Наталья Лебедева

Племенной скот

© Н. Лебедева, 2010

© ООО «Астрель-СПб», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Моему папе

Зачин

1. Дед Сергей

Дед Сергей сидел на скамейке перед домом. Руки его опирались на посох, глаза слезились и щурились от яркого света, по лицу пробегали прозрачные тени березовых листьев, ветер развевал длинные седые волосы и бороду. Бойкая ладная девица, подняв деда с кровати нынешним утром, долго умывала его и расчесывала частым гребнем. Теперь та же девица развешивала на веревке во дворе простыни из небеленого льна, и мокрая плотная ткань билась на ветру, пугая влажными хлопками кур.

Дед пытался вспомнить, как зовут девицу, перебирая имена внучек, но потом вдруг осознал, что всех своих внучек пережил. Правнучек же было слишком много, и имен их держать в голове он уже не мог, потому что был слишком стар.

Дед крепче сжал ореховую палку, погладил ее теплую, отполированную ладонями верхушку и заплакал без рыданий и всхлипов: просто слезы потекли из глаз по глубоким руслам морщин.

Дед Сергей не помнил, сколько он жил – сбился со счета, кажется, на восьмидесяти годах. Но вот эту ореховую палку он срезал уже после восьмидесятилетия, когда еще мог ходить и забирался порой далеко в лес.

Куст лещины рос рядом с родником. Темный мох пружинил под ногами, солнце скрылось за серыми тучами, сумрак сгустился под кронами деревьев и у корней кустов, а родник казался ярче серого света, словно мерцание рождалось глубоко под землей и струилось изнутри по голубым родниковым жилам. Дед Сергей опустился на влажный, покрытый рыжим мхом камень подле родника, долго смотрел, как бьет из земли чистая вода, и слушал тихий ее плеск. Вспоминался деду голос жены и то чистое, прозрачное счастье, которое рождалось в груди, когда она была рядом. Боль от потери с годами притупилась, но тут, подле источника, она зазвенела с новой силой. Он глотнул ледяной воды – и словно причастился. Чтобы было легче идти назад, дед Сергей срезал ореховую палку и пошел, ощущая в себе такие силы, какие не всегда бывают и у молодых.

Дед Сергей не собирался заживаться. Думал, век ему отмерен небольшой. Однако ошибся, пережил жену, дочь, внучек. Они умирали родами, умирали от новых болезней, да и от старых тоже – потому что привезенные с собой лекарства кончились быстро. Дед Сергей поначалу считал это проклятием, а потом подумал: счастье, что он смог увидеть, как разрослась и окрепла его маленькая когда-то семья.

Перед ним был большой дом и постройки из свежего теса. За домом раздавались звонкие голоса детей постарше; оглушительно вопил в самом доме народившийся только этой весной младенец.

Здесь же, перед воротами, изнывая от жары, лежали собаки, предводительствуемые белым с черными пятнами Дружком, гигантом с порванными в драках ушами. Собаки свое дело знали: не трогали домашних и не пускали чужих. Дед Сергей вспомнил самого первого приблудившегося пса и порадовался, что не прогнал его. Меж собаками бродили бесстрашные куры и холеный петух с темно-коричневым хвостом и рыжей, блестящей в солнечных лучах грудью. Дед Сергей подумал, что точно такой петух – керамический, большой – был в его детстве. Он стоял высоко на мамином серванте, и в клюве его была проделана дырочка: петух был кувшином. Маленькому Сергею всегда хотелось посмотреть, как польется через дырочку вода, а еще больше хотелось, чтобы из этого кувшина налили ему в чашку компот, но мама никогда так не делала и строго-настрого наказывала, чтобы и сам он не смел снимать петуха с полки.

Мамины руки помнились особенно хорошо: белые, пухлые, похожие на подошедшее, оживающее тесто. Он сразу вспомнил, как мама мяла тесто своими удивительными руками, и как пахли испеченные в печи ржаные пироги. Он так и не смог потом, сколько ни пытался, вернуть вкус тех пирогов – вкус детства.

Нахальные курицы в поисках крошек подошли к деду Сергею под самые ноги, и он застучал палкой, отгоняя их от себя. Куры разбежались, обиженно кудахтая, а рыжий петух оскорбился и перелетел на гниющий остов жигуленка, вросший в землю по самые окна и наполовину скрытый лопухами. Никто давно уже не обращал на остов внимания, все привыкли, что он торчит здесь, безопасный и бесполезный. Дед Сергей все хотел объяснить внучкам да правнучкам, что это за штуковина и как она работала, когда могла работать, но слушать его никто не хотел, а если и слушали, то не понимали, а только кивали головами из уважения к его седине и былым заслугам.

Бывало, подозвав кого-нибудь из малышей, дед начинал учить их азбуке, чертя в пыли палкой буквы, но детвора, стоило ему зазеваться, сбегала. Ребятишкам интереснее было лазить по яблоням да искать в лесу и на поле сладкие капли земляники. На взрослых же ложился тяжкий труд, и с зари до захода солнца домашние работали, не разгибая спины, так что учить грамоту было некогда, и редко кто мог прочесть простое слово или сосчитать хоть бы до десятка.

Дед Сергей захотел встать. Бордовая когда-то, а теперь бурая, изъеденная ржавью крыша жигуленка вызывала в нем жгучее желание вернуться в те времена, когда он был молод, а все, кого он любил, – живы. Дед оперся руками о палку, расставил пошире ноги и попытался подняться, но лишь неуклюже качнулся.

– Что, дедушко, что? – услышал он над собой ласковый голос. Женская ладонь легла на его плечо. – Плохо вам?

Дед Сергей слегка повернулся и увидел ту самую правнучку, которая расчесывала его утром и вешала простыни во дворе и имени которой он так и не смог вспомнить.

– Хорошо все, внучка, хорошо, – проговорил он слабым, едва слышным голосом и от непривычки засипел, договаривая последнее слово: разговаривать ему приходилось совсем немного.

– Может, водички вам принести? Не жарко?

– Принеси. Разжарел, – согласился дед и облизнул губы, а девушку похлопал по руке иссохшей шершавой ладонью.

– Лиза, что?! – послышался из-за сарая встревоженный громкий голос. Девушка подняла голову и, улыбнувшись, крикнула в ответ:

– Ничего, Вер, дедушко пить захотел!

– А, ну и слава богу! – послышалось в ответ.

Лиза принесла большой деревянный ковш, наполненный колодезной водой, и дед Сергей с благодарностью начал пить, вспоминая ключ, и лещину, и свет, льющийся из-под земли.

Это был май или июнь? Наверное, май, потому что лето в тот год тянулось очень уж долго…

Был май, жена вешала белье на балконе, и в открытую дверь залетал теплый вечерний ветерок. Щебетали, носясь по небу, стрижи; что-то кричали во дворе играющие дети.

Дед Сергей, молодой тогда, пятидесятилетний, включил телевизор, потому что с детских, советских еще лет привык смотреть новости каждый вечер. Он устроился на диване полулежа, подложил под затылок руку и внимательно слушал то, о чем ему рассказывали. Новости были обычными: ничего тревожащего. Главы сверхдержав готовились к экономическому саммиту. Строительство олимпийских объектов приближалось к завершению. В Сибири газифицировали деревни…

Потом случилось что-то странное. Ведущая начала читать подводку к очередному сюжету, запнулась, склонила голову, будто услышала что-то важное в маленьком, невидимом зрителю наушнике, а потом, забыв про камеру, за которой волновалась миллионная аудитория канала, повернулась в сторону. Оттуда послышались отзвуки речи: кто-то пытался докричаться до ведущей через всю студию, и микрофоны улавливали только эхо его голоса. Ведущая махнула руками – то ли удивленно, то ли испуганно – и в этот момент сигнал пропал, экран телевизора утонул в белом шуме. Дед Сергей сел на диване, пытаясь понять, что же произошло, но в следующий момент экран, тихонько хлопнув, погас совсем, и лишь несколько секунд горела в его центре зеленая точка. Буркнув, отключился холодильник на кухне. Дед Сергей пошел к выключателю, щелкнул им: света не было.

Дело казалось обычным, но смутная тревога не отпускала: все вспоминался испуганный, раздраженный взмах ведущей и то, как резко оборвался выпуск новостей, – еще до того, как отрубили свет.

– Что, электричество отключили? – спросила, выйдя из своей комнаты, дочь.

– Да, – ответил он.

– А как же мультики? – расстроилась старшая внучка.

– Дадут свет, и посмотришь, – успокоила ее мама.

Но мультиков его внучки не видели больше никогда. Да и игрушек у них почти не осталось; только сидела в углу избы растрепанная кукла «братц» с кукольной аккуратной культей – где-то в дороге у нее потерялась съемная ступня, – да плюшевая собачка с плюшевым медведем, засаленные детскими ручонками, вечно дежурили на кроватях у подушек.

Воды не было тоже. Кран не шипел и не плевался – просто молчал. От всего этого веяло недобрым. Дед Сергей помрачнел, жена его, чтобы разрядить обстановку, позвала всех ужинать. Даже внучки притихли и послушно съели все, что было в тарелках. Попить чаю не удалось: не было не только электричества, но и газа. К счастью, в холодильнике стоял большой пакет сока.

– Схожу в магазин, принесу бутыль воды, – сказал дед Сергей. Он хотел было взять с собой мобильник, но тот не видел оператора. Дед Сергей вспомнил почему-то, что как раз сегодня залил полный бак бензина, и это показалось ему хорошим знаком.

Пока он переодевался, чтобы выйти на улицу, дочка включила магнитолу, работавшую от батареек. Она щелкала клавишей «TUNE» и прошла всю шкалу, но радиостанции молчали.

– Что? – испуганно спросила жена.

– Тишина, – ответила дочь и прижала к себе ребенка.

– Давайте, я пойду с вами, – предложил деду Сергею зять.

Сначала предложение показалось разумным, но потом дед отказался.

– Оставайся, – сказал он. – С ними. Мало ли.

– Не ходи, Сережа, – взволнованно шепнула жена, а он только отмахнулся и ответил:

– Я скоро приду. А вы пока знаете что? А вы пока собирайте вещи. На всякий случай. И еды возьмите побольше. Мало ли…

Дед Сергей вышел из дому. Оранжевый солнечный свет угасал, на город опускались прозрачные, трепетные сумерки. Фонари не горели, темнели витрины, в окнах квартир трепетали крохотные язычки свечей.

У лавочки во дворе собрались пожилые соседки. Они переговаривались, в голосах их слышались то ли раздражение, то ли тревога. Кажется, они рассуждали об аварии и, разговаривая, показывали руками в разные стороны, словно свидетели, что пытаются сбить погоню со следа.

Мимо дома по улице шли люди. Они были сизыми, будто скроенными из нескольких слоев полутьмы; изредка фары редких автомобилей возвращали краски их телам и одежде. Некоторые прохожие шли быстро, едва не срываясь на бег, и затравленно оглядывались. Другие прогуливались, словно наслаждаясь охватившей город куриной слепотой.

Дед Сергей дошел до ближайшего мини-маркета. Тот встретил его темнотой за дверными стеклами и рукописным, полным надежды, объявлением: «В связи с отсутствием электроэнергии магазин временно закрыт. Приходите позже!» Рядом с магазином была припаркована старая иномарка. Ее фары горели, на багажнике стоял початый ящик пива, орала шансон хриплая магнитола, и трое коренастых мужичков в кожаных куртках, вяло переругиваясь матом, обсуждали свои проблемы, словно выехали на пикник.

Дед Сергей шел дальше, от магазина к магазину, от объявления к объявлению, от темноты к темноте; в поисках магазина он скакал зигзагами и делал петли, словно заяц, удирающий от погони. Но солнце садилось все ниже, тьма настигала.

За несколько минут до полного наступления ночи дед Сергей вышел на площадь. Супермаркет – огромный, в несколько витрин – был темен, и казалось, что именно отсюда и выползает тьма. Она скапливалась под домами, ползла по улицам, гася отблески трамвайных рельсов, и только светло-зеленый горизонт не был тронут еще отравой сумерек.

То, что дед Сергей осознал в следующие мгновения, было так ужасно, что он застыл, завороженный. Он смотрел, как сбегает вниз, к городскому центру, широкая улица. По разделительной ее полосе, словно по тонкому желобу, медленно стекал сумеречный яд. Но было поздно: город и без того был уже мертв. Не горели фонари, и жилые дома до самого горизонта были темны; не мерцали даже цифры часов на башне у вокзала и рекламные экраны.

Ночная мгла хлынула на площадь из трещины в стекле витрины. Вспыхнул за спиной деда дальний свет фар, свистнул, пролетая мимо, камень, формой похожий на наконечник древнего топора, и витрина треснула. Секунду казалось, что стекло устоит, но тьма почувствовала трещину, как чувствует ее вода. Она устремилась туда, к ущербной витрине, надавила на стекло, и оно лопнуло, осыпалось вниз брызжущим водопадом.

На площади стало темно, зато зал магазина поблескивал теперь в свете фар бутылочным стеклом и фольгой оберток. На место, освобожденное темнотой, хлынули люди. Камень разбил витрину напротив винных стеллажей, и первые мародеры, новорожденные, едва осознавшие свое право и предназначение, ринулись туда. Их было немного, это были лишь предвестники схваток – мучений, в которых родится подчиненный им недолговечный мир.

Дед Сергей закурил, потому что сигарета всегда помогала ему бороться со страхом. Ему казалось, что и он тоже заражен теперь сумеречным ядом и медленно умирает, и это яд, а не ужас кусочком тающего льда притаился в его груди.

Уняв дрожь в руках, бросив взгляд на тех, кто хватал бутылки и распихивал по карманам салями и икру, дед Сергей шагнул сквозь разбитую витрину, снял с крючка прочные целлофановые пакеты, висевшие возле кассы, и пошел по рядам, где не было никого. Он аккуратно – как привык во время обычных походов по магазинам – уложил в пакеты несколько пачек соли и несколько упаковок спичек, набрал макарон и круп и, никем не замеченный, вышел из закутка, где лежали повседневные дешевые товары.

Дальше была аптека. Дед Сергей проходил ее по пути к площади, и тогда это была обычная уютная аптека, закрытая на ночь. Теперь же, с разбитой витриной, с выломанной зачем-то дверью, она казалась пещерой или куском, вынутым из тела большого дома.

Под ногами хрустели стекла, звук множился и повисал в воздухе десятками отголосков. Пахло спиртовыми настойками, от запаха кружилась голова. Дверь в служебное помещение была разбита в щепы, кто-то вздыхал там, как призрак разрушенного замка. Но деда Сергея не интересовали наркотики. Он снова взял пакет возле кассы и доверху заполнил его антибиотиками, бинтами, йодом и антисептиками, а потом направился домой. На этот раз он боялся меньше: очень быстро начал привыкать.

Город ожил во тьме. Звучали на улицах пьяные голоса, гуляли, размахивая бутылками, компании мародеров, машины ездили по тротуарам. На деда Сергея никто не обращал внимания: мародерам принадлежал весь город, все магазины, кафе и банки. Какое им было дело до одного человека?

Дед Сергей обращал на них ничуть не больше внимания, чем они на него. В руках его были тяжелые пакеты, он шел домой с продуктами и, глядя себе под ноги, сосредоточенно думал, не забыл ли взять чего-то важного. Потом вспомнил и решительно свернул во двор, к маленькому цветочному магазину, где, как он помнил, слева от входа на стенде расставлены были пакетики с семенами.

Двор был тих, и магазинчик – цел. Никто не позарился на него, пока ближе к центру была добыча пожирнее. Деду Сергею было совсем не по душе то, что приходилось делать, но он взял-таки камень, подкинул его на ладони, примериваясь, и швырнул в витрину. Та охнула звонко, по-бабски, и испуганно осела вниз. Дед шагнул в проем и принялся сгребать со стенда все подряд пакетики, надеясь, что меж цветами окажутся и семена овощей.

Потом он вернулся домой.

Домашние его сидели на узлах в прихожей, окружив единственную горящую свечу. Остальные свечи, найденные в доме, не жгли из экономии, и они лежали поверх одного из узлов. Дети притихли и, даже не думая спать, испугано жались к маме. Их карие глаза тепло блестели, отражая пляшущий огонек.

Пьяные крики во дворе усилились, все чаще и чаще звенело битое стекло.

– Что? – спросила жена, и дед понял, что она сходит с ума от беспокойства.

– Плохо, – ответил он. – Весь город без света. Мародеры. Думаю, это надолго. Оставаться нельзя. Уезжаем.

Ему поверили и не стали задавать вопросов.

Дед по-хозяйски прошелся по квартире, собрал вещи, необходимые по его мнению, но забытые женой и детьми. Он тщательно закрыл окна, вынул вилки из розеток, закрыл краны на трубах, словно собирался не бежать из дома, а уехать на пару недель в отпуск. Потом взрослые молча взвалили на спины огромные тюки, чтобы не ходить из дома к машине дважды, а дети, словно цыганята, схватили маму за края одежды.

Они немного помедлили перед тем, как открыть дверь. Остававшаяся позади квартира была уютной и тихой; за ее стенами бушевала стихия. Квартира обещала быть надежным кораблем, шептала, что не страшны ей никакие бури, но дед Сергей предпочитал твердую почву корабельной палубе. Отпирая дверь, он вздохнул, и домашние ответили ему тяжелыми вздохами. Когда все вышли, дед тщательно запер замок, хотя и не верил тому, что когда-нибудь вернется обратно. Ключ он положил в карман, чтобы потом, много лет спустя, найти его на дне огромного сундука и, повесив на веревочку, остаток жизни носить на груди. Сын председателя партийной ячейки, он так и не смог поверить в Бога, но когда было тяжело, когда не оставалось ничего, кроме надежды и веры, ключ этот помогал ему жить.

Двор был полон бедового народа. Люди семейные и тихие сидели по домам, жгли разноцветные, фигурные, припасенные для Нового года свечи и надеялись на скорое спасение.

Звенели, разбиваясь об асфальт, опустевшие бутылки, вопили сигнализацией машины; их хозяева боялись высунуть во двор нос. Кого-то тошнило в кустах, пьяный смех метался в темноте, натыкаясь на стены девятиэтажек и бесконечно множась.

Бордовый жигуленок деда Сергея стоял во дворе в ряду прочих машин. Он не вопил сигнализацией, потому что дед не включал ее, чтобы не выбегать на балкон каждый раз, когда она запищит; на нем не сидела пьяная компания – потому что машина была невзрачной и пыльной.

