Олег Ермаков Арифметика войны

По обе стороны Млечного Пути

Ермаков – это, в первую очередь, абсолютное достоинство, и еще это полное отсутствие позы, кокетства, надуманности – чем грешат, наверное, большинство писателей.

Ермаков не грешит всем этим.

Это, кстати сказать, толстовский подход.

Еще он избегает ложных эффектов. Зато ощущение соучастия и достоверности при чтении ермаковской прозы – удивительное.

Мир, согласно Ермакову, – не очень хорош, зачастую так вообще ужасен – но за всем этим, не на зримом пространстве текста, а где-то за этим пространством, присутствует никак не формулируемое автором мирооправдание, миропонимание.

Война гадкая, грязная, она травит и затравливает душу. Мир без войны суетлив, хвастлив, ленив, глуп. Война смотрит на мир презрительно и тоскливо. Мир смотрит на войну отчужденно, но втайне желает быть на нее похожим.

Впрочем, всё это лишь внешняя, пожалуй, даже неважная картина. Где-то там, в глубине, кроется что-то другое. Нет, не гармония, но как минимум… арифметика.

То есть душевного покоя тут наверняка искать не стоит – но можно хотя бы разобраться с механикой бытия. В этом есть смысл!

После сборника замечательных афганских рассказов и безусловного шедевра – романа «Знак зверя», тоже об Афгане, Ермаков по большому счету уходит от военной тематики. Сначала в леса (роман «Свирель вселенной»), потом на интеллигентские кухни (роман «Холст»). И вот, проделав полный круг, возвращается в ту же точку, откуда выдвинулся двадцать пять лет назад, начиная писать прозу.

В этой точке мир встречает войну.

Этот путь объясним: война, и тем более война на Востоке, неизбежно дает умному художнику материал, который больше нигде не найдется. Родившийся в Смоленске, работавший до армии на Байкале лесником, Ермаков (с точки зрения восточного мира – «северный человек») попадает в Афган, где на его сознание обрушивается такое количество красок, что теряется рассудок, а ошпаренное зрение какое-то время вопит и страдает.

Но потом эти краски никуда не исчезнут, они так и останутся в голове. Отличие в этом смысле любого художника, видевшего Восток (или, скажем, Африку), очевидно: Киплинг и Гумилев имели необыкновенную фору и умели работать с большим количеством цветов, чем иные.

Но в случае «Арифметики войны» Ермаков совершает неожиданную для художника вещь: он делает свою палитру более сухой и жесткой.

Судя по «Знаку зверя», он умел, как никто, писать живописно, сочно, влажно, нарочито ломая стилистику, изящно, будто играя джаз, сбивая ритм. В отличие от большинства современных литераторов, Ермаков, как мне кажется (я точно не знаю, но почти уверен), хорошо знает музыку и понимает живопись. Это редкость! Толстой вот тоже музыку знал отменно и в живописи разбирался. Теперь многие сочинители это считают неважным – ну и пишут подобающе. Без слуха и зрения, одним пером.

И вот, несмотря на все эти навыки, в «Арифметике войны» Ермаков заметно убавляет цветов – выигрывая при этом в резкости и точности. Это опять же толстовский подход.

Хотя сознательно Ермаков ориентируется (по крайней мере ориентировался) совсем на другого писателя, оказавшего на него влияние не меньшее и в чем-то определяющее, – на Михаила Пришвина.

Такая стратегия, быть может, для писателя даже лучше и умней: если ты сознательно ориентируешься на Толстого (или Достоевского), ты заведомо проиграл. Надо понимать меру и масштаб.

Благая пришвинская тень заметна и в прочитанном многими «Знаке зверя», и в прочитанном куда менее внимательно, но не менее интересном и важном романе «Свирель вселенной».

В каком-то смысле Пришвин Ермакову, быть может, даже нужнее, потому что Толстой рано или поздно стремится рассмотреть всё происходящее сверху, с высоты, чтоб пространство обзора было огромным. Толстой словно бы берется описывать не череду событий, а все-бытие сразу.

Ермакову же, как и Пришвину, вполне достает человека и того, что окружает его. Пришвин, надо сказать, был социолог куда больший, чем, например, этнограф.

Ермаков тоже социолог, достаточно скрупулезный, очень небрезгливый: он ничего не стесняется, берет всё подряд – газеты-малотиражки, приметы скучного быта, закоулки нелепых судеб.

В «Арифметике войны» извлеченный из того или иного, очень точно описанного социума, человек либо попадает на войну и никогда уже не расстается с ней, либо всю жизнь пытается ее убежать, и чем дальше бежит, тем большую чувствует слабость и опустошенность. В книжке есть замечательный и знаковый рассказ «Вечный солдат», но и рассказ с названием «Вечный дезертир» тоже мог бы здесь быть. Война подцепляет когтем всякого, на кого посмотрела. Человек пишет историю войны, война пишет историю человека.

К тому же, повторяю, если война эта афганская.

«Глинников купил в районном городке карту Афганистана; в другом историю этой страны. Чем-то все это его привлекало. Он взял в библиотеке толстенный том «Шах-намэ», в скучноватых стихах тем не менее была какая-то дикая сила» (рассказ «Кашмир»).

Эта дикая сила, эта загадка – она, начиная с первого рассказа книги «Афганская флейта» (слышите созвучие с названием романа «Свирель вселенной»?), так или иначе, не отпускает – но и не подпускает совсем близко. С другой стороны, Ермаков не был бы Ермаковым, если б хоть однажды воскликнул: «Я понял, что такое Восток! что такое война! что такое война с Востоком!»

Задача художника – не объяснить, но дать огромную возможность почувствовать, догадаться.

Недаром один из рассказов предваряет цитата из восточного мудреца: «…дело не в предмете, а в том, что стоит за ним».

Что стоит за афганской флейтой? Кто стоит за человеком?

Герой, которого мы уже упоминали, некий Глинников, так, кстати сказать, и не попавший на войну, пишет письма бывшим знакомым – чтоб, быть может, сверить свое нахождение в пространстве и географии с теми, кого он знал, – и тогда вдруг что-то выяснится.

Ермаков тоже будто бы пишет письма… куда?

В свое время он написал «Крещение», «Желтую гору», «Возвращение в Кандагар».

Теперь, годы спустя, он пишет туда же, тому же адресату.

И это одна из самых важных переписок, что мне приходилось читать. То, что письма идут с таким промежутком, – так это нормально. Вспомните, какое временное расстояние было между «Казаками» и «Хаджи-Муратом».

В этой книге упоминается «…пес туркменского сна, который отныне будет стеречь каждое его движение – до скончания дней»; мы понимаем, что эту собаку уже не прогнать.

Иногда, очень редко, какие-то сюжетные коллизии нынешнего Ермакова и Ермакова раннего перекликаются. То переименованный герой узнается, то уже описанное место вновь возникнет перед глазами, то случится армейская драка у магазина между русскими и кавказцами, хотя она помнится по «Знаку зверя», то дембель опишут – тот самый дембель, что уже был описан… но дембель можно описывать бесконечно, эмоции, пережитые тогда, неисчерпаемы.

Я очень люблю раннюю ермаковскую прозу, в ней есть боль, зажатая зубами страсть, больная память. Сколько ни накладывай туда повязок – все равно будет кровоточить и отдираться с ужасом, кожей, судьбой.

Но в этой книге можно найти столь безупречные шедевры, что становится ясно: Толстой, Пришвин, всё это было очень нужным и очень важным. И теперь, благодаря этому, и еще, прости Господи, много чему благодаря, у нас есть большой русский писатель – Олег Ермаков, единичный в своим роде, ни на кого уже не похожий, соразмерный великой русской словесности.

Вы, скорей всего, так и не найдете здесь готовых формул, что есть восток, что запад, и примеров, поясняющих, как победившие превращаются в проигравших.

Зато здесь есть другое – осознание того, что каким бы не было наше прошлое и что бы не ждало нас в будущем – всё на месте, по обе стороны Млечного Пути. Мы не знаем всю арифметику бытия, но мы хотя бы убедились в том, что она работает.

Работает хотя бы так: «Я – просто цифра в этой истории, исчезающе малое значение. Тот, кто по статистике выжил и вернулся, оказался в плюсе. Ну да, я уцелел. Лишь к перемене погоды у меня раскалывается голова…»

Да, тут мало благости, но это всё равно закон, и с ним надо уметь жить. А лучше принять его. Слушайте, сейчас это еще раз скажет сам Ермаков.

«…поезд уходил дальше без меня. Я было рванул следом, бежал, но последний вагон ускорял ход, стук и вскоре вовсе исчез в темноте. И я перешел на шаг. Остановился.

Рядом лежала степь, сухо пахнущая скудными травами, беззвучно дышащая. Я уловил терпкий аромат полыни и верблюжьей колючки сквозь запах шпал. Степь расстилалась под звездами по обе стороны Млечного Пути, а вдалеке что-то глыбилось – наверное, горы. Всё было на месте. Я вытер пот и пошел дальше, сшибая камешки. Некоторое время тропинка вилась, серея, вдоль железной дороги, а потом утекла вниз, растворяясь в степной мгле. И я двинулся по ней, вздымая легкую невидимую горькую пыль.

Я ни о чем не жалел. Я сам хотел этого».

Иногда понимание и принятие элементарной арифметики дает сердцу хотя бы ненадолго ощущение покоя, воли, тишины. Даже если это арифметика войны.

Захар Прилепин

Блокнот в черной обложке

1

Железная дорога – это хребет индустриальной эпохи, это позвоночник инженерной мысли, писал в заметке для «Гудка» юный конструктор (сам собрал железную дорогу, смастерил модель электровоза на батарейках, вагоны с черно лоснящимися кусочками угля) Миша Глинников. Где мы не увидим железной дороги? В самых отсталых странах, в Тибете, в Афганистане. Но когда-нибудь их проложат и там… – и т. д. Миша Глинников и воображал себя цивилизатором-железнодорожником.

Железная дорога с детства его манила. Машинист в темно-синем кителе и фуражке казался капитаном корабля. Грохочущая мощь поезда подчинялась движению его руки. Поезд ломился сквозь ночь, как космический корабль, и поселки, города мерцали россыпями огней, будто галактики (Миша на всю жизнь запомнил первую железнодорожную поездку к каким-то родственникам в Минск). Но обстоятельства мешали ему посвящать жизнь железной дороге. В детстве мешала музыка. Внуку с таким именем и такой фамилией не могли позволить спокойно заниматься тем, чем он хочет. Бабка не могла, ее это мучило.

Бабка была поборницей всего изящного, полуграмотная, но большая любительница всяких нонсенсов и вычурных словесных конструкций. Отец бабкин владел магазином – на самом деле какой-то сельской лавкой, в которой можно было купить спички, соль, керосин и скобяные изделия. Тетя бабкина вроде жила в Варшаве, вышла замуж за какого-то пленного поляка еще после империалистической войны. И бабка умудрилась у нее погостить несколько дней. Благородство польского семейства ошеломило ее навсегда: все дети тети на чем-нибудь му-зи-ци-ро-ва-ли, маму называли на «вы», приседали и на каждом шагу благодарили: дзенкуе, пани Устинья – это бабка у них была пани.

И когда родился отец Миши, прораб, но тогда еще просто младенец, бабка твердо знала, что воспитает его утонченным человеком. Но он стал все-таки прорабом. Жизнь в те времена была весьма суровая, бабка не могла развернуться.

А вот за Мишу она взялась. Бабка умела добиваться своего, что называется, тихой сапой. Она плела интриги, занимаясьчелночной дипломатией, то есть курсируя между сыном и невесткой и ведя изнурительные беседы то с ним, то с ней, пока не выходило так, как она задумала. Она ловко играла на противоречиях. Отец продолжал ее побаиваться до седин. Ну, то есть он не хотелдемонстраций, а бабка мастерица была их устраивать. В ней клокотал артистический дар.

Миша упирался, не шел в музыкальную школу, бабка угрожающе предупреждала родителей, что те губят талант, она слышала, как еще маленький Миша пел на горшке, – у него же абсолютный слух, это сейчас он не поет, стесняется; музыкальное образование не гиря, а парус! что, если бы Шаляпину затыкали рот? заставляли его заниматься боксом? или Моцарта? Отец пробовал возражать, что-де Шаляпину это не повредило бы. А во времена Моцарта бокса еще не существовало, наверное… Да и такая ли уж у нас музыкальная фамилия? Фамилию можно чуть-чуть подправить, отвечала бабка, укротить! Мама хотела, чтобы Миша стал фигуристом – с его-то весом. Но она сама мечтала в юности о фигурном катании. И бабка наедине поддерживала невестку, да, мол, упорство и труд превратят нашего колобка в кипарис. А сыну жужжала: подожди, вот пойдет в фигуристы внучек, то-то будетфурор. Отец хотел, чтобы он занимался греко-римской борьбой. Мать возражала: ему отобьют зрение! Бабка осуществляла челночную дипломатию – и, доведя всех до нужного кипения, преподнесла музшколу как единственно возможныйкомпромисс. Запутавшиеся в дипломатических вывертах бабки отец и мать согласились.

И Мишу препроводили в музшколу, но он отказался поступать в класс фортепиано и заявил, что всю жизнь мечтал играть на гитаре. Увы, класс гитары был и так переполнен, и ему предложили домру. И назло бабке он принял предложение.

После школы Глинникову не удалось поступить в железнодорожное училище из-за зрения.

Зато в армию его взяли.

Здесь было какое-то судьбоносное совпадение. В числе прочих он оказался в учебном лагере вблизи той самой страны, куда не ступала нога железнодорожника. Более того: именно для службы в этой стране и готовили новобранцев.

Глинников приуныл. Он плохо переносил жару, на кроссах бежал последний, задыхаясь, обливаясь потом и слезами, – на подсрачниках сержантов, бежавших сзади.

Мои сержанты – само милосердие, уверял их начальник учебного лагеря у подножия гор, белокурый прапорщик, и вы, сынки, герои, это скоро поймете. И в глазах прапорщиковых что-то сверкало, сухо и грозно или печально и влажно, в зависимости от выпитого. Прапорщик не просыхал – и если до сих пор жив и вменяем, наверняка объясняет свой туркменский запой высокодуховными причинами: ну не мог он трезво смотреть на все это.

Вот и смотрел куда-то вбок. А сержантам мало забот, у них был свой кусок, своя вода, своя посуда. У всех остальных двухсот восьмидесяти человек – нет. Они жили как спартанцы. Спали кто на голой железной сетке, кто на матрасе, но, разумеется, без простыни и одеяла, накрываясь шинелью – если ее еще не украли. Шинели, возможно, шли на юрты аборигенам, матрасы – на халаты им же. А куда они девались? На всю братию было пятьдесят котелков и столько же ложек и кружек. В палатке-столовой питались в несколько смен, ели из одной посуды – мыть ее было нечем, воды, доставляемой из дивизионного городка, катастрофически не хватало. В этом и заключалась милосердная подготовка к войне. Да еще в кроссах по сопкам, пестреющим цветущими тюльпанами. Белокурый прапорщик – как его звали? Не вспомнить, ну, пусть будет прапорщиком по фамилии Белокуров, – так вот он, наверное, тоже к чему-то готовился, часто выезжая с друзьями в горы охотиться. Правда, свои навыки применить ему так и не дали, не пустили со спартанцами. И Белокуров заплакал. Как обычно. Сколько денег спартанских пропито… и когда еще его снова назначат начальником лагеря. Может, никогда!

«Ребятки, сынки, герои, соберем деньги и будем смотреть телевизор. Вот здесь его установим, у сопочки. Ну, кто сколько может!»

И многие ведь сдавали, клали деньги в панаму.

Там на окраине страны, где кончаются железные дороги, Глинников почувствовал… дыхание хаоса? Запах разложения? Или это наносило с ветром из-за гор?

Теперь-то ему ясно, что это было началом катастрофы, и он видел, видел, как все начиналось: косоглазый с перепоя прапорщик Белокуров едет с краснорожими гостями в горы стрелять баранов или кого там, сержанты пускают косяк по кругу, а возле палаток, трех заржавевших грузовиков с вечно спущенными колесами, столовой, кухни, складов, врытых в землю, бродят спартанцы – и их почти триста, бродят в поисках воды, жратвы, и кто-то из них, как будто споткнувшись, в недоумении вдруг озирается, соображает что-то…

Однажды в степи показалась автолавка.

Специально ли шофер и продавец – конечно же, мужчина, а как же? черночубый, с лицом цвета вяленой дыни, – таков же был и шофер, только с редкими, как будто наклеенными усами, – специально ли они направились по дороге мимо лагеря – неизвестно. Но это случилось. И едва один из спартанцев в мешковатой форме и чугунных сапогах кинулся наперерез, прочтя на фургоне магическую надпись: АФТОЛАВКА (ошибки никто до сих пор не замечал), продавец Дурды сделал знак, и шофер Садык затормозил. Цирк шапито прибыл. Представление началось.

Лагерник-новобранец бежал, размахивая руками, не в силах кричать, как сомнамбула, дневной лунатик (то ли принимающий солнце за луну, то ли чувствующий ее притяжение постоянно). Хотя, может, все проще: сработал хитрый инстинкт выживания: наешься сам – зови товарища, если он еще жив. Надо: во-первых, убедиться, что это не мираж, во-вторых, успеть. Потому что любому идиоту понятно: сейчасначнется.

Продавец с лицом-дыней высунулся в окно, с некоторым любопытством рассматривая новобранца, готовящегося к специальной миссии на Востоке, – спецназовца, одним словом, зачуханного и безумного. Спецназовец ничего не мог сказать, то ли забыл язык ввиду усиленного изучения языка будущих пленных, то ли горло спазмы перехватили от нахлынувших воспоминаний о булочной в доме через дорогу. Продавец ждал и глядел мудро. А спартанец-спецназовец рылся за пазухой, выворачивал карманы, но из них сыпалась только труха какая-то… Вдруг – сообразил и молниеносным – поистине спецназовским – движением ослабил брючный ремень, отвернул пояс и вырвал носовой платок, пришпиленный булавкой. Продавец Дурды смотрел. Шофер Садык ждал. Солдат выхватил из платка деньги. Кому непонятен этот язык? это – суперэсперанто, щелкни пальцами, покажи денежку. Зачем зря говорить? Мудр был спецназовец, альфа-омега забот и надежд родины, мудр и осторожен: у остальных спартанцев – зверский слух.

Но заговорил продавец Дурды. Э, уважаемый, чиво хочищ? Чего-нибудь, прохрипело в ответ. Продавец обернулся к шоферу. Э, Садык, у нас там чиво-то осталось-нет? Не знаю, мелочь какая, ответил безжалостно шофер. Откроем-нет парню? Не знаю, да? – ответил шофер. Продавец пощелкал языком, покачал головой, спустился с небес по ступеньке и распахнул двери.

У солдата в глазах помутилось, он почувствовал себя падишахом Альфой-ибн-Омегой: в АФТОЛАВКЕ было ВСЁ:

Слипшиеся конфеты, подушечки.

Печенье «Шахматное» и «Юбилейное».

Вафли «Снежинка» и «Кофейные».

Лимонад.

Хлеб.

Селедка в бочке.

Солдат-падишах принялся рассовывать печенье, вафли, подушечки в карманы. Халиф Дурды все взвешивал на глазок. Альфа-ибн-Омега прикупил буханку черного хлеба, сверху ржавую селедку… две селедки!

Сзади – нарастало: шум бегущего с гор стада, поток камней и копыт.

Сдачи не надо! – выдохнул он и рванул прочь, кинулся в степь.

АФТОЛАВКА закачалась, будто началось землетрясение, и халиф-на-час, набивший карманы клетчатой рубашки и брюк солдатским прахом, несколько оторопел, и бледность выступила на его прокоптелой шкуре лица. Елесеевский магазин в степи затрещал, даром что обшит был железом. Самые тренированные – или самые ненасытные – спецназовцы проделывали коронный трюк: взбегали по спинам прямо в чрево этой кибитки, одной рукой суя директору гастронома на колесах деньги, а другой нахватывая печенья, нагребая липких подушечек, пробрасывая ароматную селедку над головами очумелых триста-спартанцев. А сзади уже вовсю орудовали кулаками, ногами и бляхами подручные прапорщика Белокурова.

Пыль и вопль стояли над автолавкой.

И Дурды-торговец не выдержал, крикнул: э, Садык! Гони!.. И АФТОЛАВКА покатила, хлопая дверями, роняя печенье в рассоле, подушечки, фантики, рыб… Ничего не жаль Дурды! Но ведь могли развалить магазин спецназовцы. А ему в один момент даже захотелось все просто так отдать, остатки подушечек и хлеб с чешуей – этим, в сущности, братьям по классу. Но в последнюю секунду Дурды воздержался. Кто знает, что остановило его, а? Никто не знает, кроме самого Дурды. Тут можно только строить предположения. А так ли он интересен, этот друг степей и гор Туркестана? Ну, приехал он домой, вывалил смятые и липкие рубли, трешки, червонцы на стол, схватил тетрадный лист, накладную, взял счеты (калькуляторы в те баснословные времена были еще недостаточно доступны и удобны – величиной с холодильник «ЗИЛ») и давай щелкать-стучать, черкать, сверяясь с накладной, разглядывая дензнаки; а шофер Садык в это время спокойно курил в холодке, зная, Дурды не обманет, ну, если только на чуть-чуть, э, все равно не усечешь, да? И все одно он, Садык, свое доберет, да? Бензином или запчастями или повезет в горы уголь, шпалы от братана на железной дороге. Да мало ли возможностей заработать богатырю на АФТОФУРГОНЕ? Это как все равно быть уважаемым человеком, владельцем табунка скакунков, а? Скачи за сайгаком, бараном. У сайгака мясо – мм! Зови друзей с вином, косяком, а? Ай, хорошо! Танцуй! Э? Где музыка? У! Где «Ялла»? А! Учкудук – три колодца! Или Алла: про айсберг. Чиво такое? Гора снега! Глядь: он и впрямь плывет, белый, могучий, сверкает гранями, целая крепость прет по трескучим огнедышащим пескам Каракумов!

…Само собой, все ждали окончания этой науки побеждать. Многие мечтали как-нибудь попасть в дивизионный городок внизу, там хотя бы кормили, там были ларьки, где можно купить печенья, конфет. Или хотя бы избавиться от Белокурова с братией. И мечтания их кто-то услышал.

2

Лучники Востока напружинили луки, пустили стрелы – и спартанцы один за другим стали выбывать из строя. Почти весь лагерь переместился в санчасть. Срочно пришлось надстраивать два яруса коек, получились трехэтажные квартиры. Отличная разминка для спартанца: только он лег под потолком, засиженным мухами, как недуг, закрутившийся жгутом в животе, внезапно начинал раскручиваться, и солдат, мокрый от внутреннего огня и углекислой среды за тридцать пять градусов по Цельсию, враскорячку сползал по спинкам коек и, содрогаясь, как роженица, семенил в гальюн – а там все дыры заняты, что делать, жгут расплавленной магмой промчался уже по лабиринтам кишок – только успеть сдернуть кальсоны. А медбрат – медведь гималайский ему брат – тут как тут: получи затрещину и чисти-отдраивай цементный пол и уделанные чуть ли не до потолка стены. Не все спартанцы успевали даже спуститься с третьего яруса.

Триста-спартанцев сидят на очке, тогда как им уже пора за рубежародины… мать!.. в ухо!.. Раньше за это могли расстрелять! Свирепело начальство. Прапорщик Белокуров скрывался в горах у знакомого бая, бригадира колхоза.

Нет, нельзя все-таки оголтело обобщать. Вот же – боролось государство с прапорщиком Белокуровым. Да и какой он прапорщик, коммунист? Разве таков моральный облик прапорщиков Советской армии? Белогвардеец недобитый, контра, басмач. Где в конце концов он сам? На куриной ферме, питается яйцами, пьет горький чай.

Группу захвата!

Прапорщик в бреду хотел застрелиться, но передумал. Да и не из чего было. Бригадир-бай попрятал все колюще-режущее оружие. Он его и сдал.

Сейчас тебя шлепнем! – пообещало начальство.

Как обычно, был Белокуров нетрезв, плохо брит, с грязью в уголках честных страдающих глаз.

Где телевизор? матрасы? шинели? посуда? И волосатые пальцы загибались в кулак. Все найдем как есть, разберемся, клянусь совестью, затараторил Белокуров. Чьей?! – рыкнуло начальство. Хорошо, сказал Белокуров в отчаянье, я… уволюсь!.. Конечно, ответило начальство, но воли тебе не видать!

И Белокуров месяц провел на гауптвахте.

А спартанцев-триста изо всей мочи ставили на ноги: не давали есть, кормили таблетками, поили отваром верблюжьей колючки. Палочки с ваткой засовывали в задницу, изучали с надеждой – ну, есть? Пока есть.

…………! Им же еще гамма-глобулин надо впарывать, а при температуре нельзя. Что делать? Ставить на ноги!

Санчасть находилась на карантине, больных никуда не выпускали. Да и куда пойдешь в белой грязной рубахе без воротника и в кальсонах на завязках, в таком виде только в горячке гордыни бегать, как дагестанец, который пытался спастись от медбрата с ваткой на проволоке бегством, но был подрезан на лету чьей-то подножкой, скручен и подвергнут анализу.

Как вдруг прапорщик Ермен Белокопытов (не Белокуров, а другой с похожей фамилией, но с азиатским лицом) вызывает Глинникова, одевайся, говорит, пошли. Одуревший за эти несколько недель новой жизни Глинников уже не спрашивает куда, зачем. Молча одевается, идет. Они минуют плац, спортплощадку и вступают на территорию банно-прачечного комбината. Припашут, медленно соображает Глинников. Но… почему одного? И еще он думает, что вот так же, наверное,уводили. Собирайся, пошли. И где-нибудь на задворках, у стены обшарпанной: щелк. Голова подкруживается. Во дворе БПК, где вольнонаемные женщины обстирывают дивизию, – тысяча веревок, на каждой белье: простыни, кальсоны, трусы, майки. Вспоминаются кадры из «Пепла и алмаза», что ли, где герой, спасающийся бегством, уже смертельно раненный, оказывается во дворике, хватается за развешанное белье, измазывая простыни кровью…

Ермен уверенно ведет его по белоснежному лабиринту – и они выходят к кирпичному зданию, у стены на лавке в тени сидит мужик в светлой рубашке, темных брюках, новых туфлях. Он сидит и в замешательстве смотрит на вынырнувших из-за простыней прапорщика-азиата в чистом выглаженном хэбэ и длинного парня с темным осунувшимся лицом, заплывшими глазами и гноящимися обгорелыми ушами, в засаленной пропотелой форме, пудовых кирзачах.

– Ну, чего ты, – сказал Ермен Белокопытов, – доложи: рядовой сынок в ваше распоряжение прибыл!

Прапорщик заливисто засмеялся.

Глинников провел языком по растрескавшимся губам. Мужик посмотрел на Ермена, круглолицего и бодрого, перевел взгляд на Мишу и медленно встал, тяжело шагнул и обнял солдата.

……………………………………………………………………………………

– Значит, как договаривались, – напомнил Ермен.

– Да, до вечерней поверки, – сипло сказал отец.

В санчасти этот ритуал не отменялся, наоборот, выполнялся со всей строгостью после того, как двое друзей, не выдержав диеты и спертого духа больницы, обманным путем проникли в каптерку с одеждой и, завладев ею, исчезли, бросив свои испачканные кальсоны, как змеи – использованную шкуру; беглецы были обнаружены в казарме, где они под видом здоровых готовились к миссии на Востоке, препровождены в санчасть, обряжены в то же исподнее, биты и наказаны недельной чисткой гальюна.

Миша услышал удар его сердца. Отец отстранился, потоптался и сел, потянув за рукав сына. Щелкнул замком портфеля, начал там рыться, затем взялся за сумищу.

– Вот, смотри.

Он достал зеленые круглые фрукты размером с недозрелую сливу.

– Алыча. Свежая. А у нас на девятое мая был снег.

Отец уже владел голосом, он вновь обрел уверенность; он вновь понимал и принимал эту жизнь.

Отец уже рассказывал, как он ехал, надев не только пиджак, но и прихватив плащ – дома-то дожди, начало лета холодное, а тут… Нет, послушай сперва, как мне удалось обмануть бабку.

Бабка собирала отца в путь со всем тщанием, укладывала в чемодан вещи: теплые носки, варенье, мандолину… Миша встряхнулся. Зачем? Определить тебя в оркестр со своим инструментом. Она бы еще прислала игрушечную железную дорогу, буркнул Миша. Домру, я уже разучился… говорить толком. Да и нет тут струнных в оркестре, только духовые. Миша старался говорить грубо, но при упоминании железной дороги голос его дрогнул. Отец быстро взглянул на него. Да? Сын кивнул. Отец задумался на мгновенье.

Человек необыкновенно физически сильный, любитель выпить и пошутить, отец в два счета находил слушателей и приятелей; рассказывать он умел, знал множество историй: в молодости работал в лесоустроительной экспедиции, служил на Дальнем Востоке в артиллерии; вот и в дивизионный городок его подвез местный, аксакал Уруз-Мамед; высадив, сказал, что если ему негде будет переночевать или понадобится машина – ну, отвезти, к примеру, сына на Канал купаться, – то пусть обращается к его жене, Таисии Ивановне, работающей в дивизии. Язык до Киева довезет, смеялся отец. Но не болтливость. А подозрения на сей счет развеивались достаточно быстро у его собеседников, он так говорил, что сразу становилось ясно: это опыт. Любопытно, конечно. Слова-то вроде самые обыкновенные, запинки, всякий сор: ну, это самое, ё-моё и т. п., – но каждое слово в силе. Он рассказывал так, словно на своей стройке возводил кирпичную кладку (хотя этим он уже давно не занимался, работал прорабом): точно, ровно, неумолимо – вверх. От его крупной ладони с короткими пальцами струилась почти зримая энергия – и то теплая, то прохладная, остужавшая пыл какого-нибудь взвившегося мужика в пивнушке, в очереди за билетами, в трамвае. Не кулак – ладонь. Он направлял ее как радар – и визави вмиг понимал, что уловлен и дешифрован, так чего кобениться? Да и лицо у отца было раздумчивое: невысокий, но широкий лоб, посередине лба маленькая вмятина, щеки крепко слеплены, небольшой округлый подбородок, пристальные карие глаза. Когда он садился играть в шахматы, волосы у него на висках беспрестанно шевелились – пока противник не терпел окончательное поражение.

– Ничего-о, что-нибудь приду-у-маем, – проговорил отец.

Загрузку чемодана нельзя было остановить никакими судьбами, хорошо еще, что удалось отговорить от поездки, расписав ужасы среднеазиатского климата, просто губительного для ее гипертонической головы.

Отец спорить перестал и, хотя до поезда оставалось полдня, уехал внезапно на такси, когда бабка вышла из дому – нет, не на свой ежедневныйпроменадв обществе восхищенных ее эрудицией иинтеллектомподруг из соседних дворов и подъездов, а за чем-то сладеньким для внука. Отец сидел не на вокзале, а в одной пивнушке на Нижнем базаре, пил по-тихому пиво, глодал воблу. Мать должна была как можно дольше скрывать факт отъезда. Вообще бабка была человеком властным, суровым, человеком сталинской выучки, как она говорила о себе. Отец шутил, что это – иго, а он хоть и Дмитрий, но не Донской, а Глинников. Главная сила бабкина была в том, что она умелаигнорироватьобщественное мнение. Для нее не составляло труда обратиться к любому человеку с любым вопросом – зачастую прямо-таки метафизического характера, – к милиционеру на посту или к продавщице пластинок (книжные и музыкальные магазины аккуратно ею посещались, как музеи, бабка никогда ничего не покупала). Она могла поинтересоваться у ошарашенного милиционера, что он думает огуманностиэтой эпохи? У обалдевшей продавщицы она спрашивала – а есть ли у вас божественная музыка? Впрочем, изумлялись ее вопросам только новенькие, так-то ее хорошо знали в этих культурных местах. Бабка жаловалась внуку: народ у нас спящий. И она его будила. Уже ее наряд заставлял прохожий люд таращиться. Бабка сама себе шила платья, точнее, перешивала то, что ей отдавала невестка. Обычно она простонадстраивала фундамент,пришивала к слишком короткому по ее мнению подолу – желательно того жеколё-о-ра,но если таковой не обнаруживался, то и близкий цвет не отвергался, например, к зеленому сарафану – желтый. Очень бабка любила газовые платки и узкие матерчатые перчатки: зеленые, синие, бордовые, расползавшиеся на ее руках с вздутыми венами и узловатыми пальцами. Однажды она где-то раздобыла шляпку и соорудила из старого тюлявуаль, но невестка наотрез отказалась выходить вместе с ней из дому, а отец сказал, что его из партии исключат. Бабка последнему аргументу вняла, это было ей очень даже понятно. Да, не стоит рисковать,афишируясвое происхождение. Гордясь своим туманным происхождением, бабка ценила Сталина. Это был царь! – говорила она. А нынешние – какие-то секи. Спорить было бессмысленно. Сталин был монах, считала она. Монах коммунизма. Но ему не дали достроить рай – из ревности к своему еврейскому раю – врачи! По этой причине бабка избегала контактов с ними, пересиливая всякую боль до последнего.

Наконец пришло время выдвигаться в сторону вокзала. Отец допил пятый или седьмой бокал, смахнул чешую и кости на газету, высыпал все в урну, взял пузатый портфель, сумку и покинул пивнушку. К вокзалу он выходил сзади, с торца. Там как раз на краю перрона находился туалет. Отец немного расслабился. Благодушно подумал, что не стоит, пожалуй, преувеличивать упертость некоторых людей, все-таки мир, реальная объективность, так сказать, задает свои координаты – вот бы ввернуть эту тираду в лексикон бабки.

И только он направился к вокзалу, как грянуло с небес – голос вещателя из динамика, неумолимого, всевидящего: «Дмитрий Викторович Глинников! Вас ожидают у справочной!»

Отец сразу повернул и пошел прочь, так что встречный пенсионер с палочкой взглянул на него удивленно – и уже с подозрением. А голос впивался металлически в широкую спину: «Дмитрий Викторович Глинников!..» Но отец и не думал останавливаться. «Дмитрий Викторович!..» Голос ему с укоризною. Отец укрылся во дворе привокзальных зданий, где размещались какие-то железнодорожные службы, утер испарину сильной ладонью. С бабкой живешь – как во сне.

Он представил сцену на перроне и поморщился. Наверняка она с чемоданом, как с гробом, черт. Запросто призовет на помощь милицию,благородноговида дамочек да самого начальника вокзала, запретит отход поезда без чемодана внучика. Еще удивительно, что из динамика ничего не сообщили о чемодане и о трудностях армейской службы и не выдали примет скрывающегося мужчины сорока двух лет, с крошечной родинкой на носу, и не посетовали на его недостаточную гуманность. Отцу уже было жарко, хотя он еще не добрался до Средней Азии.

Но все прошло гладко. Он вылез из укрытия и подтянулся к вокзалу, когда объявили прибытие поезда, – а когда объявили отправление, выскочил из-за угла и сел в последний вагон. Пробираясь по составу в свой вагон, отец, впрочем, не был вполне уверен, что на своем месте не обнаружит бабку в газовом платочке и зеленых перчатках, а то и в шляпке с вуалью – ведь в Азии много солнца. Но его место было пусто. Отец плюхнулся на сиденье, посмотрел в окно на отдалявшийся вокзал и увидел на перроне мечущуюся бабку с мандолиной… В смысле – с…

Домрой, подсказал сын.

– Да, с домброй, – ответил отец, так и не научившийся правильно выговаривать это слово. Он помолчал. – Но одну банку бабкиного изделия я тебе привез. Малиновое варенье. Будешь прямо сейчас? А алычу? Мытая. Здесь работает жёнка Уруз-Мамеда, Таисия Ивановна, так что проблем с водой у нас нет… Хочешь, кстати, помыться? И ногти, на, остриги, я прихватил ножницы. Хороший этот парень Уруз. Ну, видно, потому, что жёнка русская.

Отец заулыбался кому-то. Глинников обернулся и увидел полную русоволосую женщину с распаренным лицом, в рабочем халате, надетом на голое тело. Она улыбалась им, но, заметив алычу, посерьезнела и предупредила, что сынку есть пока не надо. А что мне ее самому лопать? – спросил отец. Ему надо крутого риса, сказала женщина. Приносите завтра, я на плитке приготовлю.

Миша смотрел вяло; был слаб он, и пышные телеса прачки не производили на него никакого впечатления. А отцу она явно нравилась. Он шутил с ней, смотрел внимательно. Прачка всё понимала, но не склонна была флиртовать и держалась просто.

А на следующий день уже выглядела иначе: халат ее был отутюжен-чист, глаза крупнее и темнее, губы свежее и ярче… Эх, Уруз-Мамед, не знал ты, что везешь в полк троянского коня.

Да Глинникову-сыну было все равно, он сам, как какое-то животное, подопытная обезьяна, пребывал в полусонном мороке, плавал в какой-то колбе, как заспиртованный сиамский близнец (а где второй?)… Тяжело было стоять, сидеть. Лечь и слушать голос отца, негромко-уверенный, раздумчивый.

Отец удивлялся. За вечер, ночь и утро – а ночевал он в гостевой комнате дивизии – он увидел несколько картинок с выставки: «Из жизни солдат эпохи развитого социализма». В лесных забайкальских экспедициях, где почти каждый второй отмотал срок, так друг с дружкой не общались, не говоря уж об армии пятидесятых. Его это озадачивало. На стройке тоже не без грубо-соленого словца, но здесь другое: остервенение. С чего? Голодные все, что ли? Один другого так схватил за грудки, будто хотел порвать, как лепешку. Отец, конечно, окликнул ребят, поднял слиток теплой ладони: тшш, ребят, постой… вы чего? Они оглянулись, ушли – наверное, в другое место драться.

Миша усмехнулся. Он знал, что не драться они ушли, а бить и получать по морде покорно. Он впервые в жизни вдруг ощутил себя ровней отцу, ровней по знанию изнанки. В тот момент могучий прораб даже показался ему едва ль не каким-нибудь прекраснодушным персонажем Чехова. Что они делят? Да ничего, просто один наверняка дед, а другой салага. Тут, как у Крылова в басне: ты виноват уж тем… или как там?

С этим надо что-то делать, рассуждал отец, писать… Послушай, а между прочим, здесь в дивизии есть редакция, газета «Краснотуркестанец». И я уже даже познакомился с машинисткой ихней, а она меня вывела на военного журналиста Корзунова Алексея – знаешь такого? Хороший малец.

У Глинникова-сына путалось в голове… с кем он познакомился? с каким-то мальцом? на побегушках?..

Старлей, старлей.

Для отца они были мальцами, а новобранцам казались забубенными мужиками.

…и я хочу, чтобы справедливость восторжествовала, – донеслось до Глинникова-сына, и он вынырнул из колбы и с тихим ужасом спросил: какая? К-какая справедливость? Обыкновенная, натуральная, ответил отец непреклонно, ты должен служить в этой газете. А, откликнулся сын, успокаиваясь, он-то испугался, что отец затеет разбирательство нравов – а это бесполезно… Почему? – возразил отец, ты же писал отличные статьи в «Гудок», а это всесоюзная газета! Да какие статьи, заметки… железнодорожные мечтания, промямлил сын. Надо было с собой их взять, они все в коллекции бабкиной. Но я-то откуда знал, что у вас здесь прямо в дивизии газета. Отец помолчал, следя за идущей среди солнечных простыней Таисией Ивановной.

Да мне и так поверили, сказал отец, кротко вздохнув. И завтра Уруз-Мамед отвезет нас с журналистами на Канал. А тебе придется немного поворочать – отец пошевелил короткими пальцами у висков.

И на следующий день Миша Глинников сидел в комнате со стопами чистого выглаженного белья за столом перед окном, смотрел во двор, где пока что ничего не сушилось и во все стороны тянулись бельевые веревки между железных столбов, следил, как быстро сокращаются тени столбов и воздух над асфальтом начинает дрожать, словно в глаза проникает прозрачная игла, в хрусталик, нарушая стройность картинки мироздания с бетонными плитами ограды, веревками и столбами и бестрепетным, беспощадно чистым туркменским небом, – и, может быть, проскальзывает в самый мозг. К полудню этот асфальт размягчится. И весь плац станет странно податлив… Где-то за стенами гудели стиральные машины, бурлила вода. Иногда доносились женские голоса.

Заглянула Таисия Ивановна, спросила, может, водички? Нет, отец обеспечил его всем необходимым: школьной тетрадкой с чистыми страницами, двумя шариковыми ручками, карандашом, стирашкой, двумя бутылками минералки. Ну-ну, сиди, не буду мешать. Вскоре он увидел ее и невысокую девушку, то ли русскую, то ли туркменку, смуглую, хрупко-крепкую и слегка раскосую; они выносили кипы белья в алюминиевых тазах и развешивали его. Руки девушки были худы и особенно смуглы в белоснежной кипени белья. Черные волосы прикрывала косынка. У Таисии Ивановны тяжело качались груди, нагибалась она с трудом – или так казалось, ведь рядом двигалась гибкая серна или как там… газель: руки ее извивались. Глинникову порою мерещилось, что она исполняет какой-то танец. Не для него ли?.. Наверняка Таисия сказала. У парня экзамен… не на жизнь, а насмерть… Вот девушка явно взглянула в окно. За которым сидел узник ненаписанных слов, обливался потом Глинников, хотя ничего и не делал. Сама жизнь была для него трудом. А девушка передвигалась легко, с ее рук вдруг срывались солнечные блики. Глинников размышлял, кто же все-таки она, русская или туркменка? и как ее зовут? А значит, дело шло на поправку? и он уже выздоравливал?

…И живет ли она в современной городской квартире или в своем домике с садом, цветами? Интересно, если бы он в нее влюбился и она вышла бы за него замуж, согласилась бы уехать в Россию? А если нет, то он поселился бы здесь? Ездили бы они в горы на пикники, ранней весной там тюльпаны цветут, целые озерца красные…

Пес, яростно взлохмаченный, гнался за ним.

Мишка добежал до пустого глиняного домика, смыкавшегося плоской крышей с верхней равниной, взобрался на крышу и побежал дальше. Равнина была голой, пустой, только вдалеке виднелось какое-то строение, это оказался дом с пламенеющими за оградой цветами. Цветы поливала женщина. У нее были странные глаза, как будто живущие сами по себе. Мишка попросил впустить его, беспокойно оглядываясь на облачко пыли, которое быстро катилось по равнине. Продолжая поливать цветы, она посмотрела на него. У нее было какое-то стереоскопическое зрение, Мишка чувствовал, что его оглядывают со всех сторон. А пес Пыльное облачко приближался. Еще немного помедлив, женщина поставила лейку, открыла калитку, впустила его и повела в дом, а там по лестнице вверх, на чердак. Это был третий уровень. Мишка оказался в полной темноте. И вдруг подумал, что уже никогда не попадет сюда и не увидит эту странную и притягательную женщину, но уже стучали лапы по ступенькам, и он двинулся дальше – вперед или назад? разве разберешь? Но во тьме что-то задрожало, какие-то семена света, он пошел быстрей и вдруг увидел далеко внизу смутные холмы, мерцающую гигантскую реку с притоками и заливами какой-то Ночной страны, и на черных склонах вспыхивали и гасли огни…

…Глинников отдирает липкую щеку от раскрытой тетрадки, думая, что вся щека и шея в крови, но это пот. Голова гудит. Его снова забирает тоска мягко-цепкими лапами. Что это за страна? и золотые огни? Река – никогда не узнаешь ее имени. Не увидишь, что за холмами.

Глинников чувствует, что он обречен. И зря отец, крутоплечий прораб на сильных кривоватых ногах, с толстой борцовской шеей, ищет пути спасения, ясно же: все тщетно. И напрасно он тратит деньги и время и, главное, ломает себя. Наверняка отец ставит себя на место сына и отлично знает, что ни минуты не раздумывал бы, как поступать: драться, а от предстоящего не увиливать.

Глинников так ничего и не сумел написать. О чем? О прапоре Белокурове? Об Афтолавке?

3

Отец вернулся под вечер, был он хмелен. А, ничего, храбрил он сына, должны же они учесть твое состояние, все нормально, отличные ребята, отдохнули на этом Канале, вода, правда, мутная. Они хотят с тобой познакомиться. Жалко, конечно, что ты ничего не накатал им. Но так они же с головами, поймут… Знают много. Хотя знания их, отец сощурился, всё больше книжные пока. Ну я им… обозначил параметры жизни. Отец посмотрел на свои руки. Ладно! – воскликнул он, прихлопывая ладонью по колену, значит, так. С утра идем в редакцию.

Миша начал было возражать, но осекся. Да черт знает, может, что и получится. Почему б не попробовать? Ну, если нет в нем ни капли интернациональной солидарности и готовности во имя этих всех идей положить голову?! или пожертвовать ногой, рукой, нижней челюстью – один сержант хвалился, что его другу оторвало, и грозился попасть за хребты и отомстить всем.

Глинникову не за кого было мстить. Награды ему были по фигу, экзотика не прельщала. И как-то до его сознания не доходила эта простая истина – вот то, что он должен почему-то умереть, ибо приказано, а солдат должен выполнять, точка. Высшие интересы родины туманились где-то за облаками. Высший интерес был – жить, эта вершина всегда была рядом, ясная, не двоящаяся, он на ней сидел, а его хотели стащить, бросить на прорыв сквозь пыльную бурю к иным высотам. Из-за парты после выпускного вечера со всякими волнующими подробностями новой жизни – в какой-то морок, в мглу морковного цвета. Тогда как там – все продолжается: аудитории института, библиотеки, в барах музыка, встречи с девушками – и бесконечная перспектива жизни. А здесь – мгла затмевает очи, взгляд короткий.

А отец, может быть, ждал, что он возразит сильнее? Может быть, он втайне надеялся на это?

Нет, отец, знаешь, я хочу разделить это со всеми.

Наверное, это судьба, и лучше от нее не уклоняться, а там посмотрим.

Ничего этого он не сказал.

Утром отец встретил его. Был он тщательно выбрит, благоухал тройным одеколоном, в чистой выглаженной рубашке (Таисия?). Он окинул взором сына.

– Тебе надо как-то взбодриться. Может, принять душ? И форма зачуханная. Подожди, сейчас проконсультируемся у Таисии Ивановны.

Вскоре Миша сидел в одних трусах, дожидаясь, когда девушка (та самая) выгладит простиранное хэбэ. Переодевшись в свежую, тепло-влажную форму (ничего, сейчас на солнышке мигом просохнет, тут у нас на лету всё сохнет! заявила девушка, сверкая в улыбке золотыми коронками; нет, она была все-таки русской, но своеобразной, русской на туркменский лад: лицо почти без скул, глаза чернейшие, странного разреза, волосы мглистые), Миша вопросительно взглянул на отца. Тот остался доволен. Но спохватился, что забыл одеколон. Девушка предложила свои духи. Так женские же!.. Ну и что, можно разбавить водой. Отец рассмеялся, не упуская случая осмотреть бегло-внимательно ее фигуру. Ладно, пап, пойдем, буркнул Миша. Нет, спасибо, сказал отец девушке, мы и так хлопцы ничего.

Только не говори, что ты из санчасти, предупредил отец.

Отец хорошо ориентировался в дивизионном городке, знал, где клуб, магазин, «губа» – и вот – редакция газеты. Это было одноэтажное здание из густо-красного кирпича, с каким-то деревом у входа, бросавшим хорошую тень на лавочку, где, наверное, любили курить военные газетчики после обеда. Слева от входа висела красная же застекленная доска со звездочкой и названием газеты. Отец уверенно поднялся по ступенькам. А ты лучше посиди, покури, сказал он, пока. Миша плюхнулся на лавку. Хэбэ на спине и под мышками уже было мокрым: высохло и тут же увлажнилось; температура у него уже спала, но слабость осталась; он чувствовал себя пьяным. Курить не хотелось. Ясное туркменское утро стремительно превращалось в огнедышащий туркменский день. Нет, подумал он о девушке с поблескивающими во влажной глубине золотыми коронками, я бы все-таки настоял на переезде. За Полярный круг. И мы бы с ней помчались на оленях утром ранним… э-гей! у-у-у…

Там-сям мелькали фигурки солдат, офицеров. С плаца доносился топот – как будто гигантская многоножка маршировала; где-то ревела машина. Подружиться ни с кем Глинников не успел, и ему все равно было, что он, например, останется служить здесь, в дивизии, в этом небольшом аккуратном краснокирпичном домике, а остальные триста-спартанцев отправятся куда-то дальше, за хребты, откуда иногда наносило жарким пыльным ветром, и старослужащие цокали и с мрачностью говорили: афга-а-нец. В воображении сразу возникали какие-то картинки… не картинки, а так, рисовалось что-то дремучее. Уже все знали, что там люди живут по своему, мусульманскому, календарю, то есть в одна тысяча триста каком-то году, что свинину они не едят, что в свое время с ними не смогли справиться англичане, что пленных они иногда берут – и торгуются потом с властями или расправляются по-свойски, так, как это умеют делать на Востоке. Глинников знал, что многие из ребят рады были бы тормознуться здесь; а один даже признавался, что готов тут же жениться на любой бабе – лишь бы у нее было двое чилдренов; говорили, что тогда амнистия… то бишь демобилизация обеспечена. И парень из Брянска, женатый и отец одного ребенка, с трепетом ждал вестей из дома: беременна или нет его жена. Ну, это еще когда она родит, возражали ему. А может, отпустят по справке, отвечал тот. И, выслушав все доводы против, соглашался, что, конечно, ни фига тут не выгорит, но зато есть надежда хотя бы на сокращение срока. Что ж ты телился? – спрашивали его. Да, отвечал тот, кто ж знал, что тут так ежово. Но были и те, кто держался того мнения, что уж лучше опасности Афгана, чем муштра Союза. Доходили слухи, что там все-таки солдату живется вольнее, ну, уставами не донимают, на операциях можно не бриться, разведке даже разрешено ходить в кедах, и если быть чуток проворнее, поворотливее, то можно и подзаработать – вон кто-то привез: джины «Левис», очки-хамелеоны и «Шарп»; да и вообще! – будет что вспомнить.

Внезапно, подняв глаза, он встретился с взглядом идущего мимо офицера, с белесым, слегка воспаленным лицом, с водянистыми глазами: это был начмед! И он глядел с подозрением. Глинников почувствовал, как леденеют уши в гнойной корке, напрягся, встал, чтобы отдать честь… Но начмед уже не глядел в его сторону, шагал дальше. Глинников сел. Он не знал, договаривался ли отец только с Ерменом, чтобы его отпускали, или же что-то известно начмеду… Нет, вряд ли.

Вышел отец. Был он озабоченно-хмур. Вчерашних ребят нет. Отбыли в командировки. Отец опустился рядом, бруски скамейки, скрипнув, слегка прогнулись. Внезапно, добавил отец, сосредоточенно глядя прямо перед собой. Волоски на его висках задвигались. А… редактор? – тускло спросил Миша. А редактор сказал, что штат укомплектован, но он с радостью будет публиковать твои заметки. Пиши.

И с утра он непринимает, задумчиво продолжал отец. И вообще не пьет. Климат не тот. А по его подчиненным не скажешь. Зараза…

Когда я собирался стать железнодорожником, сказал Миша, то… даже в Тибет согласен был поехать.

Отец слегка повернулся к нему всем туловищем, головой на толстой шее он не любил вертеть. Зачем? – спросил он озадаченно.

Прокладывать железные дороги, ответил Миша.

Ну?

В Афгане их тоже нет.

Миша старался говорить развязно-бодро. Но что-то в его голосе, взгляде – в воздухе перед ним! – жалобно дрожало, ныло, как струна домры.

Домбры.

Мандолины!

Это еще неизвестно, нужна ли им дорога, ответил отец. Лицо его в древесной тени казалось темным, внезапно старым, хотя было-то ему в то лето едва за сорок, чуть больше, чем сейчас Глинникову.

…Отец все-таки договорился с Ерменом – или с самим начмедом, неизвестно с кем и как, он об этом никогда ничего не рассказывал и вообще не любил вспоминать эту поездку: словно ничего и не было, – и все разговоры на эту тему обрывал. И когда всех спартанцев скопом вдруг выписали, Глинникова оставили из-за якобы плохих анализов. Хотя он чувствовал себя много лучше, чем прежде. Но тут, после этого объявления во всеуслышание, Глинникову вмиг поплошело, он снова вроде бы заболел. А ребятам срочно выдали панамы вместо пилоток, шинели, вещмешки, сухпай, прогнали еще раз через санчасть, влепляя каждому в плечи с двух сторон одновременно из пневмошприцев порции сывороток, и, если солдат чуть дергался, вместо крошечной дырочки получал роспись, обильно кровоточащую; некоторым делалось дурно от лошадиных доз, их укладывали на шинели во дворике под деревьями; они лежали, голые по пояс, прижимая к росписям вату и глядя сквозь листву, задремывали… Глинников старался не высовываться из опустевшей палаты. Из окна видел их, лежащих на шинелях. Потом смотрел, как они строились уже на плацу и получали сухие пайки: галеты, банки с кашей, тушенкой, сахар, сигареты – кури-не-хочу. Но они уже как будто и не совсем здесь были. И самый их вид изменился – не из-за новозеленых панам со звездочками, а от возбуждения, предчувствия неведомого.

Глинников ждал, когда все это кончится. И они уедут. А он – точно останется. Здесь, на краю страны, поблизости от экзотической девушки – пусть она всего лишь прачка, но это там где-то, в среднерусских городах, на гражданке имеет значение, а здесь – другое дело, любая девушка – представительница иного мира, высшего по сравнению с примитивным миром плаца, и всякий ее благосклонный взгляд – цветок, брошенный рабу.

Глинников нервничал. Отец неделю назад уехал, у него кончился краткосрочный отпуск. Что мешает Ермену – или кому? – нарушить договор? Или вдруг нагрянет какая-нибудь комиссия. Да никто ничего и не будет нарушать и проверки никакой не будет! Просто его случайно зацепит кто-то, что-то, как это сплошь и рядом здесь бывает, и все. Зацепит судьба когтем, потащит.

Глинников таился в опустевшей, еще заставленной до потолка кроватями, палате. Липкие стены сочились вонью лекарств и тел. Он бодрился. Да! Он воображал себя противником – системы, черт! Системы, равнодушно направляющей молодняк на заклание и… Или это уже потом он почувствовал себя борцом? Когда все рухнуло и всех затопило море Черное правды, и Глинников играл байроническую роль того певца, что спасся. Как будто – сам, своими силами выплыл, а отец тут ни при чем. Об отце и не упоминалось. Глинников изображал себя хитрым игроком с системой, хитроумным Одиссеем, ведь тот, кстати, тоже пытался закосить от приглашения в поход на Трою, симулировал сумасшествие: пахал и сеял соль или даже камни, а остановил тяжко режущий плуг лишь тогда, когда еще более хитрый член делегации всеахейской положил на его пути ребенка – Телемаха. Да! Вон какие у него были предшественники. А остальные – тупицы, бараны, дались в руки партии, монстру КаПээСэС; полезай в мясорубку! – они и полезли, думая, что авось пронесет, между ножами есть же проемы, авось проскочим.

…Да ничего такого он тогда не думал, просто тупо ждал в пропотевшей рубахе с грязными рукавами и темно-кофейного цвета пижамных штанах, теребя уши, пока корка не треснула и не потекло по щеке. Он вытащил скомканный носовой платок, вытер мутную сукровицу.

Даже когда возле плаца зарычали мощные «Уралы» и спартанцы, забросив за спину вещмешки со скатанными шинелями, полезли в крытые брезентом кузова, помогая друг другу, – Глинников не смел радоваться.

И действительно.

В коридоре вдруг послышались громкие голоса, загрохотали сапоги… Глинников оцепенел. И дверь – дверь в палату распахнулась. Глинников не мог оглянуться. Но он оглянулся.

В палату вошел парень со сросшимися бровями, умудрившийся как-то не загореть, точнее, не обгореть, все такой же бледный, как и в первые дни, худощавый, с высоко задранной головой, москвич, гитарист, в лагере он пел из «Машины времени» «Поворот», «Ты можешь ходить, как запущенный сад», «Свечу», «Кукол», голос у него был сипловатый, но уверенный, сильный, немного не вязавшийся с его тщедушным сложением; гитарой он владел отлично, играл перебором и с отмашкой и с пристуком. Он был популярен среди ребят, и многие набивались к нему в друзья, просили записать свой адрес и сами записывали его, мол, через дом потом можно будет списаться; домашние адреса были у них как спутники, собирающие сообщения с разных точек земли. Глинникову он был чем-то неприятен, трудно даже объяснить чем. Может, заносчивостью? Ловко подвешенным языком? Этот москвич был из интеллигентной семьи, но вопреки распространенному мнению не вешал носа, не кис, отличался деловитостью, собранностью, готовностью постоять за себя и товарища.

Он быстро прошел по узкому лабиринту между коек, едва взглянув на Глинникова, потоптался у той, на которой лежал, пошарил под матрасом. Повернулся.

– Ты блокнот нигде не находил?.. В черной обложке?..

Глинников качнул головой. Но тот, наверное, не понял, что означает его жест, и, выйдя, начал было повторять свой вопрос, но вдруг оборвал себя на полуслове и мгновенье просто молча смотрел из-под нахмуренных бровей, близоруко щурясь. Ничего больше не произнеся, развернулся круто и вышел, ударив дверью, то ли случайно, то ли с намерением.

Глинников облизнул губы. Посмотрел в окно. Увидел быстро удалявшегося москвича…

«Уралы», рыча, один за другим отъезжали – на аэродром, и из последней машины спартанцы махали призывно москвичу. Он побежал, вытянул руки, навстречу ему тоже протянулись руки – и втащили москвича в кузов.

Уехали.

И спустя часа полтора поднялись в воздух и навсегда исчезли из жизни Глинникова.

Но это только тогда казалось, что навсегда.

Один[1]

М. р.

Дело было верное; у майора побывал бабай, державший в городе на базаре лавку со всякой мелочью: батарейками, солнцезащитными очками, шариковыми китайскими ручками, фонариками, транзисторными приемниками. Он уже не первый раз носил свой товар Кожакарю – информацию, – и проколов не бывало. Я-то не знал, еще не бывал вделе, лишь недавно прибыл сюда. Ребята говорили, что Кожакарь бабаю приплачивал. Рассчитывался с ним бензином, чеками, так, понемногу. Меня это удивило. Ведь об этом могли прознать те, на кого он стучал, а это были суровые парни, не жалевшие ни себя, ни других в пятилетней рубке с нами, с «зелеными», и друг с другом. Но Горинча надо мной посмеялся. Он родился и вырос во Фрунзе и знал, по его заверению, Восток. «Бабай еще говорить толком не может, а уже торгуется, даже наш, а чё уж базарить про этих. Для них торговля – это всё, мама родная». Но все-таки это было как-то странно. Ведь этот бабай был, по сути, капиталист, владелец целой лавки. «Да какая у него выручка, небось гроши», – возражал Горинча. Не знаю, но меня вообще-то, человека северного, не привычного к ярким краскам, поражали эти лавки – дуканы на улицах городка, возле которого мы стояли; в первый раз, когда проезжали с аэродрома, у меня глаза разбегались: открытые лавки с грудами фруктов, овощей, чашками и тазами, наполненными орехами, изюмом и черт-те чем; гирлянды цветов, каких-то луковиц, ковры и ткани, посуда; тут же дымились мангалы, под открытым небом на столиках лежали горы лепешек; кричали птицы, дети и сами торговцы. И кто бы сказал, что эти люди бедствуют и воюют? В воздухе носились непередаваемые ароматы. Здесь уже цвели сады. А у нас в Кирове еще небось по оврагам лежал снег. Воздух был влажноват и густ, душист. Даже летом у нас такого не бывало. Не знаю, но базарчики в Вятке по сравнению со здешними – это просто смех. Приеду расскажу – не поверят. И небо не блеклое и низкое, а пышное, далекое, ночью все в звездах, как на картинке одного художника, он с ума спятил, но вот я и сам убедился, что такое бывает. Валерку Гончарова, Горинчу то есть, все это не впечатлило. Он уже все это видел – в советском, конечно, варианте, но все же. Он был закален в уличных битвах с бабаями, там их называют зверями, с восьмого класса шмалил, обещал небеса в бриллиантах от афганского плана, мол, что у них действительно качественно – так это план, ханка. Но его сразу окоротили в роте: «Чи-во-о?.. Вот тебе план на полгода, сынок борзый: ночами мыть пол. Внял? Вопросы?» И Горинча, правда, каждый вечер перед сном поливал деревянные полы в палатке, чтобы спалось свежее, так что вместо небес в алмазах видел железные сетки и драные матрасы. Выступать против оравы разведчиков, братвы в тельниках, с татуировками на загорелых плечах, было бесполезно. Это тебе не звери алма-атинских улиц, с которыми перемахнулся – и по домам. Здесь уходить было некуда. Палатка. Рядом такие же палатки, офицерские модули из щитов, магазин, клуб саманный, баня, машина с печью-вшивобойкой. Дальше зеленые поля, городок, горы, горы до самого солнца. Недалеко граница. Но за нею такое же государство мулл, хитрых торговцев и мужиков с глазами стариков, от которых непонятно чего можно ждать. По рассказам – ничего хорошего. Такие дела… Хотя на сколько старше были все эти «деды»? Ну, на год, на полтора, а кто-то лишь на полгода. А держались так, что – ну генералы песчаных карьеров. И каково же было наше удивление, когда мы узнали одну вещь: сами все эти чумазые волки только три месяца назад прибыли из Союза во главе с капитаном Анастасьиным и лейтенантом Огузаровым! И попали под начало Кожакаря. Отслужили они действительно по году, а мы лишь полгода, но служили-то, как и мы там, в Союзе, и пороху еще по-настоящему не нюхали. Но уже загорели, накололи на плечи факела с буквами: ДРА и прочее. Горинча как узнал об этом – сразу отказался выполнять свой план. Сержант Моросейкин, его работодатель с маленьким лицом и белесыми бровями, вечером лег спать, полежал-полежал и говорит: «Не понял!» А Горинча тоже уже отбился, лежит на втором ярусе, молчит. Моросейкин опять свое «не понял»… У меня такое впечатление, что некоторые слова я до армии просто не знал. Например, «сюда», «иди», «не понял», «сынок», «мрак». И я чувствовал себя иногда иностранцем. А временами даже инопланетянином. «Горчичник!» – тихо и с угрозой позвал Моросейкин и, повернув голову, бросил взгляд наискосок, на соседнюю койку. Горинча притворился спящим. Моросейкин попросил лежавшего снизу Дубино, угрюмого прыщавого парня с квадратной челюстью и боксерским носом, дать пинка Горчичнику. Но Дубино лишь на вид был свиреп, на самом деле ленив и добродушен. Он посмотрел на Моросейкина, пошевелил надбровными дугами и промямлил: «Ладно, хоре, Морс… И так душно». И это было правдой. В этих краях была стопроцентная влажность, и если поначалу, в марте – начале апреля, это не так чувствовалось, то уже через месяц мы плавали, как рыбы, прямо по воздуху. Кто-то еще поддакнул, и Моросейкин заткнулся. Горинча лежал, осторожно дыша. Я был рад за него. Похоже, кончилось Моросейкино иго, чего он невзлюбил Горинчу, непонятно. Но прежде чем заснуть, Моросейкин все-таки пообещал спланировать для Горчичника другую задачу – с долгосрочной переспективой. Да, они тут хорошо освоили науку угроз. Ведь часто ожидание бывает страшнее кары…

Но утром уже было не до угроз и выдумывания кар, поступил приказ готовиться к выходу. Началась суматоха. До этого все были как сонные мухи. А тут – очнулись, забегали. Получали сухпай, цинки с патронами, индпакеты с бинтами, плющили гильзы с адресами: такой-то индекс, г. Иркутск, ул. Советская, д., кв. или Ленинград, Алма-Ата, – на случай летательного исхода, как говорил прапорщик Кусмарцев.

Огузаров пообещал Горинче, что и нас возьмут. Сначала это было под вопросом, мол, мы еще не адаптировались и все такое. Горинча считал, что это шанс вырваться из ярма: бой всех уравняет. И еще неизвестно, кто окажется сынком. До этого рота принимала один раз участие в операции в составе полка, дислоцированного по соседству; но, по рассказам, даже на стрельбах в Чирчике они истратили больше патронов, чем в тот раз. Всем не терпелось бить душманов настоящим образом. Так, чтобы все трофеи достались роте, а не дяде. Ведь война в Афгане засчитывалась только тогда, когда начальство могло пощупать результат. А иным материям никто не верил. Начальники были материалисты-марксисты. Старожилы из соседних рот рассказывали об операциях былых времен, когда трофеи вывозились с баз КамАЗами, а что уже не могли погрузить – взрывали. Трофеи – наш урожай, а остальное по барабану, пусть думают политики, что да как. Подумать им, конечно, было о чем. Пятый год бомбовозы, «Грады» месили здесь пустыни и строгали горы, но откуда-то снова и снова выныривали бородатые – и уже не с РПГ, допустим, а со «Стингером». Ну, «Стингеры»-то ясно откуда, а вот откуда непримиримость? нежелание жить хорошо, сытно, хотя бы как в соседнем Таджикистане? Горинча считал, что все это пустое. Ну, например, у них во Фрунзе светло и сытно, относительно, конечно, но все-таки, у каждого телевизор в хате, холодильник, у всех зверей зубы золотые, загородные сады, машины, серванты от хрусталя ломятся, из-за ковров не продыхнуть, а по вечерам мы с ними машемся – спрашивается, чего не хватает? Потому чтозверьеоно и естьзверье, а мы для них враги,цивилы. Они хотят жить в юртах, кочевать, драться, пить кумыс.

Огузаров забыл о нас, но Горинча снова к нему подкатился, начал канючить, и лейтенант пошел к ротному. Тот: а кого я здесь оставлю? Все имущество растащат. Горинча подсказал кого – у сержанта Лебедева был понос, а еще один «дед» подвернул ногу, обкурившись: ему поблазнилось, что ноги у него как куриные лапы, и как на них может держаться такое тяжелое тело (а весил он под девяносто)? Правда, и сержант, и второй тщательно скрывали свои недуги, чтобы попасть в ущелье. Солдат свою ногу плотно забинтовал и ходил, почти не хромая. Но после доноса Горинчи капитан и Огузаров увидели, что он действительно слегка прихрамывает. А Лебедев торчит в сортире, за масксетью на четырех кольях (называлось: с кондиционерами). И их оставили. Лебедев разбушевался, подозревая, что кто-то настучал, и обещал вычислить суку. Рано или поздно все явное… то есть… б…дь! На нас подозрение пасть не могло, нам, «чижикам», «говнюкам», полагалось… полагалось… короче, ничего не полагалось. Мы были никто. «Духи». Интересно, что также называли и врагов, мятежников, душманов.

Горинча тихо ликовал, пытаясь это скрыть, но ликование просачивалось сквозь грязь и копоть его конопатого лица с длинным носом и толстыми ушами. Вообще он не любил мыться, объясняя это так: «А, поживи с мое междузверья!» Не знаю, я так баню любил, и для меня несчастьем похлеще дедовщины были мондавошки. Рота периодически устраивала чистки, но насекомые плодились. И сейчас был как раз такой период. Я чесал незаметно яйца и подмышки сквозь жесткую ткань хэбэ. В общем, я был оккупирован по полной. Спросил у Горинчи, тот отмахнулся. Он не замечал таких мелочей, набивал запасные магазины маслянистыми патронами, как будто слегка окрашенными разбавленной кровью; вкручивал запалы в эргэдешки и эфэмки. Но Моросейкин был тут как тут. «Э, нет, Горчичник. Ты понесешь другую гранату, я тебе дам». И вручил ему балду: мину, переделанную в гранату, вес – 4 кг. «На фиг она нужна?» – спросил Горинча. Моросейкин усмехнулся. «Потом узнаешь». Но тут подвернулся Огузаров, тощий, высокий, с лихорадочным румянцем. Ну, Моросейкину пришлось с видом знатока объяснить, что эта дура перебрасывается через дувал и там в радиусе до сотни метров все живое получает прививку против жизни. Горинча насупился. Достал его все-таки Моросейкин.

За предполагаемым дувалом должны были собраться главари местных банд, чтобы обсудить план захвата власти в уездном центре.

– Ты ее только донесешь до нужного места, – уточнил Моросейкин.

Ему самому хотелось разорвать в клочья волков позорных, паханов местных, и оставить с носом тех, кто здесь уже пять лет корячится, за ними охотится. Нет, что-то здесь не так, подумал я, почесываясь. Так просто? Я взял у Горинчи болванку и чуть не уронил ее.

– Э, т-ты, осторожней, м-мерин! – прикрикнул Адольфыч, один пскович, страшно ненавидевший свое звание. К тому же попал он служить не с одногодками, а после пединститута. Ему предлагали на выбор: офицером, но два года либо полтора года, но солдатом. Он слега заикался и рассудил, что будет смешон на командирских ролях. И ему, словно в отместку, дали ефрейтора – и дальше не повышали. Обещали и не повышали. Как-то так получалось. Не переживай, подкалывали его ребята, Адольфыч! Так и пошло: Адольфыч, его фамилию, по-моему, даже офицеры забыли. Усов он принципиально не отпускал, но его нос так низко нависал над верхней губой, что на ней всегда была тень, которую легко было принять за толстые короткие усы. Незнакомые, впервые увидевшие его и услышавшие эту кличку, поднимали брови и потом долго не могли отвести от него глаз, пряча улыбку. Хотя походил он скорее на енота, невысокий, плотный, вечно что-то бубнящий под нос. Он был верной рукой старшины и, когда тот по какой-либо причине отсутствовал – болел, ездил в командировку в Союз зачем-то, – заведовал каптерскими делами. Он, по сути, был старшиной номер два. И педагогом. Ефрейтором… Жрал в каптерке сгущенку, наладил самогонный аппарат. Непонятно вообще, чего на жизнь жаловался и все бубнил чего-то. Есть такие люди, с пеленок недовольные. Горинча, например, был доволен, что попал сюда. И говорил, что дело за малым – пережить «дедов», и тогда можно будет оттянуться по-настоящему. Ну, я тоже особенно не переживал, что судьба забросила в эти края, – когда вернусь на Вятку-речку, на свой катер, будет что порассказать мужикам от Кирова до Камы… Вятка сильно петляет, течет по равнине, и мой рассказ – о горах обалденных – будет петлять, о горах, базарах, караванах. Кстати, говорили, что там по ущелью пойдет караван с оружием – до Пакистана. То есть, черт, из Пакистана. Хотя это именно Афган напичкан оружием, вот и кажется все наоборот. Но вообще-то никакой ясности не было. О бабае-наводчике, с которым переговорил комбат, о главарях – это все были слухи. Мало ли кто из местных мог приходить к командирам. Я думаю, вряд ли осведомитель будет открыто ходить в батальон. Офицеры говорили, что это учебно-боевой выход. Мол, пора роту выводить на фарватер. Ну, учебный, так это что? С условным противником? Нет, противник реальный, но это всего лишь несколько часовых в одном кишлаке; там у них перевалочный пункт, вот они его охраняют, человек семь-десять. Так объяснял Огузаров. Но, по-моему, он сам толком не знал. А нас двадцать девять человек пойдут накрывать кишлак, и две роты оседлают высоты; на выходе из ущелья будет стоять броня. Плюс еще вертолеты, если чего, и артиллерия в расположении; ведь до ущелья рукой было подать – три километра, за рекой; правда, артиллерия стала недавно, и ущелье не было пристреляно. Но по ходу дела разберемся.

В обед было построение. Командиры шли мимо шеренг и разглядывали нас. А мы стояли как музейные экспонаты в бронежилетах, касках, с автоматами, на земле вещмешки с сухпаем, фляжки с водой, рация, пулеметы, РПГ, у Горинчи – гостинец. Комбат Кожакарь, скуластый плотный мужик, ходил и смотрел с таким видом на солдат, что сейчас даст в пачку с разворота. Наш Анастасьин, среднего роста, лобастый, теребил редковатые усы. Глаза у него были какого-то странного цвета, почти бесцветные, прозрачные. Кожакарь за все цеплялся и выговаривал ротному. После построения мы устраняли недостатки. Потом снова построение, проверка, ужин. Вечером было время написать письма. Горинча только уселся строчить своей Маринке, как тут же получил по шапке от Моросейкина. «Ты еще постирайся и во все чистое вырядись, щенок!» Слышать это было смешно, длинноносый Горинча казался старше Моросейкина, такой у него был тип лица; вообще, я слышал, в южных краях люди созревают быстрее. Адольфыч, как самый культурный человек в роте, решил сказать свое слово.

– М-молиться, что ли, все будем?

Ребята заржали. «Ага, как бабаи!» – «Кто у нас будет маудзин? Мудин? Мудила». – «Да пусть Адольфыч прочитает политинформацию!» – «Эх, я бы причастился!.. Сволочь ты, Адольфыч, зажал бражку. Отлил бы пару литров?» Адольфыч сделал большие глаза. «Да ладно строить целку! От каптерки такой духан прет. Ну, полтора литра, че, жалко?» Адольфыч буркнул, что брага еще не выходилась, заиграет в брюхе. Дубино усмехнулся и сказал:

– Так Лебедю ты нарочно налил?

Адольфыч с Лебедевым были друзья, конечно, но Дубино сдуру ляпнул лишнего. Тем более и Лебедев оказался поблизости – и подскочил к Дубино, говорившему всё это в своей ленивой манере, лежа на койке, схватил его за грудки. «Чё ты сказал?! Повтори!» – «Отхлынь!» – удивленно ответил Дубино. «Нет! Повтори!» Красавчик Лебедев был не в себе, он в школе занимался гимнастикой и был накачан. Но с Дубино ему явно было не справиться. И тем не менее он лез на рожон. «Да отхлыннь! говорю», – повторил Дубино терпеливо. «Нет… что ты…» Лебедев не ругался матом, и слышать сейчас матерщину, срывавшуюся с его искривленных губ, было как-то странно. «Ну, корефан», – бросил Дубино, уже злясь и вставая. Но тут в палатку заглянул дневальный: «Шухер!» И следом вошел капитан Анастасьин. Он бросил быстрый взгляд на Лебедева и Дубино.

