоизвестным, одним из тех, которые замещают коллег на Пасху и Рождество.

Экстренный выпуск.

Один за другим посетители бара стали замолкать.

Пару минут корреспондент бормотал что-то невразумительное. Затем на экране появилось изображение двух небоскребов и плотного столба дыма, в углу была подпись: «Live. World Trade Center, New York».

— Что это?

Игровой автомат в углу продолжал издавать квакающие звуки.

— Это в Америке…

Кто-то отставил стакан.

Кто-то застыл со стаканом в руке.

Дети продолжали вопить: «Дель Пьеро! Пиппо Инд заги!»

— Шшш! — зашипел Альдо. — Дайте послушать!

Все замерли.

Анна дожевывала клубничную жвачку, чтобы незаметно прилепить ее к нижней поверхности стола.

— Что случилось? Президента у них, что ли, убили?

Карточные партии были прерваны; тузы и шестерки валялись на полу среди окурков и чеков.

Дети продолжали играть в кикер, пока не заметили, что в баре стало тихо. Шарик катался еще некоторое время, но потом остановился.

Голос репортера дрожал. Картинка потухла, затем снова появилась, ничуть не изменившись: два небоскреба и столб дыма, потом небоскребы крупным планом и уже два столба дыма, исходящие из двух огромных дыр. Пока еще ни до кого не доходило, что на вспоротой поверхности зданий раньше были окна офисов. Никто не понимал, что черные точки, падающие в пустоту, — это человеческие тела.

В бар вошли два карабинера в форме.

— Что происходит?

— Не знаем, — откликнулся Кристиано. — Передают из Соединенных Штатов.

Карабинеры устроились у стойки и тоже стали смотреть, заказав два кофе с самбукой.

«Сегодня утром разбились два самолета, — сообщил корреспондент. — „Боинг 757“ недавно угнали и затем, очевидно… Восемнадцать минут спустя второй самолет тоже врезался в башню».

Не хотелось верить, что это не боевик.

— Это прямая трансляция? — спросил кто-то.

И корреспондент, словно услышав, сказал: «Есть ли какие-нибудь подробности, Борелли?»

В прямом эфире появилось знакомое лицо Джулио Борелли, ведущего тележурналиста.

«Ну, — нерешительно заговорил он, — это катастрофа, самая страшная террористическая атака из всех, что когда-либо происходили в Америке…»

Как при просмотре боевика, все ожидали развязки.

— По-моему, это «Реал-ТВ», скрытая камера, — сказал Кристиано и начал перетасовывать колоду. — Чертовы американские приколы…

Посетители бара потихоньку стали возвращаться к своим делам. Марокканец в углу, так ничего и не поняв, забросил в игровой автомат жетон на тысячу лир. Песок, забившийся Анне под одежду, все больше раздражал ее. «Боинги» врезались в здания, где, как сказал корреспондент, сходятся все мировые финансовые потоки, люди в это время работали — все это напоминало голливудский фильм, и трудно было поверить, что это по-настоящему.

Прямое включение продолжалось уже сорок две минуты. Журналисты говорили об исламистах и о третьем самолете, атаковавшем здание Пентагона, но лишь немногие, и среди них Алессио, продолжали смотреть на экран.

Маттиа пощекотал Анну за ухом. Она вспомнила, что должна к завтрашнему дню выучить греческий алфавит и латинские существительные.

— Отвезешь меня домой?

Карабинеры позвонили своим, чтобы хоть что-нибудь прояснить. Но в облупившейся казарме с двумя пальмами перед входом знали еще меньше, чем в баре.

На сорок третьей минуте картинка на экране сменилась. Все увидели, как рушится небоскреб. Он осел, как струйка в песочных часах. Следом рухнул и второй. Все заволокло пылью.

В этот миг в баре кто-то закричал от испуга, а крики американцев о помощи были слышны даже при плохой трансляции звука.

— Ни хрена себе…

Алессио и Кристиано переглянулись. Неужели этих небоскребов больше нет?

— Это точно трансляция?

— Они что там, обкурились все до одного?

Люди схватились за мобильники — звонить или отправлять SMS.

— Включи телевизор, — кричали они женам и детям, — скорее, мир рушится!

Франческа тоже сидела перед телевизором в Лизиной квартире. Она тоже видела, как падают башни; все это показали не один раз. В повторах есть что-то искусственное, и Франческа не сразу поняла, что на ее глазах творится история.

Альдо поставил стакан на стойку. Вокруг раздавалось:

— Американцев уделали по полной!

Некоторые захлопали.

Маттиа улыбнулся Анне, как бы говоря: «Видишь, мы вместе в такой важный момент».

— Их опустили! Вмазали как следует!

Алессио, ошарашенный, качал головой.

— Нет, ты понял? — сказал он, обращаясь к Кристиано. — Они взорвались… Представь, прилетел бы самолет и врезался в доменную печь… «Луккини» взлетел бы на воздух, вот была бы мясорубка…

В воздухе витало нездоровое возбуждение, как во время забастовки металлургов. Невозможно было поверить, что там, в Америке, действительно умирают люди.

— И сегодня нас тоже заставят работать?

— Точно, — усмехнулся кто-то, — случился бардак в Соединенных Штатах — теперь «Луккини» закроется!

Все засмеялись.

— Капиталисты сраные!

Наблюдая в очередной раз разрушение бетонных гигантов в центре Манхэттена, Анна вдруг почувствовала, что происходит что-то такое, что имеет отношение и к ней лично. Она думала о том, что ей не хватает Франчески. В эти минуты ей хотелось быть рядом с Франческой, как будто то, что показывают по ящику, было свадьбой или похоронами, когда всем надо быть вместе, несмотря на вражду.

Сидя у Лизы, Франческа чувствовала что-то похожее: ей не хватало Анны, ее маленькой теплой ладони.

Башни тем временем рушились уже в десятый раз. То, что девушки были далеко друг от друга, не имело никакого значения.

На следующей день в городской газете появилась статья, озаглавленная «Апокалипсис».

В тот вечер на улицах Пьомбино было пустынно, горожане прильнули к телеэкранам. Все испытывали сопричастность к чему-то, о чем раньше читали только в книгах по истории. Встревоженная Сандра бесконечно звонила в местное отделение партии. Потрясенная Элена хотела отправить SMS Алессио. Но что ему написать?

Анна и Франческа, лежа в своих постелях, испытывали страстное желание встретиться.

Анна поднялась, включила лампу и принялась листать прошлогодний дневник. Она перечитала все записи Франчески, с орфографическими ошибками и сердечками вместо точек над «i». Эти каракули были бесконечно важны для нее. Важны особенно сейчас, когда в центре Манхэттена образовалась яма, которая должна была поменять вектор движения мира.

Алессио слушал радио, стоя на мостовом кране. В цехах «Луккини» сотни приемников были настроены на один и тот же канал, где рассказывали об атаке на Башни-близнецы и о терроризме, уложившем Запад на лопатки. Жизнь, однако, продолжалась. Тысячи работяг плавили железо, чтобы делать рельсы и… оружие для Европы и США.

Один лишь Энрико тупо переключал каналы. Вначале он попал на мультик, затем на вестерн с Клинтом Иствудом. Какая там Америка, он думал совсем о другом — о теле своей дочери, во всех подробностях отраженном в линзах морского бинокля. Лето кончилось, и он спрятал бинокль дома, в укромном месте.

Энрико думал о Франческе, которая, когда родилась, помещалась на ладони. Он держал ее в руке всю целиком, когда ее вынули из кювеза.

Наконец он заснул в одиночестве. Ему снились Башни-близнецы, в одной из них была Франческа.

Часть третья

Ильва

25

Льет как из ведра. По-другому и не скажешь.

Артуро следил за движением дворников, обрывки мыслей проносились в его голове, он был на взводе.

Поворот налево, въезд на шоссе. Возможно, он в безопасности.

Пистолеты у них были спрятаны под штатской одеждой…

Артуро вел машину предельно осторожно, чтобы не привлекать внимания.

Дело на сотню миллионов, а может, и больше, и вдруг…

Вдруг что-то происходит. Машина впереди тормозит и включает аварийные огни.

Стоп. Артуро встал. Что там, авария? Этого еще не хватало.

Да, льет как из ведра.

На рассвете, на портовом причале, когда началась облава, тоже шел дождь.

Образовалась пробка. По капотам барабанили капли. Восемь тридцать утра. Люди спешат на работу, сигналят, боясь опоздать. Вода переполняет стоки, бежит по немногим оставшимся листьям, ветер раскачивает голые ветки деревьев по сторонам автострады.

Артуро не удается сосредоточиться. Он должен решить, куда ему ехать, где остановиться, а потом, возможно, он позвонит Сандре. Он смотрит на дворники и думает о том, что все события в мире связаны между собой, прямо или косвенно.

Мутные потоки выливаются из водосточных труб торговых ангаров, стоящих по бокам трассы.

Один миг — и ты можешь сорваться.

Переполняя стоки, вода скапливается в огромных лужах на асфальте.

Раз — и ты скатываешься вниз.

Времени в обрез.

Дождь поливает разбитый мотороллер и мужское тело, лежащее на дороге.

Артуро смотрит на дворники, затем переводит взгляд на зеркало и бледнеет — сразу за ним стоит полицейская машина.

Он включает печку на полную мощность, и стекла запотевают. Бедняга Паскуале… Конечно, его, закованного в наручники, уже везут в Ливорно — вот в такой же машине, только с включенной сиреной… И он, Артуро, был на волосок от того, чтобы оказаться рядом с ним.

Дворники качаются — вправо, влево, влево, вправо. Пока непонятно, действительно ли мертв мужчина, лежащий на асфальте в полусотне метров от его машины. «Не умеет народ ездить под дождем, — думает Артуро. — Кажется, что это так легко». Говорят, когда теряешь контроль над управлением и влетаешь в разделитель, бывает больно. Но существуют тысячи других случаев сделать себе больно. Происшествие. Так мы привыкли называть несчастные случаи, с которыми сталкивает нас жизнь.

Дождь заливает цеха «Луккини», белые трубы с красными полосками и транспортеры, груженные чугуном. Артуро останавливает движение дворников; он знает, что дождь работе не помеха. Но какое ему дело до того, что происходит на заводе.

Прошло несколько минут. Кто-то сделал необходимые телефонные звонки, кто-то сообщил, что на шоссе, на таком-то километре, лежит человек; «скорая помощь» уже едет.

Артуро ждет, пока запотевшие стекла очистятся, и думает о том, что мужчина на земле, скорее всего, мертв, а вот он пока жив. Впрочем, может быть, и наоборот.

Дождь заливает домну, которая ни на минуту не прекращает свою работу. Капли непрерывно стучат по металлу, болванки, сложенные у цехов, ждут своего часа, грузовики выстроились в очередь, а рабочие прячутся под навесом — дождь. Погрузчики «Катерпиллер» замерли, как машины на автостраде, но вскоре и те и другие придут в движение.

Глядя на неподвижное тело, Артуро подумал: «Это ведь чей-то сын. Алессио… Нет, Алессио давно не ездит на мотороллере».

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он снова включил дворники. Дождь стучит по капоту. Машина за ним — полицейская «Альфа 147» с включенной мигалкой. Мигалка испускает синие лучи под хмурым, почти что ночным небом. Но уже утро.

Посматривая на машину сзади, Артуро начинает мелко дрожать. Конечно, эти полицейские обсуждают облаву в порту, конечно, они говорят: «Был и пятый, но этому ублюдку удалось выйти сухим из воды».

Алессио не знает, что этим пятым был его отец.

«Если Паскуале меня сдаст, это конец», — думает Артуро.

Его подельников взяли на рассвете, пока они разгружали посудину. Но он, возможно, в безопасности.

«Скорая» запаздывает. На заводе закончилась смена. Кристиано садится на скутер, выезжает на шоссе и упирается в пробку. Алессио и Маттиа треплются под навесом.

— Что за дерьмовая погода, — говорят они.

Размеренное движение дворников. Машина стоит в пробке, но дворники работают.

«У судьбы свой сценарий, — думает Артуро. — Этим трупом на асфальте мог бы быть я. Однако я сижу в теплой машине, которая, к счастью, не моя, и по сравнению с покойником чувствую себя вполне сносно. Мобильники не забыл выключить? Нет. Карточки выкинул. А этот парень на земле слишком здоровый, чтобы быть моим сыном».

Он снова посмотрел в зеркало. В полицейской машине сидели четверо — двое спереди, двое сзади. Водитель говорит по мобильнику. Его сосед справа закуривает. Третий, молодой парень в штатском, почему-то на взводе. Может, сегодня на рассвете он был с теми, кто прятал пистолеты под одеждой… может, его еще и повысят за такую удачную вылазку!

Пробка и не думает рассасываться. Потоки воды бурлят вдоль обочины. У полицейского за рулем кончается терпение: включив сирену, он начинает пробираться между стоящими машинами.

Артуро ерзает на сиденье, его рука на рычаге передач дрожит.

Если только Паскуале не сдаст…

Наконец появляется «скорая». Артуро перестраивается на резервную полосу.

Санитары грузят тело на носилки. Еще две минуты — и он сможет гнать со скоростью сто семьдесят — сто девяносто километров, если потребуется. Надо поехать по флорентийской автостраде или даже по генуэзской. Во Вьяреджо он найдет Сандрини, своего адвоката, потом еще есть приятель, который задолжал ему услугу…

Сандра никогда этого не поймет.

Пробка начала рассасываться, наконец можно ехать. Логично было бы задаться вопросом: «Какого хрена ты делаешь?» Но Артуро гонит прочь эту мысль.

Силуэты Пьомбино быстро исчезают в зеркале. Трубы, крыши — все позади, включая его семью. Возможно, у них уже был обыск. Может быть, его ищут, но какие у полиции доказательства?

Паскуале, умоляю, не называй моего имени!

Корпуса «Луккини» скрылись за поворотом.

Может быть, Алессио был прав?

Анна разглядывала небо из окна класса. Тучи… Одни лишь распухшие от воды тучи… Какая тоска… Дождевые капли падают на плоскую крышу школы, на побережье — кучи гниющих водорослей… Какая тоска…

Пьомбино в ноябре вымирает. Рано темнеет, на улицу высовывают нос только те, кому приходится это делать. Жизнь сосредоточивается на кухнях, где можно поесть горячую еду и посмотреть телевизор. Алессио и Маттиа лениво перебрасываются фразами в баре, ожидая смены. Маттиа занимается с Анной любовью под колючим шерстяным одеялом. Затемно она возвращается домой, растрепанная и вспотевшая. Сандра почему-то ничего не замечает.

Учительница объясняет склонения и мелом на доске крупно подчеркивает гласные: одним цветом в корне слова, другим — в окончании. Анна не слушает. Из окна тянет сквозняком. «Сегодня она снова не пришла в школу», — думает девушка.

Обернувшись, она смотрит на Лизу, которая, сидя в противоположном углу класса, старательно строчит в тетради. Глядя на ее сосредоточенное лицо, Анна пытается понять, почему велосипед Франчески не стоит вместе с остальными у заборчика, почему она уже больше недели не появляется в школе. Что с ней случилось? Вдруг болеет?

Анна подсчитывает дни, пропущенные Франческой. Лиза знает, Лиза должна знать. Она не сводит с нее глаз, пока учительница говорит что-то.

Наконец Лиза соображает, что на нее смотрят, и поднимает голову.

Они избегают друг друга и никогда не здороваются. При этом Анна не сомневается, что Лиза исподтишка наблюдает за ней, так же как и она за Лизой. Она знает, что любая мелочь будет отмечена и передана Франческе. Какую оценку она получила, во что была одета, какие шоколадки купила в автомате — все будет доложено в точности.

Учительница объясняет третье склонение, и Анна понимает, что у нее нет больше сил вынести все это.

Она склоняется над тетрадкой и пишет: «Неравносложные существительные с двумя согласными перед окончанием на — is в родительном падеже. Пример: mens — mentis, pons — pontis».

— Родительный падеж позволяет нам верно определить тип склонения, — говорит учительница. — Собственно, он порождает склонения, как следует из названия…

Анна думает, что нужно остановить Лизу на переменке и спросить, что случилось с Франческой.

— Окончания слов…

Звенит звонок, учительница, не закончив фразы, закрывает журнал. Анна решает, что ей следует подружиться с Лизой, пусть даже она такая противная, но Лиза всю перемену просидела в туалете.

Входит молодой учитель истории, и записные идиотки, как обычно, делают вид, что падают со стульев.

Есть и другой способ, можно обойтись без Лизы. Передать подарок, написать открытку, наконец, просто позвонить в дверь и не отступать, если откроет Энрико.

— Сегодня 22 ноября. Эта дата говорит вам о чем-нибудь? — спрашивает учитель.

Весь класс погружен в полудрему, кроме фанаток молодого историка, специально к его уроку надевающих обтягивающие майки и джинсы.

— Почти сорок лет назад, ребята, в Техасе был убит Джон Фицджеральд Кеннеди. Вам что-нибудь говорит это имя?

Отсутствующие лица, из серии «Нет, ни хрена оно нам не говорит».

— Техас, ребята. Земля, пропитанная нефтью. Крутятся огромные деньги… История повторяется. Он был президентом США. 1963 год, «холодная война». Вот и сейчас, как вы могли догадаться, после атаки на Башни-близнецы мы в состоянии войны. — Красавчик учитель воодушевляется: — В США всегда убивали президентов.

Предсказуемая шутка с задних парт:

— А почему в Италии не убивают?

Анна слушает историю президента, убитого рабочим по имени Ли Харви Освальд, и подсчитывает, что двадцать четыре года спустя в госпитале Пьомбино, провинция Ливорно, родилась Франческа Морганти, недоношенная и почти безволосая.

22 — число Анны.

Если разделить пополам, будет 11, крысы. Если умножить на два — 44, тюрьма. А 22 — это помешанный. Играть в неаполитанское лото Анну научил отец.

— Ребята, это важно! — снова обращается к спящему классу молоденький учитель. — Постарайтесь запоминать события и даты. За каждым днем может стоять и коварный заговор, и вполне обыденное, непримечательное событие. Отделяйте истину от выдумки. Но знайте, что и та, и другая вершат историю в равной степени.

Анна открывает учебник на странице 30, где начинается текст про битву при Саламине, и начинает разрисовывать его каракулями.

— Бен Ладен и Освальд, — продолжает двадцатишестилетний учитель. — Кто может сказать, кто они такие? Они и есть зло? Или это заговор, в котором участвуют правительство, капитал, вся система?

— Ну и? — ухмыляется кто-то.

Но учитель не сдается:

— Система, ребята… Что вы думаете об 11 сентября?

11 — крысы.

Десятки жвачек прилеплены под партами и стульями.

— Я принес вам «Республику», сейчас почитаем.

У ребят перекашивает физиономии. Анна ненавидит эти десять минут коллективных размышлений о событиях, которые «нас всех касаются».

Пока учитель вслух читает очередную статью о мире, который катится в тартарары, Анна думает, что 22 ноября — день рождения Франчески, а 11 сентября — это день, когда ей так не хватало Франчески в баре у Альдо. И она не понимает, почему Франческа уже неделю пропускает школу.

Анна говорит самой себе, что надо отделять правильное от неправильного. Притворяться, что ничего не происходит, — неправильно. Позвонить в ее дверь — правильно. А Бен Ладен и прочие заговоры ей по барабану.

Должно же наконец случиться что-нибудь хорошее.

26

Битых два часа Анна разъезжала под дождем на мопеде в поисках нужного магазина. Она хотела найти подарок, который мог бы сказать о ее чувствах, но ничего подходящего не попадалось.

Ей нужно было нечто необыкновенное, что-то, что говорило бы: «Мы подруги. Мы подруги навсегда и несмотря ни на что. Пусть мы не разговариваем, пусть сейчас зима и рано темнеет — сегодня твой день рождения, и я хочу сделать тебе подарок. Просто прими его, и все».

Ее куртка и штаны насквозь промокли. Дождь не переставал. Она накручивала километры по забитым центральным улицам, притормаживая у магазинов, но не нашла ничего подходящего.

Было уже 17:30, на улицах загорелись фонари. Прохожие прятались под мокрыми зонтами и шагали по лужам. Оставался еще месяц до Рождества, но многие магазины уже включили праздничную подсветку. Задача Анны усложнялась тем, что нужно было уложиться в десять тысяч лир.

Около семи часов вечера она притормозила у цветочного магазина. Это был совсем не тот магазин, в который она хотела заглянуть, но времени уже не оставалось — пора было возвращаться домой.

Анна вошла и принялась разглядывать цветы. Все выглядели одинаково убого, но по крайней мере они были живыми. Цветок жив даже тогда, когда умер…

Она выбрала необычный цветок в горшке и указала на него продавщице. Та сказала, что это калла.

Калла… Она подарит цветок Франческе, но сначала напишет открытку, полную нежных слов.

Анна попросила украсить горшок большим розовым бантом и истратила на это последние карманные деньги.

Довести цветок домой оказалось не просто. Она обнаружила, что стебель слегка погнулся и не хватало двух листьев. Ладно, хорошо хоть не сломался…

Мать, занятая приготовлением ужина, первым делом спросила:

— Отец тебе звонил?

— Нет, — ответила Анна и прошла в комнату.