Узлы деловито и молча запихали в багажник; то, что не поместилось, взяли в салон на колени, так что сидеть было тесно; завернутая в скатерти и простыни одежда закрывала лица, мешала дышать и смотреть. Внучки молчали, сидели сжавшись, что было так на них не похоже, и казалось, что они стали вдруг худенькими и почти невесомыми. Заурчал мотор, фары включились осторожно, как-то не сразу, словно и машина чувствовала опасность. Узлы закрывали детям обзор, езда убаюкивала, и они уснули, привалившись к жарким бокам родителей. В машине было душно: стекла опускать боялись.

Ехали медленно и с оглядкой, уворачиваясь от автомобилей, что неслись по встречке, петляли, врезались в столбы. Из них, шатаясь, выходили водители и тут же пересаживались в другие машины.

Если на улице было пусто и тихо, а на пути попадался магазин с разбитой витриной, машину останавливали, и дед Сергей приносил еще соли, спичек, муки и крупы. Однажды, возвращаясь к своим, он остановился и стоял, покачивая головой: словно то, на что он смотрел, вызвало у него сожаление. Потом очнулся и сел за руль.

– Что? – спросила жена.

– Да так.

– Что?!

– Нет, ничего. Тащат телевизоры. Зачем?

Дед Сергей говорил отрывисто и коротко, голос его почти не выражал эмоций, но родные знали, как сильно он волнуется, слышали, как он сухо покашливает, видели скованность его движений. Чувствовали меру его страха за них.

Они приехали в деревню глубокой ночью. Старый дом встретил их сыростью и пылью, запахом волглых половиков и сквозняком из рассохшихся рам. Дед Сергей не разрешил затопить печку.

– Будет чадить, – сказал он, и ночь они провели в машине.

Дети спали, склонив на узлы свои головки, прижав к груди игрушечных зверей. Они вспотели, тонкие волосы завились колечками, прилипли к щекам.

Взрослые дремали в неудобных позах, просыпались, переглядывались, прислушивались к звукам извне, снова засыпали. Под утро, перед самым рассветом, пошел мелкий дождик.

Взрослые вышли из машины и встали рядом с ней, кутаясь в куртки, поеживаясь и зевая от холода. Небо, едва тронутое дыханием рассвета, было дымчато-серым, унылым и вялым. Кусты и деревья, понурившись, мокли в противной мороси. Дом казался старой побитой собакой. Голову-крышу он склонил набок, окна-глаза влажно поблескивали слезами дождя, почернели стены, размокшие щепы вылезали из бревен, словно клочья шерсти из растрепанной шкуры.

– Мы сможем тут жить? – волнуясь, спросила жена.

– Сможем, – пожал плечами дед Сергей. – Жили же раньше. Дом поправим, печку… Баньку построим.

– Ты думаешь, надолго? Мы здесь надолго?

– Думаю, нет. Но банька не помешает. Давно мы тут не были. Зря. Надо было ездить.

Наладили печку и протопили дом; пошли за водой.

Деревня была маленькой и мертвой, и даже летом, на дачи, сюда никто не ездил: не было воды, газовые баллоны не привозили, а подстанцию все время портили охотники за цветметом, и света не было тоже.

Колодец был скрыт высокой травой, и дед Сергей с зятем, подходя к нему, оставляли в зелени темный шрам.

Подгнившая скользкая крышка пачкала ладони. Ржавая цепь медленно разматывалась, опуская в недра колодца привезенное с собой эмалированное ведро.

Вода оказалась подернута зеленой ряской и плохо пахла. Дед Сергей и зять вычерпали несколько ведер в надежде, что станет лучше, но вода воняла раз от раза все сильнее.

– Родник был в той роще. Далековато, правда, – сказал, задумчиво прищурившись, дед Сергей, и они пошли в рощу, которая перерастала в небольшой лес, и долго плутали там, пока не нашли родника, что бил из земли, окруженный рыжей жухлой травой и черным ажуром упавших с деревьев веток.

Оба напились тут же, черпая ладонями студеную воду, и вода была сладкой на вкус.

Дед Сергей пил воду, холодные капли стекали по его длинной седой бороде. Эта вода, колодезная, была ничуть не хуже той, ключевой. Колодец они с зятем выкопали сами, это было их первым и важным делом, и каждый глоток напоминал ему о запахе влажной земли, о том, как медленно, венец за венцом, уходил в глубину узкий сруб.

Вокруг их деревни, состоящей теперь из одного только Сергеева дома, был целый венец поселков: Бакшеево, Козляево, Маслово, Погост, Казино, Проскурино и Перхурово. Дед выходил из дома и видел на горизонте окрест мерцающие огоньки окон. В этих деревнях жили разные люди. Жила, например, медсестра Вера Кирилловна Чмыхало, обладательница громадных резиновых сапог, едва налезавших на отечные ноги, готовая идти к больному в любую погоду днем или ночью. Дед Сергей поделился с ней лекарствами, но лекарства закончились быстро, и тогда она достала с полки старый справочник лекарственных растений и принялась собирать и сушить травы. Она варила отвары и, вдыхая их сладковато-терпкий пар, шептала отчаянные, от бессилия приходящие в голову слова.

Жил в Проскурино Николай Николаевич, суровый, угнетаемый приступами сердечного кашля старик в очках, дужки которых были замотаны проволокой. Он делал в советское бедное время всем желающим крепкие бочки, которым не было сносу. Подгонял доски, гнул железные обручи, стучал молотком, устанавливая круглые днища. Потом ремесло его стало ненужным, бочки громоздились, нераскупленные, в сарае, а Николай Николаевич собирался помирать. Теперь же ожил, повеселел и с удвоенной силой застучал молотком, подгоняя одну к одной ладные досочки.

Жили в Маслово два кузнеца, Саша и Максим, и было у них до катастрофы собственное дело: они ковали для загородных домов декоративные решетки да мебель. Деду Сергею Саша и Максим казались самозванцами, ряжеными в кузнецких фартуках. Максим был высоким и худым, и руки у него были длинными и тонкими. Саша сутулился, оттого казался еще ниже, чем был, а рыжие его волосы пылали ярче, чем огонь в печи. Кузница была оборудована современным молотом, но после отключения электричества они доказали, что могут быть настоящими кузнецами: развели огонь, раздули мехи и принялись стучать тяжелыми молотами, перековывая тракторы на плуги, а машины – на ножи.

Жила в Перхурово тихая Наталья Петровна, училка из Дворца пионеров, одинокая и бездетная. Она часто плакала и жаловалась на жизнь, а когда случилась беда, почувствовала себя и вовсе лишней, бралась то за одно, то за другое дело и беспрерывно стонала, что жизнь ее ничего не стоит. Но вдруг оказалось, что и Наталья Петровна может пригодиться. Преподавала она декоративно-прикладное творчество и теперь плела корзины и лапти для всех окрестных деревень, а позже ей в ученики принялись определять способных малышей.

Как появилась у них домашняя скотина, дед Сергей не помнил. Он кряхтел, шевелил губами, стараясь связать порванные нити памяти, но все было тщетно. Временами ему казалось, что помнить этого он не хочет, потому что сделал что-то ужасное, чтобы у семьи были коровы, пара лошадей, несколько поросят и куры. Иногда по ночам ему снились темные постройки, блеснувший в доме свет зажженной свечи, скрип двери и звонкие, отчаянные крики проклятий…

Зато дед Сергей помнил, как появились в доме собаки.

Первая из них, большой старый ньюфаундленд, мягкий, медлительный, похожий на растрепанную диванную подушку, разбудил их ранним утром недели через две после того, как семья поселилась в старом доме.

Ньюфаундленд громко скулил у калитки.

– Кыш пошел! – нахмурив брови, строго прикрикнул на него дед Сергей, но в ответ пес лишь просительно гавкнул и застучал по земле толстым, как полено, хвостом. – Ну-ка вон! – повторил дед Сергей и притопнул ногой, но пес заскулил еще громче и гавкнул.

– Пусть останется… – протянула с крыльца старшая внучка. – Он такой хороший!

– Ох ты господи! – Жена выглянула из двери. – Глаза какие грустные. Пес ты пес, шел бы ты отсюда. Нет у нас для тебя ничего.

Дед Сергей захлопнул калитку, оставив пса снаружи, и почти сразу же вздрогнул забор: ньюфаундленд, улегшись на землю, привалился к доскам тяжелым боком.

Он жил у забора день и два – старый пес с седеющей мордой – и жена, сжалившись, вынесла ему миску с водой и обглоданных до белизны костей. Он воспрял от этих костей, по-щенячьи выражал свою радость, а после пропал.

Семья даже погоревала по нему: к молчаливому сторожу у забора привыкли, его почти полюбили. Но пес вернулся. Он пришел довольный и сытый, принес в зубах маленького зайчонка и положил его к ногам деда Сергея.

Из зайчонка сварили мясной суп, первый за неделю, а пса впустили во двор. Он остался, спал целыми днями у сарая, а ночами охотился и иногда приносил деду часть своей добычи.

Потом пришли и другие собаки. Они расселялись во дворе, ворчали, выясняя отношения, ластились к деду, как к самому старшему, и первого же мародера, добравшегося до крохотной, из одного дома состоящей деревни, встретили отчаянным, переходящим в истерику лаем.

Дед Сергей вспоминал, как странно, толчками, текла жизнь: словно билось, пульсируя, огромное сердце. Налаживался быт, а все вокруг неуловимо, но неуклонно менялось. Речка Инюха, мелкая, заросшая осокой, с илистым дном, начавшая уже превращаться в болото, вдруг стала прежней, такой, какой помнил ее дед Сергей много лет назад: чистой и глубокой, словно она освободилась от тяжкого, гнетущего груза. Построили на ней плотину бобры, прибыла рыба, и стало можно за утро наловить на уху.

Появился в доме ткацкий станок. Дед Сергей был инженером, а принцип работы ему подробно описала масловская бабуля, работавшая в прошлом веке служителем в музее деревенского быта.

Выросла в огороде банька, начал строиться новый дом, и планировалась в этом доме большая жаркая печь. К счастью, в годы перестройки деду Сергею пришлось как-то подрабатывать подручным у печника.

У Максима и Саши заказали плуг, распахали кусочек поля за огородом. Стали жить.

Конечно, все они мечтали, что когда-нибудь закончится тяжелое время, и все вернется на круги своя, но с каждый годом надежда слабела. Отчаянные люди сплавлялись по Волге на лодках и плотах и приносили неутешительные известия: всюду было одно и то же. Никакой надежды на возврат к прежней жизни.

Несколько лет спустя стали доходить до окрестных деревень торговые караваны. Новые купцы ни в чем не уступали старым и забирались далеко, привозя не только соль и специи, но и лакомства: сушеные засахаренные фрукты. Дед Сергей с дочерью, услышав об очередной ярмарке в Погосте, смеялись: недалек, говорили они, тот день, когда из Китая привезут, наконец, бумагу.

Дочь деда Сергея привыкала к новой жизни тяжело. Она переживала за детей и даже думать не могла о новых. Но все-таки забеременела через несколько лет, случайно, как ей казалось, а на самом деле потому, что это была новая жизнь без контрацепции и всего прочего, и жить приходилось по новым правилам.

Чмыхало принимала роды, долгие и трудные, и помогала выхаживать младенца, а потом и еще двоих. Рождались девочки. Дед Сергей хоть и радовался внучкам, но тревога о судьбе семьи не оставляла его. Он с беспокойством думал о том дне, когда первая из них уйдет к мужу, а за ней – вторая, третья, и в доме останутся только стремительно дряхлеющие родители. Думать об одинокой, беспомощной старости было страшно.

Но вышло по-другому.

Старшая внучка выросла красавицей. Подругами для нее были сестры; казалось, и не надо ей больше никого, да и не было никого больше в Сергеево, как стали называть вскоре их одинокий, окруженный полями да останками пяти старых изб дом. Она много смеялась, во всем была заводилой, и сестры обожали ее. Но стоило заговорить, например, о поездке на ярмарку – замыкалась и мрачнела.

– Поехали, – уговаривал дед.

– Ну ее, – отмахивалась внучка. – Не хочу. По дому дел много.

– Почему не хочешь?

– Не хочу, и все. Что там делать?

– А с девчонками познакомиться?

– Чего с ними знакомиться? У нас своих полон дом.

Но однажды вечером, накануне большой ярмарки в Перхурово, разразилась страшная гроза. Черная туча легла на небо, а под ней летели, едва касаясь ее брюха, легкие желтые облака, словно обрывки солнечного света, разодранного в клочья. Ветер дунул, склонил к земле деревья, вывернул наизнанку листья, и они вдруг оказались серебристыми, словно их поцеловала зима.

Громыхнул и раскатился над полями гром; от этого удара внучка, мывшая у печи посуду, вздрогнула. Она подошла к окну. «Шшшшш…» – пожаловалась ей растрепанная липа, похожая на бабу, которую муж, ухватив за волосы, тянет за собой и хочет бросить на землю.

Вилки были брошены в лохани, остывала вода, а внучка уже стояла на крыльце, и в лицо ей бил ветер, напитанный влагой. Мать ее загоняла кур, отец сгребал под навес разложенное во дворе для просушки сено, ей кричали что-то, но она не слышала. Блеснула молния, взревел гром. Испуганная бабушка попыталась затащить внучку в дом, но та не поддалась: уселась, как птица, на перила крыльца, вцепилась в них побелевшими от напряжения пальцами и смотрела поверх забора туда, где резкая линия горизонта лежала меж чернотой тучи и яркой зеленью поля. Рухнул стеной небывалый ливень, стремительно потекли по тропинкам и межам ручьи, несущие на спинах яркую белую пену.

Внучка сидела и смотрела, сбросив на пол рубаху, которую вышедшая на крыльцо мать набросила ей на плечи для тепла.

Она ушла в дом лишь тогда, когда гром превратился в далекий отзвук, молния почти растаяла на фоне побледневшего от страха неба, а дождь стал мелким и слабым.

На следующее утро внучка встала проводить деда с бабушкой на ярмарку. Она стояла у телеги и молча смотрела на ярко-желтый песок, намытый на дорожку дождем. Песок был гладким, блестящим и словно заплетенным в небрежную косу.

– А можно, я тоже поеду? – спросила она вдруг, и дед согласился.

Ярмарка была большой: Перхурово всегда было популярным дачным местом, а за последние десять лет еще больше выросло, принимая бездомных, ищущих крова и работы людей.

Большие, крытые двускатными крышами лотки для товаров ставили посреди поля на окраине села. Цвета ярмарки в те годы были спокойными: здесь торговали самым необходимым, жизнь только устанавливалась, и людям было не до красоты. Торговали солью и сахаром, тканями и домашним вином. Дед Сергей привозил мед: отец его был пасечником, в старом доме нашлись роевник, медогонка, рамки с натянутой струной да старые ульи; первый рой дед снял в лесу тем же, самым первым, летом.

Внучка сначала стояла возле телеги, потом прошлась по рядам, но, утомленная однообразием товара, скоро вернулась.

И вдруг послышались в стороне почти забытые дедом звуки гитары.

– Что там? – удивился он.

– Посмотрю, – пожав плечами, ответила внучка.

Она прошла несколько шагов и увидела кучку парней и девчонок, которые сидели на поваленном стволе березы и щелкали молочные семечки, выковыривая их из двух огромных черно-желтых голов подсолнуха.

Играл паренек – маленький и невзрачный, почти целиком скрывавшийся за крутобокой гитарой. Внучка слышала музыку впервые за десять лет, ей нравилось это полузабытое удовольствие, и вспоминался вчерашний, счастливый, вызванный грозою восторг.

Ее разглядывали, перешептываясь. Парни, которых было немного, – с жадным интересом. Девчонка с длинной черной косой жгла ее глазами, заранее готовилась ненавидеть. Маленькая рыженькая худышка почему-то хихикала; две большие, дебелые блондинки смотрели тупо и угрожающе. Но, слушая нестройные звуки, что с трудом складывались в мелодию, Сергеева внучка ничего не замечала.

– Привет, – сказал один из парней. – А ты ведь не наша.

Внучка кивнула:

– Я сергеевская, – и снова перевела взгляд на гитару.

– А что, – продолжил парень, – вы, сергеевские, все такие красивые?

– Все, – огрызнулась она, – дай послушать!

Парень, посмеиваясь, отошел и принялся смотреть на нее со стороны, зато подошла и встала на его место чернявенькая яркая девчонка.

– Слышь, Сергеева, – шепнула она, обдав внучку едким запахом чеснока и свежего пота, – шла бы ты отсюда. Волосы повыдираю, слышь?

Сергеева внучка, ничего не ответив, глянула на парня: в ней еще играла злость вчерашней грозы. Он улыбался ей широко и открыто, а она, не вполне понимая, что делает, вдруг подмигнула и бросилась прочь, за угол ближней избы.

Парень осторожно огляделся: чернявая успокоилась, увидев, что соперница исчезла, и слушала гитару. Тогда он тоже нырнул за угол. Чтобы догнать девушку, ему пришлось бежать. Она, казалось, уже забыла о том, что сама поманила его, и спокойно шла в сторону леса, прочь от ярмарки и села.

– Привет, – сказал он, нагнав ее.

– Привет, – ответила она.

– Я – Андрей.

– Надюша…

Оказавшись с Андреем один на один, Надюша вдруг испугалась, да так сильно, что назвала себя домашним, не для всех предназначенным, именем.

Она плохо помнила остаток того дня и очнулась, когда рука Андрея, приподняв ее рубашку, нырнула за пояс широких льняных брюк.

– Ой! – Она сдавленно крикнула и отстранилась. Ее сразу начала бить противная, как от сильного холода, дрожь.

Было и вправду холодно: опустилась ночь, роса лежала на траве и листьях, и низки брюк отяжелели от впитавшейся влаги.

– Останься, – попросил ее Андрей. – Я обидеть тебя не хотел. Думал, ты сама меня за этим позвала.

– Я? Нет! Ты что?

Андрей пожал плечами и смущенно почесал голову. Они стояли на опушке леса, его силуэт темнел на фоне неба, еще чуть зеленоватого, хранящего следы заката.

Надюша с ужасом поняла, что не помнит, зачем позвала Андрея за собой, но потом всплыла в памяти чернявенькая девчонка с противным запахом, которая велела ей убираться. Надюша терпеть не могла, когда ей что-то велели, и первым ее побуждением всегда было пойти наперекор.

– Так что же? – спросил ошарашенный парень.

– Ничего. Пока! – крикнула Надюша и побежала в поля.

Дед Сергей с женой хватились внучки вечером. Побежали туда, сюда, спрашивали всех и каждого:

– Внучку нашу не видели? Беленькая такая. Высокая. С косой.

– Нет, – отвечали им, и только одна девица, темная, с прилипшей к сарафану шелухой подсолнуха, презрительно ответила:

– С Андрюхой она ушла, в лес, проститутка хренова. Увижу – ноги выдерну! Так и скажите ей, выдре!

Дед Сергей замахнулся было на нее рукой, но бабушка увела его к телеге.