– Что не поделили? – негромко спросил он.

Оба молчали, Лебедев дышал тяжело, как будто после забега. Он одернул хэбэ.

– Я спрашиваю.

«Это наше дело», – буркнул Дубино. Капитан взглянул на него.

– В этих условиях нет личных дел, – сказал капитан. – Личными делами дома будете заниматься.

Капитан явно не знал, как ему поступить. Отношения с ребятами у него складывались непростые еще с Союза, с Чирчика, где он получил эту роту. Рота подчинялась ему почему-то неохотно; часто с ним вступали в споры; и он старался быть жестче, но иногда перегибал: отобрал, например, дембельские альбомы у четверых «дедов», когда они в ответ на требование заниматься наведением порядка в палатке, а не художествами ответили, что им уже не положено. «Ну так я отложу ваш дембель!» – пообещал он. Адольфыч этот акт так определил: «Мракобесие». Четверка ожесточилась. Это были Дубино, Лебедев, Адольфыч и гитарист Прасолов.

«Слишком он задуманный», – определил Горинча. Да, Анастасьин скорее походил на учителя, но дослужился как-то до капитана. Но мне он чем-то нравился. По-моему, глаза у него были цвета нашего северного ветра над Вяткой.

– Мы еще не при коммунизме живем, – ответил Дубино.

Анастасьин взглянул на него ясно и спокойно сказал, что в таком случае рядовой Дубино отстраняется от общего дела. Дубино побледнел, только прыщики пунцовели на его щеках.

– Вы остаетесь в расположении, – добавил Анастасьин.

Глаза Лебедева торжествующе сверкнули. Дубино растерянно заморгал. Он хотел что-то сказать, но передумал, лишь сжал губы и тяжело сел на койку, так что пружины взвизгнули. Анастасьину это не понравилось. Вообще-то, по уставу, на кроватях солдату разрешалось только спать, а не сидеть, и все прекрасно знали об этом. Капитан еще мгновенье медлил, но не потребовал встать, прошел дальше, оглядывая палатку. Вот – в этом весь Анастасьин. Не дожал Дубино. Ну и что, что в палатке две табуретки и сидеть больше не на чем? На жопе сиди. А остальные пускай сидят на койках. Сейчас тебя спрашивают. Ты же сам ударился в индивидуализм. Но – Анастасьин не спрашивал, отдавал какие-то распоряжения замкомвзвода, потом удалился. Дубино молчал. Лебедев потоптался возле его отсека, потоптался и – отвалил. Он был доволен, дважды отмщен. «Ладно, Серега, не бери в голову, успеешь еще», – ободрил Дубино Прасолов, потянулся, взял гитару, побренчал и запел с вызовом: «Вам не поня-ать таких затерянных ребят, / Вам не понять, о чем они порой грустят. / Не о любви, которой нет уж тыщу лет. / Им от любви остался лишь скелет… / Эй, маэстро! Ты свою музыку кончай! / Вдруг крикнет кто-то совсем негромко, невзначай. / Эй, мужики, кончайте этот балаган. / Уходим в море, а может, в океан». Дубино хмурился, смотрел в пол.

Мы выступили ночью, быстро дошли маршем до переправы. Река была не очень широкой, не то что наша Вятка, ну уж точно не Кама. Но вода в темноте текла мощно, чувствовался напор. Огузаров вызвал из саманного домика паромщиков. Их было двое: чалма у одного черная, у другого шапочка навроде фески; только белки глаз светлели да зубы белели, когда они отмыкали паром, оглядываясь на нас, перекликаясь. Паром представлял собой дощатый помост, положенный на два ржавых понтона – я в темноте почувствовал их ржавый запах и подумал, конечно, о катере «Бодром», об Усове, речном волке и кэпе, мелькнула мысль об Олесе из Кирса, райцентра выше по реке, до него дойти только по весне можно, мы и доходили, гуляли с ней по аллее лиственниц, высаженных в честь отмены крепостного права! Олеся – моя двоюродная сестра, светловолосая, синеглазая… вот в чем закавыка. Ну, не в том, что, а… короче, Горинча говорит, что это если родная – могут быть проблемы… со свиным хвостиком. Хм. Э, до этого далеко… как до дембеля, вечность. У самого-то Горинчи все проще, одноклассница Марина, он ей уже в десятом классе сломал, на турслете, и теперь она его ждет. А я еще не пробовал. Для меня это темный лес, сказка в натуре. Чтобы одноклассница сама тебя затащила, дала. Мне это только снится. И то не с Олеськой. А с какими-то бабами в годах.

Народу было две роты. Переправлялись несколькими партиями. «Как на дембель», – сказал кто-то. «Не, на дембель в первой партии пойдут коммунисты и стукачи», – тихо откликнулись ему. «Тут даже сыны едут», – послышался еще голос. Это про нас, подумал я, косясь на Горинчу. О-хо-хо, до партий нам, как до мировой революции. Это раньше год-два пролетали незаметно. А тут всё пошло по-другому. День тянется как кишка. «Дописал ты письмо?» – спросил я Горинчу. Тот хмыкнул. «Эстественно! В гальюне с кондиционерами. Мол, уходим, подруга, в горы, а может, в океан». Противоположный берег сейчас смутно выступал из темноты. Можно было подумать, что его там и вовсе нет. Так что реплика Горинчи как-то так повернула все… Я вглядывался в уходящий со скрипом паром. Да, черт, я матрос речного флота, еще никогда не видевший ни океана, ни даже моря, вдруг здесь, в сухопутнейшей стране на свете, почувствовал что-то такое… короче, как будто на мгновенье оказался и вправду на океанском берегу. Даже дыханье в зобу сперло. На берегу не нанесенного ни на одну карту мира Афганистанского Океана! Я хотел сказать о своем открытии Горинче, но тут паром снова выплыл из темноты – пустой, и вторая партия пошла к воде, в ней и Горинча. Я был в следующей. Паром снова отчалил, поплыл по тросу. И тут у меня мелькнула мысль, что я Горинчу больше не увижу. Нервишки, нервишки все ж таки – натянулись как речной трос. И это было лучшим доказательством того, что мы не в океане: ведь трос не мог уходить в бесконечность. Значит, где-то он крепится – на той стороне.

Ну да, там была земля; я нашел Горинчу. «Знаешь, чего сказал паромщик?» – спросил он. «Ну?» – «Анастасьину?» – «Ну?» – «Короче, мол, не ходи туда». Я помолчал, слушая хлюп воды, покашливанье, шорох шагов, звяканье оружия в темноте. «И что Анастасьин?» – спросил я наконец. Горинча хмыкнул. «Не знаю. Будет говорить комбату или нет. Наши приуныли».

А я не знаю, приуныл или, наоборот, испытал облегчение. С одной стороны, конечно, интересно и рано или поздно, а придется. Война, мол, как женщина, и наш долг познать ее, говорит Горинча. Но, наверное, с Олеськой в лиственной роще в честь отмены крепостничества это было бы интересней. И самому ему на турслете с Мариной. Нет, Олеська все-таки мне родня какая-никакая. Я бы, честно говоря, согласился с какой-нибудь посторонней, ну а там видно будет. Вот у нас была учительница по английскому, всегда распухшие губы, голос с хрипотцой, вся слегка такая помятая по утрам, глаза намазаны неровно, как будто всю ночь неизвестно чем занималась. Вот на нее у меня до сих пор –реакция. Да и вообще Горинча выдумывает всякую фигню! У него какие-то гнилые идеи. Утром в тумане солнце светит на Вятке, рыба плещется, капли с колокола на катере падают, и непохмелившийся Усов командует: «Отдать в п….у! швартовы!» И мы идем на Кирс. Вот это познание. Причаливаем к первому населенному пункту после одиннадцати, и я бегу за портвейном. Вот это «уходим в море». Солнце встает, река сияет, чайки. Вот это «Эй, маэстро!». Кругом леса, столько зелени, что мне сейчас просто не верится, что такое может быть. Как там поет Прасол: «Вот так бы нам, перевернуть все кверху дном! / К черту женщин, дьявол всех возьми! / Эй, маэстро…»

Прицепилась песенка.

Ждем.

Паром перевозит остальных. Значит, до сих пор Анастасьин ничего комбату не сказал. Нет, а что говорить-то?

Наконец всех переправили на наш берег. Нет, берег-то как раз не наш, чужой. Да все тут чужое. Мы давно на чужом берегу, маэстро. Просто тут это место более чужое, чем все остальное: ущелье уходит, загибаясь, прямиком в Пакистан. «А ты знаешь, как переводится Пакистан?» – спрашивает Горинча, как будто услышал мои мысли. «Нет». Он молчит. «Ну?» – «Страна Чистых». Я помолчал и снова: «Ну?» Горинча сплюнул. «Ты в своей Вятке хвосты лошадям, что ли, подвязывал?» – «Я моторист второго класса, – отвечаю с обидой. – А вот ты – не знаю». Горинча усмехнулся в темноте. «Да-а, я пожил в свое удовольствие». Он год после школы балду бил, мешал Маринке учиться на первом курсе в текстильном техникуме. Только родители на работу, он – к ней. Они к восьми уезжали, ей чуть позже. А он тут как тут с толстыми ушами и ухмылкой на конопатой роже. Мы, говорит, другие науки постигали. Ну, зато у меня после армии есть специальность. Моторист второго класса. Усов сопьется окончательно, и стану я капитаном на «Бодром». Возьму сто миллионов алых роз на борт – и потяну в Кирс, на аллею лиственниц Отмены Крепостничества В России.

А пока мы готовимся потянуть к горам, туда, где открываются ворота в Страну Чистых. Чудное, конечно, название. Мне вообще-то слышится что-то церковное. Ну, там, паки-паки. Я однажды был на службе, так, ради интереса, с Олеськой. У них в Кирсе есть церковь. По весне дело было, какой-то праздник, всё в ветках. Курения всякие, воздух сизый. Поп с кадилом и забасил: «Паки! Паки!» Ну, мне – не знаю. А Олеська, смотрю, млеет. Так – бас, цветы, всякая там позолота. У нее глазки и заблестели. Или это вообще, от весны. На Вятке вода высокая… Мне на реке лучше, запах рыбы, мазута вкуснее. А Олеська тащится. Черт его знает. Сейчас-то все вспоминается – как под увеличительным стеклом. Облака там, чайки, лужи на тротуаре разбитом, прядка волос по щеке, небесный глаз косит в мою сторону, блестит. Кто ее знает, думает она что-нибудь такое про меня? Может, я сам все сочинил. На письма вроде отвечает… Надо будет спросить у нее, что такое «паки-паки». А может, и Адольфыч знает. Или Горинча.

– Горинча!..

Но тут пошел шорох, и все тронулись, зашагали прочь от реки. Значит, Анастасьин не доложил. Действительно, почему стоит доверять этому бабаю, а не другому, владельцу лавки? Хотя я лично никому бы здесь не доверял. Но – доверяю, раз куда-то шагаю вместе с остальными, куда-то в ночь, непроглядную и немую. А что мне остается?

Впереди ничего не видно, небо без звезд, тьма полнейшая. Теперь нас от батальона отделяет река. С группой идут два проводника, я их толком не рассмотрел в темноте, одеты в черное. Активисты? Или тоже –торговцы? Горинча кроме своего боезапаса тащит «мамочку», четырехкилограммовую мину-гранату. Ну а на меня вскоре тоже нагрузили – ПК. Прасол отдал, пулемет егомузыка. Каски и бронежилеты мы оставили. Непонятно, зачем надевали на смотр. Тут много непонятного. «Эй, маэстро! Ты свою музыку кончай!.. / Вдруг крикнет кто-то, совсем негромко, невзначай, / Эй, мужики…» Тарата-та-та-тата… Черт. Я на миг задерживаю дыхание и слышу, как шагает наш отряд. Можно подумать, целое войско. Всего две роты. Днем к ущелью подтянется броня.

Вдруг я начинаю различать махины, уходящие в небо. Под ногами хрустят камешки. Пахнет горьковато. Остановка. Нигде ни огонька, курить настрого запрещено. Говорить – тоже. А я так и не спросил у Горинчи насчет паки-паки. Но сами-то командиры совещаются. Открываю рот и я. «Валерка…» И тут же тьма ожигает мне ухо кулаком. Я даже не понял, кто меня звезданул. Блин, звенит в ухе, на глазах слезы от боли.

Ждем. Командиры все совещаются. Какая-то заминка. А ведь все уже продумано и разработано. Жарковато. Хотя и весна. И ночь. Что же будет днем? Остается надеяться, что солнце, как и звезды, не выглянет. Кстати, солнце – тоже из породы звезд. Осторожно почесываюсь. На Вятке в одной деревне есть баня, там живут родственники Усова; и к нашему приходу баня протапливается; я тащу за кэпом канистру темного неочищенного пива «Мартовское»; и начинается… Вот бы Усова сюда ротным.

Меня все-таки продолжает мучить вопрос нашего родства с Олеськой.

…Знала б она в своем Кирсе, что ее братишка в кромешности и думает о ней.

Да не то что думаю, а так, просверкивает всякое. Тут же и мысли об обидчике, рубанувшем по уху. О паки-паки. И о том, чем же закончится этот выход? Неужели мы и вправду ущучим духов, даже, может, ихних главарей? Так просто? Переправились, пошли – и накрыли?

Наконец трогаемся. По дну ущелья уходим мы, первая рота, а вторая, разделившись на две группы, лезет вверх направо и налево – занимать высоты на случай, если придется прикрывать наше отступление. Закон гор: кто выше, тот и пан. Я это уже не раз слышал. Пан или пропан, испарился, как газ. Надо будет поделиться с Горинчей шуткой. Но пока – нельзя, ухо горит. Может, даже светится. Я скашиваю глаза, да разве увидишь собственное ухо? Хотя Горинча, может, и видит, вон они какие у него, как у слона.

Горинча хочет себе сделать тоже наколку, но не примитивную – факел и вся эта ерундень, – а какую-то особенную. А я не знаю. Вон Лебедев без наколок, и ничего. Единственный, кажется. У остальных пылают на плечах синим пламенем факела свободы ДРА. Как газовые горелки. Ну, Лебедев, он изнежен, чувствителен к боли, всегда старается увильнуть даже от прививок: роту всю гонят к медицинскому фургону, там медбратья с пневмопистолетами всаживают сыворотку под давлением в плечо загорелое. У Лебедя оно тоже загорелое и сильное, но подставлять под струю он его не хочет, уклоняется, сидит где-нибудь в каптерке у Адольфыча, а если его все-таки находят, говорит, что у него температура, головная боль, тошнота, может, уже началась желтуха, а в таком случае прививку делать нельзя.

Все считают, что от наколок на гражданке телки замлеют. Тут об этом все говорят. Озабоченные. Горинча тоже мне уши прожужжал. Признался, что Маринке он верен, наверное, не будет – как только вырвется. Только здесь он понял, что Союз – заповедник непуганых дев. И хотя до дембеля, как до Луны, он уже готовится, не пьет кисель. Говорят, что туда добавляют бром, что ли, или еще чего-то. Нет, у нас с ним разные взгляды на это. Действительно, южные немного подвинуты на всем этом. Да и северяне, прожившие какое-то время под южным солнцем, сдвигаются. Я, например, только почти полгода спустя рассказал Горинче кое-что, ну, об Олесе. Так что я хоть и матрос и все такое, но до наших ротных гигантов-мечтателей мне далеко.

Мы шли. В двадцати шагах с одной стороны склон поднимался, с другой – шагах в пятидесяти; потом ущелье расширилось. Значит, вошли. Что дальше?

Ничего, втягивались в ущелье. Склоны иногда сближались, иногда расходились, и казалось, что ущелье как-то так дышит. По спине стекал пот. Иногда из мглы выступало что-то, первая мысль:они! Но это какая-нибудь скала. И все ее молча обходят. Втягиваемся глубже. Никаких деревьев не видно. Камни.

И уже начинает светать. Да, склоны ущелья просматриваются выше… Ущелье снова расширяется. Впереди строения! Дома. Рота замирает.

Анастасьин совещается с Огузаровым, прапорщиком Кусмарцевым. Не слишком ли уже светло? Думаю я, оглядываясь. Видны серые лица ребят. Но где проводники? Их нет. Куда они запропастились? Я верчу головой. Помалкиваю, наученный горьким опытом. Прапорщик, Огузаров идут к кишлаку. С Анастасьиным остается несколько человек, я тоже. Мы устраиваемся среди камней, наблюдая за уходящими. Горинча с ними. Кишлак молчит. Я вытираю пот с бровей. А проводники, похоже, слиняли. Или так и надо? Ни черта не разберешь. Тихо. Вдруг приглушенный голос. Но для меня он звучит громом среди ущелья. Нет, на самом деле едва слышно. Радист докладывает на КП обстановку. КП – там, на выходе из ущелья, там комбат Кожакарь и свита.

Потом снова становится тихо.

И внезапно из кишлака доносится длинная трель. Мы все парализованы. Мгновенье никто не шевелится, не дышит, не думает. Что это? Кто-то переводит дыхание и выплевывает тихое ругательство. Трель повторяется. Проклятье! Это птица, соловей. У меня в носу мгновенно появляется запах черемухи, зелени в оврагах над Вяткой. Фантастика. Здесь? Среди камней… Но там-то в кишлаке темнеют какие-то деревья. Да, и к нам они прилетают из теплых же краев. Соловей выводит свои трели. Нет, все-таки звучит как-то не так. Но он мешает слушать. И так же неожиданно умолкает. Как будто его – сняли. Снова тишина. Я перевожу дыхание. Уже светло. Можно видеть кручи, глиняные стены, черные окна, деревья… На связь выходит радист Огузарова. Кишлак пустой. Я расслабляю плечи, пресс. Ну вот. Я же чувствовал, что так не бывает: взяли и накрыли на дурика главарей. Анастасьин сам докладывает Кожакарю. Поступает приказ проверить следующий кишлак. Снимаемся, продвигаемся дальше. Входим в первый кишлак. Я рассматриваю стены, дома. Серая глина. А пахнет действительно зеленью. Но не черемухой, конечно. Это показалось. Довольно быстро проходим кишлак. Не кишлак, а призрак. Струна в животе снова натягивается. Черт его знает. Мы с каждым шагом дальше от батальона, второй роты, все глубже в ущелье, ближе к границе, ближе к Пакистану. И вот уже на дне ущелья показываются глиняные коробки второго кишлака. Здесь снова никого. Какой-то сплошной Летучий Голландец!.. Но Огузаров передает, что заметил людей, какие-то фигуры, три или четыре человека вдали, уходят. Что делать? Дальше еще один кишлак, третий, Сула-Дар. Они туда уходят. Но это уже самый хвост ущелья, загибающийся к Пакистану. С КП он уже не виден ни в какой бинокль. Анастасьин запрашивает комбата. «Преследуйте!» И Огузаров с прапорщиком пускаются вдогонку. Струна в животе у меня дрожит, и как будто какой-то акын исполняет на ней незамысловатую музычку. С нами лейтенант из второй роты с несколькими солдатами и еще капитан, начальник по вооружению. У капитана разочарованное лицо. Уже утро. А мы еще не накрыли главарей. Не захватили КамАЗ трофеев. Или два. А он уже просверлил дырку под орден. Всю ночь бил ноги, растрясал жир. По его щекам течет обильно пот, он вытирается беспрестанно платком, с неудовольствием озирается. У нашего Анастасьина сосредоточенное лицо, брови нахмурены. Небо серое. Скалистые склоны неопределенного цвета. У меня слегка подрагивают пальцы. Я уже ни о чем не думаю вообще. Слушаю акына. Дзын-дзын!

И когда доносится стрельба, акын срывается с катушек и, уже больше не отдыхая, наяривает, наяривает все быстрей, садче, звонче. Пальцы у меня прыгают по прикладу. Все, началось. Стрельба из загиба ущелья не редкая, а черт-те какая. Лицо Анастасьина бледнеет. Одутловатый капитан замирает с платком, слушает, приоткрыв рот. И произносит: «О!» Наш радист запрашивает радиста Огузарова. Но ему отвечает только КП. Кожакарь требует ответа, что происходит, как будто мы знаем что происходит почему не отвечает Дашко радист Огузарова Анастасьин сам об этом говорит Кожакарю спрашивает что предпринять ему не отвечают акын наяривает на струне жилы у меня на шее вздуваются что происходит стрельба все гуще хвост ущелья гремит как гремучая змея не знаю как кто меня колотит вдруг радист кричит Барс Барс Барс это Дашко радист Огузарова мы в мешке кричит Барс они в мешке кричит радист связь прерывается Барс Барс Барс все напрасно Анастасьин молчит начальник по вооружению возмущенно глядя на него подскакивает к радисту дайте авиацию кричит артподдержку кричит какого вы хуя бездействуете кричит Анастасьину он на грани припадка сдурел Анастасьин молчит Барс Дашко не отвечает ущелье рычит слышны взрывы бьют крупнокалиберные пулеметы как же так как же так говорили горстка басмачей может это уже регулярная армия из-за гор Анастасьин смотрит в землю смотрит в землю смотрит поднимает голову я вижу его глаза цвета северного ветра он коротко приказывает нам следовать за ним а радиста рацию спрашивает лейтенант с круглыми глазами Анастасьин только качает головой и мы уходим за ним паки-паки молча уходим от жирного капитана радиста лейтехи еще дальше от реки от всего вперед в сердце ущелья которое припадочно колотится стучит гремит это все я знал предчувствовал как только увидел паром паромщиков как только мы отчалили как только смылись проводники куда спешит Анастасьин неужели он не понимает мы быстро движемся вперед вперед огибаем скалы и я вижу вижу

ДЕРЕВО

огромное и спокойное оно стоит на склоне как сон темно-зеленое шелковица я помню это нежное название шелковица а дальше снова ебаный кишлак серые стены и тут по нам резанет очередь пыль от камней полетела я даже не врубился неужели нас хотят сразу убить мы падаем перебегаем от камней летят искры как от сварки звезды акын молотит по струне железными пальцами ааааааддддррррдыдуздытьздыть Анастасьин бежит куда он бежит если отсюда надо уносить ноги но он бежит к чему-то мешку но это прапорщик Кусмарцев его лицо усы заляпаны кровью Анастасьин хватает его за ворот тянет прапорщик открывает мутные глаза стонет щерит крошку зубов он жив жив а мы укрываемся за

ДЕРЕВОМ

и мы живы только в животе у меня все звенит и ноет я вижу дальше на камнях такие же мешки но это ткжк ккк прпращик ааадрзддздддт пакипакипаки эттта трпы они мртв мертвыцы от дрва летят щпк аадрздытьдрздрз у меня ледяные пальцы но по морде катится пот Анастасьин спрятал прапщика за камни он возвращается приказывает мы открываем огонь

ВЫШЛИ ИЗ СТОЛБНЯКА

Озираемся, соображаем, соображаем. По дну ущелья – трупы. Бой идет, идет на окраине кишлака. Зачем ротный не взял рацию? Зачем он потащил нас сюда? Что с нами будет? Ставлю задачу, говорит Анастасьин и умолкает. Я жду слов, спасительных приказаний, мудрых слов Анастасьина, но он не говорит, он молчит, что-то бормочет хлюп-хлюп, я оборачиваюсь и вижу как из его горла вместо слов сыплется кровь сгустки он их выплевывает как как как адррздздзд сздаии нам ударили в зпины капатан утыкается лицом укутывается камнями все это конец его пальцы ыщо царапают зымлю у сержанта трескается висок кости летят на дерево шелоковоццю аааа я обернувшись лежа на спине бью отбрасываю магазин хватаю другой но он пуст пуст третий четвертый ааа дрздзд уже ничего нет как жо так тарищ тарищ кап-кап я смотрю я вижу ясно понимаю они мыртвы смырть у Гусейнова вырван клок спины все под

ДЕРЕВОМ

трпы прты я не заню ны не не ужом я пылзу задыхаюсь но назад меня срезают пули роют землю как когтем землеройки когтем таким же когтем акын дергает за кишки дззздыдыдз но не ны я жив цел перекатываюсь перекати-поле перекататата автомат мешает я его бросил бросил товарищ генерал он был ржавый он заржвавел мне я ны не но у меня ны аааа вдруг мешок заговорил говорил говорит там они там в доме закрылись иди вызывай артиллерию пусть бомбят все пусть сотрут с лица земли на хуй никому пощады ты понял сынок понял понял салага я отвечаю ему отвечаю а ничего не слышу взял у него гранату он заплакал я вырвал у него гранату акын взрыл землю перед лицом посекло камшеками коже я полз вскочил побежал ааа паки паки спаси мыне спаси мыне спаси спаси

И я зарылся в

ТРОСТНИК

Да! Я увидел увидел высокие травы и юркнул туда, а там какая-то болотина и я плюхнулся думал в самое пекло в кровь мясо вывороченное но это была трясины… И я смотрел. И видел.

Я видел, как у Прасола оторвало руку, а он зубами выдернул кольцо.

Я видел, как над Адольфычем – и он был здесь – наклонилась черная птица, готовясь ударить его клювом, но Адольфыч сам ударил – штык-ножом в шею, и птичья голова надломилась. На него тут же обрушились тупые пасти-клювы. Они его задрали.

Я видел, как Огузаров тащил кого-то, а потом вдруг встал в полный рост. И они пошли к нему. И когда они приблизились – черные птицы с улыбками, красное пламя ударило из его груди, рассекая их лезвиями лучей.

Я видел, как окружали дом, и вдруг там рванула «мамочка»! Что же еще? Дом просел, стена упала. Я слышал шлепки мяса.

Я видел, как птицы набрасывали петлю на ногу и тащили раненых в одно место. Я смотрел в небо. Оно уже было в просинях. Но по нему не плыликрокодилысо звездами на лапах, никого. А надо было спешить, потому что к площадке с ранеными стягивались подростки, юноши, дети. Я это видел. И птицы им ободряюще что-то клокотали: лаха-хала!

И они приступили.

У детей появились странные топорики, секирки. Птицы их ободряли. И первая секирка взметнулась и раскроила чей-то череп. Я слышал этот звук. Но птицы загалдели. И вторая секирка уже ударила по-другому, и дети подняли чью-то руку за палец. Я слышал крики и стоны. Да, я слышал. И слышал голоса этих птиц в черном. И видел их глаза. Из-под лезвий летели брызги, белые одежды детей были запятнаны. Я это видел. И видел глаза детей. Они излучали удивление и счастье. Я сжимал гранату, сидя по горло в тине, она уже была без кольца. Я решил положить ее в рот. Или швырнуть туда детям. Да. Я хотел это сделать. Но тут увидел, что кого-то

ВЕДУТ ЕЩЕ

Это был Лебедев. И меня это не удивило. Значит, он тоже здесь. Тоже переплыл на пароме, не послушавшись их ржавых голосов. Куртка на нем была изорвана, он уже был почему-то босой. Светлый чуб растрепался. Птицы смотрели на него, повернув костяные морды. Лебедев был строен, широкоплеч. Он не плакал, не горбился, не пытался бежать, хотя его не держали, просто вели под дулами.

Остановились. Дети с забрызганными ликами глядели на него. Он был цел, жив, высок, красив. И тогда к нему приблизилась галдящая птица – ахала-лаха! – и вдруг взмахнула черной лапой, и лицо Лебедева сразу обагрилось, куртка распалась надвое, обнажая грудь и живот. Две другие птицы схватили его за руки и растянули их в стороны. Я окунул лицо в тину и жижу, но они уже навсегда проникли под мои веки: птицы, дети. И долгий крик сержанта. Ну да, я его уже не слышал, а видел, кричание. Оно уходило конусообразно ввысь, очень чистое.

И я думаю, что Паки Паки населена такими кричаниями. А сам я храню безмолвие. Вначале я пытался все объяснить, рассказать о птицах и детях и тростнике, но меня не понимали те, кто на следующий день или век пришли за нами в ущелье, спустились на вертолетах, приехали на бронемашинах. И тогда я перестал им говорить. Что толку. Я вообще не уверен, что они действительно пришли, что они действительно есть. Но я точно знаю, что есть ПТИЦЫ, ДЕТИ, НЕЖНОЕ ДЕРЕВО И ТРОСТНИК.

А я остался один.

Боливар

Виктору

1

Самум зарождался на огромном пространстве нагорья. Издалека он был похож на черного червячка или, может быть, сгоревшее дерево. Но это обугленное деревце было живым, оно шевелило сучьями и даже перемещалось. В иллюминатор оно хорошо было видно. И нагорье. Олехнович ткнул пальцем в его сторону и покачал головой. В вертолете было жарко, по темным лицам плыл пот. Нутро вертолета гудело и равномерно сотрясалось.

Но что-то здесь было не так.

Да, ведь внизу по руслам речушек, под скалами белели клочья снега. Был январь. И на всех бугрились ватные бушлаты, у офицеров – с цигейковыми воротниками, уши зимних шапок были опущены и у многих даже завязаны на подбородках. И все же было жарко, а где-то вдали вытанцовывало древо самума. Олехнович коротал время полета с бруском и ножом, трофейным, обычное его занятие. Острие ножа всегда кажется ему недостаточно острым, он говорит, что арабские клинки проверяли так: бросали на него волос, об острый клинок волос должен был порезаться. Правда, добиться такой остроты ему никак не удавалось. Он сетовал на качество стали. Дамасскую сталь закаливали, окуная ее в кровь и потом мчась с клинком в руке на скакуне. Но зато все ножи в их комнате были бритвенными, ребята на Олехновича сердились, после его заточки легко было нечаянно порезаться – до кости. Его ножами и ранились, разрезая хлеб или колбасу. Консервную банку такой нож протыкал сразу насквозь. Стол был в порезах и углублениях от мыска. Но на Олехновича эта процедура – шарканье бруском по лезвию – явно действовала особенным образом, медитативным. Это был его способ самоуглубления. Он дышал ровно и мощно, как будто спал на ходу, и глядел вокруг – ничего и никого не видя. А по завершении этой процедуры всегда был добродушен, его глаза даже казались небесными. Обычно в таком состоянии он садился за письма домой, старикам родителям, жене, сыну, хотя тот еще читать не мог, ему едва исполнилось три года, но Олехнович писал именно ему письма, Мартыненко видел такие конверты, подписанные: «Максиму Олехновичу». Фотография щекастого голопуза висела над кроватью Олехновича. Когда нескладный старший лейтенант занимался любимым делом, его движения становились скупыми и точными, весь он подбирался, преображался на глазах.

Все-таки странно лететь в вертолете, слушать шум двигателей, видеть ребят, нагруженных, как верблюды, автоматами, вещмешками, «лифчиками» с магазинами, радиостанцией, спальниками, лететь над январским нагорьем с маленьким танцующим самумом и думать о будущем, которого нет, которое лишь возможно – но и в это верится с трудом.

Какие-то причуды времени, ощущения времени. В напряженные моменты это всегда происходит, время то замедляется, почти останавливается, то летит, и ты лишь успеваешь заметить его просверки, как будто просверки августовских звезд.

О будущем нет и речи. Здесь, над нагорьем, есть только настоящее.Вертолеты летят.И кто же знает, что будет дальше? Они легко падают, продырявленные из какой-нибудь засидки очередью, ударом ракеты.

Вертолеты летят. Солдаты ждут.Это что-то похожее на «Мама мыла раму».

Ясно различимая земля: каменные хвосты гряд, кустики верблюжьей колючки, русла речек, которые наполнятся водой по весне; вдруг вильнула желтоватая дорога, потом показались глиняные коробки кишлака с голыми садами, костлявым деревом у подземного источника. Почти все кишлаки похожи.

Вертолеты идут на снижение. Это маневр. Повисев так, они взлетают и уходят в другую сторону. Затем тот же фокус будет продемонстрирован степи еще раз, а на третьей площадке за сорок километров до перевала группа высадится и быстро двинется по распадкам, чтобы засесть в скалах под перевалом.

Эти скалы образуют полукруг, как будто амфитеатр. Под ними проходит караванная тропа. По разведданным здесь и должен объявиться караван одного предводителя сильного бандформирования, Саида-Джаграна. Джагран – это значит майор. Саид вместе с командиром полка оканчивал академию Фрунзе. На свой день рождения он прислал любезное приглашение Эдуарду Петровичу. Тот от торжественного обеда предпочел воздержаться.

Мерзлые скалы, снег сух, как пенопласт. Небо необычайно яркое.

Караван долго не появляется на древней тропе, стоит тишина. Мартыненко с некоторым удивлением видит все как бы со стороны, из прошлого или из будущего. Ну, обычно этими отлетами и оборачиваются долгие засады…

Итак, это я на границе стран и времен, Леонид Мартыненко, офицер разведроты.

2

Мартыненко с младых ногтей знал, кем будет, и готовился к этому. Кумиром его был Симон Боливар, Либертадор Освободитель, способный днями голодать, спать на камнях, переплывать реку со связанными руками, недели проводить в седле, чтобы скатиться с отрогов Анд во главе кучки оборванцев и выгнать из города ненавистных испанцев, а потом шествовать по его улицам вместе с босыми солдатами сквозь приветственные крики толпы, женские улыбки и букеты цветов. Вообще он мог бы жить в свое удовольствие в наследственных венесуэльских поместьях, разъезжая по плантациям, навещая личные медные рудники и даже один золотой прииск. Тем более, как замечали его современники, Боливар был не дурак выпить-поесть, любил танцы и женщин. Чем-то он напоминал Пушкина. Кстати, некоторые утверждали, что Боливар был мулатом, то есть в его жилах текла кровь «белая» и «черная». И роста он был небольшого, такой же вспыльчивый и подвижный. Но Руссо и Наполеон звали его к иным свершениям. В итоге он потерял все свои поместья и рудники. Когда однажды к нему пришел отобедать английский полковник – в одном мундире и воротничке, Либертадор, генерал, командующий освободительной армией, приказал слуге выдать гостю рубашку, да тут выяснилось, что эта рубашка в стирке, а другая – на нем самом. Но Бонапартом Южной Америки его назвали. Хотя к тому времени это звучало уже – ну, если не оскорбительно, то, во всяком случае, уничижительно. Все боялись, что Боливар станет диктатором. И для таких опасений он сам якобы давал повод. Может, политик он был и небезупречный, но солдат, командир, как говорится, от бога. Хотя сам он повторял, что войну не делают из любви к богу. И называл себя сыном войны. Ситуация там была запутанная: у диких индейцев свои соображения, у полудиких пастухов венесуэльских степей – свое видение прекрасного, как и у рабов, крестьян, никому не подчиняющихся партизан и приверженцев испанской короны. Что-то похожее – лейтенант Мартыненко это знал по рассказам – его ожидало за Оксом: многокилометровые марши по горам, ночные засады в степи, без воды, с горстью галет и банкой тушенки; заснеженные перевалы, пески. Ему предстояло познать правоту одного путешественника, востоковеда Снесарева, писавшего об Афганистане: «Лошадь по этим путям не пройдет. Я шел когда-то этими тропами. Переводчик моего друга из свежего и бодрого человека стал стариком, люди седеют от тревог, начинают бояться пространства». Писано это было в начале двадцатого века. Во второй его половине ужас афганского пространства лишь уплотнился. И Мартыненко готов был сквозь него прорубаться.

За Окс он попал по собственной воле. Он должен был там оказаться. Ведь к этому времени Либертадор уже не водил своих храбрецов сквозь дикие леса Венесуэлы.

Кстати, у Боливара вместе с английскими добровольцами, американскими, французскими служили и русские, например Михаил Роль-Скибицкий. Узнав из газет о борьбе латиноамериканцев, этот сын небогатого помещика, инженер, отправился в Венесуэлу, год добирался через Швецию и Англию, был принят в отряд, успешно воевал, получил награду и звание подполковника. Правда, потом, по возвращении, имел большие неприятности с ведомством Бенкендорфа.

Конечно, Боливар освобождал перуанцев и венесуэльцев от испанцев, а в Афганистане не было иностранных захватчиков. Афганистан был охвачен бедностью и невежеством и в первую очередь нуждался в учителях и инженерах.

Когда Мартыненко летел из Кабула на вертолете, то, разумеется, во все глаза глядел в иллюминатор. Земля эта показалась ему печальной. С нее как будто сорвали кожу. Сюда ли перебрасывать тонны взрывчатки? Пластиковые мины? Этой земле нужна вода, а не порох. Этим черным от солнца крестьянам нужны тракторы, а не караваны с оружием, агрономы, а не главари шаек и мастера подрывной войны. И противостоять им должны солдаты. Не только строители и учителя – Афганистану нужны были солдаты. А он считал себя солдатом с младых ногтей, досадная мелочь помешала ему поступить в суворовское училище: заболел свинкой. Так где же он должен был оказаться в восьмидесятые годы?

И лишь однажды его решимость поколебалась. Это произошло в Туркмении, на пересылке. Ничего особенного, в общем-то. Но – только еще он был в апрельской Москве и в Таманской дивизии под Москвой и видел голицынские дома в хрупкой сбруе сосулек, сосны, только он сидел в холодном Внукове, – и вот вокруг горы в сизом влажном мареве, степные цветы, пересылка, полная солдат в длиннополых шинелях, без знаков различия, без ремней. Призывников было много, несколько сотен, может, тысяча, и эта тысяча колыхалась, как некая субстанция, язык ее был непонятен, лицо – едино: раскосое, смугло-желтое. Призывников набирали повсюду, в городах и весях Средней Азии, но все они казались только что спустившимися с дремучих гор. И лейтенант усомнился, достанет ли у него сил упорядочить этот хаос? Не выступить, допустим, в поход с этими людьми, а просто заставить их очистить территорию от окурков, бумажек? Просто втолковать им что-либо элементарное? Например, то, что не стоит так орать, бросаться из стороны в сторону, лезть на забор? Способен ли он гнуть их волю? И каждому внушить чувство собственного достоинства и готовность принять все, даже смерть?..

Но уже не в его силах было что-то изменить, все шло по заведенному порядку, и он почел за лучшее стать на некоторое время чем-то вроде робота. Иногда стоит все же быть бездумным. У древних есть одна толковая притча о сороконожке: когда улитка поинтересовалась, как ей удается управлять сорока ногами и не спотыкаться, сороконожка стала задумываться над каждым шагом – и падать.

3

Боевое крещение он получил прямо в полку.

Роту бросили разнимать драку у магазина между чеченцами и узбеками. Весь полк был разбит на зоны влияния. Банно-прачечный комбинат и магазин – условно говоря, чеченские. Хлебопекарня узбекская. Клуб и продуктовые склады – грузинские. Ну а плац, каменоломня – русские. Чеченцы первыми узнавали о поступивших товарах, первыми получали доступ к ним, очередь у магазина всегда игнорировали, и, если в ней оказывалось много узбеков, начиналась драка. Случилась потасовка и в тот раз. Рота кинулась врукопашную. А стоявший на часах в оружейном парке узбек, видя, что его собратьев сминают (как, впрочем, и чеченцев), не выдержал и дал очередь – вроде поверх голов, но кто знает, что у него было на уме? В любом случае Мартыненко впервые услышал этот характерный странный глубинный посвист: всыу! – и увидел отлетающую штукатурку от стены магазина прямо над своей головой.

Этот маленький луноликий часовой с диким блуждающим взором двух слов не мог сказать по-русски и с трудом понимал русскую речь, ставить его в охранение было ошибкой. Ну, дело, конечно, не только в плохом владении языком. Дело в том, что национальное самосознание было у него выше элементарного чувства справедливости, выше римского закона.

Драку разогнали, у часового обманом отняли автомат, навешали ему тумаков и отправили на гауптвахту.

Капитан Блысков, вислоусый, рыжеватый, с залысинами, поздравил Мартыненко с «боевыми» – так здесь назывались рейды. Остальные офицеры улыбались. Усмехался и Мартыненко. Но Блысков был вполне серьезен. На самом деле война здесь начинается внезапно и всюду, поучительно сказал он, иногда даже в полку, когда ты сидишь в столовой и ешь манную кашу, надеясь на боевое охранение, окопы и минные поля. Все эти вещи – относительны и проницаемы для снайперов, лазутчиков и НУРСов, установленных прошедшей ночью прямо под носом, перед вечно спящим КПП. Так что можно никуда и не выезжать. «Боевые» сами тебя настигнут.

Мартыненко, конечно, мечтал о настоящем деле.

Тем более что старый друг ждал писем, чего-то вроде «Югуртинской войны» Саллюстия. Увидев впервые палаточный полковой городок на плоскогорье, Мартыненко сразу подумал об Илье Старыгине: вот кому этот вид понравился бы – материализовавшаяся реконструкция римского походного лагеря из учебника истории. У Ильи был талант инженера, архитектора, скульптора; коробки пластилина в его быстрых длинных пальцах превращались в бессмертных Дария, воинов с плетеными щитами, с луками и пиками, сверкающими наконечниками из жести консервных банок, или в английских гвардейцев в красных куртках, белых рейтузах и медвежьих шапках. Римским шлемоблещущим фалангам противостояли войска Ганнибала с мощными слонами. Он клеил из картона рыцарские замки, обносил их рвами, окружал прозрачными синевато-зелеными горами из стеклянных слитков, которые они вдвоем таскали со свалки электролампового завода; через ров, наполненный водой, опускался подъемный мост на цепях (происхождение коих неизвестно, хотя есть догадки), и по мосту из замка выезжали рыцари в белых плащах с крестами, в сверкающих доспехах шоколадного золотца, покачивая перьями из подушки. В песках противоположного угла комнаты их ожидали сарацины в шатрах, то есть совсем не ожидали, а предавались негам, пасли верблюдов. Поход крестоносцев был полон приключений: они преодолевали горы с рыкающими желтыми львами, переправлялись в бурю по морю на корабле – и, наконец, видели вдали, на фоне батареи центрального отопления, пальмы аравийской земли с коричневыми стволами и зелеными огромными листьями, пел рог (ладони, сложенные рупором) и начиналась битва. Илья был недюжинным рассказчиком. Он поглощал кипы книг, смотрел все исторические фильмы, хиты тех лет: «Триста спартанцев», «Даки», «Крестоносцы», «Последняя реликвия», «Спартак», «Подвиги Геракла», «Александр Невский», «Остров сокровищ»… да кто их не смотрел. Но Илья потом все прочитанное и увиденное держал в руках,показывал другим, сопровождая дух захватывающими комментариями. Это были целые остросюжетные романы. Илья так увлекался, что в кульминационные моменты способен был уничтожить свои творения: поджечь корабль, проломить стену замка, смять обвалом камней карету с изящно вылепленной упряжью, с тонконогими и гривастыми вороными или белыми лошадьми, изображая смерч, снести крыши Тауна, ковбойского городка с песчаными дорожками, коновязями, с надписью при въезде“Will come!”, с баром в центре, где полки заставлены разноцветными бутылочками, а над стойкой красуется ветвисторогая голова оленя. Орудия кораблей по-настоящему стреляли, и дымные ядра перелетали с борта испанского галеона на пиратский фрегат «Мэри Бишоп», и одно как-то угодило Лёньке Мартыненко в карман, получилась дырка.

После школы Илья собирался, как и Лёня, в военное, но не прошел по здоровью, у него было искривление позвоночника, и тогда он поступил в обычный пединститут на исторический факультет и сидел сейчас в сычевском захолустье, в волчьих полях в верховьях Днепра, учил деревенских детей истории, сетуя на их совершенно неисторическое мышление. Ну какое в глуши историческое мышление? А вот Лёньке повезло попасть в самое горнило истории.

Да, было такое впечатление и у лейтенанта Мартыненко. Самый вид походного огромного лагеря, обилие тяжелой техники, артиллерии, небо, которое дня не бывает пустым – всегда прострекочет парочка вертолетов или прогудит военный грузовик, а то и азартно рванут куда-то «МиГи»; масса вооруженных людей; все это было буквально наглядной метафорой крутящихся жерновов истории. О чем и писал Мартыненко. Правда, вскоре он понял, что эти жернова пока что особенно ничего не мелют, их используют, скорее, в демонстрационных целях. Армия не втянулась еще в эту непонятную войну варваров. Но в воздухе пахло порохом. Антон Павлович Чехов давно уже предупреждал человечество на этот счет.

Первыми «боевыми» у Мартыненко был выезд в недалекий кишлак, скопище глиняных коробок в голой степи. Мимо кишлака проходила дорога на водохранилище, и уже несколько раз здесь подрывалась техника. Правда, каким-то чудом все обходилось без смертей, лишь водитель был контужен. Информаторы донесли, что взрывы связаны с местным муллой; по крайней мере точно было известно, что он давал приют душманам. Начальник разведки велел согнать жителей на митинг. Речь держать поручили лейтенанту Мартыненко. Он отнекивался, считая себя офицером, а не оратором. Но язык у него был хорошо подвешен, все свободные вечера Мартыненко лежал на железной койке в модуле, офицерском общежитии, щитовом многокомнатном доме, с какой-нибудь книжкой. И, готовясь в эту командировку, он проштудировал историю страны и прочел письма Джавахарлала Неру, записки Ларисы Райснер. «Да ничего особенного и не надо говорить, – заметил начальник разведки. – Просто у вас хорошее открытое лицо. Пару слов о дружбе и недопустимости провокаций, вот и всё». Мартыненко совсем не был готов к такому повороту, но командир роты спокойно заявил ему, что это приказ: работать с народом.

И ему пришлось встать на небольшой площадке у раскидистого дерева перед толпой молчаливых мужчин в чалмах и накидках, потрепанных жилетках, откашляться и заговорить. Голос у него был напряженный и звонкий. Переводил солдат-таджик. Все остальные слушали. Начальник разведки, невысокий круглолицый капитан в солнцезащитных очках, с вздернутым носом и волосатыми ноздрями, одобрительно кивал. Потом он спросил у Блыскова: «Ну что, готово?» Женщины еще выносили скарб из дома муллы, какие-то пыльные тюфяки, шкуры, накидки, чайники, посуду, низкие плетеные кровати. Сам мулла, кем-то предупрежденный, отсутствовал. Женщины еще продолжали бегать из дома в дом. Все молчали и ждали. Наконец начальник разведки, потеряв терпение, приказал отогнать всех подальше. Толпу заставили рассеяться по узким улочкам. В воротах появился солдат из саперной роты. Начальник разведки кивнул. «Давай!» – приказал Блысков, и солдат на мгновенье скрылся, появился вновь и побежал прочь.

Прошло еще несколько мгновений тишины на этом пыльном выжженном плоскогорье, пропахшем полынью, еще мгновенье – и глиняный дом с окошками-бойницами содрогнулся, встряхнул, как рыцарь, своими латами и с оглушительным грохотом разлетелся на куски.

Мартыненко чувствовал себя немного одураченным. После звонких слов о дружбе и т. д. столь же звонкий взрыв был похож на пощечину. «Ну что ты приуныл?» – спросил его Блысков, прочищая пальцем сначала одно, потом другое ухо. Мартыненко ничего не ответил. Женщины в чадрах, выносившие вещи, стояли в отдалении, не смея приблизиться к руинам. Они молчали. Остальные жители уже исчезли, разойдясь по своим глиняным лачугам. Начальник разведки пошел к бронированной машине с пушкой. Блысков приказал всем занимать свои места. Маленькая колонна, рыча, двинулась прочь в клубах пыли, оставив позади кишлак и группу безмолвных женщин возле развалин.

Вечером в модуле после ужина и вечернего построения они заговорили об этой операции. Блысков в майке и бриджах, в шлепанцах на босу ногу сидел за столом и писал письмо. Прапорщик Андрющенков крутил коротковолновый трофейный приемник. Хотя коротковолновые транзисторные приемники в полку были запрещены. Ну, разведчики могли себе кое-что позволить. Тем более что Андрющенкова интересовала вовсе не политика – «Взгляд из Лондона» или откуда-либо еще, – а рок-н-ролл. В этот раз ему удалось поймать «Назарет», песенку с характерным названием“We are animals”. Блысков ворчал, что тот сбивает его с мысли, но выключить не требовал. Чернявый Андрющенков мотал в такт наголо стриженной головой. Мартыненко лежал в спортивном костюме на железной койке, сунув руки под голову.

– Наконец хоть что-то в этом болоте сдвинулось, – сказал прапорщик, когда «Назарет» умолкли.

– Что ты имеешь в виду, Коля? – спросил Блысков, не отрываясь от письма.

– Да-а, – неопределенно протянул тот, потягиваясь.

Волна уплывала, прапорщик пытался ее снова оседлать.

– Да, пора было… – пробормотал Блысков. – Принять меры.

– Но… по-моему, это напоминает карательную акцию, – не выдержал и Мартыненко.

Блысков бросил взгляд на него через плечо и, ткнув вверх шариковой ручкой, назидательно произнес:

– Превентивная мера.

– Смысл один.

– Смысл только в том, чтобы все ребятки вернулись домой на своих двоих и со своими руками, – ответил Блысков.

– Вы думаете, это поможет? – спросил Мартыненко.

– По крайней мере поп уже понял, что шутить мы не намерены – именно с ним.

– Странно, чем он недоволен? Ведь всем выгоднее мир и спокойствие.

– А всегда найдутся фанатики. А мусульмане крайне нетерпимы к представителям, так сказать, других вер, – сказал Андрющенков.

Блысков усмехнулся и спросил, в какой это вере числит себя Андрющенков? Прапорщик растерялся, покрутил колесико волноискателя, взглянул в спину ротному.

– А вы, Анатолий Васильевич?

– Я?.. – Блысков сложил письмо и сунул его в серый армейский конверт без марок, провел языком по краю, шурша рыжеватыми усами о бумагу. – У меня, Коля, простая вера, ты же знаешь: солдатская. – Он заклеил и надписал конверт.

– Нельзя ли уточнить? – попросил Мартыненко.

Блысков кивнул.

– Уточним по ходу дела.

Но ничего уточнить он не успел. Даже передать дела заменщику не сумел. По дороге из города, уездного центра в тополях, садах, с древней цитаделью на холме, только что прилетевший заменщик попал в засаду – может, это была месть за дом муллы? – на выручку выехала разведрота с Блысковым во главе. Все происходило как-то сумбурно, хаотично. Лейтенант Мартыненко не так воображал себе первый бой. Они незаметно пересекли черту, отделявшую воюющих от мирно похаживающих, бьющих мух в полку. В тучах пыли, под которой были погребены все проселочные дороги, они достигли заброшенных печей для обжига кирпича, и операторы уже срезали из скорострельных пушек макушки тополей, разбрызгивали грязь на арыке вдоль картофельных, четко разделенных валами полей. Стрелял ли кто-то по ним, понять было невозможно. Солдаты и офицеры палили из всех стволов, по броне звенели пустые раскаленные гильзы. Бронированные машины пехоты, на которых ездили разведчики, остановились возле подбитого бронетранспортера, в котором и застрял заменщик капитана Блыскова. Он был жив, с пухловатым белым лицом, оттененным черными усиками, чернейшими глазами, высокий и немного неуклюжий. «Давай сюда, дорогуша!» – крикнул ему Блысков в запыленном шлемофоне, «лифчике», утыканном набитыми рожками. Старший лейтенант с кривой улыбкой двинулся к машине, таща кожаный чемодан. В обстрелянных экипажах двух бронетранспортеров никто серьезно не пострадал, только водитель набил шишку, хотя это могло обернуться и контузией. Пушки продолжали месить грязь, пыль и древесные щепки. Ствол автомата у Мартыненко тоже был горячим, он стрелял туда же, куда и все, не видя противника. Но вот кто-то же подбил бронетранспортер, издырявил его люк. Попали в левый каток из гранатомета, разворотив его. Солдаты вытаскивали из бронетранспортера боеприпасы. Позже за ним должен был прийти тягач. Блысков подал руку своему заменщику, помогая взобраться на броню. К жаркому металлу прилип светло-коричневый чемодан, заменщик рванул его. «Вниз?!» – то ли спросил, то ли приказал Блысков, указывая пальцем на свой люк. Но заменщик отрицательно покачал головой. «Тогда держись!» – крикнул Блысков и приказал механику-водителю разворачиваться. БМП начала разворачиваться на месте, хрустя траками и выбрасывая черные клубы дыма, стрельба вроде бы поутихла, но в это время и прозвучал еще один выстрел. Ни Мартыненко, ни остальные уже не обратили на него внимания. Но в наушниках шлемофона вдруг раздался удивленный возглас механика-водителя блысковской машины: «Товарищ капитан?!» Мартыненко оглянулся и увидел, что на броне громоздится разорванный чемодан – как будто его вспороли ножом, – а белый растерянный заменщик нависает над люком, в который почему-то сполз по плечи Блысков… без шлемофона… или в чем-то странном… или без чего-то… по самые брови… Заминка длилась секунду, во время которой продолжали реветь моторы и щелкать, трещать металлом гусеницы, и все-таки казалось, что тянулось это невероятно долго и что было как-то очень тихо, и потом все машины ощерились огнем, брызнули снопами свинца, окутываясь пороховой вонью, смрадом солярки, пылью. Тело Блыскова сотрясала дрожь даже тогда, когда машины в клубах пыли на полном ходу прошли мимо контрольно-пропускного пункта и остановились перед санчастью. Все бросились к люку. На липком от крови и пыли сиденье заменщик держал тело капитана, что-то бормоча. Он повторял одно и то же, ритмично покачивая рыжеусого двадцатидевятилетнего мужчину, как младенца. Потом уже разобрали, что он говорил. Это была молитва старшего лейтенанта Олехновича: «Никогда ни одного пленного, никогда, ни одного». Так заменщик вступил в свою должность. Блысков скончался, ничего не понимая и никого не помня, жаль, что этого не произошло там, напротив печей. Тогда бы его можно было сразу отвезти на аэродром в город и отправить дальше, в морг в Кабуле или в Баграме. И, главное, его мускулистое, перевитое сильными венами тело не била бесполезная унизительная дрожь. Правда, в санчасти ему намотали недостающую часть черепа из бинтов, что вряд ли сделали бы в морге. Но что толку. Цинковые гробы все равно запрещено вскрывать по прибытии в конечный пункт назначения.

4

Заменщик, старший лейтенант Олехнович, оказался вовсе не черноглазым, глаза у него были небесно-голубые, опушенные густыми ресницами; и цвет его лица был очень светлым от природы. Загар не держался на его коже. Лицо просто обгорало, краснело, шелушилось и снова принимало конторский цвет. Он как-то быстро освоился в полку, в роте. «Даже мне кажется, что он приехал раньше», – с легкой завистью думал Мартыненко. Возможно, всему причиной было такое вступление в должность. Да ижернова, о которых они рассуждали со Старыгиным в письмах, наконец тронулись где-то во мгле… Ну, точнее, в кремлевских и кабульских кабинетах. И в вашингтонских. Афганскую карту разыгрывал весь мир. Полк начал проводить операции. Сначала выручали афганскую дивизию, застрявшую под огнем в приграничных горах (позже она там снова застрянет). Потом доставляли с боями муку для осажденного городка. Потом вдруг под боком у полка, в двадцати километрах, неподалеку от уездного центра оказалась хорошо оборудованная база душманского командира, совершавшего дерзкие вылазки в основном против афганской армии и государственных учреждений, но товарищи взывали о помощи, умоляя защитить неокрепшую республику, и полк осадил горы, ночью над вершинами загудели бомбардировщики. Разведрота не пропускала ни одного выступления. Более того. Пока весь полк спал и видел сны о Союзе, разведрота выскальзывала в ночь за минные поля отслеживать передвижения душманов на близлежащих дорогах, устраивать засады. При Блыскове у нас был просто санаторий, говорили солдаты. Пока не было больших потерь, им нравились выходы. Можно было разжиться чарсом, деньгами. Хотя Мартыненко пытался это пресекать и сам обыскивал после каждого выхода солдат, предпочитая повредить себе во мнении солдат, чем дать повод простым афганцам считать шурави нечистыми на руку. Но уследить за всеми не было никакой возможности. Солдаты изобретали множество способов укрыть захваченное. Впрочем, это было не главное. Главное: с этими вчерашними школьниками, пэтэушниками, слесарями, совхозными шоферами – был у них даже один оленевод – можно было воевать. Они быстро впитывали – с пылью и копотью – это знание. Но Мартыненко, разумеется, был пока на вторых ролях. Первым был Олехнович. Этот по виду холеный барчук, маменькин сынок, вскормленный пампушками и сметаной, оказался неприхотливым, неутомимым командиром. Он быстро осунулся, согнал жирок, перестал стричь усы, и они закустились, скрывая пухлые губы. Если утро заставало его в полку, то он не разлеживался до завтрака, а сам выбегал на кросс во главе чертыхающейся, прокашливающейся роты. Правда, на турнике он не мог соперничать с Мартыненко, неспроста же тот с младых ногтей готовил себя к службе отечеству (и как-то чуть не утонул, переплывая на манер Боливара, пруд со связанными руками; уточнение – Боливар переплывал Ориноко). И в рукопашном бою Мартыненко держал высокую планку (над его койкой висел портрет Брюса Ли). Но азарта у Олехновича было не меньше. И вскоре выяснилось, что даже больше. Азарта войны. Свое обещание, данное в тот злосчастный день Блыскову со снесенным черепом, Олехнович старался выполнять. Не всегда это ему удавалось. На операции могли присутствовать «зеленые» – афганские военные или кто-то из штаба армии, и тогда пленных отвозили на допрос в полк, потом передавали «зеленым», а те уже либо сажали их, либо ставили под ружье, иногда и просто отпускали – тюрьмы были переполнены. Но уж если разведрота действовала сама по себе, тут «закон Олехновича», как называли его солдаты, да и офицеры, срабатывал безотказно. В полк рота возвращалась без пленных. И это не значит, что они сходили впустую. Олехнович прикладывал максимум усилий, чтобы они не зря мерзли ночью в арыках под осенними звездами или плавились в душной тьме. Не то что другие командиры.

Вообще, военная жизнь порой напоминает какой-то букварь. Все грубо и показательно ясно. Вот, например, случай со старшим лейтенантом Борисом Лекмановым. Он водил свое подразделение в засады, но, как правило, возвращался ни с чем. За ним решили немного последить, внедрили в роту информатора. И что же выяснилось? Лекманов выезжал или выходил пешком на «боевые» как все, как тот же Олехнович: деловито, осторожно. Но затем начинались странности: нечаянный выстрел, самопроизвольно включившийся фонарик, недопустимое приближение к жилью в светлое время суток, передвижение по открытой местности, в то время как можно было воспользоваться руслом сухой реки, например, или кяризами – сетью подземных галерей и колодцев. У него не было потерь. Но откуда потери, если ты воюешь с мыльными пузырями? Лекманова предали суду чести. «Он трус и недостоин звания офицера». Офицером-то он все-таки остался, но был переведен в хозвзвод, а потом и вовсе в Союз. Продолжать службу с таким клеймом мог только сумасшедший. Что с ним случилось дальше, неизвестно. Когда Мартыненко представлял себя на его месте, озноб пробивал лопатки. Лекманов, скуластый, сивочубый парень, был косноязычен, на суде чести, проходившем в модуле, в комнате отдыха, он нес какую-то околесицу, пытался оправдываться и даже философствовать… Жалко и смешно. «Либо ты воюешь, либо “гули-гули” разводишь, но тогда ты шпак!» – бросил ему кто-то. И Мартыненко был с этим согласен. И кошмар, приснившийся несколько дней спустя, был таков: судят его, несбывшегося Боливара. Обвинителем выступает историк Старыгин. На суде присутствует Лида. Как будто я сочинил эту историю, так что теперь приходится иллюстрировать ее отрывками «Илиады» или «Югуртинской войны» Саллюстия, а не стишками лесбийки Сапфо и гиганта древнего секса Овидия. Разве история не держится на битвах, как древний мир на китах и черепахах? Человечество в историческое время, исключая эпоху первобытного общества, только и делает, что воюет. Да и в первобытное время не могло не быть стычек, просто никто их еще не описывал. И дело не только в территориях, выходах к морю и на всемирные перекрестки. Война – это особая форма познания мира. Не потому ли и не был уничтожен первый воин – Каин? Печально, но факт: войны стимулируют прогресс. Хотя Жорес и говорил, что война – прогресс варваров. Ну а если по-другому мы не можем? Мирный атом, прыжок в космос… В войнах встречались цивилизации. Слабые покорялись сильным, что только шло им на пользу. Взять хотя бы Индию. Индия научилась демократии и английскому языку.“Give peace a chance”. Да, мистер Леннон, у всех есть шанс присоединиться к сильным. Таков мир, и виноват ли учитель истории? Виноват? Так отрубите ему руки и вырвите язык.

Впрочем, это уже была не речь из сна, а отрывок из письма, утонувшего в сугробах осиновой отчизны Старыгина. Но примерно то же он мог бы говорить и на суде.

И Мартыненко, в общем, был с ним согласен. Только практическое осуществление теории он хотел бы немного подправить.

Он исключил бы из «военного искусства» некоторые понятия напрочь.

…После одной операции по прочесыванию кишлака начальник разведки Давыдов приказал емуустранитьнаводчика ввиду его явной неблагонадежности, а он «слишком много видел».

Услышав этот приказ, отданный обыденным тоном, но и с какими-то устало-доверительными нотками в голосе, лейтенант на мгновенье оцепенел. Никаких признаков неблагонадежности за наводчиком, то есть информатором Зарьябом, с которым они провели уже не одну операцию – правда, с мизерными результатами, ну что ж, информаторы душманов тоже не дремлют, – лейтенант не замечал… Но – начальнику разведки майору Давыдову, вошедшему в Афган в числе первых, еще в семьдесят девятом, и бывавшему здесь в командировках даже еще раньше, наверное, было виднее? В подробности он не вдавался, просто приказал – а может, даже попросил? – ликвидировать наводчика, кратко объяснив причину, и все. Мартыненко вдруг подумал, что это какая-то проверка – для него. Ведь застрелить наводчика мог и сам майор, он не гнушался черной солдатской работы, Мартыненко видел его в деле. За что все солдаты относились к нему с симпатией. А разве Боливар не стремился завоевать симпатии простых солдат? пастухов? крестьян? Хотел бы Мартыненко получить хотя бы крупицу авторитета Давыдова, курносого сутулого майора с пасмурным взглядом карих небольших глаз. Но… устранять Зарьяба, решившего сотрудничать с властями? С этим тридцатилетним смуглым афганцем они обменивались через переводчика не только соображениями, относящимися к делу, но и вопросами частного характера… черт, неуклюже как-то звучит, но поневоле сбиваешься на этот официальный тон, как будто даешь показания. А в показаниях не должно быть никакой лирики, только факты, канцелярский язык лучше всего приспособлен для установления истины. Нет? Вообще лучше бы для этого использовать формулы. У Зарьяба не было семьи, ему не хватало денег, чтобы к кому-либо посвататься. Родители у него умерли от тифа, если Мартыненко верно понял, и он воспитывался у каких-то родственников, которые однажды уехали в Пакистан, бросив его, и он сам добывал свой хлеб как мог. Возможно, сотрудничать с властями его и подвигло желание скопить денег на жену. Не исключено, что он мог быть и двойным сотрудником: так быстрее наберешь нужную сумму. Но – пускай этим занимаются спецслужбы, если есть такие подозрения, при чем здесь лейтенант разведроты отдельного мотострелкового полка Леонид Мартыненко? И почему не возвращается из засады на другом краю долинки Олехнович?

Все эти соображения, как обычно бывает, мгновенно пронеслись в голове лейтенанта, и – он поступил вопреки разумным доводам и своим наклонностям и намерениям. Придав лицу безмятежное выражение – разве это возможно? что за гримаса была у него? – он направился к Зарьябу, курившему в отдалении на корточках. «Зарьяб», – сказал он. Тот вопросительно посмотрел на него снизу, наморщив лоб, улыбнулся. «Э, Зарьяб», – снова сказал Мартыненко, и афганец встал, улыбаясь, кивая. Мартыненко проглотил комок и кивнул ему, предлагая отойти в сторону. Что подумал афганец? Мартыненко нужно было увести его с глаз солдат, хотя ясно было, что случившееся мгновенно всем станет известно.

Нет, все-таки это была какая-то другая реальность. Обычные мерки к ней не подходят. Сухие протокольные слова ничего не передают. Это была горячечная реальность, пропитанная запахами каких-то растений, ив по берегу высохшей реки, запахом навоза, наносимого со стороны кишлака у плоского холма, блестящего на солнце своими камнями, как рыба чешуей, гигантская рыба, окаменевшая с тех пор, когда в этих степях плескалось доисторическое море, – а теперь все погрузилось в океан праха, лишь подует легкий ветерок, и в воздухе засквозят его волны, пока еще прозрачные, но уже ощутимые, они прокатываются через людей и предметы, покалывая кожу, утомляя глаза, вспарывая дыхание, и, если ветер усиливается, тяжелеют, становятся зримыми, танцуют, словно дервиши, и могут вздыбиться девятым валом самума и захлестнуть людей, камни, деревья, дома, горы, небо. Но даже и без малейшего ветерка в воздухе нагорья всегда что-то вибрирует и дрожит, как будто натянуты тросики мин в несколько ярусов. Бьет солнце, оно излучает силу, молодость, смерть. Где-то звучит голос Ильи Старыгина, рисуются сычевские сугробы, мелькают зеленые глаза Лиды, и в какие-то учебники и книги уложены деяния героев прошлого, неоднозначные деяния государей и полководцев, Че Гевары, блуждающего в сельве, Симона Боливара, переплывающего Ориноко.

…И сероглазый лейтенант, невысокий и крепкий, в сетчатом маскировочном костюме, еще не выгоревшей панаме с простой пластмассовой зеленой звездочкой, с двумя подсумками на портупее и с укороченным автоматом на плече, идет рядом со смуглым мужчиной в желтоватой от пыли чалме, длиннополой рубахе, шароварах, сандалиях на босу ногу и в темной жилетке без пуговиц. Они неспешно шагают к камням… Может быть, для того, чтобы взойти на них и окинуть взглядом местность? Думает про себя Зарьяб? Или – что он думает? Доверял ли он полностью шурави? Ну уж этому, с открытым лицом, – да. То есть ничего не ожидал именно от него. Мартыненко ощущал… Черт! Откуда он помнит, что он ощущал? Нет, и в этом сообщении кроется какая-то неправда, как и в сухих протокольных фразах.

Он плохо понимал, что происходит – уже произошло, как только он не возразил Давыдову, перехватил потной ладонью матерчатый ремень автомата и обернулся к сидящему в отдалении на корточках Зарьябу, посмотрел, как он курит, и молча двинулся к нему. Вот в этот момент, когда он посмотрел, все и решилось. Решилась судьба Зарьяба (думалось тогда Мартыненко:толькосудьба Зарьяба).

Ну, что такое Зарьяб? Всего лишь имя, какие-то сведения о прошлом, потертая жилетка, чалма, очень темные карие глаза, подстриженные усы, бритый подбородок. Запах пота, табака, пакистанских сигарет“Red & White”, чего-то еще специфического, горьковатого, чем пахли все афганцы; растрескавшийся ремешок часов; улыбка, белые зубы. Афганцев считают суровыми людьми, диковатыми. Но они умеют улыбаться как никто другой. Или именно потому их улыбки и кажутся особенными?

Неизвестно, почуял ли что-то Зарьяб? Конечно, ему должно было показаться странным то, что они идут только вдвоем, без переводчика… И он раскурил на ходу еще одну сигарету, лицо Мартыненко овеяло приторной волной. Мартыненко никогда не курил, даже не пробовал, от табачного дыма у него болела голова. Жест афганца был жалок, попытка ухватиться за соломинку. Он покосился на него. В смуглом лице было что-то лихорадочное? Или все-таки оно оставалось спокойным?

Нет, что-то лихорадочное было в самом воздухе, что-то характерно южное, изобильное, житель полунощных северных краев хорошо это чувствует, и поэтому северяне всегда испытывают на юге беспокойство… Но при чем здесь это?

Мартыненко вдруг налился тяжестью, от макушки под горячей панамой до пяток в кожаных ботинках, его тело покрыли мириады капелек, он немного приотстал, пропуская афганца, тот послушно прошел вперед, странно улыбаясь, хотел повернуться к лейтенанту, но он опередил его, одним движением выставив короткоствольный автомат без приклада с дулом, напоминающим черный цветок, перехватив теплое от солнца цевье и нажав на клюв или коготь. Пули вошли в жилетку на спине, Зарьяб дернулся, нагнул голову, как будто собираясь долго и быстро бежать, но не сумел сделать и шагу, рухнул набок и еще был жив, ломая скрюченными пальцами горящую сигарету, – и вдруг замер. Кровь обильно вытекала из простреленного насквозь тела афганского наводчика, из-под лопаток и груди, живота, расплывалась по сухой жесткой земле. Во рту Мартыненко было сухо и горячо. Он сжимал цевье и рукоять, испытывая ненависть, желание выпустить еще очередь, закричать, но лишь внимательно глядел, сузив глаза, вбирал в память, впитывал ею, как губкой кровь, смешанную с пылью, ясно понимая, что прежнего Лёни Мартыненко, Мартына, нет и что на этом закончился егопуть Боливара. И какая теперь разница, что будет – было – дальше?

5

Но операцию никто не отменял, и Мартыненко продолжал ждать вместе с остальными в стылых скалах, положив автомат на камни; ему, конечно, как и всем, хотелось встретить караван и выполнить задачу, и в то же время он не возражал, если бы тот не появился вовсе. Ведь уже ясно было, что основная проблема здесь – это граница, и она неразрешима. По крайней мере в ближайшее время. Караваны столетиями перемещались с юга на север; вдоль границы между Пакистаном и Афганистаном находилась зона свободных племен – название говорит за себя. Там обитают племена кочевников, пуштунов, не признающих ничью власть по обе стороны пограничных гор и пустынь. Контролировать все караванные дороги и тропы ни у афганцев, ни у Сороковой армии недоставало сил. Вообще выполнение операций вблизи границ всегда было чревато конфликтом еще и с пакистанской армией. Власти Пакистана только и ждали удобного случая, чтобы раструбить миру о расширении советской агрессии. Время от времени вертолеты, самолеты и группы оказывались по ту сторону призрачной границы и, поняв свою оплошность, спешили убраться восвояси. «Восвояси»… Где это «восвояси» на самом деле? По эту сторону границы были такие же безликие кишлаки, степь, горы и непроницаемые лица аборигенов.

Полк перехватил уже не один караван с оружием; но это ничего не значило; караваны шли и шли: верблюжьи, лошадиные, автомобильные; и не было в природе таких сильных птиц, которые могли бы нести тюки с минами и цинками, полными патронов, а то бы духи рекрутировали и их.

Костров зажигать было нельзя, мерзлую перловку с тушенкой солдаты выковыривали штык-ножами, Олехнович – своим трофейным, с резной рукоятью в серебряных звездочках; сгущенка тоже закаменела; только вода, согреваемая телом, еще текла из фляжек. Мартыненко грыз галеты с сахаром. Солдаты мучились без курева: Олехнович велел прапорщику у всех собрать сигареты. И сам терпел.

День угасал. Направо краснел запад закатом. Небо быстро приобретало угрожающий цвет, фиолетово-багровый; потом оно почернело и все исполнилось звезд, серебряных, как на ноже Олехновича, и красноватых, зеленых, всяких; они были огромны, трепетны, будто неведомые существа, пустившиеся в странствие по Млечной дороге. Статистика и астрономическая цифирь всегда нагоняли тоску. Количество погибших, заболевших и парсеки расстояний, масса космических тел… Но тут же и удивление берет: как это «я» все объемлет? «Я» – пылинка, соринка, ничто. «Я» любит, «я» страдает, болеет, ждет. Статистике и астрономии нет до этого дела. Мартыненко вдруг проясненно подумал, что есть на свете статистические люди: их не берут от всего этого ни тоска, ни удивление. Наверное, все цари – такого сорта люди. И правители. А удивляемся и тоскуем мы, дураки.

Вскоре было уже не до звездных красот в камнях, обжигающих, как железо. Ватный спальник пробирал холод. В полночь все уже стучали зубами. И только что не выли на звезды. В такую ночь можно было не назначать часовых: мало кто спал, почти вся рота бдела. После зимних засад каждому солдату надо давать медаль за выдержку или хотя бы водки; но тогда медалей не хватит, а водку – будут пить дома, тот, кто вернется.

Утро все-таки наступило. Все зашевелились… Хотя и всю ночь вертелись (как шелудивые поросята, пошутил прапорщик, на что Мартыненко заметил: шелудивые – точно, насчет поросят не уверен). Просто сейчас их можно было видеть, хмурых солдат в горчичного цвета бушлатах, в цигейковых шапках с завязанными под подбородками ушами. Доставали из вещмешков все те же галеты, перловку с тушенкой; кто-то отходил под прикрытием скал отлить. Мартыненко снял рукавицы и, зачерпнув пригоршню крупчатого снега, принялся «умываться». Все смотрели на него с содроганием. Его лицо покраснело, как будто по нему шваркнули наждачкой. Он знал, что ротному, Олехновичу, это не под силу, с его нежной кожей. Они соперничали изо дня в день, это было ясно. Хотя Мартыненко уже и расстался с лейтенантскими иллюзиями насчет своей миссии. Но что же он должен был делать теперь? Это движение уже нельзя было остановить. Кроме пути Боливара ведь есть и другие – путь воина, офицера. От него Леонид не отрекался. Он полагал, что примерно в этом и состояла вера прежнего командира, Блыскова, которую он обещал продемонстрировать «по ходу дела»: оставаться офицером несмотря ни на что. Но возможно ли это? Мартыненко был уверен: да. Ему мерещился некий срединный путь, между двумя крайностями: Олехновичем и Лекмановым.

Нечаянно коснувшись после снежной процедуры автоматного ствола, почувствовал, что кончики пальцевзалипли, мгновенно отнял руку, испытав боль, даже посмотрел, не остались ли на металле кусочки кожи. Нет, человек слишком чувствительное существо. И странно, как ему удается бросаться навстречу огню и свинцу. Еще поразительнее заставлять делать это других. И солдаты тебе подчиняются.

Караван появился внезапно.