И без отца было о ком подумать. Она швырнула на кровать насквозь промокшую куртку и только потом кивнула брату. Алессио причесывался перед зеркалом, его телефон вибрировал, сигнализируя о пришедшем SMS.

— Что это? — засмеялся Алессио, указывая на цветок.

Анна принялась копаться в ящиках письменного стола в поисках приличного листа бумаги.

— Напоминает хрен!

— Отвали, дефективный! — рявкнула она.

Дорогая Франческа, как видишь, я не забыла, что сегодня твой день рождения. Несмотря на то что мы в ссоре, я все равно хочу тебя поздравить.

Брат трепался по мобильнику, ржал и матерился. Анна не знала, как продолжить.

Зачем мы только поссорились? Я знаю, это всего лишь цветок, но он подразумевает нечто большее. Я хочу сказать, что ссоры для настоящих подруг не имеют значения.

Брат продолжал орать в телефон, а Анна сидела и покусывала синюю ручку, затем принялась постукивать ею по столу. Она пыталась выжать из себя еще какую-нибудь фразу, но ничего не шло на ум.

Я все так же по-доброму к тебе отношусь…

— Представляешь, — говорил кому-то по телефону Алессио, — моя сестра притащила цветок в виде хрена…

— Алессио, заткнись, пожалуйста!

Дорогая Франческа, этот цветок для тебя, моей лучшей подруги.

Нет, не то.

Дорогая Франческа…

Анна отшвырнула ручку, скомкала бумагу и, расстроенная, пошла ужинать.

— Анна, — сказала мать, — у твоего отца телефон выключен с самого утра.

Анна набила рот хлебом и ответила, не прекращая жевать:

— Может, потерял?

— Я переживаю…

Паста была уже почти готова, но Артуро не возвращался. «Как странно, — думала Сандра, теребя в руках прихватки, — очень странно».

— Я схожу на минутку к Франческе, — вдруг сказала Анна.

— Но я уже сливаю спагетти!

Анна влетела в комнату, схватила горшок с цветком, бросила взгляд на комок бумаги с ненаписанным письмом и побежала к двери. Хлопнув дверью, она преодолела два лестничных пролета, отделявших ее от лучшей подруги, бывшей лучшей подруги, вечной ее подруги.

Она держала горшок в руках, но не решалась позвонить. А если откроет этот гоблин? Она не могла знать, что в квартире никого нет. Ей даже в голову не могло прийти, что там случилось кое-что необычное.

В конце концов Анна поступила по-идиотски: оставила цветок на коврике, позвонила в дверь и сразу же ушла.

Спагетти лежали в дуршлаге уже двадцать минут и превратились в холодные слипшиеся нити, напоминающие жирные волосы. И все же Сандра не решалась их выбросить.

— Телефон твоего отца молчит…

Уже закончился выпуск новостей, было почти девять. Анна смотрела телевизор и думала о том, как можно было быть такой дурой: не оставить клочок бумаги с надписью «С днем рождения!».

Сандра уже серьезно беспокоилась: после своего возвращения Артуро ни разу не пропустил ужин. Что-то стряслось, она уже ясно это понимала.

В девять Анна допила сок и стала жаловаться, что не наелась. Алессио закончил наконец телефонный треп и явился на кухню.

— Ты говорил с отцом? — спросила Сандра. — Он целый день не отвечает на мои звонки.

— А мне что за дело, — сказал Алессио и вышел, так и не поев.

Дождь лил как из ведра: такая погода всегда не к добру.

Сандра снова и снова набирала номер мужа. Раздавались три коротких гудка, а потом — тишина. Ни звука, молчал даже автоответчик.

— Телефон не просто выключен. Там не говорят, что абонент недоступен. Так бывает, когда в телефоне нет сим-карты!

В девять тридцать Анна выхватила у матери мобильник и сама позвонила отцу. Действительно, автоответчик молчит, три коротких гудка, затем тишина.

Сандра не находила себе места. На всякий случай они приглушили звук в телевизоре. Дождь все так же стучал в окно, поднялся ветер. Сандра потянулась за сигаретами, взяла их и уронила зажигалку.

— Что-то стряслось… Точно, с ним какое-то несчастье.

Анна сохраняла спокойствие. Она не хотела слышать о несчастьях, и так одни проблемы.

— Я позвоню в больницу.

— Не надо! — вскрикнула раздосадованная Анна. — Прекрати, пожалуйста, увидишь, сейчас он появится.

Сандра, белая как мел, не решалась выпустить телефонную трубку из рук.

После десяти в дверь позвонили.

— Наконец-то, — выдохнула Сандра, заулыбавшись. — В который раз ключи забыл!

Анна тоже улыбалась:

— Видишь? Что я говорила? Всегда ты психуешь.

— Артуро, проклятый, до чего же ты меня напугал! — Повеселевшая Сандра побежала к двери.

На пороге стояли трое полицейских, двое мужчин и одна женщина.

— Синьора Соррентино?

С ее губ слетела улыбка. Она стояла оглушенная.

— Ваш муж дома? У нас ордер на обыск.

Женщина протянула ей листок с какими-то каракулями.

— Мам? — позвала ее Анна.

Сандра стояла, не двигаясь и не дыша. Она все еще не понимала, что происходит.

— Синьора, я спросила — дома ли ваш муж?

— Его нет… — наконец пробормотала Сандра хриплым голосом.

Полицейские начали раздражаться:

— У нас нет времени, дайте пройти, будьте любезны.

Все это не укладывалось в голове. Казалось, что это понарошку — просто из обычной жизни она вдруг перенеслась в полицейский сериал. Сандра прислонилась к дверному косяку и издала глухой животный стон. Полицейские бесцеремонно отодвинули ее и вошли в квартиру.

Оторопевшая Анна смотрела, как полицейские раскладывают на столе в кухне свои причиндалы: ручные фонарики, кисточки для снятия отпечатков и что-то еще. Пистолеты, хотя и спрятанные в кобуре, произвели на нее особенно сильное впечатление.

— Синьорина, — сказал ей молодой полицейский, — мы постараемся управиться быстро. Вы — дочь?

Анна кивнула.

Полицейский постарше сухо добавил:

— Мы обязаны произвести обыск. Где комната ваших родителей?

Анна расслышала тихий плач матери.

— Там, — ответила она и проводила полицейских в комнату. В принципе, на восьмидесяти квадратных метрах заблудиться было никак нельзя.

Как будто кто-то умер… Ну да, когда кто-то умер, важно отвлечься от всего и делать то, что должно. То же самое нужно делать, когда тебе говорят, что в твоем доме обыск. Это значит, твой отец натворил дел. Нужно объяснить полицейским, где спальня, где ванная… Механически отвечать на вопросы, даже не стараясь в них вникать. Но на самом деле это сложно — переварить фразу «Мы должны обыскать ваш дом».

Мать оставалась в коридоре. Она прекратила плакать и теперь разговаривала сама с собой. Полицейский на кухне вытряхнул содержимое буфета и теперь рылся в пакетах с хлопьями.

— Сейф или что-нибудь подобное есть?

— Нет, — ответила Анна.

— Ваш отец сегодня не возвращался, точно?

— Не возвращался.

Полицейский нахмурился:

— Вы видели когда-нибудь у него оружие?

Анна отрицательно покачала головой.

— В какое время он обычно выходит из дому?

— Где-то в девять.

— Всегда ли возвращается ночевать?

Анна не могла знать, что полицейские следили за Артуро уже несколько месяцев. Она не могла и представить, что эти люди знали о нем в десять, в сто раз больше, чем она сама. Она старалась искренне и правдиво отвечать на вопросы. Ей казалось, что ее отец и тот, другой, про которого спрашивают полицейские, — два разных человека.

— Да, всегда, — ответила она.

— Он когда-нибудь пропадал надолго, ну, на неделю, на месяц?

Анна смешалась. Полицейские тем временем продолжали разорять ее дом. Если отец и тот, другой, — это все-таки один и тот же человек, видимо, надо защищать его.

— Никогда он не пропадал, — сказала она через некоторое время.

— А вы не замечали за отцом чего-нибудь необычного? Странных звонков? Странных поступков?

Допрос продолжился в спальне. Полицейский, копавшийся в матрасе, дружески улыбнулся, как будто они с Анной были заодно.

— Нет, — сухо сказала Анна.

Женщина бормотала что-то себе под нос, и Анна смогла разобрать фразу: «Да уж, с таким-то папашей…» Но она не была уверена, что услышала правильно.

Анна смотрела, как в воздух взмывают материны трусы, носки отца, и все эти выставленные напоказ интимные детали приводили ее ужас.

— Нет тут ничего, — заявила женщина и закрыла дверцы платяного шкафа.

— Проверь, может, там двойное дно?

— Давайте-ка в ванную пройдем.

Анна вспомнила, что забыла использованную прокладку на стиральной машине, и побежала вперед проверять. Там не было никакой прокладки, только раковина немного измазана зубной пастой. Анна вдруг испытала внезапный приступ стыда. Полицейский тем временем опорожнял аптечку.

Сандра теперь сыпала проклятиями. Она видела, как все переворачивают в спальне. Полицейские вытащили ящики из комода, разбросали всю одежду. Один из них взобрался на стремянку и изучал верхнюю крышку платяного шкафа.

— Мой муж здесь ни при чем! — закричала она, твердо решив стоять на своем.

— Синьора, — обратилась к ней женщина, — мне жаль, но это наша работа.

— Он ничего не сделал!!! — продолжала орать Сандра.

— Конечно, — засмеялся полицейский со стремянки, — но нам птичка насвистела, что ваш муж перевозит краденые картины и сбывает фальшивые деньги.

— Это неправда! — запротестовала Сандра со всей мощью, на какую была способна.

— Вы точно ничего не знаете о делишках вашего мужа? Вы в этом уверены? — Кажется, ее держат за дуру. — Соррентино — наш старый знакомый, мы много знаем о его подвигах… Вы случайно не в курсе, когда он собирается вернуться?

Сандра в полном недоумении хлопала глазами.

— Вы поставили наш телефон на прослушку? — зачем-то спросила она.

Один из полицейских заулыбался, как бы говоря: «Конечно, что за идиотский вопрос?» Потом он вслух добавил:

— Если ваш муж все-таки появится… Передайте ему, чтобы он зашел в участок… потому как для него все же лучше прийти по собственной воле.

— Вы знаете его знакомых? — вмешался второй полицейский. — Возможно, это они его впутали в свои махинации. Что вы можете сказать по этому поводу?

Сандра молчала, застыв в углу. Нет, это не кошмарный сон… Ее муж в бегах, а полицейские переворачивают ее дом…

— Нет тут ни хрена, черт побери! — вскричал один из них, самый молодой. — Вот же хитрый сукин сын!

Сандра думала о картинах и фальшивых купюрах. Все складывалось. Так вот откуда появились бриллиант и новый «гольф».

— Подонок, — еле слышно прошипела она. Ей сейчас хотелось одного — что-нибудь разбить.

Полицейские ушли ни с чем уже за полночь. Закрыв дверь, Сандра ринулась проверять водяные знаки стотысячных купюр в своем бумажнике. Купюры, к счастью, казались настоящими. Затем она прошла на кухню, где ее дочь стояла истуканом.

Несколько минут прошли в тишине. Анна хотела открыть рот, но мать остановила ее:

— Ничего не говори сейчас, пожалуйста. Иди спать, завтра тебе в школу.

Анна не тронулась с места, и Сандра в бешенстве стукнула кулаком по столу:

— Я сказала тебе — иди спать! Дуй отсюда, не видишь, мне нужно здесь прибраться!

Анна смотрела на мать, и в ее глазах читалось: «Ты ненормальная, вы все — ненормальные!» Затем она подумала: «Но я-то в чем виновата?» — и разрыдалась.

— Его арестуют? — выдавила она между всхлипами.

Сандра пришла в себя и обняла дочь.

— Нет, его не арестуют, не переживай… — пообещала она, чтобы успокоить дочь. Но мысли о фальшивых деньгах, о бриллианте, наверняка купленном на них, о ворованных картинах, о том, что ей перевернули весь дом, заставили ее глаза налиться кровью.

— Кусок дерьма! Ублюдок! Хватит, иди спать! — рявкнула Сандра и огляделась. Посуда и продукты в беспорядке валялись на полу. — Посадят его! Должны посадить! Если они не посадят, я сама засажу. Пусть только вернется, пусть вернется!!!

Она так громко кричала, что ее слышали соседи и вверху и внизу. Завтра все разговоры в доме будут только об этом.

Анна со слезами на глазах следила за матерью, которая, сыпля ругательствами, схватила тряпку, бросила ее, затем взяла швабру и тоже отшвырнула.

Сандра не могла решить, за что ей взяться в первую очередь. Держа в руке чистящий аэрозоль, она зачем-то принялась распылять его повсюду: на столешницы, внутри шкафов, на открытые полки. В этот момент Анна решила пойти поспать. Нетронутые спагетти так и остались в дуршлаге. Что только скажет Алессио, когда заявится утром? Да ничего не скажет — просто все снова перевернет вверх дном.

В это самое время Артуро остановился у придорожного кафе. Здесь он должен был встретиться со своим адвокатом из Вьяреджо.

Артуро вышел из машины и осмотрелся. На адвоката Сандрини он возлагал большие надежды. Тот, конечно, все уладит, ведь деньжищи ему заплачены — о-го-го.

Ожидание нервировало его все больше.

Он вошел в кафешку и заказал кофе с самбукой. Дальнобойщики в углу уминали огромные бутерброды с отбивной. Кроме них там была еще тощая девица в мини-юбке, несомненно проститутка.

Наконец он разглядел телефон-автомат.

Пока ему везет: лихо он ускользнул от полиции. Главное, чтобы Паскуале молчал, тогда все сложится.

У Артуро был дружок за границей, дела крутил… Пару месячишек посидеть у него — и можно возвращаться домой, и не с одним, а с двумя бриллиантами для Сандры.

Артуро подошел к телефону, поднял трубку и набрал домашний номер. Но после первого же гудка бросил ее на рычаг — в кафе входил адвокат.

27

Поступившего в больницу срочно отвезли в операционную. Сломаны ребра и позвоночник. Раздроблена рука. Плюс ко всему — ушиб мозга.

Мужчина слишком долго пролежал на асфальте, истекая кровью.

«Скорая помощь» приехала не сразу — со «скорыми» в Пьомбино всегда так.

Третья операционная, четвертый этаж.

— Любимый мой, — причитала женщина в коридоре.

Южная итальянка, она была одета во все черное: простая юбка ниже колена, пропотевшие мокасины на опухших ногах.

— Любимый…

Пока оперировали ее мужа, Роза старела на глазах. Она была противна собственной дочери, высокой стройной блондинке, тихо сидевшей в отдалении.

— Доктор, спасите его, спасите, — бормотала Роза. Она принесла с собой четки и перебирала их, читая молитвы.

Врачи сказал, что пока ничего не ясно, операция продолжалась.

В коридоре с белыми квадратиками кафеля пахло антисептиками и хлоркой. Франческе нравился запах хлорки, она сама не знала почему.

Франческа не издавала ни звука. Ей хотелось вырвать четки из рук матери и по бусинке запихнуть их ей прямо в глотку — четки, валиум, прозак. «Жирная корова, — думала она, — жирная, отвратительная корова!»

Глаза Франчески горели мрачным огнем. Она тоже молилась, но молитва ее была другой. «Умри, умри, умри…» — пульсировало в мозгу.

Франческа прошла в туалет и прислонилась к холодной стене. Сегодня ее день рождения, о котором никто не вспомнил.

Сделай мне такой подарок, сделай: умри!

Когда Франческа вернулась, Роза по-прежнему перебирала четки. Ее мать выросла в Калабрии, и этим все сказано, подумала Франческа. Она вспомнила бабушку, мать Розы, которая не знала итальянского и отвешивала своей дочери оплеухи даже после того, как та вышла замуж.

Франческа прислушалась. Роза что-то пела себе под нос. «Аве Мария»? Как странно. Что вообще значит это аве? Какое-то бессмысленное обрядовое слово…

Роза вышла замуж только потому, что забеременела от этого борова. Родила в девятнадцать лет… и угробила собственную жизнь. И во что превратилась — смотреть страшно.

Франческа принесла матери стаканчик кофе из автомата.

Роза все повторяла:

— Если бы я тоже работала, мы бы починили машину, и ему бы не пришлось ехать на мотороллере. Если бы я тоже работала. Я ему говорила, когда он выходил, — не надо на мотороллере под дождем. Если бы я тоже работала, у нас бы были деньги. Чертовы деньги… Чертовы…

На Франческе была короткая юбка. Проходившие мимо врачи пялились на ее ноги.

На днях отец заявил ей: «Ты не пойдешь больше в школу, будешь помогать матери по дому». Он думал, что обязательного среднего образования не существует. Плевать он хотел на законы — и сам их устанавливал. Сказал — и она перестала ходить в школу.

Если он сдохнет… Если он сдохнет, мир распахнется, как веер, раскроет все свои неисчерпаемые возможности.

Его тело там, за стеной, кромсают скальпелем и ножницами. Ему вентилируют легкие, впрыскивают препараты…

Франческа представляла отца, как это показывают в сериалах на первом канале. Он распростерт на столе, яркий свет льется со всех сторон. Но в сериалах спасают, а ее отец должен умереть.

Она с надеждой думала о том, что сможет позволить себе, если умрет ее отец: конкурсы, Рим, киностудии, Пятый канал…

Да, Пятый канал… Анна увидит ее по телевизору и поймет, что они не могут жить друг без друга. Поймет и бросит своего парня. «Только я и ты», — скажет она Франческе.

Бум — и все… и нет его, отца. Ты просыпаешься на рассвете и знаешь, что его больше нет. НЕТ!

Не в силах усидеть на месте, Франческа принялась расхаживать по коридору.

Умри, умри, умри…

Ее ожидания не оправдались. Операция закончилась более-менее благополучно, Энрико перевели в палату.

Роза с Франческой остались ночевать в больнице. Цветок все это время простоял на коврике. Его стебель, и так потрепанный ветром, высох, прекрасный вогнутый бутон опал до самого пола, пестик почернел.

Через три дня уборщица сунула его в черный пакет и выбросила с остальным мусором. Квартира все эти дни была пустой.

28

Ни Соррентино, ни Морганти не праздновали в этом году ни Рождество, ни Новый год.

Две тысячи первый перетек в две тысячи второй без пенящегося шампанского. В новогоднюю ночь, когда весь квартал шумно гулял, ставни двух квартир дома номер семь по улице Сталинграда оставались закрытыми.

По старой итальянской традиции в ту ночь кто-то выбросил из окна сломанную стиральную машину — к счастью, никто не пострадал. Но один ребенок все же остался без руки — когда запускал петарду китайского производства. Еще десять человек оказались в травмопункте.

Алессио в Новый год убежал на танцы и даже не удосужился поздравить родных. Зато отважился позвонить Артуро, но Сандра со злостью бросила трубку на рычаг. Новый год они с Анной встретили, сидя перед телевизором, в компании Фабрицио Фрицци, представлявшего Первый канал.

В квартире Франчески улеглись задолго до двенадцати. Энрико в семь проглотил ложку бульона и стал готовиться ко сну. То есть его подготовкой ко сну теперь занимались жена и дочь, так как он был ограничен в движениях.

Франческа закрылась в комнате и долго что-то рисовала в дневнике. Это были наряды, в которых она могла бы блистать в телевизионном шоу, в прайм-тайм. Она рассеянно слушала, как Роза разговаривает с котом в гостиной, как соседские дети взрывают петарды во дворе и играют в войнушку.

— Я Бен Ладен, — кричал кто-то из них, — сейчас я вас всех поубиваю!

Обе девушки, и Анна, и Франческа, мечтали выскользнуть из дому, встретиться в темноте, освещаемой только вспышками фейерверков, и прижаться друг к другу, как раньше. Но ни одна, ни другая не вышли из квартиры, все это были лишь мечты.

У одной отец был в бегах, у другой — прикован к инвалидному креслу. И столько времени уже прошло… Их дружба была подобна неразорвавшейся петарде, которую находят на улице, и она выбивает глаз тому, кто рискнет подобрать ее с тротуара.

В один из февральских дней Анна сидела за кухонным столом и выписывала в тетрадь латинские слова. Ей было скучно. Что толку от слов, что они могут изменить? Слова не помогают разобраться в том, что происходит вокруг…

Раздражение нарастало. В этом Пьомбино зимой ни хрена не происходит. Улицы пусты, все сидят дома и играют на компьютере.

Ей казалось, что лето уже не наступит никогда. Франческа… В памяти всплыла голая грудь подруги.

Как же все повернуть назад?

Анна вскочила, открыла холодильник и стала изучать его содержимое. Вытащила упаковку фарша, накрошила хлеб, размочив его предварительно в воде, смешала все вместе, завернула получившуюся тюрю в кусок фольги и бросила сверток в карман куртки. Надо пойти посмотреть, что там творится, — может, хоть что-то осталось по-прежнему?

На улице ей пришли на ум стихи Винченцо Кардарелли:

Февраль шаловливый,

Изменчивый, колкий,

Таящий обиды

На весну, которая вот-вот родится…

Эти стихи они с Франческой читали у доски в третьем или четвертом классе.