Мать потом плакала, сидя на крыльце и вглядываясь в темноту летней ночи, наполненную тихим стрекотом насекомых.

– Что ты, – уговаривала ее бабушка, – что ты. Ты не переживай. Ну в подоле принесет, ну и что?

– Да пусть несет! – рыдала мать. – Не чужого принесет, нашего. Не случилось бы только чего. Где она? Ну где же она?

И бабушка тоже плакала, чувствуя себя виноватой.

А Надюша, боясь заблудиться в темноте, забралась на поле в стог и сладко проспала там до рассвета, а утром, осмотревшись и поняв, где дом, побежала по полю, радостно взвизгивая, когда длинные стебли, мокрые от росы, хлестали ее по голым рукам.

Андрей пришел день спустя и несмело поскребся у калитки, как десять лет назад – ньюфаундленд. Он и похож был на пса: большой, лобастый, с грустными глазами. Андрей звал Надюшу с собой, но она, привыкшая к дому, к родителям и сестрам, связанная с ними нежной и сильной любовью, не пошла. Тогда остался он.

Сначала ходил каждый день из Перхурово пять километров туда и пять – обратно. Потом Андрей и Надюша обвенчались в масловской церкви. Весь двадцатый век церковь стояла разрушенная, без креста и звонницы, обросшая березками, семена которых забросил на уступы стен ветер. Кирпичи осыпались, штукатурка лежала на загаженном полу густым слоем, голуби, забравшись на хоры, выводили рулады дрожащими от страсти голосами, и два печальных ангелочка, два пухлых крылатых младенца в окружении роз, смотрели вниз с потолка, на котором сохранился фрагмент красивой когда-то росписи.

На третий год появился вдруг в Маслове неизвестно откуда батюшка, собрал прихожан, церковь очистили, отремонтировали и вновь освятили. Она стала средоточием жизни, в ней снова женились, крестили детей и провожали в последний путь близких. А где же еще было это делать?

Мать переживала, что поженились дети очень скоро, и союз их окажется непрочным. Но вышло по-другому: Андрей любил Надюшу всю жизнь, словно завороженный ее внутренней силой и скрытыми душевными грозами.

Так в Сергееве появился второй дом. И то ли вдохновленные примером Надюши, то ли природой созданные для того, чтобы объединять и быть вместе, сестры привели своих мужей в Сергеево и стали рожать дочек. Мальчики рождались тоже, но крайне редко, и именно они, бывало, уходили жить в другие села.

2. Сафари

Сгорали в камине дрова, Москва шумела за окнами – выжившая, очистившаяся от скверны и бесполезного сброда, населенная людьми полезными и важными, экологически чистая и высокотехнологичная, окруженная надежной защитой.

Комнату обычной московской квартиры наполнял золотистый свет ранней осени. Чистый и прозрачный, он казался искусственным, словно был специально очищен, доставлен, отмерен точно по объему и аккуратно расправлен по углам.

Хозяин комнаты, сын министра обороны, взял в руки бокалы с коньяком и шагнул к своему приятелю. Сын был высок и худ, а когда ходил, неизменно склонялся вперед, так что походил на подрубленную, начавшую падать корабельную сосну. Его отличал высокий лоб, лоснящийся, гладкий, похожий на наполненный густой жидкостью пузырь, а также подбородок, такой маленький, что казалось, будто нижняя его губа плавно перетекает в шею. В приятели себе он выбрал актера, человека куда более симпатичного, но бедного и зависимого. У актера были светлые густые волосы, голубые глаза и неплохая фигура, поддерживаемая ежедневными занятиями в тренажерном зале. Сыну министра нравилась мысль, что он, как и положено человеку властному, держит при себе шута для развлечений и приятного времяпровождения. Правда, при приятеле он этой мысли не озвучивал.

Обоим было немного за тридцать. Они подняли бокалы, чокнулись и уселись в кресла у камина.

– Я, наверное, женюсь на Алине, – задумчиво сказал актер и посмотрел на приятеля, словно ждал от него одобрения.

– Ну и зачем, Лень? – Сын министра покачал бокалом, и коньячные маслянистые капли потекли вниз, оставляя на стенках прозрачные, похожие на арки разводы. – Зачем?

– Ну, так… А потом: семейным доплачивают. И за детей тоже.

– Я бы сам доплачивал, лишь бы Ноннку от меня убрали! Как она меня достала! Ты не представляешь! Ноет и ноет, ноет и ноет…

– О чем?

– А! – Сын министра раздраженно махнул рукой, едва не расплескав коньяк. – Ноннка дура. Подумаешь, аборт? Кто не делал аборты?

– Да, Виталь, даунята появляются все чаще. Это грустно, но что поделать?

– Да она благодарна должна быть, что вовремя увидели отклонения. Ты представляешь, врачи разводят руками: они все чаще ошибаются. Ты посмотри, сколько в Москве теперь дворников: улицы вылизаны дочиста, даже противно.

– А Нонна?

– Рыдает, заламывает руки, повторяет все, что видела в кино, как обезьяна… Сначала хоронила его, как живого, вопила, что успела полюбить. Чего там любить? Комок слизи, и все. Я видел после операции. Теперь боится беременеть, но ребенка очень хочет. А еще наша кухарка дауненка родила. Ноннка решила – плохой знак, нормальных детей ей, мол, не увидеть, и теперь жизни мне нет.

Виталий морщился, словно рассказывал о чем-то мерзком, даже отставил в сторону бокал, будто боялся осквернить благородный коньяк. Догорал камин, тлели в нем черно-красные, с золотом, угли. Вечерело, свет в комнате из золотистого превратился в серый.

– Ну, может, мне повезет… – Леня прервал молчание.

– Зато я купил себе Змея, – откликнулся Виталий. – Повод убежать из дома.

– Он что, и в самом деле так хорош, как говорят?

– Лучше!

Леня завидовал Виталю: немного, самую малость. Змеи были ему недоступны, как и многое другое. Но зависть его не была черной, хотя и рождала порой мстительные мысли: а вдруг, думал Леня, у него родится нормальный ребенок?

Когда Леня регистрировал в мэрии брак, Виталий не пришел. Казалось, он брезговал актерским обществом, недорогим платьем невесты, скромными закусками и свадебным поездом, состоящим из двух взятых в прокат машин и микроавтобуса.

Алина скоро забеременела.

– Не вижу никаких патологий, – осторожно сказала врач. – И по анализам, и по УЗИ все в порядке… Но вы же знаете, что мы диагностируем далеко не все…

– То есть может родиться даун? – спросила Алина, вцепившись в руку мужа.

– Нет, не даун. Болезнь Дауна давно известна и поддается ранней диагностике. Но число отклонений в развитии нервной системы стало столь разнообразно, что мы только разводим руками. – И врач развела руками, иллюстрируя свои слова. Алина оторопело разглядывала страшные плакаты по стенам. На них был изображен красно-синий человеческий мозг в разрезе и лица больных детей: с тупыми, близко посаженными глазами; слюнявыми губами, оттопыренными и припухшими; с узенькими лбами.

– Не бойся, – шепнул ей Леня. – Я знаю, все будет хорошо. Я точно знаю.

Алина отвела глаза от плакатов, посмотрела на мужа и вдруг почему-то поверила ему. Может быть, потому, что очень хотела верить.

– Да, все будет хорошо, – шепнула она, и даже врач, уловив чутким ухом шепот, ободряюще улыбнулась.

Они вышли из клиники, взявшись за руки, как не ходили никогда в жизни, потому что познакомились уже взрослыми, а это выглядело слишком по-детски. С неба падал мягкий тихий снег, было безветренно и не слишком холодно, и деревья казались нарисованными на полотне города осторожными сизыми мазками. Машины бесшумно скользили над дорогой, люди шли по своим делам, из кафе пахло свежими булочками. Жизнь казалась им прекрасной в тот день, а потом начался кошмар.

Нервная система ребенка оказалась неразвитой. Он умер спустя полчаса после рождения, потому что не мог переваривать пищу и неправильно дышал.

Ребенка унесли сразу, как только он родился. Почуяв неладное, Алина стала биться и кричать, требуя к себе малыша, но мощная санитарка, склонившись над ней, прижала ее к кровати и сделала успокоительный укол. Плацента отошла плохо, Алину чистили, а спустя полгода оказалось, что она стала бесплодной.

– Вот и хорошо! Вот и хорошо! – твердила Алина в исступлении. – Не буду уродов рожать, так мне и надо! Так мне и надо!

Она истерила сначала, потом поутихла, стала задумчивой и мрачной, а потом Леня вытащил ее из петли. Она повесилась за секунду до того, как он пришел домой с работы. Попытка не была демонстративной: после смерти ребенка Алина жила только эмоциями, почти не думая, импульсивно принимая большие и маленькие решения, и он понял, что жена вполне могла бы накинуть веревку на крюк в любую другую минуту. Просто сложилось так, что он успел. А удачно сложилось или нет… Он боялся задавать себе этот вопрос.

После больницы Алина плакала, съежившись в объятиях мужа, и Леня почти любил ее снова: такую беззащитную и зависимую.

– Мне стало лучше. Честное словно, стало лучше в тот день. И я подумала: вот будет здорово, если я приготовлю ужин. И на работу – за ужином я хотела поговорить с тобой о том, чтобы снова выйти на работу. Играть в театре, на сцене. Пусть маленькие роли, пусть «кушать подано», но снова приходить в театр, подниматься по лестнице, гримироваться, снимать с плечиков отглаженные платья, проходить по темному коридору и стоять за кулисами, ожидая своего выхода… Я оделась и вышла в подъезд. Я спускалась, пересчитывая деньги в кошельке, мечтала купить вина и сыра, и кусочек мяса, чтобы поджарить на гриле. И тут вдруг из квартиры на втором этаже вышла женщина с ребенком на руках, и он кричал, был красным и кричал! А наш малыш только пискнул, когда родился, тихонечко, жалобно, мне даже не дали его подержать, я даже не смогла утешить его, поцеловать, чтобы ему не было так больно, обнять, чтобы он не боялся умереть, чтобы умер не один!

Она плакала все сильнее и сильнее, корчась на диване, словно гусеница, брошенная в огонь, но сгорала чертовски медленно, отравляя мужу жизнь; он боялся идти домой, а сдать ее в психушку было жалко, но она ныла и ныла, и Леня стал понимать Виталия.

Камин все так же горел, но свет в комнате на сей раз был весенним, зеленоватым. Леня сидел у огня, опустив голову, вцепившись в волосы. Виталий стоял над ним, склонившись больше, чем обычно. Его лоб покрывала испарина, словно закончилось трудное для него дело. Виталий очень боялся, что его друг, которому не повезло родиться в приличной, богатой семье, вдруг окажется более удачливым в другом; что будет у него женой красавица-актриса, на которую заходит посмотреть сам президент, и что родится у них здоровый ребенок. А здоровых детей все еще рождалось немало. И вот теперь Виталий чувствовал мрачное удовлетворение от того, что и вправду не деньги и не их отсутствие определяют меру человеческого счастья.

– Не плачь, мужик, – проговорил он. – Хочешь, я покатаю тебя на Змее?

– А в чем смысл?

– Там все другое. Там лес: настоящий, дикий. Стволы, как дома. Ты такого не видел, лесопарковая зона наша – тьфу! Там реки разливаются, и ширь такая, что дух захватывает. Там скорости и расстояния, в Москве такого не ощутить. Там охота, кровь кипит! И бабы там – настоящие, не чета истеричкам нашим, кровь с молоком, живые, теплые. Хочешь с нами? Соглашайся, пока зову. Никто тебе такого не предложит, кому ты нужен, актер? Иди к жене своей, репетируй диалог со стонущим призраком, сходи с ума, Гамлет! Ты этого хочешь?

– Нет.

Леня никогда прежде не видел Змея вблизи. Было жутковато находиться рядом с громадиной, закованной в броню из бурого с металлическим оттенком сплава. Гибкое тело змея было свито кольцами, голова, в которой помещалась кабина для пилота и двоих пассажиров, лежала сверху, словно гигантская гадина откинула ее назад, замахиваясь для броска.

Цепляясь за чешую, к которой приделаны были невидимые с первого взгляда скобы, Виталий полез вверх, за ним – министр образования, только вчера занявший пост безвременно ушедшего из жизни отца. Леня, поколебавшись, отправился следом.

– У медиков был? – спросил Виталий, не глядя на Леню: склонившись над пультом управления, он проверял настройки.

– Был, – ответил тот.

– Точно? – переспросил, настаивая, Виталий. – А то у них там… Болячек всяких: синюшная лихорадка, прыщи – вроде ветрянки, только хуже, ну и венерические… Каждый год у них что-то новенькое вылезает. Без защиты никак.

– Был, – хмуро подтвердил Леня.

– Смотри. Дело твое. Ну, поехали?

Молодой министр кивнул, а Леню, кажется, никто не спрашивал. Голова Змея немного приподнялась и замерла. Где-то внизу, шурша и лязгая, разворачивались кольца проснувшегося туловища. Поднялась стена эллинга, блеснула солнечными бликами гладь Москва-реки, и, подняв сотни брызг, Змей скользнул в воду. Леня увидел радугу, запутавшуюся в завесе водяной пыли.

Они нырнули почти сразу и погрузились в облако поднятого со дна ила, потом свернули в длинный, выложенный плиткой и освещенный тусклыми матовыми фонарями тоннель. Вынырнули за городом и увидели покрытые травой берега, ивы, опустившие до воды обессилевшие плети ветвей, и темную бесконечную полосу леса на горизонте.

Приблизился правый берег, крупная змеиная голова раздвинула камыши, и темно-коричневая упругая шишка стукнула в стекло прямо напротив Лениной головы. Плеснула вода, и змеиное тело, как волна, захлестнуло пологий берег. Они выползали медленно, словно Змей наслаждался предвкушением свободы. Потом он вдруг вытянулся, рванулся вперед, и травы хлестали его по подбородку, с которого все еще стекала речная вода.

Леша обернулся назад и сквозь прозрачный затылок с восторгом смотрел, как стремительно извивается змеиное тело, как бурые петли появляются слева и справа, и как травы гибнут под весом гиганта.

– Ну, как тебе? – спросил, усмехаясь, Виталий.

– Это нечто! – выдохнул Леня. – Такая скорость!

– Сто километров в час по пересеченной местности, – ответил Виталий и, вытянув руку, погладил потолок, словно хотел приласкать зверя хоть изнутри.

– Как он вообще движется? Чудо просто!

– Как обычная змея. Вес постоянно перераспределяется, с поверхностью контактирует всего несколько точек, плюс строение чешуи, которая обеспечивает необходимое трение. Чешуя – это вообще нечто. Можно подкрадываться. Хочешь?

Не дождавшись ответа, Виталий переключил режим. Тело позади них вытянулось в струну, опустилась голова, и Леня понял, что они ползут медленно-медленно и совсем бесшумно.

– Чешуйки отталкиваются от земли, – зашептал Виталий, словно мог спугнуть змеиную добычу, – и мы ползем очень-очень тихо.

– А почему Змей? Почему не вертолет?

– Да с вертолета разве можно все увидеть так близко, разве можно почувствовать?..

– Что?

– Жизнь, Ленька, жизнь!

Виталий снова пустил Змея вперед, открыл окно, в кабину ворвался свежий, наполненный запахами ветер, и почему-то сразу показалось, что в городе такого ветра нет и быть не может.

– А потом, – насладившись ветром и скоростью, Виталий развалился в кресле и принялся рассуждать, – он безопасный и устойчивый – это раз; может пролезть туда, куда вездеход не пролезет, – два; препятствия преодолевает на раз – три; процессор в башке у него новейший, просчитывает варианты за доли секунды – четыре. Только это ерунда. Знаешь, что главное в нем, Лень?

– Нет. Что?

– Это круто! Это, на хрен, так круто, что круче и быть не может!!!

Виталий орал, молодой министр довольно улыбался, с превосходством посматривая на необстрелянного спутника, а потом вдруг сзади что-то громыхнуло и взорвалось, раскатилось по полям эхом чудовищной грозы, заставило Леню вскрикнуть и прикрыть локтями голову.

Виталий хохотал.

– Что это?! – крикнул полуоглохший Леня.

– Я же говорил, что это круто! – крикнул Виталий в ответ. – Это погремушка!

– Зачем она?

– Просто так! Просто это здорово! И еще – смотри!

Что-то тонкое и красное метнулось перед лобовым стеклом, затряслось, втянулось обратно…

– Язык? – спросил Леня.

– Красота, да?

А потом поднялись стекла окон, блеснула на них тонкая свинцово-серая пленка, и мир впереди на секунду стал красно-желтым, а потом сразу черным и дымным. Морок рассеялся, Леня увидел на много метров вперед выжженную землю.

– Ну и другое оружие есть, – сказал Виталий будничным тоном, а министр зашелся в приступе беззвучного хохота.

Они неслись по полям, перемахивали тоненькие нити ручейков. Потом вонзились в плотную зеленую с коричневой основой ткань леса и принялись лавировать меж стволами, почти не снижая скорости, проползали под поваленными, косо лежащими стволами, подминали под себя кучи валежника, с легкостью переваливали через высокие, метра в полтора, поросшие мхом камни.

Бешеная скачка в кабине почти не ощущалась, и только быстрая смена картин за окном говорила о скорости. Так прошел час, и Леня вдруг понял, что привык, что скучает и тяготится видом темной зелени, бурых однообразных стволов и редких вспышек яркого красного или желтого мха.

Виталий и министр что-то лениво обсуждали, склонившись над картой на мониторе. А Леня вдруг, неожиданно для себя, широко зевнул.

– Что, скучно стало? – обернулся к нему Виталий.

– Да. Нет. Да нет, не скучно… Так. Просто.

– Ладно. Ты же не думаешь, что мы тут просто носимся, как придурки?

– Не думаю. Не знаю. А что, еще что-то будет?

– Будет, – Виталий осклабился. – Сейчас приедем на место, и там все будет.

– А… что там будет? – осторожно спросил Леня.

– Девки, Лень. Много баб и другая всякая развлекуха!

– Они нас что, ждут?

– Нет, не ждут. И в этом суть!

– То есть мы…

– Да, Леня, да!

– Но как же? Разве так можно? Они же люди…

– А ты видел их, этих людей?

– Конечно, нет.

– Дикари, уроды. Тупые уроды, грязные, моются только по праздникам. Читать-писать не умеют, верят во всякий бред. У них там попы власть захватили – те хоть чего-то соображают. А эти дурачки ведутся. Называть детей стали по святцам. Дормидонтами и Евстахиями. Цари у них появились. Что ни деревня, то царь! Своего ума – чуть. Ладно, на месте разберемся. Тебе понравится!