Вдруг среди теней и солнечных сполохов на жестком твердом снегу как будто возникли еще какие-то тени. Это были тени как раз того времени, что овладело здесь всем: космическим небом, камнями в трещинах, снегом, который явно никогда не таял, древней караванной тропой. Тени мерно двигались, это была вереница горбоносых животных с тюками и сопровождавших их людей в темных чалмах, накидках, с темными лицами. От переднего верблюда тянулась веревка к тому, что ступал позади, от того – к следующему, и так до самого последнего. Всего было семь верблюдов, пятеро погонщиков. Мало.

Он сразу выхватил лицо одного из погонщиков, необычайно живые пристальные черные глаза, смуглый удлиненный лоб, нос с горбинкой, толстые губы. И кажется, его губы шевелились. Он или жевал, или что-то бормотал, или напевал. Мартыненко перевел бинокль. Караванщики были безоружны. На вид – обычный мирный караван.

«Группа досмотра – вперед!»

Мартыненко встал, положив руки на автомат, и начал спускаться, за ним шли ребята. Караванщики увидели их сразу. Каждый из них был уже на прицеле. Шедший впереди погонщик не останавливался. Еще ничего не было ясно. Нурдашонов зычно крикнул, взмахнул рукой. Первый погонщик продолжал шагать, поглядывая на спешащих наперерез людей в бушлатах, ушанках. Мартыненко выстрелил вверх. Караван медленно останавливался. Погонщики уныло смотрели на приближавшихся людей.

Солдаты сблизились с караваном, начался досмотр. В тюках были рулоны ткани, посуда, какая-то одежда, изюм. Мартыненко оглянулся на скалы, зная, что за всеми их движениями внимательно наблюдают, и развел руками. Тогда среди камней вырос Олехнович, он пошел вниз, оставив в группе прикрытия прапорщика.

– Нет ни хера! – крикнул кто-то из солдат.

Олехнович взглянул на содержимое тюков, хмурясь.

– Мирняк, – сказал Мартыненко то ли с облегчением, то ли со вздохом сожаления.

Олехнович хмыкнул, поглаживая усы.

– Но зачем в Тулу брать самовар? – он обернулся к Нурдашонову. – Алик, спроси-ка.

Тот вытаращил на него карие глазки.

– Спроси, куда они везут это тряпье? И что, здесь мало изюма?

Нурдашонов обратился к погонщику с благородным лицом. Тот выслушал и ответил, Нурдашонов перевел:

– Грит, короче, самое, на продажу, изюм они купили дешевле, чем здесь. В этом, мол, грит, короче, выгода торговца.

– Тащить через перевалы тот же самый изюм? Которого здесь навалом? Да вся выгода сгорит в такой дороге. Они ее уже два раза съели.

– Ну не знаю, грит, что выгода, – ответил Нурдашонов.

– А я ему не верю, – сказал Олехнович и улыбнулся в лицо погонщику. – Врешь ты, погонщик. Сколько тебе заплатили за этот рейс? И, главное, кто? Саид-Джагран? Спроси, Алик.

– Нет, грит, не Саид-Джагран, а один человек из Газни.

– Его имя?

Погонщик замялся.

– Ну, имя?

– Он грит, что его наняли в Пакистане и товар он должен доставить по адресу в Газни.

– Отлично! Мы поможем доставить. Сейчас прибудет такси, и мы доставим его прямо в Газни. Он не забыл адрес?

– Я думаю, что не стоит цепляться, – подал голос Мартыненко.

Олехнович взглянул на него исподлобья.

– А я не так думаю, – сказал он. – Я думаю, что нас элементарно надули, подсунуликуклу. Настоящий караван здесь уже не пойдет. Может, в это время он уже идет параллельным курсом.

– У них нет рации.

– Мы не знаем, кто за нами наблюдает оттуда, – Олехнович кивнул на перевал. – Короче, полетишь с нами в Газни. Скажи ему, Алик.

Нурдашонов перевел. Олехнович с интересом следил за погонщиком. Его лицо оставалось спокойным. Он перевел глаза с переводчика на офицера в бушлате с меховым воротником, в шлемофоне, подбитом белой нежной овчиной, оттенявшей его усы, высокого, здорового и немного неуклюжего.

– Что скажешь, дуст[2]? – спросил Олехнович.

Афганец заговорил.

– Он грит, – переводил Нурдашонов, – что ему вверен этот караван и он не может, самое, оставить его.

Олехнович усмехнулся.

– Ничего! Вон мужики здоровые все, доведут. А он полетит с нами.

– Мне кажется, это бессмысленно, – негромко сказал Мартыненко.

– Там видно будет, – отозвался Олехнович и, обернувшись к скалам, крутанул рукой в воздухе. Этот жест означал: вызывай вертушки. Здесь он был бог и царь.

Олехнович прошел дальше, разглядывая людей и верблюдов, остановился перед другим погонщиком, невысоким, черным, заросшим легковейной бородой, спросил громко у Алика, а этого бойца что, ранили? Чернобородый держал руку на перевязи. И его лицо сморщилось, он затараторил, покачивая руку, и начал разматывать повязки в ржавых разводах, безумно, оскалившись, отодрал последние присохшие слои и обнажил раздувшийся локоть; из небольшой ранки засочилась гнойная жижица.

– Похоже на пулевое, – сказал Олехнович.

– Нет, грит, покусал кто-то. Не пойму кто…

Олехнович покачал головой.

– Ладно, пусть не переживает, возьмем и его, полечим. Я бы всех вас взял, но мест мало.

Мартыненко с удивлением смотрел на Олехновича.

– Товарищ старший лейтенант, – подал голос Ужанков, – ну а теперь-то курнуть можно?

– Откуда сигареты? – поинтересовался Олехнович, озирая окрестные склоны. Он скалил крепкие белые зубы на солнце, щурился.

– Да вон у бабая…

– Отставить, сержант.

Около часа они дожидались вертолетов. Группа прикрытия уже курила сигареты на скалах, а группа досмотра все постилась, завидуя. Караванщики сидели кружком и молчали. Олехнович запретил им переговариваться, как будто они были пленными. Один из них предложил солдатам изюма, но Олехнович пресек попытку подкупа. Верблюды покорно стояли, пережевывая губами солнечный воздух, и хлопали длинными ресницами. Горное солнце все-таки сильно светило, и солдаты поднимали уши шапок. Но погода портилась, солнце умеряло свой пыл, тускнело, и когда послышался стрекот вертолетов, небо над горами подернулось дымчатой пеленой. Может быть, только сегодня их нагнал давешний самум? Да откуда самум зимой-то. Не показалось ли им вчера? Две восьмерки вдруг появились над амфитеатром, где так ничего и не произошло, заложили круг, и, пока один вертолет висел в воздухе, второй снижался. Верблюды и люди в чалмах смотрели на небесную машину с черным свистящим нимбом. От вертолета во все стороны разлетался снег с пылью, в воздух поднялся шар сухой травы. Олехнович ткнул пальцем в первого погонщика и указал ему на вертолет; второй отводил глаза, но сержант Ужанков взял его за плечо, и тот заулыбался, закивал, с готовностью встал и направился следом за товарищем. Остальные провожали их взглядами, ничего не говоря. Солдаты и двое афганцев исчезли в вертолете, потом внутрь забрался Мартыненко, последним Олехнович, хотя, по идее, он должен был остаться и ждать второй вертолет. Борттехник задвинул люк, и машина, дрожа и грохоча, пошла вверх, зависла. Мартыненко глянул в иллюминатор и увидел внизу уже игрушечные фигурки людей и животных. Со скал быстро спускались другие фигурки горчичного цвета. Ему ненароком вспомнился Старыгин, и подумалось, что кто-то здесь тоже вылепил все: людей и горы, некий историк, игрок; но эта игра была Абсолютно Бессмысленна. И он должен в ней участвовать.

Когда команда прикрытия погрузилась во второй вертолет и тот начал подниматься, их вертолет снялся с прикола над амфитеатром и пошел вперед. Мимо проплывали каменными ржавыми утюгами вершины гор. После бессонной ночи ломило виски. Мартыненко прикрыл глаза. Они никогда не выиграют здесь. Против них воюет все. Пустая засада, Олехнович злится и глупит. Над ним посмеются, когда он представит свои трофеи: двух несчастных караванщиков. Даже если из них выбьют признание, что с того? Караван они все равно упустили. Один из сотен, ежегодно пересекающих мифическую границу – линию Дюранда, по статистике. Кстати, даже если бы на этих семи верблюдах было оружие, это еще не означало бы, что сами погонщики враги. Здесь торгуют всем. Ружья и патроны в глазах торговца только товар, такой же как чайники и леденцы. Иногда караванщики везут оружие просто на рынок, никому конкретно. Покупатели всегда найдутся в этой стране воюющих гор.

Мартыненко открыл глаза, услышав голоса. В полумраке он увидел черные лица Нурдашонова и погонщика. Солдат кричал, наклонившись к нему. Рядом стоял Олехнович. Погонщик качал головой. Тогда Олехнович подошел к борту и резким движением раздвинул люк. Все смотрели на него, солдаты сдержанно улыбались. А они-то уж было разуверились в законе Олехновича. В проем бил холодный воздух и оглушительный рев и свист. Олехнович обернулся к погонщику с горбоносым удлиненным лицом и указал вниз, на граненые вершины, подернутые дымкой начинающегося самума. Погонщик молча смотрел. Олехнович вдруг шагнул к другому, с рукой на перевязи, и схватил его за шиворот, тот разинул рот в крике, задрыгал ногами, суя под нос старшему лейтенанту свою распухшую руку. Но Олехнович тащил его к провалу в небеса. Погонщик сопротивлялся, пытался упираться ногами, но разбитые башмаки скользили по металлу, тогда он раскинул руки крестом на выходе и тут же отдернул левую, перевязанную, словно обжегся, и сразу провалился навстречу еще сильнейшей боли. Его как будто сорвало, сдернуло с невероятной силой, и он исчез навсегда в суровых складках родных гор, растворился. Это было бессмысленно, абсолютно бессмысленно. Но все завороженно смотрели на это абсурдное представление. Даже Мартыненко не чувствовал в себе ни сил, ни желания его прервать. Это всегда оказывало такое воздействие. Тут же проносились мысли о клятве Олехновича, о Блыскове. Все цепенели, когда это начиналось. И все ждали этого. В основе действий старшего лейтенанта была какая-то примитивная, древняя наука – арифметика войны. Эту арифметику можно выразить формулой: минус-чужой дает плюс. Чем меньше непонятных чужих, тем больше надежд выжить своим. Олехнович уже был не человеком, а природным явлением, как самум, который так и не начался, к полку они подлетали снова в лучах солнца…

Никаких показаний Олехновичу не удалось выбить и у второго погонщика, с благородным лицом, – а он надеялся, что тот в страхе тут же наведет их на караван с оружием. И этот погонщик тоже ухнул в пропасть под дрожащим брюхом вертолета, и шагнул туда сам, за ним только накидка вскинулась. И все были подавлены и довольны увиденным, пережитым. Чужая смерть только вначале действует угнетающе, потом тебя охватывает радость, переходящая в эйфорию: и на этот раз не ты, ты – песчинка, пылинка, микроскопическое значение, – ты жив и все еще объемлешь мир непомерных величин, а не он – тебя. Ты – в плюсе. Хотя уже и порядком устал.

6

Но служба, война продолжалась. Олехнович отказался от очередного отпуска, отказался и Мартыненко. Начальство не возражало. Солдаты и прапорщик удивлялись. Что тут скажешь. Даже повара, клубные работники подключались к психическому полю войны, хотя и не в той же мере, что и разведчики, пехота. Разведчики и пехота были наэлектризованы, сквозь них проходил ток высокого напряжения. И часто солдаты, офицеры действовали вопреки логике, вот и все. Впрочем, логика тут была. Олехнович боялся, видимо, своего Максима; ну а Мартыненко не хотелось уступать сопернику.

Все устроилось неожиданно, соперничество прекратилось в один день, и отдохнуть Мартыненко все-таки довелось.

В этот день он играл в шахматы с Эдуардом Петровичем. Кэп любил разведчиков, на полковых и войсковых операциях один взвод всегда держал под рукой, называя его личной гвардией, не доверяя охрану КП пехоте. Часто ему приходилось защищать разведчиков от нападок начштаба и его присных. В полку было двоевластие.

Внезапно принесли шифрограмму. Эдуард Петрович читал ее над шахматами. Прочитав, поднял водянистые глаза на сероглазого старшего лейтенанта. И медленно сказал, что возле Рабата в кяризах трупы, гильзы от АК-74 и следы гусениц…

Мартыненко сразу понял: Олехнович.

Впервые Мартыненко бездельничал в то время, когда рота была на боевых, сидел в теплой комнате в чистой тельняшке, в выглаженном хэбэ перед шахматной доской. Ну да, только что прибыл из госпиталя, валялся три месяца, угодил туда прямиком из кяриза. История нелепая.

На очередном выходе нужно было проверить кяриз[3], добровольцев не находилось – совать голову в глотку дэва[4]. Мартыненко это разозлило, и он полез сам, хотя командир не должен этого делать. Ну, опять же, уставы – хороши на бумаге, на сыром зимнем ветру в степи близ кишлака без единого деревца (просто голые они не были заметны в тумане) бумажные предписания рвутся и расползаются в клочья. У Мартыненко был автомат, фонарик, гранаты на поясе, индпакет на рукаве. Следом полез солдат, татарин Сагаутдинов, по кличке Гриня. Их опускали на тросе в сырую мглу. Внизу с тихим хлюпом бежала подземная речка. Гриня попросился вперед. В голосе его не слышалось ни капли сомнения или надежды на то, что командир не пропустит, сам пойдет. Мартыненко это понравилось, Гриню он не пропустил, велел идти сзади. Включил фонарик. Некоторое время удавалось идти посуху, но вот берег скрылся в темной воде. Мартыненко послал вперед луч, собираясь поворачивать, как вдруг заметил вдалеке на противоположном берегу ящик. Привязав фонарик к стволу АК, вошел в воду. Она и летом-то была холодной, что говорить о зимней подземной реке. Добрался до дальнего уступа, осветил ящик, взялся за крышку и, легко подняв ее, откинул тряпку. В ящике были уложены винтовки, «Буры», или «Ли-Энфильды», бурами их прозвали из-за того, что их использовали еще в англо-бурскую войну, по крайней мере первые модификации. Посветил Грине, подзывая его. Нагрузил несколькими винтовками и приказал тащить назад. Дожидаясь, пока Гриня вернется, вдруг уловил запах табака или чего-то другого… чая, что ли? Мартыненко не курил, чутье отменное. Точно: откуда-то тянуло травянистым запахом. Решил пройти дальше. Здесь река делала крутой поворот. Шел по колено в воде. Заглянул за выступ, послав вперед луч фонарика – и сразу увидел большую пещеру, в которой с комфортом устроились несколько человек в чалмах, одни сидели, другие полулежали, держа в руках пиалы, наверное, из термосов: это была моментальная фотография, зрачки твои запечатлели ее на всю жизнь. В следующий миг афганцы закричали, Мартыненко тоже заорал, и фотография вскипела огненными рубцами и красными дырами, бил, пока не выпустил весь рожок, вставил тут же другой, но пулю заклинило. Оглохший побежал назад. «Что делать?!» – закричал Гриня, бредущий со второй гроздью винтовок по речке. Толкнул его, давай, мол, к выходу. Первым на тросе вытащили Гриню, Мартыненко в это время держал под прицелом галерею, взяв автомат у сержанта, но никто не появлялся из хлюпающей тьмы. Привязал к тросу последние винтовки, крикнул, чтоб поднимали. Трофеи поплыли вверх – и вдруг его ткнули лицом в каменную тьму, и сразу стало тихо.

Подземная тишина тысячелетий снизошла на него. Сколько она продолжалась, неизвестно. Могла бы продолжаться бесконечно. Но он открыл глаза и сообразил, что находится там же, в каменной утробе афганской земли. Лицо заливала кровь, голова гудела. Значит, кто-то дотянулся до него из пещеры, подумал он и выпустил очередь по галерее, пули завизжали, отскакивая от каменных стен, разбрызгивая воду. Сверху кричали что-то. Он задрал окровавленное лицо. Надо было отсюда выбираться. Взялся за трос и неожиданно наткнулся на «Ли-Энфильд» с тяжеленным прикладом, недоумевая, откуда он здесь взялся… И понял, что винтовка выскользнула из связки и ударила по голове. Повесив ее на плечо, начал выбираться. Рукавицы давно были утеряны, и трос ранил ладони. В голове мутилось, подкатывала тошнота, кровь текла за шиворот, напитывая воротничок хэбэ, тельняшку. Он был примерно на середине, когда внизу что-то глухо загудело, что-то несущееся по галерее, – и вырвалось ввысь, хлестнув по ушам. Взвыл от боли. Но сумел сообразить, что это было, и снова закричал: «Не бросать гранаты!» Последние метры подтягивался безумно долго. Слышал сквозь гул в ушах, как начальник разведки подбадривает: «Ну, ты же все можешь. Давай, парень» – «Не бросайте гранаты», – снова попросил. Протянулись руки, наконец ухватились за бушлат, поволокли вверх. Увидел заснеженную степь, стены вдалеке, технику, лица солдат – и отключился и не приходил в себя, пока не привезли в полк; следующий раз очнулся в Кабуле.

В кабульском госпитале подхватил брюшной тиф и – не в кяризе, а на больничной койке – чуть не отдал богу или кому там еще душу и тело. Но выкарабкался и из этой ямы. Вернулся в полк, на очередную операцию не поехал, сидел с кэпом за шахматной партией, когда пришла шифрограмма.

До сих пор Олехновичу удавалось держать обет без каких-либо последствий, на его счету было порядочно отправленных к праотцам духов… или похожих на них лиц. В большинстве своем это были расстрелянные в пылу схватки, пусть они и успевали бросить оружие и поднять руки. Те двое погонщиков были исключением. Мартыненко и сам не всегда удерживал указательный палец на спусковом крючке. Это не так-то просто, пусть профессора «благородной войны» когда-нибудь попробуют войти в эту реальность огненно-солнечного мира, раздираемую воплями, вспышками и очередями, воем осколков и глубоким посвистом «всыу!», сулящим прохладу, от дыхания которой судорогой сводит члены.

Тридцать два человек из Рабата взяли не в бою, а при помощи наводчика и процедуры фильтрации: выгнали из кишлака всех мужчин и провели мимо машины со спрятавшимся внутри наводчиком, то есть стукачом. По версии этого наводчика, почти все мужчины от восемнадцати до пятидесяти были мятежниками. Требовалась перепроверка. Олехнович приказал всех отвести к кяризам. Какая еще перепроверка! У него – нюх на душманов. Интуиция Олехновича подвела. Из тридцати двух расстрелянных жителей только пятеро, как выяснилось впоследствии, были участниками сопротивления. Олехновича и Андрющенкова, любителя рок-н-ролла, с сержантом Ужанковым заключили под стражу и увезли в Союз, в Туркмению. Вскоре забрали и Эдуарда Петровича, хотя он только играл в шахматы… Как и ты.

Олехновича, Андрющенкова, Ужанкова и Эдуарда Петровича судили; срок отбывали только двое: Олехнович – восемь лет, Андрющенков – четыре года, остальные попали под амнистию – умер очередной генсек. Сержант потом написал – уже из Союза, – что если бы Мартыненко был с ними, ничего этого не произошло бы, «все-таки Олехнович вас стеснялся». Мартыненко как будто обдало волной самума, жестокого и горячего.

Но что было делать? Вместо Олехновича командиром роты стал ты, в роту прибыли еще один лейтенант и прапорщик. И вы готовились к очередной операции.

7

Говорят, у каждого есть своя книга, которую он пишет всю жизнь.

«Арифметика войны» – так называется моя «книга», думал Мартыненко.

Полк готовился к операции.

Перед Ургунским ущельем застряла афганская дивизия, что-то около 500 человек. У них сожгли около 80 машин. Дивизия оказалась в тисках между Ургунским ущельем и Пакистаном. Были раненые, убитые. Провизия заканчивалась. Боеприпасы тоже. Полк готовился выступить на выручку. Командир полка собрал офицеров передпесочницей, где штабные уже налепили лунный ландшафт, и показал, как вы будете действовать: подъезжать к Ургуну, выставлять посты и т. д. После игры командир повел тебя к себе в кабинет и там сказал: «Ну а теперь слушай, что будешь делать ты». Мартыненко выслушал внимательно. Командир помолчал, глядя в окно на автопарк, где все было в движении, обернулся к нему и произнес уже совсем другим тоном – усталым, раздумчивым: «Если задача кажется тебе слишком… – он подбирал слово, – сложной, можешь отказаться». Мартыненко только посмотрел на него и ничего не ответил. Командир ждал, не спуская с него въедливых карих глазок. Его смуглые щеки лоснились от пота. «Ну что?» – спросил он. «Разрешите идти готовиться?» – спросил Мартыненко.

Задача, поставленная командиром, была предельно проста и ясна. Ни своим офицерам, ни тем более солдатам Мартыненко тем не менее не раскрывал полностью замысел. Подготовка шла обычным чередом, в машины грузили цинки с патронами, снаряжали пулеметные ленты, ввинчивали запалы в гранаты, старшина раздавал сухие пайки, медпакеты, солдаты плющили новые адресные гильзы взамен утерянных, очень удобная, практичная вещь: металл и огонь могли обезобразить человека до неузнаваемости, и тогда гильза с фамилией и адресом была единственной ниточкой, связывающей тело с его прошлым. В ночь перед выходом Мартыненко тайком от остальных офицеров надел чистое нижнее белье, написал письмо Лиде, запечатал его и положил в свою тумбочку. Как обычно, во второй половине ночи вышли, колонна утонула в черной пыли, тяжело пахнущей соляркой и полынью, над ними затмились все южные звезды. Спать не хотелось. Ты уже привык не спать ночами. Для тебя привычен был вид ночной степи, ночных гор. Впрочем, сейчас вы ничего не видели, слепо ползли, машина за машиной, лязгая гусеницами, рокоча моторами, иногда переговариваясь друг с другом по связи.

Утром оставили позади степь и вошли в зону гор. Это еще были отдельно стоящие сопки, скалы. Начались подрывы. Мина разула танк, другая вырвала колесо ЗИЛа, но при этом никто не пострадал. Без особых приключений добрались во второй половине дня до горных хребтов, бронетранспортер командира вырвался вперед и подорвался на фугасе, сверху открыли огонь, водитель и пулеметчик были убиты, радист ранен, командир кричал по связи: «Буревестнички, где вы, мать вашу!..» У него позывной был – «Чайка». Разведчики поспешили на выручку, вытащили радиста и командира из опрокинутой машины, ведя огонь по горе; ее надо было брать штурмом; солдаты спешились, пошли вверх под прикрытием пушек, пулеметов и скорострельных гранатометов. Три или четыре часа спустя столовая гора был захвачена, среди камней застряли мертвецы в окровавленных длиннополых рубахах и шароварах, в сандалиях на босу ногу и в старых растоптанных армейских ботинках, рядом валялось оружие: автоматы и ружья. Ты наклонился, чтобы поднять нож, и в этот момент тебя кто-то сбил с ног, ты рухнул на камни, раздался выстрел и сразу еще один. Мартыненко вскочил. За камнем испускал дух, дрыгая ногами, афганец с рыжей бородой. Кто-то из подоспевших ребят снес очередью ему лицо. «Что же вы зеваете?!» – крикнул Гриня, ангел-хранитель с кривыми ногами и скуластым неказистым лицом. Мартыненко потер колени, потом почувствовал, что ткань липнет к ним, засучил. Колени были разбиты. Санинструктор присыпал ссадины стрептоцидом. Все были живы.

Отсюда, с плоской огромной вершины, открывался вид на поросшие кедром стены гор и вход в Ургунское ущелье. Ущелье тлело под вечерним солнцем, искажая свои очертания потоками жаркого воздуха. Внизу текла речка, зеленели сады небольшого кишлака. Здесь, на вершине, находилось кладбище с плоскими перьями камней и древками с зеленой тканью; а вдалеке паслось как ни в чем не бывало стадо! Кэп вышел на связь и объявил, что план начинает осуществляться. Это означало, что на рассвете колонна пойдет в обход, а Мартыненко с пятьюдесятью солдатами войдет в ущелье, имитируя продвижение целого полка. 50 человек должны были спасти 500 афганцев и 1000 советских. До утра разведчики должны были находиться здесь.

Красное солнце висело в дымке над плоскими вершинами, и они чувствовали себя какими-то марсианами. Прапорщик Гиджэу отправился с четырьмя солдатами к стаду: оно подвигалось к краю и уже, кажется, начинало куда-то спускаться, хотя овечьи тропы явно проходили там, где засели разведчики. Прозвучали выстрелы, и Гиджэу с ребятами вернулись, волоча двух баранов. Их быстро освежевали, разделали; где среди скал можно было взять топливо? Солдаты надергали древков с зелеными знаменами, поломали их и развели два костра. До наступления темноты они успели нажарить шашлыков. Поужинав, приготовились к ночи. Трупы заминировали. Расставили посты. Двоих солдат Мартыненко отправил вниз. Наступила ночь. Труба Ургунского ущелья завыла минометами, зарыкала гранатами, защелкала очередями – на том краю началась осада запертой дивизии. А здесь было спокойно. Звезды висели рядом, уже не поймешь чьи, афганские, пакистанские или индийские. Солдаты, свободные от постов, храпели в теплых камнях, накрывшись накидками афганцев. Мартыненко тоже прилег, заложил руки за голову, собираясь предаться созерцанию звезд и размышлениям о малых и больших величинах. Но от курдючного жира забурлило в животе. Говорят, после него нельзя пить воду, а он напился и теперь мучился. Наконец стало невмоготу, и Мартыненко поспешил в укромное место, сказав часовым, что сейчас вернется. Сойдя немного вниз, среди валунов он едва успел расстегнуть ремень и спустить штаны… Чертов курдючный жир. А тут как назло снизу поднимается кто-то из двоих часовых, Зайцев или… Чепель? Да, судя по росту, – он. «Чепель!» – окликнул Мартыненко, чтобы тот сдуру не всадил в него очередь. И тут же увидел, что на голове у Чепеля чалма. Автомата Мартыненко с собой впопыхах не взял. Чалма огрызнулась вспышкой, второй, он кинулся наутек, толком не натянув штаны, пули вдогонку прыгали по камням. Но тут сверху ударили ребята. До позиции Мартыненко уже добежал в застегнутых штанах, так что никто не заметил позорного отступления. Ночные визитеры исчезли так же внезапно, как и появились. Мартыненко опасался, что Зайцева с Чепелем нет в живых. Но те были целы и невредимы на своих местах. Как здесь в узком месте среди скал просочились афганцы, остается загадкой. Ночь он уже не спал.

На рассвете после артподготовки разведрота вошла в первое ущелье. Впереди полз единственный танк. Рота ехала на гусеничных бронемашинах. Было тихо. Ну, если не считать лязг и рокот шумом. А он шумом не казался после гаубичной канонады. Разведчики погружались в царство наэлектризованной тишины, как в молчащее грозовое облако. Теперь уже все знали, что предстоит, Мартыненко на рассвете сказал. Говорил, глядя на хмурые мальчишеские лица… Впрочем, у некоторых были лица уже забубенных мужиков. Афганское солнце быстро старило их. Что я мог предложить им? То же, что и кэп мне. Но никто из них не воспользовался возможностью остаться. В общем, честно говоря, это вполне ритуальная фраза. Остаться, когда остальные идут, значит обречь себя на жизнь изгоя. На моей памяти не было таких смельчаков. Тем не менее все ее произносят. Зачем? Чтобы создать иллюзию добровольности: вы сами принимаете это решение? С добровольцами легче воевать. И – потом проще справляться с памятью о них, тех, кто не вылез из глотки ущелья.

В ущелье пахло пылью и гарью, серые скалы угрюмо смотрели на нас. Под гусеницами курилась пыль, впрочем, негустая, все-таки здесь кругом были камни. Дорога поворачивала направо, прижимаясь к острым граням скалы, пулеметчики держали ее под прицелом; стволы были направлены и на скалы другой стороны ущелья. Наша маленькая колонна шла, ощетинившись, как еж или даже как мангуст, готовый к встрече с коброй. В этом ущелье иное течение времени, я это понял, взглянув на часы после того, как танк приблизился к граненой скале и спокойно прополз дальше, а за ним и вся колонна, – взглянул и понял, что с начала нашего движения не прошло и пяти минут. Мы входили в какие-то плотные слои пространства и времени, я заметил, что мое дыхание замедлилось. И еще семь минут мы приближались к какой-то черной дыре, где время должно было вовсе исчезнуть, я дышал все глубже и реже – и за мгновенье до того, что должно было произойти, внезапно понял, что это не произойдет. Воздух окаменел, он давил на грудь, плечи, как будто бы где-то всходило Каменное Солнце, наполняя своим плотным сиянием все вокруг. Но вдруг из самого центра его покатилась волна, и загустевший воздух раскололся, все зажмурились и пригнулись к броне, кто-то даже лег, и вся картинка качнулась перед глазами. Мне показалось, что наша БМП в самом деле оседлала волну – такой вдруг зыбкой стала земля. У Бакеренкова на лице отразился ужас. Побледнев, он судорожно уцепился за рычаги, не зная, что делать и как удержать лязгающую машину, готовую соскользнуть в какую-то пропасть, воронку, хотя дно ущелья было по-прежнему прочным на вид. Но зато по склонам неслись, окутываясь пылью, гигантские валуны. Танк остановился без моей команды, за ним и остальные машины. Это было самым разумным: ущелье здесь немного расширялось. В горах нарастал грохот, как будто на них обрушились тонны бомб, которые почему-то не взрывались. Да и в стремительно разгоравшемся небе не было видно никаких самолетов. Все солдаты высунулись из машин и, онемев, смотрели на ущелье, уже понимая, что стрельбой здесь не возьмешь. Но когда камни застучали по броне и каткам, а один из булыжников грохнулся на башню танка, все мигом попрятались. Еще не в силах сообразить, что же происходит, я начал запрашивать «Чайку». Но связи почему-то не было. Летящий камень с такой силой ударил по броне, что зазвенело в ушах, хотя я и был в шлемофоне и вслушивался в эфир. И снова это повторилось: Каменное Солнце содрогнулось – на этот раз сильней, и я увидел, как позади обвалилась скала, а Бакеренков вдруг закричал, высовывая автомат и указывая им на склон слева, на котором откуда-то появились люди, они как будто выскакивали из-под земли; еще продолжая кричать, Бакеренков выпустил трассирующую очередь по разбегающимся фигуркам, одна из них упала. Эфир вдруг разом ожил, я приказал открыть огонь и затем услышал «Чайку». «Почему молчишь?!» – сразу заорала «Чайка» охрипшим голосом. А я-то полагал, что молчат они. «Что у вас происходит?» – раздался уже голос кэпа. «Если это не новое оружие, то землетрясение», – рапортовал я, радуясь обретенной способности соображать и не представляя, какая за этим последует команда. Кэп выругался и ответил, что это он и сам знает, и приказал доложить обстановку. Я доложил. «Путь свободен?» – спросил он. Этого я еще не знал. «Двигай дальше», – приказал он срывающимся голосом и отключился, потому что горы закачались от третьего толчка. Но теперь уже в ответ стучали пулеметы, ухали скорострельные пушки. Справа тоже среди камней мелькали фигурки. Надо было не дать им вернуться в доты-пещеры. Я приказал открыть огонь из двух скорострельных гранатометов АГС-17, установленных на броне. Стрельба тонула в громе камней. Проигрывая операцию в песочнице, никто и подумать не мог, какие коррективы внесет сейсмическое напряжение этого брюха, разродившегося каменным солнцем. Странно было видеть, как ожесточенно бьют очередями солдаты навстречу катящимся и подпрыгивающим, словно арбузы или мячи, камням, как будто они противоборствуют самой стихии. Очень метко клали гранаты АГСы, превращая разбегающихся людей в кляксы. Некоторые из мятежников залегли и повели ответный огонь. Я приказал двигаться. Нам нужно было хотя бы выбраться из первого ущелья. Но оказалось, что валуном разорвало левую гусеницу, и танк не мог тронуться, объехать его тоже было нельзя, слева громоздились обломки скал, а справа уступ слишком круто уходил вверх. И нам ничего иного не оставалось, как захватывать господствующие высоты, хотя планом операции это и не предусматривалось в первом ущелье. Потому что основные силы находились дальше, во втором ущелье, куда мы и должны были прорваться, чтобы стянуть огонь на себя и умереть. Если, конечно, полк, пошедший по северной дороге от развилки у столовой горы, не успеет к тому времени внезапно ударить с другой стороны, оттуда, где уже и не трепыхается одуревшая от голода и ежедневных обстрелов афганская дивизия (звучит внушительно, но укомплектована она была лишь наполовину). Я отдал приказ спешиться, рассредоточиться и двум взводам подниматься по обе стороны, остальным прикрывать. Примерно через час первый взвод захватил господствующие высоты слева; второй поднимался дольше, но механики уже могли, прячась за танком, заняться гусеницей, они выбивали поврежденные куски разорванного трака и заменяли его запасным. Полтора часа прошло с начала землетрясения. Потери у нас были минимальны, одному солдату камнем все-таки перебило ступню, санинструктор перевязал его и вколол промедол; большого кровотечения у него не было. Второму, сержанту-мордвину, голубоглазому, со странным рыбьим каким-то лицом, массивной челюстью и почти белыми волосами, осколком пули разорвало шею, затылок, рана была неглубокая, но кровью забрызгало ему всю спину; санинструктор перевязал его так, что под бинтами оказалось пол-лица; мордвин достал нож и прорезал щель для рта; выглядел он устрашающе в нахлобученной побуревшей панаме; курил, всовывая сигарету в дырку рта на белой маске, а голубые его глаза казались черными. Первый солдат под действием промедола уже улыбался и что-то шутил по поводу ноги… мол, шел, поскользнулся, упал, очнулся – гипс… Но и остальные солдаты казались, как обычно, не в себе, несмотря на то, что у каждого из них не меньше десятка операций, а некоторые и со счета сбились, как и сам я. Глаза у всех блестели; движения одних были порывисты, речь бессвязна; другие, наоборот, говорили и двигались замедленно; по всем лицам плыл пот; почти все курили. Стрельба почти совсем стихла. Только снайпер пытался достать редкими выстрелами уже далеко ушедших по левому склону нескольких мятежников – те отступали без оглядки. Солдаты спрашивали у меня, точно ли это было землетрясение или все-таки применение какого-то сверхмощного и сверхсекретного оружия? А сколько баллов землетрясение? И не повторится ли оно? Парнишка с раздробленной стопой говорил, что ихний аллах оплошал. Все соглашались; в дотах были обнаружены крупнокалиберный пулемет и два противотанковых гранатомета. Если бы духи ударили со всей дурью, нам пришлось бы худо. Я с удивлением слушал их; неужели они думают, что на этом все и закончится? Солнце уже всходило над высокими горами за ущельем, покрытыми редкими кедрами. Оно было из обычной своей субстанции: водорода и гелия. Это ущелье уже брали штурмом не раз; в прошлый раз комбинация была другой: маленькая мангуст-колонна шла по южной дороге, имитируя основную силу, а основная сила ударила как раз по северному пути, там, где сейчас были мы. Здесь уже полегло немало афганцев из правительственных войск и отрядов мятежников, ну и, конечно, наших… На осыпи я заметил кустик с крошечными желтыми цветами, это была, кажется, дикая роза.

А ведь я могу оставить все как есть. Разве не выполнила рота свою задачу? Путь дальше нам преграждают завалы, их придется взрывать или разбирать. Почему же не остаться здесь, удерживая господствующие высоты? Сама таинственная сила земли, которая, конечно же, вненациональна, подарила нам прекрасную возможность: жить дальше, вот смотреть на корявый кустик розы, торжественное солнце, трепетное, а никакое не каменное; думать о далеких городах, селах на широких реках, писать туда мысленно письма, воображать лица родных и друзей, представлять, чем они сейчас заняты и вспоминают ли нас, горстку солдат в запыленной и просоленной одежке, с закопченными лицами, залезшими, как давние ратники северского князя, в пространство Иного. Мой далекий предшественник хотел добыть славу русской земле, но потерпел поражение, а его все же помнят как героя. Помнят – благодаря слову. Князь вошел в книгу. А мы здесь без лишних слов пропадем, как уже пропадали сотни и тысячи ребят. Но можем и выжить.

Я отдал приказ взводам спускаться, занимать места в машинах и продолжать движение. Все рассуждения я смахнул как пылинку с лица. Я был во власти Психического Поля Войны. И не так ли, кстати, поступил князь северский Игорь? Моя маленькая храбрая колонна поползла дальше, тараня валуны и взрывая куски скал, пока танк сам не подорвался, мина сработала не сразу, под первым катком, а посередине – в самом уязвимом месте, где толщина брони 20 мм. Детонировал боекомплект, и танк разворотило изнутри огненным смерчем, сорвало башню, выбило люки, фрагменты тел разметало по камням; в живых из экипажа никто не остался, из продырявленного бронированного брюха текла кровь, ее запах чувствовали даже за несколько метров. Но машины могли его объехать по стопе горы, наклоняясь, но не опрокидываясь, и колонна пошла в объезд.

Мы вышли из первого ущелья; перевели дух, запросили артиллерийскую подготовку, и уже через несколько минут гаубицы ударили по второму ущелью; налетели и штурмовики СУ-25; а потом туда сунулись мы. И над нашей колонной схлопнулись две стены огня. Поймавшись на нашу уловку – о которой им стало известно, конечно же, заранее, утечка информации была обычным делом, – мятежники перебросили с южной дороги сюда, на северную, проходящую по трем ущельям, почти все силы. И мы это почувствовали на собственной шкуре. Две машины были сразу подбиты из гранатометов, крупнокалиберные пулеметы сыпали дождь разрывных и бронебойных пуль, ударили минометы. Ущелье озарялось вспышками, его скалы горели и сияли звездами, словно мы уже взошли на вселенские кручи. Я потерял способность что-либо соображать и командовать, бой шел сам. Да это и не бой был, а избиение. Я приказал отступать тем, кто еще был способен это сделать. Мой механик, Бакеренков, был убит, я оттолкнул его в сторону и сам сел за рычаги; приказал Чепелю взять на трос подбитую машину с раненым экипажем; мы пятились, а вокруг разбивались заряды, выпущенные из гранатомета, но в нас никак не могли попасть. Я снова запросил артиллерию, но связь оборвалась. Оказалось, что у нас срезана антенна. Я послал Гриню к прапорщику с приказом срочно выйти на связь с «Чайкой». Наконец завыли над нашими головами снаряды, на скалах и гребнях вырастали черные клубы, но один снаряд упал совсем рядом, мы услышали свист осколков, а у бегущего назад Грини вдруг вывернулись из бока белые ребра, будто какие-то жабры, костяной веер, и он распластался, зарылся лицом в пыль, прах этой земли, крепко зажмурившись. Надо было быстрее оттуда выползать. Пасть кобры для мангуста оказалась слишком огромной… Полк, пошедший южной дорогой, ударил с другой стороны ущелья, это было так неожиданно и мощно – ведь там стояли совершенно деморализованные подразделения афганской дивизии, – что огневые точки мятежников на мгновенье просто захлебнулись и смолкли. А полковые батальоны стремительно наступали. В небе появились вертолеты. Этой заминки нам хватило, чтобы выйти из-под огня и вытащить раненых и трупы. Я смотрел на эти лица, которые несколько часов назад внимали мне, – сейчас они были недосягаемы. Эти люди перестали кого бы то ни было слушать. Мир оборвался для них здесь, у пакистанской границы, среди знойных гор, поросших редкими кедрами, в вое мин и стрекоте вертолетов, в вони солярки и сожженной крови. Нет, это солнце было из камня, из камня, почему-то крутилось в голове одно и то же, из камня, и эти лица тоже окаменевали, каменели даже открытые глаза, странно было называть этих людей по фамилиям и именам, у них уже не было имен…

И у меня его нет. Я – просто цифра в этой истории, исчезающе малое значение. Тот, кто по статистике выжил и вернулся, оказался в плюсе. Ну да, я уцелел. Лишь к перемене погоды у меня раскалывается голова…

Раскалывается голова, в виске начинает кружиться черный живчик самума, перед глазами всплывают круги, как шары перекати-поля, в пыльных вихрях мелькают какие-то обрывки, как это обычно и бывает, когда самум накатывается на полк. Только мне кажется, что это обрывки солдатского письма. В воздухе носятся целые фразы. И даже те, которых не было в самом письме. Я сжимаю виски ладонями и шепчу проклятья. Нет, так можно договориться до полнейшего абсурда. Но солдат продолжает слать сквозь свистящую мглу свои сообщения о том, что я мог не поддаться и все остановить. И оба мы понимаем, что это не так.

Русская сказка

Щитовой домик и участок земли отставной капитан Николай Колядин получал только при одном условии: если он поступит на работу конюхом. Сначала конюхом, а там посмотрим, пообещала директор конезавода Василина Евгеньевна, женщина статная, с зычным голосом, твердым характером и миловидным лицом. В этом щитовом доме были все удобства, построить его успели в последний лучший год перед новой русской эрой, когда Воронцовский конезавод процветал и воронцовские рысаки и тяжеловозы занимали не последние места на всесоюзных выставках, получали дипломы и медали и уходили по хорошей цене за границу.

Правда, времена уже менялись.

Колядин мог отказаться. Он приехал в разведку. Конечно, заснеженное Воронцово с желтыми пятнами соломы, дымящимися на морозе свежими навозными кучами у конюшен, с хмурыми жителями в телогрейках, ушанках, платках и валенках было захолустьем, но живописным, и жилье ему понравилось. Все удобства, природный газ… И надо же с чего-то начинать гражданскую жизнь.Они переехали, целый контейнер вещей пригнали – на станцию, оттуда на КамАЗе в Воронцово. Разгружали полдня. Окутываясь морозным паром, таскали кресла, тюки, чемоданы, секции «стенки», ковры, книги. Сергей, помогавший им с еще одним местным мужиком, радовался, что Наталья не пианистка. Но вещей и так было порядочно. Это всегда обнаруживалось во время переездов из гарнизона в гарнизон. Когда вещи стоят по углам, кажется, их совсем мало, как то приличествует кочевой семье офицера. Колядин любил повторять, что у Максима Максимовича – вот у кого был эталонный запас: несколько книг, закопченный чайник, кисет, трубка. Что еще солдату надо? На это ему отвечали, что книги солдату тоже не нужны – балласт. Для рядового, может, и балласт, уточнял Николай, а у Максима Максимовича было звание.

Сергей, дальний родственник, как-то при встрече (кажется, это были чьи-то похороны) расписывал Воронцово, приплетая Махно, мечтавшего о светлом будущем, где на лугах будут вольно пастись кони и разгуливать красавицы, и звал погостить в райском местечке. Колядин взял и приехал жить. Кони там действительно паслись. И от дороги к деревне вела дубовая аллея конезаводчика еще царских времен, купца Козубовского. Что касается красавиц, то тут Сергей явно преувеличивал, они предпочитали разгуливать по улицам близкого города. Вскоре и сам завхоз туда перебрался, почуяв разрушительную силу ветра перемен. А Николай с Натальей остались.

Они поселились здесь, на земле, и отставной капитан, когда-то подававший надежды, собиравшийся поступать в академию и уже расчищавший место на погонах для одной крупной звезды, пошел на конюшню – убирать за лошадьми, перебрасывать пуды навоза, когда ломался транспортер, пасти табун на лугах над Днепром в облаках слепней и мошкары, под беспрерывными дождями или в знойном мареве, при свете звезд и зареве близкого города. Впрочем, никто особенно этому уже не удивлялся, страна встала на дыбы, и кто-то из грязи попадал в князи, а кто-то и наоборот; одну шестую земли трясло и ломало; появлялись новые государства; по железным и автомобильным дорогам тянулись контейнеры исходящих; беженцы спасались с одними узлами; гремели указы и заявления, лязгали гусеницы танков и тягачей. Мало ли какая причина заставила офицера, вступившего в самую лучшую пору жизни, резко все изменить. О переменах говорило всё.

Они поклеили новые обои, покрасили полы, рамы, развернули ковры и паласы, расставили мебель, повесили на стены репродукции и фотографии, вернули книги на книжную полку. Весной капитан вскопал огород, посадил – еще с помощью родственника – вишни и яблони, обнес двор изгородью, пока временной, из ольховых жердей, до лучших времен, как заметил Сергей; на поле позади двора посадил картошку, начал строить хлев. Жена Сергея дала им цыплят, предлагала и кроликов, но Наталья наотрез отказалась, ее тошнило при одной мысли о том, что с ними придется делать, когда они наберут вес. Жена офицера, привыкшая к жизни в дальних гарнизонах, она все-таки оставалась горожанкой, более того – коренной ленинградкой, и, конечно, мечтала всегда о своих проспектах и мостах. Но Николай, выходец с Урала, был равнодушен к этому городу; ему, пожалуй, нравилась Москва, а еще больше – Пермь.

…А оказались они в Воронцово.

И начали здесь жить.

Наталья устроилась работать в детский сад, еще в нем была нужда. А Николай уже летом пас воронцовский табун в одиночку.

И однажды, обдуваемый на взгорке ветерком, он, измученный бессонной ночью, уснул, а лошадь отвязалась и далеко ушла, и весь табун вообще пропал, как в какой-то сказке. Колядин вскочил. Меньше всего ему хотелось быть посмешищем у местных. Утерять табун и свою лошадь!.. Такого еще в Воронцово никогда не бывало с самого основания. У отставного капитана появился шанс попасть в воронцовские устные анналы. Он выхватил из сумки с обедом кусок хлеба и, держа его в вытянутой руке, пошел медленно к лошади, как можно задушевнее зовя: «Майка!.. Майка!..» Пегая Майка с белыми пятнами, похожими на карту антарктических полей, паслась в отдалении. «Майка!.. Майка!..» – звал Колядин, протягивая угощение. Лошадь подняла голову и задумчиво на него посмотрела. Она имела основания быть недовольной этим неумелым чужаком. Заснув, он не разнуздал ее, не дал ей вволю попастись вместе с остальными, не ослабил подпругу седла. И, наверное, вообще он ей был неприятен. Лошади как женщины, учил его Сергей, любят умелого ездока, сразу чувствуют уверенность, гонор. Под самим Сергеем лошади пританцовывали, они слушались малейшего движения его руки, пяток и бесстрашно брали препятствия в виде жерди, кустов, канавы, тогда как под другими ни за что не хотели этого делать, выгибали шею, раздували ноздри, фыркали, шли боком, били копытом. То же и под Колядиным. Что ж, во всяком деле нужен талант. У Колядина были другие навыки.

Майка вдруг заржала недружественно и, с презрением отвернувшись от его даров, побрела прочь. Колядин стал звать еще ласковее, его даже затошнило от собственного елейного голоса. Сергей говорил… да… Но вообще-то женщины любят солдат с их духом мужского братства… А Майка уходила по лугу.

Он шел за ней, как привязанный, не выдержал, побежал, но и Майка приударила, снова заржав, выгнув хвост. Нет, так было хуже. Колядин остановился, обдумывая план. В нем заговорил тактик. Он внимательно осмотрел местность, обошел лошадь и методично начал загонять ее в дальний угол луга, переходящего в болото. Майка отступала. Была, конечно, опасность, что она свернет к реке и просто бросится в воду с обрыва – берега там были как раз обрывистые. Но нет, она послушно забрела в глухой угол, остановилась перед топью, недовольно заржав, раздувая ноздри. Колядин с хлыстом наступал. По шкуре лошади прошла дрожь. Она стояла в ожидании и как будто покорилась, но как только Николай приблизился, вдруг кинулась по кустам, однако зацепилась уздечкой за сук, и этой заминки было достаточно – он настиг ее, схватился за сырую пахучую уздечку и хлестнул сложенным ремнем по огромным выпуклым карим глазам – и внезапно остановился, пораженный каким-то сходством… С кем? Он вывел Майку из кустов, вскочил в седло и поскакал назад. Надо было отыскать пропавший табун – и так-то уже малочисленный. Лошадей вполне могли угнать, а Колядин – прослыть в веках капитаном-отставником, пустившим воронцовских по миру. Майка вынесла его на взгорок и еще дальше на холм, он огляделся и увидел своих лошадей! Они мирно паслись в пшенице на склоне обширного соседнего холма за ручьем, во владениях чужого хозяйства. Колядин поскакал туда, боясь, что кто-то все увидит, донесет. Издалека он принялся щелкать бичом, уж этому-то выучился вполне за несколько месяцев крестьянской жизни. Лошади вскидывали головы, озирались и недовольно ржали, всхрапывали, Майка отвечала им. Колядин хотел было матерно гаркнуть, но прикусил язык. Нет, тут надо было действовать, как в разведке. Молча он въехал в пшеницу, еще голубовато-зеленую, сладко-неспело пахнущую, захрустевшую под тяжелыми копытами, и попробовал завернуть разбредшийся табун. Но непослушные лошади отбегали в глубь пшеничного поля. Вообще они у Колядина уже не вызывали никакого умиления и представлялись существами своенравными, хитрыми и, пожалуй, злыми. Он не завидовал артиллерийским офицерам прошлого, тому же Толстому. Все-таки гусеничный тягач в несколько сот лошадиных сил удобнее и понятнее. Командиру батареи девятнадцатого века приходилось заботиться не только о подчиненных людях, но и о лошадях, а это значит: фураж, водопой (сто килограммов травы, шестьдесят литров воды в сутки на одно брюхо), сбруя, подковы, ветеринарная обработка… кошмар… И тягач еще не так просто вывести из строя, даже если минаразуетего, можно заменить несколько траков в гусенице, и уж по крайней мере бронированная шкура выдерживает и пулеметный огонь, не говоря о ружейном или автоматном.

В конце концов ему удалось справиться с настырными своенравными животными, и, осерчав, он погнал их по склонам, прикладываясь бичом к потным крупам.

Позже он вспомнил, с кем тогда почувствовал сходство: с Вронским. Но похожими их делал только один жест – битье беззащитной лошади. Вронский никогда не пошел бы на конюшню, он скорее пустил бы пулю в висок.

Да, у Колядина была идея: вернуться на землю. Вполне русская идея. Но и римская. Ветеранов-легионеров наделяли земельными участками – чтобы кормились сами на склоне лет и не участвовали в заговорах и восстаниях. А земля русской идеи еще и лекарство. По крайней мере так это понимал Колядин, читавший Толстого и Фета, кавалерийского офицера, ставшего крупным помещиком. Он на это надеялся.

Но в тот летний полдень, гоня лошадей по маревым пастбищам, подумал, что все это очередная иллюзия, дурацкая сказка.

Руководство соседнего хозяйства обвинило пастухов конезавода в потраве, но – не пойман не вор, и до суда дело не дошло. Василина Евгеньевна попеняла Колядину, он отпираться не стал. На этом все и закончилось.

Но мысль о дурацкой сказке уже тлела. Раздувала ее и Наталья, считавшая Воронцово добровольной ссылкой. Ей не с кем было здесь словом перемолвиться, бабы, сплетничающие у магазина в ожидании фургона с хлебом, вызывали раздражение. Как будто жены офицеров возле гарнизонных магазинов не сплетничали. Но, видимо, там уровень сплетен был другой. Обзаводиться хозяйством она не хотела. Ждала, когдасрок кончится. В общем, Воронцово было еще одним местом службы. Ну а когда снялась и переехала в город семья Сергея, ее сарказму не было предела. Высокий костистый Сергей с перебитым длинным носом выглядел немного смущенным. «Сам посуди, Николай, – говорил он, разводя большими руками, – зять открыл фирму, пошел в гору, зовет механиком в автосалон, ну? Я-то лошадей люблю, как женщин, роса, ночное… Мне все это сниться будет!» В его голосе слышался надрыв. И он уехал, вернув дом конезаводу.

– Хотела бы и я видеть все это только во сне, – призналась Наталья.

Николай промолчал. Он продолжал строить хлев в выходные, налегал. Сергей, уезжая, подарил ему поросенка. Иногда ему помогал сосед, Валдис, литовец-лесник, сумрачный сероглазый неразговорчивый мужик с крупной головой, скошенными, как будто срезанными плечами, невысокий, но удивительно сильный, крепко стоящий на земле – носил обувь сорок пятого размера. Это он в Литве был лесник, а здесь работал трактористом; жил вдвоем с матерью, почему-то не мог найти себе жену среди воронцовских. Неказист был и молчун? Зато не пил и хозяйствовал с умом. Колядину он помогал просто так, по-соседски, изспортивного интереса,отметая взмахом увесистой ладони речи на тему: как же нам тебя благодарить, Валдис?.. и т. п.

Воронцовские мужики поначалу захаживали к новеньким, но нелюбезная Наталья быстро их отвадила. Николай особенно не протестовал, хотя и опасался прослыть бирюком. «Быть бирюком у алкашей? Это почетное звание», – заявила Наталья. Ну да, мужики были любители… И сам Николай не отказывал себе в этой маленькой радости. Но воронцовские, как говорится,керосинили по-черному. Самогонный дух витал по дворам. И загадкой почище сфинксовой было то, что конезавод процветал когда-то, совсем недавно, только что…

И уже приходил в запустение. Воронцовских рысаков продавали за бесценок – лишь бы не пали; одна конюшня закрылась и быстро превратилась в развалины, как будто подверглась артиллерийскому обстрелу. Техника ломалась и ржавела, ремонтировать ее было не на что. Транспортер на второй конюшне то и дело заклинивало, его нужно было полностью заменить, но на какие шиши? Специалисты собирали пожитки и уезжали отсюда.

Сергеева поросенка украли из недостроенного хлева, о чем Наталья нисколько не горевала. Ей хватало хлопот и с цыплятами, уже выросшими в молодых курочек и двух петушков. Да еще откуда-то приблудился кот, рыжий и зеленоглазый, как тигр; она имела неосторожность угостить его и что-то ему сказать, и все, кот прилип. Ему дали кличку Басё: Наталья как раз купила календарь, оформленный в восточном стиле, с японскими цветными гравюрами и хокку знаменитых поэтов. У Басё были крупная башка и обрубленный жизненными невзгодами хвост. Он крайне неохотно дозволял гладить себя, выражение глаз его при этом было мученическим.

Николай продолжал строить хлев, чувствуя себя фанатиком. Альянс Натальи с Басё немного воодушевил его. Он так уставал, что засыпал, глядя последние новости. Может, не стоило и вовсе их смотреть. Но в этой сказке Николай не хотел быть ребенком, прячущимся за печку… или в печке? от злых гусей… (кстати, вместо печки в доме стояла газовая колонка). Его возвращение на землю не было бегством от действительности. Наоборот, он шагнул в действительность – из морока учений, стрельб, бесконечного повышения боеготовности. Все это превысило что-то в нем, какую-то отметку, и вся военная жизнь представилась ему квазиреальностью. Он отказался участвовать в этой камарилье. И теперь наблюдал со стороны, как вязнут танки в чеченских хлябях. Пританцовывающий перед телекамерами министр в тельнике, с кривой улыбкой обещавший взять Чечню за три дня, был звездой этой новой вспышки квазиреальности. Точнее, хотел ею быть. Но мерк перед другими звездами. Нет, когда показывали чеченские репортажи, отставной капитан Колядин переставал клевать носом, скулы его напрягались, глаза темнели глубинным вниманием. Он читал между строк и угадывал больше, чем показывали и рассказывали. Хотя, надо признать, репортажи были откровенными. Когда батарея Колядина тонула в пыли у подножий Гиндукуша, взрываясь на минах, била по кишлакам, журналисты молчали или несли полную чушь.

Гиндукуш стоял, белел снегами сквозь сны.

Ну и что? Колядин вставал на заре и гнал табун, повесив сумку с обедом на луку седла. В роду у него не было крестьян, по крайней мере в обозримой перспективе: деды все мещане, отец – инженер-строитель, мать – учитель, дядя – военный летчик, другой – врач. И он не чувствовал в себе крестьянской закваски. Вернуться на землю Колядин решил сгоряча, идея его была утопической. Но он гнал поредевший табун на луга, прямо на дрожащий шар тяжкого солнца. Теперь он жил вопреки всему, вопреки прошлому и настоящему, вопреки обыденному смыслу, подчиняясь чему-то неясному, какому-то приказу неведомого командования. И что-то ему говорило, что эта операция не закончится провалом. Вопреки всему, как это и бывает…

Сад

Видел ли ты когда-нибудь шафран или только слышал о нем?

Санайи. Окруженный стеной сад истины

Майор Кардымов изнывал от жары; высота, на которой шел самолет, принесла облегчение на полчаса.

А ведь была уже осень. Но что тут о ней говорило? В этом ржаво-сером мире солнечных казней. Ежедневно над горами взлетал огненный меч и тысячи его копий обрушивались на шеи и головы людишек, суетящихся у подножия горных тронов. И облегчения не приносили ни тень, ни вода. Только взгляд на далекие ледники сулил еще что-то… Если эти ледники не были миражами.

Нет, бывалые говорили, что зима придет в свое время – и такая, что взвоешь от холода, если, конечно, останешься в Кабуле, а не поедешь в местные тропики – в Джелалабад или в пески Кандагара.

Кардымов не оставался в Кабуле: проведя там с неделю, он отбыл к месту своей службы, не в тропики, а в городок самой глухой и бедной провинции в сердце гор. Ну и действительно, еще на подлете Кардымов увидел сплошные хребты, нарезанные щедрой рукой аллаха, как щербет. «Что ж, – меланхолично подумал майор, утирая обильный пот со щек мокрым платком, – жил среди полей, поживу среди гор». Носовой платок был настолько мокр, что он уже подумывал, не достать ли банное полотенце. У майора был один чемодан. Он все-таки умудрился все необходимое уместить в один чемодан. Ему рекомендовано было взять: 1) бритвенные принадлежности, 2) несколько сорочек, 3) костюм повседневный и 4) костюм выходной, 5) две пары обуви, 6) молоток, гвозди, плоскогубцы (если бы пронюхали об этом гуманитарии из Европы, шуму было бы! Русский опер и его инструмент!). Ну и еще масса всего: утюг, кипятильник, скороварка, бензиновый примус. Ладно, хоть не заставили еще брать матрас, подушку да и кровать, разборную, армейскую, с сеткой и железными спинками. Плюс самовар – для задушевных бесед с местными падишахами да информаторами. Вообще-то майор Кардымов летел в богом забытую дыру для серьезных дел: создавать милицию, точнее, координировать ее работу, милиция-то там уже была, народная, под названием царандой; но, как предупреждали его, это лишь одно название, аморфное нечто, а ему предстояло наладить оперативную работу, сформировать заново провинциальное УВД, создать районные отделы и поселковые отделения этого самого царандоя.

…Царапающее название. Но это, может, и к лучшему. В «милиции» тоже слышна хватка.

Он мог бы и отказаться. Но его поймали. Предложили загранкомандировку – раз. А какой же советский человек не хочет побывать за границей? Попросили уговорить супругу поехать с собой – два. Мол, для того, чтобы работа протекала в здоровой атмосфере. Сразу посулили трехмесячный оклад и двойную зарплату: рублями и чеками, – три. Ну и последнее – в подготовительном лагере под Ташкентом обещали зачитать приказ о присвоении очередного звания.

Что в остатке? В сухом? Майор Кардымов летит один в самолете с чемоданом и рассматривает достопримечательности заграницы: горы, голые горы до всех горизонтов без конца и края. Правда, трехмесячный оклад был получен – и половина пропита с ярославскими операми. Остальное допивали в лагере под Ташкентом и по дороге в Кабул. Кардымов не то чтобы был склонен, но как-то так уже получилось. И дело тут не только в опасности. В общем, еще толком никто и не знает, что тут да как, ну, стреляют, а разве в Ярославле не стреляют? Из охотничьих ружей, обрезов, самоделок. Да и бесшумная смерть – на пере – ничем не лучше. А Валеру Васильченкова беглый придурок убил ножницами, стащил с какой-то дачи садовые, для стрижки кустов. Но ошибка Васильченкова была в том, что он пошел за ним с голыми руками, не взял табельное, понадеялся на свое мастерство самбиста. Как придурку удалось срезать его, до сих пор остается загадкой. Нет, к опасностям опера привыкли. Тут еще такой был фактор: они знали, что в этой стране сухой закон, ибо – мусульманину нельзя. Ну вот и заряжались впрок… Короче, собери в любом месте Союза в лагере (тьфу-тьфу-тьфу, в учебном) полсотни оперов забубенных, и получится то же самое. Кардымов признал это.

Но теперь начиналась другая жизнь: солнечная, трезвая, посреди гор.

Самолет шел на посадку. Это был гражданский самолет, в салоне летели аборигены в чалмах, они смотрели не в иллюминаторы всю дорогу, а на Кардымова – с немым вопросом в темных странных глазах. Да и лица у них были чудными. Это все от формы одежды: чалма, каракулевые шапочки, какие-то накидки, шаровары, в которых можно спрятать пулемет – на одной ноге и пулеметные ленты – на другой, а под накидками бронежилеты замаскировать, гранаты и черт-те что. Майор еще в Кабуле определил, что на ярославских уркаганах одежда менее опасная. Не говоря уже о женщинах. В салоне были две женщины в своих коконах. При взгляде на эти шевелящиеся мешки с сетками для глаз оживали какие-то детские представления, может, сны или игры какие-то. Ну и Петруха из «Белого солнца пустыни» с его «Открой личико, Гюльчатай!» припоминался. Действительно, в таком мешке мог запросто прятаться здоровый мужик, местный урка. И что в таком случае делать? В царандое женщины еще не служили. Женщина Афганистана – существо темное и забитое, бесправное и неграмотное. Хотя ношение чадры вроде стало необязательным еще при короле Захир Шахе… Или даже при Аманулле-хане?.. В голове у майора путалось все, из сведений, которыми их накачивали, как и противожелтушными и прочими сыворотками, месяц под Ташкентом, он лучше всего запомнил Энгельса: «Их неукротимая ненависть к государственной власти и любовь к независимости мешают им стать могущественной нацией». Короче, вот в эту страну анархии и диких обычаев, в провинцию гор и летел майор Кардымов.

И как ни велик был интерес Кардымова к окружающему, но измученный беготней последнего дня и бессонной хмельной ночью в Представительстве, он все-таки на мгновенье отключился, вздремнул и даже успел увидеть во сне одного вологодского капитана, получившего солнечный удар на плацу под Ташкентом; они играли в шахматы, наяву и во сне. Кардымов очнулся и тут же вспомнил рябое лицо вологодского, каким оно стало бледным, когда тот шмякнулся. Вологодский остался в Союзе. А перелетел через границу аж до самого сердца гор вместе со мной, подумал Кардымов, усмехнувшись, зайцем. Компанейский мужик, рассказывал разные забавные случаи. Все переживал, что дневная звезда – Солнце – упала ему на голову, а не на погоны. Завидовал другим, Кардымову. «В тебе что-то цыганское, – говорил он ему за шахматами, – а они, как известно, пришли из Индии». Но Кардымову тоже было лихо. И все же ташкентскую жару он превозмог. А вот сумеет ли эту? Здесь было жарче.

Кардымов не мог вспомнить его имени.

Ну, кто знает, вернулся в свою Вологду… так ли уж плохо? А звезда рано или поздно созреет. Каждому что-то свое выпадает.

Кардымов нахмурился. Уж нет ли тут скрытой зависти? Но ведь его никто не неволил. В чем дело?

Самолет побежал по взлетно-посадочной полосе, остановился. Мужчины прикладывали руки к лицам, быстро что-то шепча, женщины в мешках нетерпеливо ерзали. Каково-то им в эту жару? Ненароком вспомнился Высоцкий с песенкой о религии индусов, о перерождениях, и пронеслась блаженная мысль о том, что ему вот повезло родиться в могущественной стране в средней ее полосе майором… ну, то есть, одним словом…

Воздух был жарок, сух. Кардымов поворачивал смуглое лицо. В лице у него действительно было что-то цыганистое, так что у его жены сотрудницы на работе даже интересовались, мол, а у тебя муж кто по национальности? Но здесь среди смуглых и черноусых он, смуглый и черноволосый, чувствовал себя белой вороной. Здание аэропорта выглядело жалко, какой-то обшарпанный дом с национальным трехцветным флагом: красное-зеленое-черное.

Кардымов озирался. Аэродром находился в стороне от города. Вдалеке в знойном воздухе среди отрогов парила одна крепость, дальше другая, третья… Встречающих не было ни на взлетке, ни в здании. Кардымов со своим чемоданом подошел к работнику аэропорта, судя по форме. Это, разумеется, был мужчина, черноусый, с лицом, отполированным солнцем до кофейного цвета и блеска. Кардымов поставил проклятый чемодан и сказал, как учили, мол, мир вам, уважаемый, салям алейкум. «Салям!» – ответил афганец, участливо и с большим интересом глядя на него и его чемодан, перетянутый ремнями. Больше Кардымов не знал ничего по-ихнему, переводчик уже был здесь, на месте, из местных, многие афганцы учились в Союзе, в военных училищах, в институтах, гостили в Таджикистане, Туркмении. Но здесь-то, в аэропорту, его не было, до него, этогоязыка, еще надо было как-то добраться. Вот Кардымов и пытался объясниться с работником аэропорта. Но он, видимо, не учился в Союзе и не гостил у потомков басмачей в Туркмении и по-русски ни бельмеса не знал. Кардымов утер пот, тихо выругался, помягче на всякий случай: «Ёшь твоё!..» И вдруг афганец перешел на английский. Ну, это было бесполезно. Кардымов учил немецкий в школе, да и из него ничего, кроме «данке шёон» да «тринкен», то есть «выпивать», не помнил, да еще…

– Нихт ферштейн! – ответил ему Кардымов, безнадежно махая увесистой кистью, украшенной синей наколкой: чайкой на фоне солнца.

Тут подошел еще один усач, они перекинулись фразами с первым, Кардымов попытался и этому втолковать, что ему надо в управление… хотя сюда, в эти горы, ушла еще вчера радиограмма, и его должны были встретить. К ним подходили какие-то праздные люди в чалмах, стояли, слушая и разглядывая майора, его чемодан. Наконец ему осточертел этот спектакль, и он вышел решительно, огляделся.

Так.

Вон там над скопищем глиняных лачуг, куполов, над деревьями, стенами видна крепость. Там город. Туда и надо добраться, найти военных, те что-нибудь скажут путное. Странно, конечно, недавно в стране случился военный переворот, введены войска, кое-где уже были серьезные столкновения, по ущельям прячутся недовольные, а в аэропорту их что-то не видно. Только часовые маячат возле ворот. Ну, по Кабулу он перемещался как-то один. Как и положено оперу. Не с оркестром же ездить? Под дулами танков? Не пропадет и здесь. Кардымов дошагал до бетонной дороги, опустил чемодан, достал пачку «Ту-134», но тут же спрятал ее и вынул другую пачку, американских сигарет «Мальборо», купил в Кабуле, никогда не курил, правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что сигареты выпущены по лицензии в Финляндии. Но все-таки в Ярославле и таких не бывает. Щелкнул зажигалкой, затянулся сладковатым дымом. «И в позе супермена он замер у окна», – снова дружески рокотнул Высоцкий.

Ну и бардак, спокойно думал Кардымов. С вылетом, конечно, сразу возникли проблемы; сотрудник Представительства ходил договаривался с руководителем полетов, связывался с заказчиками рейсов; и Кардымов должен был вылететь на советском транспортнике, но в итоге улетел на афганском пассажирском самолете. Сотрудник Представительства должен был послать радиограмму. И вот: то ли не послал, то ли здесь получили и забыли…

А сигареты действительно ничего. Можно будет покупать. Если такие, конечно, тут водятся, в провинции. Как это по-ихнему? Вилайят. Вот черт, инструкторы о плоскогубцах не забыли, а лучше бы порекомендовали тележку. Или чемодан только на колесиках.

Небо над Кардымовым было необыкновенно синим. А диспетчеры врали про плохую погоду. Он такую синеву видел только на китайском сервизе в серванте у замначальника Фильченко. Воздух слегка горчил. Или это от финского табака. Кардымов оглянулся, услышав шум, и увидел пылящую машину, автомобиль неизвестной марки. Но он катил не по этой дороге, а дальше, примерно в километре, – и ехал в сторону города. Весь разрисованный, с тюками на крыше, набитый людьми. А, вот оно что, подумал Кардымов и, выплюнув окурок, взял чемодан и пошел туда по горячей пыльной земле, слегка покачивая широкими плечами. За походку его прозвали Гусевым, он знал это. Не обижался. Даже смеялся, мол, не присоединить ли к Кардымову Гусева? Солидно: Гусев-Кардымов. Нет, говорил ему Ваня Дикманов, ты еще дослужись. А что? Да фамилия-то явно генеральская. Ну уж никак не ниже полковничьей. Полковник Гусев-Кардымов. Звучит. Ладно, согласился Кардымов.

Солнце палило зверски, спрятаться было негде. Кардымов обливался потом. Ему казалось, что его терзают клыками тигры. Он вспоминал вологодского капитана, которого солнечный млат выбил из игры. А Кардымов – играет.

Наконец послышался рокот мотора, и майор подобрался, оглядываясь. По дороге в пыли мчался раздолбанный грузовик. Раздолбанный-то раздолбанный, но разрисованный, как цирк шапито, в бумажных цветах (а это майору не понравилось). В кабине сидел один человек – шофер. Он сразу затормозил, скаля сквозь солнце, пыль и копоть зубы в улыбке, надо думать; распахнул дверь, что-то выкрикнул вопросительное.

– Салям алейкум, – ответил ему Кардымов. – Мужик, мне надо доехать в город, до царандоя. Царандой! Ферштейн?

Афганец в грязной чалме, плохо выбритый, с усами, растопыренными как солома – они и цвета такого были, от пыли, затараторил что-то. Кардымов подумал, что все-таки надо было еще хотя бы полгода сидеть в Ташкенте, учить этот язык. Он смотрел на афганца как на инопланетянина, ни слова не понимая. На «царандой» тот не реагировал. А Кардымов-то полагал, что это будет как пароль. Ну если бы приехал, допустим, этот басмач к ним в Ярославль и сказал, мол, короче, одно только слово «милиция» – что ж его б мурыжили? Сразу указали бы правильный путь.

В Кабуле это слово уже в ходу. А сюда, наверное, еще не дошло. Может, и революция не дошла? Но какая-то власть тут имеется?

– Друг, товарищ, – сказал Кардымов. – Вези в город. К начальству! Ну, в султанат! Вилайят. К губернатору. Короче, к шаху! Шах? Ферштейн? К шаху вилайята!

– А-а-а! – затряс головой водитель. – Фамиди, Садикулла фамиди, а.

Обрадованный Кардымов обошел грузовик и залез в кабину, но чемодан не помещался, мешал. Грузовик был, наверное, китайский. Или производства еще каких-либо пигмейских народов. Водитель тронул его за плечо и указал на кузов. Кардымову не хотелось расставаться с чемоданом. На этот счет их предупреждали, мол, народ там гостеприимный, но слишком бедный, не успеешь оглянуться и т. д. Да, это только в былинах Великой Октябрьской революции бедность не порок, а достоинство. Все-таки пришлось майору уступить. Но, заглянув в кузов, он увидел распластанные там окровавленные бараньи, кажется, шкуры. «Ёшь твоё!..» – тихо выругался Кардымов.

– Э, нет, товарищ! – решительно заявил он шоферу и посмотрел на дорогу. Дорога была пустынна и туманна от зноя. Стоять по такой жаре и ждать еще? И майор сел в кабину, а чемодан водрузил между колен. Теперь ему плохо была видна дорога впереди, ну зато можно было смотреть в боковое окно. – Поехали.

И грузовик тронулся, загрохотал бортами, в кабину отовсюду полезла серым киселем пыль.

– Так ты по кожевенному делу? – спросил майор. – Как тебя? Сади… Саади?

– Садикулла! – выкрикнул афганец радостно.

Кардымов кивнул.

– А я Виктор, – он подумал, называть ли отчество, и не стал, добавил только, что он из СССР.

Афганец заговорил, улыбаясь. Кардымов слушал, не понимая ни слова, ни полслова. Грузовик натужно рокотал. В кабине пахло бензином. Кардымов чувствовал, как пыль налипает на лоб, щеки, губы, ресницы. Ему бы хотелось по-настоящему поговорить с шофером, оценить обстановку навскидку, как говорится, но он мог только кивать. Вдруг афганец полез в бардачок и достал жестяную зеленую коробку и протянул Кардымову. Тот взял, разглядывая. «Чего это?» Афганец разинул рот и бросил воображаемую щепотку. Хм. Кардымов покачал головой. «Нет, я сыт, спасибо». Тогда афганец сам открыл коробку, вынул щепоть какой-то буровато-зеленой смеси и отправил ее в рот, начал жевать, приговаривая: «Нас, нас, хуб!» Кардымов, кажется, понял. «А, вроде табака? Не, я предпочитаю курить. Хотя в такой обстановке не буду. Тут у тебя как в Крыму: все в дыму. Не, спасибо». Афганец осуждающе покачал головой, пожевал и прикрыл глаза, изображая удовольствие. Насчет наркотиков оперов предупреждали. Афганистан можно переименовать в Наркостан. Здесь чего только не производят: гашиш, опий, героин. С этим придется тоже бороться. Да и вообще рекомендовали ничего не есть и не пить в незнакомых местах с незнакомыми людьми: можно запросто подхватить гепатит, тиф, малярию, сибирскую язву или просто гельминтов, ими девяносто процентов жителей заражены. Небось, этот шофер входит в их число. Вон какие руки, с сотворения мира не мыты.

Но, конечно, смешно, а с кем ему предстоит два года есть и пить?