Анна скучала по Франческе, и с этим ничего нельзя было поделать. Ей очень хотелось быть с ней одним целым. Их глупая размолвка стала совсем уж невмоготу.

Девушка плелась по пустынному тротуару, удивляясь тому, что даже мопеды зимой припаркованы как полагается. Ску-ко-та…

На пляже было пустынно, на песке валялись пустые банки, использованные прокладки, стеклянные и пластмассовые бутылки. Обвязанные веревками зонтики гнили у бара с заколоченными окнами.

Дул холодный ветер. Анна в наглухо застегнутой куртке брела вдоль воды, стараясь не замочить обувь. Ей стало легче, когда она подумала, что через три месяца все изменится. Босоногие дети, бегающие по пляжу, Лиза и другие любители поиграть в карты, Нино и Масси, пинающие мяч… Разве может быть иначе? Скоро снова начнется купальный сезон, в баре будут продавать мороженое и фруктовый сок. В начале июня нужно будет пойти на рынок и купить новый крутой купальник, из тех, что становятся совершенно прозрачными, когда намокают.

А вдруг как прежде уже никогда не будет?

Анна сняла обувь, стянула гольфы, закатала джинсы до колен и вошла в ледяную воду. Превозмогая холод, она немного прошла вперед и забрела в тростник.

Все в запустении, какие-то ржавые кучи. Вон та красная лодка, на которой Анна в первый раз занялась любовью. А вот — голубая, где они сидели с Франческой. Анна подошла, поводила по днищу руками. Затем вложила два пальца в рот и переливисто свистнула. Она и не надеялась, что они придут. Если что-то сходит с рельсов, то это навсегда. Ее отца не было дома с ноября… Время от времени он звонил, но мать бросала трубку, едва заслышав его голос. «Безмозглый засранец… — говорила мать, — этот ваш отец».

Мой отец.

Они все-таки появились. Вылезли из-под лодок, из пустых бензиновых бочек. Их было много, она подсчитала — ровно двадцать одна душа.

Анна развернула фольгу. Коты были живы. Странно… Уже пять месяцев им не носят еду. Но они как-то выжили.

Почему Франчески нет со мной? Почему я одна кормлю эти вонючих котов, дерущихся между собой ради лишнего кусочка? Почему все уверены, что каждый новый день несет нам что-то лучшее, но на самом деле с каждым днем мы только теряем, теряем безвозвратно…

Эльбы сегодня не видно. В воздухе столько воды, что невозможно разглядеть даже знакомого силуэта горы Капанне…

Анна обернулась и заметила фигурку, сидящую на волнорезе, метрах в ста от нее. В лучах заходящего солнца невозможно было разглядеть, кто это.

Она представила, что это Франческа — или призрак Франчески, присевший на корточки.

Какая же она зараза, Франческа! Узнав, что стряслось с Энрико, Анна сразу же позвонила подруге, но эта сучка не ответила. И дверь тоже не открыла.

Почему она так себя ведет? Вот ведь ревнивая дура, лесбиянка сраная.

Мысль о том, что фигурка на волнорезе это и есть Франческа, заставляла чаще биться сердце Анны.

Хорошо, пусть она. Но что ей сказать? Слова здесь не помогут.

29

Они встретились субботним утром в продуктовом магазине в конце улицы Сталинграда.

Это был крохотный магазинчик, состоящий из одного помещения, где ящики с овощами стоят прямо на полу, а полки, набитые упаковками с печеньем и соками, того гляди рухнут.

В тот момент, когда Сандра заказывала продавщице пирожные и багет, зазвенел колокольчик входной двери. Обернувшись, она увидела Розу и на миг замерла от удивления. Всего за несколько месяцев Роза превратилась в старуху. Одевалась она всегда плохо, это да, но раньше ее лицо сохраняло свежесть, а черные волосы были аккуратно причесаны… Теперь же ее виски покрылись сединой, а вокруг глаз пролегли глубокие морщины. Щеки, свисающие ниже подбородка, имели желтоватый оттенок.

Роза волочила за собой пеструю продуктовую тележку с алюминиевой ручкой — ходить с такой за покупками отважились бы не в каждой деревне.

Узнав соседку, Роза опустила глаза.

Сандра поздоровалась. Роза кивнула и принялась копаться в ящике с сельдереем. Было видно, что она не рада встрече. Поняв это, Сандра попросила еще две булочки, бросила покупки в сумку и в спешке расплатилась.

Уже на улице она поняла, что трусость — последнее дело, и, присев на парапет, стала ждать, пока выйдет Роза.

Она хорошо помнила тот день, когда Роза рассказала ей про Франческу. Сандра не выносила несправедливости. Именно поэтому она была партийной активисткой, раздавала листовки, развешивала плакаты и готовила шпикачки на праздниках Единения и Освобождения.

По правде говоря, узнав про «подвиги» ее мужа, товарищи по партии стали посматривать на нее косо, ну и шут с ними. Даже если Артуро и не арестовали, младенцу было ясно, что он небезгрешен. Так было всегда, а она все-таки вышла за него замуж…

Вскоре из магазина показалась Роза и сразу поняла, что Сандра ее ждет. Вначале она испугалась, потому что вовсе не хотела разговаривать ни Сандрой, ни с кем бы то ни было. Однако, поколебавшись, она подошла и молча уселась рядом с соседкой. У нее разболелись колени, хотя она прошла всего несколько метров.

— Как дела, Роза? — спросила Сандра.

— Да не знаю даже, — ответила Роза. — Принимаю вот всякую гадость, лекарства… Они, по идее, должны мне помочь.

— Не надо бы тебе их принимать, они вызывают привыкание.

— Я знаю.

Женщины, не отрываясь, смотрели в одну точку перед собой.

— Я слышала о твоем муже, об аварии… Хотела зайти, но не знала, удобно ли… Сейчас ему лучше?

— Он как мертвец, — ответила Роза без всякой интонации. — Сидит все время в кресле, пошевелиться не может. Мы за ним ухаживаем. Дочка больше. Он зовет ее все время, хочет, чтобы она была ему нянькой… Хоть кулаки не распускает, — помолчав, добавила она.

— Ты же можешь развестись… — Сандра повернулась к Розе, схватила ее за руку. — Тебе надо попросить развод. Квартиру точно оставят тебе…

Роза грустно улыбнулась:

— Знаешь, я иногда об этом думаю. Говорю себе: позвони Сандре, предложи ей прогуляться. Почему бы вам не смотаться в центр? Потом… все остается как было.

Сандра перебила ее:

— Поверь мне, послушай меня! Я уверена, что квартиру отдадут тебе, а его выкинут, выкинут! — Она смахнула волосы со лба. — Ты поняла, Роза? Квартиру и алименты тебе обязаны присудить! Наберись смелости!

Роза пристально посмотрела на нее.

— Знаешь, — сказала она, — мне бы очень хотелось пройтись с тобой по магазинам в центре. — На ее лице читалось выражение легкого упрека. — Мне нужна была подруга вроде тебя, Сандра, кто-то, с кем можно поговорить — и сразу становится лучше. Я знаю, это моя вина, я совсем дура. Я и малой толики не знаю из того, что знаешь ты…

Сандра на миг смутилась, она не понимала, к чему Роза клонит.

— Зато я вижу, — продолжила Роза, с трудом поднимаясь на ноги, — что ты все разговоры разговариваешь, а развода не просишь. А муженек твой гуляет по Массе и Вьяреджо. Может, он там тебе рога наставляет? А ты тут в одиночку разгребаешь все проблемы. Ты — одна.

Сандра пришла в ужас, она совсем не ждала такого поворота.

— Ты все говоришь, говоришь, а в жизни у тебя все по-другому. А я не хочу остаться одной, как ты. Я лучше буду сидеть дома с парализованным мужем и принимать лекарства. Одинокие женщины в моих краях всегда плохо кончали.

Роза пошла прочь, волоча за собой продуктовую тележку. Хотя ей было всего тридцать четыре года, ее ноги уже распухли, как у древней старухи.

Сандре очень хотелось ударить соседку, но она оставалась там, где была, — на скамейке у магазина.

30

Нино и Масси раскрыв рот слушали Кристиано.

— Да не надо дарить ей цветы! Хватай ее и вали на капот! — поучал старший товарищ, да так громко, что сидящие за соседними столиками стали оборачиваться.

Алессио курил, не вмешиваясь в разговор.

— С бабами надо покруче. Раком ее, на заднем сиденье…

— Да, но у меня машины нет, — уточнил расстроенный Нино.

— Ну, мопед-то у тебя есть, — фыркнул Кристиано. Он собаку съел на этом деле и теперь делился опытом с молокососом, влюбленным в соседку.

Эти двое его уже достали, но он считал своим долгом объяснить, как устроен мир. Однажды он расскажет об этом Джеймсу: от одной этой мысли Кристиано раздувался от гордости.

— Короче! Нагибаешь ее над мопедом или можешь завалить на лужайке, на парковке какой-нибудь, смотри сам. Но не надо никаких цветов, сечешь?

Нино впал в задумчивость.

— Но ты совсем не знаешь Франческу… Это все очень сложно… Она в мою сторону и не смотрит… Нет, она та еще задачка…

Потеряв терпение, Кристиано со стуком поставил стакан на стол. Уже почти час он объясняет этим щенкам, как надо трахаться!

Он посмотрел на Нино поверх темных очков, купленных у марокканца, и сказал:

— Чувак, ты знаешь, сколько мне лет? — Он ударил себя кулаком в грудь и заявил: — Бабы дают мне чаще, чем кошек сбивают на дороге!

Алессио встал, чтобы взять еще выпивки. Он и так уже наслушался.

Нино и Массимо молчали. Нино представил кошку, замершую за отбойником автострады. Набравшись храбрости, она летит на шоссе, и вдруг — бам! Ее расплющивает машиной. Кошка — кошкой, но Нино не мог связать эту картинку с Франческой.

Настроение у ребят было приподнятое. Субботний вечер, на улице полно симпатичных девчонок в мини-юбках и обтягивающих джинсах — все говорит о том, что в их город наконец-то пришла весна.

Они уже больше часа сидели в уличном кафе бара «Националь». Через дорогу толпа ребятни играла в мяч, регулярно попадая в припаркованные автомобили. На скамейку рядом с памятником Антонио Грамши присели три старухи с крашеными волосами. Они сидели здесь каждый вечер и воспринимались как бесплатное приложение к памятнику.

— Вот, вот она!

Нино чуть не подпрыгнул, завидев Франческу.

— Не ори, чего разорался, — зашипел Кристиано. — Сейчас она пройдет, а ты сделай вид, будто и нет ее.

Нет ее — вот ведь сказал!

В коротенькой юбчонке, на высоких каблуках и в приталенной джинсовой куртке, Франческа выглядела сногсшибательно. У Нино аж кровь забурлила. И не только у него.

Пенсионеры, завсегдатаи бара, сидели, раскрыв рты от восторга.

Франческу сопровождала Лиза, год назад и не мечтавшая о такой жизни.

— Привет! — не выдержав, закричал Нино и неуверенно поднял руку.

— Привет, — безразлично процедила Франческа, едва взглянув в его сторону.

— Боюсь, тебе ее и через десять лет не трахнуть, — шепнул Нино Кристиано.

Но Нино не слышал его. Он как зачарованный смотрел на Франческу.

Девушки остановились перед витриной магазина и стали рассматривать бюстгальтеры. Франческа что-то говорила Лизе, и та восхищенно кивала.

Нино прокрутил в голове массу вариантов. Подойти к Франческе и поцеловать, не спрашивая разрешения… Нет, лучше так — проскользнуть в магазин и выйти с пакетами самого дорогого белья… Отлично, но у него нет денег даже на пиво…

Увидев, что Франческа с Лизой наконец-то оторвались от витрины и свернули на боковую улицу, он вскочил и бросил Массимо:

— Эй, пошли, а то упустим. — И они исчезли, не расплатившись.

— Ничего у него не получится, — усмехнулся Кристиано, провожая ребят глазами. — Франческа слишком крута для него.

— Да… — Алессио задумался. — После того как моя сестра связалась с Маттиа, они больше не разговаривают, представляешь? А ведь с пеленок дружили.

— Ну да, знаю. А твоя сестра и Маттиа… ммм? Чем они занимаются?

— Даже думать об этом не хочу. — Алессио поморщился.

Кристиано не смог сдержать смешка:

— Эх, сестричка…

— Странная она, эта Франческа… — снова заговорил Алессио. — Она все время у нас торчала… Я правда не понимаю…

— Да просто она ревнует к Маттиа, пройдет…

— Пройдет… — Алессио допил свой коктейль и внимательно посмотрел на Кристиано. — А может, и нет. Ее отец теперь дома все время сидит. Не думаю, что ей с ним легко. Он всегда был каким-то чеканутым…

Энрико не любили в микрорайоне. До аварии он никогда не ходил в бар и ни с кем не поддерживал отношений. После смены он сидел дома, смотрел телевизор или же копался в машине во дворе. Машина у него сломалась, из-за этого все и произошло…

— Сволочь он, — сказал вдруг Кристиано. — Попомни мое слово, Алессио, зуб даю, он специально прикидывается полоумным, чтобы пособие от «Луккини» получать.

Каждый год с наступлением весны молодежь Пьомбино тусовалась в центре города. Старшеклассники в серебристых «Найках» и рваных на заднице джинсах прогуливались от площади Бовио к площади Грамши, показывая себя и поглядывая на других. Напротив игрового клуба «Эксельсиор» собирались девчонки, одетые, как Бритни Спирс и вызывающе накрашенные. На своих ровесников они смотрели как на недоумков, интересуясь ребятами постарше. Угреватые толстухи тоже выползали под вечернее солнышко, но «мужское внимание» для них оборачивалось жвачками, прилепленными к волосам.

Лиза сочувствовала этим несчастным, ведь она и сама была такой. Она гордилась дружбой с Франческой, но одновременно и тяготилась ею. Это было тяжело — ощущать себя уродливым дополнением, антиподом красивой девушки. Она не могла понять, зачем каждую субботу подвергает себя этой пытке — прогулке с длинноногой блондинкой.

Дались ей эти прогулки…

Франческа не пропускала ни одной витрины: «Риплей», «Ринашенте», «Бенеттон» и что уж совсем непонятно — магазин «Красный свет», где продавали одежду для пожилых. Ко всему прочему, Лиза чувствовала себя виноватой перед Донатой, которую она оставляла дома одну.

— Шевелись! — раздраженно крикнул Маттиа.

— Сейчас, сейчас…

Анна сидела на блестящем скутере «Хонда-125» посреди «Фантомов», «Тайфунов» и «Чао», брошенных прямо на тротуаре, и пыталась подвести глаза, глядя в зеркальце заднего вида.

— Точь-в-точь Мойра Орфей. Хоть сейчас в цирк! — заявил Маттиа, когда она подняла голову.

— Да пошел ты!

Анна принялась перетряхивать сумку в поисках помады.

— Ты для кого так стараешься? Парень-то твой — я!

Анна фыркнула, продолжая искать помаду.

— Лосьон тоже взяла? — вне себя заорал Маттиа.

— А как без него снять макияж? Вдруг отец меня в таком виде застукает. Знаешь, что будет?

— Ремнем поперек спины перетянет, — заржал Маттиа, но потом уже серьезно спросил: — А что, он снова появился?

— Кто? Папахен? — Анна наконец нашла тюбик и аккуратно накрасила губы. — Он звонил на прошлой неделе, обещал вернуться. Мать говорит, что он сидит сейчас в Санто-Доминго на Гаити и кайфует себе между пальм…

Маттиа внимательно слушал.

— Да я его знаю, — продолжала Анна, — этот олух способен в любой момент заявиться! Он приедет, начнет пороть всякую хрень, притащит пирожные, конфеты… а как только увидит, что я накрашена, треснет меня по башке табуреткой.

— Ладно, давай уже, твой братан нас ждет.

— Сейчас, погоди. — Анна закрыла сумку, заблокировала руль и спрыгнула со скутера. — Лучше бы прогулялись, чем в баре торчать!

Ей совсем не хотелось сидеть в «Национале», вдыхать табачный дым и слушать глупые разговоры. Она мечтала об одном — случайно встретить на улице Франческу, но никому бы в этом не призналась, даже себе.

Когда девушки подошли к «Кальцедонии», Франческа снова остановилась. Именно в этот миг Маттиа и Анна пересекали дорогу. Лиза заметила их, но ничего не сказала подруге.

— Ё-моё, какая телка! — произнес какой-то тип, сидевший в «Айс Пэлэсе», уличном кафе, примыкающем к магазину. — Малышка, не хочешь выпить с нами?

Франческа даже не посмотрела в его сторону.

— Пойдем, — повелительно сказала она Лизе и пошла вперед походкой манекенщицы.

— Что так пыжишься, смотри не лопни… — раздалось им вслед.

Прошлой весной субботними вечерами они гуляли здесь с Анной… Шли, прижавшись друг к другу, засунув руки в карманы джинсов. Первым делом они наведывались в табачную лавку за жвачкой, потом покупали фруктовый чай и лепешку с ветчиной за тысячу лир и наконец бежали в магазин «Гардения» воровать губную помаду.

Когда они с Анной потягивали ароматный чай из трубочек, Франческа была счастливее всех на свете. И ей плевать было на глупые реплики типа «Классно вы из трубок сосете!».

Теперь же ее все раздражало. И она злилась на Анну. Эта сучка не только не вспомнила про ее день рождения, но и с Рождеством не поздравила… А ведь наверняка знает, что с ее папашей произошло. При мысли об отце Франческу передернуло. Корми теперь этого бабуина с ложечки, что б он сдох…

Анна сидела в «Национале» и была вынуждена терпеть компанию своего братца и этого идиота Кристиано. Козлы… обсуждают одно и то же — ворованную медь и кокаин. Ей очень хотелось повернуть время вспять и оказаться вместе с Франческой перед стендом «Л’Ореаль» в «Гардении». Они разыгрывали целый спектакль, чтобы своровать тушь или подводку для глаз. «Попробуй эту, Франческа. О, тебе так идет!» — «Нет, Анна, это не то, что мне нужно!» Косметика незаметно перекочевывала в их карман, и они убегали.

Анна снова и снова вспоминала те счастливые дни. Если бы она сейчас встретила Франческу, первым делом предложила бы ей что-нибудь украсть. Та бы согласилась, и они отправились бы в парфюмерный отдел супермаркета «Кооп»… Вместе навсегда, как будто ничего и не было. Нет, это невозможно, нельзя повернуть время вспять. Но если разобраться, в чем же она виновата?

Она рассматривала толпу, гуляющую по площади, затем перевела взгляд на Маттиа, который, сделав две затяжки, передал косяк хихикающему Кристиано. Тоска зеленая…

Было гораздо лучше, когда они дружили с Франческой… Анна упорно не хотела признавать это.

Из колонок неслась песня Ренато Дзеро:

Мы с тобой с чужой планеты.

Чтобы в этот мир попасть,

Надо дверцу отыскать.

Но все хотят всего и сразу…

«Это точно», — подумала Анна.

Припев «Но мы не будем такими, как все» опять навел ее на мысли о Франческе.

— Ну, народ, меня и торкнуло! — пробормотал Кристиано, которому после любой дури всегда хотелось есть.

— Да и меня тоже, — кивнул Маттиа. — Ну что, может, по пицце?

— Нет, лучше мороженого…

— Тогда пошли в «Топоне», — сказал Алессио, имея в виду кафе-мороженое с модным американским названием «TopOne».

— Чего задумалась, Анна? — ткнул ее в плечо Маттиа. — Шевели задницей.

Анна неохотно поднялась.

Ренато Дзено тем временем пел про наши лучшие годы…

После их ухода один из пенсионеров, просиживающих штаны в «Национале», поднялся и решительно зашагал к трем старым девам, подпиравшим памятник коммунисту Антонио Грамши, и вручил одной из них леденец, предназначенный для улучшения пищеварения. Счастливица, растерявшись от неожиданности, разразилась взрывом хохота.

— Франческа, знаешь, что я подумала? — набравшись храбрости, заговорила Лиза, когда они поравнялись с «Красным светом».

Обычный человек переспросил бы «Что?» Но Франческа ничего не ответила.

— Я подумала, — сглотнула Лиза, — не взять ли нам с собой Донату через неделю?

Франческа продолжала рассматривать витрину, не произнося не звука.

— Я больше не хочу оставлять ее дома одну.

Франческа оторвалась от витрины и пошла дальше.

— Она ведь моя сестра…

Франческа остановилась и отчетливо произнесла:

— Послушай меня внимательно. Мне не нужна эта недоношенная, ясно?

Лиза замерла. То, что она услышала, вызвало у нее почти физическую боль. Внутри все взорвалось от ярости. Нет, на этот раз она ее не простит!

— Я хочу мороженого, — произнесла Франческа как ни в чем не бывало.

— Хорошо, — сказала Лиза, и они пошли в «TopOne».

В кафе была толпа, и им пришлось протискиваться к стойке с мороженым. Фисташковое, вишневое, шоколадное… Франческа долго выбирала и наконец отправилась платить. У кассы она встретила Джессику и Соню.

— О, Франческа! Какие новости? — спросила ее Соня.

— Никаких, — ответила та. Ей совсем не хотелось с ними разговаривать.