Они скользили по лесу, и тень Змея бежала рядом с ними – расплывчатая, нечеткая, рожденная солнечным светом, растерзанным кронами деревьев. Потом теней стало две, чуть позже – три и четыре, и Леня с изумлением обнаружил, что такие же Змеи – зеленый, оранжевый и черный – несутся теперь с ними бок о бок. Послышался тихий, отдаленный стрекот, и, выглянув в открытое вновь окно, Леня увидел в просветы между ветвями деревьев темные кляксы вертолетов личной охраны.

– Прикроют нас, – пояснил Виталий. Он стал вдруг деловитым и серьезным, и Леня понял, что они приближаются к цели. Ему перестала нравиться эта прогулка, однако он не смел пикнуть, осознавая меру власти и жестокости людей, что сидели возле него.

– Ты, – наклонился к Лене министр, – на месте делай, что хочешь, только в Змее не сиди. Он у нас перейдет в режим ожидания. Понял?

– Понял, – смирившись, ответил Леня.

К деревне подползали тихонько, на брюхе. Скрывались за пышными кустами, и огромные пахучие шапки сирени скользили по стеклам кабины, оставляя на них прилипшие маленькие цветы. Возникла на лобовом стекле проекция, Леня видел теперь деревню сверху, видел, как оплетают ее четыре громадных змеиных тела, свиваются венком, поблескивают матовой чешуей…

Кольцо не было сомкнуто, когда их заметили, но люди не бежали прочь из деревни, они кинулись в свои дома: выводили на улицу стариков, выносили детей. А потом бежать стало поздно. Змеиные тела сомкнулись, угрожающе поднялись тупые, лобастые головы. Виталий нажал кнопку, и из пасти Змея ударила струя огня. Загорелся сенной сарай. Превратилась в прах крыша, пучки тлеющей соломы полетели вверх, сияя красными искрами огня.

Истошно кричали женщины.

Громыхнул, пугая, хвост одного из Змеев.

Виталий и министр выскочили из кабины, Леня прыгнул следом, и в лицо ему ударил жар догорающего сарая, в легких засвербело от терпкого, едкого дыма, а когда стало можно смотреть, оказалось, что вся деревня заполнена людьми, что толчея, как на рынке, и мир превратился в черно-белый. Это охрана покинула вертолеты. Светлые, желтовато-серые льняные одежды деревенских мешались с чернотой бронежилетов пришлых, и на этих сменяющих друг друга клетках разыгрывалась кровавая партия.

Деревенские хотели бежать и тщетно карабкались по скользкой броне змеиных тел, пока их не сбрасывали оттуда охранники. Другие прятались по домам, и солдаты вытаскивали их наружу, пинали ногами, тянули за волосы, волокли за одежду. Мужчины пытались драться, но их, безоружных, одолевали, смеясь, и долго били. Пришлые жгли дома; войдя в раж, резали скот.

Воздух, казалось, стал плотнее и гуще из-за криков, стонов и запахов: горелого и чего-то еще, кажется – крови. Леня смотрел на все это широко раскрытыми глазами и вдруг понял, что только он один не надел бронежилета и шлема и стоит теперь посреди побоища, как в центре урагана, беззащитный и мягкий, будто черепаха без панциря. И в момент, когда он это осознал, из дыма и копоти вывалилось на него перекошенное, заросшее бородой лицо в потеках свежей крови. Рот, раскрытый в крике или разорванный в борьбе, казался черной дырой. Что-то острое, светлое, несущее на себе солнечные блики, было нацелено прямо на Леню. Он не успел испугаться, а только слегка наклонился, втягивая живот – на доли секунды отдаляя миг, когда неизвестное острие вонзится в него, но вдруг черная тень заслонила желтые блики, и страшное лицо исчезло.

Леня тряхнул головой, пытаясь отогнать ужасный морок, и увидел, что человек лежит на земле и смотрит в небо остановившимися глазами. В руке убитый все еще сжимал рогатину, ярко-желтую, словно только что выструганную. Над ним с ножом, с которого стекала кровь, стоял Виталий, по-обычному склоненный вперед, качающийся, как ветка на ветру, опьяненный всеобщим ужасом и только что совершенным убийством. Потом он очнулся, тряхнул головой и вдруг разразился полузвериным оглушительным рыком: «Рррррраа-ааа!!!» В ответ раздался гром змеиного хвоста.

Потом все как-то сразу стихло, и даже дым стал стелиться по земле, словно склонился, устав от стремительного, выматывающего поединка.

Охрана черным квадратом окружила одну из изб. В узком мутном окошке виднелось озлобленное мужское лицо. Откуда-то еще доносился горький разноголосый бабий вой.

Леня в растерянности оглянулся и увидел, как из темного проема манит его длинная рука Виталия. Он пошел туда и оказался в просторном сарае. Здесь было прохладно и пахло сеном, а не гарью; правда, в углах маячили темные фигуры автоматчиков. У дальней стены, под слуховым окошком, из которого лился рассеянный солнечный свет, стояли деревенские девушки. Они молчали, скованные страхом, и почти не двигались, лишь утирали украдкой мокрые от слез, измазанные копотью лица. Их волосы были растрепаны, так что вокруг голов получалась пронизанная светом дымка, похожая на слитый в одно нежное свечение нимб.

Виталий расстегнул защитный шлем и, сорвав его с головы, разлохматил рукой слипшиеся от пота волосы. Потом, поведя плечами, сбросил на землю бронежилет, и тот мягко упал в кучу свежей соломы. Рядом с ним снимали доспехи другие мужчины.

Виталий взглянул на Леню и, ухмыльнувшись, подмигнул. Затем пришлые двинулись к девушкам. Те в испуге жались друг к другу, наклоняли головы, прятали лица в волосах, горбились, закрывались руками, подбирали и прижимали к себе клоки рваной одежды, но их выволакивали вперед, безжалостно рассматривали в свете, струящемся из высокого окошка, пихали назад или уводили в сторону, в стог сена, где слышались уже мольбы, стоны, плач и неясные звуки тщетной борьбы.

Виталий тоже выбирал себе девушку. Он долго колебался между двумя – Леня видел это, потом рывками содрал с них, плачущих, одежду и стал трогать и мять, словно выбирая товар на рынке.

Лене стало противно. Он чувствовал странную наполненность: что-то гудело и ворочалось у него в груди, сталкивалось, разбивалось, стекало по ребрам прогорклым жиром. Он дрожал от возбуждения и страха, от запаха крови и от стонов молоденьких дев. Он был в ужасе от происходящего, хотел бежать, но в то же время не мог не смотреть, не мог не наслаждаться обуявшей всех яростью. Так путник, застигнутый грозой в полях, поднимает, забыв об опасности, голову и смотрит в восхищении на бушующую стихию.

Три девушки, которых не захотел пока никто, со страхом смотрели на Леню. И он, перехватив этот взгляд, испугался, что не выдержит, что, переступив через себя, сделает невозможное. Он бежал из сенного сарая, обуреваемый желанием вернуться. Он несся по кругу, провожаемый взглядами охраны, и повсюду натыкался на змеиную броню, на раскачивающиеся гигантские морды с бьющими по воздуху языками, на дрожащие, громыхающие хвосты. Потом вдруг возник перед глазами огромный сиреневый куст, и, нагнувшись, Леня нырнул внутрь. На него пахнуло свежестью, словно куст хранил запах вчерашнего дождя, а потом голова уперлась во что-то мягкое.

Леня поднял глаза: перед ним сидела девушка. Сирень росла в этом месте четырьмя раскидистыми кустами, и у их корней образовалось что-то вроде маленького шалаша, прикрытого со всех сторон густой зеленой кроной. Девушка пряталась здесь от пришлых людей, и, когда все стихло, ей показалось, что спасение близко, но тут вдруг возник перед нею Леня. Она побоялась вскрикнуть, чтобы не накликать на себя еще большей беды, закусила рукав, борясь со страхом. Ей некуда было деться: чужак навалился на нее, всем своим весом прижал к земле. От неожиданности мужчина замер, и она, оправившись от первого испуга, смогла его рассмотреть. Он оказался не таким страшным: и голова не была черной, большой и блестящей – девушка с испугу не поняла, что это только шлемы, – и в крови он испачкан не был. Мужчина прижал ее к земле. Такой живой, теплый, тяжелый, в то же время он был одним из тех, кто вылез из пасти холодного потустороннего змея. У него были блестящие голубые глаза и красивые светлые волосы, лежавшие ровными волнами. Он пах обманчиво и неясно: то ли сладко, то ли по-мужски тяжело и терпко, но не обычно, не потом, не грязью и не болезнью. Секунду спустя ей показалось, что это архангел, посланник самого Бога спустился на землю спасти ее из населенного змеями ада. «Он не желает мне ничего плохого, – подумала девушка. – Он закрыл меня, защитил. Он любит меня, наверное». Верить в это, наверное, было легче, чем бояться, все время бояться и медленно сходить с ума от иссушающего ужаса.

Леня молчал и не двигался. Он ощущал под собой легкое шевеление женского тела, видел тонкую руку, прикрывшую лицо, и прядь иссиня-черных волос, стекавшую со лба, как ручеек. Он видел глаза: яркие, блестящие, глядящие со страхом. Но утекали мгновения, страх уходил, и на место его приходили восторг и покорность, мягкая женская покорность. Никогда в жизни не видел Леня таких глаз, и именно это выражение подчинения и готовности родило в нем наконец назревавший взрыв. Он вытянул руку назад и нащупал край ее длинного сарафана, потянул материю вверх, провел по обнаженной ноге ладонью. Глаза девушки распахнулись, но она не издала ни звука и только сильнее вцепилась зубами в рукав.

Леня взял ее руку, отвел в сторону, и она, поняв, тихонько застонала. Он принялся целовать ее страстно и яростно, всю: лицо, руки, волосы; разорвал на груди сарафан, сжал острую, едва развившуюся грудь с темным пятном соска и застонал от предчувствия наслаждения. Она была не такая, по-особому пахла: не кремами, не мылом и духами, а чем-то резковатым и терпким, и от волос ее шел густой аромат травяного отвара.

Прошел год, Лене почти удалось забыть ту вылазку, а на новые его не звали. Но настал май, и сирень расцвела пышными шапками. Вспомнились вдруг запахи только что распустившихся цветов, земли, напитанной влагой, волос, вымытых в травах.

– Виталий, – сказал он, набрав номер, – ты можешь отвезти меня туда снова?

Вертолет опустил его в километре от деревни, и Леня, держа курс на видневшиеся вдали крыши, пошел полем. Он сбивал рукой головки цветов, поднимая в воздух пух одуванчиков, рвал пучками траву, пока не порезал ладонь. Он злился, потому что не знал, зачем идет.

Тот же куст сирени, сводящий с ума знакомым запахом, приютил его.

Деревня выглядела пустынной. Леня смотрел долго-долго, обрывая в досаде крупные листья, похожие на зеленые сердца, а потом вдруг увидел ее. Она была точно такая же, как и год назад: неуверенная, медлительная в движениях, словно чем-то испуганная… Она не вызывала больше желания, даже напротив, показалась Лене отталкивающей, но он, тем не менее, пошел следом как на веревочке, рискуя быть замеченным, и замер под окном избы, в которую она вошла.

Там, внутри, было темно. Виднелся длинный темный стол посреди комнаты, пестрели на полу половики, белела в глубине избы русская печь. Глубокая люлька раскачивалась, подвешенная за веревку ко вбитому в потолок крюку. Возле люльки сидела на лавке маленькая девочка в сарафане и лаптях. Глядя на вошедшую девушку, она сонно потирала глаза: видимо, звук открывающейся двери заставил ее проснуться.

Девушка подошла к люльке и взяла оттуда крохотного младенца. Он крехал, тянулся ручками к мамкиной груди и нетерпеливо бил по воздуху ногами, а потом, найдя сосок, зачмокал и блаженно затих. Леня смотрел на это с изумлением и восторгом. Ему плевать уже было на женщину. Крепкий здоровый малыш завладел всем его существом, его мыслями и чувствами. Он и сам не подозревал, как хочет иметь ребенка.

Когда мать стала класть сына в колыбель, Лене захотелось крикнуть: «Нет! Я хочу его видеть!» – и он едва сдержался.

Потом девушка ушла. Ребенок в люльке лежал тихо-тихо: видно, насытившись, уснул. Девочка, качнув корзину раз или два, прилегла на лавку и задремала.

Тогда Леня вошел в дом: просто взял и вошел, не таясь, не скрываясь. Громко скрипнула и, закрываясь, хлопнула дверь. Девочка, провалившаяся в сон, только бормотнула что-то неразборчивое и махнула рукой, словно хотела прогнать муху. Леня взял из колыбели сладко спящего младенца и вышел из избы, покачивая его на руках и прижимая к себе.

– Ух ты! – сказал, увидев его, пилот вертолета. – Вот это круто!

Качнулись и уплыли вниз деревья, деревня мелькнула внизу россыпью волглых бурых щепок. Леня бросил на нее прощальный взгляд и вдруг осознал, что наделал. Он ощутил тяжесть спящего ребенка, вгляделся в его личико, поразился тому, как непривычно, не по-взрослому, шевелит он губами. Леня никогда в жизни ничего не крал. Больше всего сейчас ему хотелось отдать кому-нибудь малыша. Он в растерянности оглянулся, но за окнами было лишь синее небо – пространство без опоры.

Его состояние было странно ему самому. Все время – и когда крал ребенка, и пока летел в Москву, и когда пришел домой и с облегчением вручил сына похожей на заводную куклу безразличной ко всему жене, делая ее, невменяемую, соучастницей, – он не чувствовал ровным счетом ничего, хотя видел и запоминал все до малейшей детали. Он даже лицо той спящей девочки мог бы нарисовать по памяти точь-в-точь таким, каким оно было.

Алина взяла ребенка. Лицо ее в первые секунды не выражало ничего. Потом слабый интерес скользнул по нему, как пробегает по берегу морская волна, гонимая легким бризом. Потом вдруг узнавание захлестнуло ее целиком. Она сделалась как одержимая, и Леня сначала отшатнулся от жены, а затем рванулся к ней, горя желанием выхватить драгоценного ребенка из ее рук.

Но она вцепилась в младенца, как утопающий – в соломинку, как ведьма – в метлу, как приговоренный – в руку палача.

– Ну вот, ну вот, – она шептала, кричала и плакала, и все это сразу, все вместе, переходя от тона к тону неожиданно и страшно. – Я же знала, что тебя вылечат! Я знала! Мой маленький, хороший мой. А-а! А-а! А-а!

Леня закрыл уши, не в силах слушать; ушел в другую комнату, лег на диван, уткнувшись лицом в подушку, смирившись с потерей и этого малыша. Внутри стало пусто, звуки отдавались странным эхом: то ли в комнате, то ли у него в голове. Леня не знал, что на самом деле слышит, а что ему только кажется – даже не пытался разобраться в этом, приняв неизбежное и роковое, отпущенное ему судьбой горе, но вроде в какой-то момент в полусумасшедшее бормотание и плач жены вплелся детский крик: сильный, с надрывом… Потом все стихло, и стихло надолго. Тишина била по ушам, как врач бьет по щекам больного, которого надо привести в чувство. Леня поднялся, чтобы пойти посмотреть. Жена сидела на кухне на небольшом, шатком табурете, привалившись спиной к узкому ребру подоконника. Ребенок, прижавшись к ней всем телом и ухватив ее за грудь маленькой, сжимающейся от наслаждения ручонкой, сосал молоко.

– У тебя есть молоко? – удивился Леня и понял, что удивление – первая его эмоция за долгие часы.

– Конечно, – она ответила ему диким, полусумасшедшим взглядом, – когда женщина рожает, приходит молоко. Разве ты не знал?

– Знал, – ответил он и вышел из кухни.

Он видел потом, как жена моет сына в ванне и протирает каждую его складочку махровым мягким полотенцем, видел, как она укладывает ребенка спать в кресле с высокими подлокотниками, в гнезде, свитом из пеленок и простыней, слышал, как поет колыбельную чистым и звонким, как во времена ее царствования на сцене, голосом.

Не зная, что делать, Леня улегся спать. Они с Алиной давно не спали вместе, причем это она покинула супружескую кровать, предпочитая проводить ночь на диване. Она и сейчас устраивалась там. Леня долго прислушивался к звукам спящего дома, пытаясь уловить что-то новое, и, так ничего и не услышав, заснул. Проснулся он ночью, от того, что Алина присела рядом. Свет уличного фонаря падал ей на лицо, и Леня вдруг с удивлением увидел, что в ее глазах нет ни следа безумия. Она была такой, как до родов, и даже волосы легли вдруг по-прежнему, мягкими волнами, как ей всегда очень шло.

Алина подняла руку и легонько погладила мужа по щеке.

– Леша, – прошептала она, – это ведь не мой ребенок, да?

– Да, – ответил он, понимая, что врать сейчас нельзя.

– Я проснулась и вдруг поняла, что это не может быть он… Так много времени прошло. Я посчитала по календарю: больше года. А помню отчетливо всего два-три дня.

– Тебе было трудно.

– Очень трудно. Откуда ты взял его?

– Я украл его. Для тебя. Ради тебя. Там, за Садовым кольцом. Попросил Виталия – он выделил вертолет.

Ему было трудно лгать – лгать своей прежней, любимой жене. Но Алина словно и не замечала фальши в его голосе.

– Спасибо. – Жена скользнула под одеяло, прижалась к нему всем телом: они часто лежали так и разговаривали часами – раньше, много-много раньше. – Он такой красивый. Я так его люблю! Представляешь, у меня даже появилось молоко… Как такое могло выйти? Леня, хоть он и не наш, мы же все равно будем любить его, как родного?

– Конечно, – ответил он и поцеловал жену в рыжую макушку, пахнувшую шампунем. Это был знакомый, мягкий запах, и Леня снова любил его больше, чем аромат травяного отвара и цветущей сирени. Алина подняла глаза, и в них он увидел небывалую прежде смесь страха и покорности.

– Я люблю тебя, – сказал Леня.

– И я тебя люблю, – ответила она.

В этот момент проснулся и заплакал малыш.

Виталий пришел к нему сам. Алина убежала в магазин: она все никак не могла успокоиться, покупая малышу распашонки и игрушки.

Мужчины разговаривали в гостиной, залитой солнечным июньским светом. Малыш сладко посапывал в своей кроватке, в ручке его зажата была маленькая, по возрасту, погремушка.

Виталий ходил по кругу, хмурился, нервно покашливал и то и дело останавливался посмотреть на ребенка, а один раз даже приподнял кружевную пеленку, которой тот был прикрыт.

– И что, он точно твой?

– Точно мой. Вчера получил результаты экспертизы.

– Алина знает?

– Нет, конечно. Зачем ей знать?

– Здоровый?