Кардымов косился в окно. Там бежала рыжая земля в редких кустиках; подальше вырастали горы. Кардымов все-таки уже видел горы – в Пицунде, когда отдыхали с Людой. Еще с ним затеял борьбу один грузин. Ну, прямо там на песке, на пляже и заборолись. Грузин был – мохнатая гора под два метра. Он сразу начал давить, обхватил ручищами Кардымова и навалился. А у Кардымова в запасе коронный прием: наваливаешься – так я тебя еще и на себя потяну. Тут главное – успеть упереть колено в живот противника, дальше – рывок, и тело летит через тебя назад, падает, а ты уже сверху. Конечно, бросать такую махину было рискованно, но Кардымов понял, что другого выхода нет – задавит массой. И, пернув нечаянно от натуги, с кем не бывает, да никто и не услышал, они кряхтели, как олени в гон, перевернул гору кавказскую. Пляж загудел. Грузин был ошеломлен. Он смотрел и не мог поверить, что именно этот невысокий мужик так маханул его. Как бы повел себя другой проигравший? Ну, пожал руку и отчалил в обиде. А грузин – позвал в шашлычную; оттуда они переместились в ресторан; потом уже глубокой ночью поехали в какое-то село… Правда, за гостеприимством тоже крылось что-то, борьба продолжалась: кто кого перепьет. Ну, к такому соперничеству ярославский опер всегда готов. Правда, грузины этому обучаются с пеленок. Но зато ярославцы добирают потом крепостью напитка. Последний поединок закончился под утро – ничьей. Расстались друзьями, даже где-то был его адрес.

Афганец гнал и гнал грузовик, сплевывая в окошко свою жвачку. Кардымов смотрел на один и тот же пейзаж, недоумевая, как они тут умудряются вообще что-то выращивать? в этой пыли знойной? Вдруг вдалеке показались верблюды, отара, какие-то черные пятна, шатры, что ли. Да, баран у них, как у нас поросенок, подумал Кардымов, кормилец.

Грузовик мчался дальше. Вдруг въехал в какую-то аллею. За деревьями показались поля с чем-то, чудно обнесенные глиняными валами. В воздухе появился какой-то особый запах. Вскоре мимо потянулись глинобитные стены, грузовик свернул налево, потом направо; Кардымов рассматривал деревья, дома с маленькими окошками, вылепленные как-то небрежно, как будто на скорую руку. Такая же небрежность в жилых постройках у цыган: крыльцо кривое, наличники прибиты кое-как и т. д.

Грузовик еще некоторое время петлял по узким улочкам и наконец остановился. Кардымов, пригнув голову, старался рассмотреть дом, к которому они подъехали, но видел только стену. Афганец посигналил, и на улице показались двое хмурых парней в чалмах и гражданской одежде, но с военной выправкой, что ли… Что-то было в них негражданское, Кардымов это сразу определил. Шофер высунулся из кабины и что-то им сказал.

– Какая-то затрапезная резиденция у вашего губернатора, – сказал Кардымов, нащупывая под рубашкой за поясом брюк рукоять «макарова». – Куда это мы приехали, друг?

Но ворота в стене уже открылись, и грузовик, дернувшись, проехал внутрь и затормозил. Тут уже к кабине приблизились двое в гражданском. Шофер выпрыгнул из кабины. Один из гражданских подошел и потянул на себя дверцу. Что-то сказал Кардымову.

Майор еще не определил, куда же он попал. Они находились внутри крепости. Здесь стояли еще один грузовик и пикап. В центре крепости находилась еще одна крепость, ну или просто такой дом со стенами. Может быть, в провинции так и должно быть? И это и есть резиденция губернатора? Его же предупреждали, что это турлы. Но смущало отсутствие людей в форме и государственных знаков: флага, эмблем. Но – пес их знает. Кардымов еще мгновенье колебался, соображая, что ему предпринять, но, покосившись влево, заметил, что ключа зажигания нет на месте, и выбрался наружу, толкая вперед чемодан. Услужливые руки подхватили чемодан. Из строений появлялись какие-то люди, смотрели. Кардымову не нравились бородатые лица этих «госслужащих». Все-таки в Кабуле чиновники и военные выглядели более или менее цивильно. А может, это и есть царандой? И словно в подтверждение его предположения во дворе показался молодой человек в европейском пиджаке, шароварах, с автоматом на плече. Он нес автомат, положив дуло на плечо, рожком вверх. Этот способ ношения оружия показался Кардымову странным, вызывающим, каким-то анархистским. Молодой человек приблизился к ним.

– Салям алейкум! – вежливо приветствовал его Кардымов.

– Салям, – важно ответил молодой человек, внимательно разглядывая его.

– Царандой? – спросил Кардымов напрямик. – Ас? – вспомнил он еще одно словечко: «Есть?» – Короче, друг, мне надо вилайят. Понимаешь?

Молодой человек поднял руку и кивком велел Кардымову следовать за собой. Кардымов замешкался.

– Э-э, уважаемый, послушай, – начал было говорить Кардымов, но тот лишь кивнул, продолжая идти впереди. Двое стояли по бокам. У одного из них в руке был чемодан. Чемодан из бежевого кожзаменителя. Кардымов хотел взять свой чемодан, но афганец отстранился, цокнул языком. «Восточное гостеприимство», – подумал майор, жалея, что не повесил на плечо АКС, постеснялся лететь с автоматом в гражданском самолете. Тем более ему советовали не афишировать, кто он и что он, хотя бы до поры до времени. Да и прямо в аэропорту его должны были встретить. Не встретили. О таком варианте развития событий никто даже не подумал. А, например, в Ярославле подобные нестыковки – сплошь и рядом. А здесь – Восток. Нестыковок – пропасть. И они должны нарастать, почему-то понял он. Чем дальше на Восток, тем больше нестыковок.

…А этот молодчик – не стесняется. И автомат у него неизвестного производства. Кардымов все-таки изловчился и перехватил чемодан.

– Я сам, дружище, не надо. Мы не привыкли.

Носильщик заупрямился, но молодой что-то сказал ему, и тот выпустил ручку чемодана. Лицо его приняло разочарованное выражение, как у рыбака, упустившего крупного леща. Так-то лучше, подумал Кардымов. Молниеносно расстегнуть чемодан не получится, мало того, что он на замках, так еще перетянут ремнями с застежками. Но в кармане брюк у него был брелок с щипчиками для ногтей и крошечным лезвием. Кардымов косился на сопровождение, у них под рубахами, конечно, пушки. Кто же они такие?

Они подошли к внутренней стене, дверь открылась. И они оказались в полутемном коридоре. Здесь можно было уже не щуриться, Кардымов раскрыл глаза, уставшие от яркого света, ощутил пот в морщинках. Молодец с автоматом остановился перед дверью. Оглянулся на Кардымова и, сделав ему знак, скрылся за дверью. Кардымов стоял в узком глиняном коридоре, не опуская тяжелого чемодана, и свободной рукой утирал потное лицо. Рубашка липла к телу, он отрывал ее, чтобы рукоять «макарова» не обозначалась явно. Свет в коридор проникал сквозь какие-то – не окна даже, а отверстия. На мгновенье Кардымову все почудилось то ли сном, то ли воспоминанием: полумрак, смуглые лоснящиеся лица, бороды, тюрбаны, рассеянный свет, дверь, чемодан и сам он, Кардымов, в светлой рубашке, расстегнутой на груди. Сейчас проснется.

Но – это продолжалось. Дверь снова открылась, и молодчик жестом пригласил Кардымова войти. Он вошел в помещение без всякой мебели, где вдоль стен сидели человек пять в чалмах и своих просторных одеяниях. Они смотрели на Кардымова, держа автоматы на коленях.

– Салям алейкум! – поздоровался с правоверными ярославский опер Кардымов.

– Салям. Салям, – нестройно отвечали ему, не поймешь, то ли угрюмо, то ли доброжелательно. Хороши бойцы-царандоевцы. Бороды только укоротить. А то попадет в затвор, автомат заклинит.

Под внимательными взглядами Кардымов прошел через комнату дальше и вступил в новый коридор и подумал, что из этого лабиринта потом черта с два сразу выберешься. И – хоть ты пометки на стене оставляй мелом. Но никто из инструкторов не посоветовал взять с собой обычного школьного мела. На кой черт здесь скороварка?! В этих коридорах и не пахнет электричеством. Это какие-то древние катакомбы. А может, это проверка. В Ташкенте им устраивали. Давили на психику, прессовали. Двое хотели из лагеря улизнуть, но, оказывается, его успели обнести колючкой и выставить всюду посты. А один прямо наотрез отказался. Ему не стали возражать, выпустили. Он уехал домой. Но отныне его карьера завершилась, на нем поставили крест. Что ж, он может работать дворником. Сейчас бы и Кардымов не отказался поразгребать снежок лопатой. Шутка. Минутная слабость. Реакция организма на жару. Чему быть, тому быть. Но скверно все-таки: без языка – как без рук.

Они остановились перед очередной дверью, молодой афганец вошел, через пару минут выглянул и кивнул: заходи. Кардымов вошел в просторную комнату. Двое сопровождающих остановились позади.

Здесь было светло. Большое окно. Комната застелена паласом, а на небольшом возвышении багровел ковер: там, скрестив ноги, сидел мужчина средних лет в зеленоватой свободной рубашке и такого же цвета шароварах и каракулевой шапочке пирожком серебристого цвета. Эта одежда напомнила Кардымову форму хирурга. Ослепительно черная борода казалась куском угля. Темные глаза были устремлены на Кардымова из-под антрацитовых сросшихся бровей.

– Салям алейкум! – в который уже раз заученно произнес майор. Он стоял, не выпуская чемодана из рук.

– И тебе мир! – ответил «хирург».

Майор Кардымов мгновенье пребывал в замешательстве. Как будто этот человек провел его коронный прием: потянул на себя и с легкостью перебросил, так что под ногами успел мелькнуть потолок.

– Ты русский? – задал следующий вопрос «хирург». Все-таки говорил он с акцентом. И, поняв это, Кардымов справился с замешательством и сказал по-русски с облегчением: «Да».

«Хирург» кивнул, огладил каменноугольную бороду.

– И-и-и что тебя привело к нам?

Кардымов покосился на молодчика с автоматом неизвестного производства и, уже владея собой полностью, ответил, что вообще-то его сюда привели; возможно, он попал и не по адресу, просто он, к сожалению, не знает языка. «Хирург» слегка усмехнулся.

– Я знаю. Говори.

– Вот я и говорю, – сказал Кардымов. – А вы что, учились у нас?

«Хирург» жестом отмел его вопрос. Кардымов задавал свой вопрос искренне, но и для того, чтобы выиграть время.

– Ну, я вообще-то специалист, – сказал Кардымов. – Мушавер. И мне надо увидеться с представителями власти. Меня должны были встретить, но что-то не сработало, как обычно это бывает. У нас, – поправился Кардымов. – Но и у вас, оказывается, случается. С кем имею честь?..

– Люди зовут меня по-всякому, – отвечал «хирург». – Можешь звать меня Справедливый Гур. У тебя какое звание?

– Я инженер-строитель, лицо гражданское, – на всякий случай соврал Кардымов. Имя «хирурга» было похоже на кличку.

– О, да, я вижу, ты действительно пришел с миром… – Справедливый Гур приподнял брови, и не успел Кардымов опомниться, как руки охранника похлопали его по бокам, нащупали рукоять «макарова». Молодчик опустил с плеча автомат, направив дуло ему в грудь. Охранник выдернул полу рубашки и вытащил пистолет. Кардымов засопел. Что он мог сделать? Молодчик сразу насыпал бы ему полную грудь свинца. Справедливый Гур осмотрел переданный ему пистолет и поднял глаза на Кардымова.

– Оружие… для самообороны, – объяснил майор, – в нынешней ситуации… не помешает, я думаю.

Напряжение надо было сбросить. Он вспомнил рекомендации психолога в лагере, попробовал ослабить узел галстука, развязать мышцы мысленно – мышцы бедер, пресса, спины, плеч, рук, шеи. Но, видимо, он мало тренировался. Да и кто бы мог предположить, что он сразу угодит в какое-то логово, не успев помочь ни одним советом народным милиционерам дружественного Афганистана.

– В каком же ты деле мушавер? – спросил Справедливый Гур.

– Я по строительству, – сказал Кардымов.

– Зачем же спрашивал у моих людей царандой?

– Чтобы узнать дорогу. У нас в Союзе так принято.

– Хм. А во вьюке у тебя кирпич, мушавер-строитель?

– Нет, личные вещи, – ответил Кардымов. – Таможенный досмотр я уже прошел, – добавил он.

Справедливый Гур усмехнулся.

– У тебя, наверное, есть документ о том, что ты строитель?

Заграничный паспорт и партбилет Кардымов оставил в Кабуле в Представительстве. И у него при себе не было никакой бумажки. Так ему еще ни разу не приходилось куда-либо ездить по делам. Надо было как-то выкручиваться.

– У меня такое впечатление, что я еще раз пересекаю государственную границу, – с улыбкой проговорил Кардымов. Ему все-таки удалось слегка ослабить узел.

– Возможно, это так и есть, мушавер.

– Государство в государстве? – спросил Кардымов.

Справедливый Гур погладил каменноугольную бороду и кивнул.

– Как крепость в моей крепости.

Кардымов решил не пасовать.

– А вот от этого и проблемы, – сказал он.

– О, вижу, ты правду говорил, – сказал Гур. – Ты настоящий мушавер. Оставь свой тюк, садись и отдохни с дороги. Поговорим, – Гур кивнул одному из стоявших у дверей. Тот вышел.

– Мне вообще-то надо… в вилайят. К губернатору. Там меня ждут.

– Сейчас ты мой гость, мушавер, – сказал Гур.

Кардымов покосился на молодчика с автоматом. Где-то за спиной у двери стоял второй охранник. Чемодан был закрыт на две застежки и два ремня.

– Но все-таки я хотел бы знать, – Кардымов огляделся, – что это за… учреждение?

– Моя крепость, – просто ответил Справедливый Гур, и безусый юнец в белых шароварах и белой длиннополой рубахе и в вышитой тюбетейке внес кувшин и железный таз, через плечо у него было перекинуто полотенце.

У Кардымова ёкнуло сердце. Это показалось приготовлением не к трапезе, а к казни. Но делать нечего, пришлось опустить тяжеленный чемодан, засучить рукава рубашки и подставить под струю руки. И когда ополаскивал лицо, склонившись над тазом, – вот тогда и ждал обжигающего удара по шее арабским или каким там клинком. Но ничего не произошло. Юнец накинул ему на шею мягкое полотенце. Кардымов вздрогнул. Вытираясь, он озирался. Окно скорее всего выходило во внутренний дворик. Это плохо. В углу он заметил стереосистему. Значит, здесь есть электричество? Но что-то лампочек не видно. Стереосистема была какой-то правильной, а то ведь не поймешь в этой крепости, что за тысячелетие на дворе.

Вскоре на ковре была расстелена скатерть, и на ней появились блюда с виноградом, какими-то непонятными розовато-желтыми фруктами и дыней. Справедливый Гур жестом пригласил Кардымова к дастархану. Майор вспомнил, как называется ихний восточный стол на полу, двинулся было, но замялся, бросив взгляд на пыльную обувь: снимать или нет? Вообще, задержка впоследствии с обувью могла стоить жизни. Но и топать к белой скатерти по чистому и красивому ковру? Это похоже на хамство. С другой стороны, здесь же не мечеть? Инструкторы точно предупреждали насчет мечети.

И майор начал стаскивать туфли под молчаливыми взглядами находящихся в комнате. Тут же он подумал, что неплохо бы заменить носки, новые у него есть в чемодане.

Интересная мысль! АКС с пристегнутым рожком прямо сверху, под парой рубашек… По тугой смуглой щеке майора заструился ручеек… И он пошел к дастархану. Черт знает, кто они такие! Может, какое-то народное ополчение. И этот Гур – местный царек, не враждебный новой власти.Попутчик. Так что еще рано устраивать рубку.

Кардымов неловко опустился на колено, потом перевалился на бедро, убрав подальше ступни. Ковер был пушист. Под локтем у Справедливого Гура алела подушечка, вышитая золотыми нитками. Он чувствовал себя комфортно в этой «турецкой» позе. А Кардымов – нет.

Справедливый Гур отщипнул изумрудно-янтарную виноградину и отправил ее в рот. Кардымов разглядел на его пальцах перстеньки с черными, зелеными и неопределенного цвета каменьями. И в каменноугольной бороде – беломраморные прожилки. Гур был, оказывается, постарше майора. Но глаза у него горели молодо, да, именно горели, и вокруг зрачков мерцала золотая окалина.

И по глазам Гура Кардымов понял, что поступил правильно, разувшись. Интуиция опера! Кардымов тоже оторвал виноградину и бросил ее в рот, раздавил языком. Вкусно.

– И-и-и что же мушавер собирается строить в нашем вилайяте? – спросил Справедливый.

Кардымов на его кличку не повелся. Знал он серийного убийцу Дедюлю, Ален-Делона, насильника с лицом, как будто вывернутым наизнанку, знал Синеглазку, отменную стерву, воровку, педофила Дачника.

– Дома, – ответил деловито Кардымов. – Вам надо менять лачуги на современное жилье. Но главное все-таки – это вопрос о земле.

– И о воде, – добавил Справедливый Гур, оборачиваясь к охраннику; тот снял со стены и подал ему кинжал с резной рукоятью. Гур передал его Кардымову и предложил резать дыню.

Кинжал был тяжел, остро наточен, с драгоценными каменьями. Значит, оружие не бутафорское, отметил майор. Только он коснулся острием желтого тугого бока дыни, как та сразу раскрылась, ударив в лицо необыкновенным ароматом. Кардымов потянул носом. По лезвию струился тягучий сок. Он поймал изучающий взгляд Справедливого Гура.

– Старинная штука, – сказал Кардымов, переключая внимание Гура со своей персоны на кинжал. Но тот продолжал глядеть на него, не отводя глаз. И майору почудилось, что он, этот неведомый Гур, уже многое о нем знает.

Гур кивнул.

– Им перерезали источник жизни еще инглизам. И персам. Да что говорить! Не удивлюсь, если это тот самый кинжал, которым подлый ассасин прервал драгоценную жизнь самого Шихаб-ад-дина!

Кардымов уставился на рукоять в каменьях, пытаясь сообразить, вспомнить, кто такие эти персонажи местной истории: Ассасин и Шихаб. Но, увы, имя самого древнего царя из местных, которое запомнил Кардымов, было Аманулла-хан, провозгласивший независимость Афгана от Англии, а было это уже в двадцатом веке, явно позже персов и Ассасина с Шихабом. Кардымов откусил от солнечного ломтя.

– Мм, таких я еще не пробовал.

– Ты думаешь, разделить землю здесь будет так же легко, как разрезать дыню? – спросил Справедливый Гур.

– Ну, я-то сюда прибыл не за этим, – ответил Кардымов. – Но насчет земли скажу, что делить ее вам по справедливости придется. Это залог спокойствия и процветания. Азбучные истины. Афганистан может в довольстве жить. Здесь можно снимать по два-три урожая в год в некоторых районах, ну, провинциях. И чью же землю с большей охотой будет обрабатывать крестьянин? Свою или, прошу прощения, бая? Прописные истины. Еще римлянин Сенека призывал соотечественников отказаться от эксплуатации рабов, – блеснул знаниями Кардымов.

Справедливый Гур кивнул, оглаживая каменноугольную бороду.

– А чью землю обрабатывает ваш дехканин? – спросил он и, отщипнув еще одну виноградину, отправил ее в рот.

– Общественную и личную, – охотно ответил Кардымов.

– Зачем же? – спросил Справедливый Гур.

– Чего? – не понял Кардымов.

– Зачем же вы сами не отдадите дехканину всю землю, как учил Сенека?

– Ну, общественная, колхозная и есть его земля. А о земле вообще-то учил Ленин, а не Сенека.

Справедливый Гур поднял антрацитовые сросшиеся брови над тонкой переносицей.

– Тогда зачем ему еще и личная земля?

Кардымов вздохнул.

– Это называется подсобный участок. То есть таким образом он сам себе может подсобить на нем. Прибавка к зарплате никогда не помешает!

– Значит, на общественной земле он трудится как раб Сенеки, – заключил Справедливый Гур.

Кардымов достал платок и вытер обильную испарину. К таким дискуссиям их не готовили под Ташкентом.

– Могу сказать, что наш крестьянин не бедствует. У каждого есть телевизор, холодильник, автомобиль или мотоцикл, – Кардымов даже не поперхнулся. А может, он в это мгновение был совершенно убежден, что всё так и есть там, в его далекой Ярославии. – И я прибыл сюда…

– Да, да, строить дома, делить воду, резать по-новому землю. Зачем стараться? Здесь все поделено. А в Книге сказано, кому и чем заниматься.

– У нас есть поговорка, – не стушевался Кардымов, – на бога надейся, а сам не плошай. Книги пишут люди. А они могут ошибаться.

– Благородный Коран был не писан, а ниспослан, – сказал Справедливый Гур.

Кардымов с тоской посмотрел на окно с ярким небом, цвета чайного сервиза в серванте Фильченко, перевел взгляд на афганца и, пожав крутыми плечами, признался, что еще не успел эту вещь прочитать.

– И-и-и зря, – сказал Справедливый Гур. – Ведь там все есть. И твоя судьба, мушавер, как на ладони. И судьбы твоих друзей. Стоило ли ехать в такую даль? У вас в Казани хороший Коран, в Самарканде есть.

На понт берет, мгновенно раскусил его Кардымов. Почувствовал слабое место, давит, думал он, хмурясь. Я даже Библию в глаза не видел, не то что Коран.

– Я же говорил, что я мушавер по строительной части, – скромно произнес он.

– А у нас даже последний мусорщик знает хотя бы Открывающую суру из благородной Книги, – сказал Справедливый Гур.

– Ну, у нас сейчас вера другая, – ответил Кардымов.

– Какая?

– Вера в человеческий разум, прогресс. В научно-техническую революцию.

Все тот же безусый малый в белых шароварах и белой рубашке внес на железном подносе два чайника, пиалушки, какие-то сласти в тарелках. Справедливый Гур взял чайничек и налил себе, приглашая глазами и гостя последовать его примеру.

– Да и так жарко, – пробормотал Кардымов, ерзая на затекшей ляжке. Ему бы хотелось определиться: кто есть кто. И вернуть «макарова». Если, конечно, это… не проверка.

Нет, от жары у него разыгрывается паранойя.

Гур огладил каменноугольную бороду, с любопытством взирая на Кардымова.

– Ты отказываешься от чая, мушавер?

– Ладно, пиалушку выпью, – согласился Кардымов, о чем-то смутно припоминая.

И он наполнил свою пиалу – кстати, цветом точь-в-точь как чашки из сервиза у Фильченко! – и осторожно взял тонкостенное хрупкое изделие грубыми пальцами, поросшими сверху волосками. Чай был горяч, но с каждым глотком Кардымов чувствовал облегчение.

– Вы, русские, тоже любите чай. Зачем же отказываться? – риторически спросил Справедливый Гур. – Мы с вами в чем-то схожи. Главное, вы, как и мы, не любите ничего делать по чужой воле. Не так ли?

Кардымов кивнул. Вдруг подумал о татарах почему-то. А потом о варягах… Нет, вопрос слишком сложный.

– Но я хочу заметить, что иногда со стороны можно получить толковый совет, – решил он все-таки высказаться, просчитав следующий ход Гура.

– Раньше вы, русские, строители и геологи, приезжали сюда без оружия, – проговорил Справедливый Гур. – И мы принимали ваши советы. А совет под дулом – это уже что-то другое. Как ты думаешь?

– Изменились обстоятельства, – быстро ответил Кардымов.

– И ты, мушавер, знаешь их лучше, чем я?

– Ну… – Кардымов собирался с мыслями, намереваясь прочесть небольшую лекцию, что-то вроде короткой политинформации. Но вовремя спохватился, вспомнив, что он – по строительной части. – У вас, – сказал он, – между прочим, есть такая поговорка: если в узорах ковра не видишь змею, позови соседа.

Справедливый Гур, прикрыв глаза, внимал мушаверу. Выслушав, он взглянул на Кардымова.

– Есть или нет? – спросил Кардымов.

Справедливый кивнул, приложив ладонь с четками к груди. Потом указал на небольшой коврик в простенке. Кардымов пригляделся. Оказывается, этот бежевый ковер был покрыт не узорами, а письменами. Арабскими, конечно! Как легко он угодил в ловушку.

– И-и-и что ты скажешь об этих узорах? – вежливо поинтересовался Гур.

Кардымов поставил пиалу на блюдечко.

– Что скажу? – переспросил он, внимательно рассматривая ковер, и кашлянул в тугой кулак. – Я уверен, что процентов семьдесят ваших соотечественников здесь тоже не поймут ничего. Но это не мешает им ткать ковры, на которых сидят грамотеи, выращивать хлеб, воевать и строить дороги.

– И-и-и, так это же слепцы! – воскликнул Справедливый Гур. – А ты пришел как зрячий. Мушавер! Знаешь, как делить воду и резать землю и чему молиться.

– Да нет, просто у меня есть кое-какой практический опыт, – сказал Кардымов, начиная испытывать легкое странное чувство удовольствия…

Да, ему определенно начинало нравиться здесь. Словно он попал куда-то… в какую-то игру о прошлом. Что-то такое он видел в кино, читал в книжках. Ну, в любом случае он не думал, что будет толковать очевидные вещи. И он начинал чувствовать себя этаким проповедником даже. Преподавателем.

– Я уже говорил, что наша религия – чистый разум… – Кардымов пролил чай из чайника на скатерть, засмеялся. – Прошу прощения! А действительно, чудесный чай. И снимает жажду. Я такого не пил еще… Я что хочу сказать. При грамотном подходе перестанет бедствовать и ваш народ. Я слышал, что здесь прародина пшеницы и что почвы у вас уникальные. Так что Афганистан может превратиться в мировую житницу. Тем более что недра страны еще толком не изучены, но то, что есть алмазы, нефть, золото, газ, – это факт, – Кардымов примолк, услышав донесшееся из-за окна мелодичное пение птицы.

Он огляделся.

Еще час назад он ничего не знал о существовании этого Гура, а неделю назад вообще был на другой планете, в Ярославле, куда его отпустили после ташкентской подготовки попрощаться с семьей, и он сидел в большой комнате в кресле с Сашкой на коленях, игравшим с пластмассовым паровозом, в углу работал телевизор, за просторным окном шумела улица, где-то строители забивали сваи, звенел трамвай, Люда в десятый раз открывала духовку на кухне, чтобы проверить, не подгорел ли пирог, в холодильнике настаивалась водка, где-то на подходе был лучший друг Ваня Дикманов, сын заставлял Кардымова имитировать паровозный гудок.

– И-и-и что же ты замолчал? – спросил Гур.

Кардымов встряхнулся, взглянул на него исподлобья.

– Кто-то сравнивал вашу страну с садом. Ну, я видел ее сверху… и сказал бы, что скорее это сад возможностей. Я имею в виду потенциал. Сад восходящих чисел. Только нужно правильно решать.

За окном снова запела птица. Окно почему-то показалось Кардымову меньше, чем прежде, и дальше, словно стены раздвинулись. И стекла его блистали необыкновенной синевой. Кардымов чувствовал, что с ним что-то происходит – хорошее. Вопреки всем опасениям.

Гур улыбнулся.

– И-и-и почему потенциал? – переспросил он. – У меня в крепости есть настоящий сад.

– Да? А мне казалось, тут только вытоптанная земля да коридоры, – признался Кардымов, стараясь сосредоточиться на чем-то… А это ускользало, словно какой-то предмет в потоке. Кардымов успевал заметить его боковым зрением, переводил глаза – нету. Что-то все время проскальзывало в воздухе. Хм, забавно. Как будто здесь был кто-то еще, пролетал этакой птицей.

– Нет, – сказал Справедливый Гур, – его еще не успели оросить небесные садовники фосфором, серой, порохом. По рекомендации мушавера. Ты в наших краях первый мушавер.

– Понимаю, – сказал Кардымов. – Но… разве мушавер причина ваших несчастий? Даже если он дает плохие советы?

Кардымов решил не петлять, а сразу двигаться к истине.

– И-и-и что я тебе могу на это сказать, мушавер? – спросил Справедливый Гур, белея зубами в каменноугольной бороде. – Причины, конечно, глубже. Да, глубже. О них можно спорить… Но тут мне пришел на ум один случай с блаженным муллой. Вот послушай, мушавер! – воскликнул он, наставляя на него палец с перстнем. – Шах взял его на медвежью охоту. И когда блаженный мулла вернулся в свой кишлак, его спросили, как прошла охота, бобо? Мулла ответил, что прекрасно: ни одного медведя он не увидел.

Справедливый Гур выжидательно умолк, глядя на Кардымова издалека. Ну что ж, Кардымов и не собирался увязать в дискуссиях. Намек он понял.

– Я не политик, – сказал он. – Не теоретик. А практик. Все, что касается сейсмоустойчивости, марок бетона, планировки, – это ко мне. А вопросы мировоззренческие… – Кардымов сделал неопределенный жест рукой, невольно обратив внимание, что рука стала тоньше и как будто длиннее. Хм. Возможно, адаптационные фортели организма. «Таков мой организм». «Мой». «Организм». «Организм». Что это такое? В сущности? Набор каких-то емкостей, сосудов. Управляемых сверху Серым Веществом. И он, этот «организм», прибыл зачем-то сюда, переместился, подчиняясь приказам. Значит, в этом был смысл. Увидеть небо цвета сервиза Фильченко. Выпить чая.

– Но мне кажется, – не удержался он от обобщений, – что уважаемый озвучивает частное мнение.

Справедливый Гур кивнул.

– Да. Ведь здесь частные владения.

– Но кроме этой крепости есть хотя бы вилайят, – напомнил Кардымов.

– И власть в нем принадлежит мне, – спокойно заметил Гур.

Кардымов взглянул на него удивленно.

– Власть в провинции?

– Да, ибо я Справедливый Гур, Меч Аллаха. Бахрам был моим предком. Он догонял диких ослов в степи и ставил тавро и отпускал их. Чтобы другие охотники знали, все здесь принадлежит Бахраму, горы и долины… – внезапно он перешел на персидский язык.

Этот язык был своеобразен. Кардымов слушал с любопытством. Конечно, он впервые слышал все эти имена. Из местных героев он не знал никого, кроме Рустама и Сухраба. В Ташкенте им показывали кино про них. А этот бай, кажется, был склонен к мании величия. Но говорил красиво, вдохновенно. И в какой-то момент майор подумал, что понимает этого султана в зеленоватой одежде и каракулевом пирожке. Хотя это и было непостижимо. Да! Но на мгновенье ему сверкнуло что-то, он представил себя идущим по натянутой линии, по канату, а внизу колыхались знамена войска. Может быть, Справедливый Гур говорил сейчас о великих завоеваниях прошлого. Да, оно было ослепительно. Но пора было вернуться в настоящее.

Кардымов осушил третью пиалу и перевернул ее, вспомнив, что этому научил их в Ташкенте вологодский капитан. Пошли в чайхану проверили – действительно, местные аксакалы одобрительно затрясли козлиными бородами. А в Вологде, в деревнях, оказывается, так тоже принято оканчивать чаепитие.

Кардымов встал.

– Ташакор, – вдруг пришла посылочка отСерого. Кардымов обрадовался, что вспомнил слово благодарности. – Но меня ждут люди и дела.

– И-и-и, дорогой мушавер, но ты же еще не видел наш сад, – проговорил Справедливый Гур с улыбкой, переходя на язык осин и банных веников.

Кардымов мгновенье размышлял, на каком языке отвечать. Тут ему пришла подсказка в виде радиограммы: «КАК НИБУДЬ В ДРУГОЙ РАЗ».

– Как-нибудь в другой раз, – ответил Кардымов, радуясь гибкости и многозначности родных лозин.

– И-и-и, но как же алмазы и нефть? Возможности восходящих чисел? Ты же прибыл сюда все исчислить и разделить?

Кардымов улыбался этому баю с манией величия и склонностью шутить. Собственно говоря, Кардымов уже ничего не боялся. Исчез страх. Да и не было его. В противном случае, как бы он здесь вообще оказался?

– Ладно, – сказал он. Хотя шифрограмма звучала по-другому: «ОТШУТИСЬ». Столбец пятизначных цифр. А он пошел наперекор. И выстроил свой столбец. На месте видней. Кто знает, может, это начало оперативной работы. Может, с этого момента начнется их плодотворное сотрудничество. Только хорошо бы получить сначала обратно «макарова».

Кардымов встал.

Но, кажется, он уже вставал один раз. Хм. Наверное, первый раз он только хотел встать. А по-настоящему поднялся только теперь. Надо быть внимательней и отличать воображаемое от действительного.

Спрашивал он насчет «макарова»? Или еще нет?

Кардымов хотел все-таки спросить. И не стал этого делать. Невежливо разгуливать в гостях с пушкой за поясом. Это как-то не вяжется с верой в чистый разум. Не собирается же он в саду охотиться? Прибыть в гости за тридевять земель и открыть пальбу на садовых лужайках… Нет, надо отвечать за свои слова. Чистый разум так чистый разум. И ни капельки яда. Но что же это такое, в самом деле, Чистый Разум? Чистый. Разум. Может, этому персу известно? Возможно ли это?

И он пошел к выходу, чувствуя себя каким-то беспечным путешественником, Марко Поло. В конце концов где-то тут и проходил Великий шелковый путь… И, направляясь по глиняным лабиринтам в сад, он уже знал, как сможет отыскать обратную дорогу.

Но ничего отыскивать не пришлось.

Странным образом в следующий миг слуха коснулись не пение птицы с ветки и журчание воды, а вой турбин заходящего на посадку самолета. Он мог видеть его в утреннем воздухе, даже лежа, не поднимая головы.

Серый двойник, сидящий в Представительстве, продолжал снабжать информацией:Самолет, Турбины, Птица, Ветка, Журчание воды, Утренний воздух.

Довольно прохладный. ВЫСОКОГОРЬЕ. Дикие перепады температур. ДНЕМ +35. НОЧЬЮ +5.

Голова кружится. ВОЗМОЖНО, ЭТО ГОРНАЯ БОЛЕЗНЬ.

ВОСХОД СОЛНЦА. 6:30. ТЕМПЕРАТУРА +7.

«Что это было?»

В Представительстве произошла заминка. Затем последовала информация о капитане ЧЕГРИНЦЕВЕ, потерявшем сознание в результате солнечного удара. Так вот какая его фамилия! Капитан Чегринцев из Вологды.

Из Представительства поступило требование проверить наличие вещей.

Он с трудом оторвал голову от жесткой пыльной земли, огляделся.

Солнце стекало по сиреневым отрогам, в складках гор виднелись миражи крепостей, ближе расстилались поля и громоздились глиняные строения города.

Он продолжал обзор. И обнаружил некий предмет в кустиках верблюжьей колючки или конопли, он еще не разбирался в местной флоре, а Представительство на этот счет помалкивало. Итак, предмет бежевого цвета, исцарапанный.

ПРОВЕРИТЬ содержимое, отстучал этот парень в Представительстве. Ему, конечно, легко бить по клавишам.

Он сел, перевернулся на карачки, оттолкнулся от земли и встал. Небо кружилось, как чашка из серванта Фильченко.

Он услышал требование не отвлекаться. Когда в его поле зрения попал объект, он двинулся к нему. Это был чемодан, затянутый ремнями. Поступил приказ вскрыть его. Что он и сделал.

Внутри находилась баранья шкура, воняющая кислятиной.

ПРОСТО ВОНЮЧАЯ ШКУРА КАК ПОНЯЛИ – отправил и он сообщение, шифротелеграмму из колонок пятизначных цифр, которые уже в Представительстве при помощи шифровальщика превращались в текст: ПРОСТО ВОНЮЧАЯ ШКУРА.

Представительство молчало. Вряд ли по причине трудностей с дешифровкой, что может быть проще: подставляй к цифрам буквы.

А самолет уже сел и, пробежав положенный путь, остановился. Вскоре из него стали выходить люди, разноцветные фигурки. Так как Представительство продолжало бездействовать, он принял самостоятельное решение выдвигаться в направлении аэродрома. Вот так. И тяжело двинулся по сухой скудной унылой земле, бросив чемодан с бараньей шкурой.

Но, видимо, Представительство уже связалось с местными службами, и он увидел мчавшийся в пыли прямо по колючкам и кочкам УАЗ.

Он стоял, сунув кулаки в карманы брюк, и ожидал. Еще издали он понял, что это военные силы Демократической Республики, по фуражкам понял и усам. УАЗ почти налетел на него, накрыв пыльным шлейфом. В тот же миг заскрипели тормоза, захрустели кусты верблюжьей или какой там колючки, защелкали замки, и из пыли показались смуглые усатые лица. И одно лицо – в огромной фуражке с кокардой – вращало черными глазами, сверкало зубами и с дикой задушевностью горланило: «Рафик джагран[5]!!! Мушавер Кардыуумов!!»

КАПИТАН ЧЕГРИНЦЕВ В СССР, тут же реагировало Представительство.

Так немного стало спокойнее. Ситуация прояснялась. Не мог же вологодский капитан перелететь во время обморока государственную границу.

– Рафик Кардыуумов! Рафик мушавер!

Афганские военные шумели, цокали, размахивали руками, что-то объясняли, хлопали его по плечам и потрясали автоматами. С удивлением смотрели на испачканную рубашку и босые окровавленные ноги. Исцарапался, гуляя по саду.

Его усадили в УАЗ. Дали воды. Мотор завелся, УАЗ круто развернулся и рванул по степи. Отлично, ему не терпелось отправить шифрограмму в Представительство с просьбой уточнить координаты места и время действия, особенно последнее, а также выслать кое-какие материалы для успешной оперативной работы в этой стране. Зажатый двумя афганскими офицерами, он ехал, сосредоточенно глядя прямо перед собой, и составлял колонки цифр. Этому искусству его обучили. Но он чувствовал, что цифр ему не хватит, все мыслимые комбинации будут исчерпаны прежде, чем он сумеет высказаться по существу.

«Кашмир»

1

Благополучно отслужив, Глинников вернулся домой.

Он мог бы осуществить детскую мечту и поступить в железнодорожный институт, но железная дорога его уже не волновала. Наоборот, она казалась ему символом несвободы. То ли дело – чистый лист бумаги. Здесь можно прокладывать пути во все стороны.

И верный юный корреспондент «Гудка» начал отсылать свои опусы в другие газеты и даже в журнал «Огонек». Поступил в пединститут на литфак, на заочное отделение, устроился дворником в детский сад: разгребал широкой лопатой с двумя ручками снег и под карканье ворон, крики галок и удары колокола, долетавшие с недалекой колокольни на Соборном холме, сочинял статьи для «Литературной газеты» и «Огонька». И их действительно печатали – в местной молодежной газете. Вскоре там освободилось место, и Глинников, оставив метлу и лопату, взялся добывать хлеб насущный одной только ручкой. Железнодорожника из него не получилось, воина тоже – отец отмазал, и вся группа, в которой он проходил подготовку в туркменском учебном лагере, а потом в дивизии, отправилась за речку, как там говорили, а он остался.

Не железнодорожник, не воин, и поэт лишь в душе. Но зато подающий надежды журналист. А может быть, и писатель. Он пытался что-то сочинять про пустыню, предгорья Копетдага, весенние краски степи и одного яркого сна, в котором за ним гнался магический пес по равнине, а он подбежал к дому, где поливала красные цветы черноволосая женщина, и она его впустила, он спасся вроде бы, забрался на чердак, откуда вел тоннель к обрыву: и внизу ширилась гигантская река, а на склонах гор сияли странные огни.

Краски этого сна – золотые и красные – начинали вспыхивать в мозгу, как только он запирался у себя в комнате, заправлял кассету в деку «Весны» и слушал «Лед Зеппелин». Группа вообще-то ему не очень нравилась, музыка казалась слишком жестокой, он предпочитал «Битлз», блюзы; но у «Лед Зеппелин» была одна песня, называлась «Кашмир», ее он слушал по многу раз; музыка мигом доставляла неповоротливого Глинникова в дом на равнине, и он живо представлял свой сон и оказывался на, так сказать, третьем уровне: перед ночной страной с золотыми огнями…

После отправки ребят он отыскал утерянный кем-то блокнот за тумбочкой. В блокноте были адреса некоторых из них и совершенно незнакомых людей, аккорды и слова песен, рисунок гор и девичьего профиля.

Го д спустя после демобилизации он зачем-то взял и написал по одному из адресов, в Ижевск, толстяку удмурту Харлампиеву. Вообще толстяки всегда как-то лучше понимают друг друга, чем остальные. К Харлампиеву он испытывал симпатию с первых дней в горном лагере, когда им приходилось бегать кроссы и они оказывались позади всех и вдвоем получали сержантские затрещины.

Харлампиев не ответил, но и письмо не вернулось. Значит, кто-то его получил. Ну что ж, Глинников особенно не расстроился. Просто ему интересно было узнать, как сложилась судьба у этого толстяка; в каком-то смысле тот был его двойником…

Из Афганистана доходили глухие вести; дела там шли скверно.

Глинников чувствовал себя спасшимся. Ему повезло, что поделаешь.

Афганцы возвращались домой, заставить их молчать – задача слишком мудреная. Но пропаганда пела свою песенку. Пропаганда – тысячеголовый персонаж истории, помесь гидры с сиреною. Глинников в молодежной газете тоже пел осанну, а попробовал бы не петь. У него уже не хватало сил бросить эту привычку – писать, уже он навсегда стал рабом чернильным. Хотя периодически и ввергался в пучину ностальгии, уловив запах железной дороги. Вести поезд где-нибудь в Алтайских горах, а не торчать на отчетно-выборном собрании райкома комсомола. Остановиться где-нибудь на Транссибе, спуститься с насыпи к воде – к Байкалу, а не участвовать в рейде по барам и ресторанам с целью выявления музыки сомнительной или враждебной нашим идеалам направленности (в то время, как у тебя в душе звучит враждебный манящий «Кашмир»). Да лучше снег грести в детском саду «Орленок», в подсобке с метлами и лопатами наливать из термоса горячий чай, пить с баранками, слушая посвист снегиря на ветке и удары колокола и думу думая о судьбе…

Вот если бы Одиссей все-таки перехитрил товарищей из ахейского военкомата, думал Глинников, и они оставили его в покое – что тогда? Войны его отказ не предотвратил бы. А вот «Одиссею» не напели бы аэды.

Не то чтобы Михаил Глинников чувствовал в себе гомеровские силы, но что-то определенно чувствовал, какие-то способности. И ему, конечно, хотелось написать что-тонастоящее.И еще он думал, что, наверное, был бы другим, если бы набрался тогда мужества разделить общую долю. Действовал бы решительней? был бы целеустремленней? Его цельность не разъедала бы дурацкая виноватость. В чем он виноват? Но чем громче говорили об Афганистане, тем глубже в него проникала какая-то ржа.

По заданию редакции Глинникову приходилось встречаться с различными людьми, были среди них и афганцы. Они производили впечатление людей знающих. Глинникову порой казалось, что они и о нем знают. И он начинал видеть себя как бы со стороны, глазами этих парней, фрезеровщиков на заводе торгового оборудования, инженеров авиазавода, шоферов с автобазы 13–07, под которыми еще недавно взрывались дороги: да, этот журналюга что-то темнит, виляет чего-то, боится смотреть в глаза, хоть и в очках. И от этого ему становилось совсем скверно, так что в конце концов собеседники поглядывали на него действительно с недоумением. После интервью в первой попавшейся забегаловке он опрокидывал сто граммов, запивая томатным соком, потом еще сто – и отпускало, туман волнений уходил, наступал момент ясности. В мутном зеркале забегаловки или в витрине он видел свое отражение – отражение молодого крупного бровастого мужчины в массивных очках на толстом носу, спокойного, уверенного, что он – на своем месте и ни перед кем не виноват. Да! еще неизвестно, кто тут виноват, думал он, выходя, поправляя очки и окидывая снисходительным взглядом улицу, прохожих, машины, – совершивший акт неповиновения или тот, кто предпочел поддаться, не высовываться из стада. Широким жестом он чиркал спичкой, прикуривал и неторопливо шагал, сунув руку в карман, пуская дым, щелчком сбивая пепел с папиросы. Самодостаточный молодой человек, будущий собкор какой-нибудь центральной газеты – да вот хотя бы «Комсомолки», время от времени его небольшие заметки появлялись и там; а может, и редактор какого-либо крупного издания.

Выбросить из головы!..

Второе письмо он отправил Ильдару Федорову в Нижнекамск.

Это был Дохляк, так его называли все в команде.

Ильдар был красив, как Аполлон, строен, широкоплеч, голубоглаз, светловолос – ни дать ни взять сказочный герой; все его звали Ильей, ничего субтильного в его фигуре не было. Просто он вбил себе в голову, что погибнет так же, как его дед, зарезанный в финскую войну штыком в живот, предчувствием мучительной смерти всегда были полны его глаза, и с ним старались поменьше общаться, никто не хотел есть из его котелка (котелков катастрофически не хватало в горном лагере), докуривать его сигарету. Мысль о смерти всегда жужжала над его головой жирной мухой. Глинников пробовал переубедить его, философствуя насчет совершенно непредсказуемого будущего, будущего, открытого всему, и приводя примеры нелепых предсказаний, вещих снов и несбывшихся пророчеств, но Ильдар только тоскливо усмехался. Он как будто видел то, что не видел больше никто. Или был настроен на некую волну и слышал шорох сутаны, потрескиванье суставов, звяканье косы.

Что же на самом деле стало с Ильдаром, там, за хребтами? Глинникову уже мерещилось, что он запрашивает не просто город Нижнекамск, а какие-то непонятные сферы, запрашивает будущее. Ведь его знание об Ильдаре осталось тем же, что и в момент отправки команды. Это был своеобразный эксперимент.

Письмо из Нижнекамска вернулось со штемпелем: «Адресат отсутствует». Гм…

Не всех спартанцев из записной книжки Глинников мог вспомнить. Но, наверное, и не все они были спартанцами. Наверное, там находились и адреса гражданских друзей.

Стоит ли переписываться с прошлым? Наверняка уже никто и не помнит обливающегося потом Глинникова, очкарика, оставшегося в Союзе. Да еще можно нарваться на неудобные вопросы: а ты как остался?.. Э-э, да это не к тебе ли приезжал батя с набитыми сумками?

Глинников купил в районном городке карту Афганистана, в другом – историю этой страны. Чем-то все это его привлекало. Он взял в библиотеке толстенный том «Шах-намэ», в скучноватых стихах тем не менее была какая-то дикая сила. Интереснее показался Гессе со «Степным волком», хотя книга и не о том, что его занимало, но только на первый взгляд. Ведь и он, неуклюжий Михаил Глинников, ощущал в себе этого волка. И там, в туркменском лагере, он его обманул.

2

Как-то по заданию редакции Глинников оказался в удаленном райцентре. Одноэтажный деревянный городок стоял на широкой реке, правда, в центре он был кирпичный и двухэтажный: здание райкома, универмаг, гостиница, ресторан. Вокруг зеленели леса, сосновые боры, сосны росли всюду в городке; из них здесь делали мебель на фабрике; по реке лес сплавляли в соседнюю Белоруссию. О плотогонах и приехал писать Глинников.

Он побывал в сплавконторе на берегу, заваленном бревнами, договорился, что завтра его возьмут на катер, идущий за лесом в верховья. В гостинице над рекой снял номер. Окно выходило на реку. Глинников закурил, разглядывая медленную течь прозрачно-буроватых вод, чаек, реющих над мостом, ныряющих под мост – под широкий автомобильный мост на мощных опорах, по которому проезжали изредка легковые автомобили, шли груженые лесовозы и то и дело колесили велосипедисты всех возрастов – как где-нибудь в Китае. На противоположном берегу на мостике среди лодок на цепях и замках женщина, сидя на корточках, полоскала белье. Глинников внимательно наблюдал за ней. Женщина на корточках всегда приковывает к себе мужские взгляды, наверное, поэтому женщины так часто и охотно присаживаются на улице перед детьми, собаками, кошками. Глинников достал вторую папиросу, прикурил от первой, поправив очки, вновь воззрился на нее – но та уже встала и пошла по берегу вверх, прижимая таз с бельем к бедру. Молодая сильная баба. Хотя все-таки до нее было далековато, чтобы безошибочно угадать возраст. Глинников вздохнул.

Сдав ключ дежурной, вышел из гостиницы, спустился к реке; постоял на камнях, поглядывая на мосток на противоположном берегу, послушал брех собак и крики чаек, хлюп воды и поднялся наверх, прошелся по центру, завернул в универмаг, посозерцал унылые полки с бытовой техникой, одеждой и обувью, как будто предназначенными для покойников – судя по фасону и скорбной расцветке; покопался в книжках.

А вот книги в районных магазинах попадались интересные. Среди всякой партийной и соцреалистической халтуры можно было отыскать настоящую жемчужину. Например, «Шум и ярость», «Беседы при ясной луне», «Из ведийской поэзии», «Дионис и прадионисийство» Вяч. Иванова, «Темные аллеи», «Афоризмы житейской мудрости» Шопенгауэра, а кроме того, «Искусство правильно мыслить», «Эмоции, мифы, разум», «История религий Востока», «Книга о Коране», «Словарь атеиста. Католицизм» – как правило, продукция Политиздата. Это напоминало охоту или рыбалку. С той только разницей, что коричневый «дипломат» Глинникова никогда не был пуст, что-нибудь он всегда покупал. Зачем, например, плотогонам брошюра «Современное искусствознание Запада», очерки о классическом искусстве XIII–XVII веков? И «Французская живопись конца XIX – начала XX века» – двадцать четыре репродукции на альбомных листах? А Глинникову это пригодится, помянуть в какой-нибудь статейке, что театроведение – наука нового времени, возникшая в XVII–XVIII веках и достигшая большого развития в XIX веке под влиянием историзма романтиков, – да, в статье о гастролях какого-нибудь сибирского театра. А в статье о выставке художника из Минска – сослаться на французскую живопись. Так что и в этот раз Глинников был с уловом.

Поужинав в столовой, он вернулся в гостиницу на берегу реки, прикупив «Ячменного колоса». Бросил взгляд на реку – на мосток, – сейчас там стоял белоголовый пацан с удочкой, – разлегся на скрипучей железной кровати, откупорил первую бутылку, раскрыл картонную папку с репродукциями. Все было сочно, ярко. Глинников еще раз убедился, что лучшие живописцы – французы. Там были репродукции картин Матисса, Гогена, Ван Гога, Пикассо. «Арабская кофейня» Матисса была эфемерна, как греза, персонажи как будто парили в синем облаке, двое на переднем плане созерцали красных рыбок в аквариуме, похожем на гигантский бокал. Кофе там и не пахло, точнее, как раз-таки и пахло, благодаря кофейным пятнам лиц без глаз и губ, кофейного цвета рукам, кофейному орнаменту; а плошек с кофе ни у кого не было, лишь один держал на коленях кальян и, кажется, затягивался; эти люди сами были как глоток крепкого кофе с белым кремом тюрбанов; они были дымчаты, как облачка кальяна. В общем, все ясно, арабы кайфовали. Глинников поставил пустую бутылку на пол, нашарил пачку, подул в бумажный мундштук, закурил. Он вспоминал туркменский городишко в предгорьях Копетдага, где прослужил два года. Нет, ничего похожего он не видел там, никаких кофеен. Обычная советская столовая, кафе на вокзале. Но что-то, впрочем, и совпадало. Какой-то кайфовый дух, веяние чего-то такого. Хоть и советская республика – а Восток. Старики с пропеченными лицами, белыми бородами пророков встречались. Женщины скользили, как тени. Только русские были осязаемо плотны.

Но Глинникову так и не удалось ближе познакомиться с черноглазой прачкой с банно-прачечного комбината, которая обихаживала его с отцом, когда они укрывались там от палящего солнца. Она потеряла к нему всякий интерес, как только выяснилось, что он – остается. Логику ее понять было трудно. Наверное, без брошюры «Эмоции, мифы, разум» не разберешься. Ведь она была незамужняя, и то, что Глинников остается, должно было, наоборот, ободрить, придать уверенности: этот завтра-послезавтра не упорхнет. Но нет, ее взгляд скучнел, когда Глинников приходил на банно-прачечный. У нее было такое светлое легкое имя – Эля… А ведь эти же черные глаза блестели, искрились девичьим любопытством, когда он сидел, вымучивая статью для дивизионной газеты.

Он откупорил второй «Ячменный колос» – пиво плотное и хмелящее, открыл «Современное искусствознание Запада» и на «Некоторых интерпретациях ранней и высокой готики» заснул.

…Глинников заспался и позавтракать не успел. Наспех умывшись, почистив зубы и все-таки побрившись – в те времена не бриться прилично было альпинистам или туристам, затерявшимся в тайге, – Глинников схватил дипломат и побежал на ту сторону. Уже на той стороне он сообразил, что забыл все-таки французскую живопись. Возвращаться было некогда. Ладно, в статье о художнике из Минска можно будет упоминать и не Матисса, а Шагала или Малевича или кого-нибудь еще, мало, что ли, художников. Но французы – лучшие.

Глинников спешил – и напрасно. Катер с несколькими пассажирами, добиравшимися в деревни по реке, отчалил часа через два, по неизвестным причинам. Глинников этому не удивлялся, привык. Сборы в дорогу всегда таинственны. Кажется, ну все готово, всё и все на месте, средство передвижения исправно, заправлено, путевка выписана… А автомобиль, катер, телега – не трогается. Что-то не так. Начинаются перепроверки, звонки, дозаправка. Ну – всё? Вьется дымок. От табака уже язык горький. Водитель щурится, думает – то ли о том, что все ли взяли, то ли вообще о чем-то совершенно отвлеченном, постороннем, а может, и поту-. Кто распознает глубины помышлений человека перед русской дорогой. Ибо эта дорога – всегда в неизвестное, даже если каждый километр ее отмечен столбиком с фанеркой. Можно собираться – и ехать на рыбалку, а попасть на охоту, да еще неизвестно за кем; отправиться в командировку в Псков и угодить во Владимир; пойти на соседнюю, в конце концов, улицу купить сигарет и очнуться в спецприемнике.

Дожидаясь отправления, Глинников следил за работой сортировщиц и сплотчиков. Сортировщицы в платках, резиновых сапогах, брезентовых штанах и теплых кофтах баграми прогоняли бревна по лабиринтам сортировочно-сплоточной сетки; бревна в ободранной шкуре с хлюпом плыли, как крокодилы; сплотчики – в основном мужчины – принимали бревна и вязали их проволокой, формируя плоты. Михаилу Глинникову с дипломатом было как-то не по себе… Зная, что рано или поздно это чувство вцепится, как репейник в штанину, Глинников и не любил командировки, особенно в колхозы.

Разбитые дороги, фермы, тонущие в грязи, нищие деревни, ломаные тракторы – странная реальность, какой-то заколдованный мир – а ты живописуй его.

«Здесь твой причал», или «Возьмемся и сделаем!», или «Доверяйте молодым!» Из названия уже ясно, о чем там шла речь.

Хотя Глинников то и дело напевал себе под нос из Вилли Токарева: «Пора завязывать с профессией шакала», но с каждым новым материалом, с каждой новой поездкой по колхозам лишь глубже увязал. И у него уже не было сил что-то изменить в своей судьбе, он уже стал рабом чернильным (как говаривал Ницше), мелким газетным маракой, хотя и мечтал когда-то написать большую книгу. И даже порывался то и дело осуществить мечту… но на второй же странице понимал, что скукотища расписывать все эти мелочи, какие-то дрязги! Писать было не о чем.

Наконец был убран трап, отвязан канат, и катер «Мирный», тарахтя, дал задний ход, стащил свой нос с отмели, развернулся и пошел против течения, рыхля буроватую воду, гоня два уса волн; на него легла тень моста, потом снова осветило солнце, справа проплыла гостиница, в одном из номеров которой лежали двадцать четыре репродукции французской живописи, – катер полз по реке, оставляя позади берега с крепкими деревянными домами и глухими – уже скорее сибирскими – заборами, и за мысами и плавными поворотами вставали зеленые леса.

3

Команда состояла из двух человек: механика со сбитыми загорелыми руками и капитана, похожего на героя какого-то мультфильма, – невысокого старичка с белым пухом волос, улыбчивого, кивавшего приветливо и, казалось, готового всякого погладить по голове. Глинников невольно подумал, что ему бы править облаком, а не железной посудиной. Катер был хоть и речной и маленький, но с каютой, камбузом и рубкой – все как положено; в каюте железные койки, стол, печка на случай осенних ночевок в верховьях, все крепко привинчено и прибито, даже металлические кружки и миски на столе казались намертво закрепленными; в камбузе на корме газовая плита, сковородки, ножи, черные кастрюли (все-таки юнги им не хватало), пачки соли, картошка, крупы; здесь же возле камбуза принайтовлена плоскодонка с веслом и рыболовными снастями; в рубке колесо-штурвал, рычаги скоростей, на крошечном столике перед штурвалом – лоция, под крышей – небольшой, темный от времени колокол с ржавым язычком. Глинников спросил у капитана дозволения ударить, тот кивком разрешил, и колокол звякнул раз, другой. Капитан стоял за штурвалом, щурился на солнечную рябь, отвечал на вопросы журналиста. Мол, тридцать пять лет хожу по реке, шурин сманил, он был капитаном «Минска»… вон, смотри, перекат, Ястребом называется. «Данилыч, – встрял механик, – а корреспондент, по-моему, плохо как-то завтракал, судя по выражению его лица». Капитан сложил губы, протянул что-то неопределенное, мельком глянул на Глинникова, хихикнул. Глинников с удивлением взглянул на механика. Догадался. Наверное, действительно мина кислая… «Он с закрытыми глазами здесь пройдет, скажу тебе, – сообщил механик. – Ну так что, Данилыч?» Старик кашлянул. «А пассажиры?» Механик – примерно одних с Глинниковым лет – нетерпеливо мотнул рыже-курчавой башкой. «Пассажиры в каюте, препроводят время плавания до родного селения», – доложил он. Капитан помолчал и спросил: «Двигатель?» Механик исчез. Вернулся он с жирной мазутной отметиной на загорелом крутом лбу. «В машинном отделении все на мази, Данилыч!» – отрапортовал он. «Хорошо», – ответил капитан. Механик помялся. «Данилыч?..» – «Чего?» – отозвался капитан, глядя на реку и легонько поворачивая штурвал. «Да насчет завтрака!» – выпалил механик, сглатывая. Данилыч кашлянул и ответил, что какой же завтрак, вон солнце где. Механик засмеялся, показывая крепкие зубы. «Ну я же не солнцем тебе предлагаю закусить!.. А у цивильных людей в мире есть такое понятие: второй завтрак». Старик недоверчиво-иронично присвистнул. «Не веришь? – распалился механик, выкатывая синие глаза. – Пресса не даст сп… сплоховать», – вывернулся он. Глинников подтвердил: да, у англичан. «А это Девичий плес, – сказал капитан. – Девица утопилась. Там на правом берегу усадьба стояла панская. Пан ее сносиловал». Механик Борис поскреб грудь и проворчал, что бывают ситуации – сам готов с головой в омут… так ее порою ломит – настоящее насилие.

В Варнышах двое пассажиров сошли. «Данилыч, время – к обеду», – напомнил Борис. «Ладно», – согласился капитан. И механик вспыхнул, зарделся, но тут же пригас, услышав: «…до Пушек дотянем и там… немного покушаем».

Шли дальше.

Катер крушил сосновую тишь безлюдных берегов, но впереди она угадывалась – там, на солнечных плесах, под глыбами теней, среди мрачно-торжественных елей, замшелых валунов. Виктор Данилович рассказывал, как в ноябре вели плоты в Витебск, на хвосте у осени ехали, можно так выразиться. Довели. А наутро встали: забереги блестят. Решили – пройдем, середина еще чистая. Шли-шли… «Как Серая Шейка», – угрюмо вставил механик. И путь закрылся – лед. «А это не ледокол “Ермак”, – снова подал голос механик, – пришлось в Витебске зазимовать». – «А если туман?» – спросил Глинников. «Прожектор врубаем, – сказал механик. – Или к берегу – рыбку удить, Данилыч любитель». – «Здорово», – позавидовал Глинников. «Вот Пушки!» – провозгласил Борис, отворачиваясь от капитана. Тот объяснил: Наполеон переправлялся, артиллерию утопил. Глинников шагнул к борту, склонился в надежде увидеть жерла орудий – тех, что когда-то «слились в протяжный вой» Бородина, а сейчас молчали. Но увидел только блики солнца, волны и отражения «Мирного». Капитан вздохнул. Борис глядел в сторону. Капитан покашлял.

– Неси, – кротко промолвил он.

Борис притащил пакет, начал выкладывать на лоцию, застелив ее газетой, хлеб, лук, сало, соль в газетном обрывке, три граненых стакана (а казалось, что стаканы должны быть железными) и бутылку.

– В виде исключения, – объяснил капитан.

– За знакомство, – подхватил механик.

– А так-то мы в Горянах если немного позволяем.

– Это конечный пункт, – прокомментировал Борис, бережно наливая первый стакан и поднося его капитану.

– Гостю бы сперва, – заметил тот.

– И гостю, а как же, – бодро ответил механик.

Капитан пил и закусывал, не отпуская штурвал. Пили за знакомство, за реку, за плотогонов, за море. Было хорошо: маленький катер, расплескивающий солнце большой реки, редкие деревни, хвойно-чистый воздух; где-то ниже гостиница с французами; где-то дальше город, редакция… А еще дальше, по дороге на юг области, – поликлиника в райцентре, там работает вчерашняя выпускница мединститута Галя Пинчук, окулист… Офтальмолог – поправляла она журналиста, почему-то ей больше нравилось так, а Глинникову – первое, потому что созвучно было с оккультизмом. В этой докторше было явно что-то оккультное, особенно в ее губах: сверхживых, необычайно подвижных, – Глинников забывал записывать ответы, глядя на ее губы. С тех пор он выгадывал туда новую командировку… и то, что пока он оказался на другом краю области, лишь сильнее натягивало струну. Было так хорошо, что хотелось запеть: «Как аргонавты в старину». Стоило ехать сюда, чтобы ощутить все это. Единение с воздухом и рекой. Братство с плотогонами. Лестригонами… вылетело из головы, что за персонажи. Ну, что-нибудь… кто-нибудь вроде лотофагов. А нет, это – поедатели лотосов, забывающие свою родину, свой Светлояр. Мои же плотогоны – родину помнят, хотя и не произносят громких слов об этом… Глинников в воодушевлении уже размышлял предложениями будущей статьи… Тихо и самозабвенно, изо дня в день трудятся они на реке, плавая… – вычеркнуть, Борис же сказал, что плавает – субстанция говно, а они ходят; значит, ходя… идя… то есть поднимаясь вверх, невзирая на погоду, на туман, на мороз – если осенью… да, рассказ капитана: на хвосте осени. Да – это люди. Без громких слов, не требуя наград. А в редакциях и кабинетах – натуральные свиньи. Словом, было так хорошо, что Глинников даже забыл о третьем тосте. Но вспомнил. Что-то ему об этом напомнило. Какая-то сложная ассоциация: звук – запах – слово – мысль… Может, то, что они шли вдоль реки, ну, по реке, а те уходили за реку. Какая-то здесь тоже мерещилась мифология: междумирие, что ли, или нет – река жизни, вот что, вот как правильно. А там, та – река смерти. И Глинников чуял ее дыхание. Он мог там быть. Он почти был там – и тем сильнее его упоение миром, жизнью, Галиной, хлебом, серой солью на газетном обрывке.

– Третий тост, друзья, – сказал Глинников, – всегда стоя.

– Мы и так стоим, – ответил Боря. Выпитое почти не брало его, только лоб раскраснелся, глаза стали синее.

Капитан добродушно рассмеялся.

– Пресса со счету сбилась.

– Нет, – ответил твердо Глинников. – Я все помню. Это, конечно, не третий тост по счету. Но третий… как бы это сказать…

– По сути, – подсказал Борис.

– Да! – Глинников тепло взглянул на сообразительного механика. – Короче, за тех, кто… с кем я… в песках… – он поправил очки.

– …хлебал из одного котелка? – уточнил Борис.

– Да… – Глинников снова удивился сообразительности этого мужика, простого, исконного, речного, с отметиной на лбу.

– Мне больше нельзя, – сказал капитан. И несмотря на мягкий нрав, стоял на своем. Глинников насупился.

– И вам хватит бы, – сказал капитан. – Третий тост выпьем в конце. Свел бы ты, Борька, прессу отдохнуть.

Да, Глинников-то с утра маковой росинки во рту не держал, конечно, в голову ударило. Но благодаря весу он мог, мог выпить еще.

– Пойдем. Кэп дело говорит.

4

И они прошли, держась за поручни, спустились, пригибаясь, по железной лестнице в каюту. Развернуться там было негде, голову прямо держать нельзя – потолок мешает. Садись, сказал Боря. Не понимаю, бормотал Глинников, это же святое. Да не бери в голову, посоветовал ему механик, у Данилыча свои представления, своя война. А мы давай выпьем, есть еще. Глинников свел брови. Так он воевал? Боря кивнул. Глинников полез за блокнотом, попытался встать. А я, кретин… Пойду расспрошу. Стой. Сиди то есть. Не надо. Все равно ничего не вытянешь. Данилыч служил в СМЕРШе. А ты с Афгана, я так понял? Есть в Туркмении городок возле Копетдага, горного хребта, там я начинал службу, нас готовили… прапор Белокуров… сволочь… санчасть… Погоди, третий тост, напомнил Боря. И они встали, высокому Глинникову пришлось нагибать голову. Пить было неудобно, он пролил водку на подбородок, закашлялся. Сели, закурили, продолжая молчать. От папиросного дыма каюта была сизой. Свет дня падал сюда, в открытый люк, квадратом солнца и синевы. Боря налил еще. В санчасти подыхали, снова окунулся в прошлое Глинников, жара… Ермен Белокопытов… А надо же всех срочно на ноги, там ждут замену… Ну, накачали сыворотками… и… И Глинников рассказывал дальше как будто продолжение сна, вплетая в свой рассказ все, что слышал, о чем читал, думал. Это произошло как-то помимо его воли. Он и не заметил, как перелетел вместе со всеми границу… Вопрошал, много ли в его армейском блокноте с черной обложкой живых адресов? И говорил, что некоторые вроде и живы, но не пишут, разучились думать, говорить по душам, ничего им не надо, за них иногда кто-то отвечает: мать или там друг, подруга, сестра…

Борис слушал сочувствующе, наливал. По лицам плыл пот. Где-то близко напряженно гудел движок, дрожь от него, пробирая железо, входила в тело. Кулаки Глинникова яростно сжимались и разжимались. Когда все тут… на дискотеках… ели мороженое, они там в пыли под Гератом… в засаде. А в газетах – «учения». Сюда приехали… Никто ничего не знает. «Учения». Глинников выругался. Нет на них Ремарка с Хемингуэем.

– Это кто?

– Писатели. О потерянном поколении писали, о тех, кто прошел войну.

– Так ты возьми и напиши! Напишешь?

– Я? – спросил Глинников и сжал кулаки.

– Да. Вот о Герате. Я так понял, вы там стояли?

Глинников кивнул, разжал и снова сжал кулаки.

Борис потер загорелой рукой тяжелый подбородок.

– И что за город?

– Восточный, пыльный, – коротко ответил Глинников.

– Мм. В самом городе стояли?

Глинников на мгновенье задумался, вспоминая все читанное… да какая разница. Но правдоподобно ответил, что не в самом, а – поблизости, все-таки целая дивизия (вспомнил он Туркмению).

– А-а, – протянул Борис, – там же… не стояло дивизий. Ни полков.

Глинников поправил очки. Борис задумчиво вертел спичечный коробок в пальцах, пропитанных машинным маслом и соляркой. Слышно было глухое тарахтенье движка. В каюте было душно.

– Дивизия, – продолжал Борис, – она же в Шинданте стояла.

Глинников медленно, как воду, выпил водку. Механик к своему стакану не притронулся.

– Пятая, мотострелковая, – уточнил он, взглядывая на журналиста. В его взгляде любопытство смешивалось даже с каким-то участием. Пот стекал с толстых щек Глинникова. Это должно было однажды случиться, билась движком в его голове мысль, должно, должно было произойти, встреча с прошлым, расплата.

– Или, может, ты авиабазу охранял? – спросил механик, то ли нарочно подбрасывая ему наживку, то ли искренне надеясь… на что надеясь? Он же уже все понял, с первого слова. И почему-то таился. Из деревенского снобизма. Мол, пусть этот городской фофан брешет, сейчас мы ему устроим Панджшер.

В каюте уже нечем было дышать. Глинников встал, произнося: «Пашел…» – он хотел добавить, что пошел подышать свежим воздухом, но ударился головой о потолок, осекся, резко наклонился вперед, навис над Борей, чьи глаза сразу блеснули, как светочувствительные отражатели, поймавшие луч. «А-а?» – удивленно выдохнул он, и зубы Глинникова тут же лязгнули. Он отдернул голову и снова ударился о потолок. Загорелый кулак, пропитанный соляркой и машинным маслом, нагнал его сбоку. Глинников драться не умел и не любил. Да тут и негде было драться. Как от жалящей пчелы, отмахнулся он от механика, и того снесло в сторону, полетели на пол стаканы, сало, хлеб. Механик тут же вскочил и ударил Глинникова тупым башмаком по голени, весьма чувствительный удар. Глинников, правда, особой боли не ощутил, все-таки принято было изрядно обезболивающего, но он нагнулся почесать голень и получил удар кулаком – такой сильный, что в челюсти у него что-то хрустнуло. Тогда Глинников, отдуваясь, сцапал механика за бок и швырнул к койке – та зазвенела от удара и вполне могла, прорвав обшивку, уйти в автономное плаванье. Даже капитан что-то услышал и закричал: «Эй! Что там у вас?» Механик морщился от боли, безумно озираясь, силясь понять, что с ним произошло, где он находится… Не дожидаясь, пока он опомнится, Глинников проворно вскарабкался по лестнице, подхватив люк, и опрокинул его прямо на пытавшегося подняться следом за ним механика. Из рубки оглянулся капитан Виктор Данилович. Красноватое доброе его лицо напряглось.

– Ч-чего такое там, а-а?

«Гад! Сука!.. урою падлу! Открой!» – забушевал под люком Борис.

– Чего не поделили-то?! – снова крикнул Виктор Данилович, сверкая из-под насупленных бровей серыми глазами.

Глинников не нашел ничего лучшего, чем ответить: «Историю!» – «Чмырь! Сука!.. Забью!» – ударился с новой силой механик. Глинникова встряхнуло. «Не жилец!» – восставало из железных жарких грохочущих недр самое негодование тех, перед кем Глинников преклонялся. «Клянусь – не жилец! Груз двести!»

– Я бы попросил, – обратился Глинников к капитану, – пристать к какому-нибудь жилью… берегу, что ли.

– Дожрались! – в сердцах воскликнул кэп.

Глинников тут же вспомнил, что на лоции нож с наборной разноцветной рукоятью, им резали сало, хлеб…Что предпримет капитан? Может, самому захватить судно, связать кэпа. Но как закрыть люк? Если этот рыжий дух вырвется наружу, это закончится плачевно. Глинников слышал, как он разбил бутылку и вооружился таким образом довольно опасной штуковиной, поэтично называемой розочкой. А может, кроме бутылки там какой-нибудь гарпун. Не хотелось бы стать объектом китобойного промысла. Нет, с люка слезать ни в коем случае нельзя.

О, черт. Глинников с тоской посмотрел на реку, все такую же живописную, великолепно спокойную, буддийскую в своем спокойствии. Диссонирует с этим миром один только хомосс. Все начиналось так прекрасно. Чего, спрашивается, заходится этот механик? Оскорбил его лично кто? Глинников оглянулся на рубку с седым капитаном в грязной шапочке с солнцезащитным оранжевым козырьком. Капитану что, насмотрелся, небось, на своем веку. Крутит баранку… штурвал, ведет катер куда надо. В верховья. Там его и притопят, меня то есть, журналиста, как куль с глиной. О чем он думает? кэп-смершевец? А ну как взыграет условный рефлекс? Ведь Глинников – провалился, легенду не до конца продумал… да он и не собирался врать, как-то само совралось, сорвалось. Но кэп-то об этом не знает еще. Значит, тем более нельзя выпускать Борю. А он что-то притих… Нет ли там какого-нибудь запасного лаза? через машинное отделение?

Если очень хорошо, то и плохо будет очень, гласит старая народная примета.

– Виктор Данилович! – снова обратился он к старику. – Я вас уверяю, что мне необходимо… сойти на берег. Обстоятельства изменились.

Кэп молчал. Катер тарахтел. Вскрикнула чайка.

– Исходя из целей безопасности на водах…

И внизу взорвалась пороховая бочка: механик. Глинников даже съехал с люка, но тут же проворно навалился всей тушей на него и сумел пересилить механика, успев увидеть взмыленное, ослепшее от солнца и ненависти лицо механика со слипшимися в железной ярой духоте волосами.

«Дани-и-и-лы-ы-ы-ч! А-а!.. хх!.. Отставить! Не делай этого! Выпустите меня!»

Глинникову стало совсем нехорошо от этого крика. И он… как цербер… не так ли и государство давит их?..

Черт, сколько же это будет продолжаться? У Глинникова было такое чувство, что это он работал всю дорогу двигателем. И теперь его лошадиные силы иссякали. И ведь все время надо наваливаться, быть в напряжении, механик-афганец же в любой миг может ударить. Это все равно что сидеть на вулкане. В общем, государственным мужам не позавидуешь, сделал он неожиданный вывод, видя себя спьяну Брежневым. Брежнев на катере с разъяренным механиком. Так нет, механик бы ему и слова не сказал. Или что-нибудь вроде этого: «Да ладно, Ильич, ну промашка вышла, так что ж». Интересно, хочется этому Борьке туда вернуться?.. Эх, ведь можно было б так хорошо поговорить.

Но Виктор Данилович явно что-то умышляет. Или ему в самом деле плевать? Так ведь бунт на корабле.

– Эй! – вдруг окликнули из рубки.

Глинников встрепенулся.

– Держи!