Если бы она взглянула налево, то увидела бы Маттиа и Алессио, которые мерились силой в армрестлинге.

— Как школа?

— Я больше не хожу в школу.

— Да что ты? Работаешь?

— Ищу работу, — сухо отрезала Франческа. Рассказывать о своих проблемах у нее не было никакого желания.

Она обернулась, чтобы разыскать Лизу, но вместо Лизы увидела Анну, и у нее перехватило дыхание.

Анна, стоявшая в полшаге от нее, побледнела.

В их встрече в кафе на центральной улице субботним вечером не было ничего удивительного. Можно сказать, обе только того и ждали. Но сейчас они не знали, что делать дальше.

На мгновение их коленки соприкоснулись, и в этот короткий миг физической близости ими овладело невиданное возбуждение. Анне хотелось закричать: «Франческа, прости меня, давай сбежим отсюда вместе, Маттиа — олух, твой отец — чудовище, но вместе мы справимся. Пойдем воровать косметику… Какое ты мороженое выбрала?» — но она молчала. Франческе, в свою очередь, страстно хотелось обнять подругу, надавать ей по морде, расцеловать, а потом оттаскать за волосы. Раньше, когда они были… как сестры, все было хорошо, а сейчас — сплошное дерьмо; ее отец — сволочь, которую надо кормить с ложечки, и все это ее вина, вина Анны…

На лице Анны заиграла улыбка, Франческа тоже была готова улыбнуться, но тут появился Маттиа, и она почернела от злости.

— Ба! Какие люди! — воскликнул Маттиа, и Анна взглянула на него с ненавистью.

Подошли и остальные: Кристиано, Алессио, Соня с Джессикой. Все идиотски улыбалась.

— Франческа, сколько лет, сколько зим! — орал Кристиано, подталкивая локтем Алессио. — Клевая какая стала!

Франческа стала вертеть головой, будто искала кого-то.

Анна хотела взять ее за руку, но тут Франческа увидела Лизу и стала протискиваться к ней.

Лиза, стоявшая в стороне, наблюдала за этой сценой. «Лучше бы ты забрала эту сучку себе», — мысленно обратилась она к Анне.

Франческа потащила Лизу к выходу, даже не обернувшись на компанию. Ей хотелось как можно скорее попасть домой, и она зашагала к автобусной остановке на площади Верди. Анна! Нет, никогда она ее не простит.

Уже на остановке она поскользнулась и грохнулась на тротуар.

— Да ты точно урод! — кричала в бешенстве Анна.

Маттиа усмехался, не понимая, о чем это она.

— Ты видел, что мы разговариваем… что ты притащился-то?

Теперь смеялись все.

— Да вы все — уроды обкуренные… — У нее стал пропадать голос.

Соня протянула ей трубочку с фисташковым мороженым.

— Не хочу я мороженого! — Анна в ярости схватила трубочку и швырнула ее на пол.

— А ты, — со слезами на глазах сказала она Маттиа, — ты… ты все испортил.

31

Лиза догнала Франческу на остановке.

Кулаки ее были сжаты. Конечно, она все перепутала, надо было дружить с Анной, а не Франческой.

Та пыталась подняться с тротуара.

— Черт! У меня колготки порвались…

— Твои проблемы, — ответила Лиза.

Франческа посмотрела на нее удивленно.

— Ты в своем уме? — угрожающе произнесла она.

На этот раз Лиза не промолчала:

— Хватит, Франческа. Я что, не вижу, что нужна тебе, только чтобы Анна ревновала.

Франческа потеряла дар речи.

— Мне надоело, поняла? На автобусе сама поедешь, я пойду пешком, — не унималась Лиза. — Знаешь, что еще? С сегодняшнего дня мы больше не подруги!

Франческа изменилась в лице. Никто и никогда не позволял себе так с ней разговаривать, не считая, конечно, бабуина.

— Да кому ты нужна? — закричала Франческа вслед Лизе. — Ты себя в зеркале видела? Слониха дерьмовая! Давай, давай топай пешком… Может, похудеешь!

Лиза остановилась, постояла немного, потом быстрым шагом вернулась обратно.

Она и сама не знала, откуда у нее взялась храбрость.

— Ты даже мизинца Донаты не стоишь! — бросила она Франческе в лицо, развернулась и ушла, чтобы уже не возвращаться.

Повернув на улицу Петрарки, она немного расслабилась и сказала себе: «Молодец, Лиза! Один — ноль в твою пользу».

Франческа остолбенела. В мозгу крутилось одно: «Пошла ты к черту, Лиза. Пошли вы все куда подальше!»

Она чувствовала себя по-настоящему одинокой. Автобус все не шел, да еще и колготки порвались. Может, будет лучше, если автобус вовсе не придет? Куда ей ехать? Домой, к бабуину?

Она села на скамейку и опустила голову на руки.

Как ей плохо… Какой толк от этой красоты?

Франческа ненавидела весь мир; не было ни одной души, кому она была бы нужна. Так она думала, и плакала, плакала, плакала…

Она не знала, что несчастный парень, влюбленный в нее по самые уши, искал ее весь вечер. И нашел, себе на беду.

Увидев Франческу на остановке, Нино бросился к ней со всех ног.

— Иди отсюда! — крикнула Франческа при его появлении. Нино попятился и подумал: «Почему же так все коряво получается?»

— Что случилось? — вслух спросил он.

— Ничего, — отрезала Франческа, вытирая глаза.

— Я тебя сто лет знаю. Каждый раз, когда ты плачешь, ты говоришь «Ничего не случилось».

— Ну и оставь меня.

Нино набрался смелости и присел на скамейку рядом.

— Я же сказала тебе, оставь меня! — Франческа от злости даже ногой топнула.

Но Нино не ушел, он крепко обнял ее.

Франческа не сопротивлялась. Ей нравилось, что рядом с ней есть человек, готовый поддержать ее. Ей совсем не хотелось возвращаться домой, ей надоели Пьомбино и улица Сталинграда, но самое главное — ей был отвратителен отец, у которого теперь слюни текли изо рта.

Внезапно она отодвинулась от парня:

— Хватит, Нино.

— Но Франческа… Почему ты не хочешь быть со мной? Ведь все может быть так хорошо! — Нино не мог больше носить в себе это. — Я тебе по-всякому говорил, но ты не хочешь понять… Давай будем вместе!

В этот момент подошел автобус, и Франческа вскочила со скамейки.

— Ты не можешь так поступить со мной! — вскрикнул Нино, не отпуская ее. — Не уходи!

— Нино, — сказала она, уворачиваясь. — Пойми, Нино, мне не нравятся парни, я… не люблю мужчин.

Она прыгнула в автобус, двери тут же закрылись.

Слова Франчески оглушили Нино больше, чем удар дубиной по голове.

Анна в это время шла по площади Верди, не замечая ничего вокруг. Она свернула на улицу Петрарки и решительно зашагала в сторону дома. «Хватит! — повторяла она про себя. — Я брошу Маттиа. Какой же он придурок. Он все испортил!»

Она была в отчаянии. Ей никто не был нужен — только Франческа. Хватит притворяться: сейчас она придет домой и будет ждать ее на скамейке, где все еще можно прочесть надпись, сделанную печатными буквами. Анна и Франческа forever together. Они встретятся, и Франческа не сможет уклониться от разговора.

«Ну и что теперь? — скажет ей Анна. — Проблема в Маттиа? Он тебе поперек горла? Отлично, я брошу его».

Добравшись до площади Конституции, Анна заметила машину, стоявшую перед баром «Пингвин». Это был огромный «мерседес» класса Е, блестевший как стекло, с номерами Ливорно.

Черт, это же машина ее отца…

Анна застыла, потом заглянула в салон сквозь тонированные стекла. Внутри никого не было.

Но папаша где-то рядом — мигали аварийные огни.

Анна спряталась за колонной и стала ждать. Бред, конечно. Но, по крайней мере, папахен не в Бразилии и не в Санто-Доминго.

Через пять минут он появился. Это точно был он!

Артуро выходил из бара, как всегда подтянутый и немного исхудавший. В руках он что-то нес, какой-то пакет, и широко, во весь рот, улыбался.

Этот гад улыбается! Он с ноября не появлялся дома и преспокойно разъезжает по Пьомбино… И… из пакета выглядывала бутылка шампанского!

Сволочь, думала Анна, самая настоящая сволочь!

В этот миг ей хотелось подбежать к нему, взять за грудки и крикнуть:

— Почему ты не дома? Почему ты такое дерьмо?

Следом за Артуро из бара вышел другой мужчина. Оба были отлично одеты — в черных костюмах с легким блеском, белоснежных рубашках и черных очках.

Отец Анны сел в машину вместе с этим типом, и «мерседес» умчался.

У нее пересохло во рту, в глазах кружились искры. И она не выдержала.

Подбежав к телефону-автомату, она воткнула карточку и набрала номер Маттиа.

— Мой отец — полное дерьмо! — в слезах выкрикнула она.

Маттиа, прилично курнувший, ничего не мог понять.

— Маттиа! Я видела его! Ты не поверишь, он в Пьомбино. А на нас ему насрать… Мама в жизни не поверит, если я ей расскажу… Маттиа, что мне делать? — кричала Анна, колотя кулаком по стеклу телефонной кабинки.

32

Ты помнишь, Кристиано? Помнишь ту зиму, когда снег выпал? Какой это был год — девяносто четвертый? девяносто пятый? «Вот дела! — сказал ты тогда. — Круть какая!» Сколько нам лет-то было? Пятнадцать или шестнадцать? Ты такой олух был. Снег хлопьями падал, а ты орал: «Кокс, кокс!» У нас обуви не было зимней, скользили все время по тротуару.

Снег. Кто ж его видел, снег этот? Мы кокаин только видели, а снег — никогда. Тут ты набрал горсть и этот снег прямо мне в нос сунул. Кричал еще: «Алессио круто! Алё, возьми снег, посмотри, что там внутри. Да не так, посмотри на снежинку!» — а я тебя слушал, но ни хрена не мог разобрать. «Да ты внимательней смотри, там знак, иероглиф». — «Не вижу». — «Да как же, это же символ Ильвы!»

Ты смотрел на меня под этим белым небом и улыбался загадочно. А вокруг все — дорога, двор, колонны бетонные — как будто притихло. Что это было, Кристиано? Шутка такая или что-то другое? Пляжи все белые были. Снег набивался в волосы и ресницы. А холодно не было. Все как будто из молока или из муки, все молчаливое, приглушенное. Как в другом мире…

Алессио стоял на заваленной болванками площадке заводского двора, держа в руках мобильник последней модели. Он снова вспоминал те далекие дни. Раньше завод назывался «Ильва». Это точно. И бабка его говорила «Ильва», и все старики, рожденные после 1918-го… Потом завод переименовали, его владельцы могли себе это позволить…

— Знаешь, что это значит? — спросила его однажды Элена, лежа рядом с ним среди плюшевых игрушек (они занимались любовью у нее в комнате). Спросила и рассмеялась — тогда она все время смеялась, лукаво и влюбленно, так смеяться умела только она. — Ильва, — смеялась она, полуголая, — это древнее название, так еще этруски называли Эльбу.

— Да ну? Выходит, рай и всякое дерьмо иногда одинаково называются, — удивился он тогда.

Прекрасное тело Элены казалось еще прекрасней на фоне его и загрубевшей, шероховатой кожи.

— А знаешь, как завод в самом-самом начале назывался? Ни за что не угадаешь! В 1865 году название было такое: Заводское объединение настойчивости.

Ого! Настойчивость… как в стихах Кардуччи.

В девяносто восьмом, когда Алессио устроился на работу, завод сменил название на «Луккини» — по фамилии владельца. Ну, хотя бы райский остров и это дерьмо теперь по-разному называются.

— Я тебя уверяю, что слово «сталь» других значений не имеет, я посмотрела. Сталь — это просто сплав, — сказала она, морща лоб.

— Да, я тоже смотрел в словаре. Сталь — это и есть сталь.

— Но вообще это история, Алесио. На Эльбе в древности были железные рудники. Все оттуда пошло…

Алессио держал в руке мобильник, солнце светило ему в лицо, и он понятия не имел, почему вдруг вспомнил все это.

Кристиано объяснял ему, как надо сохранять видео.

— Не ту кнопку жмешь, вот эту надо, — орал он. — Да не сейчас, потом! На нижнюю жми!

Алессио плохо разбирался во всех этих навороченных телефонах, с помощью которых можно было снимать видео и фотографировать.

Кристиано тем временем разделся, залез на огромный «Катерпиллар» и стал махать руками.

— Давай, Алессио! Снимай!

Алессио ткнул кнопку и на экране появилось движущееся изображение. Щуплый торс с треугольничком загоревшей кожи под подбородком. Персонаж передачи «Дикая природа».

— Клево, надо в Интернет выложить!

Несколько рабочих в стороне наблюдали за придурком, скачущим в ковше экскаватора. Другой придурок снимал это на телефон.

— Погоди, сейчас заведу! — Кристиано перелез в кабину и резко дал по газам.

Махина весом в несколько тонн встала на задние колеса.

— Смотри, «Катерпиллар» пошел на взлет!

Алессио кивнул, не прекращая снимать.

Кристиано как с цепи сорвался. Ему было в кайф рисковать. Все вокруг смотрели на него. Рабочие побросали свой инструмент, зрителей все прибавлялось.

— Вот хренов псих! Посмотри, что за урод!

— Давай, давай опрокинься! — крикнул Маттиа и погрозил Кристиано кулаком.

Но Кристиано не видел его. Он удерживал «Катерпиллар» на дыбах, рискуя опрокинуть. Он укрощал экскаватор, как быка на корриде, и народ потихоньку начал ему аплодировать.

— Вот смешно будет, если он сейчас навернется, — сказал Маттиа, подойдя к Алессио.

— Это он для сына старается, — пошутил кто-то.

— Нет, на порносайт выложит.

Кристиано вошел в раж. «Катерпиллар» стал вдруг вертеться, как юла, поднимая пыль и расшвыривая комки металлической стружки. Заставив стальное чудовище сделать еще один круг, парень наконец дернул ручной тормоз. Никто не заметили бригадира, который бежал, чтобы набить Кристиано морду.

Ильва — это секретное название Эльбы. Именно эта тайна позволяет заводу держаться на плаву…

Алессио видел, как бригадир схватил Кристиано за шкирку, словно кота. А еще он видел нескончаемый ряд труб, над которыми возвышалась она, домна. В его сознании не укладывалось, как связать этот индустриальный пейзаж с десятком утлых плотов, на которых этруски переправляли через пролив руду, идущую затем на изготовление боевых топоров…

Полуголый Кристиано дрался с бригадиром. Он умудрился залепить ему прямо в глаз, и тот завопил:

— Клянусь, ты уволен, говнюк!

33

В девять утра дочь подняла его с кровати.

— Осторожно, — предупредила она.

Кожа на руках стала дряблой. Простыни с вышитыми инициалами, свадебный подарок, дурно пахли, но у Франчески не было ни малейшего желания связываться со стиркой.

Поддерживаемый дочерью, Энрико дополз до кухни. Там она помогла ему сесть и повязала салфетку поверх пижамы. После операции он мог есть только бульон и кашу. За это время он здорово похудел.

— Тебе помочь? — спросила Франческа.

Энрико все еще не научился обращаться с ложкой четырьмя пальцами — один палец ему ампутировали. Мотнув головой, он показал, что будет есть сам. Посмотрев немного на Франческу, он перевел взгляд на кувшин, где было молоко, и попытался налить себе немного. Нужно взяться за ручку кувшина и наклонить его, но даже с этим он не мог справиться.

В марте к нему приходили психологи. Он так и не понял, чего они хотели. Завод регулярно посылал к нему соцработников. Администрация «Луккини» хотела наконец уяснить для себя его положение, но Энрико не мог разобраться в этой куче иероглифов и поэтому игнорировал присылаемые ему анкеты.

Франческа, не присаживаясь, следила за каждым его движением. Ему было неприятно, что она видит, как он пытается налить молоко. Он заживо погребен в своей облупленной муниципальной квартире. Его соседи насмехаются над ним. У него уже нет ни имени, ни фамилии. Он превратился в вещь, во что-то.

Франческа выхватила кувшин из искалеченной руки и налила молоко к кружку.

Домна… АФО4… Почему 4? Энрико отчаянно рылся в закоулках памяти, и память все чаще отказывала ему. Это четвертая домна, единственная, что еще работает. Избыток стали на рынке вынудил администрацию остановить три другие печи. Осталась одна, а у него нет одного пальца… Одна домна, один палец… Он глотал молоко из кружки.

Франческа заставила его выпить все до капли, вытерла ему рот, затем отвела в туалет, где помогла усесться на унитаз, и сунула в руку кусок туалетной бумаги, как будто не знает, что он ей не воспользуется. Когда он позвал ее, она увела в гостиную и усадила на диван, где уже устроилась ее мать с вязанием и котом на коленях. Оказавшись перед телевизором, Энрико запрокинул голову и задремал.

Социальные работники говорили, что в апреле Энрико совсем сдал. Он почти облысел, не мог самостоятельно есть и мыться. Он гнил заживо.

Элена уже много раз перекладывала документы Энрико Морганти из одного ящика стола в другой. Он попал в аварию, когда ехал на смену. Значит, завод косвенно виноват в случившемся. Заменить Энрико ничего не стоило — в отдел кадров без конца приходят сербы и марокканцы, — но проблема заключалась в том, что ему надо было выплачивать компенсацию. И пенсию — пожизненно.

Этим утром Франческа прибиралась на кухне в особой спешке. Она небрежно помыла посуду, а грязные салфетки зачем-то сложила в буфет. Пол она не стала мыть — просто собрала веником крошки. Затем побежала убирать кровати.

Казалось, жизнь в этом доме остановилась. Вся мебель покрылась пылью, которая под шкафами лежала уже целыми кучами, напоминавшими клубки шерсти. В углах душевой кабины и на потолке в ванной появились разводы плесени.

Кот забрался на колени Энрико и стал мурлыкать. Энрико заулыбался. Заулыбалась и Роза.

Франческе теперь несложно было вводить отца в заблуждение. Можно было соврать, что выходила на полчасика, хотя на самом деле отсутствовала два часа. Можно было сказать, что кончилось молоко или что нужно заплатить за газ или за страховку. Теперь она могла ходить куда угодно, даже по вечерам: отец стал принимать снотворное и засыпал сразу после семи.

Убрав кровати, Франческа закрылась в ванной.

Там она присела на биде и первый раз в жизни побрила лобок. Ей казалось, что это может понадобиться, но для чего, она пока толком не знала. Подумав, она побрила также подмышки, ноги и руки и намазала свое белое тело увлажняющим кремом. Затем густо накрасилась, перейдя все разумные границы.

Теперь она носила обувь только на высоком каблуке и в подобной обуви становилась выше метра восьмидесяти. Ее низкорослые сверстницы, завидуя, дразнили ее каланчой. Она часто ходила на вещевой рынок и покупала короткие юбки, облегающие футболки и нижнее белье у продавца, который торговал еще и эротическими игрушками. Ей достаточно было прикоснуться к нему, чтобы он начинал блаженно стонать, будто кончает.

Этим утром Франческа вышла из дому в половине двенадцатого. Она торопилась, с ее губ не сходила улыбка. По дороге она твердила, что Анна стала для нее чем-то вроде пирожного, забытого на блюдце много дней назад. Короче, дрянь, на которую слетаются мухи.

Вначале она шла по улице Маркони. Слева от нее шумело море. Под ярким весенним солнцем волны красиво серебрились. Франческа покупала мини-юбки на деньги, предназначенные для лекарств. Она тратила и те деньги, что Роза давала ей на покупку еды. Кроме юбок она покупала стринги, пояса и комбинации со стразами, а затем часами примеряла все это, стоя перед зеркалом в ванной.

Сейчас она шла в бар Альдо, шла и прихрамывала — из-за высоченных каблуков у нее болели ноги.

Это был один из тех дней, когда Эльба четко просматривалась на горизонте. При желании можно было разглядеть бухты и отвесные скалы, а чуть дальше — темно-зеленые пятна растительности. Но Франческа ни разу не взглянула в ту сторону.

Она остановилась в нерешительности, словно пыталась убедить себя в чем-то. Проезжавшие мимо машины сигналили ей, и Франческа улыбалась водителям.

Становилось жарко, почти как летом. Можно было скинуть куртку и остаться в одной майке, с голыми плечами. Но в апреле погода изменчива.

Перед тем как войти, она поправила волосы, глядя на свое отражение в витрине. Ей никак не удавалось уложить их правильно, пряди выбивались. Почему-то ей вспомнился запах мокрой древесины в домике на площадке, но она отогнала прочь ненужные мысли. Солнце было в зените и безжалостно палило. Память — это полное дерьмо.

Она по-прежнему не решалась войти. Качели, скамейка, где они сидели… Нет, Франческа не могла все это забыть, как ни старалась. С этим нельзя жить, сказала тогда Анна. Это погубит мое будущее… Что-то вроде этого. Да иди ты к черту!

Наконец она переступила порог и сразу почувствовала на себе липкие взгляды. Она казалась совершеннолетней, и смотрели на нее соответствующе.

Будущее — это твой личный выбор. А на будущее Анны ей насрать.