– Абсолютно. Была парочка инфекций, но ничего серьезного, подлечили без последствий. А что ты хочешь? Там же совершенная дикость, заражаются друг от друга чем ни попадя.

Виталий, словно не поверив, опять подошел к младенцу, наклонился, всматриваясь в личико, еще раз приподнял пеленку, отчего ребенок, не просыпаясь, недовольно захныкал.

– А ментам как объяснил?

– Сказал, что был за городом на прогулке и нашел брошенного ребенка. Подождал, мать не появилась, и я решил его спасти. И теперь прошу оформить над ним опеку, потому что сам женат, но бездетен. Думаешь, кто-то будет проверять?

– Да нет, конечно. Кому эти дикие вообще нужны? Они вообще по документам как люди не проходят. А знаешь, что? Это ведь мысль. Принести Ноннке ребенка, сказать: украл… Пусть думает, что усыновили чужого. Но я-то буду знать, что он мой!

И Виталий, радостно потирая руки, отошел к окну. Решение было найдено.

Часть I

Финист

1. Перышко

Это был год гибели деревьев. Еще ранней весной, во время первых дождей под тяжестью последнего зимнего снега, слипшегося из-за потоков воды в холодный ледяной комок, надломилась верхушка росшей во дворе рябины. Надломилась, повисла на лоскуте коры и не зазеленела в апреле.

А в следующем месяце выбежал со своего двора сосед: пьяный, в исподнем, с зажатым в руке топором. Вращая бессмысленными покрасневшими глазами, оскальзываясь на черной, влажной от талого снега и дождей земле, побежал он по деревне. Собаки, поскуливая, забивались в щели под воротами, разбегались испуганные куры, мамки хватали детей и несли от греха подальше в избы. А он метался по дороге, размахивая своим топором, и орал матерные слова. Наконец, не найдя, на ком бы выместить пьяную, бессмысленную, дикую злобу, он воткнул лезвие в ствол росшей возле колодца березы: воткнул и раз, и другой, и третий… Потом подоспели мужики, навалились на бузотера гурьбой, отняли топор, связали руки, повели отсыпаться в избу, к плачущей, побитой жене и испуганным детям. Алена видела все это из окна. А когда разошлись зеваки, она выбежала в одном сарафане на улицу, кинулась к березке, перевязала израненный ствол полотенцем и, плача, обняла.

Позже, когда зазеленели деревья, береза воспряла тоже. Робко и несмело подернулась дымкой новорожденной листвы, однако почти сразу увяла, и во время ветра печально шелестели над колодцем жесткие желто-бурые листья. Только одна тоненькая ветка в самом низу осталась зеленой. «Ты живи, ты только живи», – шептала, глядя на нее, Алена. Ей казалось, что, если береза погибнет совсем, случится что-то страшное.

Бушевали над деревней майские грозы. Дули сильные ветры, и лили дожди. В одну из таких бурь накренилась старая черемуха, вся покрытая пышным белым цветом. Она нависала над дорогой, зацепившись за землю одним только корнем, и мужики свалили ее совсем, чтобы, упав, не покалечила никого из людей. Потом распилили ствол и унесли с дороги крепкие полешки, а желтые опилки и белые, увядающие цветы видны были на обочине совсем недолго: пока не смыл их через день следующий сильный дождь.

Последняя майская гроза была самой страшной. Ветер выл всю ночь, дождь хлестал так, что прогибалась крыша, гром гремел оглушительно и не переставая, и Алена смогла уснуть только под утро, когда ливень сменился нудной бесконечной моросью. Утро встретило ее теплом и тысячами радуг, отраженных в каплях дождя, что застыли на листьях.

– Видала, что на пруду-то делается? – спросила у нее соседская девчонка Глафира.

– Нет, а что?

– Ветлу-то повалило как есть! Вот тебе крест!

Сердце защемило. Алена побежала к пруду, у которого росла вековая, раскидистая ива, расходившаяся от корня на два мощных ствола. Алена любила забираться меж ними и, прислонившись спиной к одному, а ногами упершись в другой, смотреть на пруд, на поле за ним и на легкую дымку далекого леса.

Теперь же пруд словно осиротел: широкая крона, дававшая ему столько тени, не закрывала больше воды от жгучего солнца. Стволы, отломившись от корня, упали в разные стороны, длинные узкие листья, еще молоденькие и блестящие, быстро блекли, увядая, и только одна длинная ветвь купалась в воде пруда, похожая на волосы утопленницы.

Алена заплакала, прижимая к груди руки со сжатыми кулачками. Ей казалось, что все это неспроста, что гибелью своей деревья возвещают о большой беде, и только в глубине души жила надежда: а вдруг они уступают дорогу для новой, лучшей жизни, для необыкновенного счастья?

Прошли майские дожди, наступил июнь. Ночами было душно, днем даже слабый теплый ветерок казался избавлением. Листва деревьев покрылась слоем серой пыли.

Алена много работала: пропалывала огород, помогала отцу в поле, готовила по очереди с сестрами еду. А вечером, когда скрывалось за горизонтом жестокое солнце, шла за околицу, где собирались отдохнуть и поделиться новостями все жители деревни.

Алена обычно садилась поодаль от других, мечтательно смотрела на закат и темнеющее небо, закусывала только что сорванную сладкую травинку, проводила рукой по влажным, покрытым росой листьям кустов, шлепала комаров, садившихся ей на щеки.

В тот вечер она услышала разговор, который немного ее испугал.

Говорили две пожилые соседки: тетя Варя и тетя Люба; обсуждали кого-то из соседнего села.

– Светка-то горемычная, господи, сохрани и помилуй! – причитала вечно плаксивая тетя Варя.

– Чего? Чего? – торопила ее жадная до новостей тетя Люба, постоянно сидящая дома из-за болезни ног, синих от вздувшихся вен, и с трудом доползавшая сюда вечерами.

– Свекровь, не иначе, извести ее хочет. Ребеночка взяла и вынула.

Тетя Люба охнула и торопливо перекрестилась:

– Как это вынула, как? Господь с тобой, мыслимое ли дело?

– Известно как. А как ведьмы делают? – Тетя Варя повысила голос, словно приглашая всех послушать.

– А вот, к примеру, как? – Тетя Люба сморщила лицо так, что оно стало похоже на картофелину, покрытую вмятинами глазков и наростами.

– Сейчас скажу. – Тетя Варя приняла серьезный и трагический вид. – Значит, так дело было. Когда сын-то ее женился, Матрена против была: ну не нравилась ей девка, и все тут! Она к сыну и так, и этак: мол, брось да брось.

– А он? – Тетя Люба подбросила реплику так вовремя и к месту, словно была не простой слушательницей, а актрисой, подыгрывающей главной героине.

– А он ни в какую! – Тетя Варя все повышала и повышала голос, так что слышали ее теперь все, и все разговоры вокруг смолкли. – Говорит: я лучше, мать, тебя брошу, а ее – ни за что! Ну и женился, и ушел с женой в новую избу жить. А мать-то не простила!

– Иди ты!

– Вот тебе и иди. Да и по всему видать – ведьма она, Матрена. Мне соседка ихняя рассказывала так: Светка ж беременная ходила, да уж живот совсем тяжелый был, рожать скоро. Уж и Чмыхало к ним ходила, знахарка: все готовилась ребеночка принимать.

– А свекровь-то что? – торопила тетя Люба, раздираемая любопытством.

– Так соседка вот что говорит: неделю назад напал на Светкину избу сон. Видать, старуха напустила. И говорили потом, что, как уснули – не помнят: и Светка, и муж ейный. А перед тем все сороки на изгороди галдели. Муж их гонял, гонял… А они поднимутся, да опять и сядут.

– Так это точно ведьма с подружками!

– А я тебе о чем и говорю! И вот Светка с мужем уснули крепко-накрепко, да при этом Светка – на лавке, а он прям за столом, где сидел. Там и проснулся под утро. Ничего не слышал, не видел. Только смотрит: не так что-то с женой. Он ее будить, а она стонет, едва добудился!

– И чего ж?

– Стонала все сначала: мол, тяжко мне, мол, как каменный живот. А потом хватились: глядь – нету живота. Вот плоский – и все. И ребеночка нет. А под самым пузом – красный шрам, длинный, от бока до бока!

– Господи помилуй!

– Вот тебе и так.

Алена вздрогнула. Она следила за рассказом, как за небылицей: рассеянно, закусив травинку, глядя на меркнущий, закатный горизонт, – но тут вдруг встревожилась. Она и верила, и не верила тому, что рассказывали, но неизвестную Светку стало жалко, и зло разбирало на свекровь. Стиснув кулаки, Алена принялась слушать дальше.

– Так как же все это вышло? – Тетя Люба от нетерпения стучала по земле суковатой палкой, на которую опиралась во время ходьбы, а другой рукой держалась за сердце.

– А я тебе скажу, – тетя Варя продолжала с видом знатока, – только Светлана с мужем уснули, сороки-ведьмы тут же в трубу. Ударились об пол, стали бабами, как и были, да взяли нож. Живот разрезали и ребенка вынули. Потом крепкой ниткой дырку зашили, в сорок превратились, дитя подхватили и – только их и видели.

– Что ж делать-то теперь?!

– А что делать? Этого дитя-то не вернуть. А вот знающие люди чего говорят. В следующий-то раз, если снова беременность случится, надо мужу настороже быть. И как захочется ему спать крепко-крепко перед самыми родами – превозмочь, во что бы то ни стало! И вот как не заснет он, то увидит, как прилетят те сороки. Тогда нужно не ослабеть: дождаться, пока жену разрежут, ребенка вынут да живот снова зашьют. И вот, когда схватит главная ведьма ребеночка, чтобы с йим улететь, надо выскочить да колом осинным ее проткнуть. Тогда только ребенка своего и сбережешь.

Алена слушала и шевелила губами, будто стараясь запомнить – на всякий случай.

– Ну! А попы говорят: враки это все, – отмахнулась вдруг тетя Люба. Ей обидно вдруг стало, что кто-то может знать и понимать больше нее. – Говорят, не бывает такого.

– А ты больше попов слушай, они тебе наговорят! – возмутилась тетя Варя. – Вот скажи мне: куда ребенок Светкин делся, если не было такого? И откуда шрам через весь живот, а?

– Не знаю. Да всяко бывает!

– Ты скажи еще: домовых нет. Я вот сама над Катериной смеялась: что живот у нее, безмужней, растет, а она все прикидывается, что никого у нее и не было. А потом что случилось?

– Что?

– А родила она ребеночка, да он и растворился! Говорят, это дядька домовой ночами девок спящих брюхатит. А как родят они, так растворяются детки да и переходят к папке своему под пол…

На Алену накатила тошнота. Она то и дело слышала такие рассказы, приходящие из разных деревень, порой совсем далеких и неизвестных, и ей становилось страшно. Наслушавшись, она подолгу лежала ночами без сна, прислушивалась к шорохам из подполья и к стуку на чердаке, боясь, что с ней случится то же самое, что и с теми бедными женщинами. Если тени становились плотными и начинали походить на крадущиеся во тьме зловещие фигуры, Алена истово крестилась и читала подряд все молитвы, какие только могла вспомнить.

Она встала и пошла домой.

Закат уже отгорел, и поднимался ветер, какой бывает обычно перед дождем. Алена слышала, как шумят кусты и деревья в садах. Видела смутные тени впереди: словно ветер разорвал ночную темноту на части и бросал теперь ее куски туда и сюда. Ей стало жутко. Алена прибавила шагу: до дома оставалось всего ничего, но вдруг странный шорох послышался сзади. Она попробовала было бежать, но, скользя, лишь перебирала ногами на месте. Пыталась крикнуть – и не могла.

– Чего ты дергаешься? – раздался вдруг позади нее насмешливый голос. – Это ж я!

– Тьфу ты, черт! Чего пугаешь? – крикнула Алена и тут только поняла, что крепкая мужская рука держит ее сзади за рубашку. Она обернулась, расправляя на плечах сбившуюся ткань, и действительно увидела Варфоломея. Он стоял позади Алены на узкой тропке и улыбался так, что белые его зубы сверкали в темноте.

– Трусиха ты, Аленка! Выходи за меня – защищать стану.

– Отстань ты от меня, Варфоломей!

– Чего отстань, чего отстань?! Ну, Ален, лучше меня-то не найдешь! Ну за кого пойдешь-то? – И Варфоломей придвинулся ближе, обдал тяжелым чесночным запахом. Алена попятилась, прижалась спиной к забору.

– А может, ни за кого не пойду. Может, так и останусь – в девках! – подзадорила она. Уж кого-кого, а Варфоломея Алена совсем не боялась.

– Как это – в девках?! Бабе без мужа нельзя. Опять же – без детей не проживешь, тоскливо станет. Выходи за меня, Ален, а?

– Да зачем я тебе сдалась, такому красивому – пигалица?

– Ну и что, что маленькая. Ну и что! А запала ты мне в сердце, Аленка! Вот ей-богу не вру! Думать только о тебе и могу. Да ты не сомневайся, я не злой, я пальцем тебя не трону. Я ж тихий… разве что по пьяни, да и то меня хватает только чтоб песни орать. А чтобы пальцем кого или во злобу впасть – ни-ни! Ты вон хоть мамку мою спроси.

– Не хочу я замуж, Варфоломей! Да и нет во мне ничего такого…

– Как нет, как нет? – Он придвинулся, прижался всем телом, обхватил ее за талию огромными руками и, пока она слабо толкала его, пытаясь высвободиться, шептал ей, щекоча дыханием шею: – А глазищи твои синие? А фигура? А голос? Как скажешь слово, у меня прям сердце заходится… Давно про вас, про девок Сергеевых, говорят, что вы сердце с мясом из груди вынимаете, а почувствовал я это только сейчас. Выходи за меня, Ален! Семнадцать лет тебе уже – самая стать.

И тут Алена вывернулась из его рук и резво отскочила в сторону.

– Охолонись, Варфоломеюшко! – крикнула она, хохоча, и быстро побежала к дому. Он рванулся было за ней, но понял: не догонит – и, обреченно вздохнув, поплелся назад, к околице, туда, где парни зажгли огромный костер.

Следующий день был трудным и жарким. Небо к обеду выцвело, стало бледным, как многажды стиранный сарафан, травы склонились к земле и источали удушающие ароматы. Алена с сестрами: старшей, Аграфеной, и средней, Лизаветой, – работали в огороде. Они пропалывали грядки, наполняли сорняками ведра и высыпали их в компостную яму на заднем дворе. Когда на жаре становилось дурно, садились под яблоню в тень, пили прохладный, приготовленный тетушкой квас. Сестры болтали между собой, а Алена им не мешала: слишком мало находилось у них общих тем. Глядя в небо, она гадала, что за птица кружит там, в блеклой вышине? Ей казалось, что это – сокол, и, когда послышался с неба протяжный клекот, Алена обрадовалась, что угадала верно.

Вечером, выйдя из дома, она снова наткнулась на умоляющий, несчастный взгляд Варфоломея. Он сидел на завалинке у соседского дома и, видно, поджидал ее, сгорбившись, стараясь казаться меньше, чем есть на самом деле. Увидев его, Аленка фыркнула и отправилась не туда, где собиралась вечерами вся деревня, а совсем в другую сторону, то ли показывая, что компания ей не нужна, то ли стремясь доказать, что не такая уж она и трусиха.

В полях было темно. Серебрились под луной покрытые росою травы, где-то вдалеке мерцал огонь – там жгли костры маленькие пастушки́. Стрекотали сверчки, тихонько шелестел внизу, у земли, ветер. Алена поежилась, обняла себя за плечи руками: было свежо. Тогда, чтобы согреться, она побежала вперед и бежала, пока не перехватило дыхание. Блеснула впереди река. Алена поняла, что забралась слишком далеко от деревни, и в панике обернулась. Сначала не увидела ничего: только темень и звезды в высоком небе – а потом разглядела родные огни. Возвращаться назад было жутковато: и ноги подкашивались от усталости, и не было уже куража… Алена шла, низко опустив голову, страшась того, кто может выпрыгнуть на нее из высокой травы. Тут еще и ветер дунул сильнее, и она в панике глянула на близкий лес: не покажется ли оттуда дядька-леший, который, как говорили, пугая, старые бабки, высылает вперед себя вихрь.

Но леший не вышел, зато случилось другое чудо: бледный, светло-зеленый огонек, похожий на светляка, только гораздо больший, мелькнул да и погас в траве.

«Папоротников цвет!» – ахнула Аленка, но вспомнила потом, что до Купалы еще далеко. Однако пошла туда, где видела огонек, гадая, что там: клад ли, или другая чудесная вещь? Огонек мелькал далеко и, идя к нему, Алена то и дело теряла направление. Она шла, и страшно ей не было. Только любопытство жгло и жгло, толкало и толкало вперед. Ей казалось, что она давно уже должна добраться до источника мерцания, а его все не было. Алена было расстроилась, что проворонила чудо, как вдруг блеснуло прямо у нее под ногами. Она сперва отпрыгнула, испугавшись близости огня, а потом наклонилась, чтобы рассмотреть.

В траве лежало перышко: довольно длинное и узкое, с окоемкой, которая время от времени вспыхивала десятком зеленых точек. При вспышках было видно, что перо пестренькое, будто и вправду соколиное. Алена потрогала его: осторожно, кончиком пальца. Перо было холодным и слегка влажным от росы. Тогда она взяла его в руки и, немного подумав и полюбовавшись на волшебное сияние, сунула за пазуху – подальше от греха и любопытных сестриных глаз.

Вернувшись домой, она тотчас же заперлась в своей комнате, поставив в скобы крепкую доску, и стала любоваться сокровищем. А потом легла спать, сунув перышко под подушку.

Разбудила ее утром трескотня сорок. Встревоженная, Алена глянула из окна: две птицы сидели на заборе и верещали, расставив крылья в стороны, словно боялись упасть. Тут же вспомнились ей рассказы про ведьм, и, глядя на сорок, Алена начала истово креститься. Те подняли еще больший галдеж, словно разозлились на нее за это, и улетели, продолжая ругаться.

Алена вспомнила о перышке и подняла подушку. Оно лежало там, длинное, узкое, черно-серое, яркое… Его зеленое свечение то ли прекратилось, то ли поблекло в утреннем свете. Протяжно замычала корова в хлеву. Алена, вспомнив, что пора доить, вскочила и принялась наскоро заплетать косу. Она было выбежала из комнаты, но, вспомнив про волшебное перышко, вернулась, завернула его в платок и схоронила за пазухой.