Из рубки вылетело что-то. Глинников удачно схватил это, как собака кость, как утопающий круг, – правда, он был маленький и металлический – моток проволоки. Глинников с усилием размышлял, глядя на проволоку, потом осмотрел люк – и понял! Вот дужка для замка – и такая же на краю палубы. Он вдел конец проволоки в дужки, начал наматывать ее, закрутил – и расслабился. «Данилыч! Не делай этого!» – снова возопило снизу, откуда-то из самых глубин, из бессознательного, пытающегося ворваться в сознание – и все погубить, пожечь горячим ветром-афганцем, – в редакции по рукам уже ходила машинописная книжка Фрейда «Я и ОНО». Глинников вздохнул. Он испытывал громадное чувство благодарности к капитану. Рубашка на нем была мокрой от пота и пролитой водки, брюки испачканы. Мгновенно все происшедшее на реке показалось ему бредом. Два часа назад он был уважаемым человеком, журналистом из газеты – пока не партийной, а молодежной, но – областной. И вот один из героев очерка «Плотогоны», простой сельский парень, костерит его последними словами и готов вонзить ему в пузо поэтическое оружие. Роза ветров у него такая. А второй, Виктор Данилович, благообразный, но орет, как надсмотрщик. Наверное, не одного шпиона в расход пустил. И Глинников-то и чувствует себя разоблаченным… агентом туркменского сна! и всего лишь, он же лишь немного повоображал, пофантазировал, а так жестоко поплатился. Очки потерял. А где же дипломат?

Дипломат был в рубке. Глинников попытался что-то объяснить капитану, но тот лишь мельком, как на букашку, взглянул на него. Он поворачивал катер к деревне; уже слышны были собаки-гуси, треск мотоцикла. В реке у причала купались дети. Завидев катер, они закричали, тот, кто был на берегу, бросился в воду, чтоб покачаться на волнах. Катер замедлил ход и осторожно, нежно ткнулся в берег. Мальчишки галдели. Глинников взял дипломат.

– Как-то неловко… получилось, – пробормотал он, фокусируя взгляд на капитане. Лицо того расплывалось – не в улыбке.

– В Селезнях не сиди, – отчужденно посоветовал капитан, – и в городе.

Глинников хоть и чувствовал себя со всех сторон виноватым, но все-таки спросил почему?

– Потому, – ответил капитан. – С верховьев можно туда дозвониться.

– Куда дозвониться? – не понял Глинников.

– До Борькиных дружков.

Из каюты доносилось глухое пение: «Бой гремел в а-а-крестностях Ка-а-абула! Ночь сияла вспы-ы-ышками а-а-агня! Не сломила-а-а нас и не согнуло-о-о!..»

– И хайло умой, – бросил уже в спину капитан.

Глинников кулем сверзнулся на землю под хихиканье ребятни и направился, чуть покачиваясь, как истый матрос, к деревне; реплика капитана задела, он не хотел ему подчиняться, кто такой этот деревенщина, чтоб им командовать? У самого морда. Так-то они здесь и работают, отчалили от сплавконторы, на лоцию бутыль, закусь – и поехали с ветерком и плеском. Я про нихнапишу.

Оторопелый взгляд первого же встречного заставил Глинникова все же спуститься к воде – подальше от того места, где причалил катер, – и умыть набитую… набитый… набитое лицо так называемое. Секунду поразмышляв, он разделся и плюхнулся в воду. Ух!.. Поплыл и увидел выходящий на стремнину катер «Мирный». На палубе никого не было. А в рубке маячил капитан. «Мирный»уходилдальше, в глубь лесного края, а корреспондент Глинниковплавалздесь. Поплавав, вылез на берег, оделся, поднялся наверх и на попутке укатил в райцентр, оттуда в тот же день – в свой город, в свою редакцию. Французская живопись так и осталась в гостинице на берегу.

Уже на следующий день Глинников с залепленным пластырем носом, с замазанными кремом синяками, печальный и тихий, то и дело заваривая свежий горчайший кофе и пия его, морщась – но не от горечи, а от воспоминаний и боли в опухшей ноге и набитых скулах, писал: «Тяжка, опасна работа сплотчиков на реке… Среди лучших надо отметить Захарову С.М., Васильеву С.Б., Макарову Н.Ф. Они являются передовиками соцсоревнования… (зачеркнуть) передовиками труда и победителями соцсоревнования. За день бригада сплачивает до четыреста кубометров бревен.

А ведут плоты по реке – около тридцати плотов за раз – всего два человека: Виктор Данилович Молостов и Борис Андреевич Фокин, капитан и механик катера “Мирный”, ударники соцтруда, чьи фотографии украшают доску почета сплавконторы.

С этими простыми приветливыми людьми я познакомился погожим летним утром. Солнце освещало реку, мост, территорию сплавконторы, чудесно и свежо пахло смолой, опилками… День обещал быть ясным».

А что он еще мог написать?

5

Глинников обитал в общежитии, сбежал от родителей, главным образом от бабки, не дававшей ему слушать «Кашмир»; она уже не выходила из дому, все хворала и изводила его поучениями, требовала, чтобы он слушал благородную музыку: Глинку, Чайковского, Козловского, – а не этих диких душедеров. У редактора Велиханова, крупного, грубоватого человека, тем не менее умевшего тонко понимать своих сотрудников, комендант общежития был хорошим знакомым, он и выделил Глинникову комнатку. В ней едва умещались стол и койка. Но Глинникову этого было довольно. На столе стояли тарелки, чашка, чайник, валялись пачки папирос, газеты, журналы, рукописи, книги – «Паломничество в страну Востока» и пр. На стене висела раскаленно-кирпично-желтая карта Афганистана. Возле койки на табуретке стоял магнитофон «Весна». Его и слушал Глинников, сидя на раскладушке и роняя пепел на брюки, на тапки.

Соседи стучали в стены и по батареям, а голос Планта взбирался, взбирался по кручам «Кашмира», наконец достигал предельной высоты, дальше уже продвигаться было некуда – только вниз, но, последний раз вздрогнув от напряжения, он срывался и начинал спокойно парить. Черт возьми! Сколько лет было этому парню?! И что он знал о Востоке? Другое дело Гессе, мудрец, совершивший, кстати, реальное паломничество в Индию, которое его разочаровало. А вот мыслительные вылазки доставляли высокое наслаждение. Высокогорье Гессе лежало не за облаками. Путь туда был открыт. Но он требовал определенных навыков, дисциплины, труда. А с Плантом туда можно было попасть легко и быстро. Впрочем, туда ли?.. Интересно, что бы сам Гессе сказал, выслушав «Кашмир»? Ну, вопрос, как сразу может показаться, не столь уж и дик. По крайней мере его Гарри из «Степного волка», боготворивший Моцарта, слушал и пытался понять джаз. Но Гарри немного смешон. Изломанный припадочный рафинированный интеллектуал все-таки как-то мало похож на хищника, зверя. В этом самоназвании есть какая-то натяжка. Интересно, что бы об этом сказал кто-нибудь из ребят, оказавшихся в Черном квадрате? Да что, вот Борис с катера «Мирный» дал свой увесистый ответ. Глинников уже не держал зла на него, плохо ему было вообще, оттого, что как-то не так все получается у него в жизни. Все наоборот. Хотел стать железнодорожником – стал журналистом. Хотел написать большую интересную книгу – кропает какие-то статейки-подтирки.

…В грохоте барабанов и воплях Планта и стуке соседей вдруг раздался резкий электрический звонок. Не открою, решил Глинников. Звонок повторился, и затем сквозь тонкую дверь послышался чей-то знакомый голос. Под Глинниковым затрещали пружинки раскладушки, он прошел в прихожую, служившую и кухонькой, переспросил, кто это, Влад или не Влад? «Влад, Влад», – ответили из-за двери, и он открыл. На пороге стоял невысокий крепыш с соломенными волосами, в цветастой рубашке с расстегнутым воротом, в руке он держал пакет.

– Ого, кто это тебя так отделал? – спросил он, входя. Глинников закрыл за ним дверь. Влад окинул взглядом комнатушку, пропахшую табачной горечью, задержал взгляд на раскаленной карте, скептически качая головой.

– Так что, асфальтовая болезнь?

Глинников прокашлялся, заправил постель, попробовал причесать волосы, но те топорщились. «Да-а…» – протянул он, озираясь. Взял пепельницу и вытряхнул окурки. «Садись куда-нибудь». Влад попросил открыть форточку. Он не курил, и запах табака действовал на него угнетающе. Глинников исполнил его просьбу. Влад попросил также расчистить место на столе. Глинникову пришлось убрать со стола тарелки с картофельной шелухой, засохшими хлебными корками и головками от кильки, закопченную кастрюлю, смести крошки и пепел. Влад достал бутылку крепленого вина «Кубань», поинтересовался насчет закуски и, получив невразумительный ответ, пробормотал, что так он и знал, и выложил на стол кусок сыра, несколько антоновских яблок и круг ливерной колбасы. Глинников приободрился, спросил, что у Влада за праздник, неужели преставился парторг на заводе или… очередной генсек?

– Я всю субботу просидел в берлоге, радио нет, вот только слушаю магнитофон, – говорил Глинников, выключая магнитофон и снова пытаясь пригладить вихры.

– Вижу, – бодро отозвался Влад. – Все как обычно: сплин, разруха. А у меня – революция, переворот сознания.

Влад с усмешкой, вызывающе взглянул в помятое лицо друга с печальными желтоватыми пятнами синяков.

– Нет, сперва скажи, с кем ты побился? С соседями? Я бы на их месте давно выселил тебя, депортировал прямиком в «Кашмир».

– Был бы премного благодарен, – с кроткой улыбкой ответил Глинников.

Влад тряхнул соломенными волосами.

– А, твоя старая песенка!.. И отличная отговорка: вместо того чтобы жить. Есть у тебя чистые стаканы?

Глинников выставил единственный стакан и чашку, потемневшую от крепкой заварки. Влад, кривясь, поглядел на посуду и напомнил, что по натуре он не брезглив, но флотская привычка – это уже вторая натура, и здесь она явно сильнее.

– Пора бросать эти замашки, – проворчал Глинников, но встал и сходил в прихожую, где была раковина, вымыл чашку и стакан.

Влад откупорил бутылку и налил темно-золотистого вина. Глинников порезал сыр, колбасу, разрезал два яблока. Влад взял стакан, Глинников чашку.

– Выпьем за настоящие маленькие революции сознания, а не глобальные авантюры.

Они чокнулись и выпили, Глинников единым духом, Никитаев медленными глотками, щуря зеленоватые глаза в светлых ресницах.

– Так что же случилось? – спросил Глинников, хрустя яблоком.

– Да, в общем, ничего особенного. Я ушел с завода, – ответил Влад.

– Ушел?

– Ага. Меня вдруг осенило, что я нанимался работать на завод, а не в дом терпимости. Ведь от бонз заводских только и слышишь: потерпите, поднажмите. В конце месяца всеобщая мобилизация: все на борьбу с планом. А доходит дело до обещанного: премии, жилье, – не сейчас, говорят, в следующий раз, потерпите. Вот и все.

– И все?

– Ну, я в очередной раз поинтересовался видами на малосемейку. И в ответ услышал какую-то пургу насчет Продовольственной программы, поездок в колхозы. Ну да, не ездил. Я наладчик ЧПУ, а не бороны. Колхозники же к нам на завод не приедут во время аврала? А почему я обязан? И что за бузина в огороде, а в Киеве дядька? При чем тут Продовольственная программа?

– И что теперь?

– Ничего, свободен, – ответил Влад, берясь за бутылку.

– Не гони лошадей, – попросил Глинников.

Влад тряхнул соломенными волосами, усмехнулся.

– Пойду ли я в пустой глиняный погреб с одной бутылкой?

– Жалко, картошки нет, – сказал Глинников озабоченно, чтобы скрыть удовольствие от полученной информации, – сварить бы в мундире… Ну а Танька?

– Ей остается просто верить в мою счастливую звезду.

– И куда она тебя ведет?

Влад ответил, что пойдет шабашить.

– Так все-таки вместо станков с числовым программным управлением – борона? Коровники строить? Выполнять Продовольственную программу? – поддел его Глинников.

Но Влад собирался налаживать отопительную систему в городском соборе вместе с толковыми ребятами, одним инженером с ЖБИ и списанным летчиком гражданской авиации. Вот что такое реальная борьба за свободу. А не вечное ковыряние – в чужих ранах.

Влад был другим человеком, на удары судьбы он предпочитал отвечать сразу, а не махать после драки кулаками. Для этого он с третьего класса начал заниматься боксом.

Влад был человеком дела. Об этом свидетельствовала даже татуировка, выколотая в Северодвинске, где он служил морским пехотинцем (и с тех пор, конечно, называл уборную гальюном, кухню – камбузом, жену – балластом, отпуск – дрейфом, иномарки – крейсерскими яхтами, а все остальное на четырех колесах – ботиками). Это были четыре латинские буквы:IN RE.

Никто понятия не имел, что это означает, даже тот, кто колол иголкой, по самый кончик замотанной ниткой, пропитанной чернилами. Замполит Слюсаренко допытывался: «Ты что, иной? Иностранный? Религиозный, может? Или это инициалы? Чьи? Девушки? Почему так много?» – «Так и девушек немало», – отвечал Никитаев. Ладно бы выколол как все: волну-солнце-маяк-чайку. Или даже: ВЕК ВОЛИ НЕ ВИДАТЬ, НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ – всем понятные изречения, образы, чувства. АIN RE —что за этим таилось? Почему не по-русски? Низкопоклонничаешь перед Западом? Слюсаренко доносили, что в радиорубке Никитаев слушает «Свободу» и «Монте-Карло». И Слюсаренко предупреждал начальство, что с Никитаевым на борту опасно входить в нейтральные воды. Ну, это у него была еще дофлотская любовь – к транзисторным радиоприемникам, а что же еще там слушать, как не станции на коротких волнах?

Изречение латинское он нашел в книжке, у одного рыцаря на щите был герб с этим девизом; с тех пор и запомнил, и когда на втором году службы все кинулись делать наколки, выколол этот девиз.

Понятно, что, расшифруй он девиз, к нему сразу приклеилась бы кличка; «деловой» звучало не то чтобы оскорбительно, но точно – неодобрительно, обычно драка начиналась с этого вопроса: «Чё, деловой?»

IN RE —означало: на деле.

Он мечтал открыть когда-нибудь автомастерскую, как Харлей и братья Девидсон. Мотоциклы были его страстью.

Харлей и братья Девидсон тоже начинали с пустого места: приделали к велосипеду мотор, приспособив под карбюратор банку из-под томатов во дворике одного из домов Милуоки. И кто же знал, что это и был праотец мечты-мотоцикла, на котором можно выжать 177 миль в час (миля = 1,609 км, не путать с морской, та длиннее)! Автомастерская? Где? В Америке? Нет, здесь, отвечал Никитаев. У нас полным-полно теневых предприятий. Раз не дают засветиться, надо уйти в подполье. И вот первый шаг он уже сделал.

– Я люблю – после моря – твердь под ногами, – усмехался Влад, берясь за новую бутылку, – а не витание в облаках… – с этими словами он окинул взглядом грузную фигуру друга в трико и майке и рассмеялся. – Представил тебя, борова, витающим!

Глинников поправил очки на порозовевшем носу и невозмутимо заметил, что твердью древние называли небеса.

– Ну я-то имел в виду твердь – почву, – сказал Влад.

Глинников кивнул, скорбно взглядывая на друга, и сказал, что так и понял, несмотря на фактическую ошибку. И добавил, что, правда, на почвенника Влад как-то мало похож. Влад уже забыл, кто такие почвенники, и раздраженно ответил, что и Глинников совсем не походит на писателя, несмотря на терминологию и работу в газете. Глинников махнул рукой.

– Никаких амбиций. Я простой труженик пера.

– А вот это мне и не нравится в тебе, – тут же откликнулся Влад. – Ты рассуждаешь, как пенсионер. В тебе нет дерзости. Кто тебе мешает? Сесть и написать настоящую вещь.

Глинников усмехнулся.

– О чем?

– Да о чем угодно! Пошли с нами ремонтировать отопительную систему.

– О шабашниках?

– Это даст тебе уникальную возможность узнать собор, их службу изнутри.

Глинников ухмыльнулся.

– И потом опубликовать все это в «Мурзилке»?

– Ты пиши, а не гадай, где тебя опубликуют. Хоть по «голосам» передадут, как «Чонкина», чем плохо?

Глинников вздохнул и ответил, что все это его как-то не привлекает, не зажигает… он упустил свой шанс. Ускользнул из длани истории, да самой судьбы! Там, в Туркмении. И вот теперь поражен безволием. Это такое наказание. Что же он, не пытался сочинять о том, о сем? О любви, несправедливости, природе? Пытался. Получается мазня, кисель по стене.

– Ну, – откликнулся Влад, пожимая плечами, – что тут скажешь? Значит, не дано.

– Нет! – вдруг решительно возразил Глинников. – Во мне еще бабка разгадала искру. И она вспыхивает, черт возьми, как только я приближаюсь к границе.

Разливая вино, Влад быстро посмотрел на друга.

– К какой границе?

– К той, возле которой я был! – выпалил Глинников и осушил свою чашу.

– В каком смысле? – спросил Влад, отпивая большими глотками из стакана.

– В прямом. Как только берусь описывать горный лагерь, слухи, подготовку, сон… Всё начинает по-другому звучать. Что-то во мне натягивается, как струны.

– Э-э, на чем ты там начинал играть?

– Какая разница. Хватит подначивать.

– Ну, я и не подначиваю. Просто к тому, что не на тот инструмент тебя отдали. Может, надо было на пианино. Стал бы композитором. Написал «Восточную рапсодию», да и дело с концом. Кто там будет разбираться, какой Восток имеется в виду… Лучше вот что: поехали на рыбалку! Тебе надо развеяться. Поехали в Скобаристан, раз уж так тебя манит восточная экзотика. Хотя эта область на западе. Но мне сейчас пришло в голову: Скобаристан. Все равно мы живем в Азии, что б не говорили… Пиши – не хочу. Я же тебе рассказывал, как там оказался?

Да, рассказывал об этой поездке на «Яве» сразу после дембеля в соседнюю область, жителей которой издавна называли скобарями: у них и сейчас чуть ли не в каждом магазине полно скобяных изделий – навесов, углов, штырей и пр.

Ночевал на турбазах и даже так просто, под соснами, пек купленную у местных картошку, купался, заплывал в заводи, полные пенопластовых поплавков – а они оборачивались благоуханными кувшинками. С тех пор этот Скобаристан стал для него Меккой, и он постоянно туда наезжал и за стаканом вина всегда пел осанну скобарейкам, вкусу вина, аромату кувшинок и сосен.

Глинникова не прельщала перспектива ехать за тридевять земель на мотоцикле. Он любил городской комфорт, хоть мало-мальский, как в общежитии. А дорожной романтики, то бишь тоски, ему хватало и в поездках по заданиям редакции.

– Я бы поехал в другую сторону, – ответил он, – сразу и без разговоров.

Влад засмеялся.

– Нет, поехал бы! Как Борис Тагеев! – продолжал, распаляясь, Глинников.

– Что за гусь?

– Был такой авантюрист в прошлом веке… Проник в Кабул, попал там в тюрьму, чудом вырвался, дошел с караваном под видом караванщика до Пешавара, вернулся в Петербург и написал книгу.

Друзья были хмельны, говорили громко, соседи все слышали за стенками и, хотя и привыкли к музыке и шумным дебатам этой комнаты, все равно ожидали драки и готовы были тут же вызвать милицию, даже порадовались бы такой оказии.

Влад некоторое время молча разглядывал толстяка Глинникова в майке и трико с отвислыми коленями.

– Ну… чего? – спросил Глинников, поправляя очки.

– Ты мне напоминаешь кого-то, какого-то персонажа…

– А ты мне напоминаешь Влада Никитаева.

– Потому что я знаю, чего хочу.

– И я знаю… теперь…

– Ладно! – Никитаев встал. – Отчаливаю. Слушай свой «Кашмир».

– А ты – поп-музыку… отопительной системы. И спроси там у них… как все обстоит на самом деле.

Ни слова больше не говоря, Влад открыл дверь в коридор и вышел. Глинников тяжело поднялся, запер дверь, взял папиросу, чиркнул спичкой и, прикурив, с хрустом сел на раскладушку, поразмышлял и щелкнул клавишей.

…Ночью проснулся внезапно, как это обычно бывает после выпивки, ворочался и никак не мог уснуть. За черным квадратом окна было тихо, все горлопаны общежития угомонились, не лаяли вечные собачки, не галдели дети.

Морока…

Но… разве не этому учил Лев Толстой? Иисус Христос? Будда? Подставь щеку, не убий, не причиняй страданий. Он так и поступил. И вот мается. А… каково этим?

Он вспомнил ослепшие от ярости глаза механика Бориса, так что его передернуло, приподнявшись, взял чайник, отпил прямо из носика, нашарил пачку, чиркнул спичкой, задымил в темноте, думая, что все это где-то сейчас продолжается…

А он спасся. Гомеровские боги ткут несчастья, чтобы было, о чем петь. А он – он выбирает молчание. Вот так. Сам выбирает, и все. Решено.

Тлела папироса, отражаясь в оконном стекле, словно откуда-то оттуда, из тьмы, за ним подглядывал пес, пес туркменского сна, который отныне будет стеречь каждое его движение – до скончания дней.

Афганская флейта

Насте

…Дело не в предмете, а в том, что стоит за ним.

Хазрат Инайят Хан[6]

Привезти дочке флейту я решил, когда в полку сломался движок помпы, гнавшей из степных недр ледяную воду.

Мы отправились в соседний кишлак на водовозке, встали с ведрами цепочкой у грота подземной реки. Старцы наблюдали за нами, тут же крутились бачата. Вода была холодной, хотя и стоял зной. Но река бежала под землей от самых гор, питаемая родниками и ледниками. Воды в ней было много, темной, шепчущей в гроте и чистой, тихой на свету. В кишлаке слышны были людские голоса, где-то кудахтала курица. Мы переговаривались, пошучивали, передавая друг другу ведра, мол, живой водопровод, так и будем до дембеля качать. И качаться.

Тут вдруг бачата закричали, толкая друг друга, и почти сразу же раздались визгливые звуки. Под шелковицей рядом со старцами коротко стриженный, юркий, черноглазый мальчишка старательно раздувал щеки, играя на длинной флейте. Мотив был довольно затейлив и диковат для нашего слуха. Ребята морщились, качали головами. Но музыкант играл самозабвенно, не обращая ни на кого внимания, он и вообще вряд ли кого-то видел, как это обычно у музыкантов. «Да ладно… пупок надрывать, уймись, бача!» Но тот продолжал наяривать, его музыка была похожа на разлетающиеся искры или на стремительные росчерки горящей головешки в темноте. Хотя желтел и голубел вечный летний афганский день.

Когда цистерна была наполнена, мы пошли в тень шелковицы курить. Старики прикладывали к морщинистым лбам смуглые руки, разглядывая нас вблизи. Даже и в густой тени шелковицы свет был ярок. Афганское солнце напитывает каждую молекулу воздуха. Кто-то предложил старикам сигарет, наших обычных, без фильтра, трое взяли, но закурил один. Оборванный босой шкет в шерстяной безрукавке на голое тело, сверкая глазенками, смело потребовал бакшиш. «Мал еще», – сказали ему. Он отскочил в сторону и начал строить рожи. Флейтист замолчал. Смотрел, улыбался. Я попросил у него флейту. Но он отрицательно покачал головой. Я не буду играть, объяснил я, только рассмотрю. Лук, фамиди? Он отвел руку с флейтой. Понимал, но не показывал.

Подошла вторая водовозка, шофер хлопнул дверцей, забрался на бочку и открыл люки. Мы сноваорганизовались, как говорил прапорщик, и зазвенели пустыми ведрами. Пошла вода по цепочке. Было жалко ее проливать, вкусную, не хлорированную, как в полку. А флейтист снова завелся. Кажется, он издевался. Женька Турыгин уже начал выходить из себя. «Припечатать разок, чтоб сха́вал дудку». – «Не схавал, а ску-у-шал», – тут же поправили его. Засмеялись. Это было наше фольклорное. Прапорщик Мырзя, молдаванин, очень не любил, когда коверкали великий и могучий русский язык, и всегда всех поправлял. Он уже кушал виноград и водочку в Кишиневе, недавно уволился. «Да ладно, пусть поприкалывается».

На втором перекуре я спросил у Шурика чеков. Деньги мы носили с собой, это понятно. Выгоревшие белые брови поползли на узком кофейном личике, синие глаза округлились. «Зачем, Ермак?» Кишлак был мал, беден, здесь даже не было дукана. «Надо». Получив чеки и прибавив свои, я протянул их музыканту. Ребята заржали. «Чего, Ермак, песню заказываешь?» – «Правильно, чтоб молчал». – «Давай Антонова!» – «Миллион алых роз!» Антонов у нас был культовым исполнителем. Песня «Крыша дома твоего» не только звучала из открытых окон офицерских модулей, но и крутилась у каждого в голове. Разбуди любого беспросветной глухой липкой ночью и, как пароль, напой начало любого куплета – тут же услышишь ответ: то грусть не значит ничего, когда ты знаешь, что под солнцем… ла-ла-ла-ла.

Бача возвел на меня черные глаза. Я показал ему – не все сразу – чеки Внешпосылторга, они были в ходу у дуканщиков. Чеки, сказал я. Флейтист молчал, смотрел внимательно на меня. Продай, сказал я. Я добавил пару бумажек. Друзья флейтиста, толкая другу друга, окружили нас. Глаза их сверкали и горели. Они что-то выкрикивали флейтисту. Но тот, казалось, никого не слышал. Я прибавил еще пару бумажек. Это была хорошая сумма, получка солдата за месяц. Бачата уже орали что-то хором. И я еще приложил чеков. Мальчишка покачал головой. Больше у меня не было денег. Да и дело не в них, уже понял я.

«Ермак, вон наши флейты!» Ребята показывали на минные поля, за которыми торчали дула наших гаубиц. «Перегрелся?.. Будешь нас мучить?» Ну и все в таком духе. Я отвечал, что хочу привезти флейту дочке, пусть играет. «Ага, гляди, сразу и заиграет!» Дочке было полгода, когда я уходил в армию. Сейчас уже исполнилось полтора. Вернусь, и ей будет уже два с половиной. Мне казалось, что это много. Там у нас у всех было другое летосчисление. День как месяц. Или два.

Не получилось. Старцы задумчиво смотрели на меня. Бачата галдели, ребята смеялись.

Водокачку наладили, мы перестали ездить в кишлак. Но мысль о флейте не оставляла меня, и я надеялся, что где-нибудь найду флейту. Это будет лучший подарок, и дочери, и мне.

Вскоре мне довелось сопровождать наших офицеров в Газни, они собирались пройтись по дуканам, затариться шмотками, тоже готовились к возвращению. Я быстро зашагал вдоль лавок, высматривая любые музыкальные инструменты. Ничего подобного, только горы специй, фруктов, штабеля ткани, железная и фарфоровая посуда, магнитофоны, знаменитые газнийские пустины – дубленки. Увидел торговца в высоком цветастом тюрбане – явно индийца – и принялся объяснять ему, что ищу, но тот не понял. Или не захотел понять.

«Ермак, на броню!» – велели офицеры, и мы попылили назад.

Слушай, сказал мне Шурик, а ты обратись к трактористам, может, они выманят у того пацана инструмент или купят.

В полку на грейдере работали два брата, Абдрупт и Абдуламид, ровняли нам дороги. Мы бы и сами могли, но тут была политика взаимовыгодного сотрудничества. Хотя выгодно это было только двум братьям, как положено, смуглым, широколицым, черноусым. У одного были усы. Вообще они были друг на друга совершенно не похожи, наверное, от разных матерей, возможно, их отец был женат на двух. У одного брата лицо было широкое, нос слегка приплюснут, глаза раскосые, явный узбек. А у другого лицо узкое, лобастое, крупные глаза – таджик.

А это идея, ответил я.

И так и поступил. Перехватив братьев на дороге между КПП и полковым городком, объяснил, что именно мне нужно. Они внимательно слушали, кивали. Я показал фотографию дочки, и они окончательно все уяснили, похлопали меня по спине, одобряя мое решение привезти ей флейту, самый дух и звук их родины, Востока, этого неба над нами – я показал на небо – и этой степи – я широким жестом обвел степь. Хуб! Хуб![7]Мы поняли друг друга. Я отдал им чеки. И стал ждать.

Так называемый базарный день там – пятница, то есть выходной, деревенские отправляются на автобусе в город. Мы видим с позиций, как этот желто-красный автобус пылит от кишлака к кишлаку, идет под прицелом гаубиц (на самом деле нацелены они совсем на другие объекты, на далекий, не видимый отсюда кишлак, где обосновался отряд самообороны, и, если ночью оттуда взлетят три красные ракеты, гаубицы ударят по пристрелянным точкам на подступах к домам), обычно и сверху сидят пассажиры, транспорт здесь ходит редко, бензин дорог, а вот именно в этой степи, в сельской глубинке автобус вообще появляется раз в неделю, а то и в две, и местные перемещаются пешком, на велосипедах, ишаках, даже на мотоциклах не ездят. Впрочем, и небезопасно разъезжать. Обычно велосипедистов или тех, кто, как Санчо Панчо, трусит на осле, патрулирующие степь вертолеты не замечают, а вот мотоциклисту могут снести голову, рыщут вертолетчики низко, шасси еще ниже.

И в следующую пятницу автобус покатил в город, окутываясь пылью, качаясь на ухабах. Мне расцветка этого автобуса напомнила смоленский трамвай. Мгновенная картинка вспыхнула в мозгу, как всплеск искр из-под трамвайной дуги: улица Большая Советская, крутой спуск с холма к Днепру, старые стены, Дом книги с белыми украшениями на крыше в виде ваз, вырастающий справа собор, и вот мост, синяя вода, чайки – и снова пыль над выжженной степью, заскорузлая хэбэшка воняет потом, соляркой, надо стирать, и портянки в огненных кирзачах сырые.

Но мне сапоги нравились больше: удобнее, чем ботинки, пыль не набивается, да уже и разношенные по ноге. А ботинки я обменял у трактористов, Абдрупта и Абдуламида, на две пачки пакистанских сигарет, когда машину с табаком сожгли в колонне на полдороге из Кабула. Братья обмену очень обрадовались. Крепкие новые кожаные башмаки, которые можно носить двадцать лет, ну, или десять. А сигареты в два дня скуришь. Мне обычно пачки на день не хватало даже наших махорочных. А эти с фильтром. Да и как не поделиться с Шуриком. А там и остальные налетели. Хотя мы и решили растягивать, курить одну на двоих, все быстро закончилось. И мы отыскивали старые окурки, пока не подвезли курево.

В понедельник я перехватил их на дороге в полк.

Братья рады были меня видеть, я их тоже, но… где же флейта?

Оказалось, что они не смогли в эту пятницу попасть в Газни. Теперь только в следующую, хуб? Хуб. Мы ударили по рукам.

Наступила следующая пятница.

Это легко отстучать на клавишах. На самом деле неделя тянулась примерно месяц. Я же предупреждал об искажении времени.

И еще два дня.

Но в понедельник я не смог с братьями встретиться, во вторник тоже. И только в четверг мы увиделись. Они улыбались, приветствуя меня. И я улыбался. Пока не понял, что флейту они не купили. Не смогли. Как я ни старался удержать улыбку, она сошла. Опять не смогли? Да, потому что торговец, дуканщик, он бурубахай, чих-чих, давай-давай, Пакистон, фамиди? Пакистан? А, а, Пакистон, давай-давай. Уехал за товаром в Пакистан?.. Так что там, в целом городе только один дуканщик и может продать флейту? Что за херня… А у других? Нет, только у него. Как я понял. Хотя это было смешно, странно. Одна флейта на уездный город Газни. Но я вспомнил, как сам бегал по дуканам. Да и что мне оставалось делать? Только верить им на слово… на слова руссо-фарси-инглиш-наречия и жесты: кивки, взмахи рук, щелканье пальцев. И, если я правильно переводил, они, Абдрупт и Абдуламид, заказали этому торговцу индийскую флейту. Индийскую? А, а, Хиндустани. Фамиди? Фамиди. Понял. Хуб? Хуб… если, конечно, вы не водите меня за нос… Но воображение уже разыгрывалось. Караван пошел в Пакистан, через горы и пески. И где-то там газнийский торговец приобретет флейту для моей дочки. Индийскую. Звучало убедительно, то есть красиво, а значит, убедительно.

Торговец отсутствовал примерно месяц. Ну, а по моему летосчислению: два. И что же? Я спросил у братьев прямо: вернулся дуканщик Акбар? (Я уже знал его имя.) Они ответили: да. Ну, и привез он товар? Да. А флейту? У-у-у, дуст (друг), нет. Почему? У-у-у, фамиди (понимаешь)… и далее неразборчивая вязь слов о каких-то трудностях и превратностях торговых путей и, наверное, путей Аллаха. Нет, это уже было не хуб, а хароб (плохо), очень хароб.

Я потребовал вернуть деньги.

Братья переглянулись. И я подумал, что они сейчас свернут мне шею. Ручищи у них был огромные, особенно у Абдрупта. Или Абдуламида?

У-у-у, дуст… рафик (товарищ)… Они принялись терпеливо растолковывать мне, что денег у них нет, зачем брать деньги сюда? Фамиди? Действительно, кормили их в столовой бесплатно. Ну, понял, фамиди. Так принесите завтра. Э, рафик, сказали они, зачем так? а? Они принесут обещанное. После пятницы. Фамиди? Хуб? Хуб?..

Ну, хуб… Последний раз.

Напряжение разрядилось, снова все улыбались. Закурили.

Прошла одна пятница, вторая… Я снова не мог перехватить трактористов, мы выходили на неделю в направлении Гардеза, уже лежал снег.

На одной из стоянок в голой степи я взял свой котелок, заварку, кружку, полдоски от снарядного ящика и ушел в ближайший овражек, уселся на склоне, покрытом галькой, бесснежном, на солнцепеке, нащепал штык-ножом лучин, подложил под котелок камни, сломал куст верблюжьей колючки и зажег костерок. Автомат лежал рядом. Убрать его – и ты где-то на Ольхоне, там тоже степь, посреди синих байкальских вод. На заповедном берегу в одно апрельское утро началась еще тайная жизнь нашей дочери.

Тут синело сверху. И все было по-другому. Самый воздух не тот.

Я заварил погуще трофейного чая, скрученные листья развернулись, наполнили котелок. И я вкусил его горечи. Закурил сигарету.

Воздух не тот, небо другое. Все дело в истории. Здесь она раньше началась. И звук этого неба – протяжное пение длинных труб. Оно прозвучало в эти минуты, я даже оглянулся на бронированный лагерь посреди степи – слышали там? Никто, конечно, ничего не слышал.

Вдалеке белели горы…

Очень высокие, это стало ясно на следующий день, когда мы к ним подступили вплотную, навели гаубицы. Но за всю неделю батарея так и не сделала ни одного залпа. Поколесили по степи, прошли вдоль гор, постояли на подступах к большому кишлаку и вернулись. Не всегда удавалось перехватить духов в неоглядных степных далях, тем более в горах.

На КПП меня ждал сюрприз. Что это такое, спросил я ребят. Хотя и сам видел: солнцезащитные очки. Немецкие очки, судя по наклейке, в блестящей толстой оправе под серебро. «Абдрупт и Абдуламид?» – уточнил я, как будто в полку работали еще какие-то братья.

Я ждал появления братьев, но в полк пришел только один, Абдрупт, а я в основном договаривался с Абдуламидом. То есть деньги вручал именно ему. Переговоры с Абдруптом результатов не дали. Он пожимал плечами, говорил, что все хуб, вскидывал брови, разводил руками. Нафамиди. Не понимал. Я пытался всучить ему эти очки и вернуть деньги. Не тут-то было! Восточный человек никогда просто так не отдаст выручку, по крайней мере афганский бедняк. Черт!.. Ладно. А где твой брат? Где Абдуламид? Скоро придет. Придет. Фамиди?

Что было делать?

Я решил дожидаться Абдрупта. То есть Абдуламида. Но что все-таки это значит? Ты же им объяснял, что для дочки? флейта? Ребята тоже недоумевали. Разглядывали очки. Ладно бы «хамелеоны», а то какая-то лажа. Они столько не стоят. Надевали. И каждый сразу превращался в какого-то фантастического героя. В очках было что-то грубое, бутафорское, слишком крикливая оправа под серебро. Но дня через три они исчезли. Все-таки кому-то приглянулись. Вряд ли их утащил кто-то из наших. Возможно, кто-то из приходивших. Ко всем ходили земляки из полка, сидели, курили. Иди лови теперь этих чьих-то земляков.

Я только раз и надевал очки, посмотрел на солнце.

И когда в полк заявился Абдуламид, мне нечего было ему сказать.

Вскоре братья вообще перестали у нас работать.

А время все-таки, играя днями и ночами, придушивая нас легонько, двигалось. Все шло к развязке. Мы ждали, когда объявят дембель и начнут оформлять документы.

А нам объявили о новой операции. Хотя уже был конец мая и мы должны были… Ну, мало ли, где мы были в мечтах. Приказ получен, и мы начали готовиться к выходу, загружали в тягач цинки с патронами, получали сухпай, индпакеты с бинтами, чистили автоматы, пулемет на башне для смотра. Июль, а это значит, что все уже скуксилось под бешеным солнцем, степь превратилась в пыльный огнедышащий плацдарм самумов. Мы быстро почернели. И днем смотрели, щурясь. Комбат называл нас монголами. Да и сам был похож на хана, черноволосый, смуглый, кривоногий, плотный, правда, глаза не щурил, берег от солнца «хамелеонами». Тут-то я и пожалел о пропаже немецких очков, черт.

«Чего ты?» – спросил Шурик.

«Да-а». – Мне не хотелось даже говорить.

Шурик закинул бронежилет в трюм тягача, взялся обтягивать каску брезентом.

«А еще есть?» – спросил я.

Нет, брезента больше не было. Надо было найти что-то подходящее, обрывок масксети. Каски бликовали, сигнализируя снайперу… Я опустил каску и взглянул на Шурика, корпевшего с иголкой.

«Слушай, а ведь они мне втюхали маяки?..»

Шурик поднял глаза, серые от пыли и зноя.

«Есть очки-хамелеоны, а есть маяки. Оправа сверкала бы, как сварка».

Шурик наконец понял, о чем я, и еще мгновенье думал.

«Вот оно что?.. Ихняя музыка? Го п со смыком!» – Он тряхнул русым сгоревшим чубом и растянул рот в улыбке, показывая синеватый вставной зуб, ему его здесь смастерили к дембелю, хороший, ровный, но отличающийся цветом от остальных. «И ведь куда-то пропали… Небось дернули к Саид-Джаграну».

Не найдя брезента, я втихаря отрезал кусок от масксети, укрывавшей наш батарейный бассейн, и обтянул каску.

Ночью мы двинулись на Ургун.

Дочь не признала меня сразу. Ей много толковали про меня, и она «Афганистан» произносила как «Мичиган». Но вот явился черный от солнца мичиганец, и она испугалась. И я жалел, что не смог достать флейту. Этот подарок быстрее бы сблизил нас. Но постепенно мы познакомились. Дочь немного подросла и носила привезенную кофту вместо куртки. (Шурик пощупал, когда я купил ее в дукане, и заявил, что это чистая верблюжья шерсть, я и сам так думал, но оказалось – чистое химволокно.) Ей нравился орнамент. А мне – она, кареглазая девочка с густыми волосами удивительного медного цвета. Когда я уходил в армию, волосы были другого цвета, да и совсем короткие.

Флейту я привез через несколько лет, с противоположного полюса мира: купил в большом музыкальном магазине на Монпарнасе, получив гонорар за «Афганские рассказы», хорошую, посеребренную. Учительница музыки одобрила наш выбор. И в панельном доме на краю Смоленска зазвучали «Шутка» Баха и «Сиринкс» Дебюсси. Я отводил дочку в музшколу и, дожидаясь ее, заглядывал в книжные магазины, в букинист. В центральном книжном однажды наткнулся на «Железную флейту», собрание коанов. Сразу не смог ее купить, не хватило денег, от гонорара давно ничего не осталось. Но в следующий раз, когда мы приехали в музшколу с нашей окраины, купил. Головоломные диалоги и ситуации предваряло стихотворение одного мастера дзен о прозрачных древних звуках, которые сходят с пальцев. Да и коаны были хороши: «Однажды в монастыре Или-чуань повар-монах принимал у себя в гостях монаха-садовника. Когда они сидели за столом, раздалось птичье пение. Только оно смолкло, садовник постучал пальцем по ручке кресла. Птица запела снова, но скоро замолчала. Садовник постучал еще – пение не возобновлялось. “Понял?” – спросил монах. “Нет, – ответил повар, – не понял”. Садовник в третий раз постучал по креслу».

Чем-то и моя история с флейтой напоминала коан.

Я уже знал, кстати, что традиция суфизма очень близка традиции дзен, некоторые исследователи предполагают, что суфии заимствовали многое у дзен-буддистов. После Афганистана я увлекся восточной поэзией, персами, это было неизбежно, хотелось постичь дух той земли. Сначала это был неотвратимый Омар Хайям, потом Фирдоуси, Рудаки, Хакани, Насими, Хафиз и, наконец, Руми со своей «Поэмой о скрытом смысле» – «Маснави», вступление в которую называется «Песнь свирели».

Музыка в некоторых суфийских братствах служила чудодейственным средством для проникновения в священное, как, например, напиток хаома у зороастрийцев. Руми уповал не столько на разум, сколько на интуицию, сердце: «Не разуму доступно откровенье: / Людское сердце – вот ценитель пенья».

Я читал, и на меня снова наплывали бесконечные ночи и дни плоскогорья, хотя речь в стихах была, на первый взгляд, совсем о другом. Но дух ее, музыка увлекали меня в Газни. Руми и предупреждал: «Мой звук не ветр, но огнь, и всякий раз / Не холодит он – обжигает нас».

…Треплет палатку, качает щиты, все забивает пылью – черный самум.

Ребята писали, что пятничный автобус подорвался на фугасе, дно разворотило, раненых доставили в полк, но ни одного не спасли. Автобус притащили к самой стене КПП, которую еще мы складывали из мрамора, гора была поблизости, вроде для ремонта, но что там ремонтировать? И теперь, жаловались они, по ночам, если ветер, все там гремит и скрежещет, ни черта не слышно, может, бурубахайки с духами уже у ворот.

Не знаю, были там братья или нет. Мой корреспондент этого тоже не знал.

Какой скрытый смысл я мог найти во всей этой истории?

Если эта история – цепь случайностей, то никакого особого смысла в ней нет.

Но иногда я думал, что братья действительно желали мне смерти. Несмотря на симпатию, улыбки, выгоду.

На наших минных полях подрывались их овцы, однажды погиб пастух, кинулся спасать овцу с развороченным брюхом. Его с воплями притащили бегом в полк, отец кричал. У мальчишки была оторвана ступня, из штанины торчала кость, осколки посекли руку, лицо, шею, прикатила машина медиков, и его увезли в санчасть, под ногами в пыли краснели россыпи капель, нападавших с самодельных носилок. Мы закурили. Афганцы, притащившие ребенка, не хотели уходить. Отец поехал с ним. Понадобилась кровь, ее брали у нашего таджика. Но уже к ночи мальчишка умер.

Наш полк был подобен бронированному колоссу, и шаги его в хрупком мире глиняных жилищ, арыков, лелеемых садов, пшеничных полей бывали страшны и разрушительны. Находились мы там для того, чтобы воцарился мир. И братья могли это понимать. Но, понимая все и принимая хлеб за работу в полку, чувствовали ненависть. Вот как раз об этом и Руми: «Людское сердце – вот ценитель…» Трудно оставаться рациональным, когда на твоих глазах гибнут женщины и дети. Иррациональное таится в самой войне. И рано или поздно оно выходит наружу.

Однажды в полк пришел чуть ли не весь отряд самообороны того кишлака, который поддерживала наша батарея. С английскими старыми тяжелыми винтовками – бурами, сносившими черепушки, с нашими ППШ, в лентах с патронами, с гранатами. То ли у них был какой-то свой рейд, то ли что-то вроде учений. И они хотели пройти через полк дальше, в афганскую часть, находившуюся между нашим полковым городком и Газни. Пропустить через полк ораву вооруженных людей мы не могли. Позвонили в штаб, там ответили, что приедет кто-нибудь, ждите. Ну и мы начали ждать. Закурили. Угостили бойцов в шароварах, длиннополых рубахах, неизменных жилетках и чалмах. Вся эта живописная группа находилась по ту сторону шлагбаума. Таков был приказ заступавшим на дежурство по КПП. Никто, конечно, его не выполнял строго, приходившие афганцы сидели обычно в тени за стеной или даже заходили в мраморный домик. Но в этот раз гостей было много. И один из них, мой примерно ровесник, замотавший концом черной чалмы горло и подбородок, с тяжелым буром на плече, зачем-то шагнул за шлагбаум. Просто сделал шаг. И я мог бы не обращать на это внимания… Но что-то меня подтолкнуло указать ему рукой, мол, не надо, отступи назад. У его глаз появились морщинки легкой улыбки. Он смотрел на меня и не отходил. «Назад», – сказал я ему. Он покачал головой, продолжая улыбаться. «Нельзя, давай», – сказал я. Он указал на землю под нашими ногами, жесткую и пыльную, с выгоревшей травой, и затем приложил ладонь к груди. Его жест был красноречив, кто спорит. Но что-то меня заставило резко качнуть головой. «Нет, сейчас она наша», – сказал я. Он смотрел из-под чалмы. «А вот, – я указал за шлагбаум, – твоя. Отойди». Он тяжело и внимательно смотрел на меня. Его рука сжимала широкий ремень бура на плече. Мой автомат висел на боку. «Отойди», – повторил я и все-таки заставил его отступить.

Зачем я это делал, не знаю. По крайней мере можно было бы дождаться появления уазика из штаба и тогда, ссылаясь на приказ, начальство, попросить его отступить. Но что-то заставило меня действовать явно нелепо.

Через пару дней, а в то время на КПП был бессменный наряд нашей батареи, прохаживаясь перед шлагбаумом, я услышал характерный звук над головой и замер, как вкопанный столб. Показалось? Но воздух грубо просвистел еще раз. И тут же снова. Я рванул за угол домика. Доложил на батарею, что кто-то обстреливает КПП. Там навели окуляры на степь. Мы тоже смотрели, осторожно выглядывая из-за мраморной стены. Степь курилась зноем, горечью полынной, воздух дрожал, изгибался. Старший лейтенант прошелся по этому стеклянному воздуху очередью из крупнокалиберного пулемета. И снова стало тихо. С того дня мы надевали на дежурство каску и бронежилет. Удивлялись. Обычно днем степь была мирной. Да и ночью редко кто решался потревожить охранение полка, только и ждущее случая пострелять: и в такие моменты ночь трещала и сияла, алые трассирующие пули застревали в глиняных стенах близлежащего кишлака и горели. Этот кишлак был гарантом мира, заложником войны. Только за два года моей там службы он поглотил килограммы свинца.

Что ж, в таком случае все объяснимо.

Но порой эта версия тоже казалась мне недостаточно убедительной. И я склонялся к другой. А именно к тому, что братья просто сплутовали, купили первую попавшуюся вещь, солнцезащитные очки были самым ходовым товаром в торговле с русскими, да еще подтяжки; не было такого солдата и офицера, кто бы не приобрел одно из двух, а многие – и то и другое. Очки, которые они купили, были дешевкой, и братья сорвали куш. Вот и все.

Но вначале-то как будто хотели купить флейту? Почему же это не удавалось им? И торговец ушел за флейтой в Пакистан. Ну, то есть за товаром, но и за флейтой, если это правда…

И бывали моменты, когда именно это и казалось мне правдой, и вся история с флейтой виделась мне в ином свете. Ее можно было воспринимать как притчу в духе дзен, точнее – в суфийском духе.

Трактористы – суфии?

А почему бы и нет. Суфии не выпячиваются. У них есть поверье, что в мире всегда присутствует четыре тысячи мудрецов, которые рассредоточены всюду и занимаются различными делами: кто работает часовщиком, кто учителем, кто караванщиком. И они транслируют учение, каждый на своем месте. К тому же братья жили в кишлаке, называемом Рабат. Раньше так именовали странноприимный дом, где и любили встречаться суфии, вечные странники, искатели истины. Рабат был у них символом временного пристанища, как и вообще вся земная юдоль.

О чем же в таком случае говорит это превращение вещей?

У меня не хватало ума найти ответ на этот вопрос. А интуиция, о которой говорил Руми, молчала.

Вот коан из «Железной флейты» я, кажется, сумел разгадать. По-моему, монах имел одну цель: прервать причинно-следственную цепь рассуждений повара. И ему это не удалось. У суфиев есть похожая притча о мулле Насреддине, который возвращался домой, а в это время с крыши свалился человек и сломал мулле шею. Себе должен был свернуть, а свернул Насреддину.

Не это ли следовало сделать и мне? Но как? Я не знал. А «Поэма о скрытом смысле» и «Железная флейта» дразнили, раздражали. В самом названии последней книги мне уже слышалось что-то мрачное, представлялась флейта, свернутая из автобусного листа железа.

Дочка играла уже хорошо, соседям нравилось, они признавались, что ждут ее занятий. Когда выходил из строя лифт и на седьмой этаж приходилось подниматься пешком, я уже на третьем этаже слышал звуки флейты, звучала она глубоко и влажно.

На лето дочка забирала флейту в деревню, играла в открытые окна. С соседней улицы как-то пришли брат с сестрой, дети, спросили, в этом ли доме кто-то играл. Получив утвердительный ответ, попросили сыграть для них. И стояли под окном, слушали. Потом поблагодарили и ушли.

Брали мы флейту и в лесные походы.

И однажды взяли в небольшое плавание по Днепру.

Погрузили байдарку на самодельную двухколесную тележку, в рюкзак положили продукты, котелки, флейту в черном крепком футляре, упакованную еще и в два пакета, и вдвоем с дочкой с утра пораньше пошли от нашего окраинного панельного дома через поля на Днепр.

Металлические кости и прорезиненный чехол на глазах у изумленной дочки оборачивались легкой и прочной лодкой. В носовой и кормовой отсеки я загнал по камере – для непотопляемости, мы уселись и отчалили, пошли вдоль глинистых берегов в ивах вверх по течению, пересекая трассы стрекоз и куликов. Дочка тоже пыталась грести. Нас провожали взглядами сонные рыбаки, пасущие неподвижные поплавки среди листьев кувшинок.

Мы поднялись до турбазы «Соколья гора», оставили позади дачный поселок, прошли под первым, автомобильным, мостом. Дальше с обеих сторон начинался сосновый бор. Я предлагал где-нибудь здесь и остановиться, но у дочки горели глаза. «Дальше, дальше!» И мы прошли под ржавыми сводами еще одного моста, железнодорожного, с отметками подъема воды, – наиболее высоко, под самым железнодорожным полотном, белела метка одна тысяча девятьсот восьмого года. Странно, подумалось мне, что эти сваи устояли во все войны и невзгоды.

За мостом Днепр начинал петлять. Тоже увлекательное занятие: доплыть до очередного мыса, посмотреть, что дальше. А там все то же: зеленые берега, глиняные обрывы, заводи желтых кувшинок.

Наконец на правах капитана я принял решение причалить к песчаному берегу, косе. Под ивами разжег костер, наполнил котелки водой из канистры. Дочка купалась. Я ломал сухие ветки, подбрасывал в огонь. И все было готово, мы уселись обедать. Но чай уже допивали под целлофановой пленкой. К этому все шло: воздух был густ, облака нависали низко, тяжелые от испарений душистых лугов и сосновых боров. И вот все разрядилось громом, молниями, ливнем.

Дождь барабанил нам по спинам и головам, пленка изнутри запотела.

Потом все кончилось. Стало тихо, свежо и просторно. Голос дочки отражался от соседнего берега. Костер загас, только дымил. На песке отпечатались удары капель. Ходить по мокрой земле не хотелось, и мы собрали котелки, кружки и отчалили.

На обратном пути я вспомнил о флейте и попросил дочку сыграть что-нибудь. Она не хотела, ей больше нравилось взмахивать веслом, погружать его в воду, следя за зеленоватыми бурунами вокруг лопасти. «Надоело дудеть всю зиму. И весну», – сказала она негромко, не оборачиваясь. Я ее прекрасно слышал. В сыром воздухе все звуки были резки и отчетливы. «Одну какую-нибудь вещь, и все, – сказал я. – Не зря же мы флейту потащили». Дочка засмеялась и ответила, что нас тащит река. «Вверх-то приходилось ей перечить», – напомнил я. Дочка вздохнула. «Ну ладно. А что именно?» Я сказал, что ей захочется, то пусть и играет. «Ну хорошо», – сказала она и сделала еще несколько неуклюжих гребков, положила весло поперек байдарки, достала футляр.

Собрав флейту, она подняла ее, поднесла к лицу, наклонила немного голову – и сыпанула нервными беспорядочными свистами, настраиваясь. И как-то сразу заиграла, словно поймала волну. Звуки круглились, собирались в невидимое облачко – во множество облаков, быстрых, прозрачных, ртутно разбегавшихся к берегам и тут же возвращавшихся и уходивших вперед, за песчаные мысы и зеленые склоны поворотов, и назад. Ничего подобного я никогда не слышал, мне хотелось остановиться, оглянуться, но я продолжал сомнамбулически грести, мягко гнать байдарку по дымящейся воде, ничего почти не видя, кроме рыжеватого силуэта с отнесенным локтем и серебряной флейтой. И в этих звуках, сияниях растворялось всё, все иные звучания, все причины, и мой календарь летосчисления наконец-то замер, выключился.

Понял ли я, что это было?

Не знаю… Но догадывался. Сердцем догадывался, о чем и предупреждал Руми.

Вечный солдат

Ехали как анархисты или революционные матросы, только гармошки не хватало, в тамбуре последнего вагона с открытой дверью, сидя на железном полу, хлеща коньяк и заедая его карамельками, сыром, какой-то рыбой или курицей, похожей на рыбу, черт поймет, еще и огурцами, горькими и зелеными до черноты, разложив всё это на ташкентских газетах с русскими буквами и фотографиями мирной жизни: хлопководами, пионерами, сталеварами; пустые бутылки с грохотом катались от стенки к стенке, желтея и белея звездочками; когда пить и есть было нечего, вручали самому трезвому очередную порцию дензнаков, полученных прямо на военном аэродроме в спецпункте, – солдатскую и сержантскую зарплату, набежавшую за два года, – и тот отправлялся на ПХД, Пункт Хозяйственного Довольствия, сиречь в ресторан; кто-то предложил поправку: ПХУД – Пункт Хренительного УДовольствия; почему хренительного? может, охренительного? нет, хренительного, потому что все два года хотелось обычного великорусского напитка – прозрачной водки, а приходится удовольствовавы… к-ороче… клопами разит… отрыжка неприятная… но на ПХУДе ничего иного не было, и гонец возвращался с новой батареей и кульками конфет, заскорузлого сыра и то ли рыбы, то ли курицы; кравчий, он же виночерпий, Немерюк, прослуживший все два года на продовольственном складе, дебелый, высокий, круглолицый, прежде чем свинтить крышечку, отдавал честь и величал коньяк товарищем старшим лейтенантом или капитаном, в зависимости от числа звездочек, разрешите, мол, обратиться, тамбур орал в ответ: разрешаю! – и Немерюк докладывал обстановку и просил позволения… с позволения… к-ороче, рвануть чеку! и в его лапище хрустела жестяная пробка, товарищ коньяк радостно устремлялся в единственный граненый стакан, украденный еще на вокзале в городе хлебном Ташкенте, но не выше невидимой риски, заполнял собою граненую емкость на треть, надо знать меру, как заповедовал товарищ Неру, испанский борец, или итальянский, к-ороче, он был интернационалист! и тот, кому вручался товарищ Стакан, произносил какой-нибудь тост и чокался с товарищем лейтенантом или с товарищем капитаном и запрокидывал голову, мучительно или вполне безболезненно глотал огонь, морщился или уже никак не реагировал на вкус и запах, брал кармельку, сокрушал ее челюстями, отламывал кусок огурца, тащил грязными пальцами кусок рыбокурицы, ел, облизывал пальцы, доставал пачку цивильных, с фильтром, «Золотое руно», «Столичные», «Космос» и закуривал, поминая махорочные «Охотничьи» недобрым словом, а Немерюк насыпал очередную дозу, и в стуке колес и звоне пустых бутылок и общей несвязной болтовне звучал новый тост: за все вот за это… за то, что мы видим и слышим… и видели… и слышали… но больше не будем… если только во сне или по обкурке… где ты там возьмешь?! фуфло! давай пей, не задерживай очередь, где, где… мне Муртаза обещал прислать, да он уже забыл, как тебя зовут, как только в свой Ашхабад нырнул, кто, Муртаза? ты, хрен-продукт, что бы ты знал на своем складе? только и слышал свист сопла над очком, когда обожрешься сгущенки, чи-во-о? а ты ее не хавал, боец? а за мясом на плов? а дрожжи, сахар на брагу? кто? к кому? ладно, кончайте балаган, будем считаться, что мы… кто мы, ну? ну? Немер! срывай чеку! я бы как дал по башке кое-кому! нет, ты чеку срывай, давай насыпай еще, лучше ударим по башкам звездами! по бездорожью автопробегом… как говорил Остап, а ты – остолоп.

Мы ехали поездом, и дорога от Ташкента до Оренбурга помнится с трудом. Все сливается в мутную, как говорится, киноленту, с пустыми кадрами, преувеличенно громкими голосами… Преувеличенно! Да все там просто орали. Каждый – свое. И друг друга не слышали, если только не доходило до оскорблений, как в случае с Немерюком и Гавайцем, получившим кличку за свою маленькую гитару, продавались такие, не гавайские, конечно, а детские, по шесть пятьдесят, все как у настоящей, взрослой, но звук и размеры – смешные; Гаваец привез ее из Кабула, других не было; а играл он неплохо, так что мы забывали о размерах и прощали изъяны звука; а когда затягивали скопом любимые песни, то и вовсе гитары не слышали. Немерюк был хорошим парнем, хоть и складская крыса. Но это он с кем-то держался крысой, а с нами – добрый волшебник, Дед Мороз в песках Кандагара. Потому что в учебке в Туркмении мы были вместе, там и сдружились. Немерюк на операции не ходил, ну и что. Свою пулю он мог поймать и на пороге склада, врытого в землю ангара с холодильными установками. Душманскую пулю или даже советскую, нечаянную, так сказать. По полку такие летали. А мог и просто застрелиться, как один – в нашей роте один, по полку таких было несколько – парень, Илья Некрасов, горьковчанин, пальнувший себе в грудь без всяких видимых причин, отслужил он год, никто его особо не донимал, писем трагических он не получал, по крайней мере разбор полетов ничего не дал. Говорят, что причина, конечно, была, но глубоко скрытая, до которой не смогли докопаться дотошные особисты, письмо, например, могло прийти и не по почте, его мог привезти какой-нибудь земляк с колонной и т. д. и т. п. А на гражданку запускать щуп вообще не стали, ни к чему тревожить родителей, ведь им сообщили, что их сын пал смертью храбрых и тра-та-та-та. Не знаю, мне лично кажется, что причина была разлита в воздухе. Ага. Воздух там у нас был с сумасшедшинкой. Она в нем просверкивала. Как будто в воздухе над нашими палатками, саманными банями, каптерками, гаубицами, грибками с телефонами, плацем, штабом, офицерскими модулями непрерывно велась сварка, и, как говорят сварщики, можно было поймать зайчика. И иногда кто-то и схватывал, не мог проморгаться, видел все в кровавых радугах и рваных ослепительных ранах и черных дырах, и все. Хотя необязательно. Ну, в смысле неизбежности дальнейшего. Я, например, проморгался. И дотянул благополучно до дембеля, то есть не совсем уж гладко, когда ходили в самую… в провинции Гор, наш бэтээр грохнулся в пропасть, ну, не в пропасть, а с обрыва, метров десять летел. Механик сломал руку, Денис выбил зуб, остальным вообще ничего, а я получил контузию, потому что, видимо, находился внутри и болтался как последняя сельдь в бочке, так, что мне отшибло слух на какое-то время и я вообще забыл родную речь. Обидно, конечно, что это был не подрыв, ходил бы в героях, а так контуженный в автокатастрофе, случившейся по раздолбайству механика, выкурившего два косяка подряд, обычная его уловка против страха жопы. Так он это объяснял, мол, думать же надо головой, верно? А когда едешь и чувствуешь каждую выбоинку, поневоле начинаешь думать тем, чем чувствуешь… Ну, в общем, не знаю, чем он там думал в Горе, каким из органов, а в результате я чуть было совсем не лишился дара речи, языка. То есть язык-то был цел, хотя откуда-то и натек полный рот крови. Думали, внутреннее повреждение, нет, все быстро прошло, отхаркался. Лежал потом на щите, крышке от снарядного ящика, смотрел в небо: там плавали какие-то хищные птички, стервятники, смотрели мудро, оценивали, жилец не жилец. Да, ерунда. Хотя, говорят, контузия может перейти в кому, и – ау. Все, Делюкина на операцию больше нельзя брать, сказал старший лейтенант Старенький. «Поч-э-му?» – поинтересовался я, когда родная речь вернулась ко мне, ее носителю, в этих чужеродных песках и сияющих снегами вершинах. «А по кочану! – ответил Старенький, сухощавый синеглазый хохол с каштановыми усами. – Хочешь переложить воспитание сына на плечи государства? Или на мои?» На ваши – нет. «Ну так и сиди до дембеля и не дергайся. Я все сказал. Учи лучше родную речь». Учебников нет. «А ты по уставам, по уставам и подшивкам газеты “Красная звезда”. Ясно? Или тебя направить в госпиталь? В Кабул?» В госпиталь мне точно не хотелось, я отлежал три недели в нашей санчасти, и, когда мир перестал ни с того ни с сего пускаться в пляс, кружить юлой, а точнее – дервишем в пыльном халате, со вшами под мышками, – я сбежал в роту. Первое время мне все-таки трудновато было общаться с ребятами, они были настоящими виртуозами, владели языком, как рапирами мушкетеры, то есть так и владели – как родными АК-74, скорострельными гранатометами и прочим вооружением солдаты, день и ночь не выпускающие его из рук, это почти преувеличение, спали-то мы все-таки безоружные, если только не считать таковыми… черт, иногда меня и до сих пор речь заводит куда-то не туда.

На операции я больше не ездил, да уже дембель был на носу. И он случился. Нас перебросили шестерками – грузовыми вертолетами – в Кабул, оттуда в Ташкент, и… и… и мы рванули. Но тпру. Куда рванешь, билеты в отпускное время были распроданы до следующей эры. На самолеты тоже, хотя там дня через три можно было все-таки их приобрести, но – дорого. Да и ждать три дня, когда ты прождал шестьсот дней, может, даже шестьсот шестьдесят шесть, – мучительно. И в конце концов мы уломали проводницу последнего вагона, набросав ей кучку дензнаков. Правда, ехать мы должны были в тамбурах. И еще: поезд следовал только до Оренбурга. Да какая разница, главное, двигать вперед, к дому, прочь из Азии. Прелести Востока нам осточертели, пусть он чарует кого-нибудь еще, новую партию мальцов. Пряный его воздух с горчинкой был нам отравой. И песочные краски, безоглядные пространства, стрекот цикад… Мы устали.

И вот – ехали. Разбились на две группы, одна в переднем тамбуре, другая – в заднем. Те, передние, занимались тем же, чем и мы: лакали коньяк и орали. Не помню, смогли ли они открыть дверь, а мы смогли. И в мутной пленке, о которой я уже говорил, были не только пустые кадры, но и виды, ошеломительные виды холмов и рощ, деревень, уже ближе к Оренбургу. И в такие моменты весь гам стихал, все вдруг замолкали, глядели, икая, пучили глаза – и еще сильнее пьянели. Вот оно! Вот Она!.. И Немерюк с новым энтузиазмом срывал чеку.

Меня первого затошнило, я метнулся к открытой двери, чьи-то руки схватили мое тело, и я повис над рельсами, травами в мазуте, выблевывая еще кабульскую пшенку, ну и новые яства и выпитое. Меня крепко держали за шкирку и штаны, подбадривали: давай-давай, это полезно, больше вместится потом. Когда я уже весь вывернулся, мне подсунули газировку, я взял бутылку, опрокинул ее, жадно глотая пузырчатую водичку. «Ну что? – спрашивал Немерюк. – Оклемался, воин?» И уже подносил мне Граненого. Я замотал головой. «Ну!.. Ты что? – разочарованно спросил он. – Я слышал от начальника столовой, так греки делали. На пирах. Специально – два пальца в пасть и – по новой, неделю в застолье могли». Гаваец сказал, что лично он будет пировать месяц. Я вышел, дернул ручку двери, туалет был занят, пришлось ждать, глядя в дверное окно на чужую еще гражданскую жизнь в вагоне. Особенно меня занимали персоны женского пола, хрупкие, длинноволосые и со стрижками, всякие. В полку были женщины, медсестра, машинистка в штабе, еще кто-то, но на них лежала та же пыль, те же блики от сварки в небе играли, что и на нас, да и рассчитывать на их внимание мог только сумасшедший, так что их как будто и не было. А здесь – полный вагон существ в платьях, юбках, блузках, с сережками в ушах, налакированными ногтями, подкрашенными глазами, губами. Поразительно. Трудно было отвести взгляд. Но гальюн освободился, вышел, отрясая мокрые руки, пожилой мужчина в клетчатой рубашке и трико, строго взглянул на мою заплывшую коричневую рожу, я думал, сейчас что-нибудь скажет нравоучительное, но он не сказал, лишь поджал крепче губы и отправился в вагон. А я шагнул в гальюн, помочился, начал умываться, но вдруг почувствовал, что пробирает, и быстро расстегнул брюки, забрался на железный унитаз. Последний вагон водило из стороны в сторону, я боялся слететь с возвышения и упирался руками в стенки. Голова снова кружилась. Черт, неужели последствия улета под Чагчараном в провинции Го р снова дают себя знать? Или это от коньяка. Себя в зеркале я видел смутно. То есть лицо. Но ясно видел погоны, пуговицы кителя. Мы возвращались в парадках, на которые потратили не один день и не одну ночь, ушивая, подшивая, утюжа, проклеивая погоны газетами и целлофаном в несколько слоев, чтобы они борзо горбатились, а не растекались блинами – как будто корова наложила. А пуще всего мы оберегали наши парадки от вшей, пересыпали дустом, держали в каптерке в самом отдаленном от остальной одежды месте. А сами последнюю ночь спали на голых сетках, боясь подцепить вшей.

И вот наши парадки уже изрядно измялись, пропотели, забрызгались коньяком и томатной пастой и черт знает еще чем. Как в таком виде возвращаться домой, мы не знали. Для нас это была огромная проблема. Сознание было суженным, как у сумасшедших. Мы и выглядели умалишенными в этом тамбуре, ну если смотреть на нас со стороны и трезвыми глазами. Возились чего-то, горланили. Фефел, блюя следом за мной, не снял предусмотрительно фуражку, и она улетела с его светло-русой головы, покатилась по степям Оренбуржья. Он чуть не выпрыгнул следом за ней. Но его удержали. Стоять!.. А! Бился Фефел. Действительно, пропажа была ужасна. Никто ему не завидовал. Ведь с фуражками у нас тоже была целая эпопея, надо знать. Полк был пехотный, вот и парадки нам выдали с помидорными погонами и такими же околышами на фуражках. Но почему-то это считалось западло, ехать домой с красными погонами и околышами. Как будто мы служили где-то в ВВ. Нет! И нет. В магазинчике были скуплены все офицерские фуражки с черными околышами. Те, кому не досталось, покупали черные погоны, раскраивали их и нашивали околыши на фуражки. Успокоился Фефел только тогда, когда мы твердо ему пообещали первым делом пойти в Оренбурге в военторг и купить фуру.

Езда продолжалась. Гаваец с Немерюком в конце концов подрались, чего и следовало ожидать. Пару минут их не разнимали, только встали перед открытой дверью, чтобы они ненароком не выкинули друг друга. Не разнимали, смотрели, как в кулаке Немерюка трещит зеленая рубашка Гавайца, как тот выкатывает белки и лупит по бурому загривку кладовщика, как Немерюк опускает свободный кулак сверху на голову Гавайца, но явно вполсилы, Гаваец оседает и тут же бьет ногой по щиколотке кладовщика, тут уже Немерюк свирепеет от боли по-настоящему и прикладывается лапой к смуглому носатому лицу Гавайца, так что из его выдающегося французского носа летят рубиновые сопли. Хватит! Все наваливаются на драку, растаскивают бойцов. Но ненависть не утихает. У Гавайца порвана рубашка, испачкан кровью китель. У Немерюка отлетела застежка галстука, и так болит щиколотка, что он хромает. Взаимным упрекам, как пишут в газетах, а попросту черному мату-перемату нет конца и края. Все решают, что одному из них придется перейти в передний тамбур. Подкидываем монетку. Решка выпадает Гавайцу. Но он упирается. Тогда еще раз бросаем монетку судьбы. Снова выпадает уйти Гавайцу. Все уже хохочут. «Бросьте последний раз!» – кричит Гаваец. И бросает Толик Переходько, низенький, плотный и сильный, как кабан, ростовчанин. Монетка падает на пол. Кто-то за ней нагибается. Все ждут, что там выпало, интересно же. Не поднимай! Дай посмотреть! Гаваец опускается на колено, щурится. Немерюк тоже наклоняется, ниже. Вагон резко ведет влево, потом вправо, и они ударяются пьяными башками, смотрят друг на друга. Все замирают, ожидая новой вспышки насилия, как говорится. Но Немерюк вдруг расплывается в улыбке. Следом улыбается, правда, все-таки зло и нервно Гаваец, но такой уж у него тип существа: злой и взвинченный, на пленных он отыгрывался, да, многие в пылу не сдерживались, и со мной это случалось… черт его знает, может, так оно и надо, а? правильно-нет, как говаривал прапорщик Капелька, щекастый, тяжелый, лысый, как китайский или какой там болванчик, к-ороче, мудрец.

И вот они лыбятся, глядя на потные небритые морды друг друга, и чья-то рука подает им Граненого. Пей ты. Нет, ты. Э… твою мать!.. Да ладно вам! Ну!.. Замиряются. Немерюк на операции не ходил, но после каждой операции кто нам подносил крутую пенящуюся бражку с хлебным духом или даже первач, подкрашенный чаем или урюком? Он был наш кормилец, он самый, мордастый губастый Сашка Немерюк. Забывать такое нельзя. Ну а Гаваец оторва, у него какая-то страсть была лезть первым в кяризы, подземные лабиринты, где текли реки афганских крестьян. И лучшего специалиста подземной войны в полку не было. Он кяризы любил, изучал, чертил планы, выдумывал различные способы выкуривания оттуда духов.

Поезд идет дальше, прет, унося нас мимо станиц, по замечанию наших краснодарцев. Если мы видим на полустанке девушку, то, естественно, свистим и орем, машем фуражками. Девушка обычно смотрит пугливо – но уже и улыбается. Лишь одна отвернулась демонстративно. Рядом с ней был мальчик, в желтой футболке, красивый и чистый.

Сейчас мне кажется, мы не радовались, а бесновались. Ну по крайней мере веселились с каким-то надрывом. Впрочем, мне и тогда было не по себе. Поезд мчал нас, Ташкент, пески, горы, Амударья и всё, всё оставалось далеко позади, далеко. Но что ожидало нас там, куда все мы два года стремились? Откуда нам приходили письма, и это была лучшая литература на свете, письма, их никто не читал впопыхах, даже молодые, обычно полученное письмо пряталось в нагрудный карман, носилось некоторое время – да, для чтения мы все выбирали лучшее время, когда рядом никого не будет, или когда спадет хоть на пару градусов зной, или когда удастся раздобыть сигарету, если колонна вовремя не привезла табачное довольствие; ну и когда все сходилось, у каждого свои были параметры, тогда письмо извлекалось, осматривался конверт, марка, рисунок, если конверт был цивильный, а не однокопеечный, затем конверт аккуратно вскрывался… я не знаю, с чем это можно сравнить, с какой-то волшебной лампой или чем-то таким чудесным, к-ороче, что тут же тебя охватывало, да, на миг ты исчезал, никакие радары тебя не могли бы зафиксировать, твой взлет и стремительное реянье в недоступных небесах. В письмах было что-то такое нематериальное, клянусь. Голоса, запахи, даже краски. Мировой литературе никогда не дотянуть до этого! И никакому кино, цирку, никакой живописи – ничему. Письма – недосягаемое искусство, вот что я сказал бы. Письма из Союза в Афган. Это такой канал связи надгосударственный, беспартийный, вечный. Мне даже чудится, эти каналы остались где-то в воздухе над Кушкой, над Мазари-Шарифом и так далее, вплоть до границ с Пакистаном – Ираном – Индией – Китаем. И по ним летят птицы, струятся корявые словеса. Это какая-то всемирная кровеносная система, к ней подключаются только солдаты, даже те, кто уже давно вообще никаких писем не получает, они тоже еще подпитываются этими токами, ведь солдатами остаются навсегда. По крайней мере что касается солдат Ограниченного контингента, за других не говорю. И вполне естественно воспринимаешь изображение в той же форме, в панаме на надгробной плите умершего много лет спустя в Союзе, нет, уже в РФ, мужика средних лет. Только смерть его все-таки кажется противоестественной, несмотря на все, что былотам. Это я говорю об одном… друге. Нелепая пьяная жизнь, вот что его ожидало в Союзе.

А… меня? Молодая жена и ребенок, сын, чью фотографию я носил в блокноте, трехлетний сын, с непонятной настороженностью глядящий в объектив. Впрочем, все объяснимо. Конечно, настороженность вызвана фотоаппаратом и тем, кто снимает. Его же не предупреждали, для чего фотографируют. Да он меня и не помнил. А я помнил запах его волос и странный свет лба, рук. В нашей роте я был единственнымженатикомда еще и папашей, даже среди офицеров только ротный успел жениться, но детьми не обзавелся. Вот почему Старенький и решил не брать меня на операции после того случая под Чагчараном.