Вчера она сделала этот звонок. Позвонила из уличного телефона-автомата: вставила карточку и набрала номер из газеты бесплатных объявлений. Когда ей ответили, она почти вскрикнула.

Голос в трубке казался приятным. Внимательно выслушав, что она говорила, и уточнив, действительно ли у нее стандартные 90-60-90, собеседник предложил Франческе встретиться в любом удобном для нее месте. Еще он уточнил, не сложно ли ей будет добираться до Фоллоники.

Франческа уселась у стойки и стала постукивать каблучками об пол. Она очень боялась, что человек, с которым она разговаривала, не придет. Не отрывая взгляда от входа, Франческа одновременно следила за Альдо.

Альдо был из тех, кто не задает лишних вопросов. У стойки его бара сидела несовершеннолетняя, возможно, еще школьница — уж у него-то взгляд наметан, — но ему было на это плевать.

Он видел ее не в первый раз. Эта девица появлялась здесь и раньше, болтала то с одним, то с другим. И вроде бы Альдо видел, как она ходила в туалет в компании взрослых мужчин.

В бар она стала ходить с тех пор, как отец перестал ее бить, но вот этого Альдо не знал.

Франческа барабанила пальцами по мраморной поверхности и считала про себя до десяти. Затем снова принималась считать.

Мужчина все-таки пришел.

Франческа вскочила, и он сразу же смог разглядеть ее великолепную фигурку. На мужчине был превосходный черный костюм; глаза были спрятаны за стеклами дорогих очков.

Приблизившись, он уверенно протянул ей руку:

— Роберта? Нет, Франческа… Франческа, верно?

Быстро оглядев жалкий притон, он заказал для себя безалкогольный клубничный коктейль и тут же добавил:

— Два, пожалуйста.

Франческа зарделась. Ее трусики торчали из-под юбки, но она не подавала виду, что смущена. Она сидела перед мужчиной в годах, перед зрелым, опытным мужчиной, а сама еще ни разу не занималась любовью.

— Итак? — произнес незнакомец.

Интересоваться причинами, по которым эта молоденькая красивая девочка назначила ему встречу в баре, не входило в его профессиональные привычки.

— Прошу прощения, у меня мало времени… Скажи мне, что ты умеешь делать. Вернее… — улыбнулся он, — что бы ты хотела делать.

Франческа растерялась. Она и так не особенно хорошо умела объяснять, а сейчас язык будто присох к нёбу; стакан в ее руках задрожал.

«Н-да, ничего хорошего», — подумал незнакомец.

Франческа битых две минуты бормотала что-то невразумительное: это… ну вот… в общем-то… и все в таком духе.

— Я могу работать только ночью, — удалось ей наконец проговорить.

Мужчина шумно всасывал в себя молочно-клубничную смесь. Франческе ничего в горло не лезло.

— Никаких проблем, — вытер он рот салфеткой, — скорее наоборот.

Франческа старалась шевелить мозгами на предельной скорости: ей надо сказать что-то такое, что немедленно покорит его. Только в этом случае он не посмеет предложить ей место посудомойки или официантки. И он такой видный, такой элегантный… Она хотела, чтобы он взял ее с собой, восхищался ею — не он, так другой, кто угодно.

— Моя мечта — клуб «Тартана», — сорвалось с ее губ.

Фраза повисла в воздухе. Она прикусила губу от стыда: кажется, сморозила глупость.

Мужчина внимательно смотрел на нее сквозь очки. Нет, она может рассчитывать только на свое тело. Какая там посудомойка…

— Я хочу быть танцовщицей, — сказала она. — Я хочу танцевать на тумбе и… в приватном кабинете. В общем, где вы скажете. Но танцевать!

Она напоминала ему маленького загнанного зверька. Случай был сложный. Ему еще не приходилось сталкиваться с подобным. Но она так хороша собой…

— Ты совершеннолетняя, конечно…

Франческа кивнула.

Она была такой податливой, такой уступчивой. «Никакого сопротивления, — подумал незнакомец. — Бери ее, бей об стену, еще и спасибо скажет».

— Ты привлекательная, — сказал он, не снимая очков, — очень привлекательная.

Голос его был одновременно и жестким, и успокаивающим.

— «Тартана», говоришь. Это хорошее место… К нам приезжают со всей Италии, да и из-за границы тоже.

Франческа смущенно заулыбалась:

— По правде сказать, я там не была никогда. Только на фотографии видела…

«Да этой все что хочешь в рот засовывай — она только благодарить будет, хвостиком вилять, как сучка», — подумал мужчина и широко улыбнулся, обнажая белоснежные зубы.

— Только у меня проблема с машиной. У меня пока еще нет прав…

— Об этом не беспокойся. Об этом… мы сами позаботимся.

Очень ладная. Телка хоть куда. Отличные ноги, красивая задница. Грудь не особенно большая, но с этим можно повременить. Итальянка, да еще и несовершеннолетняя — такую можно отправить на яхты Пунта-Ала, по двести пятьдесят тысяч лир она будет нарасхват у папиков…

Он отставил бокал и снял очки, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Под глазами у него оказались огромные воспаленные мешки.

— Дело в том, что в «Тартане» у нас и так много девушек, мы не можем взять еще одну. Надеюсь, ты не сильно расстроилась, — хищно улыбнулся он.

Франческа пошатнулась. Ей показалось, что в животе у нее рождается тошнотворный ком.

— Но у меня есть еще одно заведение в Фоллонике.

Франческа уцепилась за эти слова, как утопающий за соломинку. Она сама не знала, почему ей так хочется получить работу, о которой она не имела никакого представления.

Мужчина же думал совсем о другом. Он думал, что в рот она будет брать еще лучше, чем целоваться.

— Это заведение — очень приличное и известное. Там даже круче, чем в «Тартане».

Услышав такое, Франческа чуть не рухнула к его ногам.

— Туда непростые люди ходят, понятно? Там собираются те, про кого в журналах пишут. «Новелла 2000» — видела такой? Не хухры-мухры…

— Мне бы хотелось, — засияла Франческа, — мне бы так хотелось попасть когда-нибудь на телевидение!

— Правильно, — подхватил ее мысль незнакомец, — это непросто, но ты должна верить в себя, а я уж тебе помогу… — продолжал он вешать ей лапшу на уши. — Но в мои клубы, запомни это, ходят только приличные люди. Туда пускают только в костюмах. Посетители из Милана, из Рима, куча телепродюсеров… Я с ними лично знаком.

Он встал и протянул ей руку. Франческа тоже встала. Он снова оглядел ее с головы до ног и добавил:

— Ты не останешься незамеченной.

Франческа улыбнулась ему счастливо и невинно.

— Ну так что же, ты согласна?

Мужчина вытащил огромный бумажник из крокодиловой кожи и расплатился за коктейли.

— Я устрою тебе просмотр. На следующей неделе. Мы тебе позвоним, Франческа. Франческа… как?

— Морганти.

— Хорошо, Франческа Морганти, ты мне нравишься. У тебя есть талант. Я такое кожей чувствую. Мы вместе наделаем дел. Но сначала надо посмотреть, как ты танцуешь. Как вообще справляешься. Дашь мне свой номер?

Франческа заколебалась: дать ему домашний номер — это еще хуже, чем отдать свои грязные трусы, — но все-таки дала.

— Отлично, ты — чудо. Запомни, что главное — это стремление и труд… Вот увидишь — место блондинки в шоу «Ходят слухи» будет твоим!

Он уже собирался уходить, как Франческа окликнула его:

— Извините, я не расслышала, как называется место, про которое вы мне говорили?

Он обернулся, прежде чем выйти и сесть в угольно-черный «мерседес» представительского класса.

— «Джильда», — сказал он. — Это место называется «Джильда».

34

Лужайка перед лицеем была усыпана одуванчиками, живая изгородь из олеандра зацвела, две березы перед окном их класса покрылись густой листвой. Лизе нравилось смотреть на них. Она видела, что весна в разгаре, и это добавляло ей смелости.

Сегодня Анна приехала в школу не на скутере. Может, это и есть тот самый случай, которого так ждала Лиза? Она заметила Анну из окна автобуса. Волосы Анны лучились в солнечном свете, за плечами был огромный рюкзак.

Пока учительница объясняла скучающему классу согласование времен в латыни, Лиза приняла решение — окончательное и бесповоротное.

Как только прозвенел звонок на перемену, она внутренне собралась. Анна стояла и болтала о чем-то с ребятами. Лиза решила, что нужно дождаться подходящего момента. Но все-таки какой невыносимой она бывает, когда кокетничает с этими придурками…

Заметив, что Анна отделилась от компании покурить, Лиза сосчитала про себя: раз, два, три… И решительно подошла к девушке.

Наготове у нее была сотня тем для разговора, она даже специально что-то записывала в тетрадке, чтобы не забыть. Но сейчас, когда она стояла в двух шагах от ошарашенной Анны, все темы вылетели у нее из головы.

Собравшись с духом, Лиза все-таки произнесла:

— Может, пойдем домой вместе?

В первую секунду веснушчатое лицо Анны сделалось удивленно-настороженным. Она никак не ожидала такого от этой горбатой коровы. И тем не менее она на автомате ответила:

— Идет!

На уроке Анна краем глаза посматривала на Лизу. И что это на нее накатило?

Занятия закончились в час. Лиза, с брекетами на зубах, с редкими волосами, стянутыми на затылке в хвостик, смотрела, как легкая, изящная Анна пробирается к ней сквозь толпу родителей и парней, поджидающих своих пассий.

Девушки решили прогуляться вниз по склону Монтемаццано, где открывались восхитительные виды. Яркий солнечный свет лился на море и на холмы, напоминая о скором лете. Далекая Эльба застыла на горизонте. Ниже тянулись рабочие кварталы Саливоли и Дьяччони — нескончаемые километры бетонных коробок с огромным торговым центром «Кооп» посередине.

До сих пор никто не произнес ни слова. Анна осознанно не хотела начинать разговор, Лиза же никак не могла решиться.

— Ну и как тебе контрольная? — наконец сказала она.

Проверочная по истории Пунических войн — это как раз то, что нужно.

— Да ничего, думаю, — ответила Анна. — Я даже написала, сколько слонов было у Ганнибала, когда он двинулся из Испании. — Она засмеялась. — Тридцать семь.

Ни одной враждебной нотки в голосе. Лиза немного успокоилась.

— Все говорят, что Мадзанти — крутой. А по-моему, записной дурак!

Анна посмотрела на нее с интересом:

— И по-моему тоже! Он нам статьи читает про Берлускони, спрашивает всю дорогу: «Что вы об этом думаете?» Да что нам думать-то про это, придурок! Ты нам лучше про Сципиона Африканского расскажи, мы и так уже по программе отстаем.

Они пошли медленней, весело переглядываясь.

— Ты в университет собираешься поступать?

Глаза Анна заблестели.

— Думаю, да. Только не здесь, в Тоскане… В Турине, в Милане. Хочу уехать куда-нибудь подальше отсюда.

— Вот и я, — подхватила Лиза. — Жду не дождусь свалить отсюда.

Пока они спускались вниз, машины притормаживали и гудели. Понятное дело, не в честь Лизы. Но Лиза глядела на Анну с восторгом. Как же здорово идти из школы вместе с ней!

— А ты чем хочешь заниматься во взрослой жизни?

Этот вопрос застал Лизу врасплох. Комично помогая себе жестами, она наконец произнесла:

— Ну я… Я стихи люблю, романы… Я бы хотела стать писательницей, когда буду взрослой.

У Анны округлились глаза.

— Что же это за работа? А про что писать-то будешь?

Лицо Лизы засветилось. Несмотря на прыщи, брекеты, потрескавшиеся губы и сросшиеся брови, она сейчас казалась почти красивой.

— Я уже знаю про что. Я уже начала даже… Но это пока что секрет, я пока не могу тебе сказать.

До перекрестка с Морской улицей девушки дошли, не говоря больше ни слова.

У светофора, пока они ждали зеленого света, Анна заговорила:

— А я… я пока не решила, чем хотела бы заниматься, но обязательно чем-нибудь очень важным. Может быть, стану архитектором, буду проектировать красивые дома, такие, знаешь, с висячими садами на балконах… И когда наши дома снесут, я построю новые на их месте…

— Хорошо бы! — воскликнула Лиза.

— А может, запишусь на экономику и стану министром труда, — воодушевилась Анна. — Мама говорит, что все заводы из Италии перенесут в Таиланд и Польшу, а здесь все будут с голоду подыхать. Вот стану я министром труда и… как это называется… социальной защиты… И не допущу ничего такого.

— А я, — повторила Лиза, — хочу стать писательницей.

Странно, думала она. Анна и Франческа были неразлучны. Потом — бах! — стали злейшими врагами, даже смотреть друг на друга не хотят. Но оттого что они расстались, ее собственная жизнь круто изменилась. Сначала она дружила с Франческой — хотя нет, дружбой это никак нельзя назвать, — а теперь вот идет домой с Анной… Это как во время солнечного затмения — звери разбегаются, люди сходят с ума. То, что казалось единым целым, распадается, а противоположности, наоборот, сходятся.

У «Коопа» Анна внезапно схватила Лизу за руку и потащила ее куда-то в сторону, приговаривая:

— Пойдем-ка, я кое-что тебе покажу…

Лиза не сопротивлялась.

Стало еще жарче, и девочки сбросили куртки; рядом, в сквере, бегали дети, радуясь хорошей погоде.

— Здесь, — сказала Анна и показала на площадку с качелями. — Все меняется, а эта площадка остается прежней. И всегда будет такой!

Она сбросила рюкзак на траву.

Конечно, Лиза не могла понять, что значит для Анны этот клочок земли.

Они уселись на скамейку. Анна закурила. Ей казалось, что Франческа тоже здесь, просто спряталась где-то. Она засмеялась, и Лиза посмотрела на нее с недоумением.

— Видишь? — Анна с восторгом ткнула пальцем в сторону полуразвалившегося домика. — Теперь там муравейник внутри, а раньше… Ты даже представить не можешь…

Она никак не могла отделаться от мысли, что из домика сейчас выйдет Франческа и скажет: «Давай все забудем, ведь мы же с тобой подруги, подруги навсегда…»

— Так ты хочешь сделаться министром? — попыталась вернуться к предыдущему разговору Лиза. Она не понимала, что творится с Анной и как ей следует себя вести.

— Да, — кивнула Анна, — министром, депутатом, сенатором!

— И ты собираешься спасти завод в Пьомбино?

— Я все хочу спасти! И эту площадку, и «Луккини»!

Лизе о многом хотелось поговорить: о Донате, которой становилось все хуже и хуже, о том, почему она порвала с Франческой, — но сейчас она наслаждалась тем, что просто сидит на скамейке рядом с Анной.

— Так о чем будет твой первый рассказ? — Анна слегка подтолкнула Лизу и подмигнула ей.

Лиза опустила глаза.

— Он про дружбу, — прошептала она. — Про дружбу двух девочек — одна светленькая, а другая темненькая. В какой-то момент они ссорятся…

Улыбка с лица Анны сбежала.

— Но потом они снова сойдутся, — поспешно добавила Лиза. — И в конце концов они обнаружат, что…

— Нет, не говори пока, — прервала ее Анна. — Я прочту, когда все будет готово. — Она вскочила и забросила рюкзак за плечо.

— Я и сама не знаю, когда закончу писать, — покраснела Лиза. — Пока я сочинила только начало… Я, наверное, только в университете его закончу…

— Ну и пойдем тогда вместе в университет, — улыбнулась Анна. — А сейчас пора шевелить задницей, иначе меня мать убьет.

Сандра действительно была в ярости. Спагетти остывали в дуршлаге.

Алессио в расстегнутых штанах сидел у телевизора и переключал каналы.

Сандра разложила еду по тарелкам.

— Слушай, — с полным ртом заговорил Алессио, — с Франческой что-то не то творится… Тут мне сказали… если это правда — то беда… Ходят такие слухи, я даже не знаю, как сказать… — Он оторвался от тарелки и взглянул на сестру: — Ты бы сходила, поговорила с ней.

Анна замерла с вилкой в руке, к еде она так и не притронулась.

Сандра молча слушала сына и вспоминала Розу. Да по какому праву она рот разевает, лучше бы за дочерью следила!

— Ну, — продолжил Алессио, — я видел ее у Альдо… Я не хотел говорить тебе, но, ей-богу, она была одета как потаскуха.

Ее лучшая подруга — потаскуха… Внутри у Анны все сжалось.

— Послушай меня… — Алессио налил себе в стакан кока-колу из большой бутылки, — она стала самой настоящей шлюхой!

Анна готова была убить брата.

— Значит, тебе про других интересно поговорить, да? — закричала она в бешенстве. — Что ты вечно лезешь не в свои дела? Лучше вот о чем подумай: две недели назад… когда же?… а, в позапрошлую субботу. Так вот, я видела папу на площади Конституции!

Сандра побледнела.

— Я его видела, — Анна вскочила из-за стола, — с бутылкой шампанского в руках! Занимайся своим дерьмом, а в чужое не лезь, урод, и про Франческу даже не заикайся.

Анна скрылась в комнате, бабахнув дверью. Ее Франческа, одетая как потаскуха… Не может этого быть! А Энрико — не человек, он только снаружи им кажется!

35

После смены, грязный настолько, что только детей пугать, Алессио отправился в душ.

Чтобы привести себя в божеский вид, ему приходилось оттираться чуть ли не пемзой. Затем в раздевалке, которая не ремонтировалась с семидесятых годов, он поливал себя дезодорантом, одевался и тщательно причесывался перед зеркалом в разводах.

Был май. В два часа пополудни градусник показывал за тридцать. Начался купальный сезон — почти все пляжи были очищены от водорослей, лежаки и зонтики готовы к прокату, арабы в бермудах уже надрывно кричали: «Кокосы, орехи, кокосы, орехи…», разнося свой товар.

Алессио проштамповал карточку, попрощался с вахтершей и, чтобы сократить путь к парковке, перемахнул через шлагбаум на въезде для грузовиков.

Он шел к своей машине и не замечал, что за ним идут. Заводской гул заглушал все звуки и уж тем более легкие шаги девушки на тонких каблучках.

Открыв дверцу своего отполированного до блеска «гольфа», Алессио закинул назад спортивную сумку.

— Пока, говнюк! — прокричали ему от соседней машины.

Ключи от «фольксвагена» завалились под сиденье, и ему пришлось нагнуться, чтобы отыскать их.

— Чего раком стал, педик, что ли? — ржали над ним приятели, и вдруг кто-то тихо сказал:

— Привет…

Алессио поднял глаза и разглядел ее через ветровое стекло. Одетая в строгий костюм, Элена сдержанно улыбалась.

Он почему-то сразу подумал, что на такой жуткой жаре в костюме ей несладко.

Потом выпрямился.

Потом почувствовал, что у него дрожат колени.

— Уделишь мне пять минут?

Он взглянул на нее с подозрением. Вообще-то они и раньше встречались на парковке, но она никогда не здоровалась. Как и он…

На ее лбу проступили капельки пота, тональный крем слегка потек у носа и рта. Но она была так же красива, даже еще красивее, чем раньше.

— Ты собираешься домой? У тебя дела? — Элена не дождалась, пока он ответит, и добавила: — Мне нужно поговорить с тобой, Але, это срочно.

Але. Как же приятно было снова услышать от нее свое имя в сокращенной версии, сказанное с нежностью.

— Ну, говори же.

— Может, отойдем?…

Они укрылись в узкой полоске тени у забора, на котором огромными буквами было написано: «АО „Луккини“». Элена с явным облегчением расстегнула пиджак, под которым оказалась полупрозрачная блузка. Сквозь ткань проступало кружево бюстгальтера, очерчивая знакомые формы. Алессио отвел взгляд.

— Речь идет об увольнениях, Але. Триста пятьдесят человек, которых мы были вынуждены отправить на интеграционное пособие, не будут приняты обратно. Кроме того, нам нужно уволить еще сотню человек… Русские, выкупившие акции, ставят нам очень жесткие условия. Они намереваются диверсифицировать продукцию, переместить часть производства на Восток, и значительную часть, надо сказать… Увы, мы не можем этому воспрепятствовать.

Говорить с ней о производстве и увольнениях было для него чем-то совершенно новым, и он был сильно удручен таким началом.

— Италия — дорогая страна. Ты и сам знаешь: стоимость оплаты труда, стоимость сырья и доставки…

— Ладно, ладно, — прервал ее Алессио, — а мне-то что?

Элена изменилась в лице.

— Тебя это касается в первую очередь! — строго сказала она и стала похожа на училку. — Если хочешь знать, я нарушила свой профессиональный долг, решив поговорить с тобой.

— Премного благодарен! — Он шутовски поклонился. — Профессиональный долг — это вам не хрен собачий!

Но Элена даже не улыбнулась.

— Алессио, — сказала она еще строже. — Сейчас речь идет о твоем будущем — не о моем, а исключительно о твоем. Мне надо знать, намерен ли ты оставаться с нами, в нашей компании…

«Прямо-таки в их компании», — подумал Алессио.

— Иначе говоря… Собираешься ли ты работать на «Луккини» до пенсии или хочешь найти место получше?

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что это важно. Потому что я занимаюсь кадрами, и от меня зависит, где ты окажешься. Это в моей компетенции — перенести твою фамилию из одного списка в другой. Are you understand me?