Сороки преследовали ее весь день, и к вечеру Алена уже не знала, видит ли их на самом деле, или черно-белые бока только мерещатся ей. А когда она улеглась в постель и закрыла глаза, темнота под веками была полна границ между черным и белым. Ей снились тревожные сны, гудел в ушах навязчивый стрекот, махали крылья, и Алене все казалось, что кто-то хочет украсть драгоценное перо. Она просыпалась, резко садилась в постели и лихорадочно шарила под подушкой, не сразу отыскивая волшебную вещь. На границе яви и сна ей слышались странные звуки, будто по стенам, скрежеща острыми, твердыми лапками, вверх и вниз бегали жуки-древоточцы.

Утро встретило ее моросящим дождем и головной болью. Плохо было так, что едва получилось приподняться на кровати. К тому же беспокоила правая рука: слушалась плохо и, когда Алена пыталась согнуть ее, болела на сгибе.

Лиза заглянула к ней в комнату:

– Чего разлеглась? Корова не доена!

– Лиз, не могу я, тошно мне, – прошептала Алена и снова повалилась на подушки.

Испуганная Лиза позвала отца, а тот послал за Чмыхало. Знахарка появилась быстро, словно и не шла из соседней деревни, а долетела на помеле. Алена ждала ее, глядя в потолок, слушая, как шуршат, скатываясь по листьям, маленькие капли, как шлепают по лужам ноги прохожих.

– Ну, чего?! – радостно спросила Чмыхало, входя в дверь. Она едва помещалась в светлице, и пол скрипел под ее большими, отечными ногами. – Чего разболелась-то, девка?

– Голова болит, и ломота в костях, – шепнула Алена, едва разлепив губы. – И пить хочется. Очень.

– Сейчас разберемся, – сказала Чмыхало, пристально вглядываясь в Аленино лицо и одновременно отсчитывая на запястье удары пульса.

– Самовар поставили?! – крикнула она в глубь дома, и тут же затопали прочь от двери торопливые шаги.

Появился самовар, знахарка начала раскладывать на столе сушеные травы, отламывать по веточке, с пришептываниями бросать в горячую воду. Запах пошел такой, что Алене сразу стало легче.

– Все нормально у вас! – убеждала Чмыхало отца после того, как Алена напилась отвара и тут же попросила есть. – Мало чего бывает! Вон смотрю: и глазки уже заблестели.

Отец юлил перед знахаркой, сулил золотые горы, лишь бы она осталась, но та решительно отказалась.

– Больных много – я одна, – сказала Чмыхало и ушла.

Алене работать не разрешили. Она в тоске побродила по дому, чувствуя себя совершенно здоровой и немного лишней. Дом был по деревенским меркам огромный. Говорили, дед Аленки, влюбившись в бабку, построил хоромы на манер купеческих, чтобы добиться ее благосклонности. Теперь у каждой из девушек была своя комнатка: небольшая, но шкаф с одеждой, кровать да сундук вполне туда помещались.

Потом Алена вышла на крыльцо, пошла по деревне. Ноги в ладных лапотках сами несли ее к дому тетки Вари. Та хлопотала по хозяйству, месила тесто.

– Можно зайду, теть Варь? – спросила Алена, открывая дверь в темную, с одним крохотным окошком, избу.

– Заходи, – удивилась тетка. – Чего бездельничаешь?

– Заболела я, теть Варь. Сейчас уж все хорошо, а работать мне не велят. Вот и шатаюсь без дела.

– Ну, рассказывай тогда, чего нового у тебя? – Тетя Варя с усилием опускала ладони, проминая тесто до самого стола, потом ловко подхватывала край, заворачивала его к середине и вновь опускала руки. Алена смотрела, словно зачарованная, как поднимаются при каждом нажатии крохотные облака муки, как тесто меняет форму, видела на пальце у тети Вари двухдневный порез, глубокий, с остатками запекшейся крови.

– Теть Варь, вы на днях про сорок рассказывали…

– Ну и говорила. А чего тебе сороки сдались?

– А сорока – это всегда ведьма?

– Отчего ж – всегда? Бывает, что и просто сорока.

– А как отделить, которая сорока – ведьма?

– Так что ж… Которая сорока обычная – та посидит да улетит. А ведьма – она сидит, трескочет, высматривает все, высматривает… Знать, надо ей чего. А почему спрашиваешь?

– Ах, теть Варь… – И Алена принялась рассказывать все: и про птиц, и про странную ночь, и про свою болезнь, которая так внезапно напала и так быстро прошла.

Тетя Варя слушала ее, присев за стол и подперев щеку рукой: даже о тесте забыла. Обычно все странности и непонятности происходили далеко, в чужих деревнях, и узнавала она о них через вторые, а то и третьи руки, а тут слушала рассказ человека, с которым, по искренним ее убеждениям, должно было вскорости случиться что-то очень плохое.

– Сколько сорок-то было? – спросила она.

– Две, – поколебавшись, ответила Алена.

– Вот! – И Варя подняла вверх палец с налипшими на него кусочками теста. – Две!

– А что?

– И то! А сестер у тебя сколько?

– Две…

– Понимаешь? – Соседка прищурилась, уставилась на гостью.

– Да вы что, теть Варь! Они не могли! – Аленины щеки запылали румянцем от возмущения.

– А кому еще? Ну кому еще?! – настаивала тетя Варя.

– А им-то зачем? Да и не ведьмы они! – Алена уже и не рада была, что начала весь этот разговор.

– Ведьмы или не ведьмы – то не тебе судить, – тетя Варя снова напустила на себя важный вид. – На это проверка должна быть знающим человеком. Нам-то с тобой только гадать. Зато сама посуди: любят ли тебя сестры-то?

– Ой, конечно любят! Как иначе? – Алена совсем расстроилась.

– А за что им тебя любить, когда отец перед ними тебя всегда выделяет? Неужели, думаешь, им не обидно? – Тетя Варя укоризненно качала головой, осуждая сестер за черствость, а Алену – за слепоту.

Та промолчала, не найдя что ответить.

– Вот скажи, – гнула свое Варя, – заболей другая, не погнал бы отец ее, скажешь, на работу?

Алена вздохнула:

– Погнал бы. Он и погнал – в прошлом году, когда у Лизки зуб схватило так, что она на стенку от боли лезла.

– А с чего он тебя так любит?

– Да ни с чего, наверное…

– А вот и с чего! Последняя ты у него, да на мамку вашу, покойницу, больше всех похожа. Память ты его о ней. А сестры небось думают наоборот: мол, Аленку рожая, мать умерла, да еще и отец ее любит больше нас. – Тетя Варя вскочила и ударила рукой по тесту.

– Но это же… Это же неправильно! Я же не виновата! – Алена готова была плакать, а разошедшаяся было тетя Варя, казалось, напротив, успокоилась.

– А то! А ты говоришь – не ведьмы, – сказала она.

Алена вышла из Вариной избы, одурманенная полутьмой, запахом свежего теста и жаром сильно натопленной печи, а больше всего – словами, смысл которых то казался предельно ясным, то ускользал, темный и дурнопахнущий, похожий на дым из щербатой Вариной трубы.

В глубокой задумчивости Алена шла и шла вперед, пока не очнулась на пригорке далеко от деревни. Ей показалось, что именно здесь она и нашла свое волшебное перышко.

И только Алена подумала о пере, как послышался с неба знакомый клекот. Она подняла глаза и увидела темный силуэт: тот самый, не раз уже виденный сокол покачивал раскрытыми крыльями, ловя воздушные струи.

Алена достала из-за пазухи перо и помахала им птице – словно из озорства хотела доказать свое с ней родство. А та вдруг отрывисто вскрикнула и начала снижаться. Птица опускалась все ниже и ниже, с каждой секундой становилась все больше и больше и уже закрыла собою полнеба… Алена сначала замерла, прижав к груди перышко, а потом ойкнула и присела, будто стараясь отдалить миг, когда громада опустится на нее и раздавит.

Воздух потемнел, ударил сильный теплый ветер, что-то стукнуло, зашуршало, заклацало слегка, еле слышно. Алена приподняла голову и увидела носы мягких кожаных сапог и коричневые брюки…

– Испугалась, красавица? Не бойся. Не обижу.

Голос, звучавший ласково и немного насмешливо, напугал Алену еще сильнее, и она снова нагнула голову, так что видела теперь только примятую траву да носки собственных лапотков. По легкому шелесту одежды Алена поняла, что незнакомец присел на корточки, и в следующую секунду вздрогнула: его пальцы коснулись ее подбородка. Прикосновение было решительным, но нежным, пальцы – теплыми, человеческими, и она решила взглянуть, хоть сердце и билось так, что перехватывало дыхание и теснило грудь.

На нее смотрел человек – вроде бы обычный, только гораздо красивее обычных людей. Его волосы цвета пшеницы лежали на голове пышными волнами, серые глаза смеялись и были окружены сетью добрых морщинок, а губы, растянутые в широкой улыбке, открывали зубы такой белизны, что больно было смотреть. Никогда еще Алена не видела таких зубов. И, вдобавок, тянулась от незнакомца ниточка сладкого запаха: не медового, не цветочного; ей почему-то подумалось, что так должна пахнуть вечерами, отдавая ночи накопленный пар, земля волшебного сада-Ирия.

– Ой, красивая какая! Не знал, что такие красивые девушки бывают! – И незнакомец улыбнулся так нежно, что поднялась в сердце Алены волна сладкого страха.

– А ты кто? – спросила она, осмелев. – Ангел?

– Нет! – захохотал он, вставая и поднимая ее за плечи. – Не ангел, красавица.

– А крылья к чему ж? – Алена нахмурила брови, делая вид, что серьезно раздумывает, и стараясь не показать, как беспокоят ее прикосновения сильных мужских рук. – Птица ты, что ли?

– Ну хочешь, считай, что птица!

– Сокол?! – спросила Алена, вспомнив давешний, паривший в небе, силуэт.

– Сокол, сокол. Финист, ясное дело! – Человек засмеялся, уперев руки в бока.

– Финист, ясный сокол. – Алена ощущала каждый толчок своего сердца: каждый отдавался в голове темнотой, путал мысли… А так хотелось казаться серьезной и умной, да и не попасть впросак: ведь страх не ушел совсем, он жил где-то внутри нее, но неясно, смутной тенью. – Что ж ты, просто так к нам прилетел?

– Нет, не просто так. Узнал, что девушка тут живет. Самая красивая в мире!

– Откуда ж узнал?

– А у меня зеркальце есть, волшебное. В него и увидел. И знаешь, что?

– Что? – Алена боялась дышать, чтобы не пропустить то, что хотела услышать.

– Ты эта девушка.

Голова закружилась сильно, да так, что Алена упала бы, если б незнакомец не подхватил ее. А когда подхватил, да прижал к своей пахнущей чудесным садом груди, да стал покачивать, утешая, как маленького ребенка, исчезли недоверие и страх, и мир тоже исчез.

От полузабытья она очнулась через несколько минут и первым делом схватилась рукой за грудь: вдруг вспомнилось почему-то, как тетя Варя рассказывала о девушке, которая свалилась вот так же и над которой поглумились, пользуясь случаем, парни. Но сарафан был цел, и шнурочек на груди все так же завязан был бантом.

– Да не пугайся, говорю тебе! – улыбнулся Финист. Он сидел рядом, опершись локтем о колено, и изо рта его торчала травинка с зеленой шишечкой на конце. – Нет у меня привычки девушек обижать. Да еще таких красавиц. Не веришь мне?

– Верю, – сказала Алена. Раз уж не тронул ее, беззащитную, так и вправду, наверное, не злой человек, подумала она. И глаза не врали: смотрели ласково, любовались… От мысли этой Аленино лицо ожгло огнем, и она стала украдкой прижимать к щекам прохладные ладони, чтобы остудить навязчивое пламя.

Финист вынул травинку изо рта и стукнул Алену по носу ее мягкой шишечкой.

– Алена, – сказал он. – А далеко ли до речки? Умыться хочу.

– А недалеко, – радостно отозвалась она, счастливая, что может помочь. – Во-он там речка. И мостки там есть.

Речка была маленькой, неширокой. Развесистая ива, росшая на том берегу, куполом покрывала мостки – две недлинные, нависающие над водой дощечки. Здесь всегда было прохладно: от тени дерева да от реки, со дна которой били холодные ключи. Алена всегда вызывалась стирать, когда было надо, и, выполаскивая белье, смотрела на тонкие листья, плывущие по течению и изогнутые, как лодочки, на прозрачное дно с темным узором редких камней, на водоросли, колышущиеся в такт неслышной колыбельной, на синюю мозаику неба, вклеенную в зелень ивовой кроны.

Теперь она привела сюда Финиста. Сбегая на мостки поближе к воде, он радостно фыркнул и, кинув на берег рюкзак, принялся стаскивать плотную рубашку.

Стоявшая поодаль Алена вздрогнула. Она видела без рубахи разве только отца и думала, что все мужики такие. Краснолицый, красношеий от того, что все дни проводил в поле, под рубахой отец был молочно-бел, словно водянистый глазок картофеля. Его живот был большим, а руки хоть и сильными, но словно немного оплывшими, и жирок нарос на холке и спине по бокам.

Финист оказался совсем другим: кожа его была золотистой и гладкой, а тело – ровным и крепким, будто вырезанным из дерева. Алене показалось даже, что он светится изнутри ровным солнечным светом, а может быть, был покрыт пыльцой неведомых райских цветов.

Рубаха полетела на берег, рукав ее опустился на рюкзак, словно решил панибратски обнять приятеля. Финист присел на корточки и наклонился к воде.

– Осторожно, – предупредила Алена. – Конский волос тут бывает.

– Это кто ж? – улыбнулся Финист.

– Червяк такой, – сказала Алена серьезно. – По воде плывет, словно волосинка, в кольца знай себе свивается, а в палец вбуравится, так и до сердца до самого дойдет. А там и помереть недолго.

– Гляди: не он вот это? – Финист показал пальцем на воду. Алена, встревожившись, сошла на мостки. И тут вдруг целый фонтан холодных брызг полетел ей в лицо. Финист смеялся, и Алена улыбнулась, смахивая с носа каплю. Вторая повисла у нее на ресницах.

– На твоих ресницах – радуга, – сказал Финист и приблизился. Он сразу посерьезнел, и взгляд его, внимательный и нежный, не пугал больше. – Всегда хотел попробовать, какая радуга на вкус.

Финист вдруг наклонился и прикоснулся губами к ее ресницам. Алена почувствовала себя пойманной бабочкой: реснички бились о его щеку, как бьются крылья о плотную кожу человеческих ладоней.

Она еще стояла на мостках и смотрела на зеленый ивовый купол, а Финист уже натягивал рубаху на берегу. Потом он набросил на плечи рюкзак, махнул, прощаясь, рукой, и вдруг, с хлопками и шорохом, раскрылись у него за спиной широкие темные крылья, голова превратилась в птичью, и вытянулось, закостенело, стало странно-неподвижным тело… Финист разбежался в несколько шагов по полю, подпрыгнул и взлетел.

Через несколько мгновений он был уже тонкой черточкой в высоком синем небе. Алена смотрела, пока не заболели глаза, а потом смахнула набежавшие – наверное, от напряжения – слезы.

Травы на поле купались в оранжевых отблесках заходящего солнца. Листва деревьев казалась прозрачной и горела изнутри ровным теплым светом. Птицы, приветствуя вечернюю прохладу – не явную еще, но предвкушаемую, – загомонили с удвоенной силой. Алена возвращалась домой.

Увидев ее, отец спросил:

– Как ты?

– Хорошо, – ответила она, боясь поднять глаза. Ей казалось, что стоит кому-то бросить на нее внимательный взгляд, как все сразу станет ясно. Но отец ничего не почувствовал. Алену это удивило и даже, как она сама с изумлением осознала, немного обидело.

– Поешь сходи, – заботливо сказал отец, – да и спать пораньше. Ладно?

– Конечно, пап. Я работать завтра выйду. Я и не болею совсем.

Сиреневый вечер был прозрачен и наполнен тихими звуками: вдалеке лениво лаяли собаки, передавая новости из деревни в деревню; кто-то тихонько пел, наигрывая на гитаре; смеялись девушки за селом. Варфоломей проплыл по улице большим белым облаком. Его широкая рубашка слегка колыхалась от легкого ветерка. Увидев в окне Алену, он остановился и нерешительно махнул рукой, но та отпрянула в глубь комнаты и, задернув занавески, бросилась на кровать.

Она провалилась в тяжелый сон, в котором видела свою комнату, наполненную золотистым свечением. Алена точно знала, что свет идет от сказочного райского гостя, вот только тот стоял за спиной, и как она ни оборачивалась – не могла увидеть его. Потом Финист заговорил, говорил он много, быстро, непонятно, и речь его превращалась в дробь мелких камешков по стеклу… Алена вздрогнула, вскочила с кровати. Стук! Стук! Легонько, почти неслышно стучали камешки по стеклу и по раме. Она распахнула окно.

В деревне было темно, лишь на горизонте мерцало пламя далекого костра. Воздух звенел тишиной, и луна вплетала свои тусклые лучи в этот серебряный звон.

А внизу под окном неясно светились Финистовы волосы: так светится клад, увиденный в купальскую ночь.

– Пустишь к себе? – шепнул низкий голос, теплый, как парное молоко или ночная река.

Алена засомневалась, страх тонкой ниточкой стянул горло.

– Тут останусь, если не пустишь! – прозвучало из полумрака. – Говорить с тобой буду до рассвета!

Алена беспомощно оглянулась по сторонам, и вдруг ей показалось, что мелькнуло за забором что-то белое, большое… Она испуганно охнула, припомнив фигуру Варфоломея, и отчаянно замахала руками, подзывая Финиста к себе. Прогнать его Алена не могла, боялась, что улетит и никогда не вернется.

Тот, не медля ни секунды, подпрыгнул и, оттолкнувшись от козел для распилки, взобрался на крышу дровяного навеса, зацепился руками за подоконник, подтянулся, перелез в комнату. Трясясь от страха и какого-то другого, незнакомого чувства, Алена быстро захлопнула окно, задернула занавески, но перед тем глянула на улицу, чтобы убедиться: Варфоломей только померещился ей. И правда, никого на улице не было.

Финист прошелся по комнате хозяином: засветил керосиновую лампу, озарившую все неярким светом, провел рукой по ребру старого, почерневшего от времени сундука, взял и, посмотревшись, положил обратно зеркальце с Аленкиного маленького комода. Она стояла возле кровати, глядя на него с восхищением и радостью, словно каждую ночь он приходил сюда, как к себе домой, словно от рождения имел право вести себя так по-хозяйски. Его сила и уверенность завораживали и подчиняли. Алена боролась с собой, не желая сдаваться так сразу.

– Так кто ж ты есть? – спросила она, сглотнув вставший в горле противный и липкий комок.

Он пожал плечами и ласково улыбнулся:

– Человек.

– Но не такой, как все?

– Наверное, не такой.

– А откуда ты взялся?