При мыслях о доме на меня накатывала дрожь. Меня и раньше одолевало мучительное недоумение, как это Инка согласилась стать моей? Я был груб и необразован, восемь классов средней школы и профессиональное училище, то бишь бурса, какое же это образование? А Инка была художницей, училась на худграфе, рисовала каких-то фантастических людей с большими синими глазами, осликов, звезды, деревья – все как будто готовое истаять от одного твоего дыхания. Да и сама она была такой. Я думал, не выдержит родов. Ее дядя, редактор главной партийной газеты нашего города, сделал мне отсрочку, и мы поженились. Я чувствовал себя слоном, влезшим в посудную лавку. Электромонтер и художница. Иногда я говорил ей о своих сомнениях, но Инка лишь встряхивала короткими блестящими черными волосами и смеялась. У нее большие серые глаза, длинные пальцы, узкие бедра, выгнутая шея. Она сама похожа на инопланетянку. Электромонтер и инопланетянка. Но теперь и я чувствовал себя пришельцем с другой планеты. Эта планета дышала нам в спины жаром своих песков. А мы мчались в грохочущем межпланетном поезде, и никто не знал, сумеем ли дышать новым воздухом. Ну, я не знаю, о чем там думали другие и что они чувствовали, а я… а меня пробивала дрожь.

Когда мы входили в вагон и шагали мимо отсеков с детьми и взрослыми, голоса и смех стихали, и мы ловили вопросительные, недоуменные и боязливые взгляды. И так-то мы были черны, как черти, а тут еще коньячный огонь сверкал в наших глазах, и уши пламенели алкогольным пожаром, и по лицам блуждали идиотские улыбки. Смесь агрессивности, радости, непонятного страха, удивления – вот что было написано на наших так называемых лицах. И каждый из нас готов был к активным действиям, только тронь, скажи слово. Пассажиры это понимали и отводили глаза, сетуя, наверное, про себя на проводницу, запустившую эту ораву.

Спать мы наладились в тамбуре, только заменили газеты, изгвазданные закусками, свежими. И повалились друг на друга, как бывало в бронике зимой в горах или в мерзлых скалах на перевале, правда, тут было и так жарко, но куда деваться? Дверь решили не закрывать, чтобы не умереть от испарений и не заблевать друг другу парадки. Хотя эти парадки уже были какими-то парашками, так что Гаваец, например, собирался купить себе в Оренбурге гражданку, если деньги, конечно, останутся. Я тоби задарю рубашку, пообещал Немерюк.

Ну и только мы залегли, как барсуки, в этой гудящей норе, как кто-то снаружи заскребся и попытался открыть дверь. Немерюк заворчал, рявкнул невнятно, и попытка была пресечена. «Отбой», – тихо сказал кто-то. Но через небольшой промежуток времени снова дверь щелкнула, потревожила большое тело кладовщика. Да какого х… – начал ругаться он.

– Э, слышь, ребят! – раздался чей-то незнакомый голос. И в щель просунулась кудрявая голова гражданского пассажира.

– А? чего? – сипло спросил Немерюк.

– Говорю, пойдем к нам.

– Куда?

– На третью полку.

– Да я туда не взлезу.

– На мою ляжешь, – вдруг сказала голова.

– А… вы?

– Я уже выспался.

Все мы зашевелились, пытаясь рассмотреть лицо пассажира… А Немерюк, кряхтя, встал.

– Ладно, пойдем.

Мы заржали. Ну Немерюк! Всюду он Немерюк! Это талант! Кто-то щелкнул зажигалкой, закурил сигарету. Пить было нечего. ПХУД до утра закрылся. А весь коньяк вылакали. Да и устали мы порядком. Но послышались настойчивые предложения попытаться проникнуть в ресторан или стеречь большую станцию, там выскочить и затариться хоть бы пивом. Пивом! Да где ты его в этих степях найдешь! Пиво! Зачем бередишь душу! Такого напитка нет больше на свете! Один только коньяк…

Мы переругивались, закуривали осточертевшие – хоть и цивильные – сигареты… Как вдруг дверь снова приоткрылась, и мы услышали голос пожилой женщины. Она вызывала еще одного из нас, говоря, что сама вполне устроится на одной полке с внуком. Мы замолчали. «Фефел, иди ты», – толкнули худенького Фефела. Но тот заупрямился, мол, а чего это он? Пусть вон идет Дю-ля Колян. У него былобморок. Так они называли мое крушение под Чагчараном. Я тоже вскинулся, к-ороче, иди сам. Тут встал Симонов и пошел. Правда, с хихиканьем, мол, он не совсем трезв.

– Ай, о чем разговор! – отозвалась женщина.

И Симонова увели. Потом приходили еще, звали, правда, только на третьи полки, и двоих выманили. А мы остались втроем, я, Фефел и Гаваец. Я чувствовал себя зачумленным, чтобы соваться в тот мир. Фефел никогда ни в чем от меня не отставал, мы с ним сдружились с самых первых дней, он был из воронежской деревни, вдумчивый, острый парень и добрейшего сердца. У него была легкая рука, когда удавалось разжиться у Немерюка мукой, жиром на лепешки, все приставали к Фефелу, просили, чтобы тесто замесил, – лепешки его замеса были воздушными, нежными. И если Фефел перевязывал рану, все быстро заживало. Хотя был он не тестомес и не медбрат, а снайпер и за свою стрельбу получил «За боевые заслуги» и еще командирские часы одного советника, очень похожего на генерала Варенникова, не знаю, может, это генерал и был собственной персоной, он нам тогда не представился. Он прибыл прямо на марш, колонна шла на очередную операцию, и дальше путь пролегал через довольно заковыристую зону песков и отдельно стоящих скал. Советник договаривался с командиром, который контролировал эту зону, о свободном пропуске нашей колонны, происходило это неподалеку, в ложбине, и наш снайпер держал советника – по его же приказанию – на прицеле. Но переговоры завершились успешно, командир духов выторговал машину медикаментов, муки, еще чего-то, и мы беспрепятственно прошли мимо скал, чернеющих пещерами-дотами, а советник улетел на вертолете, предварительно поблагодарив снайпера и вручив ему свои часы. А че, пожимал худенькими плечами Фефел, я ж так и не успел шибануть.

Гаваец не пошел по каким-то своим, гавайским соображениям. Да! у него нос-то припух, и рубашка была рваная.

Мы закурили, обменявшись сигаретами: у Гавайца было «Золотое руно», у Фефела «Интер», у меня «Столичные». В распахнутую дверь врывалась ночь. Иногда на дне черной необъятной чаши всплескивались огни – и никуда не исчезали, там жили люди, и не в городах, а в каких-то поселках, деревнях, что было странно, электричество в деревне. Видели мы и фары машин на дорогах в степи, их никто и не думал выключать, ехал себе, куда нужно, наверное, слушал какую-нибудь музыку. Однажды колонна так близко подобралась к Союзу, что по рации услышали переговоры диспетчера с колхозными шоферами, их пререкания, обеспокоенность из-за нехватки горючего и еще чего-то показались детским лепетом, какой-топионерской зорькой. А сам мир, в котором пребывали эти беспечные шоферы и женщина-диспетчер, этот мир был неправдоподобен. Союз! Не удержались, конечно, вставили пару реплик в их переговоры, перепугали шпаков, поржали.

Сейчас говорить было не о чем. Молчали, стряхивали пепел. Где мы ехали? Это была первая или уже вторая ночь? Голова гудела, подташнивало. Я решил больше не пить до самого дома. А может, вообще никогда. Вдруг снова отключится речь? Хорош будет подарок моей художнице и сыну. Я и так-то чувствовал себя… тем ещеподарком. Не знаю, но иногда мне наедине с самим собой становилось не по себе. Были такие два-три момента. В общем-то, наедине там не побудешь, всегда кто-то рядом. Посмотришь – такой же, как ты, и отступают все раздумья-печали. Да и какие печали? Никаких печалей. Тем более раздумий. Не моей это башки дело.

Хотя, честно признаться, я старался времени даром не терять, подтягивал себя, занимался самообразованием, пусть это и звучит дико: где? там?

Ну да, там. Свободного времени бывало навалом, особенно зимой, когда война затихала, так что я не верю тем, кто говорит, будто он, не разгибаясь, пахал два года… кровь мешками… письма писал, сидя на трупе врага… и какие еще книги! Была и кровь. Или как у меня – просто язык отнялся, голова тряслась. Но в каждом полку имелась и библиотека, в клубе кино показывали, потом появились даже телевизоры. Так что зимой можно было окунуть нос в разумное, вечное.

И нашел я в одной книжке идею про вечное возвращение. Суть ее проста и чудна: все всегда повторяется. Сначала мне показалось это какой-то ерундой, ну как повторяется? Даже скучные однообразные дни гнилой афганской зимы в полку с расквашенным плацем, грязными дорогами и окопами, заплывшими водой и глиной, эти дни, начинающиеся с оголтелого вопля дежурного невыспавшегося сержанта «Подъем!» и наполненные одними и теми же действиями: завтрак, построение, уборка территории, политзанятия, обслуживание автопарка, чистка оружия и т. д. и т. п. и заканчивающиеся вялым криком уже другого сержанта «Отбой!» – даже они все-таки отличаются чем-то друг от друга. Может быть, по прошествии лет эти дни и сольются в нечто трудноразличимое, но пока ты здесь, под этим небом, накрывшим палатки и длинные щитовые домики, каждый день особенный, ибо он всегда полон до краев хотя бы тоской по жизни иной, по дому, странным лицам жены и сына. Да, они мне казались какими-то необычными, с каждым днем это чувство только усиливалось, я мысленно повторял их имена – «Инна», «Александр» – и все меньше верил, что знаю их, особенно «Александра», впрочем, и «Инну», присылавшую мне рисунки комнаты, призрачного малыша, улиц города, автопортрет. Тоска – состояние души совсем не серое. Ожидание напитывает тоску красками, напряжением, по крайней мере сны. Ну и днем ты и думаешь об этих снах. Наматываешь портянки, месишь грязь сапогами, вычерпываешь жижу из капониров («Не на подлодке служите, товарищи солдаты!») и вспоминаешь сны; сидишь вечером у гудящей чугунки, сушишься, тайком покуривая (в палатке нельзя), и повторяешь про себя: «Инна», «Александр»; ну а заступив на дежурство, пьешь почти чифирь, чтобы не спать, и при свете керосинки читаешь «Взгляд на всемирную историю», про Македонского или Чингисхана, оба, кстати, бывали в этих краях, услышишь, как всхрапнет кто-то или забормочет, застонет… хм, мелькнет мысль, а ведь и это… история? Пусть не всемирная, допустим, а местная, локальная… но кто его знает, как говорит прапорщик Капелька, сияя тугими щеками, может, оно так и есть? может, оно так и надо? Может, какому-нибудь македонцу безвестному тоже так казалось? Дескать, не битва с амазонками, чай, или сражение титанов, а так, по мелочам, глотаем пыль, кормим вшей, наверное, и их вши донимали.

Так вот, даже эти дни были каждый со своим рисунком, с отпечатком линий, как линии пальцев, ладоней. А что уж говорить о целой жизни. Как она может повториться? И полностью совпасть, так сказать, с оригиналом?

…Но каков оригинал? Почему ты думаешь, что именно сегодняшнее настоящее и есть оригинал?

Однажды мы возвращались в полк. Был сумрачный весенний день. В степи танки вязли, по самые башни зарывались, если съезжали с дороги. Все были грязные, усталые; от сухих пайков в брюхе кололо, сапоги промокли, вся одежда тоже была волглой. Съездили мы бесполезно, только горючее попалили, две машины потеряли; правда, кроме одного, вдруг пожелтевшего от гепатита, никаких людских убытков, да и этот парень был жив, его с первой же колонной отправили в Кабул – вертолеты пока приземляться у нас не могли, провалились бы в глину, это позже сделали специальное покрытие, но только для легких двадцатьчетверток, а не для шестерок. Рыскали мы напрасно вдоль Кандагарской дороги, никаких трофеев, пленных. Наводки оказались пустыми. А может, это был профилактический рейд, не знаю, нас, рядовых и сержантов, в стратегические замыслы не посвящали, да и не было желания вникать. Никто из нас не принимал эти боевые действия близко к сердцу – ну, пока нас где-нибудь не зажимали и пахло жареным. Никто, к-ороче, не считал эту войну своей. Да и войной-то ее мы не называли… так, рейды, операции. И газеты ведь старались: интернациональная помощь, помощь, помощь. И если бы кто-то сказал другому, эй, мол, дядя, ветеран! скажи-ка, ведь не даром… Его подняли бы на смех, а может, и в пачку сунули бы. Ветеранами ясно кто был, предки, солдаты Великой Отечественной, фронтовики. А мы, пэтэушники, шелупонь, раздолбаи, подрывались по глупости, нарывались на очередь по дурости, ханку шмолили, сахар на брагу от Немерюка таскали. Бывали и случаи, когда кто-то закрывал офицера от бура, Муртаза под пулями волок раненого Терещенко, а он уже был мертв; подрывали себя, когда попадали в капкан, правда, с нашими такого не бывало, но у пехотинцев сержант себя взорвал. Отправляли мертвых, давали им полежать перед санчастью немного и отправляли в парадках, если было на что ее надевать, залп выстреливали, клялись отомстить. Награды приходили боевые, ордена, медали, даже Героя давали. Но все равно думали, что это еще не война. И вместо высоких речей всюду и всегда звучал мат. А книги и кино рассказывали про другие войны, настоящие.

И вдруг я увидел все в каком-то странном свете в тот весенний день, когда наша машина вывернула из-за сопки, взъехала на возвышенность, и открылся вид полка со всеми палатками, пристройками, флагами, дымком хлебозаводика – палаточного же, – и грязно-зеленая лава колонны медленно сползала к нему под сумрачным ветреным небом. Сначала меня слегка обдало теплом – радостное чувстводома. Но тут же я подумал, какой же это дом? И здесь меня и поразила мысль: да где мы находимся?

На Востоке, в походной колонне, и идем в походный лагерь, до Индии рукой подать.

И я не знаю, на каком языке это подумал. Спокойно, спокойно, это случилось еще до контузии.

К-ороче, я осознал вот какую штуку: сейчас я смотрел на все чужими глазами, какими-то очень старыми глазами. Да! у меня были старые глаза, глаза постарше, чем у ветерана-дяди. И этот с древними глазами думал только об отдыхе в походном лагере, ему плевать было на вожделенную для командиров Индию. А потом я мгновенно перенесся в шкуру пэтэушника-солдата в кирзачах с сырыми портянками, в запачканных глиной и мазутом штанах, в бушлате с грязным воротником и в панаме с полями, подгоревшими на костре; на коленях лежит АК-74, бьет подальше и посильнее, чем лук или праща.

И тогда я понял, чтовернулся.

Нет! В том-то и дело, что понял это не я, а кто-то другой, тот, со старыми глазами, чье присутствие с тех пор я всегда ощущаю. (Началось это до контузии, до контузии.)

Что я могу сказать? Я хочу сказать, что это было ни с чем не сравнимое чувство. Как будто на мгновение я погрузился в рай, пусть он и был ржаво-грязный, неверный, как стремительные просверки синевы в несущихся облаках с чернильными краями, как хлебный дым над шатрами. И я понял, что такое вечное возвращение. И знаю, что пересказать это невозможно. Но с тех пор я уже почти не боялся подорваться на мине или получить пулю из дуры-бура, старой английской винтовки, череп расшибает вдребезги. Нет, конечно, боялся, зачем врать. Вот если бы то мгновение длилось… хм, вечно, то точно, не боялся бы. Но оно было со мной, я его помнил. Это устранение времени. Это золотое сияние стрелы времени, которую согнули в дугу, замкнули – и она заискрилась в миллиарды вольт. Только не надо путать с небесной сваркой, о которой я уже говорил… Э, ну да чего там, я уже сам запутался. И все же, это разные вещи. Небесная сварка дарит мысль о том, что смерть желанна. А вечное возвращение сулит жизнь во что бы то ни стало, жизнь сквозь все взрывы и обвалы, жизнь сквозь вереницы дней, лет, солнц и лун. Хотя, может быть, все это одно и то же, не знаю.

К-ороче! Я думаю, что и без всяких подсказок испытал бы те чувства. Потому что наша жизнь там была мудрее всех книжек. Только не всему мы находили название. Например, той же войне. Это уже позже уяснили, что были на войне и что ветеранами зовут нас, а не дядю в очереди.

Да может, так и было, и я узнал, как это называется, позже, и едва это произошло, как меня сразу вынесло на гребне памяти за поворот, и передо мной раскинулся полк в порывах холодного весеннего ветра, я вновь пережил все то же, что румынский или немецкий мыслитель поименовали так: вечное возвращение. А проделывал я это столь часто, что уже и не помню, когда же впервые узнал про вечное возвращение. Мне кажется, что уже там, в полку, читая много и все, что попадется под руку, ведь я готовился к своему главному возвращению: домой. Я хотел быть чище, умней. И наша жизнь в полку и за его пределами, конечно, не казалась мне мудрой. Да это просто смешно! Никто полк иначе не называл, как только дурдомом. Там много было нелепого. Не говоря уж обо всем, что порой происходило в глиняных лабиринтах кишлаков, в садах, где нас никто не видел, где каждый действовал, как умел или – как хотел. Хотел не хотел… иногда что-то происходило помимо твоей воли. Это просто – нажать на спусковой крючок, а потом посмотреть, подумать… распахнуть издырявленную дверь и шагнуть в скулящую полутьму, в запах страха и крови. Кто тебя осудит? Широко с ужасом глядящие обитатели глиняных домов не знают твоего имени, для них все мы были на одно лицо, как и они для нас. Многие их называли обезьянами, офицеры в том числе. Так было проще. Нам не очень-то хотелось воевать с людьми, а тем более убивать их детенышей, случайно, конечно, случайно. Что там говорил Достоевский о слезинке? Странно, что его за эти речи не заковали в кандалы, не заперли в сумасшедшем доме, не казнили на эшафоте. И странно, что слезинка эта не растворилась, не испарилась от жара огнедышащих лет-печей и ее не смыли потоки крови, детской же, прежде всего детской. В этом что-то безумное, какая-то то ли фальшь, то ли магия. Заговоренная слезинка. Но и я сам почему-то думаю о ней, а не о запахе крови, ударившей мне в нос, когда я распахнул издырявленную дверь и ворвался в дом, увидел женщину, сидящую на полу с ребенком. Она еще была жива и огромными глазами смотрела на меня, огромными, как будто в них сделали укол. В этот момент и мне что-то впилось в висок, невидимая игла. Что было дальше, я не помню. Кто-то вырезал этот кусок. Я забыл это, как когда-то под Чагчараном слова. Это правда, чистая правда, я мог бы побожиться, если бы это имело смысл. Но я верю в вечное возвращение, а больше ни во что. И когда это произойдет в следующий раз, я постараюсь запомнить подробности. Если кому-то интересно. А мне интереснее другое, все та же слезинка. Ведь мудрец Достоевский бросил ее на чашу, а на другой оказалась сама история. И у него получилось, что слезинка тяжелее. Как же так? Я этого не понимаю. И примирить меня с этой глупостью может только вечное возвращение. Оно отменяет историю, нечто развивающееся по своим законам и имеющее смысл. Вечное возвращение бессмысленно, как узор звезд и кружение планет. Оно, к-ороче, ужасно само по себе, но ничего тут не поделаешь, так упала монетка – ребром и вращается, как волчок. Кто ее уронил, каким силам все это подчиняется – не моего ума дело. Я солдат. Никакой истории нет, а есть мироздание. Так вот я солдат мироздания. Мне уже сотни раз снилось, что меня вновь вызывают повесткой в военкомат, я ворчу, что уже… сколько раз это было! призыв и все прочее. А мне отвечают, что на этот раз – последний раз. Я, разумеется, понимаю, что меня дурачат, но почему-то не отказываюсь, не убегаю, ну, как это обычно и бывает во сне – все ватное, воля квелая, разум в оцепенении, как мерзлая лягушка. Но дело не в этом. А в высшей мудрости, которая снизошла на меня тем весенним сумрачным днем, когда мы увидели полк. И я понял навсегда, что противиться вечному возвращению бесполезно. Иначе ты будешь распят. А мне и так мук хватает. Моя задача теперь – обойтись без лишних ран, хотя, наверное, и это бесполезно, ведь все уже было – как и оголтелая езда в этом вагоне, в тамбуре с заблеванными ступеньками и поручнями, храп Гавайца, откинувшегося головой в угол, склоненная голова Фефела – ее мотает из стороны в сторону, но Фефел не просыпается. А я не сплю, не могу заснуть. Это как внезапныйсухостой,бессонница. Я слишком вымотался, мои веки тяжелы, башка гудит, но вместо того, чтоб вырубиться, я терзаюсь помыслами о будущем, я хочу все представить, нашу встречу с «Инной», «Александром», ну, раз уже все было?

Короче, не знаю, но мне кажется, что ничего хорошего из всей этой затеи не выйдет, ничего хорошего «Инна», «Александр» от меня не дождутся.

Нет! Я радостен, нежен, везу им подарки, розовое масло, одежку, все, что удалось протащить через таможню и что примерно соизмеримо с моей двухлетней сержантской зарплатой, то есть не превышает ее. Но кто-то мне шепчет, что… Да никто ничего не шепчет. Просто я знаю себя настоящего – вечного солдата. И меня уже загодя бесит весь их никчемный хрупкий быт! Рисунки осликов и деревьев! Запах чистоты и свежести! Вся эта… лирика! Я уже знаю, что будет дальше, как будто побывал на приеме у ясновидца. Я сам ясновидец. Моим старым бессонным глазам открывается весь путь – до Оренбурга и дальше; в Оренбурге наши дороги разойдутся, в военторге купим мы фуражку Фефелу, которая будет ему велика… на два размера! ха! он утонет в ней и сразу станет похож на школьника с оттопыренными ушами – на обиженного школьника, да, светлоголовый тщедушный ученик деревенской школы, но в правом глазу у него оптический прицел, а левый всегда слегка прищурен, забавная такая рожица, то ли смеющаяся, то ли искаженная тиком, но руки, руки у него ангельские, клянусь вечным возвращением! и думаю, что бородатые в чалмах жители Афганистана ничего не чувствовали, когда пуля входила в их сознание, ну, может, слышали только некий хруст, как будто ветку переломили или орех раскололи, и всё, пуля входила в чалму как в подушку, во все стороны разлетались окровавленные перья, свисали с веток, камней, по крайней мере выглядело это получше, чем последствия артиллерийской стрельбы, Фефел работал изящно, к-ороче! а тут над ним смеялись, и он сам сначала смеялся, а потом нос его заострился, и глаз левый совсем превратился в щелку, а из правого – из правого глянуло что-то такое, что как ни слепы и дурны все были после буханья в поезде от Ташкента до Оренбурга, но смеяться потихоньку прекратили, а Немерюк посоветовал фуру просто в руке держать, как будто ему жарко; Фефел так и поступил; в Оренбурге на одной остановке мы увидели беременную девушку, то есть женщину, но она была так молода, что хотелось назвать ее девочкой, Гаваец рот разинул, несмотря на громадный живот, девушка была хороша, в светлом платье, с русыми косами, синеглазая, мы все таращились, но Гаваец хотел пойти к ней, зачем, фуфло, стоять! отставить! Гаваец в дурацкой гражданской одежке, которую все-таки купил, сбросил шкуру, поменял ее на футболочку белого цвета и какие-то брючки, безумно взглянул на нас и сказал, что… хочет узнать ее имя, да, и всего-то, одно только имя, просто… стоять! мы его не пускали, обойдешься, зови ее Олей, но Гаваец, как обдолбанный, не вникал в наши реплики, да стоять же! и тогда он сказал, что просто пойдет и встанет перед ней на колени, тут уже мы подхватили его под руки и потащили прочь, а он все оглядывался на Олю; ну, мы, кажется, допились, Гавайцу больше не наливать, и вообще, скоро наш поезд, говорили краснодарцы, воронежцы и ростовчане, здесь ведь был узел, разъезд, дорога расщеплялась, можно было ехать на Урал, на юг и дальше, на север; мы хотели больше и не прикладываться, но как же, через пару часов расстанемся, пришлось купить – но уже вина, пили в каком-то скверике возле вокзала, Гаваец поперхнулся, не в то горло пошло то ли от жадности, то ли от расстройства по поводу Оли, и его чистоснежногиндукушская футболка украсилась брызгами и потеками, словно ему Немерюк снова дал в лыч; негодующий Гаваец снял ее и оставался по пояс голый, с синим факелом ДРА (так называлась та страна) на плече и рваным рубцом через все брюхо, к-ороче, одежда формы один или два, я уже не помню, как это называлось, когда мы утром выбегали на кросс; ладно, в поезде постираешь, и он держал футболку в руке, а Фефел – фуражку… и наконец, наконец мы стали прощаться… о чем тут говорить? правильно, нечего, все и так ясно… нале-во! напра-во!.. по машинаммм! вперед, на мины… и мы разъехались, чтобы (якобы) никогда больше не встретиться, основной контингент нашего отряда потянул на юга, а мы с Гавайцем и еще одним невзрачным парнем продолжили путь – на Москву, уже по билетам, в плацкартном вагоне, хотя и было одно дельное предложение всем податься на море, на шашлыки, по одному адресу – полгода назад дембельнувшегося абхаза, неужели ж мы не заслужили двух-трех дней моря?.. но – нет, разъехались, это так, кобенились друг перед другом, а сами не чаяли, когда домой доберутся, да и боялись допиться до белой горячки, ну или просто до смерти – все, но не я… то есть я не выпивку имею в виду, а нечто другое, то, что с каждым часом-грохотом (ха! как будто вместо колес были часы, будильники) приближалось, ага, к-ороче, надвигалось – пока что Москвой, ведь мы туда и в самом деле должны были попасть, и попали в этот оазис ранним утром, столько зелени мы нигде не видели, прохладной июльской зелени, мокрой от частых дождей, и по сырым тротуарам гуляли голуби, шаркали метлы дворников, по дорогам мчались колонны машин, ввысь устремлялись башни со шпилями, а мы брели, как марсиане, озираясь затравленно, а потом решили, что надо пойти в баню, мы же грязные были, как шелудивые поросята, чесались, в витрины на отражения троицы в чем-то мятом старались не смотреть, и мы набрели на какую-то химчистку в стороне от дороги, взяли и зашли туда, нам попалась девушка в коротком синем халате с оторочкой, в резиновых перчатках, смуглая, с хвостом, удивленно нас выслушала и сказала, что не знает, надо спросить у мамы; ее мама курила в каком-то кабинете, она была там начальницей, нам она показалась такой же симпатичной, как и дочка, только она была крашеная блондинка; нас она сразу поняла и велела дочке показать нам душевую, а одежду загрузить в стиральную машину; фантастика! мы никогда не забудем эту московскую мадам; смыв всю грязь с кофейных наших тел, в трусах мы дожидались, пока одежда просохнет, беседуя с каким-то ироничным мужиком, похоже, другом начальницы, признавшимся, что сидел он в Белом Лебеде, то есть тюрьме того города, в который возвращался третий парень, Серега; а кто это на тебе расписался, спросил он у Гавайца, партизаны? ха-ха? потом под руководством белокурой начальницы мы гладили все, оделись и почувствовали себя уверенней, пытались расплатиться – бесполезно, с нас ничего не взяли, даже на чеки Внешторгбанка, с которыми можно было идти в «Березки», не позарились, мужик только ухмылялся, а начальница качала головой; и мы двинули дальше, чистые и вроде бы легкие, купили хлеба, копченой селедки, сырков и «Московскую», плутали по дворикам, искали укромное местечко; и в этот субботний день отдыхающие москвичи любовались из своих квартир на двоих солдат и третьего в гражданском (но любому дураку с первого взгляда было ясно, что и он такой же дикий солдат), распивавших на лавочке под черноствольными липами перед детской песочницей; день был бесконечный, мы не знали, куда деваться, нам было не по себе, и водка почему-то не брала; тут Гаваец напомнил мне, что хорошо бы купить сыну игрушку, но я сказал, что и так везу одежку, четки, ха! на фиг ему четки?! и за хорошей игрушкой мы отправились в «Березку», да ничего хорошего я там не насмотрел, а Серега купил медведя племяннице Насте, тут к нам подвалили какие-то интеллигентные мальчики, предложили обменять выгодно чеки, Гаваец обменял свои один к одному, мальчики смотрели на него, как на идиота; ты чего? не понял Серега; у меня рубли кончились, ответил Гаваец; так они тебе предлагали один к двум! да насрать, отмахнулся Гаваец, пошли поищем пива; и мы двинули дальше, дальше по столице; и я вдруг вспомнил о Достоевском, я подумал, что тут должен быть его музей, хотя ребята мне возражали, ну, всем известно же, что он жил в Ленинграде и писал про белые ночи, Раскольникова; но меня вела интуиция, и в справочной нам действительно дали адрес, мои товарищи, одуревшие от всей этой эпопеи возвращения, покорно пошли со мной, им все равно было куда, по трамвайным линиям и булыжникам мостовой, блестящим от затяжных среднерусских дождей, мимо чугунных оград, витрин, громадных тополей и иных деревьев, которые казались нам экзотическими, с дембельскими дипломатами, с плюшевым здоровым медведем в целлофановой упаковке, – в музей-квартиру Федора Михайловича Достоевского; да, я хотел что-то увидеть там, проверить все мои мысли, а может, просто убедиться в его реальности, в реальности человека, которого не повесили и не сослали на каторгу за слезинку, а хотели казнить за что-то еще, за какую-то вольнолюбивую ересь, и мы пришли к его квартире, но она оказалась закрыта: ремонт; и я почему-то обрадовался, а вечером уехал в свой город, к-ороче, а Гаваец с Серегой остались дожидаться своих поездов; я был налит водкой и не чувствовал себя пьяным, чистым, да, несмотря на душ и химчистку, в дороге быстро на тебя налипает что-то… дым, испарения, а может, само пространство, кто его знает, как говорил прапорщик Капелька, бритоголовый, бодрый, может, так оно и надо, а? может, так и должно быть? я был один, не спал, сидел сбоку, глядел вперед на летящую тьму, листья, дорога была прорублена в настоящих джунглях, но никто этого не замечал, все спали, а я бодрствовал – так же, как и сейчас, в поезде «Ташкент – Оренбург», в вонючем тамбуре рядом с храпящим Гавайцем и Фефелом, уронившим голову на руки, я не мог проспать возвращения, я знал, чем все кончится, и меня пробирала дрожь.

И поэтому, когда поезд сбавил ход и наплыли огни какой-то станции, сияющие окна, я легко соскочил на асфальт, прихватив китель, пошел в вокзал, на ходу залезая в боковой карман и вынимая бумажник с документами и деньгами, доставшийся мне в одном разгромленном дукане. Я только хотел прикупить выпивки, клянусь вечным возвращением. Но буфет там был закрыт, или его вообще не было на этой станции. Какой-то юркий малый, степняк по виду, подсказал пойти в белый домик поблизости, ударить в окошко. И я пошел. Ничего купить мне не удалось, хотя саманный дом, выбеленный и похожий на круг сыра, действительно… Но что тут действительно, а что нет? Кто это может подтвердить? Вернувшись сюда в следующий раз, я, возможно, увижу что-то другое, не знаю… Это все детали. Главное-то: поезд уходил дальше без меня. Я было рванул следом, бежал, но последний вагон ускорял ход, стук и вскоре вовсе исчез в темноте. И я перешел на шаг. Остановился.

Рядом лежала степь, сухо пахнущая скудными травами, беззвучно дышащая. Я уловил терпкий аромат полыни и верблюжьей колючки сквозь запах шпал. Степь расстилалась под звездами по обе стороны Млечного Пути, а вдалеке что-то глыбилось – наверное, горы. Все было на месте. Я вытер пот и пошел дальше, сшибая камешки. Некоторое время тропинка вилась, серея, вдоль железной дороги, а потом утекла вниз, растворяясь в степной мгле. И я двинулся по ней, вздымая легкую, невидимую, горькую пыль.

Я ни о чем не жалел. Я сам хотел этого.

Сон Рахматуллы

С той стороны никто прийти не мог, это противоречило здравому смыслу, сразу за позицией начиналось поле, заботливо усеянное противопехотными минами с растяжками. Но когда они все-таки пришли, вдруг появились рядом, прямо перед глазами, тени со специфическим запахом то ли овчины, то ли табака, у рядового Арефьева и мелькнула догадка, что он закемарил на посту; а заснул ли его напарник, он не знал. Напарник находился в двадцати – тридцати шагах; это был Шанцев, он отслужил на полгода больше и считал себя шишкой, ну, как это принято, и поэтому не сходился с Арефьевым на пару минут поговорить и разогнать сон между постами. Если бы вместо него был Саня Погодаев или Вовка Полевой, всего этого не произошло бы. Со своими ребятами он всегда сходился между постами; пара минут иногда превращалась в час; болтали обо всем на свете, негромко, конечно, чтобы вовремя расслышать приближение сержанта, или прапорщика, или просто старослужащих. Смешно, но они больше внимания обращали на палатку взвода в пятидесяти метрах отсюда, а не нату сторону, обычно беспросветно мрачную и безмолвную – ну, если не дул ветер или не всходили луны со звездами; хотя, когда шелестели сухие травы и кустики верблюжьей колючки, да и показывались зеленовато-алые огни звезд, мрак и безмолвие той стороны никуда не девались; лишь днем та сторона преображалась в более или менее понятный степной пейзаж с аппликациями кишлаков, похожих на крепости, да изломанной чертой далеких гор. А ночью что-то сгущалось в воздухе, и та сторона представляла собой нечто другое, странно всхолмленное, с какими-то воронками, да, тихо и заунывно вихрящимися воронками; это был, в общем,мрак, любимое словечко всех, старослужащих солдат, офицеров, казавшихся стариками, отцов капитанов и патриархов майоров и новичков вроде Арефьева, Погодаева, Полевого, всех, кому выпало служить в этом полку. Интересно, что эпитетом «мрачный», «мрачная», «мрачно» могли наградить захватывающий фильм, или песню, или вкусный обед, не говоря уж о стакане самогона или палочке чарса, анаши. Так незаметно мрак проникал в словарь.

А однажды ночью, абсолютно безмолвной и непроглядной, запустил свои щупальца в мозг Сережи Арефьева.

Вначале это была разрастающаяся лохматая пятипалая лапа – и она накрыла лицо, в ноздри, в рот проникло что-то кромешное, шею захлестнула колючая веревка, земля ушла вбок, как у вратаря, кинувшегося вытаскивать мяч из угла ворот, и все, и его подхватили мощные руки и поволокли, он захрипел.

Тени вместе с ним уходили на ту сторону. Под их ногами должны были сейчас же с треском разломиться тротиловые звезды; но стояла полная тишина. А он знал уже, как это бывает, видел подорвавшегося мальчишку, побежавшего за овцой на минное поле. Его пытались спасти в санчасти, сдавали для него кровь, ну, так как он подорвался на их участке. Но бача умер. И кровь ребят ушла в песок вместе с его обезноженным измученным худым телом. «Ну, зато теперь с полным правом на гражданке можно говорить, что кровь проливали», – заметил по этому поводу Полевой.

А они шли по минному полю, в паутине смерти, и с ними ничего не происходило, в разные стороны не разлетались куски спекшейся глины и еще живого мяса, и он не кричал. Видимо, щупальца парализовали его волю. Волю рядового Арефьева.

Тени, пахнущие потом и чем-то специфическим, беспрепятственно уходили… Да нет, все просто, как только их заметят с других постов, как только это произойдет – тут же в этой точке скрестятся огненные кинжалы часовых, скучающих по всей линии до КПП. Им только дай повод разогнать сон.

И они канули во тьму той стороны.

Его бросили на землю, связали руки, пинком заставили встать, дернули, и ему ничего не оставалось, как только следовать за силой. Сколько их и одного ли Арефьева захватили, он не мог разглядеть, только начинал крутить головой, как колючая веревка наструнивалась и он тут же послушно вытягивал шею вперед.

Быстро шли, шелестя сухими травами.

Оказывается, и на той стороне росла обычная трава и под ногами попадались мелкие камешки. Вихрящиеся воронки? Некие вороха тьмы? Они зарывались в них, как рыбы, и уходили все дальше от полка с его гаубицами, танками, пехотой, складами провизии и боеприпасов – это была тоже сила, остров посреди враждебной стихии, корабль. И вот Арефьев выпал за борт, его уносило все дальше, и ничего сделать было нельзя.

И когда дикая алая дуга прорезала ночь, они уже были далеко; Арефьев полуобернулся и успел увидеть еще с десяток других, алых и зеленых, горящих с треском в самом брюхе морока; ввысь взлетали осветительные ракеты, и окрестности приобретали желто-ржавые и рубиновые цвета; он успел различить в ночи остров, корабль, вдруг брызнувший огнем, и в следующий миг грубая рука так рванула за веревку, что солдат не удержался и упал, задохнувшись.

Пугающая явь расставляет свои капканы на тропинках сновидений. И рано или поздно ты попадаешься.

Они уходили в глубь морока, все дальше от проснувшегося полкового острова, рассыпающего, как огромный слепец, свои огненные монетки – каждому незваному гостю по одной на глаз. Но не тут-то было. Гости уже спустились в какую-то ложбину и продолжали спускаться, и грохот полка сразу стал глуше. Да и не гости они были, эти тени, а обитателитой стороны, то есть уже – этой.

Они спускались вниз, поднимая пыль, она была невидима, но Арефьев чувствовал ее запах; она щекотала ноздри. Он думал, что внизу будет речка. Но дно распадка оказалось каменным.

Тут текли каменные реки.

Они свернули вправо и двинулись по хрустящей щебенке. Звезды остались вверху. Огненные дуги – позади. Некоторые камни были белесыми, и казалось, что окаменевший поток мерцает.

Выходя на пост, Арефьев небрежно замотал портянки, и теперь они сбились и уже натирали ноги. Но кто знал, что предстоит идти куда-то дальше линии постов и минного поля!

Портянки превращались в наждачку. Он чувствовал, как на пятках и боковых косточках вздуваются пузыри, как они наливаются жидкостью и кровью. Шея, охваченная колючей веревкой, горела. Черт, он трусил за тенями, как собака, баран.

Человеческие существа пробирались куда-то по каменной реке, ведя себе подобного на веревке, как собаку. Это было в высшей степени нелепо!

А до этого рядовому Арефьеву не казалось нелепым, например, то, что одни человеческие существа влезли сюда с пушками и самолетами и принялись гонять по ущельям другие человеческие существа, размазывать их по камням, рвать в клочья и подбрасывать выше деревьев вместе с осколками их жалких глиняных жилищ – только потому, что они не хотели жить по-советски, не хотели быть атеистами, колхозниками, пионерами и коммунистами в своей слишком морщинистой и пыльной стране.

Арефьева схватили за шиворот, погоняли в учебке в Узбекистане, накачали сыворотками, проштамповали и перевезли по небу сюда. Тут уже все шло полным ходом, процесс налажен: пыхтят ПХД[8], ползут колонны с продовольствием-боеприпасами, стратеги – наконец дорвались! – чертят планы реальных операций, вертолеты рыщут в поисках караванов с оружием, частенько обращая в пыль нурсами[9]караваны с изюмом и тканями, а то и просто случайных встречных велосипедистов, всадников и пассажиров разукрашенных автобусов и грузовиков; и мятежники не дремлют, жгут колонны, взрывают мосты, вырезают охрану дорог, обстреливают военные городки; мастера в Баграме, в Кабуле паяют гробы, загружают крылатые транспортники. И Арефьева просто встроили в эту машину.

И – вдруг выхватили.

Как он попал в этот мешок душной ночи, камней, острых звезд?

Неожиданно они вышли к жилью. В темноте серели стены глинобитных домов, кипами высились деревья; пахло овцами. Навстречу им кто-то шел. Все остановились. Послышались негромкие голоса.

И после короткой заминки они двинулись дальше. Арефьев рассчитывал, что еще немного – и по крайней мере этот безумный марш-бросок прекратится. Больше он ни на что пока не надеялся. Просто остановиться, стащить сапоги.

Но они втянулись в узкую улочку, прошли между стен, за которыми цепенели силуэты деревьев, и снова оказались в степи.

Надо было шагать, шагать дальше по пыльной степи, жаркой и ночью, раздирая ресницами едкую пелену пота.

Они шли всю ночь, и ноги Арефьева превратились в кровоточащие кости, в протезы, как будто мины все-таки сработали, а он этого не заметил. В сапогах хлюпало или ему это чудилось. Он так вымотался, что уже ни о чем не думал, спотыкался и плохо различал окружающее сквозь мутные щипучие линзы в глазницах. А людям в чалмах, жилетках, длиннополых рубахах все было нипочем.

Воздух был слегка буроват, и кустики верблюжьей колючки, камни, складки земли – все как будто подкрасили. Арефьев не знал, кровь ли это окрашивает все. Может, его оглушили, ударили по голове, ранили. Может, он вообще мертв. В голове скрежетало. В этом скрежете ему даже почудилась в конце концов какая-то мелодия, хриплая, мощная, слепо рвущаяся сквозь мглу.

Мгла рассеивалась, они шли в предутренних сумерках. Арефьев спотыкался. В этом движении, хрусте, скрежете, в фигурах людей – то смутных, то отчетливых, – в колючей веревке, горящей на шее, – во всем было что-то лихорадочное, зыбкое, как марево, морок. Но он не рассеивался вместе с тьмой.

Остановились они в другом кишлаке. Зашли во двор. И тут Арефьев смог обернуться и увидеть второго пленного с запухшим глазом и окровавленной коротко стриженной головой. Они встретились взглядами. Это был Шанцев.

Да, Шанцев, архангельский парень, высокий, кадыкастый, глухо мечтающий о том времени, когда уедут старослужащие и он наконец развернется во всю ширину своих жилистых татуированных рук. Полгода – слишком тесный срок для амбиций. А они у Шанцева были высокого напряжения, в тысячу ватт, не меньше. Но пока его сковывали грозные условности армейской жизни, и Шанцев проявлял себя лишь украдкой, чтобы не видели «бугры»: давал тычка молодым, перекладывал на них свою работу, тихо требовал «уважения». Ясно было, что придет широкое время и его голос окрепнет и зазвенит архангельской сталью.

А пока… пока они смотрели друг на друга, вглядывались друг в друга.

Пока не отвели глаза.

Арефьев не выдержал и сел в пыль, покосился на своего погонщика. Но тот никак не реагировал. Они находились во дворе, обнесенном стеной. Здесь ничего не росло. Было уже светло. Но ничего рассматривать не хотелось. Афганцы переговаривались, кто-то закуривал, звякало оружие. Арефьев прикрыл глаза. Странные минуты.

Вдруг разговоры стихли.

Арефьев поднял голову.

Во дворе появились новые люди. Среди них выделялся невысокий хмурый мужчина с черными усиками подковкой и близко сидящими пронзительными глазками, в светлой свободной одежде и в шапке, похожей на женский берет, по крайней мере что-то подобное вязала себе тетка Арефьева. Правда, этот берет был сшит из плотной материи. Все расступились. В мужчине было что-то рачье. Он устремил взгляд на Арефьева, и тело того, словно кусок железа под воздействием магнита, пришло в движение. Арефьев встал. Мужчина перевел взгляд на Шанцева. Что-то спросил у своих. Ему ответили. Он помолчал и бросил какую-то отрывистую реплику. Афганец с растрепанной бородой приблизился к Арефьеву, протянул смуглые лапы и сдернул веревку, задев ухо. Арефьева перекосило. Афганцы засмеялись. Бородач заставил Арефьева развернуться, и он почувствовал, что веревка на затекших руках ослабла, а потом и вовсе соскользнула. И рука тут же сама собой взлетела к уху.

Затем тот же бородач снял веревку с Шанцева.

Они стояли, окруженные людьми в диковинных одеждах, с диковатыми смуглыми лицами. Арефьев видел уже что-то подобное, да, в трофейном журнале. А еще он и слышал – в Союзе – репортаж английского журналиста о пленных, перевезенных из Афгана в Швейцарию. Но особого внимания не обратил. Слушал-то он музыку, Севу Новгородцева, выуживая любые сведения о своих любимых «Пинк Флойд».

И вот он сам стал героем какого-то лихорадочного репортажа.

Афганец в берете снова что-то сказал, и тот с растрепанной бородой кивнул Арефьеву и Шанцеву, указал дулом автомата направление.

«Не может быть, чтобы…» – холодея, подумал Арефьев.

«…Чтобы так сразу, так быстро!» – додумал он, дыша с усилием.

И действительно, их пока отвели в лачугу без окон. Это был глиняный мешок. Арефьев сразу сел и принялся разуваться. Шанцев молча наблюдал за ним. Скрипя зубами, Арефьев снял огнедышащие сапоги. В нос шибанул острый запах. Портянки были в темных разводах, между пальцев запеклась черная кровь. Морщась, Арефьев лег на глиняный пол и вытянул ноги, прикрыл глаза. Все. Главное, больше не двигаться. Ни шагу. Никогда, никуда.

– …Репа!

Арефьев открыл глаза.

– Слышишь, говорю? – снова засвистел сиплый шепот Шанцева.

Арефьев покосился на него, ничего не ответил, снова закрыл глаза. Как вдруг ощутил тычок.

– Ты… чего? – снова зашептал Шанцев, наклоняя к нему шишкастую голову в коросте и яростно расширяя неподбитый глаз, раздувая ноздри. – Спать сюда приперся?

Арефьев молча глядел на него.

– На посту не выспался?

– Не спал я, – еле шевеля языком, ответил Арефьев.

Шанцев выругался.

– Это ты будешь еще кому-нибудь мозги засерать.

Арефьев разглядывал гладкий свод. Можно подумать, они в каком-то кувшине, в горшке; свет утра просачивался сквозь дверные щели. У него не было ни желания, ни сил что-то доказывать Шанцеву, выяснять, а что же он сам делал, как попался? Сейчас это не имело никакого значения. Главное, сбитые ноги были избавлены от тисков. Арефьев осторожно пошевелил пальцами и снова закрыл глаза.

– …Потом, говорю, будешь забивать баки. Давай думать! Репа!

Арефьев не отвечал. Все равно. Ну да.Молодыев сутки спят четыре часа, некоторыедедыне встают на смену… Шанцев не дед еще, но и он будет поступать так же. Хотя… теперь-то? Неизвестно…

Шанцев продолжал что-то говорить, но Арефьев не слушал, не слышал. Он никогда не думал, что попадет в плен и будет в плену спать. Но вот это произошло, происходило. Арефьев уже не удивлялся. Это – скоростное перемещение. Из одной системы – в другую. Когда-то он уже это слышал. Рокочущий хриплый звук. Пиканье морзянки. Без слов. Движение ниоткуда никуда. Теперь он сам это попробовал. На своей шкуре испытал. И шкура задымилась от скорости. Кто может знать, куда дальше будет распространяться этот грозный звук сквозь ночь, пыль, камни, верблюжью колючку, лабиринты кишлаков, ложбинок, ущелий, через седловины перевалов, вверх по Хайберу и в Индию или в сторону Китая, а где-то справа Иран, Персия, и не исключено, что до сих пор в саду у великого везиря еще продолжается вечеринка.

Странная любовь англичан к Востоку, словно им скучно там, на закованных берегах, среди аккуратных полей, и надо подпустить в туман разноцветных варварских дудочек и заставить литавры и барабаны бить со всеподавляющим деспотизмом.

Ту передачу он слышал на даче у Анжелы в Красном Бору; они уехали на автобусе, было холодно, последние числа марта, через пару дней он должен был явиться в военкомат; дача была скромная, но по сравнению с остальными скворечниками – хоромы, и, главное, к ней был проведен свет, Анжелин папаша работал водителем в обкоме и сам походил на партийного босса; печное отопление было запрещено, свет тоже, но в этом домике он был, и они включили обогреватели; опасались приезда папаши, он считал Арефьева голодранцем; ну да, Арефьев толком не знал, чего в жизни хочет, в институт после школы не поступал и никак не заботился о будущем. Ну а если бы заботился? Выпили для храбрости, Анжела глядела исподлобья, ожидая. Как будто он знал, как надо. Хотя Сева Новгородцев его и подбадривал, такие у него были интонации. Арефьев готов был поменяться с ним местами. То есть не тогда, а… сейчас!

Вертолетный стрекот он все-таки услышал и без Шанцева. Мгновенно открыл глаза. Этот объемный рубленый звук ни с чем не спутаешь! И он приближался. Приближался. Нарастал. Ширился, захватывая все больше воздуха. Воздух уже вибрировал. И Шанцев не выдержал, вскочил, ударившись головой о глиняный свод, и заорал, нелепо пытаясь размахивать руками. И вертолет, как ангел, шел прямо на них, глиняная нора сотрясалась. Казалось, сейчас он зацепит ее и отряхнет в стороне, и незадачливые часовые будут освобождены.

Но мгновенье – и вертолет уже рубил воздух дальше.

Он должен был заложить круг, зайти снова.

Но вертолет уходил.

Правда, тут же слева зарокотал второй, здесь вертолетчики никогда не ходят в одиночку. Но он прошел где-то над окраиной…

И еще не успело рокотание совсем стихнуть, дверь распахнулась, и в сквозящих лучах солнца встал афганец с растрепанной бородой и автоматом, старым советским АК-47; он закричал, скаля зубы, и нажал на спусковой крючок, Арефьев не успел даже испугаться, нора наполнилась пылью, Шанцев рухнул, пригнув голову. Он был бледен, но невредим. Пуля ушла в стену. Арефьев это сразу как-то сообразил. Афганец захлопнул дверь. Во дворе послышался топот бегущих ног.

Арефьев и Шанцев взглянули друг на друга.

Десант?

Но больше не было слышно никакой стрельбы. Только раздавались хриплые возбужденные голоса. Наконец дверь снова открылась, и в проем заглянуло сразу несколько смуглых заросших лиц. Карие глаза шарили по пленным. Те смотрели в ответ на них. Прозвучал какой-то вопрос. Кто будет на него отвечать.

Дверь закрылась. Афганцы еще некоторое время что-то обсуждали, и голоса начали отдаляться.

Арефьев нащупал застрявшую пулю.

– Вот она.

Шанцев сидел бледный и молчал.

– Срикошетить могла, – сказал Арефьев.

Шанцев не отвечал.

Арефьев поежился. Да, в любой момент дверь распахнется снова, мужик с растрепанной бородой ощерится, и пули застрянут в башке, ногах, ключицах, как в глине. Очень просто. Очень…

– Значит, ищут, – сказал Арефьев, чтобы привести в себя Шанцева.

И тот с прежней яростью вперил в него покрасневший глаз, второй совсем затек.

– А ты думаешь втихаря перекантоваться?

Арефьев сперва даже не понял, что он имеет в виду.

– Тихой сапой? – продолжал Шанцев. – Да, Репа?

– Какая разница.

– Разница, – бормотал Шанцев, – большая. У меня башка разбита, а твоя репа цела, – он ощупывал голову. – Ладно, там разберутся, посмотрим…

Ну, Арефьев так далеко не заглядывал. Разобраться могли прямо сейчас.

Арефьев трогал струпья на пятках. Ранки подсохли. Еще бы, в норе было жарко. Заскорузлые портянки казались изломанными фанерными листами. Арефьев не представлял, как он снова будет наматывать их и потом натягивать сбитые кирзовые сапоги, полученные в обмен на свои новенькие, в которых он прибыл сюда, в этот мрак. Отобрали у него и хороший кожаный ремень, всучив взамендеревянный, из кожзаменителя. Новую панаму. Ну, ему было, в общем, все равно. Здесь самый мир был слишком не нов, и выгоревшая одежда, растрескавшийся широкий ремень, порвавшиеся на сгибах кирзовые сапоги с въевшейся пылью ему вполне соответствовали.

Изнывая от жажды и жары, они томились в глиняном склепе, тщетно прислушиваясь. Было тихо. И лишь много времени спустя начали доноситься звуки неясной кишлачной жизни: редкие удары, блеяние, детские возгласы; однажды пронзительно закричал осел, наверное. Видимо, наступал вечер.

Но они-то надеялись услышать снова вертолетный рокот или гудение тяжелой техники.

Сердце с силой гнало кровь. Кровь трепетала на виске, готовая брызнуть; язык отяжелел и распух; в глазах сверкали огненные спирали.

Они уже ни о чем не говорили.

Поздно вечером дверь открылась, им велели выйти, один из афганцев принялся что-то объяснять, странно жестикулируя, на лицах остальных вспыхивали бредовые улыбки, глаза сияли. Пленные не понимали, чего от них хотят. Тогда один вытянул руку и начал расстегивать пластмассовые пуговицы на куртке Шанцева. Его громадные пальцы казались вылепленными из глины. Шанцев перехватил его запястье, вперяя в него не заплывший глаз. Он был бледен. Арефьев почувствовал тошноту.

Но тут другой афганец, с густыми иссиня-черными усами и заросшими по самые глаза щеками, показал ворох одежды, бросил ее на землю и что-то сказал.

Им предлагали переодеться. Предлагали – под дулом АК-47 и каких-то древних берданок. Солдаты разделись до трусов и нацепили длиннополые рубахи, свободные штаны, никакой обуви не дали. Босиком по колючкам далеко не уйдешь. Что же это значило?

После этого их вывели со двора, снова связали руки. Арефьев шагал, чувствуя, как раскрываются раны на ступнях, трескаются. Наверняка пыль за ним в метках. Зачем их переодели? Возможно, солдатская одежда нужна им для диверсий. Но куда их ведут?

Возле раскидистого дерева стоял желтый пикап. Им приказали садиться в кузов. С ними сели еще трое, один с автоматом, двое с ружьями. Еще двое сели в кабину. Вскоре к ним присоединился еще один с трубой гранатомета.

– Пить дайте, – сказал Шанцев.

Голос его прозвучал странно среди непонятной болтовни.

Афганцы посмотрели на него.

– Воды! – Шанцев поднял связанными руками воображаемую чашу.

Никто ничего ему не ответил, и автомобиль, негромко урча, тронулся, заскользил в сумерках. Но уже далеко в степи вдруг затормозил. Тут слева от дороги темнело раскидистое дерево, рядом с ним чернел какой-то провал. Пленным кивком приказали идти туда. Они спрыгнули на горячую землю и спустились к пещере. Это был грот, здесь тихо текли подземные воды. Сопровождал их молодой афганец, замотанный по глаза черной чалмой. Пленные опустились на колени, принялись зачерпывать связанными руками прохладную воду. Арефьев готов был заплакать и едва сдерживался. Он еще никогда не пил такой воды. Ее вкус он запомнит на всю жизнь. Шанцев тоже пил, сербал, снова зачерпывал и поглядывал во тьму грота. Вода неслышно откуда-то приходила и так же молча убегала дальше. Арефьев был уже совершенно пьян от этих тысячелетних подземных вод. И только хотел насытиться впрок. Но афганец коротко бросил:

– Баскун!

Что, видимо, означало, хорошего понемногу, кончай водопой.

И Арефьев с сожалением поднялся. Хотелось распластаться здесь и никуда не уходить, лежать и смотреть на дерево.

Шанцев продолжал еще стоять на коленях, как будто молясь. Да, в этом пекле легко уверовать в воду. И странно, что они все-таки выдумали другое божество. Хотя источник вод и звезд, наверное… Шанцев исчез в гроте! Кинулся прямо с колен в сырую мглу, расплескивая воды. Афганец клацнул затвором, крикнул что-то. И вдруг засмеялся. Арефьев с трудом удерживался на месте. Сверху бежали еще двое, один тащил трубу гранатомета. В сумерках сверкали белки глаз, зубы. Между ними происходил энергичный диалог. Наконец все замолчали. Арефьева била дрожь. Тихо урчал мотор.

– Шурави! Эй! – позвал молодой афганец в каменную пасть. – Инжебё!

И Шанцев вышел из грота. С него стекала вода. Рубаха на плече была порвана. Афганцы смотрели на него, скаля зубы. Молодой замахнулся прикладом, но бить не стал, что-то затараторил. Шанцев подавленно молчал.

Они вернулись в пикап, уселись на теплые металлические сиденья и поехали дальше.

С одежды Шанцева натекала вода. За автомобилем вился пыльный хвост. «Слишком узко», – бормотнул Шанцев, наклоняясь к Арефьеву. И тут же старинное ружье, зажатое между колен одним афганцем, с силой дернулось снизу вверх и угодило внушительным дулом в верхние зубы и губу Шанцева, к тарахтенью мотора примешался явственный хруст, Шанцев отбросил назад голову, замотал ею, разбрызгивая черные капли, с мычанием сплевывая. Сидевшие напротив смотрели на него некоторое время, потом начали озирать окрестности. Шанцев шмыгал носом, прикладывал рукав длиннополой чужой рубахи, и тот покрывался черными пятнами. Понемногу кровь остановилась.

А ведь у меня, кроме мозолей, ни царапины, думал Арефьев. Как будто я по своей воле. Нет. Но сейчас он чувствовал, что своей воли у него просто нет. Его влекла чужая воля, воля морока, и сопротивляться этому – по крайней мере пока – было бессмысленно.

Автомобиль ехал довольно быстро по смутным ночным дорогам, подпрыгивая на ухабах, зарываясь колесами в пыль, как в снег. Фары были выключены. И тем ярче переливались фары небесных путей.

Кроме звезд, ничто не светилось в степной ночи.

Где-то в стороне проплыли силуэты стен, башен, деревьев. Какой-то кишлак. Конечно, без света. Они ехали дальше. Вообще-то вертолеты иногда летали и ночью. Но как вертолетчики смогут засечь автомобиль среди этих пустошей? Да еще и неизвестно, чем это кончится. Вот если их засекут.

Ночь развалилась переспевшим гранатом, словно и в небо ткнули старой тяжелой берданкой, забранной почти по мушку гладким столетним деревом. Привыкнуть к этому было трудно.

Разумеется, сон не мог продолжаться столь долго. И быть таким подробным и пахучим.

Но смущало одно обстоятельство: в голове снова скрежетала и пульсировала упорная мелодия, слышанная им когда-то давно, в прошлой невероятной беспечной жизни. И ему начинало казаться, что, как только он избавится от навязчивого звучания, все прекратится.

В конце концов он даже вспомнил, как эта вещь называется:Interstellar Overdrive[10]. Будь он проклят.

“Interstellar Overdrive”, Сева Новгородцев, Би-би-си, дача, март, холодные руки, коленки.

Стоп.

Стоп!

Но что это могло изменить.

Уже никто и ничего не в силах был изменить, даже генерал Громов и главком ВВС… как его.

Автомобиль продолжал ломиться сквозь ночь, подпрыгивая на ухабах от воронок, сворачивал на развилках, скользил возле подножий гор, мимо осыпей, плоских светлых скал, похожих на лики или узкие чистые ладони, мимо одиноких косматых деревьев, песчаных волн, белесых гребней, пробирался куда-то вглубь, дальше, на ту сторону мрака, откуда уже нет возврата, туда, где нельзя уже будет вспомнить не только эту какую-то глупую музыку и название группы, но и многое другое, многое другое. Например, имя той девочки, шоферской дочери, увлажненной и согретой рюмкой имбирной настойки и раскрывшейся наподобие жалкого мартовского цветка; и стволы сосен Красного Бора, Днепр; многое, многое еще напрочь забудет Рахматулла, да хранит его пророк и да приветствует Всевышний, уготовавший верным сады и источники благоуханнее сосновых боров и чище земных рек.

Даже имя того жилистого парня с наколками… Следы его затеряются в песках, так что узнавать о нем лучше по другим источникам. Ибо сказано: «И обратили Мы их в повествование и разорвали на клочки»[11].

Шер-Дарваз, дом часовщика

«…я это ты…»

Али в битве. Руми

«Ли-Энфильд» дяди Каджира был рядом, это главное. Я вспомнил о нем не сразу. Точнее, помнить-то всегда помнил, просто не сразу сообразил…

Да, как забыть тот день, когда дядя выменял патроны на полмешка изюма у повинда, кочевавших по своему обыкновению осенью из глубинных районов страны на зимние пастбища Пакистана со всем своим скарбом, курами и детьми, погруженными на верблюдов, стройно вышагивавших в жуткой пыли, и мы отправились на Голубиные колодцы. То есть не сразу, а позже.

Я думал, что мы тут же и пойдем на Голубиные колодцы – когда-то вырытые родственниками Шамса и заброшенные из-за того, что из них ушла вода. Но дядя не спешил. Он пришел за мной только в следующую пятницу сразу после намаза. Отец заворчал было, но дядя возражал так: если мальчик уже обязан носить чалму и молиться не меньше пяти раз на дню, а к тому же должен уже и поститься, как взрослый, то почему бы ему не научиться и этому делу мужчины – стрельбе из винтовки? Даже если он не станет генералом или хотя бы королевским гвардейцем, как родственник Заргуншаха, ему это пригодится. Это еще никому не мешало. Взять, например, меня. Я никогда не забуду, как мы отбивались от наседающего врага в горах Спингара… Отец поспешил дать согласие, лишь бы не слушать в очередной раз рассказ об этом столкновении, происходившем то в горах Спингара, то в Ургуне, то в горах Шинкай, когда дядя водил караваны.

После дождей глиняная земля расползалась под ногами, хотя ночью и подморозило слегка. Небо, очищенное от пыли и зноя, сияло так, что хотелось подпрыгивать. Дядя подвывал верблюжьей колючкой в ненастье. Я хотел, чтобы к нам присоединился Шамс, но его не отпустили. Его отец халифа[12]Вализар был суров. Он уже брал младшего сына с собой и заставлял спускаться по колодцам в подземные галереи, держать горящую плошку с маслом. Шамсу не нравились эти галереи с подземными водами, прорубленные колодезными халифами. Он долго боялся даже грота с источником в кишлаке под тутовым деревом, хотя туда за водой ходили женщины и девочки; а ему мерещилось в хлюпе воды, вытекающей из мрака, всякое, и когда его посылали за водой, он по дороге обязательно вызывал меня свистом. Шамс был трусоват. А может быть, у него было просто богатое воображение.

Вокруг расстилались степи, было видно далеко. Всюду горизонты начинали ломаться и дыбиться, где дальше, где ближе. Простор был ограничен хрупкими горами. Нет, горы переводили степной простор в небесный. Мне тоже хотелось петь. Но я не знал верблюжьих песен, а предстоящее дело заставляло меня быть серьезным.

Когда до бугров – заброшенных Голубиных колодцев – оставалось шагов двести, дядя остановился, расстегнул френч, под которым был ремень из растрескавшейся красноватой кожи с серебристой застежкой и множеством кармашков, обрезанных внизу, так что из них выглядывали, будто желтоватые клыки, острые концы пуль. Дядя снял винтовку, упакованную почти по самый конец ствола в потертое блестящее дерево, открыл один из кармашков, вынул патрон и дал его мне, а сам потянул за тусклый металлический шар затвора, и тот клацнул, разинув пасть-щель. Вставляй сюда, сказал дядя. Затем задвинул затвор. Понял? После выстрела надо снова потянуть на себя, гильза вылетит, и можно снова заряжать. Жаль, что нет магазина, такой коробочки для патронов, – десять штук можно было бы зарядить. А теперь смотри: это прицельная планка, на ней отметки. Сколько до колодцев? Нет, подойдем ближе. Видишь прорезь? Ее нужно совместить с мушкой на дуле и с голубем. Пока это будет голубь. А потом – мархур с рогами-луками. Снежный барс! Ну, держи.

Не клюй дулом.

Крепче держи.

Целься.

Дядя Каджир подобрал камень. Целиться мне мешало гулко бьющееся сердце. Да и в кого целиться? Я удерживался, чтобы не нажать на крючок. Прижимая левой рукой конец темной чалмы, дядя размахнулся и бросил камень в ближайший колодец. И оттуда сразу вылетели с хлопками, будто выстрелянные из пушки, голуби. Не целясь, я нажал на крючок и зажмурился от грохота и тычка в плечо. Молодец! воскликнул дядя. Заряжай и стреляй еще! Я потянул за холодный шар затвора, но тот не подавался. Сильней! Приказал дядя и помог мне. В нос ударил запах жженого пороха, к ногам упала гильза. Дядя дал мне новый патрон. Стреляй, у нас их хватит, чтобы отбиться от целого взвода инглизов! Я навел дуло на кружащихся голубей и снова потянул за крючок. Грохнул выстрел. Заряжай! приказал дядя, сунув мне еще патрон. Тяжеленький и маслянистый. Приклад снова двинул меня в плечо. Ни одного голубя я не сбил.

И тогда дядя выхватил у меня винтовку, перезарядил, прижался щекой к прикладу, повел дулом вослед за голубями и выстрелил – тут же вниз полетел один и шлепнулся на землю. Поздравляю! крикнул он. Хотя голубя-то сбил сам. Я побежал и схватил птицу за скрюченные когти и, подняв, начал разглядывать этот развороченный комок мяса, облепленный перьями, с которых капала кровь. Я сглотнул слюну, посмотрел на дядю, он жестом показал: брось. Голубь упал в грязь.

Ладно, сказал дядя, на первый раз хватит.

Он похлопал меня по плечу и, усевшись на кусок старого войлока, достал мешочек с сушеным тутовником, перемешанным с поджаренной пшеницей, и насыпал горсть мне в ладони. Я с удовольствием принялся за угощение, озираясь, слушая дядю; мой взгляд то и дело выхватывал комок трубчатых костей и перьев, переломанных пулей, на забрызганной кровью траве.

Дядя, вынув жестяную коробку и отправив в рот щепоть насвара[13], неспешно жуя, рассказывал, что когда-то в пойме Гильменда водились львы. Сейчас их там нет. Барса еще можно встретить в горах Джадрана, на Гиндукуше. А в Нуристане, там, где строят дома из дерева в четыре этажа, охотятся на медведя. Этот зверь сильнее и опаснее барса. Да и льва! Ведь он может ходить на задних лапах, а передними брать что-нибудь, как мы, и голова у него огромная. Один охотник показывал мне его коготь и зуб. Это были вылитые крюки, выкованные нашим Абдруптом! Одним таким можно располосовать живот врага от пасти до паха. А этих штуковин у него не одна и не две… дядя запнулся. Двадцать, быстро сосчитал я. Дядя покачал головой. Больше, мой мальчик. Я в удивлении уставился на дядю. Сколько же? Дядя прищурил свои выпуклые глаза, напоенные светом осеннего плоскогорья, подсчитывая… Может быть, пятьдесят, сказал он. Так сколько же у него ног?! вскричал я. Дядя задумчиво дернул себя за ус и ответил убежденно: две, мой мальчик. Но надо считать и его зубы.

Иногда я слышу явственно голос дяди. Словно бы он следит за мной, неслышно ходит где-то рядом.

Все путается в моей голове, настоящее и прошлое. Вот только что я ложился на чарпайи[14]в доме часовщика Змарака Кокуджана, а пробудился уже в деревне, будто провалился в воронку времени.

Дневной сон измучил меня. Просто лежать в эту жару – сущее наказание. А работать? Возделывать эту глину? чтобы она плодоносила, весной расцветала, наполняя благоуханием все дворы, летом колосилась, шелестела листьями, давая тень уставшим людям и корм изнуренным животным…

Я протянул руку, взял кувшин. Вода была теплой.

В Кабуле все по-другому. Но жизнь там кажется странной и не более реальной, чем воспаленные видения сна или картинки какой-нибудь книги – например, той, что искал шах Аббас. Детство, проведенное здесь, в этих местах, на этом выжженном плоскогорье, представляется столь же фантастичным.

И я нахожусь нигде.

Даже дом чужой, и чарпайи, и кувшин.

Это дом гончара Адам-хана. Совершенно пустой. Как и все уцелевшие дома.

Он вдел ноги в сандалии и вышел во двор с проломленным дувалом и выкорчеванными, разбитыми в щепки деревьями, послушал тишину. К ней он не мог привыкнуть, хотя провел здесь уже не один день…

Но – нет, к ночи запели птицы. Запели среди развалин, их голоса хорошо были слышны в воздухе, настоянном на гари.

Птицы те же. И тутовое дерево. Он пробрался к нему по заваленной расщепленными бревнами и грудами кирпичей улочке.

Дерево стояло неподалеку от грота, раскидистое, празднично увешанное сладкими фиолетовыми серьгами ягод. Теперь у птиц не было соперников. И на ветви дерева никто уже не покушался. Джанад начал спускаться к подземному потоку, и вдруг что-то метнулось прочь, в глубь галереи. Зверь? Птица?.. Это ни на мгновение не задержало его. Он вспомнил Шамса с его подземными страхами, которому все же пришлось стать колодезным халифой вместо отца, скрюченного, с распухшими суставами, еле передвигавшегося по двору и не выходившего из дому. Старшие братья после службы в армии так и не вернулись сюда, и Шамс кормил отца с матерью.

В лицо веяло прохладой. Река вытекала из галереи и уходила под низкие каменистые своды в черноту. Реку сюда привели деды и прадеды Шамса, вскрыв жилы предгорий и заставив их течь по галереям, нести прохладу в степь, затопленную солнцем. Шамс тоже расчищал ей путь. Когда в одном из кяризов скрылись люди Королевского Гвардейца, солдаты подорвали его, обвалившиеся своды преградили реке дорогу. И кяриз наполнился мутной водой с кровавой пеной. Шамсу пришлось там потрудиться. Помогали ему те же солдаты, им нужно было трофейное оружие: за это их награждали. А для погибших людей Королевского Гвардейца награда – их смерть. Ведь сказано: «И никак не считай тех, которые убиты на пути Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего Господа получают удел…»[15]Правда, и солдаты правительства в Кабуле утверждают, что и они на том же пути. Что не помешало правительству принять помощь неверных и впустить их солдат.

Джанад зачерпнул воды, казавшейся черной, умыл лицо. Снова прислушался. Струйки сбегали с отрастающей бороды, падали в воду. Поток успокаивающе терся о камни, тихо всхлипывал. Он напился, наполнил кувшин. Подумал, что же? теперь эта река принадлежит только ему? Эй, Шамс!..

Ему захотелось кликнуть имя друга в сумрачные галереи.

Джанад приехал слишком поздно. И ему иногда начинало казаться, что, может быть, те, кого он застал еще здесь, что-то напутали?

…Что бы на это сказал Няхматулла? Этот добродушный любитель кальяна с чарсом, знаток шуток Насреддина и ревнитель чадры стал активистом ДОМА[16]и готовился вступить в партию. Он считает революцию благом для бедной отсталой страны, а помощь северного соседа необходимой и законной. Ему возражал Якуб-хан, пока не исчез… Все сразу решили, что нуристанцу «купили билет». Возникло подозрение, что здесь не обошлось без Няхматуллы, друзья перестали с ним здороваться. Но через некоторое время Джанад получил весточку из Нуристана: некий Шурмачи приглашал его на медвежью охоту. Потом и Няхматулла подтвердил, что Якуб-хан воюет. А вот «билет купили» его отцу, предприятие по торговле древесиной стало государственным, равно как и дом, автомобили, загородное имение в Пагмане. Семья быстро обнищала. В общем, последовательность могла быть и другой, но Якуб-хан оказался прозорливее и опередил события. Он определился давно: когда русские танки пересекли Амударью и вошли в столицу. От нечисти есть только одно спасение, сказал он, – джихад. Но другие так не думали. Говорили, что гораздо опаснее сосед с юга, имея в виду Пакистан, с которым всегда шел спор о пограничных территориях. А северный сосед был достаточно велик, чтобы не вести подобные споры. Русские здесь строили гидроэлектростанции, дороги, водохранилища, заводы. Им нужен добрый сосед, а не чужая земля. И как только порядок восстановится, они уйдут. Не ушли.

…Отсюда, из этой прохлады, не хотелось подниматься в вечернюю жару и гарь. Но делать нечего, он снова вышел наверх, к тутовому дереву, – как будто попал в незнакомую страну или очутился где-то на луне с острозубыми силуэтами скал, обгорелых, безжизненных, вонючих. Он огляделся. Вот здесь, справа от грота, стоял дом дуканщика Акбара, еще дальше дом старосты: и вот груды битых кирпичей, пыль – когда задувает послеполуденный ветер, кажется, что руины начинают снова гореть и дымиться.

В доме старосты жила Умедвара после свадьбы. Она не для него сплела волосы в одну косу и убрала челку со лба.

…Раздался глухой удар, Джанад ощутил дрожь земли, оглянулся. Это где-то на Верхней улице. Может, стена рухнула.

Странно, но к руинам он привык быстрее, чем к домам, не тронутым железными кулаками, хотя и их посекло свинцом: все стены как в оспинах. Эти безмолвные абсолютно пустые дома с воротами и галереями, с удобными для вечернего возлежания крышами, с цветочными горшками на галереях – как дом учителя – были похожи на незахороненные трупы; они заставляли его оглядываться, всматриваться в темные окна.

В садах ветви гнулись от гроздьев созревших абрикосов, винограда и яблок. По арыкам струилась вода. В полях зеленели картофельные кусты, колосилась пшеница, стеной стояла кукуруза.

Джанаду вспомнился рассказ дяди Каджира о том, как однажды они вдвоем с Кокуджаном в Бадахшане набрели на брошенный кишлак – это случилось после того, как их ограбили пограничники на Амударье, где они мыли золото простым способом: на железную сетку бросали речной песок и та задерживала камешки, а все остальное просыпалось на черную овчину, и золотые крупинки были хорошо заметны; и голодным несчастным путникам попался этот кишлак, и сады там тоже грузнели, – друзья решили пойти попросить чего-нибудь поесть, но вдруг увидели груду камней на дороге и надпись на плоском могильном камне. Хорошо, что Змарак Кокуджан умел читать, там было нацарапано одно слово: ОСПА. От черной оспы обезлюдел кишлак. С дороги им были видны розовые бока яблок и золотистые щеки персиков за дувалами, увесистые желтоватые гроздья переспевшего винограда; но они не могли сделать и шага, все стояли и пялились на кучку камней, белых, как черепушки… Это было похоже на мираж, говорил дядя, на сон; у нас текли слюнки и бурчали животы. Протяни руку – будешь сыт. И дядя Каджир хотел уже пойти, ведь неспроста в Мазари-Шарифе в мечети Али открылся его замок! Но Кокуджан вцепился в него, как одержимый. Лучше умрем от голода, сказал он, это не так страшно. Ну, дяде так не казалось, голод терзал его брюхо, как Шайтан. Он рассказал Змараку про замок. Но Змарак не поверил ему. Или замку: глупое гадание, найти в связке замков тот, что открывается. И мы прошли мимо, восклицал дядя, горе нам!.. Какое же горе, возражал отец Джанада, вы остались живы.