Черт, она еще и острит. Вот это начальница, парни! В ее компетенции… Да лучше бы она вышла замуж за того упыря из «Юникредита»!

— Ты думаешь, найдутся желающие по собственной воле из этой сказки смыться? — горько усмехнулся Алессио. — Ты-то, я вижу, неплохо устроилась в вашем paradise.

Элена проглотила обиду и продолжила:

— Твое имя стоит в списке на интеграционное пособие. Я хочу помочь тебе.

Интеграционное пособие…

— Давай начистоту, Элена. Я в одолжении не нуждаюсь.

Она нахмурилась:

— Ты обиделся? Если да, я прошу прощения. Я не хотела…

— Ну и что? Вместо меня ты впишешь другого придурка, только потому, что не знаешь его? А у него, может быть, дети есть!

Было ясно, что Алессио вне себя, и она не знала, как продолжить разговор.

— Я слышала про твоего отца, — вдруг вырвалось у нее. — Я в курсе, что ты теперь содержишь всю семью, и я подумала…

— Ах, ты подумала… Какого хрена ты там подумала? — взревел Алессио. — Не о чем думать, ясно тебе? Что ты вообще о себе возомнила, дура? Мой отец! — орал он как помешанный. — При чем тут мой отец? При чем?! Сука!

Элена прикрыла глаза. Как я могла сказать такое…

— Ты не понял, Алессио… — промямлила она. — Извини.

Лицо Алессио пылало, еще немного, и он бросится крушить все вокруг — да пусть увольняют!

Элена взяла его за обе руки сразу, как всегда делала прежде.

— Отвали, — огрызнулся он, пытаясь освободиться.

— Прости, Але… Я хотела лишь помочь тебе.

— На хрен мне твоя помощь сдалась! — выкрикнул он и развернулся, чтобы уйти.

Элена схватила его за локоть и сильно сжала пальцы.

— У тебя на этой должности крыша совсем съехала, — буркнул он, но все же остался стоять на месте.

— Але… — Элена прижалась к нему всем телом. Спиной он чувствовал ее щеки, грудь, живот. Оба застыли.

— То, что ты теперь начальница, не позволяет тебе обращаться с нами как с убогими. Ничего ты не понимаешь, ясно тебе?

Между ними была стена, которую теперь уже никогда не сломать, но у Алессио сладко заныло сердце.

— Але, прошу тебя, — произнесла она, и он повернулся к ней.

— Ты здорово изменилась, стала настоящей синьориной, леди…

— Але, прошу тебя… Мне трудно говорить… Я хотела как лучше и все напутала… Когда я увидела твое имя в этом списке, я испугалась, у меня сердце чуть не выпрыгнуло. И поверь, я совсем не беспокоюсь за свое высокое положение…

Высокое положение…

— Хорошо, Элена, — сказал Алессио. — Делай что хочешь, ты ведь у нас начальница. Счастливо, удачного дня! — Он зашагал к машине.

— Подожди! — Она пошла за ним. — Але, я не хочу так с тобой прощаться… Это невозможно, чтобы вот так все закончилось…

Алессио открыл дверцу и убедился, что телефон, оставленный на переднем сиденье, на месте.

— Могу я пригласить тебя на обед, Але? Пожалуйста, давай пообедаем вместе, посидим, поговорим…

Посидим, поговорим? Что это, социальная реклама? Строчка из глупой песни?

Элена умоляющим тоном продолжала что-то говорить, вся красная от досады и стыда.

— Это унизительно, когда пообедать приглашает женщина, — прорычал Алессио.

Пора заканчивать с этим театром. Он сел в машину, стараясь не смотреть Элене в глаза.

— Ну тогда ты меня пригласи! — прокричала она в закрывающееся окно. — Мы не поняли друг друга, Алессио, прошу тебя. Ты не можешь вот так уехать, так нельзя!

Он завел двигатель. Газ, сцепление, еще газ, первая, вторая, третья, четвертая передача — все это на первых трехстах метрах. Двигатель ревел, покрышки визжали.

Раньше надо было думать, сука! Ходит в костюмчике, да пошла ты! Одолжение она мне делает! Засунь в задницу свое одолжение, без тебя проживу!

Закрыв лицо руками, Элена стояла на плавящемся под солнцем асфальте. Рабочие и служащие «Луккини» с любопытством глядели на нее.

Шлюха, шлюха, шлюха!!! Пошла учиться, чтобы шишку из себя строить! В ее, видите ли, силах вычеркнуть меня из списка увольняемых! Да пошли вы все, уроды!

Он так резко затормозил на перекрестке, что в него лишь чудом не врезался красный «фиат». Как только загорелся зеленый, Алессио развернулся, дал по газам и понесся обратно. На огромной скорости он влетел на парковочную площадку, где все еще стояла Элена.

— Давай залезай, — крикнул он, распахивая дверь. — Залезай, жрать охота!

— Але, я…

— Залезай, говорю!

Элена послушно села, и машина рванула с места.

На выезде с парковки Алессио дернул ручник, и «гольф» закрутило. Опомнившись, Элена застегнула ремень безопасности и перевела дух. У нее появился шанс, и этот шанс она должна использовать!

Алессио несся по шоссе как ненормальный, почти каждую секунду рискуя в кого-нибудь врезаться. Когда начался город, он не сбавил скорость. Дома, магазины, мамаши с колясками, старики, выгуливающие собак, стайки школьников мелькали как в убыстренной съемке. Элена почти не дышала, но не от страха, нет — она снова почувствовала себя шестнадцатилетней девчонкой, влюбленной в красавчика блондина. Але… Алесссио… Сколько продлится это счастье? Десять минут, полчаса, час, весь остаток дня? Неважно. Только здесь и сейчас… Ничего нет — ни прошлого, ни будущего.

— Во сколько ты должна вернуться?

— Я уже закончила работу.

Они хитро переглянулись, как сообщники.

— Поехали в «Старый причал», — предложила она возбужденно.

— Шутишь? — переспросил он.

— Нет, нисколько!

Алессио поставил машину на сигнализацию, проигнорировав запрещающий парковку знак. В этой части города, казалось, не было ни души. Тишина нарушалась лишь журчанием воды в мраморном фонтане да скрипом лодок, качающихся на волнах. Роккетта испокон веку служила прибежищем для юных парочек. На площади Паделла, размером не больше чулана, Алессио и Элена когда-то поцеловались в первый раз.

Они вошли в ресторан, который уже закрывался на дневную уборку.

— Для вас мы сделаем исключение, — любезно сказал официант.

После бизнес-ланча на столах еще оставалась грязная посуда. Единственный посетитель, мужчина лет шестидесяти, старательно орудовал ножом и вилкой.

Они уселись, но не за тот столик, где Алессио делал Элене предложение.

Растрепанная Элена сожалела, что в отсутствии косметички не может привести себя в порядок. Алессио взял меню, но строчки прыгали перед глазами. Он не знал, как заговорить… да и говорить было не о чем.

Заказав пасту с мидиями и бутылку «Греко дель Туфо», они молча сидели, разглядывая далекую Эльбу; под солнечными лучами остров казался серебристым.

Мужчина допил лимончелло, надел пиджак и ушел.

Они остались одни. Официанты позволили себе немного передохнуть и сели за дальний столик; к ним присоединилась повариха.

Все-таки им было о чем поговорить, но оба молчали.

Допив вино, Алессио пошел расплачиваться. Потом они вышли и направились к маяку. Алессио отметил, что под дворником уже торчит штрафная квитанция. Они шли, взявшись за руки, — менеджер по персоналу в костюме от Гуччи и работяга в потертых джинсах. Но где-то здесь, на одной из скамеек, были вырезаны их имена. Элена + Алессио…

На площади Джованни Бовио, знаменитого деятеля Рисорджименто, мечтавшего о справедливом мире, они перегнулись через гранитный парапет. Волны разбивались о камни с трех сторон от них. Казалось, стоит протянуть руку, и вот она — на твоей ладони… Ильва.

— Тайное название, — сказал про себя вполголоса Алессио. — Вот в чем смысл.

36

Огни вдруг погасли.

— Давай-давай, малышка! Давай-давай, малышка! Ну, детка, еще!

Даже за дверью она чувствовала их волнение. Снаружи доносились стук кулаков по столам и улюлюканье.

— Раз, два, три… — отсчитывала она.

До нее долетел звон бьющегося стекла, шум драки и крики вышибал.

Досчитав до десяти, она появилась в зале и прошла мимо столиков, покачивая бедрами.

Нетерпеливая публика заметила ее. В зале стало потише. Все завороженно следили за слабым мерцанием ее стрингов.

Обхватив шест, она замерла на секунду, после чего сползла вниз в исходную позицию.

Rhythm! — запрокинула голову.

Rhythm! — раздвинула ноги.

Вспыхнули прожектора, выхватив ее тело из темноты.

You can feel the, you can feel the…

Яркий белый свет залил сцену.

Две сотни вспотевших мужиков взревели от восторга.

Ее тело со всех сторон пожирали глазами.

Годом раньше, когда они с Анной появлялись в окне ванной на четвертом этаже, все было понарошку. Но здесь — всерьез. За столиками сидит толпа пьяных мужиков, хлопающих в ладоши и бьющих посуду. И она, в стрингах и шпильках на босу ногу, крутится у шеста.

Она не похожа на других стриптизерш. Она не спит у шеста, а отрывается по полной. Сверкая глазами, она резко дергает задницей. Сколько ей лет — никто не знает. Но многие догадываются, что она несовершеннолетняя. Упившихся боровов это возбуждает. Она сконфуженно улыбается, когда отодвигает указательным пальцем край трусиков, заводя самых толстокожих. Рабочие «Луккини» и «Дальмине» сидят разинув рты, но на самом интересном месте она подмигивает им и начинает снова кружиться у шеста. Шлюха… — раздается восхищенный возглас. Она трется задницей о шест, сползая на пол, — и работяги окончательно теряют голову.

Иногда она сбивается с ритма, но это ее не смущает — она начинает хохотать; такого не увидишь ни в одном стриптиз-баре мира. Она прекрасно знает, что продюсеры с телевидения здесь никогда не появляются. Сюда ходят только те, кто живет в обшарпанных муниципальных квартирах. Оттрубив восьмичасовую смену и кое-как помывшись, они бегут сюда, в «Джильду». Да плевать ей на этих продюсеров — ей нравится, когда на нее смотрят, а кто — не важно. Она видит, как руки многих лезут в карман и судорожно хватаются за член. Это она завела их, она…

Каждую пятницу посмотреть на нее приходят пара сотен мужиков. Они суют ей в трусики гораздо больше денег, чем другим стриптизершам. Она звезда этого заведения, и ей нравится быть звездой.

You can feel it everywhere…

Лед постепенно тает: первый клиент забирается на сцену. Она вертит ягодицами перед его лицом и требует баксик. Он запихивает купюру ей в стринги, и она трется о него голой грудью. Еще… Старый пердун достает из бумажника стопку банкнот и засовывает ей в трусы.

Кассовый аппарат бодро позвякивает, гремят аплодисменты: она безраздельно правит в «Джильде».

Бесконечно длинные ноги, хрупкое тело, лицо, как у кинодивы тридцатых годов, в обрамлении светлых волос… Она с подростковым пылом крутится на шесте. Она, маленькая девочка из рабочего района, у которой отец — урод…

Иногда ее отвозят на яхты, пришвартованные в Пунта-Ала. Для таких случаев у нее есть изысканные наряды, чтобы никто не догадался, чем она занимается. Девственности она лишилась со своим работодателем в каком-то мотеле тихим апрельским вечером. Она безучастно лежала под ним, уставившись в потолок.

Но сцена — это совсем другое дело. Музыка переполняет ее. Rhythmisadancer — ее триумф. Она вся отдается танцу.

Ooh, it’sapassion! — поет она во весь голос. Девочка-подросток перед зеркалом в ванной, запертой на ключ…

На середине ее выступления появился Кристиано. Глаза резало от дыма, и он практически на ощупь добрался до первого ряда.

— Эй, придурок! — заржал его шеф.

Неподалеку сидели пять или шесть знакомых ему работяг. Пьяные вусмерть, черти. А он ни в одном глазу!

Ему пришлось проявить чудеса акробатики, чтобы выбраться из постели, не разбудив Дженнифер, да еще и уговаривать Алессио, чтобы тот дал ему на время свой «гольф».

— Вон та девка — настоящая бомба! — сказал шеф, показывая на стриптизершу.

Кристиано рассеянно взглянул на нее, продолжая думать о том, не припарковался ли он под запрещающим знаком. Не хватало только, чтобы машину Алессио эвакуировали, — вот это действительно будет светопреставление.

— Я эту сучку точно отымею! Раком отдеру! — в исступлении орал Джанфранко. Его огромный живот колыхался под рубахой в розовую клетку.

— У нее прямо на роже написано: «Трахни меня!» Как у изголодавшейся сучки! — крикнул кто-то.

Все вокруг заржали.

Кристиано все силился вспомнить, был ли знак или не нет. Перед ним мелькали женские ноги с невиданной скоростью.

— В ней есть класс, — сказал шеф. — Не знаю, где они откопали эту девицу, но она тут всех за пояс заткнет.

— Скоро на Пятый канал отправится, точно говорю!

Кристиано поднял глаза.

— Ты смотри, как жопой крутит! Какой там Пятый канал! В парламент ее!

— Министром! — завопили вокруг.

Перед носом Кристиано крутились поджарые ягодицы и редкой красоты белоснежная спина, по которой струились шелковые волосы.

Шеф прав, расплылся он в улыбке. Эта девка знает свое дело: двигается в бешеном темпе и уж точно сможет скакать на тебе час, а то и больше.

Стриптизерша сделала изящное па и повернулась к публике лицом.

Кристиано обмер. К горлу подступила тошнота. Не может быть…

— Франческа… — просипел он, как будто всхлипнул.

37

— В четверг мы ездили в Милан, — трещал Маттиа без остановки, — были на производстве, поменьше, чем у нас, но гораздо лучше устроенное. А потом пошли в центр, там такой бардак, вообще! Знаешь, что я там видел?

— Что? — спросила Анна без особого интереса.

Она лежала на спине, и ей было лень поднять голову.

— В местных клубах чего там только нет. Амфетамин, кетамин, экстази — всего навалом, и даром практически отдают! Ночью — толпа народу, и на улице тоже… Не так, как у нас, где все спать ложатся в полдвенадцатого… — Анна слушала его и не слышала, одурев от солнца. — Потом на площадь пришли, там — церковь, колокольня, все такое. Молодежь прямо на земле валяется, народ с гитарами, с барабанами, а уже час ночи… И знаешь, что я еще там видел? Не поверишь!

— Что же? — зевнула она.

— Там две девчонки целовались!

Было второе июня, праздник Итальянской Республики. Пляж был заполнен играющей ребятней, степенные семейства прятались под зонтиками. На песке валялись алюминиевые лотки с остатками лазаньи и яблочные огрызки. Здесь собрались все, кто жил на улице Сталинграда. Не хватало лишь одного человека.

Анна разлепила веки под новыми очками, в которых выглядела совсем по-взрослому, и перевернулась на бок, чтобы лучше видеть Маттиа.

— Две девчонки, представляешь, — не унимался он. — Ты бы видела, сидят себе у фонтана, обнявшись под луной… и сосутся!

Анна лежала как гвоздем прибитая. Ни с того ни с сего вдруг заколотилось сердце.

— Такое возможно только в Милане. Психи, ей-богу, прямо как в Амстердаме. Две девушки целуются у всех на виду — это уже чересчур.

Она искала ее глазами, когда спускалась по лестнице, когда проходила по мосткам между кабинками, когда расстилала полотенце на песке, когда развязывала парео. Она не понимала, почему ее нет у полосы прибоя.

Маттиа продолжал рассказывать о Милане с его деньгами, трансвеститами, молодыми парнями, гибнущими от ножа на дискотеке из-за одной таблетки экстази, местными жителями, убивающими румын на автобусных остановках, но Анне было плевать на все это. Мир рушился из-за того, что на пляже не было Франчески.

Может быть, она недостаточно хорошо искала? Может быть, в те десять минут, пока она загорала, Франческа все-таки пришла?

Анна села и снова стала оглядывать каждый лежак, каждый зонтик в поисках Франчески. Рассказ о миланских девушках разбудил в ней дремавшего зверя.

Маттиа ничего не заметил, он редко интересовался тем, что с ней происходит. Он вообще ничем не интересовался.

Далекий остров дремал на дымчатом горизонте.

Анна заметила Нино и Масси, игравших в воде. Мокрые спутанные волосы, напряженные мускулы… Нино взбил столб брызг, мяч, описав дугу, точно попал на пятку Масси.

Издалека до нее доносились их слабые крики:

— Мне, мне!

Четкие движения молодых тел были прекрасны.

У берега бултыхались в воде две еще совсем маленькие девочки. Одной песок забился в купальник, и она присела в воду, чтобы прочистить трусы.

Круг игроков, вскидывающих вверх загорелые руки, то сужался, то расширялся. Волейбольный мяч взмывал в воздух, отскакивая от кончиков пальцев. Девчонки постарше с разбегу ныряли в волны, и через какое-то время их головы появлялись в нескольких метрах от берега.

Нино и Масси притащили с собой новых подружек — девчонок лет тринадцати; они следили за игрой и с воплями хлопали, когда парни забивали гол.

Анна видела, как одна все время шептала что-то другой. У обоих длинные волосы. У той, что пониже, сбился купальник и высовывалась аппетитная задница. Маленькая нахалка разбежалась и повисла на плечах Нино, и Анна отвернулась — она не могла смотреть на это.

Маттиа, прекратив разглагольствовать, уткнулся в свежий номер «Спортивной газеты». Он что-то спросил у Анны, но ей не хотелось отвечать ему. Она думала о том, что этот простой, понятный мир больше не принадлежит им с Франческой. Они выпали из этого мира, но никто этого не заметил.

Анну переполняла злость, когда она смотрела на девчонок, пытавшихся сделать стойку под водой.

Она оказалась за бортом. Это как в детстве, когда в тебя тыкают пальцем и говорят: «Ты не играешь». Еще год назад она и представить не могла, что такое может быть. И она никогда не была одна — она была с Франческой. Не она, а они. Они не играют. Или она — Аннафранческа… Раньше все побережье Саливоли принадлежало им одним, а теперь…

Как же это жестоко, подумала Анна, глядя на девочек-подростков, что шли сейчас по направлению к ней, держась за руки. Знают ведь, что хорошенькие, и выставляют напоказ свою красоту…

Давай кувырком, давай кто дольше задержит дыхание!

Время — ужасная вещь, права была Франческа. Где она сейчас? Что делает?

Маттиа вытащил колоду карт.

— Может, сыграем партийку? — произнес он, дурацки улыбаясь.

Анна набрала тринадцать карт, разложила их по порядку в левой руке и начала играть со своим парнем в «рамми».

Ты ничего не теряешь. Что-то другое, извне, мир, в котором ты живешь, теряет тебя.

Маттиа везло: три валета, бубны, три дамы. Анна разглядывала песчинки, прилипшие к колоде, и все не решалась сбросить карты — вопли малолетних потаскушек не давали ей сосредоточиться.

Вот если бы они родились в Милане… Или переехали бы в Милан… Они бы тоже могли целоваться у всех на виду, посреди главной площади, и луна подсматривала бы из-за колокольни.

— Три — ноль, — торжествовал Маттиа.

Издалека раздавалось: «Гол!»

— Я не хочу больше играть.

Анна отложила карты и снова улеглась.

— Да ладно, что на тебя накатило?

Он сел на нее и начал массировать спину — хороший повод запустить руку в купальник.

— Прекрати, — зашипела Анна.

— Решила стать монашкой?

Он растянулся на полотенце, но вскоре снова принялся лапать ее. Вот ему-то было хорошо. Он был в ладах с собой и с миром.

— Пойдем окунемся!

Год назад ей можно было даже не говорить этого.

Маттиа вскочил, пробежался по раскаленному песку и стал звать ее от кромки воды.

Анне совсем не хотелось вставать. Ей ничего не хотелось. Было бы лучше вообще не выходить из дому и сидеть там, опустив жалюзи. Возможно, Маттиа не казался бы ей столь отвратительным.

Все же она встала и зашагала к воде. Маттиа, как ни в чем не бывало, плескался в волнах.

Анна вошла в море сперва по пояс, затем по грудь. Ей было холодно. Она нырнула и поплыла к Маттиа. Маттиа думал только о том, как бы им трахнуться. Она жестом показала ему, что не хочет.

Она лежала на спине, будто утопленник.

Кто она теперь? В каком мире находится?

Кеды, почти новые, так и остались на пляже, где живут кошки…

Анна закрыла глаза. Она слышала голос Франчески, которая показывала ей на остров вдали. Франческа падает в воду и выныривает с криком:

— Ну же, поплыли на Эльбу!

38

В шесть часов утра Алессио уже шел по заводской территории; солнце светило ему в спину.

Город еще спал, но не спали коты, населявшие его. Их острые мордочки появлялись отовсюду: из дренажных труб, из подвалов. На «Луккини» их было особенно много.