– Оттуда, – и Финист махнул рукой куда-то в неопределенную сторону.

– Это из Ирия-сада? Тетки-сплетницы говорят, что есть такой Ирий-сад и что оттуда прилетают волшебные птицы.

– Выходит, и я оттуда прилетел.

– И что ж, много вас там – с крыльями?

– Нет, с крыльями немного. Смелость, Алена, нужна, чтобы на крыльях летать. Не все решаются.

– И обратно улетишь?

– Улечу. Вот светать станет – и улечу.

– А если не пущу?

– У! Не пустишь, так злой Кощей найдет меня и съест. – Финист засмеялся, но не слишком весело, и Алена сразу поверила в существовании Кощея. Она испуганно прижала руки к груди. Финист заметил ее жест, подошел, взял одной рукой обе ее маленькие ладошки.

– Не бойся за меня. Не надо, – шепнул он.

Губы его приблизились, мерцание золотистой кожи стало ярче, и едва уловимый запах райской земли окутал Алену туманом. Сердце испуганно забилось, подбородок прижался к груди: так страшно было взглянуть на Финиста… А он прикоснулся губами к ее волосам – нежно и сильно, поцеловал висок, и губы его были восхитительно прохладны… А потом Алена сама вдруг подняла голову и, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног, как меркнет свет, слыша звон нездешних колокольчиков, поцеловала его. Она хотела лишь на миг прижаться губами к губам, но он не пустил, продолжил, раздразнил ее медленными, сводящими с ума касаниями, обхватил руками ее голову; волосы заструились меж пальцами… Сладость поцелуя была непереносимой. Алена застонала, а затем коснулась рукой его шеи, его золотистой светящейся кожи и твердой косточки ключицы. И стоило только ощутить под пальцами его тепло, и бархат кожи, и размытый ритм дыхания, как захотелось прижаться всем телом. Тонкая ткань сорочки показалась грубой и жгучей, словно сплетена была из крапивных стеблей…

Он раздел ее осторожно и мягко, не переставая целовать; уложил на постель, убаюкивая прикосновениями, не давая опомниться; потом прижался свободным от одежды телом, Алена подалась вперед и вверх… Стало горячо, и немного больно, и чуть-чуть обидно, и она, опомнившись, хотела просить пощады, но он был словно не с ней, двигался мощно и страшно, и она притихла, замерла – а потом вдруг увидела его глаза, серые, смеющиеся, совсем близко.

– Люблю тебя, милая. Люблю, – шепнул он, проведя рукой по ее щеке, и ей снова стало спокойно и радостно.

– Правда ли? – спросила Алена, прижимаясь к его теплому боку.

– Правда…

– И я тебя – больше жизни. Сразу, как увидела, полюбила…

Финист быстро уснул, а Алена не спала, лежала рядом. Лампа погасла, и она могла лишь угадывать в темноте очертания его тела да слышать дыхание. Алене хотелось дождаться рассвета и проводить Финиста поцелуем, взглянуть в его глаза, убедиться, что любит, что не забудет, прилетит снова.

Мерно тикали в бревнах жучки-древоточцы, постукивали жесткие лапки еще какого-то ползущего по стене насекомого. Алена раздраженно смахивала со щеки прилипшую паутинку, но стряхнуть все никак не могла. А потом, незаметно для себя, погрузилась в глубокий сон.

Проснулась Алена на заре. Финиста рядом уже не было, да и ничто в комнате не напоминало о том, что ночью она была не одна.

За дверью Алена столкнулась с сестрой, и вид у Лизаветы был такой, словно она специально стояла здесь и ждала.

– Что за шум у тебя ночью был? – спросила сестра, хитро прищурив глаз. – Возня какая-то… А?

– Ничего не было, – храбро ответила Алена. – Спала я. Может, ворочалась; неудивительно – после болезни-то.

– А чего Варфоломей под окнами ходил?

– Лиза, да он ведь всегда ходит…

– А я давеча видела, как вы у забора обжимались.

– Не обжимались мы!

– Ох, гляди, Аленка: все отцу скажу. Вот он Варфоломею покажет, как девок портить!

– Да говори! Говори! – Алена развеселилась. – Не было тут его. И никого не было. А тебя трепушкой назовут. Вот хочешь позориться – позорься!

– Да отец только на простыни твои посмотрит – все и ясно станет ему.

– Да пусть смотрит! – фыркнула Алена. – И ты смотри, если хочешь.

Лиза не побрезговала – пошла смотреть, откинула лоскутное одеяльце и даже подушку приподняла. Простыни были чистые и свежие и хранили разве что смутный запах молодого девичьего тела.

– Не грусти, родная моя. Чего ты грустишь?

– Не знаю, отчего. – Алена подняла на Финиста испуганные глаза.

– Может быть, ты не рада мне?

– Рада! Очень рада! – Алена сложила руки, словно моля, чтобы Финист поверил ей. – Просто сестра моя, Лиза, услышала что-то прошлой ночью, да явилась выспрашивать, да простыни все обнюхала, как будто собака.

– И что ж ты сказала?

– Да ничего. Она на Варфоломея подумала, а Варфоломеем здесь и не пахнет.

– А кто это – Варфоломей?

– Ухаживает за мной. Замуж звал.

– А ты не пошла?

– Нет. Не пошла. Знала, наверно, что тебя встречу. Вот и встретила.

– А за меня бы пошла?

Алена подняла глаза. Финист смотрел на нее пристально и серьезно. А она вдруг поняла, что действительно хочет этого больше всего в жизни.

– Пошла бы, – она ответила с вызовом, задрав подбородок, сжав руки в кулачки.

– Даже если бы улететь отсюда пришлось?

– Даже так.

– И не испугалась бы? Там все по-другому. Страшно там.

– Не испугалась бы! Ты же не боишься. А я чем хуже?!

– Ох, Алена, что ж ты делаешь со мной? – Финист вдруг обмяк, обнял ее, зарылся лицом в пышные волосы, поцеловал в шею. Алена хотела было сказать, что немного боится повторения того, вчерашнего, от чего было обидно и страшно, – но не успела. Он целовал ее так нежно, а вместе с тем так жадно и отчаянно, что и ее захлестнули волны сладкого страха, и страху этому захотелось подчиниться. Она подчинилась, а потом снова лежала без сна, смахивая со щеки навязчивую паутинку, и снова уснула и проспала тот момент, когда Финист, превратившись в птицу, вылетел за окно.

А на третью ночь, привыкнув и поверив, нежась в его руках, почувствовала вдруг, как накатывает теплая волна и поднимает на гребень, заставляет выгнуться всем телом, забиться в сладкой судороге, и бить, бить, бить его руками, требуя еще…

И он, восхищенный, не мог унять дрожь, а все целовал и целовал ее, пока она, утомленная, не уснула в его руках.

Утром ее разбудила стрекотня сорок. Финиста не было рядом.

Алена потянулась, улыбаясь, исполненная приятной истомы. Воздух был прохладным, а одеяло – теплым, вставать совсем не хотелось. Вот только сороки за окном верещали, словно хотели напомнить о предстоящих делах – из одной только вредности.

Но Финист не прилетел в эту ночь. Не было его и на следующую, и через день тоже не было. Алена ходила по дому сама не своя, натыкаясь на издевательские ухмылки сестер. Впрочем, ей даже в голову не приходило узнать, чему они улыбаются. И только отец заботливо спрашивал, не заболела ли, да как себя чувствует.

К концу тоскливой недели, измученная, не в силах понять, что же произошло, Алена обогнула двор и подошла к дровяному навесу. Там, наверху, было окно ее комнаты. Она стала вспоминать, как Финист вспрыгивал на козлы, потом на крышу, потом подтягивался на руках. Все это представилось так живо, что Алена заплакала. Взгляд ее упал на что-то блестящее, что запуталось в жухлой траве двора. Она наклонилась и подняла с земли полукруглый стеклянный осколок. Острый, угрожающий, он был весь заляпан бурыми пятнами засохшей крови.

Отчаяние заполнило Аленину грудь. Не понимая, что делает, она уколола свой палец и смешала свежую кровь с бурой, засохшей, Финистовой, почувствовала его рядом, и даже легче стало Алене на мгновение.

За спиной раздался резкий сорочий стрекот. Алена вздрогнула и бросила быстрый взгляд на забор. Черно-белая наглая птица сидела там, потряхивала крыльями, раскачивала хвостом.

– Ведьма! Дрянь! – шепнула Алена, в неистовстве кусая губы, а потом, с быстротой, которой сама от себя не ожидала, подняла с земли увесистый камень и швырнула в сороку. Камень попал точно в цель. Птица вскрикнула, пошатнулась и, едва ли не упав с забора, полетела в сторону леса, с трудом поднимая подбитое крыло.

Утерев слезы, Алена пошла домой. На крыльце ее встретил встревоженный отец.

– Лизке плохо стало. Помирает девка. Вроде как паралич разбил. Ты посиди с ней, а я поскачу, позову Чмыхало, ладно?

Испугавшись, Алена бросилась к сестре: все же любила ее, пусть и ведьму, и вредить так сильно совсем не хотела.

2. Нечисть

– А-ааани та-ааакие прикольные! Ты не пре-ееедставляешь! – гнусаво и капризно тянула Татьяна, рассматривая ярко-красные, только что накрашенные ногти.

– А что? – Устало прикрыв глаза, Лариса откинулась на спинку кресла и даже запрокинула голову. Ей было хорошо: она сделала массаж и наслаждалась тем, как тихонько и осторожно педикюрша приводит в порядок ее ноги. Вот только Татьяна, сидящая в соседнем кресле, трещала без умолку, да грызла изнутри тяжелая, едкая зависть. Татьяна была беременна уже полтора дня, и то и дело демонстрировала мобильник, на экране которого компьютер, сверяясь с данными медицинских датчиков, моделировал фазу развития плода.

– Я, блин, охренела! Я уржалась вся!

– Так что? – Лариса начала терять терпение. Она бы ушла в другой кабинет или попросила включить музыку, но ей хотелось знать.

Татьяна стала говорить об отце ребенка, перемежая рассказ глупыми словечками и паузами, то и дело закатывая глаза.

– Блиин же, по закону нельзя им открываться, да? Я решила, что буду русалкой. Ну, подкупила себе соро́к – пять штук. Целое состояние отдала, но так, блииин, надежней. Выбрала себе… Ничего такой – прикольненький, молоденький. Здоровый, главное. И красавец. Ой, Лариск, не представляешь, какой красавец! И вот стал он на реку за рыбой ходить рано поутру. Я подгадала, разделась, села на камень, сижу, жду его. Прикинь, Лариск, на мне ничего, только веточка березовая в руках…

– Не холодно было? – Лариса спросила, посмеиваясь, но Таня иронии не заметила.

– Неет, – протянула она. – Меня от другого трясло. Понимаешь, да?

– Понимаю…

– И вот он вышел, увидел меня и замер, стоит – дурак дураком! Рот открыт, удочка в руках да ведро. А я, блиин, такую подтяжку себе сделала: у меня тело прям волшебное. И татушку блестками голографическую – под кожу. Вроде как зеленая чешуя проступает. И грудь – мама дорогая! – ты бы видела, какую Василий Федорович мне сделал грудь! Как у девочки у молоденькой. И вот стоит мой красавец, на все это богатство пялится…

– А ты?

– А я прикалываюсь. Ну и говорю: «Здравствуй, чего замер? Русалку, что ль, не видел никогда?» А он: «Нет, говорит, не видел». – «Ну так посмотри. А хочешь – и поближе подходи. Мне своей красоты стесняться нечего». Он и подошел такой, смотрит. А потом и руки потянул, да все норовит за грудь схватить, да за зад, за чешую. Дрожит весь. Ну а потом и заявляет: «Так ты ж, мол, утопленица!» – «Да кто тебе сказал?! – это я типа обиделась. – Я речного царя дочь, берегиня!» – ну в точности так говорю, как инструктор учил. Я тебе говорила – я всегда хорошо запоминаю. У меня даже в школе пятерка была по стихам. Ну, когда наизусть…

– А он?

– Сомневался – прикольный такой… А потом лапищей своей за зад таки меня хватанул, почувствовал, что теплый… Ну и… – Татьяна хрипло расхохоталась, а потом досадливо сморщила нос, демонстрируя, что педикюрша недостаточно бережно относится к ее ногам. Та сжалась, опустила глаза, скрывая мелькнувшую в них ненависть, и принялась с нарочитой осторожностью втирать в ступню крем.

За окном, прозрачным лишь с одной стороны, с легким шорохом проносились машины. Блестело летнее солнце, пробивая в окнах огненные дыры, пешеходы шли, стараясь держаться в тени, двери кафе на противоположной стороне улицы были призывно открыты.

Монитор у Татьяны пронзительно пискнул, и она, бесконечно довольная собой, показала Ларисе, что зигота начала дробиться.

– Так что, – Лариса нахмурилась и отвела взгляд от дразнящих бластомеров, похожих да две слипшиеся ягоды, – с первого раза – и тут же ребенок?

– Не-еет. Пять раз…

– И как тебе?

– Да кайфово. Меня мать уговаривала на ЭКО, но я решила а ля натюрель. И оказалось возбуждающе, прикинь? Типа как, блин, на маскараде. Чувствуешь себя такой красивой и неземной. Конечно, мужик деревенский, но, знаешь, есть в этом что-то восхитиииительно-дикое. Эти ручищи, запах этот острый, звериный прям такой, восторг в глазах…

– А муж?

– А что – муж? Мужу ребенок нужен? Нужен. Сам он может его сделать? Не может. ЭКО дает стопроцентный результат? Не дает. Ну и все. Какие могут быть ко мне претензии?

Ларису покоробило от неприкрытого цинизма, но она смолчала, подбирая слова, чтобы задать следующий вопрос:

– И что, все вот так гладко?

– Не-аааа. Представляешь, валяемся мы с ним на сеновале – в последний раз, только я еще не знала, что все получилось. Он вроде заснул. Я по-тихому экспресс-тест запустила, жду результатов, а он вдруг вскакивает, глаза шальные: то ли приснилось ему чего, то ли наговорил кто-то, а ему вспомнилось – черт его знает! Только он вдруг хватает вилы – и на меня. А я, блин, голая, диагност за спиной прячу…

– Боже мой! И как же ты?

– Лар, ну такая же штука есть – уписаешься! Автоморок. За ухом крепится – крохотуля, пленочка в сантиметр! Он ко мне, вилы в руках ходуном ходят, лицо бледное, страшное такое прям… Крестится. И тут я автоморок нажала – думала, помрет от страху! Представляешь, была я, беленькая такая, хорошенькая вся, а тут вдруг – бабка. Космы патлатые, нос на нижней губе лежмя лежит, титьки до пупа, все в шерсти, заросшие, зубы изо рта торчат – кривые-острые, горб, когти на руках. Как он бежал! Нет, надо было видеть, как он бежал.

Татьяна зашлась еще в одном приступе смеха, а педикюрши, переглянувшись, захихикали чуть ли не в голос, но быстро взяли себя в руки.

– Так, выходит, это опасно? – задумчиво проговорила Лариса.

– Ха! – махнула рукой Татьяна. – Ничего опасного! Они же там такие идиоты… Кстати, а у тебя с этим как?

– Да никак пока. Вот думаю. – Ларисе было неприятно, что приходится отвечать на вопросы Татьяны, но откровенность требовала откровенности в ответ.

– Слушай, а у вас кто не может? Ты или он?

– Да мы, Тань, можем оба. Только по тесту на совместимость – почти сто процентов, что ребенок будет с отклонениями. Вот так вот.

– Слушай, так уговори Андрея, пусть отпустит тебя погулять!

– Нет, Тань, боюсь, что не смогу…

– Ну пусть сам тогда идет. Я знаю: мужики, они с радостью…

Лариса вышла из салона, и летний зной моментально уничтожил прохладу и свежесть, которыми дышала кожа после расслабляющих процедур. Выйдя из тени, чтобы перейти дорогу, она случайно поймала солнечный зайчик, и перед глазами стали плясать черные пятна, похожие на медленно делящиеся клетки зародыша.

Состояние было мучительным. Мысли о ребенке не отпускали, ситуация казалась безвыходной. Лариса пыталась представить себя на Танином месте: или голой русалкой на камне, или болотной девой, или райской птицей, или кем-то еще – и не могла. Ей было страшно и противно, и даже подумать о том, что будут ее касаться руки чужого, непредсказуемого мужчины, она не могла. Живо нарисовалась картинка, как он, бородатый, с блуждающим взглядом, стоит, нацелив на нее острые зубцы вил, – и Лариса едва не заплакала, поняв, что у нее не хватит присутствия духа даже просто вспомнить о приклеенном за ухом автомороке. Но ребенка хотелось: своего, выстраданного, выношенного, рожденного в муках, – ребенка, которого помнит каждая клеточка тела, которого чувствует сердце.

Дома царила приятная прохлада, заполненная тихими грустными звуками Моцарта.

– Андрей, – позвала Лариса, скидывая туфли. Муж не отозвался, и тогда она пошла по квартире, заглядывая в комнаты. Его одежда валялась на диване, носки – на полу в проходе между комнатами, словно спрыгивали с ног на ходу. Сам же Андрей лежал в ванне. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, а в руке он держал бокал с коньяком и, насколько Лариса его знала, едва ли отпил глоток, больше наслаждаясь ароматом.

– Устал? – спросила она, присаживаясь на край.

– Очень, – ответил он, не открывая глаз.

– Отчего?

– Испытывал орнитоптер. Лично испытывал.

– Лично? – Лариса в испуге прикрыла рот рукой. – Зачем?

– Хочется, Лара, очень хочется… Полет, ветер в лицо… Дух захватывает – прямо как от тебя. Разве я мог бы отказаться от тебя? Нет… Вот и от этого – тоже.

Андрей поднял руку, всю в хлопьях пены, и дотронулся до ее лица. По щеке потекли крупные капли. Лариса улыбнулась: ей нравились его вот такие, неуклюжие, но искренние жесты.

– Андрей… – протянула она просительно. Он, уловив боль в ее голосе, открыл глаза:

– Что?

– Андрей, тебе тридцать пять, мне тридцать. Стоит ли тянуть?..

– Ты о чем? – Он понял, но не сразу: – О ребенке? Ты хочешь ребенка?

Лариса кивнула, опустив глаза. Ей почему-то было стыдно говорить об этом напрямую. Андрей поймал ее руку, принялся целовать:

– Ларка, ты что?! Конечно, я тоже хочу ребенка. Конечно! Ты только скажи, что… Скажи, как… И я все…

– Андрюш, я не знаю, как. Я не знаю. Понимаешь, мне просто хочется чувствовать его, как он растет, как он шевелится. Чтобы он был мой. И твой. Но нам нельзя так.