Мир плоскогорья был мне понятен. И он не казался мне скучным или нищим. И когда после окончания сельской школы на семейном совете – в нем принял участие и дядя Каджир – решено было отправить меня учиться в Кабул, я, честно говоря, растерялся.

…Ты не хочешь отсюда уезжать?! Вскричал Шамс, и у него даже уши загорелись от негодования. Он сразу же предложил обмен: я ему – билет в Кабул, а он мне – ворот, лопату и все кяризы, какие только есть в этой степи!

Шамс превращался в настоящего колодезного халифу и спускался в сырую ночь подземелий, бродил в ледяной воде, орудовал кайлом и лопатой, выбирал грунт, вращая ворот с кожаным ведром, каждую минуту рискуя быть заживо погребенным под обвалом, как его дед, или столкнуться с его тенью, что еще хуже. В этих кяризах чего только нет, говорил Шамс. Разбитые кувшины, чьи-то кости, змеиные шкурки, гильзы. И того и гляди столкнешься с самим дэвом.

Шамс набивал себе шишек в тесных ходах, проливал масло, ронял веревку. А однажды упустил ведро – новое кожаное, оно унеслось, как будто кто-то вырвал его из рук! Отец влепил ему затрещину, заругался: что у тебя на уме, паршивый суслик?! Может, ты не парень? Может, тебе лучше сидеть дома с девочками и плести ковры? Он поднялся наверх, а Шамса оставил в кяризе. Но искать ведро было бессмысленно – попробуй догони! Оно уплыло уже вБагдад! Шамс смотрел вверх на черное бревно ворота, пробитого сверкающими иглами неба, прислушивался к подземной речке – и ему мерещились вздохи и шепоты, шаги и кашель. Он вспомнил, что кяризы называют минаретами наизнанку, и ему захотелось взвыть муэдзином, вывернуться наизнанку в крике. Но он лишь тихо призвал на помощь Хидра.

Время шло, ворот не скрипел, Шамс уже стучал зубами – от холода, не от страха, бояться он уже просто устал, – как вдруг раздались какие-то незнакомые голоса, потом отец окликнул его и велел набрать воды. Ворот заскрипел, вращаясь, и на веревке спускалось, со звоном ударяясь о неровные стены колодца, ведро – настоящее железное! Шамс схватил его, ощупал, зачерпнул воды из потока, дернул за веревку. Ведро поплыло вверх. Затем он наполнил его еще раз. Ну а после отец приказал ему выбираться. Брат крутил ворот, Шамс держался за веревку, шагая по стенкам кяриза вверх.

Наверху он ослеп, снова услышал чужие голоса. «Да он у вас совсем закоченел!» – «Что это вы делаете с мальчишкой?» – «Чей он?» – «Ему в школе надо сидеть, а не под землей». Отец отвечал, что сын школу уже окончил. Голос у него был скрипуч, простужен, говорил он медленно, и казалось, что в его груди ворот подымает слова на поверхность – из темных сырых глубин. А старший служит в Гардезе… Гаус Вализар.

Проморгавшись, Шамс увидел, что это солдаты. Вдалеке стоял их грузовик, у поднятого капота хлопотал шофер. Оказалось, что машиназакипела,и солдаты увидели пьющих чай иззябших кяризных мастеров. Наполнив карбюратор ледяной водой и напившись вволю, солдаты во главе с маленьким черноусым офицером уехали. Отец, его средний сын и Шамс смотрели им вслед. Машина уезжала, подпрыгивая на колдобинах и пыля, в сторону кишлака. Когда она скрылась, отец обернулся, смерил Шамса взглядом, наверняка собираясь снова изругать его, но почему-то промолчал; пегие неровные усы его пошевелились, брови поползли вверх, он смотрел уже мимо Шамса. Тот, ежась, оглянулся и вскрикнул: у колодца, прочно поблескивая на солнце, стояло железное ведро. Халифа покачал головой в испачканной глиной чалме и скрипуче сказал, что солдаты вернутся.

Но солдаты не вернулись.

В результате этих событий халифа Вализар заполучил крепкое железное ведро, а Шамс был избавлен от упреков и новых затрещин… но не от судьбы колодезного халифы. Он завидовал мне.

Вообще-то родители хотели устроить меня куда-нибудь поближе, в Газни, где жил мой дед, торговец пустинами[17], но дядя переубедил их. Кем станет Джанад после медресе? спрашивал он. Муллой или учителем в сельской школе? Одна птица, как говорится, облетает землю с Востока до Запада, а другая бегает от куста до куста – хотят ли родители, чтобы наш мальчик, наш хафиз[18], был этой жалкой птахой?! Вспомните хотя бы нашего земляка Нур Мухаммеда из племени тараки – он босой ушел в Кандагар, а потом оказался в Индии каким-то писцом и уехал в Америку государственным человеком, а сейчас – в Кабуле, и думаете, ему не во что обуться? Сын пастуха – а как высоко взлетел, пасет буквы, уважаемый человек.

Где он там будет жить? Как где?! У Змарака Кокуджана! Я ему сейчас же напишу письмо! воскликнул дядя, забыв, что даже подписывается, глядя на перстень с инициалами.

Но письмо под его диктовку было написано мною и отправлено по адресу: Кабул, Шер-Дарваз, дом часовщика Змарака Кокуджана.

Долина тонула в золотистой дымке горячего песчаного ветра, и сквозь эту завесу проступали силуэты бесчисленных домов, каких-то строений, труб, куполов, минаретов, мачт, рощ, каменистых склонов, исполинских стен и башен – открывшееся пространство казалось столь плотным и опасным, что автобус при попытке въехать в него должен был, издав последний чих-вздох, развалиться, и тогда бы Джанад, подхватив свой мешок, кинулся опрометью назад в спасительный ласковый простор родной степи, где ты загодя видишь, что там тебя поджидает через час, с кем ты столкнешься полчаса спустя и куда придешь; даже запутанные и мрачные кяризы Шамса там понятнее. А что ему делать здесь? Какой смысл в этом скопище домов?

Цель-то была: дом часовщика Змарака Кокуджана… Но Джанаду казалось, что действительно уж легче в осенней степи среди верблюжьей колючки обнаружить куст с золотыми иглами. Но и дом, в общем, мало чем отличающийся от таких же домов в их кишлаке, одноэтажный, саманный, только с застекленным большим окном справа от входа и надписью, гласящей, что здесь живет лучший часовой мастер, – этот дом был найден у подножия горы, по склону которой вверх уходили серые дома; и Джанад предстал перед Змараком Кокуджаном, безусым, но с клочкастой, казавшейся приклеенной бородой, вставным истершимся серебряным зубом и разноцветными глазами: один был черен и глубок, как лазурит вечером, другой коричневато-зелен; дядя Каджир расхваливал племянника, одаривал друга и его жену, желтолицую Мирман-Розию, скромными гостинцами; ужасался количеству всевозможных часов – от больших и увесистых, словно панцирь черепахи, до крошечных, величиной с виноградинку особенного сладкого мелкого сорта, стучавших, тикавших на стенах и прилавке мастерской (здесь можно было по сходной цене и купить подержанные часы); за чаем вспоминал дни молодости, службу и работу в Бадахшане, рассказывал о том, как пытался разбить большой фруктовый сад, потом заняться охотой… А, кстати, нельзя ли здесь продать его «Ли-Энфильд» подороже? Мирман-Розия, вносившая очередную порцию зеленого чая, пожелтела еще сильнее, услышав об оружии. Я чиню часы, степенно проговорил Змарак Кокуджан. Сейчас легко прослыть повстанцем, встряла Мирман-Розия. А мне жаль нашего короля, заявил дядя Каджир. Змарак Кокуджан ответил, что его время прошло. А стало ли лучше? спросил дядя Каджир. Вот хлеб – сколько стоит в Кабуле? Пять афгани! выпалила Мирман-Розия. Рис? Двенадцать! Сахар? Пятнадцать! Масло? Сорок два! Мирман-Розию было не остановить. Я уж не спрашиваю про дрова, сказал дядя. Восемьдесят афгани сейр[19], охотно отвечала женщина. Уф, отозвался дядя, я бы уж лучше ходил греться в чайхану за такие деньги. Хорошо еще, что наш дом не на самой горе, сказала женщина, а то бы водоносу пришлось платить вдвое… Змарак Кокуджан со стуком опустил свою пиалу, и женщина осеклась, быстро взглянула на него и вышла. Змарак Кокуджан огладил бороду и сказал, что рано еще давать оценки. Президент Дауд обещает улучшения. А ему обещают помощь немцы, и американцы, и русские. Они все помогали и королю, перебил его дядя. А президенту будут помогать охотнее, ответил Змарак Кокуджан. Это почему? спросил дядя. Помогать королю – кормить прошлое, убежденно сказал Змарак Кокуджан. Во всем мире нет уже королей. А в Иране? напомнил дядя. Трон под ним шатается, ответил Кокуджан. Дядя Каджир взглянул на Джанада, мол, видишь, что значит жить в Кабуле, мой мальчик? А Джанад со страхом думал, что скоро он здесь останется один, без дяди Каджира, без надежды на быстрое возвращение в кишлак на выжженном солнцем плоскогорье. Но дядя в своей нарядной жилетке, новой чалме, новой рубашке брата, то есть отца Джанада, пока был рядом.

И еще несколько дней дядя Каджир оставался в Кабуле и водил племянника по улицам. Хотя неизвестно, кто кого водил. Дядя Каджир плохо ориентировался в толчее и переплетениях улиц; Джанад лучше запоминал различные приметы: два сцепившихся дерева, двухэтажный, почти весь из стекла магазин, одного и того же горбоносого полицейского на перекрестке, торговца старыми книгами под выгоревшим, когда-то разноцветным большим зонтом; дядя Каджир бодрился, напускал на себя независимый вид и напевал, но видно было, что ему не по себе и тоже хочется побыстрее улизнуть; он собирался купить племяннику что-нибудь, какую-нибудь вещицу в подарок, и Джанад упросил его подойти к торговцу под зонтом, разложившему множество книг на каменном парапете.

Книги были потрепанные, с растрескавшимися, облупленными обложками: учебники, стихи, сказки, англо-афганский словарь; еще календари, красочные журналы, открытки. Джанад стоял, не смея ни к чему прикоснуться. Безбородый сутулый торговец с распухшим носом и ниточкой усов, в колахе[20]и европейском пиджаке сделал приглашающий жест и сказал: бери, что хочешь? И тут на глаза Джанаду попалась обложка с утопленной в синеве птицей. Рисунок птицы был похож на какую-то печать. Он осторожно протянул руку. Бери, бери, смотри, очень интересно, одобрил торговец. Это не сказки, а наиподлиннейшие истории. О чем, уважаемый? осведомился дядя Каджир. А это ясно из названия, сказал торговец. Дядя задумчиво потер латунный перстень, будто оттуда, как из лампы Аладдина, мог выскочить джинн-грамотей, но тщетно, тщательно отполированная перед поездкой сюда поверхность явила ему лишь собственные инициалы, а ведь дядя не собирался что-либо подписывать, и он оторвался от перстня и искоса взглянул на племянника. И Джанад с наслаждением и легкостью отодвинул этот камень перед входом в пещеру сокровищ – «Чудеса Индии», прочел он вязь букв, открыв книгу. А, откликнулся дядя и кивнул, словно он уже не раз читал это или даже сам бывал в Индии. Торговец с силой втянул воздух, выражая свое восхищение и Индией, и выбором гостей Кабула. Джанад прочел, что эти истории принадлежат перу славного персидского капитана Базурга ибн Шахрийара, бороздившего южные моря и тихоокеанские воды в третьем веке хиджры[21]. Джанад с воодушевлением взглянул на продавца – и ему померещилось, что это и есть капитан, отошедший от дел и удалившийся в сухопутнейшую страну на свете – торговать книгами в древнем городе среди гор под небом того же цвета, что и превосходная обложка с печатью птицы. Торговец улыбнулся. Джанад посмотрел на дядю. Дядя протянул руку. Взяв книгу, начал ее листать. Торговец зорко следил за ним. И что же это за птичка, уважаемый? спросил дядя. Птица, поправил его торговец, – морская. Индийская? уточнил дядя. Может быть, и китайская, авторитетно заявил торговец. Мм, откликнулся дядя. И… сколько же она стоит? Птица? спросил торговец. Дядя кивнул с широкой улыбкой. Торговец улыбнулся еще шире. Э-э, совсем ничего. Как? насторожился дядя. Это не цена для такой книги, сказал торговец, пустяк, а не деньги. Сколько же? Торговец указал на книгу и спросил: вот эта книга? Ну да, ответил дядя. Для твоего сына? Это сынок моего брата, сказал дядя, он приехал в Кабул учиться. У Абдул Вахида ему уже нечему научиться, не мальчик, а Сулейман, не удержался от восхвалений дядя. Абдул Вахид? переспросил с тонкой улыбкой торговец. Да, наш учитель, подтвердил дядя. Спору нет, он почтенный человек, но старый верблюд однажды начинает спотыкаться и тормозит весь караван. И тогда впереди ставят молодого. Торговец цокнул, показывая, что оценил восхитительный слог гостя, и предложил уважаемым покупателям обратить внимание и на другие книги, например «Калила и Димна» или «Повесть о семи везирах». Или вот «Восходы лун на стоянках веселья», хорошая книга. Э, нет, уважаемый, энергично покрутив головой, возразил дядя Каджир, сынок моего брата приехал сюда учиться, а не веселиться, не нужны нам твои луны, пусть его жизнь здесь будет проста и ясна, как день! Торговец цокнул. Хорошо, берите «Чудеса Индии», эта книга научит плыть в море дней. И я бы осмелился еще посоветовать незаменимую книгу «Диковинное во всех родах изящного». Дядя нахмурился. Это… о чем? Торговец развел руками, как бы пытаясь обнять видимый мир, и ответил: обо всем, клянусь родней! Нет, сказал дядя, лучше знать все о чем-то одном. Торговец усмехнулся. Так сколько, уважаемый, ты хочешь за «Индию»? Я? Торговец прижал руки к груди. Джанад с удивлением взглянул на него. Да, а кто же? Я, ответил торговец, дарил бы книги, будь моя воля! Нет, зачем, возразил дядя, назовите цену. Наступила пауза… Пять афгани, наконец вяло изрек торговец, смахивая пылинку с рукава пиджака. Дядя изумленно поднял брови. Пять афгани?! Это же… это же цена целого килограмма лепешек! Торговец взглянул на него и с достоинством кивнул. А как вы думаете, уважаемый, сколько капитан Базург ибн Шахрийар, да благословит его Аллах и да приветствует, съел лепешек, пока свершал свой благородный труд? Дядя пожал плечами. Он съел их десять тысяч штук, клянусь, не меньше! И еще десять тысяч, пока странствовал по морям! Он трудился, не покладая рук, не зная отдыха, чтобы через тысячу лет вы, уважаемый, усомнились в деле его жизни – стоит ли, мол, оно двух-трех лепешек.

Дядя Каджир не ожидал такой горы цифр – такой горы лепешек! Он смущенно посмотрел на книгу, потрогал цепочку часов, свешивающуюся из жилетного кармана. На прогулках по Кабулу он делал это постоянно, проверяя, на месте ли подарок Кокуджана, ведь кабульцы известные плуты: говорят, украли осла из-под человека, заменив его мешком соломы, а тот и не заметил. Оставлять часы дома или хотя бы спрятать цепочку – у дяди не было сил. Цепочка роскошно играла на солнце, а когда он извлекал плоские овальные часы и щелкал массивной крышкой, казалось, что в его руках вспыхивал слиток серебра. Наверное, это прикосновение к цепочке напомнило ему присказку о кабульцах, и дядя упрямо покачал головой. Но, уважаемый, сказал он, прищуривая выпуклые, близко посаженные глаза, ведь это же не та самая книга? Ха-ха-ха, засмеялся торговец, показывая прокуренные редкие зубы. Довод дяди был весом, и торговец оттягивал время, собираясь с мыслями; он доставал сигарету, вертел ее в желтоватых от табака пальцах, усмехался, растягивая ниточку усов… Прикуривать не стал, из уважения к покупателям, лишь поднес сигарету к толстому носу, понюхал и убрал в пачку. Да, согласился он. Но знаете ли вы, сколько стоила бы та же самая книга? Зайдите в любую антикварную лавку в Новом городе, полюбопытствуйте, сколько стоит старый нож кочевника – и сколько такой же, но выкованный час назад в мастерской за углом. Хотя – только понимающий человек может отличить один от другого. И понимающий человек скажет, что подлинному старому, как луна на убыли, ножу кочевника цены нет, и он лежит в музее в Дар уль-Амане. Не бывали там? Своди своего племянника.

Дядя Каджир вздохнул. Уф, уважаемый, вы чем торгуете, ножами или книгами? Или лунами на убыли? Торговец рассмеялся. Есть книги, которые режут как нож! воскликнул он. А нож мы можем купить и в другом месте, сказал дядя. Торговец повел рукой, показывая, что совсем не задерживает их, и, достав сигарету, щелкнул зажигалкой.

Джанад, недоумевая, поспешал за дядей. То т шагал, прихрамывая, и озабоченно смотрел на часы. Как будто они куда-то торопились! Джанад от огорчения и удивления не мог выговорить и слова. Дядя взглянул на него и отвернулся. Купим книгу в другом месте, сказал он. Джанад молчал.

Эти кабульцы слишком заносчивы, проворчал дядя.

Мимо шли заносчивые кабульцы, проезжали желтые, синие, красные автомобили, зеленые джипы с военными, трусили ослики с поклажей. Посреди тротуара стоял мальчишка с ведром и кружкой. Кто-то из прохожих сунул ему монетку, и мальчишка зачерпнул что-то в ведре и подал кружку ему, тот жадно выпил и пошел своей дорогой. Когда они поравнялись с мальчишкой, Джанад заглянул в ведро… Ведро до дна было просвечено солнцем. Вода! А сколько ее в кяризах у Шамса!

В тенечке под деревом перед дуканом, так сиявшим боками металлических чайников, что этот дукан казался стоянкой тысячи солнц, на коврике за шахматной доской сидели двое; один из них курил, и табачный дымок вился, словно зыбкие призрачные мысли курильщика и его крутолобого соперника в сдвинутом на затылок колахе дорогого нежно-золотистого отлива. Джанад хотел сказать об этом дяде, но в этот миг раздался пронзительный сигнал – Джанад с дядей вздрогнули и, оглянувшись, увидели яркий и прекрасный, празднично разрисованный и разукрашенный бумажными цветами обычный рейсовый автобус с запыленными стеклами и боками – на таком же сюда приехали и они сами.

В окнах виднелись пассажиры. С подножки свешивался лихой помощник водителя – келинар, а сам водитель восседал за рулем, как падишах под балдахином, и автобус трубил, повинуясь мановению его руки, как слон. И к его голосу присоединился келинар, закричавший худому, пропеченному солнцем человеку в потрепанной рубахе до колен, в коротких измызганных шароварах, в сандалиях из веревки и чего-то упруго-толстого (как потом Джанад узнал – из резины автомобильной покрышки, отличная прочная обувь!), силящемуся вытолкнуть громадную двухколесную тележку, груженную мешками, из колдобины, – а напротив как раз стоял грузовик, тоже весь разрисованный, с надстроенными бортами, его водитель в солдатском кепи что-то увлеченно ел из миски, сидя за рулем, и никак не реагировал на дорожный затор.

Порождение шакала и гиены! шайтан! парша собачья! прочь с дороги! вопил келинар. И человек дико косился, выворачивая белки, налегал на тележку, амулет на черном шнурке раскачивался на его шее с вздувшимися жилами, из-под грязной тюбетейки бежали ручейки, но колесо не поддавалось. Джанад удивленно взглянул на дядю, но тот взял его за плечо. Келинар разразился новыми залпами ругани. И вдруг откуда-то вывернулись двое: с непокрытыми головами, в клетчатых рубашках и штанах, туго обтягивающих бедра, но внизу широких, как шаровары пакистанцев, похожие на каких-то дервишей из-за длинных волос и цепочек, но кто видел белокурых и белолицых дервишей? Келинар сразу замолчал. Падишах-водитель перестал давить на сигнал. Шофер грузовика наконец оторвался от миски и воззрился на этих прохожих, помогающих карачивалу[22]. Все заняло не больше минуты, и тележка покатилась дальше, прижавшись к обочине, а двое пошли своей дорогой – карачивал даже не успел их поблагодарить, и автобус проехал мимо.

Завернем сюда, отдохнем, проговорил дядя, я натрудил ногу.

И мы вошли в чайхану, заняли пустой столик, застеленный липкой клеенкой. Уф, вздохнул дядя, оглядывая стены, расписанные изречениями Корана, с двумя цветными фотографиями каких-то святых мест. Парень в белой рубахе и белых штанах принес чая, лепешек и каймак[23]. Так-то лучше, бормотал дядя, отламывая кусок лепешки и обмакивая его в сливки. А то, что же, побывать в Кабуле и не посидеть в чайхане? Ведь наш дуканщик Акбар обязательно спросит, чем сейчас потчуют в кабульских чайханах? о чем там говорят? Но в чайхане больше никого не было, и никто ни о чем не говорил, кроме нас.

Я спросил, почему дядя не разрешил мне помочь тому грузчику с тележкой? Это хазареец, ответил дядя невозмутимо. Пусть сам справляется. А эти двое – инглизы? Наверное. Почему же они ему помогли? Уф, вздохнул дядя и туманно улыбнулся. Пей чай, мой мальчик. Инглизы слишком глупы. Они не знают, что карачивалы в Кабуле – хазарейцы. А помогать хазарейцу – все равно что целовать собаку. Ангелы даже не заглядывают в дом, где есть собака, сказал пророк, да благословит его Аллах и да приветствует. Но он же ничего не сказал о хазарейцах, проговорил я, прихлебывая чай, кремовый от сливок, приятно подсоленный, с легкой кислинкой от добавленной соды. А для инглизов, продолжал дядя, не слушая меня, все здесь на одно лицо, мой мальчик: что хазареец, что туркмен, пуштун, узбек, джамшид, цыган, пенджабец или… уйгур, гуджур, чар-аймак… Они летают на своих самолетах, будто джинны, отринутые Аллахом, и нигде не находят того, что ищут. А что они ищут? спросил я. Дядя навел на меня свои крупные, близко посаженные, мерцающие глаза, потом оглянулся на хозяина в небрежно намотанной белой чалме, похожей на взбитые сливки. Уважаемый, обратился он к нему, может, вы ответите моему любознательному племяннику, что тут ищут инглизы? Он сегодня увидел их первый раз в жизни. Хозяин и его длинный работник рассмеялись, у работника были испорченные зубы. Я насупился.

О, тут их полным-полно, ответил хозяин. И не только инглизов, но и всяких, вставил работник. А что они ищут? переспросил хозяин и развел руками – в левой покачивались четки с украшенными бисером кисточками. Хороший чарс[24], снова встрял работник, скаля гнилые зубы. Хозяин посмотрел на него, и работник стушевался и, отойдя в сторону, принялся смахивать серой тряпкой пыль со стола. Хозяин же сказал, что больше всего их привлекают антикфоруши[25]. И чем стариннее вещь, монета, кинжал, украшение, тем дороже они платят. А, нам об этом уже говорил торговец книгами, сказал дядя Каджир. Они любят всякие древности, потому что у них за это дают еще больше, сказал хозяин.

Об инглизах зашел разговор и за вечерним чаем у Кокуджана. Часовщик усмехнулся, выслушав мнение чайханы. А я думаю, заявил дядя Каджир, что половина из них – шпионы. И все эти древние кинжалы – пыль в глаза. Они зарятся на наши копи Панджшера и Бадахшана. Инглизам мало Майванда[26]! Часовщик покачал головой и сказал, что они в поисках древностей и к нему заходят. И с некоторыми, знающими пушту или дари[27], у него завязываются беседы… Змарак Кокуджан откинулся на подушки. Ну и что же, по-твоему, они ищут? не вытерпел дядя Каджир, как будто Змарак уже возражал ему, ему и чайхане. Змарак Кокуджан молчал, его лазуритовый глаз становился все глубже и чернее, а в другом что-то просверкивало, как будто перекатывалось светлое зернышко. За стенкой слышалось тиканье многих часов, перебивающих друг друга, словно там кто-то устраивал то ли соревнование музыкантов, то ли скачки.

Змарак Кокуджан пошевелился и изрек, что он… не знает ответа. Я едва сдержался, чтобы не прыснуть, а дядя Каджир разочарованно с шумом втянул воздух. Но ты же с ними толкуешь, напомнил он. Да, согласился Змарак Кокуджан, но я не знаю их жизни, чужие страны я видел только с вершин Гиндукуша и из-за Амударьи. Зачем тебе их видеть? недоуменно спросил дядя Каджир.

Змарак Кокуджан вздохнул и ответил, что тогда бы он знал, что именно они потеряли.

Я все-таки купил книгу у насмешливого торговца, «Чудеса Индии» Базурга ибн Шахрийара, с птицей на обложке (оказавшейся арабской древней картой мира); и среди прочих удивительных и занимательных историй там была и эта: о торговцах, прибитых штормом к берегу людоедов.

Страхи торговцев и моряков развеял царь страны, чьими невольными гостями они стали; это был прекрасно сложенный юноша с благородным лицом, он сказал, что никто их здесь не тронет, и дозволил им заниматься торговлей на своем берегу; затем одарил и пригласил приплывать еще. В знак особого расположения он проводил чужестранцев до корабля, когда они собрались уплывать, и даже взошел на палубу. И тут капитан приказал развернуть паруса, поднять якорь и перерубить канат царской лодки. Поедем с нами, заявил он царю, на родине мы сможем лучше отблагодарить тебя. И приказал обезоружить слуг и загнать их в трюм. Юный царь больше не проронил ни слова. Он молчал и смотрел куда-то мимо моряков и купцов. Судно прибыло в Оман и там царя и слуг выгодно продали. Первое время в Кабуле и я чувствовал себя, как этот юноша-царь. Мне приходилось трудно. В колледже на меня смотрели свысока, как на деревенщину, хотя благодаря отличной памяти я частенько получал высшие отметки.

Время от времени ко мне приходили письма Зарцанги, она делилась новостями. По большому счету у нас на плоскогорье мало что менялось: все также в кяризах текли реки, мужчины пахали землю и чистили арыки, женщины и девочки пропалывали посевы, заготавливали хворост на зиму и ткали ковры. Кузнец Абдрупт все так же выковывал серпы и табарзины в кузне с почерневшими стенами, гончар Адам-хан работал за кругом, Акбар торговал всякой всячиной в дукане, и дурачок Афзаль целыми днями слонялся повсюду и рассказывал небылицы. И когда пустели кукурузные и пшеничные поля, приходили повинда.

Вид мастерской вызывал у меня какие-то воспоминания о сказках, и Змарак Кокуджан, сидящий с пинцетом и крошечными отвертками над столиком с часами и взглядывающий на вошедшего лазуритовым глазом и другим, разросшимся в увеличительном стекле до размера сливы, был великаном из пещеры на том острове, куда занесло Синдбада с друзьями. Позже мне эта мастерская представлялась какой-то астрономической лабораторией, где запускались разнокалиберные планеты.

Змарак Кокуджан был со мной строг, немногословен; я должен был всегда докладывать, куда ухожу и когда вернусь. Желтолицая Мирман-Розия поначалу относилась ко мне с плохо скрываемой неприязнью. Но потом смягчилась. В немалой степени из-за того, что давать кров деревенскому мальчишке оказалось не только не обременительно, но даже выгодно. Змарак Кокуджан сразу отказался брать с меня плату за крошечную комнатку в глубине дома. Я вносил деньги только на пропитание, воду и свет. Раз в месяц родители присылали деньги и деревенские гостинцы с автобусом, и я ходил встречать его на шумную площадь Кутесанги за рекой, неподалеку от Нового города; это обычно было топленое масло, мед, душистый и неразбавленный – не то, что на Зеленом рынке – купишь, сразу и засахаривается, нахваливала его Мирман-Розия…

Я ходил за дровами на рынок, за лепешками в пекарню (а до этого надо было отнести туда муку, лепешки из своей муки дешевле), таскал воду из колодца, находившегося много ниже дома часовщика, – так что от услуг водоноса Кокуджан отказался, а я перестал платить за воду.

Первый раз неся воду в бурдюке, холодящем спину, я столкнулся с крепким кривоногим длинноволосым парнем, спускавшимся по склону с пустым бурдюком. Он преградил мне дорогу и заставил опустить ношу на землю. Взгляд его маленьких глаз из-под сросшихся бровей был изумленно-злобен. Он спросил, откуда я взялся? И не перегрелась ли на солнце моя бедная голова? Здесь работает он, Сабир. Но я ответил, что никем не работаю. А живу здесь и учусь.

Меня уже приняли в колледж после изнурительных экзаменов, поступить туда оказалось труднее, чем даже потом в университет, разница между деревенской школой и столичным колледжем была огромной – пропастью, через которую я перепрыгнул, как мархур, по замечанию дяди…

Что же ты, вернешься книмв Кабул учиться? спросил Адам-хан на прощанье, он последним уходил вслед за остальными в Пакистан. Я ничего не ответил. Я не знал, зачем остаюсь. Я просто не мог сразу уйти. Я потерял себя. Я повторял себе: это ты, Джанад, студент, я – это ты, тот, кто родился в этом месте выжженного плоскогорья, в этой степи. Что тебе нужно? Что ты должен делать?

Кемаль-эд-Дин однажды что-то говорил о подобном состоянииисчезновения, опустошенности.Этого, мол, добиваются годами, постясь, нищенствуя, повторяя имена Бога, чтобы стать пустой чашей. А со мной это случилось сразу, едва я увидел деревню – еще издалека, от Персидской Башни, скалы, на которой еще гебры-огнепоклонники хоронили своих мертвецов. Как будто в висок мне ударила молния – и крутилась огненной змейкой, пока я шел и потом смотрел на развалины дома, слушал Адам-хана, сидел на кладбище на полпути к Голубиным колодцам, а ветер трепал лоскуты материи на древках, воткнутых в бугорки свежей земли. Меня выжгло, от Джанада осталась лишь скорлупа. Но иногда меня переполняли воспоминания, и мне хотелось запеть вместе с шакалами – по ночам они приходили из степи, как будто точно знали: отсюда ушли люди, а тот, кто остался, – это скорее тень, не человек.

Но я дышал, глядел, утолял голод, не чувствуя его, спал и видел сны. Мне снились Умедвара со срезанными косами, дядя Каджир с завязанным лицом, мать с горстью крови.

Кемаль-эд-Дин ценил сны, говоря, что это прекрасная возможность встречи со своей душой, а ведь познавший свою душу познает своего Господа. Но лучше бодрствовать, чем видеть эти сны. Хотя и весь этот кишлак с закопченными деревьями, с каким-то тряпьем на заваленных грудами кирпича улочках и брошенной утварью, с изумрудными виноградниками и колосящимися полями, с водой под тутовым деревом, текущей из предгорий ни для кого, с не тронутой ни одной пулей мечетью казался видением сна или какой-то картиной прошлого, далекого прошлого. Я много читал о войнах и при чтении всегда чувствовал какое-то воодушевление; описания сражений захватывали. Но – вот чем оборачиваются сражения. Горьким духом гари, пылью руин. Жизнь, стертая в пыль, разодранная, как тряпки, вбитая в землю. Я никогда не думал, что смерть так близка, что она всегда рядом. Она окружает меня со всех сторон, вот ее сады с ароматными плодами; здесь все ею пропитано, как черной оспой; я ем абрикосы, а на губах вкус смерти, пью воду и чувствую ее раздвоенный ледяной тонкий язык; смерть заглядывает под мои спящие веки, овевает мое лицо теплым тленом. Если я и вправду стал чашей, то наполнен смертью до самых краев. В этих садах и воздух смертелен. И солнце над ними как яростно белая кость. Но неужели и птицы здесь поют о ней? Я слышу щелканье и насмешливый свист. И сладкие переливы. И завывания шакалов. Иногда в миг пробуждения – на заре, под щебетанье птиц – кажется, что все по-прежнему, и я приехал на каникулы, Зарцанга еще спит, отец и мать готовятся к молитве, и после нее мать разожжет тандури, чтобы испечь лепешек; позавтракав, я отправлюсь с отцом на поля Заргуншаха (чтобы увидеть Умедвару), а потом загляну к дяде Каджиру или пойду в степь искать Шамса, который бродит с зажженной плошкой хлопкового масла в ходах под землей, мечтая добраться до Багдада или еще лучше – в Карачи, после рассказов о море нашегоСиндбада, работавшего в порту грузчиком, мы все туда хотели попасть.

Но веки вздрагивают еще раз, и новая действительность обрушивается на меня запахом гари. Словно кто-то срывает засохшие повязки с глаз, сердца. Или нет, все происходит впервые, только молниеносно: я просыпаюсь в доме часовщика, а к деревне подползают и охватывают ее полукольцом железные черепахи, невиданные монстры, рыгающие огнем, в небо вздымаются столбы пыли, куски глины, клочья тряпок и кожи, и вот я уже посреди этих садов, запыленных, в красном накрапе, белеющих расщепленными стволами. Так что лучше не спать, не видеть снов и не познавать Господа. Даже Мусса[28]сдался, когда шел за великим проводником, Хидром. А я не Муса и у меня нет проводника, хотя испытание мое не легче. И это – жизнь, а не предание из Книги. Не жизнь, а смерть. И у меня нет Хидра. Пусть бы здесь оказался высоколобый Кемаль-эд-Дин, пусть бы взглянул из-под полуприкрытых век на это, и я расспросил бы его обо всем. Я похвалился бы, что стал чашей. И что эту чашу должно наполнить? Божественная любовь?..

Я перестал в этих садах молиться. Вот и сейчас пропустил время четвертого намаза – на закате, или салат ал-магриб (это я помню). И не буду совершать салат ал-шиа – молитву наступающей ночи.

От намаза освобождается путешественник или воин. А кто я? Больной? Здесь трудно дышать, смотреть. Всё вызывает боль. Я застрял в утробесамки, в пелене крови, пуповина захлестнула мне горло. И тем удивительнее беспощадная ясность мыслей. Мне порой кажется, что это не я думаю, а кто-то другой, и он заставляет меня проживать свои мысли. А мне хочется одного: не думать, не понимать.

Не знаю как, но я попал в мечеть. Я пришел туда как сновидец. Огляделся в сумраке. Голые стены, маленькие окна, ниша в западной стене – михраб, указывающий направление на Каабу, вечный полюс молитв, небольшое возвышение, с которого читал свои проповеди мулла, под куполом воркование голубей, на полу в углу зачем-то свернутые циновки, может, их хотели увезти, забрать?

Я не мог взять в толк, зачем оказался здесь. Все-таки решил совершить намаз? Хорошо, так тому и быть. Я вышел, чтобы перед молитвой омыть ноги, руки. Да, ведь я не путешественник и не воин и вполне здоров.

Я приблизился к арыку. От воды несло гнилью.

Я прошел вдоль арыка. Он огибал мечеть и скрывался в саду. Запах усилился. Вспугнутые птицы сердито вскрикивали, перелетали с ветки на ветку. Я перелез через дувал и направился дальше. Мне пришлось преодолеть еще один дувал. Это был чей-то сад. В арыке среди деревьев я увидел белое пятно. Тут же в пролом в стене метнулась тень. Запах уже был нестерпим. Я приблизился, стараясь не дышать, и разглядел бесформенную тушу, голову с оскаленными зубами и разорванной шеей. Я повернул и быстро пошел прочь, следом за тенью, в пролом. И труп белого осла преследовал меня. Я пустился бежать, и наконец запах остался позади. По моему лицу тек пот. Моя одежда пропиталась гарью. Меня тошнило.

Когда слепца Башшара[29]бичевали по приказу халифа и он по обыкновению бедуинов только твердил сквозь зубы: «Хасси», кто-то из свиты заметил: «Что же ты не скажешь: во имя Аллаха?» Слепой старик закричал: «Разве это еда, чтобы призывать Аллаха на нее?!» И я подумал, что здесь не место и не время для молитв! Отсюда надо уходить, пока я не стал подобен Афзалю… Кстати, что с ним, неизвестно. Адам-хан не обо всех односельчанах мог рассказать. И, несмотря на его свидетельства о матери, дяде Каджире, Шамсе, еще оставалась какая-то надежда.

Взошла луна. Я увидел ее, поднявшись на Верхнюю улицу. Она выкатилась из черных глубин, словно раскаленный шар, и начала медленно остывать, бледнеть. Хорошо были видны ее пятна, кратеры. Поэты глупцы, сравнивают красавицу с ржавой луной. Я вошел в дом Адам-хана, пробрался на ощупь в комнату, поставил полный кувшин у стены, лег на чарпайи.

Было душно, мне не спалось. Я думал о Гвардейце, о том, как мы с Шамсом указали ему дорогу в тот зимний вечер, а надо было направить его в степь, пусть бы замерз там. И тогда бы он не появился больше здесь. Родственник Заргуншаха после свержения в семьдесят третьем короля забрался в нашу глушь и работал у него управляющим, пока внезапно не исчез. Заргуншах пригласил в чардивал[30]управляющим моего отца.

Раньше чардивал Заргуншаха – небольшая саманная крепость с башней, галереями, двухэтажным домом, хозяйственными постройками, великолепным садом – был для всех нас, Шамса и других обитателей Нижней улицы, чем-то вроде китайского Запретного Дворца. Там бывали только те, кто работал у Заргуншаха. Теперь и я мог появляться там. В очередной приезд домой за несколько дней до Ноуруза[31]отец велел мне взять пустой мешок и идти с ним в чардивал.

Он оставил меня во дворе, раскисшем от весенних дождей и солнца, а сам скрылся в глубинах двухэтажного громоздкого дома с галереями на южной стороне и множеством комнат. Я поглядывал на работника, прочищавшего арык в саду с голыми деревцами, топорщившими теплые красноватые ветки в сизом воздухе, на воробьев, прыгающих возле навозной кучи. В застекленных окнах отражались облака, смешанные с синевой… И когда я снова взглянул на галерею, то обнаружил там еще одно отражение: светлый овал лица, оттененный черными косами с мелкими монетками, переливавшимися серебряными льдинками. С удивлением я узнал Умедвару, дочь Заргун-шаха, виденную мною до этого давным-давно. Сейчас на галерее стояла девушка, а не девочка со множеством косичек. Она совсем не походила на брата, светлолицая и большеглазая, как молодая верблюдица, тогда как тот был смугл и узкоглаз, за что и получил прозвище Узбек. Они были детьми Заргуншаха от разных жен.

Я был обут в грязные калоши, одет в коротковатые штаны, в старую и тесную верблюжью курточку, моя чалма была перепачкана. Ведь мне предстояло тащить мешок по весенней грязи. И я готов был исчезнуть, как клок бараньей шерсти, – лишь бы подул ветер. Но пустой мешок на плече казался набитым камнями. Да и ветер не задувал, земля тихо курилась под солнцем, дышала беззвучно.

Мне пришлось поздороваться и, стоя внизу под взглядом черных глаз, переминаясь с ноги на ногу, отвечать на вопросы об учебе в Кабуле, о дороге, о фильмах, которые там показывают.

Наконец появился отец и взял у меня мешок. И вскоре вышел с ним, наполненным пшеницей, взвалил мне на спину, и я потопал домой, утопая в грязи. В следующий раз надо хотя бы надеть новую чалму, думал я. Но вновь оказаться в чардивале и поговорить с Умедварой я смог не скоро, только зимой. В Кабуле я нет-нет да и вспоминал о ней. Зимой мне довелось несколько раз видеть ее и снова рассказывать о Кабуле и последних фильмах, которые я специально ходил смотреть в «Зайнаб», «Кабул», – «Бомбей в объятиях ночи», «Черная гора», «Бродяга», «Сын прокурора».

И когда я уезжал, то, оборачиваясь в сторону растворившегося в степи кишлака, чувствовал на лбу вспышки – словно бы вослед мне посылали осколком зеркала солнечные видения светлого лица с трепетными губами, прозрачно-карими глазами.

В левой ноздре Умедвары сиял крошечный цветок из серебра. При мысли о том, что когда-то кожу ноздри, тонкое крылышко носа проткнули, чтобы вставить цветок, невидимая стрела впилась мне куда-то в солнечное сплетение.

В ту зиму я взялся сочинять стихи.

Но эта поэма продолжалась недолго.

Однажды Якуб-хан, мой новый друг, позвал меня в гости.

Мы пришли в саманный домик, стоявший неподалеку от Кривого колена[32]. Там нас встретили две похожие друг на друга девушки, наверное сестры. Девушки переусердствовали, готовясь к встрече: густо накрасили губы, ресницы и вылили друг на дружку ничуть не меньше кувшина розового масла, так что мне показалось, будто я попал в парфюмерную лавку. Якуб-хан принес угощения: леденцы, мороженое из слежавшегося снега и сиропа, печенье, миндаль и вино. Ах вы, нуристанцы, так и не отказались от своих вредных привычек, сказала одна из сестер, но вина выпила с удовольствием.

Якуб-хан был выходцем из Нуристана, труднодоступной горной области, долгое время остававшейся своеобычным островком; там поклонялись своим непонятным богам и возливали виноградное вино. У нуристанцев глаза и волосы были светлые; говорили, что они потомки воинов Александра Македонского. Правда, глаза Якуб-хана были серы, но волосы – черная шевелюра, стоявшая дыбом, паколь[33]на них едва держался.

От вина все быстро захмелели, худенькая большеглазая сестра начала танцевать, виляя бедрами; она пыталась изобразить героиню из индийского фильма. Якуб-хан, я и толстушка хлопали в ладоши. Потом танцовщица накинула вдруг прозрачный платок на шею Якуб-хана и увела его за ширму. Я остался наедине с толстушкой. Она лукаво смотрела на меня. Я уже сообразил, что это за сестры… и вино ударило мне в голову. Да и с самого начала я догадывался, куда мы идем, хотя Якуб-хан и не говорил прямо, что это за место. Но когда толстушка предложила погасить свет, я оробел, да что там оробел, я перетрусил и даже решил воспользоваться темнотой – и удрать. Не тут-то было. Едва померк свет, толстушка схватила меня за руку, притянула к себе. Она прижала обе мои руки к своим бедрам, благоухавшим розовым маслом… И миг спустя я сам не знаю как уткнулся в самый источник благоухания, в волосы и губы толстушки, и половина моего туловища оказалась между двух гор согнутых ног – и это уже был не я, Джанад, а джинн, раздувающий ноздри и роняющий слюни, джинн гибкий, как лук. Мое тело, оказывается, уже знало эту науку, оно повиновалось всем движениям толстой сестрицы.

В дом часовщика я вернулся под утро, уверенный, что все кончено. И я навсегда пропал.

Над горами за рекой и далекой голубокупольной мечетью Поли Хишти разгоралась заря чистейшего света. Вот куда надо было подняться – в эти горы и еще выше, уйти тропами в вечные снега Гиндукуша, доступные орлам и дикому зверю, и никогда не возвращаться к людям. Я грязный раб, эфиоп, бывший царь – где моя родина? берег моего царства… Предан, обманут и сам стал обманщиком. Что же мне теперь делать?..

Я сел на порог дома часовщика, не решаясь постучать железным кольцом, вделанным в крепкую дверь. Во рту пересохло, голова болела. Я даже думал, не поспешить ли на Кутесанги, откуда отходит автобус в сторону дома. Но у меня не было ни афгани в кармане. И что я скажу отцу и матери? И все-таки объяснить неожиданный приезд было бы легче, чем ночное отсутствие в доме часовщика.

В садах и рощах цокали и трещали, выводили трели птицы. Розовый свет разливался над Кабулом. Еще вчера я встречал этот свет по-другому, он был каким-то обещанием моей печали…

Когда в утреннем воздухе разнесся крик муэдзина, я встал, опасаясь, что проснувшиеся хозяева и соседи увидят меня, и быстро пошел прочь.

За глиняными стенами взлаивали собаки – все-таки не во всем правоверные подражали пророку. Ну да это и невозможно.

Вот-вот, думал я, и не в силах обычного человека противиться разным соблазнам. Но как легка и заманчива жизнь гуляк в стихах – у Хайяма, Имруулькайса или Абу Нуваса. Вино, красавицы, благовония – и прощайте! Быстрый бег верблюда по вздыхающим пескам пустыни под звездами, ветер в лицо, вперед, к новым пиршествам, сражениям, охоте! Они жили, как дети. Или так ловко врали. Имруулькайса отец изгнал за разгульное поведение, и тот скитался по чужим стойбищам, продолжая сочинять стихи и срывать флажки с палатки виноторговца, что означало: вино будет все выпито здесь, не скачите, о жаждущие!

Навстречу по пыльной дороге кто-то шел. Я узнал Сабира, он уже нес воду к самым высоким домам Шер-Дарваз. Мы поздоровались. Водонос считал меня приемным сыном бездетных Змарака и Мирман-Розии. Рассмотрев мое лицо, водонос с шумом втянул воздух и остановился. Эй, парень, сказал он, куда ты собрался в такую рань, не умывшись? Кисло улыбнувшись, я пожал плечами и попросил немного воды напиться. Сабир усмехнулся, осторожно опустил бурдюк, развязал горловину. Присев, я приник к сырой пахучей коже, вода была прохладна. Поблагодарив его, я пошел дальше – вниз.

Вначале я хотел отправиться в университет и ждать там в парке начала занятий, но потом передумал и повернул на прямую аллею, ведущую в Дар уль-Аман.

По утренней дороге проехали два-три автомобиля, велосипедист. В конце этой дороги старый дворец и Кабульский музей, где я уже бывал вместе с сокурсниками и преподавателем истории. На дороге появилась машина с военными. Солдаты, сидевшие в кузове, были вооружены. Они хмуро смотрели на праздного студента, проезжая мимо. Мне показалось, что сейчас они остановятся и предъявят какие-то требования. Но грузовик, ровно рокоча, уехал дальше.

Вообще-то в городе последнее время было неспокойно. Десятью днями раньше был убит видный политический деятель НДПА, и три дня на улицах собирались обозленные люди и выкрикивали угрозы президенту. Но вроде бы все обошлось. Хотя солдат в городе стало явно больше. То есть они чаще показывались. Ну да, чтобы смутьяны не забывались. В университете говорили всякое. Что убийство было делом рук спецслужб. Что многих свободомыслящих кабульцев бросили за решетку. Что бывший студент инженерного факультета Хекматиар снова готов силой оружия вернуть власть королю – три года назад он уже поднимал восстание в Панджшере. Был слух, что университет даже могут закрыть, а всех студентов забрать в армию.

Я передумал идти по тенистой аллее к Дар уль-Аману и посчитал, что лучше вернуться к подножию Шер-Дарваз, а оттуда, решил я, взглядывая на террасы горы Шер-Дарваз, уже озаренные солнцем, подняться в Сад Бабура и там отсидеться и одуматься.

Да, где же еще предаваться горестным мыслям.

В Саду Бабура по дорожкам бегали пестрые хохлатые удоды, деловито бормоча: уп-уп, уп-уп. С ветвей в траву, в огневеющие цветы пикировали желтоклювые майны, хватали что-то и снова взлетали. Зелень еще была по-весеннему яркой. Воздух в долине прозрачневел, не омраченный летними пыльными ветрами. На далеких вершинах белел снег: лишь в начале лета он истает.

Отыскав укромное местечко среди подстриженных лужаек, я сел прямо на землю, прислонился к мощному стволу чинара, осмотрелся, поднес ладони к лицу – пальцы еще пахли ночью.

К тому, что случилось, я испытывал… я заставлял себя думать, что испытываю отвращение. Но это было странное отвращение, по крайней мере в нем еще чувствовалось и любопытство. Любопытство? Неутоленное любопытство. Все происходило в темноте, на ощупь. А мне… мне хотелось бы все лучше разглядеть!.. Даже мелькнула мысль, что не запомнил дороги к этому дому веселых сестричек…

Но ее знает Якуб-хан.

Якуб-хан – варвар, язычник, восемьдесят лет истинной веры не высветлили Сурой Света все закоулки этих темных душ, хотя Кафиристан и переименовали в Нуристан[34]. Как я поддался ему? Ведь скорее только я делал вид, что не понимаю, куда он ведет меня, этот невысокий парень с резкими чертами лица и черной копной волос… Даже в самой его прическе есть какая-то необузданность, дикость. Правда, сам Якуб-хан родился уже в столице, его родители были джадидиха – новички, которые, впрочем, быстро добились успеха, занявшись торговлей лесом. Но в Камдеше осталась родня, дед с бабкой, и Якуб-хан обещал показать свои места. К нам с радостью присоединялся и Няхматулла. И я раздумывал, как бы к каникулам раздобыть ружье дяди Каджира. Но Якуб-хан сказал, что у него дома найдутся ружья. Он рассказывал об озерах и густых лесах в ущельях, где деревья тянутся к свету и вырастают до ста метров, о танцах в масках зверей и бросании плоских камней, о том, что девушки никогда не скрывают своих лиц – это же глупо, говорил он, усмехаясь, и черты его лица еще больше заострялись, накиньте чадру на воздух весной – все равно он будет благоухать. Почему бы тогда не задергивать, например, мозаику мечетей? Толстяк Няхматулла с ним не соглашался. Он считал, что чадра не унижает, а превозносит женщину, делает ее недоступнее, таинственнее и желаннее, хотя, может быть, она и дурна лицом, но будьте уверены, свою долю восхищенных взглядов на улице она получит сполна, а часто ничего ей больше и не надо. Природа дала всем – и красавицам, и дурнушкам – чадру – ночь, ею пусть и пользуются, отвечал Якуб-хан. Речи о таинственности – ерунда. Ведь все ясно. Совокупляйтесь и производите потомство, призывал пророк, ибо в Судный день число ваше восславит меня. Зачем еще набрасывать на это покрывало таинственности? Женщина хороша тем, чем она действительно хороша. И у пророка их было много. Это были жены, уточнил Няхматулла. Ага, но их было тринадцать! И пророк в одну ночь входил к ним ко всем! воскликнул Якуб-хан. Только почему-то нам наказал иметь не больше четырех. У моего дяди нет ни одной, вспомнил я. Нет денег? Я кивнул, уже жалея, что сболтнул про дядю. А у меня есть, сказал Якуб-хан, но я не хочу жениться, мне мало будет четырех жен! Ты рассуждаешь прямо-таки как хариб[35], заметил я. Якуб-хан тряхнул шапкой волос и резко рассмеялся. Кто тебе сказал, что харибы в этом сильны? Мулла в деревне? Харибы скоро вымрут, они наполовину евнухи. Это что за дэв? Или человек, мужчина или евнух, возразил Няхматулла. У нас разные образцы для подражания, заявил Якуб-хан. Ведь Иса[36]так и остался девственником, по их версии. Харибы подражают только киногероям, сказал я. Нам тоже нужны великие кинорежиссеры, отозвался Няхматулла. Якуб-хан сказал, что знает, о чем надо снять фильм, о ком. О тебе и твоих похождениях?! рассмеялся Няхматулла. О моем деде – шурмачи, ответил Якуб-хан. Шурмачи – это бесстрашный воин. Он уходил на охоту один с ножом и копьем на медведя. И не только на медведя. Его пояс был увешан серебряными колокольчиками – и каждый звенел о поверженном враге. Когда он умер, раб-резчик вырезал из можжевельника медвежью голову, и ее установили на надгробной плите и выкрасили в красный цвет, это место стало называться Красным Медведем. Вот вам и название для фильма.

…Мимо прошел толстогубый смуглый пожилой человек с небольшой седой бородкой, в зеленой чалме, в потертом пиджаке, из-под которого выглядывали полы рубашки. Джанад уже не раз видел его здесь, это был старший садовник. Он взглянул на Джанада из-под лохматых бровей, и тот смущенно поздоровался с ним… Пожалуй, садовник глядел с подозрением на раннего посетителя. Джанад не знал, оставаться ли ему здесь?

Вспомнив о молитве, он изъявил мысленно желание совершить намаз, но тут же передумал. Чтобы приступить к намазу после этой ночи, надо не просто омыть руки, лицо и ноги, надо всему выкупаться, надо тщательно вытравить запах розового масла и стереть с губ аромат сосцов толстушки.

Вот так на грязь наслаивается грязь.

Мрачный, он опустился на траву и даже ощутил тяжесть своей нечистоты. Нет, правду говорил деревенский учитель, Абдул Вахид, что в городах первым поселяется неверие.

Джанад не был неистовым ревнителем веры. Он был обычным человеком… А обычная жизнь вступает в противоречие с пылкой верой и служением. Ведь для обычного человека достаточно исполнять обязательные поступки, например пятикратную молитву, и не совершать запретных, например… не пить вина. И этого вполне хватает, чтобы оставаться мусульманином. Этим можно обойтись. А похвальные деяния оставить для других, тех немногих… которых немного: шестые и седьмые намазы, дополнительные посты, переписывание Книги, посещение святых мест…

Чему отдаст предпочтение студент – переписыванию Корана или конспектированию «Семи красавиц» Низами?

Но и путь обычного человека оказывается для него слишком трудным. Любовь оборачивается беспутством. Воздержание – непотребством.

Среди зеленеющих ветвей белела мрамором гробница Бабура, изгнанника Ферганы, завоевателя Индии. В одиннадцать лет он был полководцем. А потом – и писателем, талантливым поэтом.

Бабур любил вино. Ему доставляли вино из Кафиристана, красное и белое. Но однажды в Индии перед явно проигрышной битвой он поклялся не брать в рот и капли вина и разбил свой винный кубок. Выиграл сражение и к вину больше не притрагивался…

Джанад позавидовал мертвецу: столетия у него позади и память о нем крепче мрамора.

Бурная ночь давала себя знать; солнце клубилось в долине злым ангелом; снизу поднимался шум города. Джанад клонил голову, задремывал. Мимо пробежал садовник, Джанад приоткрыл глаза и увидел, что это пестрый удод с хохолком… или это и был садовник, сменивший пиджак на пестрый халат… Но зачем он так быстро бежит по дорожке и бормочет: уп-уп-уп? Может быть, он даже походил на профессора литературы, сочинявшего такие любопытные утренние стихи на неведомом языке птиц. В них только надо было вдуматься. Птичьи стихи существовали, как и песни дяди Каджира – песни на верблюжьем языке…

Но вдуматься не дал глухой удар. Джанаду в первый миг пробуждения почему-то показалось, что треснул мрамор гробницы. И, еще не придя в себя, в ужасе он поклялся никогда больше не пить вина.

Странный звук повторился.

Он долетал откуда-то снизу.

Что-то с тяжким ревом передвигалось по улицам города.

Люди, появившиеся к этому времени в парке, замерли. Все лица были обращены к долине. Оттуда послышался треск. Джанад вскочил. Снова хлопнул взрыв, но уже где-то в другой части города. Женщины и дети с любопытством вглядывались в дымку Кабула. По дорожке торопливо прошагал садовник, неся под мышкой ножницы на длинных ручках и пилу с источившимися зубьями. Проходя мимо, он с беспокойством взглянул на Джанада – и поспешил дальше.

Там, внизу, ворочалось и скрежетало железо, и свинец срезал ветви и впивался в стены. Никто здесь, в Саду Бабура, не знал, что происходит. Да и большинство жителей города ничего не понимали. Никто не мог предположить – даже и те, кто обстреливал с площади Пуштунистана из танков дом президента Дауда, дворец Арк, здание Министерства обороны, казармы гвардии, что начинается война, которая будет длиннее и разрушительней трех английских, война, которая не закончится и в следующем веке.

Тремя часами позднее над Кабулом взревели самолеты и город, насчитывающий почти две тысячи лет, впервые бомбили. Это были самолеты афганских ВВС, взлетевшие с авиабазы в Баграме, городке в шестидесяти километрах от столицы.

Перестрелка и бомбежка продолжались весь день, на рассвете следующего дня сопротивление гвардейцев было подавлено и ворвавшиеся во дворец военные расстреляли президента, его приближенных и родственников. По радио сообщили, что наконец-то в Афганистане уничтожена тирания. Из тюрьмы были освобождены враги Дауда, один из них – Хафизулла Амин – выехал на площадь на танке, встал и потряс правой рукой, на которой сверкали в густом апрельском солнце наручники. Кабульцы, видевшие это, взревели и воздели руки в ответ.

Вернувшемуся поздно вечером Джанаду не пришлось мямлить и бледнеть, объясняя часовщику причину своего отсутствия. Бледен и насторожен был сам часовщик. А его жена Мирман-Розия, подавая чай, глядела на Джанада подозрительно. Змарак Кокуджан ограничился только вопросами о сути происходящего. Как будто это было известно Джанаду. Но он складно пересказывал то, что слышал раньше в университете, и то, что ему удалось узнать на улицах. Лазуритовый глаз Змарака вперился в него, стал необыкновенно черен и глубок… Конечно, часовщик понял, что парень знает больше, чем говорит. Но допытываться не стал. Джанад невольно возблагодарил стечение обстоятельств.

Стечение обстоятельств вскоре было названо Апрельской революцией.

30 апреля Военный революционный совет объявил в своем первом декрете о том, что отныне Афганистан является Демократической Республикой, его главой назначается Нур Мухаммед Тараки, заместителем – Бабрак Кармаль, первым заместителем и министром иностранных дел – Хафизулла Амин.

Больше в городе не стреляли.

Вокруг обсуждали последние события. Большинство – с удовлетворением. Дауд много обещал, но кому жилось легче? Он запретил деятельность всех партий: НДПА, Шоален джавид, Ихван уль-муслимон, Мусульманская молодежь. Но ни одна из партий не прекратила ни на мгновенье своей деятельности. Братья-мусульмане взялись за оружие. Страна как была нищей, полуграмотной, так ею и оставалась. Все стоило дорого, работу найти было нелегко. И на отчаянные письма сестры из Мазари-Шариф (ее муж потерял работу на заводе минеральных удобрений, а у них было пятеро детей и только двоим больше десяти, и муж хватался за любую работу, чистил арыки, подновлял дувалы, ремонтировал велосипеды, бензиновые китайские лампы, но выручал лишь гроши, так что хорошо, если за весь день им удавалось поесть пшеничной похлебки) Мирман-Розия отвечала, что у них не лучше.

На базарах, на автобусных стоянках, на перекрестках – всюду можно было встретить нищих. Да и многих кабульцев с первого взгляда нельзя было отличить от нищих: одеты кое-как, в залатанные рубашки, коротковатые шаровары, на ногах сандалии из автомобильных покрышек, в холода кутаются в рваные байковые одеяла, голые ноги в резиновых калошах синие. Старики собирают подпорченные фрукты на базарах. Мальчишки снуют с мешками, цепляя все, что может служить пищей огню: бумажки, картонки, щепки, сухие листья, навоз. В сильные морозы утром на улицах находят окоченевших людей. Поздно вечером идти по городу опасно. Не найдя работы, многие возвращаются в кишлаки – «есть глину», другие соглашаются доставлять контрабанду из Ирана, Пакистана, третьи берутся обрабатывать в горах поля индийской конопли и мака, четвертые уже везут гашиш и героин, запаянный в целлофан, – соседям.

О Дауде почти никто не жалел. Жалели гвардейцев, попавших под огонь, и их командира Сахиб Джана, сочувствующего нападавшим, но при этом дравшегося с ними до последнего. Сахиб Джан – пуштун, верный кодексу чести – Пуштунвалаю.

К бывшему президентскому дворцу – теперь он назывался Домом народа – отовсюду приходили люди: посмотреть на испещренные пулями стены и покричать в знак одобрения. В Доме народа располагался Революционный совет. Сюда прибывали и жители провинций. На площади пылали костры из «дел» освобожденных заключенных. Новая власть уже в месяце Близнецов[37]выступила с программой преобразований, называвшейся так: «Основные направления революционных задач». Программа сулила сытость, равенство пуштуна и хазарейца, контроль над ценами, работу, образование, равноправие женщин.

Многие чиновники различных учреждений были заклеймены как мздоимцы и казнокрады и смещены.

Сахиб Джан, захваченный в плен, – казнен.

В газетах «Анис», «Хивад» писали, что золотой корабль революции должен переплыть кровь, такова диалектика (афганцы не видели кораблей, и это поражало их воображение особенно сильно); писали, что Кабульский университет все эти годы правления Дауда, пособника империализма и черного принца гегемонизма из Китая (но он был пуштуном, просто газетчики иногда захлебывались в пышных словесах), да и раньше, при короле Захир-шахе, был плацдармом сопротивления; упоминалось, что среди его студентов числились: Гульбеддин Хекматиар, Ахмад-Шах Масуд, Бабрак Кармаль, а Бурханутдин Раббани являлся преподавателем.

Часовщик читал газеты, и в его взгляде, обращенном на своего постояльца-студента, сквозило беспокойство. Наверное, я и сам был виноват; после случившегося в ночь на 27 саура[38]я производил впечатление заговорщика, терзаемого страхами. Я хотел поговорить с часовщиком обо всем этом, но в последний момент останавливался. Я побаивался его взгляда, особенно того глаза, который был темен, как лазурит. Уж лучше пусть считает меня заговорщиком, смутьяном, чем беспутным балбесом.

Змарак Кокуджан не был богат, но вечерний чай у него всегда забеливался сливками, и праздничная чалма была из шелка, и Мирман-Розия носила по праздникам шелковую голубую чадру, а ее пальцы украшали золотое колечко и перстень с изумрудом. У бедняков ничего этого не было. А новая власть всюду трубила о любви к беднякам и ненависти к богатеям, с которыми и не церемонилась. Отовсюду доходили зловещие слухи о том, как тому или другому состоятельному человеку новая власть «купила билет», так это называлось. «Купили билет» однажды и соседу-ювелиру: он исчез за стенами Пули-Чархи; все его сбережения конфисковали; за отцом последовал старший сын; жена с оставшимися детьми, победствовав, выехала в деревню к родителям; а дом ювелира занял царандоевец[39].

Часовщику на склоне лет совсем не хотелось «получить билет» в Пули-Чархи, хоть это и совсем близко, считай столица, ну, пригород – в пятнадцати километрах на равнине, но он предпочел бы остаться здесь. Из Пули-Чархи редко возвращаются. И никогда – целыми и невредимыми. Джанад ловил на себе внимательный изучающий взгляд часовщика. Разговаривая со своим постояльцем, тот тщательно подбирал слова… Новые веяния и подступающая старость лишили его способности отсеивать золотые крупинки от речного песка, как когда-то на Амударье с другом Каджиром.

И я ожидал со дня на день, что хозяин попросит меня подыскать другую комнату, невзирая на старую дружбу с дядей Каджиром. Хуже не придумаешь. Самая плохонькая комната в Кабуле стоила полторы тысячи афгани. Где взять такие деньги? Да я уже и привык к этому месту у подножия Шер-Дарваз, к этому дому с часами, даже к скупой и неуступчивой желтолицей Мирман-Розии.

Однажды, когда часовщика не было дома, Мирман-Розия как бы невзначай заглянула ко мне и завела разговор о том о сем… Вдруг заинтересовалась книжками, лежавшими стопками у чарпайи, – вылитый агент спецслужб из индийского кино. В ее руках оказалась «Книга песен» Абу-ль-Фараджа. Чтобы утолить ее любопытство, я взял «Книгу», раскрыл и начал читать первую попавшуюся страницу. Тетушка Мирман-Розия слушала, поджав узкие губы, сощурив черные глаза.

«Я подошел, – читал я, – к дому Башшара, когда Башшар сидел у ворот, и увидел, что он слеп, уродлив и толст, и сказал себе: “Будь проклят тот, кто считается с таким вот!” Я долго стоял там, глядя на него. В это время к нему подошел какой-то человек и проговорил:

– Такой-то поносил тебя у эмира Мухаммада ибн Сулаймана и болтал, что ты немногого стоишь.

– Неужто он осмелился? – спросил Башшар. Тот человек ответил:

– Да.

Башшар опустил голову и сидел молча, тот человек сел возле него, и я тоже сел. Проходили люди и приветствовали Башшара, но он не отвечал им. Они все останавливались и смотрели на Башшара, у которого вздулись жилы на шее и на лбу. Прошло недолгое время, и Башшар произнес самым громким и звучным голосом:

Мне сказали, что…

– тут я запнулся, пожалев, что выбрал именно этот кусок, но быстро нашелся и поменял “познавший свою мать” на “такой-то”:

такой-то позорил меня

У эмира, но разве есть надо мной эмир?!

Мой огонь зажжен, и дом просторен

Для гостей, и пиры мои многолюдны.

Меня почитают и боятся друзья и враги,

Я словно лев в логове,

Когда голодна его подруга, и он промахнулся на охоте,

И слышен его рык у края дороги.

И, клянусь Аллахом, у меня затряслись поджилки и мурашки пробежали по спине, и он сразу вырос в моих глазах, так что я сказал себе: “Хвала Аллаху, охранившему меня от такого зла!”»

На желтом носу Мирман-Розии появилась испарина, пока она внимала мне. Отрывок произвел на нее впечатление. Она спросила, кто такой этот рыкающий Башшар? Я отвечал, что поэт арабов, живший очень давно. Он был слеп от рождения, но писал лучше многих зрячих:

Пыль сражения, поднявшаяся над головами,

И наши мечи подобны ночи и звездам, которые

все падают, одна за другой.

Уже ребенком он сочинял стихи, и его языка побаивались. А когда вырос – его всячески задабривали. Никому не хотелось прослыть в веках скрягой или трусом, лжецом или просто человеком, чья шея подобна шее страуса, а сам онараб из бутыли, то есть родословная его под сомнением, и он напрасно бахвалится. В мире больше нет народа, который бы так трепетно относился к стихам. Ну, может быть, еще мы, афганцы. Но у нас не было своего Отца Радости, как переводится имя Абу-ль-Фараджа, написавшего «Книгу песен», десять томов о поэтах и музыкантах. Из-за поэтов у бедуинов разворачивались настоящие битвы.

Я заколебался, рассказывать ли и о том, что с некоторыми поэтами и певцами те же щедрые повелители и их везири иногда расправлялись по-свойски, как с опасными преступниками и лютыми врагами: заковывали в цепи и бросали в темницы и ямы, приказывали бить по пяткам, пока поэт не обделается, и потом заставляли пожрать «произведенное»; и тот же Башшар был забит до смерти плетками, а жители Басры, узнав об этом, ликовали, славили Аллаха и поздравляли друг друга с избавлением от бича немилосердного – языка Башшара. Забить слепого семидесятилетнего поэта насмерть и бросить его труп в воды Тигра – это, конечно, пятно несмываемое, но и еще одно подтверждение чуткости арабов прошлых времен.

Нет, я решил об этом умолчать. Зачитал из «Книги песен» другой отрывок, где описывалась внешность Башшара.

Башшар был огромного роста, крепкого сложения, с крупным лицом, длинным и изрытым оспой; глаза у него были выпучены и заросли диким красным мясом, его слепота была самой отвратительной, а вид самым ужасным, но когда Башшар, хлопнув в ладони, откашлявшись и сплюнув на обе стороны – таков был его обычай, – начинал читать, происходило чудо. (По-моему, еще никто лучше не объяснял, что такое поэзия.)

Он что, спросила Мирман-Розия, только и писал, что про пыль да драки? Да поносил обидчиков?

Нет, ответил я. В него влюблялись, хоть он и был страшен. И он писал об этом.

Взгляд мой упал на строки, и я их прочел Мирман-Розии:

Кости Сулаймы, моей возлюбленной, –

Это сахарный тростник, а не кости верблюда,

И если поднесешь к ней луковицу,

Запах мускуса перебьет запах лука.

Мирман-Розия засмеялась. И это стихи о любви? Нет, это не самые лучшие строки, спохватился я. Это как раз пример не очень удачных строк из ранних стихов. Вот другие:

О, если бы я был разрезанным ароматным яблоком,

О, если бы я был стебельком благовонной травы,

Чтобы она почувствовала аромат и восхитилась им,

А когда мы остались бы наедине, я предстал бы

перед ней в облике человека.

И она ударила бы по струнам лютни, склонившись от радости,

И запела бы, не скрывая ликования…

Не убивает Аллах того, чья любовь продолжается,

Но иногда Аллах убивает… –

я запнулся и, быстро выговорив: «изменников», захлопнул книгу и сказал, что лучшие стихи о любви писали все-таки наши Джами и Хафиз. Но Мирман-Розия возразила, что вот это стихотворение слепца ей как раз понравилось…

И желтое ее лицо вдруг помолодело от улыбки. Она ушла, успокоенная, а я вдруг подумал, что ведь эта женщина – Хава[40]часовщика.

Но нет! Я знал, что у Хаввы лицо было светлое, глаза – нежно-карие, черные косы и в левой ноздре серебряный цветок. А я недостоин был даже думать о ней.

Похоже, наш разговор произвел благоприятное впечатление на Мирман-Розию, и, наверное, она успокаивала своего саиба[41]насчет меня, но события развивались не лучшим образом.

Настал черед «получить билет» и другому нашему соседу, иранцу. Его автомобиль остановили за городом, на перевале Хайрахана по дороге в Чарикар – он вез туда двух студентов, направлявшихся, как выяснилось, на встречу с людьми Масуда, засевшего в Панджшере. С собой у них были списки добровольцев, готовых вступить в его отряды, и крупная сумма. Таксист угодил в Демазанг[42]. Через месяц, правда, Хусейна Хана э Явери выпустили. Но он уже не хотел искушать судьбу и, задешево продав дом и имущество, уехал в Мешхед, где у него жили родственники.

Странно было, что студенты везли с собой эти списки – может, они их составили уже в тюрьме?

Снова в этих делах были замешаны студенты нашего университета. Но я не принадлежал ни к какому движению. Моей партией была партия книги. Что я и пытался внушить тетушке Мирман-Розии. Лучшими аятами Книги я всегда считал эти:

Читай! Во имя Господа твоего, Который сотворил,

сотворил человека из сгустка.

Читай! Ведь Господь твой щедрейший,

Который научил тростинкой для письма,

научил человека тому, чего тот не знал[43].

К этой партии можно было причислить и моего нового друга – студента богословского факультета Кемаль-эд-Дина.

Кемаль-эд-Дин сразу выделялся среди студентов своего факультета. Будущие богословы носили национальную одежду: длиннополые рубашки, изар, жилеты, накидки, чалму, колах. А Кемаль щеголял в европейском костюме. Все будущие богословы с пеленок отращивали усы и бороды, ведь носить короткую бородку истинному мусульманину предосудительно, ибо сказано: «Старайся отличаться от многобожников, позволь бороде расти и подстригай усы». Кемаль не позволял бороде расти, тщательно выбривая щеки и подбородок, и оставлял лишь усы.

Кемаль-эд-Дин всегда был невозмутим. Иногда даже казалось, что он дремлет на ходу – из-за его привычки говорить с паузами и оттого, что глаза его всегда были полуприкрыты. Голос у него был немного гнусавый, с хрипотцой от турецких сигарет.

Отец Кемаля был директором завода, выпускавшего кока-колу, и совладельцем небольшой газеты. А дед – долгое время имамом мечети Пули-Хишти; но под конец он отошел от дел, принял обет молчания, и Кемаль, появившийся на свет уже после этого, так и не слышал его голоса.

Внук, казалось, не собирался идти по стопам деда; после окончания лучшего лицея «Хабибия» он уехал в Каир, но, проучившись год на инженерном факультете в Аль Азхар[44], внезапно вернулся и поступил на теологический факультет Кабульского университета.

В день нашего знакомства в пустой библиотеке я, честно говоря, подумал, что неучастие Кемаля в демонстрации объясняется элементарной опаской. Ведь даже богословы вышли на улицу. Идеи исламской революции носились в воздухе, западный ветер доставлял их контрабандой – из Ирана. Сам-то я считал свои переживания выше всех этих волнений, называемых историей.

Но Кемаль-эд-Дин боялся не возможных притеснений за участие в демонстрации и не стычек с полицией. Он был мутаваххидом, или одиночкой в городе, и настольной его книгой был труд Ибн-Баджи «Устроение жизни уединившегося».

Кемаль-эд-Дин считал, что за истекшие восемь столетий ничего и не изменилось. И уберечься можно, лишь облачившись в броню уединенности. Каждый мыслящий человек в этом мире – чужак. И во мне он разгадал именно чужака. Правда, на первый взгляд это противоречит его устремленности к уединенности. Но какова была цель мутаваххидов Ибн-Баджи? Идеальный Град. Как же его построишь в одиночку?

Не бред ли это.

Бред в этомБагдадепестром, кипящем и клокочущем, над которым гудят, заходя на посадку, разноцветные «боинги», доставляя туристов и бизнесменов со всего мира, и по ночам в его небе прочерчивают свои пути чужие спутники, а у колонны Независимости перед Министерством обороны мерзнет в калошах на босу ногу оборванный сопляк.

Но где же еще об этом и помышлять, как не здесь, в двухтысячелетнем городе, больном и кичливом, пышном и нищем, влекущем с той же силой, что когда-то заставляла тосковать сердце Бабура и многих безымянных странников.

Впрочем, демонстранты, марксисты, маоисты, братья-мусульмане тоже к чему-то подобному стремились. Но Кемаль-эд-Дин утверждал, что задача выполнима только объединившимися одиночками. Тут было самое уязвимое место его градостроительного плана. Кого из одиночек заставишь объединяться? Как?

Кемаль нашел решение – в суфийской идее 4 000. Суть этой идеи такова: в мире всегда есть 4 000 тайных праведников, хранителей традиции, которые порой и не знают, кем они являются на самом деле. И уж тем более объединившиеся не могут знать о своем объединении. А оно существует. Это и естьградостроители.

Ну так вот, разве может одиночка участвовать в каких бы то ни было демонстрациях?