Алессио заметил одного, пробиравшегося сквозь сухой кустарник. Парень присел, но покормить зверя было нечем. Алессио всегда любил смотреть на кошачий нос — розовый и мокрый.

Черно-белый кот замер, разглядывая Алессио огромными желтыми глазами. Алессио поднес к нему руку, но кот, высоко подпрыгнув, умчался прочь.

Солнце освещало цеха розовым светом. Алессио подошел к мостовому крану и подумал, что, может быть, именно сегодня его отец вернется домой.

Он поздоровался с рабочим, которого пришел сменить, взял в руки пульт и убедился, что все механизмы работают нормально. ОК, рядовой Райан, можно начинать.

Алессио нацепил наушники плеера, и аккорды тяжелого рока едва не порвали ему барабанные перепонки. Это сложно — совмещать естественный ритм твоей жизни с тем, что требуется от металлурга: лить сталь, придавать ей форму, ждать, пока она затвердеет.

Хочешь — не хочешь, а пора нюхнуть кокса.

Алессио вытащил зеркальце, свернул в трубочку пятитысячную купюру и втянул обычную дозу, не думая о том, что на это уходит значительная часть месячной зарплаты. По большому счету, он ловил кайф, управляя под музыку огромной махиной. Но сегодня… Сегодня его мозг терзали мысли об Элене.

В это же самое время запыхавшийся Маттиа спешил к установке, производящей заготовки для проволоки. Основной задачей Маттиа было загружать продукцию в тележку и перевозить ее на склад технического контроля.

Скользнув взглядом по постеру с порнозвездой Евой Хенгер, он забрался на электрокар. Если и горбатиться восемь часов кряду, то со всеми удобствами.

Маттиа думал об Анне, кудрявой веснушчатой девчонке, спавшей сейчас под легкой простыней, о ее нежном, теплом теле в памятной пижаме с клубничками.

Комбинезон оттопырился в паху. Так часто бывает, когда перегружаешь тонны проволоки. Артерии расширяются, и самый нецивилизованный мускул требует свое. В таких случаях надо бежать в туалет или в кусты, расстегнуть ширинку и быстро решить проблему.

Совсем в другом конце завода Джанфранко материл как всегда опоздавшего Кристиано:

— Чего ты таскаешься в эту «Джильду»! Посмотри, на кого ты похож! Иди рожу помой, мать твою!

Кристиано зевал и тер гноящиеся глаза.

— Да я не вчера там был, а позавчера, — промямлил он.

— Смотри, последний раз предупреждаю!

Из-за Франчески Кристиано не спал уже две ночи подряд, все время представляя ее голое тело. Он-то знал, что ей не восемнадцать, а всего лишь четырнадцать, ведь они были соседями. Ему ли не помнить, как Франческа в школьной форме с клетчатым фартуком шагала в школу под руку с Анной. Две подружки с цветастыми ранцами за плечами…

Но сейчас его ждали блестящий «Катерпиллар», на котором он теперь работал постоянно, и гора шлама высотой в пять или шесть метров.

Он воткнул в груду ковш и бросил взгляд на его содержимое. Обломки кирпича, куски железа, дохлые крысы… и несколько кусков меди.

Медь: в случае ее обнаружения ему следует выключить мотор, лопатой собрать деньги — пять тысяч лир за килограмм — и спрятать в надежном месте, чтобы после смены незаметно вынести все через проходную.

Этим утром он впал в сентиментальность. Набитый пылью рот, пот на висках и специфический привкус металлической стружки на языке всегда оказывали на него такое воздействие.

Он позвонил Дженнифер и, разбудив ее, потребовал привезти сына к заправке на пятом километре.

Алессио был под кайфом, Маттиа никак не удавалось до конца проснуться, Кристиано предвкушал, как полихачит перед сыном на экскаваторе. Было 3 июня 2002 года, семь часов утра.

Парням крупно повезло, что они попали в одну смену. В два часа они собирались встретиться в раздевалке со сломанными душевыми, чтобы отправиться потом на пляж улицы Сталинграда. Внимание, крутые пацаны идут на пляж!

Неслабый ковшик — 19,6 тонны. Алессио наполнял его, перемещал, и так до полудня, затем — обеденный перерыв, и останется еще часик потянуть лямку. Пышногрудая брюнетка на постере улыбалась ему.

Солнце быстро поднималось над мысом. Отсюда не видно Эльбы, видно лишь залив с цехами «Дальмине» и «Энель» на берегу. Дай им с Кристиано волю, они бы до неузнаваемости изменили пейзаж за пару часов, как в компьютерной игре.

«Буду держать тебя в курсе», — написала ему вчера Элена.

Ну и что ты мне не звонишь? А, ты не встаешь так рано, тебе еще надо сходить в ванную, навести марафет и позавтракать… Но ждать было невмоготу. Вчера вечером он набрался смелости и предложил ей пообедать вместе. В столовке. Почти час потратил, печатая эту проклятую SMS.

Алессио поднял глаза и убедился, что картинка не переменилась. Тут и там поднимались красновато-фиолетовые испарения, отравлявшие атмосферу. Затем он снова взялся за рычаги. Одно давит на другое — элементарная физика.

Он обливался потом и проклинал тысячу пятьсот тридцать восемь градусов, при которых плавится металл. Емкости с расплавленной сталью проплывали близко от него. Так близко, что роба запросто могла загореться. Большая часть этой стали пойдет на производство рельсов. Только отправляясь на вокзал, можно получить от этого удовольствие. Садишься в поезд, смотришь в окно, слышишь скрежет стали — и вспоминаешь все этапы производства: коксовочная печь, доменная печь, конверторы, прокатные станы… Гордись, чувачок, рельсы, по которым едет поезд, сделаны при твоем непосредственном участии.

Алессио с нетерпением ждал ответа от Элены. Солнечные лучи били ему в голову. Мобильник не издавал ни звука.

Кто знает, где сейчас его отец? Вдруг он действительно вернется сегодня вечером, мерзавец этот? Интересно, хватит ли у него наглости переступить через порог? Нет, ни за что он его не простит…

Восемь часов утра. Сидеть в кабине уже порядком надоело. Солнце поднялось, тени стали еще короче. А голова забита невеселыми мыслями. Ты хочешь узнать, появится ли твой гулящий папаша сегодня вечером, удастся ли в полдень пообедать с Эленой… Летят минуты, проклятые минуты. Ты нервно дергаешь рукой и видишь, как перепутываются тросы. И начинаешь безудержно материться.

Алессио в ярости ткнул пальцем в красную кнопку.

Спокойно… Ничего страшного не произошло. Так бывает: тросы перепутываются, приходится выключать систему, чтобы не наделать дел похуже. Так бывает. Но только не сегодня, черт побери!

Он продолжал ругаться. Кокаин плавился в его крови.

Отец звонил вчера и собирался заявиться домой — придется делать вид, что все тип-топ…

Алессио в бешенстве сорвал наушники. Из-за этих тросов ему совсем не хочется провести на работе лишние два часа. Вот паскудство! Для него предельно важно пообедать с Эленой, а ты тут теряешь шанс из-за долбаных тросов!

По инструкции он должен застопорить механизм и идти искать мастера. В любой нештатной ситуации, даже если ты всего лишь переутомился, следует действовать по инструкции. Ну ладно, так и поступим — Алессио пошел разыскивать мастера участка.

Через двадцать минут он нашел его — волосатого жирдяя, вечно торчавшего у Альдо. Тот дремал, сидя на раскладном стуле у сифона с водой.

— У меня тросы перепутались, — сказал Алессио.

— Ну ты и придурок, — застонал мастер.

Его брюхо удобно покоилось на широко расставленных ногах, и он обливался потом, хотя сидел в неподвижности.

— Давай по-быстрому все исправим, — предложил Алессио.

— Чувак, — рыгнул мастер, — расслабься, а? Я ремонтников пришлю.

Ему потребовалось три минуты, чтобы встать. С таким-то пузом в жару нелегко приходится… Мастер кивнул на календарь «Максим», висевший на стене. Деваха с огненно-рыжими волосами и огромной задницей позировала на фоне скал.

— Чё, нравится? — улыбнулся толстяк.

Алессио готов был пристрелить его.

Заспанная Дженнифер с ребенком на руках появилась в половине девятого. Заметив их, Кристиано спрыгнул с экскаватора и вприпрыжку помчался к ограде. Джеймс срыгнул молоко на блузку матери.

— Его все утро тошнит, — пожаловалась Дженнифер.

— Молодец! Богатырь! — кричал сыну Кристиано. — Смотри, смотри…

Лицо ребенка было совсем зеленым. Восторженные вопли отца довели его почти что до слез.

Кристиано распалялся еще больше:

— Хочешь увидеть папину зверюгу? Хочешь посмотреть, какой у папы бык есть?

Ни Дженнифер, ни Джеймс не имели ни малейшего желания смотреть на «папиного быка».

Кристиано побежал к экскаватору, влез в кабину, врубил магнитолу на полную мощность и начал выделывать уже всем известные номера.

— Гонки, давай гонки устроим, — закричал он другому рабочему. — Пускай сын посмотрит!

— Ты больной, — ответил тот и покрутил у виска.

Джеймс не прекращал блевать, и Дженнифер потеряла терпение. Через пять минут она уехала. Кристиано, увидев, что красоваться не перед кем, заглушил мотор. Они с ним даже не попрощались.

Полчаса спустя приперлись два дряхлых старика. Ремонтники, мать твою… За это время Алессио обгрыз себе все ногти.

— Эй, побыстрее можно управиться! — сказал Алессио вместо приветствия.

— Ага, — отозвался один, поднимаясь по лесенке. — Не мы эту штуку сломали.

Посмотрев, как ремонтники карабкаются на мостовой кран, Алессио понял, что пройдет вечность, пока они скрутят тросы и намотают их на барабан. Они делали все так медленно, что он готов был застрелиться.

Он рисковал просрать все — обеденный перерыв, встречу с Эленой, возможность посидеть с ней рядом за столом, слушая, как за спиной шепчутся: «Так, значит, этот гопник с начальницей спит!»

— Ну, как там? — крикнул он.

Ремонтники только-только стали разбирать барабан.

— Да тихо ты, парень, не кипятись!

Черта с два! Алессио не собирался давиться бутербродом, чтобы нагнать упущенное время. Еще меньше он хотел пропустить обед с Эленой в столовке среди работяг. Мысленно он подгонял ремонтников ударами хлыста.

Один сбой в системе — и все летит в тартарары!

Что же ты не звонишь, зараза такая? Уже почти половина десятого!

— Сколько там еще копаться?

— Ну, час…

— Даже два, — ответил второй мастер.

— Два часа!!! — охнул Алессио и схватился за голову.

Звонила Анна. Маттиа ответил, зажимая мобильник между плечом и челюстью. Он колесил на погрузчике между ангарами практически вслепую, потому что металлозаготовки свешивались на лобовое стекло.

— Мне страшно, Маттиа…

— Чего тебе бояться-то?

— Если не наберу восемь баллов — мне конец!

— Да ладно, ты все знаешь.

— Неправда!

— Слушай, да мы неделю с тобой в постели не были из-за твоих чертовых глаголов!

— Что?

— Ничего. Тебе не понять. «Третье спряжение — это жуть!» По-твоему, на заводе работать легче?

— Я тебя плохо слышу…

— Здесь шумно, я к конвертерам подъехал.

— Ладно, я пошла в класс — ведьма возвращается.

— Ни пуха ни пера!

— К черту!

Алессио был сам не свой от тревоги и злости. Ему не стоялось на месте.

— Пойду прогуляюсь! — крикнул он ремонтникам, приложив ладони раструбом ко рту.

— Правильно! — ответили ему мужики. — И наркоты поменьше нюхай!

Солнце будто обухом лупило по макушке. Защитный головной убор — деталь необязательная, это как каска, которую носят только придурки. Кстати, еще не факт, что ее выдадут, эту каску: для этого нужно оторвать три или четыре тысячи лир от доходов предприятия.

Алессио шагал, зажав телефон в руке. Он испытывал муки от того, что Элена не звонила, и ему безумно хотелось пить.

Нужно было выговориться, и он отправился к складу проволоки.

Папаша, сволочь этакая, в жизни палец о палец не ударил, но все-таки купил «гольф»… Понятно, что он кого-то грабанул, чтобы купить этот чертов автомобиль!

Маттиа бы его понял.

Скорее всего, его дружок сейчас чешет яйца и покуривает в теньке. Или листает один из этих идиотских журналов, где пишут, как доставить женщине неземное удовольствие с первого раза. В общем, он делает что угодно, только не работает.

Алессио перешагивал через рельсы, проходил под стрелами кранов и транспортерами, груженными коксом. До Маттиа было полтора километра. Не так уж много, но в мокрой от пота робе да под палящим солнцем топать было нелегко.

Слушай, Маттиа, что скажу. Знаешь Элену, сучку, которая может нас уволить? Знаешь, конечно. Так вот. Я ее ненавижу. Ненавижу! И влюблен в нее, как тринадцатилетний, черт! Пойдем по пиву выпьем! Тут рядом заправка есть, там можно купить.

Слушай, давай грабанем кого-нибудь? А то у меня тросы путаются, да и вообще у нас русские скоро отнимут рабочие места. И что? Не поедешь же ты в Польшу работать?

Алессио всерьез думал об этом. Или почти всерьез. Еще он думал о ремонте на мостовом кране, о своем проходимце папаше и о своей бывшей невесте, которую он бы с удовольствием зажал где-нибудь в углу, содрал бы с нее наглаженную блузку и разобрался бы с ней, голенькой.

С такими мыслями он добрался до будки регулировщика, рядом с которой высилась гора заготовок размером с его дом. Какой-то смутно знакомый мужик курил на улице.

— Маттиа здесь?

— Он на погрузчике, — ответил мужик, поглядывая на часы. — Полчаса назад поехал к поезду отгружать болванки, скоро должен вернуться.

— Что, неужели работает?

Рабочий хохотнул и вгляделся в Алессио:

— Слушай, а я тебя знаю.

— Да ну, — ответил тот, на секунду оторвавшись от мобильника, который и не думал звенеть.

— Ты ходил в прошлом году в тренажерный зал «Боди Джим»?

— Да, ходил, — сказал Алессио, которому в эту минуту меньше всего хотелось говорить о тренировках.

— Я тоже туда ходил, мы даже с тобой как-то в кикбоксинге попрыгали. Точно, ты друг Маттиа! Мы еще в «Джильде» с тобой пересекались, помнишь? Алессандро, да?

— Алессио. — Он больше не мог выносить этот треп: — Слушай, мне позвонить надо. Бывай.

Попрощавшись, Алессио принялся вышагивать у будки регулировщика, не отводя глаз от дисплея.

Ну же, позвони! Что тебе стоит? Позвони, я сдохну сейчас! Черт! Сам позвоню!

Алессио набрал номер рабочего телефона Элены, чтобы та точно ответила. Июньское солнце на территории завода, где варят сталь, даже в десять утра способно просверлить дырку в голове. Такое впечатление, что сидишь в топке, с одной только разницей — в топку донесся голос Элены.

— Алло, Элена? Это Алессио…

— Але… Я собиралась тебе попозже позвонить… У меня тут куча дел…

— Но у меня времени нет!

— Что? Тебя не слышно!

— Подожди, я найду другое место.

— Да где ты?

— Я у металлозаготовок, тут адский шум!

Крича во весь голос, Алессио улегся на землю, чтобы укрыться от жуткого грохота.

— Ты еще здесь?

— Здесь. Слушай, я не могу столько времени разговаривать по телефону, меня выгонят, если увидят.

— Но ты здесь?

— Здесь, здесь…

Маттиа подумал, что через день у него выходной и можно будет отвезти Анну на Эльбу — сделать ей сюрприз.

Они уже давно собирались туда съездить. Надо прямо сегодня пойти и купить два билета на паром.

Ни черта не видно! Маттиа загрузил четырнадцать тонн катанок вместо двенадцати, чтобы побыстрей расправиться с делами и поплющиться в тени, вспоминая пижамку Анны…

Он вел погрузчик и поливал голову водой из бутылки. Солнце в зените и раскаленная сталь: такая комбинация буквально плавит мозги.

— Ты придешь сегодня?

— Алессио, я хотела попросить прощения…

— За что?

— За то, что я тебе наговорила об увольнениях…

— Подожди, не слышно ничего! Увольняют? Какого черта?

— Да не тебя увольняют! Ну, то есть… Мы тебя не увольняем!

— А, ну и ладно. Так ты придешь сегодня?

— По правде говоря, не могу…

— Как это?

— Алессио, тебя очень плохо слышно!

— Подожди, я отойду куда-нибудь.

Маттиа вел погрузчик к будке регулировщика и покуривал «Пэлл Мэлл». Он ни черта не видел, но и так знал дорогу наизусть: мог вслепую проехать среди стальных джунглей.

Алессио отошел подальше и снова улегся на землю.

— Что ты говоришь?

— Говорю, что сегодня у меня полный завал, слишком много бланков нужно заполнить до вечера…

Алессио подтянул к груди колени и заткнул свободное ухо рукой, чтобы лучше слышать голос Элены.

— Да пошли ты их к черту хоть раз! Отправь их куда подальше, начальников твоих! Слушай, для меня это важно. Хоть полчаса удели мне, хоть пять минут!

Она медлила с ответом.

— Элена, ну же, что ты молчишь?

— Сейчас, я должна посмотреть…

— Да что тебе стоит! Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

Маттиа поддал газу, потому что очень хотел укрыться в тени и выхлебать целую цистерну холодной воды.

— Ну скажи мне, что увидимся за обедом!

Алессио дрожащими пальцами крутил хилый кустик травы, еще не спаленный солнцем.

— Але, послушай, — пробормотала Элена, превозмогая сердцебиение.

— Или знаешь что? Вместо того чтобы сидеть в этой убогой столовке, давай махнем на Эльбу! Сядем на паром и поплывем!

— На Эльбу? Что ты говоришь, Алессио!

— Да сам не знаю…

Алессио засмеялся.

Маттиа давил на газ и думал, что Анне безумно понравится на Эльбе.

— Я говорю, съездим на Эльбу на денек.

— Зачем?

— Не знаю, так просто…

— Ладно, посмотрим, может, послезавтра?

— А на обеде мы увидимся?

— Не знаю.

— А почему ты не зна…

Послышался шум. Странный шум — не голос, а что-то вроде толчка. Помеха на линии, наверное.

— Алессио, ты здесь? Алло! Алессио! Алло! Алло! Алло алло алло алло алло…

Сколько можно повторять это бессмысленное слово, если точно знаешь, что тебя не слышат? Битую минуту она повторяла и повторяла «алло», а потом бросила трубку и побледнела. Она вовсе не собиралась прерывать разговор…

Голос Элены раздавался из мобильного телефона Алессио еще целую минуту, между 10:06 и 10:07.

Маттиа представлял счастливую Анну на пароме, плывущем к Эльбе, когда под колеса погрузчика попало что-то объемное. Он не сразу понял, что произошло, и не сразу выключил двигатель. Совершенно осоловевший от жары, он слез с погрузчика. И уже собирался выругаться, когда заметил, что из-под колес вытекает красный ручеек.

Солнце немилосердно палило. Маттиа, безвольно свесив руки, смотрел на землю. Он ожидал увидеть камень или балку — какое-то препятствие, которое он не мог разглядеть через загроможденное лобовое стекло. Но что б такое… В полной прострации он простоял несколько минут, вытирая предплечьем пот со лба.

Потом кто-то окликнул его.

— Маттиа! — кричал его приятель, выходя из будки. — Тут твой друг приходил, искал тебя.

Подойдя поближе, мужик замедлил шаг.

— Я говорю, Алессио был… — сказал он и замолчал. Потом спросил: — Что здесь случилось?

Подул ветер, с неба сыпалась металлическая стружка.

— Похоже, я кошку задавил.

Кошку… Эти кошки живут в трубопроводах, под цехами и ангарами и иногда, видимо из-за ядовитых испарений, рождаются трехлапыми. Кошку задавил. Но красный ручеек все струился, и под палящим солнцем натекла целая лужа.

— Отодвинь-ка погрузчик, — севшим голосом произнес мужик.

Не говоря ни слова, Маттиа сел за руль, включил двигатель и сдал назад. Потом спустился и подумал, что от раздавленной кошки не может быть столько крови. Присмотревшись, он заметил что-то вроде подошвы, что-то вроде ботинка. И спрессованный комок светлых волос.

Глядя на это месиво, Маттиа никак не мог сообразить, в чем дело. Мужик, стоявший рядом с ним, побелел и закричал:

— Алессио! Алессио!

Потом забегал вокруг будки, вопя во весь голос:

— Алессио! Алессио!

Потом позвонил начальнику цеха и наконец вернулся к застывшему у погрузчика Маттиа:

— Боже мой! Боже мой! Что ты наделал!

Не мысль, а лишь ее тень промелькнула в мозгу Маттиа, будто капля в сливе раковины.

Это месиво — раздавленная кошка. Только и всего.

— Что ты наделал… — Мужской голос звучал все тише и тише.

В расширившихся зрачках отражалось мерцание кровавой лужи под равнодушным солнцем. Комки плоти и обломки костей… Это не может быть человек. Так не бывает…

Элена сидела за столом в прохладном офисе с трубкой в руках и пустыми глазами смотрела в стену. Потом очень медленно встала, вышла на лестницу и помчалась вниз, все быстрей и быстрей, спотыкаясь на высоких каблуках. Она бежала и кричала всем, кто попадался на пути:

— Пришлите машину, пожалуйста!

Она спотыкалась, падала, поднималась и кричала, кричала:

— Пожалуйста, срочно пришлите машину! Мне нужно в цех металлозаготовок!

Маттиа, не шевелясь, смотрел на лужу. Вся это кровь — это от кошки, одной из тех, что спариваются между собой в подвалах, а потом болеют чесоткой, бешенством, СПИДом… Или от лисицы, которая приходит сюда в шесть утра. Алессио видел ее во рву. Алессио, которого повсюду искали и никак не могли найти.

Он не искал.

Он и не собирался искать Алессио — чего его искать, если тот сидит на мостовом кране. В два часа они встретятся в раздевалке, выкурят по сигаретке, потреплются о том о сем, а этот ботинок и эта лужа… это от кошки. От кошки — крутилось в его мозгу. От кошки… От кошки…

Кто-то дозвонился до цеха, где был мостовой кран. Алессио там не оказалось; ремонтники видели его в последний раз полчаса тому назад. А регулировщик видел его три или четыре минуты назад.

— Он был здесь, черт побери! Боже мой, он по телефону разговаривал! — исступленно кричал тот начальнику цеха.

Маттиа все так же стоял жгучим солнцем. Как в бреду, он повторял лишь одно слово — кошка.

Постепенно весть о том, что что-то стряслось, облетела цеха. Многие, оставив работу, бежали к будке.

Там кто-то разговаривал по телефону, а теперь его больше нет.

— Ты что, бредишь? — рявкнул Кристиано на Джанфранко и выключил двигатель «Катерпиллера».

Вскоре весь металлопрокатный цех прекратил работу. Алессио, Алессио, перешептывались в толпе.

Не Алессио, а кошка.

Элена вылезла из машины и стала пробиваться сквозь толпу. Потом она закричала.

— Что ты несешь! — возмущался Кристиано, слезая с экскаватора. — На заводе уйма всяких Алессио. Фамилия, фамилия какая?

— Не знаю, — бормотал Джанфранко.

— Где это произошло?

— У цеха проволочных заготовок.

— Там работает Маттиа, а не Алессио! — Кристиано вытер пот со лба. — Черт побери, Джанфранко! Что ты мелешь! Алессио работает на мостовом кране!

— Пойдем посмотрим. Кран сейчас ремонтируют…

Ты уже знаешь. Ты с самого начала знал, нутром чувствовал. Поэтому ты бежишь, мчишься сломя голову и про себя повторяешь одно короткое слово: НЕТ!

Кристиано кричал так, что сам оглох от своего крика.

Ему надо было обнять друга, убедиться, что с ним все хорошо, похлопать по плечу и сказать: «Ну и напугали меня эти ублюдки!» И все — больше ничего.

Рабочие продолжали стекаться к месту трагедии. Начальник смены вызвал «скорую», начальник цеха позвонил руководителю регионального комитета по предотвращению несчастных случаев на производстве, представителю Федерации рабочих-металлургов. Кто-то связался с представителями Итальянской конфедерации труда, Конфедерации профсоюзов, Итальянского трудового объединения… Зачем тут «скорая», идиоты!

— Нужно вызвать санитарную службу.

— Не трогайте здесь ничего, не трогайте!

— Сейчас эту зону оцепят!

— Полиция, карабинеры уже в пути.

— Вечером из Ливорно приедет прокурор.

— Не толпитесь, дайте пройти! Расступитесь!

— Нужно оповестить родных…

Маттиа стоял как вкопанный. За все это время он не сдвинулся ни на сантиметр.

— Не нужно задавать ему вопросов сейчас.

— Это единственный свидетель!

— Не сейчас…

— Так это он сидел за рулем?

— Разве вы не видите — он не в себе.

Кристиано, еле дыша, проталкивался вперед. Уже приехали полицейские и карабинеры; руководителя регионального комитета по предотвращению несчастных случаев не пропустила администрация завода.

Озираясь вокруг, Кристиано и искал Алессио. Где же Алессио? Он вглядывался в лица рабочих, на которых читался ужас.

Ты помнишь, Кристиано? Помнишь ту зиму, когда снег выпал? Какой это был год — девяносто четвертый? девяносто пятый? Помнишь? Снежинки как снежинки, а если присмотреться, внутри можно разобрать символ Ильвы…

Он увидел Маттиа и рванул к нему, залепив по морде карабинеру, который пытался его задержать. Добравшись до погрузчика, Кристиано схватил Маттиа за плечи и стал трясти его, заглядывая в глаза:

— Маттиа, где Алессио? Скажи мне, где Алессио, и мы сразу пойдем домой.

Маттиа пошатнулся и, глядя в пустоту, произнес:

— Кошка.

В груди Кристиано разверзлась пропасть.

— Уведите его! Дайте успокоительное!

Кристиано опустил глаза и только теперь увидел кровавую кашицу, запекшуюся под солнцем.

— Это не он! — раздался его крик. — Это не он! Этого не может быть! Вы ничего не поняли! НЕ ОН!!!

Тем временем карабинеры оттесняли людей с площадки.

Маттиа наконец увели.

Кристиано все твердил и твердил:

— Это не он, не он…

Его пытались успокоить, кто-то дал ему воды, кто-то удерживал его, но он вырвался и ринулся к погрузчику.

В припадке слепой ярости Кристиано принялся пинать машину. Он бился лбом о металл до тех пор, пока кровь не залила глаза.

Нет нам прощения — будет написано завтра на пятой странице «Тирренской газеты». Прощай, Алессио, — нет нам прощения.

Никто, даже Паскуале, не назвал его имени. «Поздравляю, и на этот раз ты вышел сухим из воды!» — сказал ему адвокат. Артуро возвращался домой свободным и счастливым. Перепрыгивая через две ступеньки, он думал: «С завтрашнего дня все будет по-другому…» Поворачивая ключ в замочной скважине, он ощущал, как дрожит рука. Много месяцев он ждал этого момента. «Отныне все изменится, — уговаривал он себя. — Сандра, я клянусь тебе!»

Он мысленно повторял это, пока открывал дверь, и весь зарделся от радости, когда наконец переступил порог.

Сандра стояла в коридоре с трубкой в руках. Внезапно Артуро замер, улыбка с его лица сползла. Сандра положила трубку и сказала:

— Алессио погиб.

На следующий день мэр и муниципальный совет распорядились отменить фейерверк в честь летнего праздника. Профсоюзы объявили забастовку на всем предприятии, с 16:00 до 22:00.

Однако доменная печь продолжала работать.

Часть четвертая

Эльба

39

Остров плавал в воде, как печенье в молоке.

Анна смотрела на него, стоя на балконе.

Внизу на улице ребятня играла в футбол новым мячом «Супер Сантос». В соседнем квартале уже поднимались стальные жалюзи на окнах магазинов.

Анна была в пижаме и босиком. Эльба казалась ей такой близкой в прозрачном утреннем воздухе. Она могла разглядеть рыбачьи деревеньки на берегу и лодки, раскачивающиеся на волнах.

В восьмом доме телевизор орал про войну в Афганистане и на Ближнем Востоке. У соседей на кухне что-то разбилось. Анна проводила глазами футбольный мяч, влетевший в куст агавы. И чего ей не спится, детворе?

Все, что она видела, и все, что слышала, — это был ее мир, простой и понятный. Мир улицы Сталинграда.

Ребята толпой побежала вытаскивать мяч из колючек.

— Ааа… — раздались вопли. — Проткнулся!

Очень скоро из подъездов выйдут подростки с полотенцами на плече, затарахтят скутеры, женщины пойдут в магазин, старики и старухи выползут на скамейки…

Откуда-то донеслась песня Лауры Паузини — скорее всего, из лавки зеленщика. Хорошая песня, но немного грустная.

Ей нужно жить в мире с самой собой. По-другому просто нельзя.

Домохозяйки вытряхивали коврики в окнах, ребятишки проказничали, кидая камушки в окна первых этажей.

Анна наблюдала за двумя арабами в оранжевых робах. Они ловко переворачивали мусорные бачки. Дети внизу снова принялись пинать спущенный мяч.

Обстоятельства давят. Но и их можно победить.

Дженнифер перешла через улицу, держа Джеймса на руках, и уселась на скамейку у автобусной остановки. Малыш хлопал в ладошки и весело смеялся. Сандра на кухне варила кофе.

Анна пыталась представить Франческу. Не важно, где и с кем. Может, она сейчас завтракает, а может, еще спит. Или гуляет по аллее в Фоллонике, с трудом удерживая равновесие на высоченных каблуках.

Не важно, где и с кем…

Анна вспомнила, как в детстве они ловили крабов на прибрежных камнях. У Франчески была молниеносная реакция, она хватала крабов так быстро, что те даже не успевали поднять клешни.

Потом они наполняли общее ведерко песком и морской водой, сажали туда крабов и тащили домой, чтобы приготовить «настоящую морскую пасту».

Франческа, живая и настоящая, где-то рядом, и только это имеет значение.

Было обычное утро. Выпив кофе, Сандра вытирала пыль. Роза поливала цветы. А Анна неподвижно стояла на балконе дома номер семь.

В это самое время по региональному шоссе Гроссето — Ливорно ехал скрипучий автобус.

Единственная пассажирка в самом заднем ряду смотрела в окно, прижавшись к стеклу виском.

По обочине дороги еле полз трактор с прицепом, наполненным сеном. Молодые парни из Ганы собирали помидоры.

Водитель автобуса поглядывал в зеркало, опасаясь, что пассажирка заснет и пропустит остановку. Она сидела, как не сидят в автобусе, поджав колени к подбородку, полностью погруженная в свои мысли.

Местность за окном была болотистой, затем болота сменились пустырями, поросшими низким и сухим кустарником. За отбойником то и дело встречались трупики раздавленных ежей.

Франческу клонило в сон. Над безлюдным берегом возвышались строения «Энель» и «Дальмине-Тенарис». Между зарослями тростника в районе Торре Моцца, Рива Верде и Перелли то и дело проглядывало море, заполненное в этот час рыбацкими баркасами, возвращающимися с промысла. Неторопливо плыл огромный круизный лайнер.

Когда автобус проехал Ганьо и стал приближаться к Котоне, вдалеке показались трубы и краны, а над ними — громады доменных печей. Франческа давно слышала разговоры о перепрофилировании и реконструкции, о стимулировании туризма и сферы услуг. Кто знает, как будет… Она всматривалась в силуэты умирающего завода, напоминавшего ей одновременно Колизей и остовы брошенных судов. Если так дело пойдет, через десять лет на домне останутся одни кошки…

Ей очень хотелось спать, и она терла веки, глядя на свое отражение в запотевшем стекле. Франческа ехала домой.

На съезде в порт стояла огромная очередь из машин, чьи владельцы собирались воспользоваться паромом. Она окинула взглядом велосипеды, привязанные к багажникам, водные мотоциклы, доски для сёрфинга на прицепах и отвернулась.

Раньше она не замечала, как тесно вокруг. Каждый уголок был чем-нибудь занят: бензоколонками, футбольными полями, где кто-то уже тренировался — может, Нино и Масси.

Старый оранжевый автобус трясло на ухабах. Она сидела в безразмерной футболке, рваных на коленках джинсах и теннисных кроссовках. Рюкзак с шмотками из «Джильды» лежал на соседнем сиденье. В нем — косметичка, боди, стринги, короткие платья со стразами, оставляющие спину открытой. Она приедет и забросит эти шмотки в стиральную машину в своей квартире, где ее родители коротают дни, сидя на диване, отвлекаясь только на то, чтобы принять очередную таблетку, растворенную в стакане с водой.

Автобус подъезжал к их району, уже виднелись крыши, украшенные параболическими антеннами.

Если бы только время могло течь незаметно. Если бы все вокруг могло замереть, как руки, скрещенные на животе, когда ты сидишь в кресле…

Франческа зевнула и протерла стекло ладонью. Длинные светлые волосы небрежно стянуты на затылке, алый лак на ногтях потрескался. Сейчас никто не смотрит на нее, кроме водителя, который иногда поглядывает в зеркало и никак не может взять в толк, откуда и куда едет эта девушка-подросток в столь ранний для путешествий час.

Кроме Анны, у нее никого не было и нет… Ей не просто было прятаться за кипарисом на рабочем кладбище и смотреть на плачущую Анну. Она хотела подойти к ней, но… не смогла. Ей не просто было прятаться под лестницей, услышав шаги Анны. Даже если она, Франческа, уедет навсегда с улицы Сталинграда, где они обе родились, другого, лучшего, места в мире для нее все равно не найдется.

Автобус затормозил перед светофором напротив «Пьяджо». Когда загорелся зеленый, он повернул направо в сторону Саливоли.

Франческа встала. В окне проплывала живая изгородь из розового олеандра и виднелись изломанные вандалами телефонные будки на набережной Маркони. Резкий солнечный свет бил прямо в лицо. Дорога до улицы Сталинграда серпантином сбегала вниз.

Выйдя из автобуса, она постояла немного под навесом. Дети играли в футбол сдутым мячом. Дженнифер с Джеймсом на руках садилась в автобус. Джеймс широко улыбнулся, продемонстрировав неровный рядок молочных зубов. Мусорщики в оранжевых робах сели в свой грузовик.

Франческа подняла глаза и на балконе увидела Анну.

Прежде чем перейти улицу, ей пришлось подождать, пока проедут две машины и велосипедист.

Анна стояла, опираясь на перила. На фоне серой облупившейся стены она казалась совсем маленькой. Ее темные кудри трепал ветерок.

Ребятня по-прежнему с воплями гоняла мяч. Кто-то из мальчишек упал и ободрал себе колено. Все это было настолько настоящим, что Франческе хотелось верить, будто и Анна вышла на балкон ради нее. И ей показалось, что Анна, заметив ее, улыбнулась.

Неожиданно для себя она махнула рукой, и Анна ответила ей таким же жестом. Так вот просто — одним ранним утром это вдруг случилось…

Франческа бегом пересекла двор. Она бежала, не замечая ничего вокруг. Ей хотелось влететь в свою комнату, броситься на кровать и сохранить в себе этот миг.

Был обычный день, неважно какой. И ничего такого не произошло: Франческа вышла из автобуса, увидела Анну и махнула ей рукой…

Франческа бежала, не зная, как совладать с волнением. Они всего лишь посмотрели друг на друга и поздоровались ранним утром на улице Сталинграда. Ребятишки, как обычно, хулиганили — бросали камушки в окна первого этажа и давали деру.

Франческа перепрыгивала через две ступеньки. На своей площадке она отыскала ключи в куче грязного белья, положила руку на дверную ручку и вдруг замерла. За дверью слышалось мерное бормотание телевизора.

Что ей стоит? Два лестничных пролета, двадцать две ступеньки. Не бог весть сколько.

Она на цыпочках подошла к перилам и посмотрела в лестничную шахту. Кто-то орал: «Шлюха!» Потом послышалась пощечина; заплакал ребенок. Она пыталась справиться с дыханием. Мяукал кот, по полу шуршала швабра.

Есть вещи, которые не меняются, которые вечны. Это очевидно. Что ей стоит?

Франческа шла и считала ступени. Соррентино было написано на двери. Под ногами лежал половик из ивовой плетенки с надписью «Welcome». Она немного помедлила и нажала на кнопку. Звонок прозвенел.

Анна замерла посреди кухни. Они с матерью испуганно переглянулись. Сандра, накрывавшая на стол к завтраку, застыла с сахарницей в руке.

Солнце заливало кухню ослепительно белым светом. Пахло печеньем и теплым молоком. В гостиной молча сидел Артуро, просматривая «Республику». Он не разговаривал уже больше месяца.

Звонок раздался снова.

— Это Франческа, — сказала Анна.

Слишком долгое время это имя стояло у нее комом в горле, и теперь, когда она наконец произнесла его, губы сложились в слабую, недоверчивую улыбку. Это могла быть только Франческа — никого другого Анна и не ждала.

Босиком, как обычно, Анна пробежала по коридору, сняла цепочку и распахнула дверь.

Франческа рассматривала веснушки на носу Анны, глядела в ее глаза с желтыми крапинками — слегка с грустинкой, но по-прежнему живые.

У самой Франчески на щеках играли все те же ямочки, растрепанные волосы мягко струились по плечам. Только лицо было бледным и слегка отрешенным.

«Мы одного роста, — одновременно подумали они. — Мы одного роста, и волосы у нас почти одной длины».

Франческа вошла, чуть помедлив на пороге, и слегка задела Анну рукой.

Анна смотрела, как Франческа идет по коридору — робко, но в то же время грациозно. Очертания позвоночника проглядывали под хлопчатобумажной футболкой.

На кухню они вошли с испуганными лицами, как школьницы, которых строгая учительница застала в момент списывания. Сандра наконец поставила сахарницу на стол. Ее глаза слегка округлились от удивления.

Виски Сандры были совсем седые, руки заметно дрожали. Она сильно сдала, но все еще могла улыбаться.

— Привет, Франческа, — сказала она. — Ты уже завтракала?

Франческа, стоя рядом с Анной, рассматривала фотографии, висящие на стенах. Вот Алессио и Кристиано на экскаваторе, вот Артуро с маленькой Анной на руках, вот вся семья вместе, на пляже. Она смотрела на магнитики на холодильнике, на крючки в форме грибов, на прихватки и думала, что здесь все осталось по-прежнему.

Потом, с запозданием отвечая на вопрос Сандры, она отрицательно качнула головой:

— Нет еще.

— Тогда садись, — предложила Сандра и указала на стул. — Сама видишь, у нас тут все просто.

Она вынула еще одну салфетку, потом поставила на стол чашку.

Франческа заметила еще одну фотографию, прикрепленную к вытяжке: Алессио на первом причастии.

Франческа села рядом с Анной. Ей не нужно было на нее смотреть — достаточно ощущать ее локоть и коленку под столом. Анна повторяла все ее движения — макала печенье в молоко, наливала чай из чайника.

Анна тоже не смотрела на Франческу, но под столом подталкивала ее коленкой. Она прекрасно знала, что Франческа улыбается.

— Отличная погода! — вдруг произнесла Сандра. — Не собираетесь на море?

Анна и Франческа застыли с печеньем в руках. Этот вопрос явно застал их врасплох.

— И кстати, — продолжила Сандра, понемногу убирая со стола, — почему бы вам не съездить на Эльбу?

Девушки даже жевать перестали, потом переглянулись, потом в недоумении уставились на Сандру.

Сандра улыбнулась и показала на часы:

— Времени у вас еще полно. Главное, возвращайтесь к ужину. За час вы доберетесь до Портоферрайо, а там, в трех шагах от порта, есть хороший галечный пляж. Искупаетесь — и поедете обратно. Не кругосветное же это плавание, в конце концов!

Девушки смотрели на Сандру еще какое-то время, а потом сообразили, что она права: достаточно надеть купальник, парео, сунуть в рюкзак полотенце, пару пакетов сока, пару бисквитов — и можно выезжать! На автобусе они за пятнадцать минут доедут до порта, купят билеты, сядут на паром и в половине одиннадцатого будут на Эльбе.

— У меня нет купальника, — сказала Франческа.

— Я дам тебе свой! — поспешно произнесла Анна, вскочила со стула и бросилась в ванную.

— Мама, сложи нам рюкзак! — крикнула она, открыла воду и выдавила зубную пасту на щетку.

Франческа подошла к ванной и прислонилась к дверному косяку.

Анна приподняла голову над раковиной. Франческа стояла в дверях и сияла. Сейчас они поедут на Эльбу и будут там купаться — как немцы, как туристы из Милана или Флоренции. И там, конечно, найдется площадь с церковью, колокольней и всем остальным.

Обе молча улыбались. У одной рот был измазан зубной пастой, у другой уголки рта были в молоке.

Они идеально подходили друг другу.

Сильвия Аваллоне

Болонья, 22 сентября 2009 года

Примечания

1

Италия перешла на евро в феврале 2002 года, до событий, описываемых в романе, отсюда такие астрономические суммы (1 евро — это примерно 2000 итальянских лир). — Здесь и далее примеч. ред.

2

Итальянская система образования — многоступенчатая. Дети трех — пяти лет посещают дошкольные учреждения (Scuolamaterna). Затем — начальная школа (Scuolaprimaria). В возрасте 11–14 лет знания получают в первой ступени средней школы (Scuolamedia). Вторая ступень средней школы (Scuolasuperior) предусматривает несколько вариантов: лицей (liceo; для тех, кто собирается получить высшее образование), технический колледж (institutotecnico), которые бывают разной специализации, или профтехучилище (institutoprofessionale), где за три года можно освоить выбранную профессию. Выпускники institutoprofessionale, желающие продолжить образование, еще два года учатся в лицее или техническом колледже.

3

Феррагосто, или «августовские каникулы», отмечается с 15 по 22 августа. Праздник восходит к древнеримским консуалиям — дням, когда заканчивалась жатва.

Content

Сильвия Аваллоне
Стальное лето

Часть первая Неразлучные подруги

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Водоросли

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть третья Ильва

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Часть четвертая Эльба

39

Примечания