Мне идея 4 000 показалась занятной. Кемаль утверждал, что каждый человек рано или поздно сталкивается с одним из них, но не распознаетпосланца. Ведь у него на лбу не написано, что он один из 4 000. И эти люди вообще на первый взгляд неприметны и могут быть кем угодно: хлебопеками, чиновниками, верблюжьими погонщиками.

Я признался, что когда-то что-то подобное думал о своем хозяине – часовщике. Но понял, что ошибся. Просто меня очаровал его род занятий.

Кемаль ответил, что и сам был подвержен этому. Узнав, например, что великий Аттар держал аптекарскую лавку – за что и был прозван Химиком, – он с благоговейным трепетом входил в аптеку на углу и принимал из рук аптекаря порошки и таблетки, как средства просветления. Да даже и сейчас он читает «Бхагавадгиту», и любой индус в своем высоком ярком тюрбане, торгующий тканями на Чар-Чатте, ему представляется если не Кришной, то уже одним из Пандавов точно. Хотя кшатрий и не стал бы заниматься делом вайшийи – торговлей… Но времена изменились, и Кришна может служить флейтистом в оркестре, а Арджуна – поставщиком тяжелой военной техники – танков, сиречь колесниц.

Но часовщики все-таки особые люди, сказал я. Каждый день запускать и останавливать часы – это же не лепешки печь, правда?.. Кемаль улыбнулся. «Ну, если бы он, как Химик, умел еще останавливать время!»

Тогда бы я попросил его перевести стрелки назад, до того дня, когда пошел с Якуб-ханом на Кривое колено, подумал я, но ничего, разумеется, не сказал Кемаль-эд-Дину.

Кемаль-эд-Дин был настоящим книжным верблюдом. Он в Кабул и вернулся, чтобы получше загрузиться здесь. Ведь недаром говорится, что великаны приходят из Афганистана. Руми, Санайи, Джами, чье полное имя: Мастер света Веры, Раб Милосердного из Джама – Али Шир Навои, Сейид Нуриддин, Али аль-Худжвири. И неспроста одна двухсотлетняя книга так и называется: «Ключ афганцев». В Кабуле особая аура, это понимаешь, оказавшись за границей. Здесь другое время. И сам Кабул – бесценная книга. А еще есть Мазари-Шариф с гробницей Али, Газни, Герат, Кандагар, где хранится плащ пророка. В Кабуле явно кто-то из мастеров сказал времени: «Замри!» – и с тех пор оно течет неохотно.

И вместо того чтобы предаваться тоске, слушать печальную музыку и смотреть в «Ариане», что на площади Пуштунистана, или в «Кабуле» индийские фильмы, воображая их снами наяву – а во сне так бывает, что у персонажей какие-то другие имена, лица, но на самом деле это ты и те, о ком ты думаешь: Джанад и Умедвара, – и это мы на индийских лужайках; вместо этого я снова торчал в библиотеке у вечно простуженного Кушнаваза и силился постичь «Бхагавадгиту» – «Песнь Господа», о которой говорил высоколобый студент-богослов. Я не хотел от него отставать.

…В чайной говорить было невозможно, хотя остальные и умудрялись как-то вести непринужденные беседы, – динамики магнитофона дребезжали под напором музыки.

Наперченные кусочки мяса были жестковаты, но все равно вкусны. Да еще со свежими пресными лепешками.

Потом бача принес нам по фарфоровому чайничку с зеленым – для Кемаля – и черным – для меня – чаем. Чай мы попивали из маленьких китайских пиалушек в фиолетовых причудливых разводах, без сладкого. Настоящий чай нелепо чем-то закусывать.

Кемаль сидел спиной к солнечной улице, по которой изредка проезжала какая-нибудь машина или куда-то спешил прохожий. А я видел ее: пыльную, глиняную – ни дать ни взять кишлачную. Только по кишлакам все же не ездят такие нарядные автомобили. И там нет таких громадных куполов у мечетей – он реял в дрожащем воздухе слева, в окружении сияющих кедров.

Кемаль был одет необычно, в первое мгновение увидев его на пыльном солнечном Майванде, я не узнал его. На нем были изар, свободная светлая рубашка и зеленая чалма. Мы не виделись некоторое время, около месяца, я болел, простыв в ледяном потоке в Пагмане, куда мы отправились провести выходные с Няхматуллой и Якуб-ханом; было очень жарко, и я рискнул искупаться. Вид Кемаля меня удивил. Ты что, только что из Мекки? Нет, конечно, отвечал спокойно Кемаль. Прибавлять ли мне к твоему имени звание ходжи? продолжал спрашивать я. Он улыбнулся и сказал, что его имя и так подобно верблюжьему каравану. Хотя для путешествия по этой пустыне достаточно и одного. Мы свернули с шумного Майванда и оказались на берегу реки, текущей прямо к подножию раскаленной на солнце горы; на прибрежных камнях стирал мужчина-прачка в засученных штанах; набережная была пустынна. Я рассказал Кемалю о «хадже» моего дяди. Дело было так.

Однажды ему приснился бактриан необычной золотистой масти; верблюд поистине был хорош, высок, поджар, крепок; лениво хлопал огромными черными глазами, шевелил мягкими губами, словно хотел что-то сказать; и его шерсть сияла на солнце, а может, и без солнца. И все люди выражали свое восхищение и просили показать его в деле. Тут же хозяин придорожной чайханы велел принести дяде полную пиалу чая, чтобы испытать верблюда, его быстрый и мягкий бег. Но мальчишка-прислужник почему-то принес чилим с дымящейся камышовой трубкой. Дядя, впрочем, не особенно удивился, взял глиняный сосуд, наполненный водой, а верблюд сразу пустился бежать под восторженные крики, и бежал все быстрей и быстрей, а вода в чилиме даже не плескалась. Но как в этом смогут убедиться окружающие, озадаченно думал дядя… А где они все? И где чайхана? товарищи? караван?

Дядя видел незнакомые места. С ветерком наносило чье-то понукание: хэш! хэш! – и верблюд бежал еще быстрее, взбивая копытами легкие клубы пыли. И дядя даже увидел, что это настоящие облачка. Он не слышал ни топота, ни стука камней. И только изредка задувал ветерок, срывая дымок из камышовой трубки и донося таинственное: хэш! хэш!

Рощи тополей сменились рощами пальм.

Расступились прозрачные горы.

Здесь ветер задувал сильней, жарко, сек кожу песком. И дядя вдруг увидел черную квадратную глыбу! Она вся переливалась на солнце и трепетала, словно живая. И дядя с криком проснулся. Он был в поту, будто ночью его палило немилосердное солнце, а во рту ощущал вкус дымящейся камышовой трубки.

Это была святая Кааба, покрытая черным шелком, утверждал дядя Каджир. В Мекке не бывал староста нашей деревни Момад, вместо него хадж совершил зять, но на его деньги, и кого считают хаджи? Старосту Момада. Хотя в Мекке были только его деньги. А той ночью там было его сердце! И значит, полагал дядя, теперь он вправе носить зеленую чалму[45]. Отец с матерью уговаривали его не делать этого. Дядя согласился только потому, что лишних денег у него не было, а дарить ему зеленый шелк никто не собирался.

И дядя Каджир носил старую чалму неопределенного цвета, пропахшую потом и кизяком, довольствуясь тем, что племянник, то есть я, и племянница, то есть Зарцанга, между собой называли его Хаджи-Погонщиком.

Кемаль с большим интересом выслушал меня и заметил, что мой дядя, по сути дела, прав. И, в свою очередь, поведал историю одруге, который побывал в Мекке, вернулся в родной Нишапур и начал обходить святилище гебров[46]. Люди спросили, что он делает? И тот ответил, что ходил также вокруг Каабы, но никого не встретил. Так, может, здесь ему повстречается Бог? Это было в Иране? уточнил я. Да, ответил Кемаль. И что с ним было дальше? Его вышвырнули из города. Хорошо, что не сорвали живьем кожу, как с Насими. В общем, и мне то же самое хотелось сделать, когда я вернулся из Мекки через тысячу лет. Жаль, все святилища гебров у нас разрушены, добавил с меланхоличной улыбкой Кемаль.

На это я ответил, что у нас на плоскогорье они еще сохранились, неподалеку от нашего кишлака есть скала, которую все называют Персидской Башней, и она по форме действительно напоминает башню; рассказывают, что на ней гебры оставляли трупы своих сородичей.

Послушай, сказал Кемаль, я бы с удовольствием совершил паломничество на твое нагорье. Тем более что путь туда лежит через Газни.

Друзья, шейхи отправлялись даже в Мекку без крошки съестного. Такова была сила их упования, говорил Кемаль. Могли бы и мы отправиться без денег и хлеба. Если мы будем истово уповать, то благополучно проделаем весь путь; нас кто-нибудь подвезет и накормит, хотя бы пастухи. Аллах всех кормит здесь, от букашек, птиц, черепах до слонов и верблюдов. Неужели Он позволит пропасть нам? Если да, значит, мы хуже букашек. В Газни можно отыскать сад, вдохновивший Санайи на его поэму[47].

Вряд ли он сохранился, возразил я. За столько веков сменились все сады. Газни не раз превращался в руины.

Да, откликнулся Кемаль. Но идею сада ни монголы, ни англичане не могли изрубить и сжечь. Как птица, которая возвращается с юга и кажется нам той же самой – хотя та же самая уже погибла от холода или в когтях ястреба, – в Газни возрастают деревья и цветы того же сада, где однажды отдыхал поэт и услышал речи дурачка, поносившего его. Благословенны дураки и поэты. Но пока мы еще не пустились в эту дорогу упования, может, зайдем в чайхану? У меня есть деньги.

И мы сидели там, слушали музыку, после шашлыка с лепешками пили чай. Я выбирал подходящий момент, чтобы заговорить о «Бхагавадгите», но музыка мешала.

По дороге неторопливо катила серая машина советского производства, сверкая стеклами; их много было в Кабуле, преимущественно «Победы» и «Волги». Я смотрел на нее.

Автомобиль медленно ехал по направлению к мечети и, не доезжая, вдруг остановился. Важно шествовавший господин в длиннополом белом пиджаке и золотистом высоком колахе не обратил на автомобиль внимания, что мне сразу почему-то показалось странным, ведь дорога была пуста. Естественно было бы, если бы он хотя бы обернулся. Нет, он продолжал вышагивать важно.

И тогда его, видимо, окликнули. Мужчина оглянулся.

Из автомобиля проворно вышли двое молодых мужчин в приталенных светлых рубашках с большими воротниками, в темных наутюженных брюках, и один из них начал что-то говорить с улыбкой, второй, в солнцезащитных очках, загородил дорогу; дверцы автомобиля были гостеприимно распахнуты.

Кемаль по моему лицу и движению губ понял, что надо оглянуться, и обернулся.

Чернобородый господин пребывал в явном замешательстве. Женщина, шедшая за ним позади, остановилась покорно поодаль, ее лица нельзя было рассмотреть, лишь чернели пятна глаз под сеткой желтой паранджи. Мужчина дотронулся до бороды с проседью и неожиданно взглянул прямо на нас, сидевших в чайхане через дорогу. Так, по крайней мере, мне показалось.

С лица говорившего не сходила улыбка. Он придерживал распахнутую дверцу. Шофер не выходил и ждал их. Мужчина шагнул к автомобилю, покорно нагнулся и сел. С ним рядом сразу уселся улыбчивый, с другой стороны – второй, и автомобиль плавно отъехал и заскользил дальше. Женщина в желтой парандже осталась стоять одна там же, провожая взглядом автомобиль.

Кемаль отвернулся, взялся за чайничек.

Джанад продолжал смотреть на женщину. Магнитофон разрывался на части от счастья влюбленных певца и певицы. Кемаль допил чай и взглянул на Джанада. Тот последовал его примеру, и, расплатившись, они вышли. Женщины в желтой парандже уже нигде не было.

Мы молчали некоторое время.

Я вспомнил историю таксиста Хусейна, ювелира с нашей улицы.

Куда они потащили его?

Надо взглянуть на донос, насколько он серьезен, отозвался Кемаль, закуривая турецкую сигарету и предлагая и мне. Я отказался.

А еще лучше полистать книгу Ибрахима[48], добавил Кемаль печально.

Он имел в виду книгу, в которой Ибрахим якобы все расписал до скончания веков. Особенно рьяно искал эту книгу в хранилищах гебров шах Аббас Великий. Книгу так и не нашли и с досады казнили двух верховных жрецов гебров.

Впрочем, добавил Кемаль, и сам Ибрахим, и его книга – в воле Того, с Чьего дозволения только и падает волос и лист, Кому только и известно, что несет самка и насколько сжимается и насколько увеличивается ее утроба. Мне кажется, сейчас лучшее время, чтобы начать таваккул – упование. Может, отправимся на твое нагорье прямо сейчас?

Мы, конечно, решили дождаться зимних каникул.

Знакомые слова аята вдруг больно просверкнули какими-то новыми гранями в сознании, когда я вспоминал в своей комнате у часовщика события этого дня.

То, что произошло с неведомым прохожим, было буквальной иллюстрацией этого аята Книги. Чернобородый шествовал, ни о чем не подозревая, прекрасно одетый, холеный, уверенный в себе. А утробасамкиуже вздрагивала и сжималась. Этасамкапорождает настоящее и всегда беременна будущим. Где сейчас этот человек? В застенках Пули-Чархи? А где Кемаль-эд-Дин?.. И где через час окажусь я сам, Джанад?

…Джанад в доме на Шер-Дарваз следил за медленно проходящей перекрестие рамы рыжей звездой, прислушиваясь.

Зеленовато-рыжая звезда не появлялась из-за перекрестия. Джанад задремывал, просыпался, будто от толчка, и вдруг ясно слышал перестукиванье часов в мастерской.

Город спал, зажатый горами. И небосвод был тверд, земля прочна. Но душная ночь почти неощутимо сотрясалась, как будто в глубине ее что-то происходило. Ночь сжималась и подрагивала, струя песчинки звезд, – черная влажно-горячая прорва.

Мы не смогли осуществить наш план. Зимой в город вошли русские.

Джанад вспоминал солдат – афганских и русских, наводнивших в последнее время Кабул, – у них были обычные лица, только у русских светлые. Русские в гражданском появлялись в университете, журналисты, писатели читали лекции по литературе, истории. Джанаду трудно было вообразить лица солдат и офицеров, окруживших в тот день кишлак. Казалось, что это были какие-то другие люди. Их лица представлялись ему какими-то масками, синими, белыми и красными, с длинными языками, волчьими ушами, кабаньими носами и клыками и горящими глазками, – такими изображают дэвов миниатюры «Шах-намэ».

Миниатюры «Шах-намэ», образцы гератской каллиграфии, сборники хекаятов – рассказов, веками передававшихся из уст в уста, историко-филологические труды Академии Пашто толына, кипы ежегодника «Ды Афганистан каланый», тома «Пушту-персидского словаря» и «Фарси-пушту словаря», подборки журналов «Кабул», «Важма», «Адаб», «Кандагар», «Кадастровая книга шейха Мали», сборники стихов, фолианты Ариана даират уль-маариф[49]– этот мир немеркнущих красок, окружавший Джанада с тех пор, как он переехал в Кабул, взошел на мгновенье в его сознании, как луна, и тут же погрузился в черную пучину.

А луна – каменный белый ком – все выше поднималась над черными садами и стенами, так что вскоре даже в комнате стало светлей. И кувшин можно было сразу найти. Джанад напился, вытер губы, прислушался. Было тихо. Даже шакалы не заводили свою песню. Наверное, пировали в том саду неподалеку от мечети.

Все ушли, а Джанад как будто остался здесь смотрителем. Но сюда ни разу так никто и не заглянул. Жители соседнего кишлака перестали ходить дорогой мимо кишлака, предпочитая другую, неудобную и длинную. И никто не позарился на эти сады. А Джанад живет здесь, как полоумный. Словно заступил на место Афзаля. Но Афзаль хотя бы слышалголоса. Джанаду не раз приходилось наблюдать его разговаривающим с невидимым собеседником. Может, у него были те же собеседники, что и у пророков. Но почему они выбирают дурачков? Что это значит? Небо звучит только в ушах умалишенных да в книгах.

…Вот почему так хорош был мир книг. И не потому ли Джанад с детства полюбил слово. И сейчас ему хотелось вновь оказаться в Кабуле – среди книг, как среди башен.

«Клянусь небом – обладателем башен,

и днем обещанным,

и свидетелем, и тем, о ком он свидетельствует!

Убиты будут владетели рва,

огня, обладающего искрами.

Вот они сидят над ним

и созерцают то, что творят с верующими»[50].

Джанад смутился, сразу вспомнив эту суру, называемую «Башни».

Он слишком хорошо знает всю кладку[51]башни Аравийской. И то, что она – лучшее из убежищ. Но покоя там не найти.

«О, пророк! Побуждай верующих к сражению. Если будет среди вас двадцать терпеливых, то они победят две сотни…»[52]

Пророк вначале был верблюжьим погонщиком, а потом вступил на путь воина и сам много сражался и однажды во время сражения бросил горсть песка во врагов, желая иметь столько же воинов. На пути воина Аллаха и горсть песка – сила.

Кемаль-эд-Дин говорил, что воинственный дух и пыл Книги надо понимать как призыв к джихаду великому: джихаду сердца, а не меча. И он до сих пор в Кабуле, хотя некоторые его сокурсники уже ушли к Раббани, Хекматиару и Масуду или разъехались кто куда. Его отец тоже уехал, в Пакистан, перед этим угодив в Пули-Чархи, Джанад сопровождал Кемаля к этой серокаменной цитадели на равнине в пятнадцати километрах от Кабула, где сотни человек ждали перед воротами свидания с близкими; над вратами красовалась надпись:

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ТЮРЬМА ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ АФГАНИСТАН

И еще одна:

ТЮРЬМА – ШКОЛА ПЕРЕОБУЧЕНИЯ

В двух бараках производили обыск посетителей, оформляли документы и ставили всем печать и роспись прямо на руку. Вырвавшиеся оттуда рассказывали, что приговоренных расстреливают прямо во дворе и там же их зарывают, поливая обильно водой землю.

Правда, отца Кемаля вскоре отпустили, благодаря заступничеству родственника из Министерства ирригации. В его газете была опубликована корреспонденция об одном из лагерей беженцев в Пакистане; статью сочли провокацией. Но отец Кемаля был совладельцем газеты, а не редактором, эту простую истину и донес до высочайших кабинетов родственник из Министерства ирригации. Тогда взяли редактора. Журналист успел сбежать. Газету закрыли. Отец Кемаля свернул дела и выехал в Пакистан. Но Кемаль-эд-Дин остался. Хотя над ним, как и над другими студентами, нависал закон о призыве в армию. Всем учащимся после сдачи экзаменов в каждом семестре продлевали отсрочку – до следующего семестра. Но могли и не продлить, даже если экзамены и сданы успешно. Все зависело от взаимоотношений студента и преподавателей, от приязни-неприязни и, разумеется, от подсказок товарищей из Министерства просвещения, получавших, в свою очередь, мудрые советы товарищей из МВД и госбезопасности.

Кемаль-эд-Дин отпустил бороду и не снимал зеленой чалмы и длиннополой рубахи. Лицо его было холодно-суровым; казалось, он стал старше сразу на несколько лет. Впрочем, глаза его оставались все такими же полуприкрытыми. Свое положение он называл «таваккул» – упование. Уповать, объяснял Кемаль, это значит отказываться от будущего. У меня нет будущего. Да и настоящее не мне принадлежит. Твердость сверстника, который, казалось бы, в силу происхождения должен быть изнежен, нетерпелив и более благоразумен, вызывала удивление. Ставя себя на его место, Джанад думал… О чем он думал? О ком? – вот как точнее звучал вопрос. Конечно, тогда бы все было иначе. Заргуншах с радостью породнился бы с ним. Правда, неизвестно, увиделись бы они когда-нибудьс Умедварой. Какая нужда загнала бы его, столичного жителя, учившегося в Каире, на плоскогорье с редкими деревнями? Но ведь что-то вынудило его – Кемаля – предпочесть Кабул другим городам. Нет, он довольно странный человек.

Сразу после убийства в октябре восемьдесят первого Анвара Садата, совершенного одной из группировок «Братьев-мусульман», Няхматулла вдруг обратил пристальное внимание на Кемаля. Несколько раз он заговаривал с ним, но Кемаль отвечал сухо, коротко и, прощаясь с Джанадом, уходил. Няхматулла расспрашивал Джанада о его друге-богослове. Это не человек, а верблюд, нагруженный знаниями, отвечал Джанад. Он ведь учился в Каире? уточнял Няхматулла. Ну и что? Ничего, но не принес ли он египетскую заразу, лихорадку Нила? Няхматулла намекал на то, что именно на египетской почве взошло движение «Братьев-мусульман». Но его намеки были просто глупы. «Братья-мусульмане» давно уже действовали по всему миру, в том числе и в Афганистане. Просто я размышляю, ворчливо отзывался Няхматулла, шевеля густыми бровями и тяжело глядя вослед студенту-богослову, что могло его заставить приехать сюда учиться? Каирский университет – древнейший в мире. Он в задумчивости скреб толстыми пальцами тучную иссиня-черную щеку, косил карий глаз на Джанада. Тебе не понять этого человека, дружище Няхматулла, ты будешь рыться в соломе, а ослов просмотришь, напомнил Джанад рассказ о таможеннике, который знал, что Насреддин промышляет контрабандой, но поймать его не мог, сколько ни копался в тюках соломы, перевозимых Насреддином, и однажды в сердцах даже сжег их, но Насреддин все равно богател; и лишь отойдя от дел и попросив Насреддина открыть секрет, таможенник узнал всю правду: через границу тот переправлял ослов.

Да нет, сказал Няхматулла недовольно, можно узнать и раньше, можно и ослов заставить говорить.

Няхматулла из весельчака превратился в хмурого человека, и шутки его были мрачны. Джанад с изумлением вспоминал те дни, когда они вместе с Няхматуллой и Якуб-ханом устраивали пирушки где-нибудь в парках Пагмана, слонялись по магазинчикам Нового города, не пропускали ни одного нового фильма в «Зайнабе», «Кабуле», задирали длинноволосых, как девушки, белолицых харибов в цветастых рубашках, рыщущих повсюду в поисках древних монет и всяких безделушек, индийской конопли и терьяка[53], и сами баловались чарсом в чайхане у Мама Ачари на Зеленом рынке, споря о харибах, о фильмах – и о чем только не споря; и даже сами хотели снимать кино; а на каникулы собирались в гости к Якуб-хану, в этот медвежий угол – Нуристан, на охоту. А сейчас Якуб-хан там один, ну, точнее, с единомышленниками, как здесь – Гвардеец, и неизвестно, чем может закончиться его встреча с толстяком Няхматуллой, пожалуй он к нему в гости. Время споров кончилось, спорщики приступили к делу.

«И сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами, но не преступайте, поистине, Аллах не любит преступающих!»[54]

Но вот друзья преступили через дружбу.

Джанад глотнул воды из наполовину белого кувшина, посмотрел в окно на слепое око луны. И сюда, в башню Сур и Аятов, проникал этот свет и горький дух несчастья, смерти, унижения.

Кемаль говорил, что, может быть, вся вселенная – Коран. И тогда кто мы? Лишь буквы. Так учил Фазлуллах Наими из Тебриза. А в лице человека просвечивают святые буквы имен Творца.

…И в разбитых, простреленных лицах тех, кто жил здесь?

Если этот мир Книга – он скверно написан, грязью и кровью. Неужели у Всевышнего не было других чернил?

«Читай! Во имя Господа твоего…» А разве не читали молитвы в то утро, когда шурави[55]окружили кишлак?

Почему же Твоя завеса не стала прочнее пуль?[56]Прочнее ненависти жрущих сало свиньи, поклоняющихся мертвецам, мертвецки напивающихся, забывших, что когда-то они сами были людьми писания.

Ты дал им вернуться в казармы, где они будут отдыхать и отъедаться, а потом их наградят, и они уедут домой, доблестные воины, ими будут гордиться жены, а дети в восхищении станут трогать награды – нашу запекшуюся кровь.

В душной ночи все молчало: уснули в своих гнездах птицы, потрусили в степь насытившиеся падалью шакалы, луна достигла высшей точки в небесной тверди и, казалось, тоже струила жар, запах пыли, и гари, и мертвечины.

Проснулся я, услышав шум.

Это был звук работающего мотора.

В комнате с небелеными глиняными стенами было светло. С солнечным светом в окно вливались птичьи голоса.

Я вскочил, подбежал к окну, но отсюда нельзя было увидеть дорогу. Тогда я поспешил на крышу. Я чувствовал себя, как те мореплаватели, что попадали на необитаемый остров. Хотя на самом деле я давно мог уйти отсюда, но почему-то не в силах был сделать это, на меня напало какое-то отупение. А ведь я мог последовать за отцом и сестрой, ушедшими с остальными в Пакистан, или вернуться в Кабул. Но что-то удерживало меня здесь. Может быть, мысль о том, что я никогда не вернусь сюда. Или что-то другое. Возможно, даже какое-то предчувствие. Словно я – как когда-то дядя Каджир перед гробницей Али – должен был испытать судьбу.

Я вышел на крышу, ощущая босыми ногами глину, так и не успевшую остыть за ночь, сразу увидел на дороге машину и пригнулся, спрятался за выступ. Это была бронированная темно-зеленая скуластая машина с несколькими толстыми мощными колесами, башенкой, в которой торчал ствол; издалека я не мог определить, наши или шурави. Хотя – какие «наши»? Кто тут друг и кто враг?

Машина скрылась за стеной и деревьями, следом на отрезок дороги выплыл в туче пыли танк и вскоре тоже исчез. Больше не появлялось никаких машин, но рокот моторов не утихал и не отдалялся; я глядел; но и дальше по дороге они не появлялись. И вдруг все стихло, словно машины сквозь землю провалились – и это было бы самое лучшее! Снова тишиной завладели птицы. Я не знал, что и предположить, куда они подевались? И что сулит мне встреча с этими людьми?

Не лучше ли спуститься в комнату. Там, у чарпайи, сандалии, кувшин с водой, в углу мука, сушеный тутовник, курут[57], на окне четки из черного дерева, подаренные покойным дедом из Газни, – они сразу поймут, что дом обитаем. Хуже будет, если они решат, что я прячусь, пытаюсь скрыться. Я за это революционное время наслышался всяких историй о столкновениях с солдатами, с моджахедами и просто с бандитами. Один парень утверждал, что он спасся только благодаря быстрым ногам – его окликали аскары[58]в пригороде Кабула, но он поспешно уходил среди платанов и кустов, потом и вовсе побежал, и когда те спохватились и начали палить, – он был уже далеко, за стеной чужого сада. Но другой, наоборот, сразу повиновался оклику шурави, хотя случай его был безнадежным: под подкладкой жилетки он нес пятьсот тысяч афгани и пакистанских рупий; произошло это в горах, вокруг никого, только несколько уставших русских солдат с обожженными солнцем лицами, увешанных оружием, да этот Салих и бача с ним. Их привели к офицеру, невысокому, круглолицему, похожему на подростка, но с глазами многоопытного и сурового мужа. Через таджика-переводчика он расспросил Салиха, кто он и куда путь держит, Салих отвечал, что он торговец и возвращается из Кабула. А почему не по дороге, а здесь, тропами? Тропа безопасней большой дороги, отвечал Салих. А чего тебе опасаться? Торговцу всегда есть чего опасаться, ответил Салих, дело это беспокойное. Можно сказать, я как солдат. Офицер русский улыбнулся. Ну, солдат торговли, где же твое оружие? Здесь, ответил Салих, приставив палец ко лбу. Ну, мы тебя все-таки обыщем, сказал офицер. С Салиха сняли жилетку. Что-то она больно тяжелая, говорят. Вскрыли подкладку. Салих заплакал. Чего ты плачешь? спрашивает офицер с детским лицом. Это же деньги, а не взрывчатка? Велел вернуть жилетку и отпустил Салиха с помощником. Салих благополучно донес Саиду Джаграну[59]всю кассу.

Внезапно я услышал голоса – чуть ли не над ухом.

– Зайдем сюда?

– Осторожней…

По привычке я прошептал: «Бисмилля»[60], – и лег, прижался к глине.

Я лежал совершенно беспомощный, готовый ко всему – но не к смерти, нет, я хотел жить, пусть эта ближайшая жизнь всего лишь наваждение, забава и игра, но я с этим наваждением накрепко сшит всеми жилами, мне она нисколько не надоела, мельчайшая ее соринка мне мила, как дальняя звезда, и я еще не успел прочесть всех книг, хранящихся в ее библиотеках, и побывать в разных местах; да и не могу я выбросить из головы то, что Умедвара теперь свободна.

Бисмилля, повторил я, внезапно вспоминая, как пророка – да пребудет мир над ним! – спас от преследователей паук, заткавший вход в пещеру.

Почему солдаты не вошли в дом Адам-хана, я не знаю. Но это так: я услышал их голоса дальше. И меня окатило волной холода, так что я даже задрожал.

Вскоре раздались треск и удар.

Солдаты перекликались. Они разошлись по садам и развалинам и что-то вынюхивали. По треску ветвей я догадался, что они собирают фрукты. Мне ничего не оставалось делать, только смирно лежать.

Потом голоса начали отдаляться, стихать. И вдруг взревели моторы. Я осторожно выглянул и увидел танк в клубах пыли, на повороте пыль снесло в сторону, так что на танке стала видна целая дверь, на башне же в косых лучах утреннего солнца белела эмблема нового Афганистана, детали рассмотреть было невозможно, да я и так знал, что там изображено: нимб колосьев, звезда, дом, раскрытая книга – и они вписывали в нее свои строки под чужую диктовку.

Дверь, им понадобилась дверь. Они отыскали ее среди черепков и щепок – целую дверь. Целая прочная вековая дверь в степи этого плоскогорья – настоящая добыча. Забирайте, может, она распахнется для вас – в ад, в самое его пекло.

Жаль, что не я ваш привратник.

Немного успокоившись, я сходил к источнику, омылся и совершил намаз. Но, читая аяты обычной молитвенной суры, я слышал призыв другой: «Против них – поворот зла!»[61]– и думал, что я мог настигнуть кого-либо из них в этих садах.

…Но у меня нет даже табарзина, думал Джанад, принимаясь за еду после намаза. Кажется, впервые за все это время ему по-настоящему захотелось поесть. Он отламывал куски сухого овечьего сыра, жевал их, запивая водой, брал горстями сладкий тутовник. И вдруг встал и пошел вон.

Джанад уходил прочь от дома Адам-хана, огибая глиняные глыбы, перепрыгивая через бревна. Утреннее солнце иногда ослепляло его, вырываясь из-за полуразваленных башен, светя в проломы, сквозь листву, – и тогда лучи казались зелеными. Джанад шел все быстрей, как будто боялся не успеть или от чего-то или кого-то отстать, что-то упустить. Птицы громко голосили в ветвях. Небо праздно сияло вверху. А иногда ему мерещилось – что уже внизу. По лицу Джанада скатывались чистые капли пота, застревали в молодой бороде. Когда-то что-то подобное он уже переживал. Это уже было: точно такое ликующее утро. Утро без тени сомнения. Он знал, что ничто и никто уже не сможет помешать ему, что все будет именно так, как написано в книге, ведь сказано пророком, что у каждого своя книга, и к шее привязана птица, и он чувствует веяние ее страниц. И строки проступают на лице этого утра:Джанад прошел почти всю бывшую Верхнюю улицу и остановился перед руинами дома дяди Каджира; пройдя дальше, он внимательно оглядел руины, подобрал кусок балки и начал переворачивать обломки глиняных плит, тихо курившихся пылью.

И ночью идти было опасно: по небу двигалась меловой глыбой луна, лишь слегка объеденная справа.

Два дня он прождал, устроившись в развалинах дукана Акбара – оттуда можно было быстро добежать до грота и уйти подземной рекой. Но на пыльной дороге никто не показывался, только ночью крались тени шакалов. От осла, наверное, остался скелет. А луна пышно белела в небе.

Джанад шагал при свете луны, перебирая четки из черного дерева, словно кусочки ночи или углей, и нашептывал зикр[62]:

– Бисмилляхи-р-рахмани-р-рахим,

Субхана Аллахи,

Ал-хамду ли-ллахи[63].

Зикром можно окутаться, как вихрем, и идти, не касаясь земли, в зикр можно облечься, как в кольчугу, даже если это всего лишь одно слово: Он.

Зикр, не уставал повторять Кемаль-эд-Дин, создает голос силы и задает нужный ритм.

Джанаду хотелось бы вновь окунуться в ту волну, что подхватила его на развалинах дома дяди Каджира. Но тишина плоскогорья, залитого лунным светом, была столь совершенной, что, казалось, зикр, произносимый про себя, звучит в ней оглушающе.

И дыхание было громовым.

На всем плоскогорье он был единственным путником.

Иногда дорогу перебегали фаланги, даже эти небольшие мохнатые насекомые с трупным ядом на челюстях отбрасывали тень. А тень Джанада была огромной, бесшумно она ползла по дороге, цепляя головой полынь и кусты верблюжьей колючки, мерцавшей иглами и узкими листьями. И тень уже пропахла пылью и полынью, обретя одно из свойств плоти. А тело, наоборот, как будто бы делалось невесомым вокруг беззвучного голоса, читающего зикр.

Бесконечное струение арабских слов, податливых и шершавых, как песок, вело за собой. Напев понемногу вытеснял мысли об оставленном кишлаке, о матери и Умедваре, о Кабуле, о людях, которые, возможно, таятся где-то на обочине дороги, – они тоже ждали, как и он, два дня подряд, но выдержали и остались на месте, а он вышел. Слова свивались, как веревка факира, поднимающаяся вверх, – однажды он это видел на Зеленом рынке… Но ни Зеленого рынка, ни Кабула нет! есть только зикр, и в него надо уйти, как в светоносный поток, как в сон наяву… Проще, конечно, было бы глотнуть индийского дыма… Хорошо, что Кемаль не умеет читать мысли на расстоянии, он с презрением отвернулся бы от него. Но разве зикр и кружение под музыку не опьяняют?

Но его сейчас вел дух мщения, и луна, которую поэт сравнил с солнечной чашей, нависала над ним скалящейся ослиной мордой.

Ал-хамду ли-ллахи…

Свист впился в него стрелой, разбился где-то в глубине его тела о кости, рассыпался иглами, вызвав судорожный озноб…

И за этим ничего не последовало.

Джанад огляделся: пустые просторы, облитые луной, верблюжья колючка как снопы серебра. Молчание. Он утер пот со щеки, дотронулся до пушистой бороды. Вот так и будет, мелькнула мысль. Только не птица и не суслик. А человек. И не один.

Даже птичий свист разбивает вдребезги эти доспехи, сказал он далекому Кемалю. Не прав ли Няхматулла, считающий все это только красивыми метафорами. Бог оставил этот мир и скрылся в книгах.

Джанад отвязал бутыль, оплетенную верблюжьей веревкой, глотнул воды, она еще хранила прохладу грота.

Неуверенно он пошел дальше, с необычайной живостью вдруг ощущая все тело от упругих икр, неутомимых стоп до плеч, кистей и влажного языка во рту, до кончиков волос. Левое запястье охватывал браслет часов, подаренных Кокуджаном. Он взглянул на циферблат, отщелкнул липкий от пота браслет, подумал и вовсе снял часы и сунул их в карман рубашки. Слишком блестят.

К зикру ему возвращаться уже не хотелось. Это все-таки скорее мешает. Лучше уж думать о тех, кто поджидает его… Страх наструнивает, обостряет слух, зрение. Хотя может и обманывать, как с этим птичьим или сусличьим свистом.

«А если вы боитесь, то молитесь пешими или конными…

Разве ты не видел тех, которые вышли из своих жилищ – а было их тысячи, – остерегаясь смерти? И сказал им Аллах: “Умрите!” А потом Он оживил их»[64].

Но Джанад подумал о тех, что не вышли из своих жилищ – и были погребены под обломками.

Плоскогорье молчало. Луна уже достигла высшей точки в небе. Этот белый осел съел полтени Джанада. На дороге Джанад видел свой обрубок с торчащей над плечом палкой.

Он приближался к горам.

Спустился в русло высохшей реки и пошел по нему. Берега скрывали его, но здесь под ногами была не всепоглощающая пыль, а лоснящаяся галька, и иногда раздавался резкий стук или скрежет, как будто приоткрывалась тяжелая дверь на ржавых петлях.

Через некоторое время впереди показалось какое-то строение. Джанад знал, что это брошенная мельница. Наверное, лучше было бы ее обойти. Джанад раздумывал… и пошел прямо, вглядываясь в черные провалы в освещенных стенах мельницы. Если людей нет здесь, то дальше уже вряд ли кто-то будет. Он не сводил глаз с черного прямоугольника входа в полуобвалившуюся башню. Вход чернел пастью. И Джанад сам шел туда.

Он поднялся к мельнице, подошел к дверному проему, заглянул внутрь.

Пахло пылью и глиной.

Лунные клочья белели на кучах глины. Верх стены внутри был ярко освещен, даже глаза слепило – и показалось, что это – странный день, странное солнце. Джанад еще раз окинул развалины взглядом, попятился и пошел дальше.

Он шел уже среди гор: с одной стороны они были довольно высокие, темные, как кипы черного руна, настриженного гигантом-пастухом из сказки о Синдбаде, и только верхушки белели от луны, а справа лежали невысокие и округлые, как сыры, белые холмы. Где-то под ними должны быть заброшенные кяризы. Жаль, что не у противоположных гор, ведь именно там Джанад собирался устроиться.

Он снова думал о Шамсе, колодезном халифе. Вот кто знал все подземные пути.

Луна уже наполовину зашла за вершины, и складки гор стали еще чернее, а над долиной от изломанных вершин до округлых холмов протянулась струна, косо разрезавшая воздух и отделившая свет от мрака.

Джанад прошагал еще вперед – и внезапно увидел мерцающую поверхность зеркальной необъятной чаши.

Клянусь небом и идущим ночью!

А что даст тебе знать, что такое идущий ночью?

Звезда пронизывающая.

Поистине, над всякой душой есть хранитель.

Пусть же посмотрит человек, из чего он создан!

Создан из воды изливающейся.

Выходит она из хребта и грудных костей.

Поистине, Он в силах вернуть его снова,

в тот день, как будут испытуемы тайны.

И нет у него ни силы, ни помощника.

Клянусь небом, обладателем возврата.

И землей, обладательницей раскалывания.

Это, поистине, слово решающее, и это – не шутка!

Они ведь замышляют хитрость.

И Я замышляю хитрость.

Дай же отсрочку неверным, отсрочь им немного![65]

Но уже гладь водная гасла, луна скатывалась за горный кряж, и струна света и тьмы оборвалась.

Дойдя до озера, Джанад снова наполнил бутыль в верблюжьей веревке, ополоснул лицо. Некоторое время он шел берегом, разглядывая склоны слева. Увидев ущельице, расколовшее кряж, приостановился. Неизвестно, куда оно уводит. Он направился дальше между озером и горными склонами. И остановился на дороге. Она шла параллельно ущельицу по распадку, перерезая кряж, а у озера поворачивала и тянулась, серея в предрассветных сумерках, вдоль берега.

Джанад пошел по обочине, не оставляя следов в пыли, налево, в глубь кряжа; впрочем, недалеко. Высмотрев вверху нагромождение почти квадратных, как игральные кости, валунов, свернул и полез по осыпи.

На рассвете там-сям в камнях и кустиках дикой розы засвистели птицы.

Только наверху, затратив на подъем почти час, Джанад подумал, что сильно рисковал, избрав этот путь. Ведь на дороге в любой момент могла показаться машина. Хотя, может, ему и удалось бы затаиться, слиться с камнями и предутренними сумерками.

Он утер лицо концом чалмы, отхлебнул из бутыли. Воду надо беречь, днем к озеру не сунешься.

Да, он рисковал, но кто знает, можно ли быстро выбраться сюда с другой стороны. Уже светает. Уже где-то за озером краснеет полоска зари. Днем перемещаться опасно.

Место показалось удобным. Джанад просунул между валунами ствол «Ли-Энфильда», закованный в дерево, повел им вправо-влево; обойдя свое укрытие, раскидал камни, чтобы не мешали. Еще раз примерился, прицелился…

Если бы в нужный момент эти валуны рухнули вниз.

Господь обратил в прах гору одним взглядом, когда Муса захотел Его лицезреть.

Моджахеды делают это все-таки с помощью взрывчатки.

Растущий свет менял цвет неба и каменных склонов, вода густо синела.

Памятуя о том, что Коран на заре имеет свидетелей, Джанад встал на молитву – так, чтобы валуны надежно укрывали его.

Приближающуюся машину он отлично расслышит в посвисте и щебете редких птиц.

Джанад разглядывал дорогу. Она была сера и пустынна, как будто пролегала где-то по лунной поверхности. Дорога еще была в тени. А озеро и берега его рыжели от солнца, небо сияло. Утренняя бодрость, возбуждение прошли. И здесь надо было ждать, запастись терпением. Но все-таки здесь шансов исполнить кисас[66]было больше.

В Кабуле высоколобые господа морщатся при упоминании этого обычая, считая его варварским. Как, впрочем, и другие обычаи.

Но те, кого он ждал здесь за камнями, сами это выбрали.

И против них – поворот зла.

Пророк освятил это своим именем и именем Господа, в каких бы книгах они ни скрывались… Няхматулла слишком ироничен.

«Горе всякому лжецу, грешнику!

Он слушает знамения Аллаха, читаемые ему, а потом упорствует, возносясь, точно не слыхал их. Обрадуй же его вестью о мучительном наказании!»[67]

Солнце выше поднималось над озером, переплавляя воду в золото, как великий алхимик. Джанада еще укрывали кубы камней, брошенные чьей-то рукой на эти нарды.

Споры друзей уже не имели никакого значения. Он знал, что ему делать. Он полностью доверился обычаю.

И каким-то образом все сошлось: он приехал сюда и не последовал за ушедшими, а остался. Это было явным свидетельством какого-то замысла. И сейчас он жалел лишь о том, что потерял столько времени и сразу не занялся поисками «Ли-Энфильда» на руинах дома дяди Каджира: тогда бы он достойно угостил тех солдат, ломавших ветки в садах и утащивших дверь. Но все-таки он отыскал винтовку, вот она лежит на камнях, тяжелая, с царапинами на прикладе, с выщербленным цевьем, перехваченным металлическим кольцом, с истрепанным кожаным ремнем и клеймом на ствольной коробке. Хорошо различима надпись:Lee ENFIELD.

Что это, имя человека, придумавшего ее, или название какого-то места, фабрики в Англии?

Англия покорила полмира, но так и не смогла пленить эти камни. Вот бы он удивился, этот джентльменLee, увидев Джанада с его изобретением. Причудливы пути вещей. Что уж говорить о человеческих судьбах.

Джанад здесь, и, значит, он исполняет предначертанное. Буквально написанное в его книге.

Ведь настоящая судьба прихотлива.

И ее рисунок начал проступать еще в жизни дяди Каджира. Может быть, тогда, когда дядя Каджир подружился в армии с Кокуджаном. И Джанад попал в Кабул – в блестящую пеструю столицу из нищей степи на пыльном плоскогорье. Конечно, и он наделен какими-то способностями, с легкостью запоминает стихи, целые главы из «Шах-намэ» и «Пяти поэм» Низами (не говоря о благородной Книге, которую он выучил еще в деревне), правила, даты; филологические трактаты ему так же интересны, как забавные истории Аль-Джахиза или Ибн Абу Раббихи; его ответы всегда с любопытством выслушивают преподаватели и аудитория; а по ночам в доме часовщика на Шер-Дарваз в своей комнате Джанад, отложив конспекты, открывал картонную затертую папку, на которой было написано:

ПЕСНИ ВЕРБЛЮЖЬЕГО ПОГОНЩИКА

Да, и то, что дядя Каджир выиграл на бегах приз – «Ли-Энфильд», – тоже линия этого рисунка. И многое другое, множество мелочей, на первый взгляд незначительных, а потом вдруг оказывающихся важными.

Неугомонный и отважный дядя Каджир одно время водил караваны. Он хорошо изучил повадки бактрианов и более выносливых дромедаров и участвовал в бегах в Северо-Западной провинции[68], где и выиграл приз: «Ли-Энфильд» 1916 года. Но однажды караван ограбили ночью, в сильный дождь, дядя так и не успел воспользоваться винтовкой; когда его разбудили, бандиты были далеко. Вверять судьбу караванов после этого ему уже никто не хотел, и дяде пришлось вернуться домой.

С тех пор он хранил «Ли-Энфильд» в специальной нише, завернутым в тряпку. Там же и патронташ из красной кожи. Винтовку Джанад нашел довольно быстро, а патронташ пришлось поискать. Может быть, дядя пытался отстреливаться? Но успел лишь схватить патронташ? Как все было? Ведь это тоже где-то записано.

«Не вкусят они там смерти, кроме первой смерти…»[69]

Первая смерть? А вдруг – и единственная?

Если душа сильнее смерти, значит, она должна быть и сильнее мира, где смерть правит.

Но… вот я здесь один среди камней, и моей душе никто не откликается: ни мать, ни Шамс, ни дядя Каджир. Хотя этот мир налег на них всего лишь толщей глины. И они замолчали.

Стоят в тени.

Они на обратной стороне страницы, перевернуть которую я бессилен. А сквозь нее ничего не пробивается.

Сейчас рядом со мной мог бы быть Шамс. Он знает, как отсюда уйти по подземным галереям. Якуб-хан тоже был бы хорошим напарником. Даже Няхматулла, если бы, конечно, он не верил русским. Но – не Кемаль-эд-Дин.

Джанад представил его удлиненное лицо, полуприкрытые веки, тонкий изогнутый нос, резко очерченные губы… Нет, с ним хорошо бродить в беседах по улочкам Кабула, рассуждая, едины ли для Эмира вселенной дар-уль-ислам и дар-уль-харб[70], ведь харибы же люди писания… И не правы ли питающие надежду[71], которые утверждали, что поклонение Единому Богу по христианскому обряду или даже языческому всех уравнивает и делает братьями. На самом деле все единобожники – мусульмане, и прежде всего – иудеи. И христиане, но они лишь заблуждаются, считая Ису сыном Аллаха, которого не убили, не распяли, нет! это только представилось им, крест – знак позора, Господь не мог этого допустить и вознес Ису, сына Марйам, бывшего только посланником, а разве этого мало? Зачем же говорить, что у Господа был ребенок?

Когда-нибудь эта истина откроется: все единобожники – мусульмане, утверждает Кемаль.

Ну а пока они воюют.

И Джанад вступил на путь малого джихада – джихада меча.

А Кемаль осуществляет джихад большой – джихад сердца и пребывает сейчас на стоянке таваккул – упования. Вот почему он остался в Кабуле, не боясь тех ребят, хватающих людей средь бела дня. Он полностью предался судьбе и воле Аллаха.

А если человек наделен судьбой, она сбудется.

Но и Джанад чувствовал, что не противоречит судьбе. У него возникало какое-то чувство совпадения… Эти валуны, как игральные кости, пыльная серая дорога внизу, озерная голубизна, «Ли-Энфильд» с лоснящимся прикладом темно-вишневого цвета, в царапинах, с пахучим растрескавшимся ремнем, бутыль в грубой веревке из верблюжьей шерсти, цадар с увязанной в нем едой; ночная дорога сюда, тишина плоскогорья, сухое русло реки, полуразрушенная мельница – во всем было что-то убедительное и единственно возможное, нет, единственно приемлемое, созданное для него, Джанада, студента Кабульского университета. И надо лишь не оплошать и пройти узким путем воина до конца.

Уловив легкий шорох, Джанад скосил глаза. Кустик дикой розы, вцепившейся перекрученными корнями в землю среди камней, качнулся.

Среди веточек с засохшими желто-бурыми крошечными цветками мелькнул стремительный влажно-упругий тонкий черный длинный жгут, и из-за камня медленно, осторожно высунулась тупая мраморно-землистая морда с большими песочными глазами; пятипалая лапа застыла. Мгновенье варан смотрел на человека – и, угрожающе раздув шею, зашипев, изогнулся и исчез в солнечном блеске. Крючковатая роза-карлик покачивалась, задетая толстым хвостом.

Джанад взялся за бутыль. Вода была теплой.

Камни вокруг плавились. Длиннополая рубашка напитывалась потом. Лицо огневело. Наверное, надо было выбрать другое место. Не спавший всю ночь Джанад таращился на дорогу… Но по ней никто не шел и не ехал! Джанад уже ни о чем не думал, никого не вспоминал, осоловело глядел, глядел на дорогу между квадратных валунов, и солнце ему казалось каменной глыбой, давившей на него. Есть нисколько не хотелось. Заползти бы куда-нибудь в тень, в прохладный грот. Или окунуться в озеро. Но озеро было как будто на чужой территории, в другой стране, он не мог к нему приблизиться… Если только оставить винтовку, снять патронташ. Но ведь он пришел сюда не для этого.

Винтовка была горячей, будто из нее уже стреляли. Джанад ослабил хватку, вытер ладони о рубаху.

Мудрый обычай предков омывать клинок во вражеской глотке!.. Каждый день, каждый шаг, глоток воздуха кровного врага мучителен для мстителя.

Твоя жизнь переплелась с жизнью этого неведомого человека. Его жизнь душит тебя. И только смерть принесет облегчение. Смерть этого человека. А ты неуязвим.

«Не сомневайтесь в этом и следуйте за Мной. Это – прямой путь»[72].

Так он взбадривал себя.

Джанад жадно пил из бутыли. Пролившиеся капли потекли по бороде, сползли на рубашку, и пятнышки тут же испарились. Жаль, что не все кармашки патронташа забиты, всего – шестнадцать патронов. Будет ли удачным каждый выстрел?

А что, если они попытаются схватить его?

Джанад огляделся.

Прямо за ним поднимался серый склон, завершаясь округлой башкой. Напротив тлела в солнце другая вершина – нет ли между ними распадка?

Джанад не знал, идти ли ему прямо сейчас на поиски пути отступления или дожидаться вечера. Стоило пройти и по направлению к озеру, вдруг там есть более удобное место, где можно спрятаться от солнца. Джанад лежал среди раскаленных камней. Что, если появится машина, а он в это время будет искать проход? Хорошо бы знать точно, как поступать. Сейчас ему нельзя ошибаться.

Но ведь сказано: «Не бросайтесь со своими руками к гибели»[73].

Джанад еще понаблюдал за дорогой, наконец отполз, встал и направился по склону в сторону другой вершины, все время поглядывая направо и стараясь так идти, чтобы его нельзя было увидеть с дороги. Но вот валуны остались позади. Голый склон уходил прямо к дороге. А впереди, кажется, была седловина. Распадок? Чтобы добраться туда, надо было метров сто двигаться по совершенно открытому склону. Если в это время на дороге покажется машина, его сразу засекут. Велят спуститься или сразу откроют пальбу – да, если увидят ружье. Оставить «Ли-Энфильд» в камнях? Кто его здесь найдет. Джанад с неохотой снял с плеча увесистое ружье, сунул его между камнями. Расстегнул пряжку патронташа, серого от въевшейся пыли, и присыпал его галькой. После этого он с минуту напряженно прислушивался: солнечный воздух был глух, – и Джанад быстро пошел по голому склону.

Да, это был распадок; Джанад уходил по нему прочь от дороги, все еще опасаясь появления машин, окрика. Но было тихо. Он слышал только вздохи камней под ногами и собственное дыхание. Распадок уводил в глубь кряжа. Джанад видел впереди нависающие скалы с тенью. И когда до скал оставалось шагов пятнадцать, внезапно услышал шум двигателя. Это было невероятно, и в первое мгновение он оцепенел: шум раздавался не сзади, а спереди, и он быстро надвигался – как будто по этому распадку, заваленному обломками, мчалась машина.

Этого не могло быть!

Но это так и было.

Джанад бросился тем не менее вперед, навстречу этому звуку, убегать больше было некуда. Свернул, метнулся к скалам, упал на живот и втиснулся под нависающую глыбу, не слыша треска лопнувшей на плече рубашки, не чувствуя боли, рокочущий звук наполнил распадок, выворачивая глаза, Джанад увидел тень грохочущего паука, быстро перебирающую лапами, ползущую по дну распадка. Железная тень пробиралась дальше, уже миновав укрытие безоружного студента, ощупывая камни и складки, свистя и стрекоча с такой силой, что даже скальную глыбу над Джанадом проняла дрожь. Джанад проглотил комок. И только теперь расслышал и второй вертолет, двигавшийся где-то сбоку. Джанад был ошеломлен. Кровь в жилах клокотала, мешала думать, слушать, пот заливал глаза, жгло левое плечо.

Как же так? Значит, он неверно поступил, избрал не тот поступок? Шел навстречу смерти? Ведь это сама смерть прострекотала в воздухе отточенными клинками. Эти уже не разбираются, бьют без предупреждения. Стоит кому-то из каравана запаниковать – все обречены, Джанад слышал об этом. Под их огонь попадали шоферы с мирным грузом и даже автобусы, велосипедисты. Они рыщут повсюду, летая очень низко. Заслышав их стрекот, пастухи бросают отары и ищут укрытия. Джанад был свидетелем, как в автобусе, выехавшем из Кабула, все забеспокоились и многие побледнели, когда сразу после Майданшахра в небе появились вертолеты, и старик, сидевший рядом, закрыл глаза и зашептал молитву. А Джанад разглядывал пятнистые вытянутые машины с короткими плавниками-крыльями, было в них что-то рыбье, хищное, беспощадное, у него даже мелькнула мысль, что эти машины сами, без людей летают, озирая все выпуклыми большими глазами и принюхиваясь, поводя округлыми закопченными рылами.

Но почему он не сумел загодя их услышать?

Они летят очень быстро, а горы, по-видимому, до времени препятствуют звуку.

Джанаду не хотелось думать, что было бы, если бы он только входил в распадок.

С этим железным Шайтаном он не смог бы сразиться, даже если бы был Исфандиаром, пришла глупая мысль. Львы, слоны и ведьмы и даже птица Симург не сравняются с этой хитрой и быстрой машиной.

Но, говорят, их тоже сбивают, вспомнил он. Только не «Ли-Энфильдом». А где взять такое оружие. Один выстрел – и машина рухнет. Есть большие вертолеты, которые везут сотню, две сотни человек. Один выстрел – и с неба посыплются сотни кафиров.

И такое оружие есть, его привозят из Пакистана и Ирана – если караван не заметят и не расстреляют с земли или с неба. Путь такого каравана – как дорога по бесконечному мосту Сират[74].

Дяде Каджиру предлагали эту работу, как старому караванщику. Но он отказался.

…Вот о чем, наверное, поют уцелевшие верблюжьи погонщики: о ракетах в тюках, ночных переходах и рыщущих в небе джиннах со звездами на бортах.

Джанад лежал под глыбой и думал, что вот-вот встанет и продолжит обследование распадка, еще немного отдохнет, все-таки он подустал за эту ночь и этот день, ночь и день казались необычайно длинными, да и день еще был в разгаре, он не закончился; Джанад еще успеет подежурить над дорогой… Но как трудно стать моджахедом. Простейшая вылазка, засада оборачивается головоломкой. Это оттого, что ты один. А если бы ты был с людьми того же Гвардейца, все было бы иначе.

Неизвестно.

Зато мне легче скрываться.

Я один.

И никто не ведает, где я. В Кабуле считают, что дома. А где мой дом? Дом пропал, пропал и Джанад, студент Кабульского университета. Скорее всего, я никогда не вернусь туда.

Отныне он будет учиться другим вещам. Игре в нарды, где кости – кубы валунов. И партнер неумолим и жесток.

Джанад очнулся в темноте.

Хотелось пить.

В первое мгновенье он ничего не понял – что с ним случилось? Дернулся – и тут же почувствовал боль в левом плече. И уже он все знал, как будто бросил взгляд на карту, где все было размечено. Эта карта развернулась перед ним, как будто с нею управлялся историк Тадж-Момад.

Джанад выполз, стараясь не задевать левым плечом за глыбу. Над распадком горели звезды.

«Поистине Аллах прекрасен и любит Он красоту», некстати вспомнилось.

Джанад ощупывал плечо. Разорванная рубаха присохла к ране.

Наверное, сорвал кожу… Джанаду вдруг сразу стало ясно, что днем он получил еще одно подтверждение судьбы.

Ты наделен ею.

Окажись он на своей позиции над дорогой, сверху сразу обнаружили бы его, не с одного, так с другого вертолета. Валуны скрывают от дороги, но сверху его отлично разглядели бы. И, значит, он верновыбирает.

Бисмилля!

Идя по распадку навстречу вертолетам, он должен был погибнуть, а он остался жив.

Бисмилляхи-р-рахмани-р-рахим!

Скажи: Он – Аллах – един,

Аллах, вечный;

не родил и не был рожден,

и не был Ему равным ни один![75]

И я вернусь в Кабул, в сень платанов в парке Бабура над городом, о котором тосковало в Индии сердце Великого Могола. И будет Господь мною доволен. И ничего не пропадет даром. Золотые песчинки Амударьи и серебряный цветок в ноздре Умедвары, разные глаза часовщика Кокуджана, карта-птица древних арабов, песни дяди Каджира и джихад сердца Кемаля.

«А причина в руках судьбы – гнилая нитка».

В разгромленном кишлаке я потерялся, я был унижен и раздавлен. Но я нащупал концы и связал их накрепко. И в этом мне помогла благородная Книга, мать Книг, чье заступничество будет принято, и защитник, чьим словам верят. Я приобрел у Господа эти события: путь по ночной степи, остановку у мельницы, ожидание над дорогой, спасение под скалой.

Джанад ощутил спокойствие, подумав обо всем этом, словно его вздох совпал с могучим движением воздуха под звездами.

Господь создает множество поступков, а мы их выбираем, и, значит, мы свободны.

…Он шел дальше по распадку. И вскоре склоны сдвинулись, началось ущелье. Джанад надеялся, что это и есть то ущелье, выходящее прямо к озеру. Он был уверен, что это так. Звездное небо со дна ущелья казалось необычно ярким, узким, но неизмеримо глубоким, далеким. И он снова вспоминал слова пророка о Книге: «В ней есть звезды, а за этими звездами еще другие звезды. Ее чудеса бесконечны, а упоминаемые в ней удивительные вещи не устаревают. В ней зажжен светоч…»[76]

Какие чудеса тебе еще надо? Летать как муха? Или плавать как рыба? А рыба мечтает о миллионной доле наших знаний – чтобы уходить из сетей. Ей достаточно было бы одного слова. Рыбы собрались бы вокруг него, как у кормушки, как муравьи у кристаллика сахара, как астрономы у телескопа. Это слово было бы для них непостижимо прекрасным и многообразным, безмерным, как солнце.

«Если бы море было чернилами для слов Господа моего, то иссякло бы море раньше, чем иссякли слова Господа моего, даже если бы Мы добавили еще подобное этому»[77].

Хафиз, декламирующий благородный Коран от Открывающей суры до суры последней, не отважится заявить, что он прошел всю дорогу. Но скажет, что услышал напев то ли ветра, то ли звезд, идя берегом моря; а этот напев доносился откуда-то из мглы морской, но у него не было лодки, чтобы достичь этого места; а если бы он и достиг, то обнаружил бы, что звучание идет из глубин; и пусть он окунулся бы и поплыл, но разве измерил бы глубину Дыхания?

О благородной Книге написан Арафат[78]толкований. И что, стала она так же понятна, как букварь?

…Все-таки чаще остальных кабульских друзей Джанад вспоминал Кемаля. И не Якуб-хан был рядом с ним.

Ущелье забирало влево, влево – и раскрылось в степь и небесную ширь с мерцающими звездами. Поперек лежала, млечно серея, дорога. Вдоль нее – по руслу реки – и пришел сюда Джанад. Он это понял, выйдя из ущелья и увидев озеро.

Аллаху принадлежит этот мир.

Бисмилля.

Осмотревшись, Джанад приблизился к дороге, пересек ее, зачерпывая сандалиями теплую густую пыль, и направился к озеру. Озерный дух примешивался к запаху пыли и полыни. Воздух здесь был мягче, чем в ущелье, дышалось легко. Джанад спустился к воде, казавшейся непроницаемой, присел на корточки, тронул черную гладь, ощутив ее прохладу и податливость. Зачерпнул воды и начал пить. Струйки стекали за воротник, по бороде. Он снял чалму и ополоснул голову. Вода хмелила, как вино Индуса с Кривого колена. Озеро расстилалось под звездами, скрываясь в ночи. И из глубины ее доносились равномерные звуки. Наверное, в крепости, где размещался афганский гарнизон, работала дизельная электростанция. Может, солдаты смотрели кино. И писали письма своим родным, если те – да и сами солдаты – были грамотны. Или готовились к новымподвигам, чистили оружие, собирались на очередную вылазку.

Против них – поворот зла.

Джанад тоже подготовил кое-что для них. Хотя, конечно, лучше бы это был русоволосый, а не те, что живут в крепости. Его будет легче убить.

…Он вздрогнул, глянув влево, мгновенно пожалев об оставленном «Ли-Энфильде». Но это был краешек луны, восходящей из-за холма. Несколько секунд Джанад следил за ней, испытывая необъяснимую тоску.

Возвращаясь в ущелье, в одном месте Джанад увидел… точнее, вдруг почувствовал беспокойство. Он огляделся. Но луна еще не проникла сюда ослиным глазом, и что-либо различить в двух десятках шагов было невозможно. Он пошел дальше, снова жалея, что не взял винтовку. Это его лучший спутник – «Ли-Энфильд» с тяжелым прикладом, выщербленным цевьем, охваченным металлическим кольцом, с пулей в зеркальном горле: одно движение пальца, давящего на упругий крючок…

Джанад так никого и не увидел в ущелье, но почувствовал, что самый воздух наэлектризован чьим-то присутствием.

Наверное, это был зверь, мягко ступающий по камням, темный, сливающийся со скалами.

Выйдя на склон у дороги и миновав открытое место, Джанад начал шарить в камнях, отыскивая винтовку. Ему это удалось не сразу. В голове пронеслись всякие предположения. Кто и как мог ее найти? Но наконец пальцы наткнулись на гладкое плотное дерево среди камней, Джанад нащупал прохладный шар затвора, потянул, тот плавно подался; убедившись, что патрон на месте, он двинул шар затвора вперед, и металл щелкнул, словно над ухом склонилась птица Кикнус[79]. Джанад поморщился. И одновременно он испытал облегчение. «Ли-Энфильд» был с ним. Он опоясался широким ремнем с кармашками, застегнул пряжку. От «Ли-Энфильда» зависит теперь его жизнь. И в нем таится чья-то смерть, стремительная или мучительная, но справедливая. Пуля в стальном зеркальном горле.

…Однажды осенью задул ветер, «Ли-Энфильд» тихо завыл за плечом дяди, и тот, рассмеявшись, начал ему подпевать. Дядя Каджир знал не только верблюжий язык, но и язык оружия. Он метко стрелял. Мне бы его зоркость.

Каменные кубы своих бойниц он разглядел и в темноте. Здесь лежали цадар с едой и бутыль, оплетенная верблюжьей веревкой. Воды оставалось совсем чуть-чуть. Надо было прихватить бутыль с собой. Это большая оплошность. Джанад сел, прислонившись спиной к валуну, винтовку положил рядом, развязал цадар. Запахло подгорелыми лепешками и яблоками. Он бережно отрывал куски лепешки, хрустел яблоком, наблюдая, как над вершиной растет ореол приближающейся луны. Сейчас бы он поел хотя бы сушеного мяса. Не говоря уж о кебабе[80]. И не отказался бы от виноградной патоки.

А шейхи, о которых рассказывал Кемаль, отправлялись даже в Мекку без крошки съестного. Такова была сила их упования.

Он допил воду, аккуратно увязал оставшуюся пищу в цадар, вытянул ноги, прикрыл глаза. За водой надо было идти прямо сейчас.

И он заставил себя встать и пошел – не к распадку, это все-таки долгий путь, по которому, возможно, придется отступать, а прямо к озеру по склону горы.

На краю склона возвышалась растрескавшаяся скала, почти напротив белел в свете луны низкий холм на берегу. Удобное место. Но дорога внизу ведет к заброшенной мельнице, ею пользуются редко. Джанад обошел скалу и по осыпи довольно быстро спустился к озеру – это не то что кружной путь по ущелью – и наполнил бутыль водой.

Возвращаясь, он пошатывался и спотыкался от усталости; у своих валунов лег на спину. Чалма была как подушка. В лицо светила луна, мешала спать. Но он спал.

…Ци-тии!.. – пропела на рассвете птица, Джанад не слышал.

Солнце вставало над озером. Взойдя выше, проникло сквозь щель между валунами и наполнило его открытый рот золотом, будто арабский владыка, одаривший поэта за несравненную касыду. А он спал, прижавшись щекой к прикладу, и не слышал ни птиц, ни показавшихся на дороге машин: три грузовика и два бронетранспортера проехали мимо.

И лишь когда утренний ветерок запел нежно в стволе «Ли-Энфильда», Джанад с улыбкой открыл глаза.

Улыбка сразу пропала. Перед ним был все тот же склон горы, рядом квадратные валуны. Джанад посмотрел на пустую дорогу.

Новый изнурительный день разгорался над камнями и водами.

По кусту дикой розы полз муравей.

Солнце шло в гору.

Камни да глина – все плоскогорье. Лишь здесь озеро. Но и его оседлали.

Книга этого плоскогорья из глины.

Джанад вспомнил Абдул Вахида, деревенского учителя в пиджаке, сером свитере, серых шароварах, с кудрявой и большой бородой, как у ассирийского царя Ашшурбанапала.

Когда Джанад уезжал в Кабул, тот просил не забывать его и помянуть в поэме – а то, что деревенский подросток станет поэтом, для него было истиной, – пусть даже на самой последней странице; он хотел бы упокоиться там, а не в глине, ведь на самом деле это будет второй его жизнью. Абдул Вахид в это верил.

…На камень поблизости опустилась желто-серая птица, пробежала, качая длинным черно-белым хвостом, к кустику, по которому полз муравей, зыркнула на Джанада и тут же взлетела, свистнув: ци-ти!

И тут же послышался взрыв.

Джанад резко повернулся.

С озера донесся второй взрыв, неотчетливый, глухой, какой-то утробный. Джанад быстро окинул взглядом небо, вершины, дорогу, склоны. Через минуту-другую снова раздался взрыв. Джанад перевернулся на бок, сел, прислонившись к валуну. Винтовку держал на коленях. Что это может быть? Он прислушивался.

И звук взрыва покатился по склону, еще один. Джанад нащупал бутылку, прицепил ее к поясу.

Если до сих пор он верно присваивал поступки, значит, должен действовать и дальше и ни в чем не сомневаться. Смерть давно рядом. После гибели матери, Шамса, дяди Каджира между ним и смертью никого не осталось. Не отец, а мать была этой преградой. И теперь ему остается только приобретать у Господа лучшее из предопределенного и надеяться на точность «Ли-Энфильда».

Джанад встал, огляделся и быстро и бесшумно двинулся вдоль цепочки валунов, похожей на чей-то хребет. Он шел в сторону озера.

«А если вы боитесь, то молитесь…»

Но Джанад не боялся. Он был уверен, что все это записано в его книге.

И если Няхматулла прав и Бог ушел в книги, то он и встретит Его здесь, в конце этой книги.

Озеро лежало перед ним, сияя глубиной. Но чтобы хорошенько все осмотреть, надо добраться до серо-черной, пестрой скалы. А здесь уже открытое место. Джанад озирался и не различал ничего, кроме воды, солнца, камней. Может быть, что-то происходит в гарнизоне? На него напали или начались учения…

Но взрывы звучали совсем близко. Поколебавшись, он побежал – к скале.

Отдышался, прислонившись к скале плечом. Просунул голову под ремень «Ли-Энфильда», чтобы освободить руки, и полез вверх, цепляясь за теплые пыльные камни. Ладони были влажные и к ним липла пыль. Рубашка напитывалась горячим остро пахнущим потом.

Взобравшись на скалу, он обмотал лицо свободным концом темной чалмы и медленно начал приподнимать голову.

На берегу у подножия покатого холма были люди. Не на берегу, а в воде.

Они плавали. Никаких машин поблизости. Что это значит? Пришли пешком из крепости? Зачем? Так далеко идти, чтобы выкупаться? Кто они?

Джанад напряженно смотрел.

Эти люди кого-то искали, кружили…

В воде как будто белели обрывки бумаги или клочья пены. И они их собирали, приближались к берегу, вышвыривали что-то на камни… Да это была рыба. Она шевелилась и подпрыгивала на камнях. Полуголый человек собирал ее в мешок. Из-за холма появился еще один, голый, светловолосый. Разбежавшись, он бросился в озеро. Вспыхнула волна на солнце. Да это кафиры! Они ловят рыбу.

В кишлаке мало кто ел рыбу. Дети пастуха однажды наловили весной в подземной речке маринки, зажарили ее в степи на костре – и у них начались судороги, пошла пена изо рта, двоих так и не смогли спасти.

А этим все нипочем.

Так вот с кем связана была все эти дни и ночи моя жизнь.

А ты тот, с кем связана их смерть.

Не надо рассуждать, мой мальчик.

Склоны холма перед озером были пусты. На дороге тоже никого и ничего. Возможно, машина за холмом. Джанад осторожно снял ремень с шеи, собираясь пристроить горячий «Ли-Энфильд» на камнях, – и в тот же миг почти напротив на макушке покатого холма увидел солдата. В следующий миг солдат должен был выстрелить. Но он промедлил. И Джанад успел рассмотреть его.

Часовой лежал на боку, одежда его сливалась с выгоревшим ржаво-серым холмом. Вот почему Джанад сразу его не заметил. Он судорожно вдохнул горячий воздух, не смея даже вытереть пот, заливавший глаза.

Часовой рыбаков продолжал лежать, подперев голову рукой, на боку и смотрел прямо перед собой. Матерчатая зеленовато-песочная панама была сдвинута на затылок, лоб рассекала складка, Джанад ясно ее увидел, даже не удивляясь внезапной остроте зрения. Удивило его другое. На камнях перед часовым светлел прямоугольник бумаги. Часовой читал. Несомненно. Об этом говорила и его беспечная поза. Автомат тускло блестел рядом. Он не видел Джанада. И что было написано в его книге?

Джанад задержал дыхание. Он уже знал это.

Часовой перелистнул страницу.

Примечания

1

В основе рассказа лежат факты, которые приводят в своих документальных повествованиях генерал Варенников и военный журналист Ткаченко, а также другие участники этих событий, но рассказ – не документальный. (Примеч. авт.)

2

Друг(фарси).

3

Система колодцев.

4

Дэв – злой дух персидской мифологии.

5

Товарищ майор.

6

Индийский музыкант и философ (1882–1927).

7

Хорошо!

8

Пункт хозяйственного довольствия, то есть кухня.

9

Неуправляемые реактивные снаряды.

10

Межзвездный ускоритель(англ.).

11

К. 34: 18.

12

Халифа – мастер.

13

Жевательный табак.

14

Плетеная кровать.

15

К. 3: 163.

16

Демократическая Организация Молодежи Афганистана.

17

Пустин – овчиный полушубок.

18

Человек, знающий Коран наизусть.

19

Сейр – семь кг.

20

Каракулевая шапочка.

21

Соответствует X веку европейского календаря.

22

Грузчик с тележкой.

23

Густые топленые сливки.

24

Сок индийской конопли.

25

Антикварные лавки.

26

У селения Майванд афганские войска нанесли поражение англичанам в 1880 г.

27

Государственные языки Афганистана.

28

Муса – Моисей.

29

Башшар ибн Бурд – доисламский арабский поэт (696–783).

30

Усадьба, поместье.

31

Новый год, 21 марта.

32

Название базара.

33

Войлочная шапка вроде берета, традиционный головной убор нуристанцев.

34

Кафиристан – Страна неверных; Нуристан – Страна света.

35

От «харб» – запад, то есть западный, иностранец.

36

Иисус Христос.

37

В Афганистане месяцы носят названия созвездий зодиака, месяц Близнецов – джауза – май.

38

Саур – апрель.

39

Царандой – милиция.

40

Хавва – Ева.

41

Господина.

42

Кабульская тюрьма.

43

К. 96: 1–5.

44

Каирский университет.

45

Зеленая чалма – отличительный знак совершивших паломничество в Мекку.

46

Гебры – зороастрийцы.

47

Поэма «Окруженный стеной сад истины».

48

Ибрахим – Авраам.

49

Афганская энциклопедия.

50

К. 85: 1–7.

51

«Сура» в переводе с арабского означает «ряд камней в кладке».

52

К. 8: 66.

53

Терьк – опиум.

54

К. 2: 186.

55

Шурави – советские.

56

«И когда ты читаешь Коран, Мы делаем между тобой и теми, которые не веруют в последнюю жизнь, завесу сокровенную». К. 17: 47.

57

Сушеный овечий сыр.

58

Аскар – афганский солдат.

59

Саид Джагран – полевой командир.

60

Начальная часть формулы: «Именем Аллаха милостивого, милосердного» – «Бисмилляхи-р-рахмани-р-рахим».

61

К. 9: 99.

62

Зикр – богопоминание.

63

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного, Хвала Аллаху, Слава Аллаху».

64

К. 2: 240, 244.

65

К. 86: 1–17. Идущий ночью.

66

Кисас – воздаяние равным.

67

К. 45: 6–7.

68

Территория Пакистана, населенная преимущественно пуштунами.

69

К. 44: 56.

70

Мир ислама и мир Запада/войны.

71

Мурджиты, сторонники этой и других идей, получивших распространение в VII–VIII вв.

72

К. 43: 61.

73

К. 2: 191.

74

Тонкий, как лезвие, мост в рай.

75

К. 112: 1–4.

76

Книга о Святом Коране.

77

К. 18: 109.

78

Горные вершины к востоку от Мекки.

79

То же что и Феникс.

80

Мясное блюдо.

Content

Олег Ермаков Арифметика войны

По обе стороны Млечного Пути

Блокнот в черной обложке

Один

Боливар

Русская сказка

Сад

«Кашмир»

Афганская флейта

Вечный солдат

Сон Рахматуллы

Шер-Дарваз, дом часовщика

Примечания