– Ларка, никому нельзя… Ларка, все ищут доноров. Или усыновляют. Хочешь, усыновим?

– Но он тогда не будет совсем нашим. Мне бы так хотелось, чтобы ребенок хоть кому-то из нас был родным.

– Ну… Тогда… Что ты предлагаешь?

– Я не знаю, Андрей.

– Ты хотела бы родить его сама?

– Да… Хотела бы.

– Ну… и… ты… пойдешь? – Каждое слово давалось Андрею с трудом, а Лариса, вдруг испугавшись такого предположения, сильно и часто затрясла головой, зашептала:

– Нет. Нет-нет-нет-нет. Я хочу только ЭКО. Слышишь, хочу ЭКО.

Он вздохнул с видимым облегчением:

– Слава богу! Ты бы знала, как не нравятся мне эти игры… Опасно это все. Да для дураков. Ох, Ларка, умная ты у меня женщина! – И Андрей обнял ее мокрыми руками.

На следующее утро они вошли в сияющее стерильной чистотой здание центра планирования семьи. Лариса нервничала и дрожала, вцепившись в руку мужа. Ей казалось, что все: и администратор за стойкой, и медсестры, и задумчивые сосредоточенные пациенты – видят, как ее трясет. Даже на вопросы она предоставила отвечать Андрею, боясь, как бы зубы предательски не стукнули друг о друга.

Просмотрев результаты обследования, врач довольно кивнул головой.

– Что ж, – сказал он, – не вижу препятствий. Хотите выбрать донора?

Лариса испуганно оглянулась на мужа. Все происходящее казалось ей слишком простым и даже циничным. Ей хотелось, чтобы обретение ребенка было сложным и волнующим действом: значимым, не рядовым, не похожим на обычный поход к врачу.

– Но я должен предупредить вас, – продолжал врач чуть более озабоченным тоном, – число удачных операций с каждым годом падает. Так что вы должны быть готовы к тому, что…

– Я готова. – Лариса соврала, но соврала от страха, испугавшись, что врач откажет ей в процедуре, если она покажет свою неуверенность.

– Тогда выбирайте донора. – Доктор развернул к ним монитор, на котором мерцали иконки фотографий. – Все здоровы, все умны, прошли тесты и полное медицинское обследование.

Лариса перелистывала страницы со смешанным чувством: когда она смотрела на изображения всех этих деревенских мужчин, ей начинало казаться, что она вышла-таки за кольцо и сидит теперь голая под их жесткими, туповатыми взглядами; когда чувство достигало предела, Лариса касалась руки мужа и успокаивалась – немного и ненадолго. Бороды, космы, напряженные взгляды, рубашки из суровой ткани, обветренная кожа… И вдруг мелькнула среди этих угнетающих сознание картин одна почти родная, знакомая. Лариса остановилась, и пальцы ее задрожали так, что она едва не закрыла фото. Светлые волосы волнами, прямой и открытый взгляд серых глаз, скулы мужественные, но не резкие, добрые морщинки…

– Вот. Этот, – сказала Лариса, и голос ее пресекся. В ожидании поддержки она взглянула на мужа. Его глаза смеялись.

– Лара, да это же я, – сказал он.

– А мне никто другой и не нужен, – ответила она.

Ничего не вышло.

Лариса пролежала в Центре неделю. Процедура прошла успешно, клетка принялась активно делиться… Но стоило ей только встать и пойти на прогулку, как живот сладко и сильно заныл: как при месячных, которые долго не могли наступить и наконец наступили. По ногам потекла кровь.

– Я сожалею, – говорил врач, но Лариса не слушала, а смотрела на привычное, сочувствующе-печальное выражение его лица. – Но вы не расстраивайтесь и не сдавайтесь. Через полгода мы попробуем подобрать другого донора, сделать более тщательное исследование на совместимость…

– Мне не нужен другой. Мне нужен этот. Вы говорили, что тесты на совместимость положительные.

Врач развел руками:

– Тесты – да. Но в последнее время мы не можем полагаться на их результаты. У меня возникает устойчивое впечатление, что тут действуют какие-то еще, более тонкие, более сложные механизмы, о которых мы ничего пока не можем сказать. Наш центр четвертый год занимается этой проблемой, но определенных результатов пока нет, хотя и появились экспериментальные методики, которые в ряде случаев помогали найти подходящего донора. Но это не значит, что мы должны сдаться, понимаете? Ни в коем случае не стоит отчаиваться. В следующем месяце я лечу в Токио, оттуда – в Нью-Йорк и Лондон, буду знакомиться с результатами работы коллег и, возможно, привезу из поездки что-то утешительное для вас. Все города цивилизованного мира сейчас в таком положении, вы поймите! Все вынуждены надеяться на дикую периферию и волю случая, но врачи работают…

– Скажите лучше прямо: вам очень уж не хочется терять такую клиентку, как жена замминистра, да? – Лариса разозлилась, а врач, казалось, оскорбился ее замечанием.

– Я, безусловно, с большим уважением отношусь к Андрею Дмитриевичу, однако социальный статус пациентки для меня не имеет значения, можете быть уверены. Это дело профессиональной чести, если хотите.

– Значит, природа вас переигрывает, так? – Лариса никак не могла унять злость. – Почему же, интересно?

– Это что, риторический вопрос?

– Ну почему риторический? Мне и правда интересно: это что – месть? Вот со стороны этой вашей природы… За что мне мстить? Что я сделала не так? Родилась не там? Живу в тепле и комфорте, не вкалываю на полях, не ковыряюсь в грязи, не мерзну зимой – за это? Но не я в этом виновата. Это ведь та самая природа так распорядилась моим рождением. Разве нет?

Врач смотрел на нее пристально и в упор, и Лариса вышла из кабинета, чтобы больше никогда в жизни туда не заходить.

– Я все вспоминаю фотографию донора и все больше убеждаюсь: мне хочется, чтобы ребенок был похож на тебя. Это главное.

– Ты уверена?

– Да, – она сглотнула, пытаясь загнать обратно поднимающуюся боль. – Видишь, у меня же ничего не получается…

– Давай усыновим.

– Но тогда он будет ни капельки не наш… Нет. Ты пойдешь туда и сделаешь все, что нужно, а потом мы забудем это, как страшный сон, и будем счастливы с нашим малышом. Мы сможем, верно?

– Конечно, сможем. Я же люблю тебя. Мне никто больше не нужен, – Андрей смотрел жене прямо в глаза, и она ему верила.

Андрей был заместителем министра транспорта и связи и, привыкнув отвечать за реализацию сложных многоступенчатых проектов, воспринял необходимость зачать ребенка как одну из таких задач. Он изучил вопрос, купил все, что было нужно, и занялся подбором кандидатур на роль суррогатной матери. Только робкое волнение жены немного мешало ему, возбуждая какое-то странное, болезненное чувство.

– Ты купил соро́к? – спросила Лариса.

– Купил.

– А сколько?

– Сколько нужно.

– Ну сколько, Андрей? Я же… тоже должна знать. Для меня же это тоже важно!

– Двух.

– Две сороки – это мало!

– Куда больше?

– У Татьяны было пять.

– Это не от большого ума, напоказ. Не нужно столько, можешь мне поверить. Ты не волнуйся, – Андрей подсел к жене, обнял ее за плечи, – я обо всем позаботился. Сороки, диагност, жучки, паутины, собачья радость… Я только про это и читаю. И покупаю то, что нужно, и сколько нужно. Самое лучшее.

– Спасибо, – тихо ответила Лариса. В глазах ее блестели слезы, и Андрей не знал, отчего она плачет: от боли или от благодарности.

Он отказался от услуг беби-агентов. Ему не хотелось, чтобы к рождению его ребенка оказался причастен расчетливый, юркий и циничный человек. Не хотелось, чтобы суррогатная мать была подана ему в обертке из сальных взглядов, чтобы он отдавал за нее деньги, словно за шлюху.

Впрочем, и у него самого все складывалось удачно и ровно, одно к одному. Как раз подходили к финалу испытания орнитоптера, и Андрей собирался купить себе один из двух уже существующих экземпляров. Аппарат нравился ему тем, что позволял перемещаться быстро, ни от кого не зависеть, а главное – не привлекать внимания аборигенов.

В первые дни он даже не задумывался о ребенке: парил в прохладном вечернем небе, разглядывал сверху села, похожие на шкатулки, в которые ссыпаны детские сокровища: и мелкий бисер людей, и крохотные коробочки домов, и лоскутки дорог, и яркие золотые бусинки церковных куполов… Ему нравилось управлять настоящими крыльями, и он, резвясь, как ребенок, и почувствовав какую-то новую, опьяняющую свободу, принимался за фигуры высшего пилотажа, которые строго-настрого запретил ему инструктор.

Больше всего Андрею нравились пике. Он несся к земле, к одному ее неподвижному клочку, окруженному пестрыми штрихами изменяющегося, движущегося, скрученного вихрем пространства, а потом раскрывал крылья. Он слышал спасительный хлопок за спиной, чувствовал, как отзываются болью плечи, а потом ветер начинал тихо гудеть, наполняя крылья своей мощью, и земля вальяжно удалялась прочь, словно барыня, раздумавшая идти в пляс.

Но в тот вечер он, кажется, заигрался. Выпадая из пространства, вылетая из времени, он пропустил точку невозвращения. Окруженная штрихами константа земли тянула его к себе так же неумолимо, как магнит тянет железную стружку. Ветер путался меж перьями крыла, не в силах удержать его, голову заполнил звон, словно тысяча троек, звеня тремя тысячами колокольчиков, ехала прямо по его хребту. Борясь с притяжением, ища поддержки ветра, Андрей напряг последние силы и вывернул крылья. Они раскрылись, хлопнули, потянули вверх так, что от боли помутился рассудок. Земля мелькнула вытянутой лентой, и небо снова окружило его.

Он парил какое-то время, не в силах даже вздохнуть полной грудью и унять бешено скачущий пульс.

Компьютер показывал, что при маневре были утрачены несколько маховых перьев. Пеленгатор отметил их расположение на земле: три лежали рядом, а четвертое – чуть поодаль. Андрей сделал несколько кругов, словно пробовал крылья на прочность, а затем стал снижаться. Три пера он подобрал сразу, а с четвертым пришлось повременить. Оно лежало на поле возле деревни, и, начни он спускаться, люди заметили бы его. Пришлось ждать темноты, и вот, когда стемнело и на перышке зажегся сигнальный кант, Андрей увидел девушку. Она бежала по полю, неслась, как сумасшедшая: в никуда, изо всех сил – и длинная, ниже пояса, коса хлестала ее по бокам. Когда она нашла перо, Андрей почувствовал себя раздосадованным. Дело было не только в том, что каждая деталь орнитоптера стоила денег, но и в том, что приходилось думать, как объяснить инженерам потерю, а это больно било по самолюбию.

Впрочем, наблюдая за девушкой, Андрей получал удовольствие. Она была так испугана, так робка и забавна, что он стал улыбаться и даже не сразу осознал, что улыбается. Мысль о том, что вот эта симпатичная девушка, правда, совсем не похожая на Ларису, вполне может стать суррогатной матерью, пришла почти сразу.

Андрей активировал соро́к, все еще улыбаясь. Он спустился вниз и включил мобильник. Сороки работали исправно: картинка была четкой, хоть и зеленоватой из-за того, что включился прибор ночного видения. Звуки тоже шли без искажений, ясные и отчетливые.

Андрей наблюдал, стараясь быть бесстрастным и объективным: долг перед женой вынуждал его подойти к выбору женщины ответственно. А она, забавная, была уже дома, уже доставала из-за пазухи длинное перо и рассматривала его с тем выражением восторга и страха, с которым дети слушают жуткие сказки. Андрей даже подумал: «Бог с ним, с пером, пусть остается – на память. В подарок». Ему вдруг захотелось радовать и баловать ее. «Не как женщину, – убеждал себя Андрей, – как забавного ребенка».

Алена убрала под подушку бурую полоску пера и теперь медленно расшнуровывала сарафан, задумчиво глядя вдаль внутренним взором и шевеля губами так, словно придумывала стихи. Потом сарафан упал на пол, и Алена, перешагнув его, быстро сдернула через голову нижнюю сорочку. У Андрея захватило дух. Она была очень красива: маленькая, складная, белая, с темной длинной косой, которая при каждом движении извивалась, словно готовая к нападению змея.

Оглянувшись на дверь и закрытое ставнями окно, словно желая убедиться, не видит ли кто, Алена подошла к зеркалу. Казалось, она знает цену своей красоте.

Любуясь собой, она провела руками под грудью, огладила тонкую талию, плоский живот и привстала на цыпочки, словно стремилась разглядеть себя всю. Потом раздался в доме неясный грохот, словно кочерга, упав, задела пустой чугунок, и Алена, встрепенувшись, задула лампу, а потом Андрей увидел лишь, как мелькнуло во тьме белое пятно ночной рубашки, и услышал, как скрипнула кровать.

Решение было принято, и, если бы жена спросила его: почему именно она, именно эта девушка, Андрей привел бы тысячи разумных доводов. Но в главной причине он боялся признаться даже самому себе.

Маленький шарик, сброшенный Андреем с небес, упал посреди деревенской улицы и тут же разлетелся на несколько сотен крохотных осколков, которые невозможно было увидеть не только в темноте, но и при ярком солнечном свете. Спустя несколько секунд после удара каждая такая пылинка вскочила на ножки и побежала искать жертву. Самой резвой блохе достался лобастый черный пес из Алениного двора, потомок того самого ньюфаундленда, который двести лет назад первым пришел к деду Сергею. Подпрыгнув, блоха зацепилась за его густую шерсть и добралась до кожи, вгрызлась, прошла ее насквозь, а потом нашла вену и растворилась в крови.

Пес проснулся, оттого что почувствовал мгновенный прилив энергии, ему стало и радостно, и немного тоскливо. Не понимая толком, чего он хочет, пес прошелся по двору, заглянул в пустую миску, полакал немного воды из бочки, подумал, не откопать ли припрятанную кость, – и не стал этого делать, потому что хотелось чего-то иного, более важного. Потом вдруг смутный запах коснулся его чуткого носа, и тяжелый, поленом, хвост мотнулся вправо и влево, сначала нерешительно, словно раздумывал, а потом замолотил по воздуху, со свистом рассекая его. К забору подходил человек, самый главный человек в мире. Псу казалось, что все, что есть в жизни хорошего: еда, питье, навес от дождя и мимолетная Аленкина ласка – все идет от этого человека, на все он дает разрешение, и без него ничто не возможно.

Пес прижался мордой к забору, стараясь просунуть нос в щели между досками, чтобы лучше чувствовать божественный аромат, припал на передние лапы и заскулил, выказывая свою любовь и преданность. Но чудесный человек прошел мимо, не заметив его. Он направился к окну Алениной спальни, а потом улетел. «Он имеет на это право, – думал пес, укладываясь спать, – потому что он имеет право на все». Засыпая, пес чувствовал в воздухе тонкий аромат, и ночью ему снились чудесные сны. Остальные собаки деревни так же преданно молчали, учуяв Финиста и в ту ночь, и еще несколько ночей после того.

Взлетев к Алениному окну, Андрей в первую очередь шугнул оттуда сорок, которые замерли на узком карнизе, просунув в щели тонкие волосинки вспомогательных камер. Все равно они передавали лишь ночную темноту да ровное дыхание спящей. Затем он закрепил под застрехой черный ящичек диагноста и, включив его, отправился прочь, ожидая, когда на мобильник начнут поступать результаты анализов.

Сороки показали, как из диагноста поползли по стене черные жучки, за которыми тянулись прозрачные нити медицинских трубок. Андрей знал, что один из них впрыснет девушке снотворное, другой возьмет на анализ кровь, а третий поставит катетер для забора мочи. Через полчаса на мобильный стали поступать обработанные диагностом результаты. Девушка была здорова, и через два дня у нее должна была наступить овуляция.

Все снова сходилось, словно было нарочно устроено: у нее – овуляция, у него – выходной, и как раз можно познакомиться, и не надо ждать неделями для того, чтобы сделать то, что хочется сделать уже сейчас…

Осложнялось дело лишь необходимостью сделать будущей матери прививки. А это могло занять несколько дней, и тогда – с неудовольствием думал Андрей – пришлось бы перенести зачатие на следующий месяц или поискать другую девушку.

«Лариса ведь будет рада, если все случится побыстрее», – оправдание нашлось, и Андрей почувствовал себя счастливым. Он достал из кармашка диагноста ампулу с ярко-красной полоской предупреждения. Проглотив ее, ящичек недовольно пискнул и потребовал подтверждения. «Вы действительно хотите ввести пациенту комплексную прививку и осознаете возможность негативных последствий?» – повисла в воздухе ярко-желтая голограмма надписи. Андрей раздраженно нажал «да».

Прививка была тяжелой – врачи называли ее ядерным взрывом. После нее начиналась головная боль, лихорадка, ломота в костях, иногда – рвота. Придумали ее на крайний случай, чтобы оградить человека от реальной угрозы скорого заражения.

«Молодая, здоровая, сильная – перенесет», – рассуждал Андрей и на следующий же день познакомился с девушкой, которую, как он уже узнал от сорок, звали Аленой.

Бог знает почему, но он боялся разочарования от первой ночи. Но этого не произошло. Слушая ее сонный голосок, ощущая плечом вес ее головы, он раз за разом переживал остроту их первой близости, и однажды у него мелькнула подлая, предательская мысль о том, что с женой он никогда не чувствовал себя так.

А Алена говорила:

– Маму не помню. И сестры мои не помнят, правда, Грушка говорит, что помнит, но я думаю – врет: маленькая была. Мама родами умерла. Меня рожала и умерла. Папа говорит, ослабла она, и все слабела, слабела… И погасла. Как огонек в печи: тихо, спокойно. Только раз меня на руках подержала, а потом все больше дремала. Папа говорит: взяла меня на руки, посмотрела, заплакала и в лоб поцеловала. Вот сюда. И знаешь, я как вспомню об этом, у меня на лбу словно звездочка горит – жарко. Словно она со мной через тот поцелуй. Понимаешь? Я точнее объяснить не умею. А ты вот, наверное, знаешь – ты по небу летаешь – хорошо им, кто умер, живется на облаках у Боженьки?

– Хорошо, – Андрей прижал ее к себе, утешая. – Очень хорошо.

– А ты маму мою не видел?

– Нет. Не видел. Не пускают меня туда. Я же живой еще.

– Жалко…

– Что живой? – Андрей улыбнулся, пытаясь обратить в шутку разговор, который отдавался в сердце звенящей, неясной болью, но она не заметила этого и сказала совсем серьезно:

– Что маму не видел.

Андрей нащупал за ухом дистанционный пульт диагноста, включил подачу снотворного, и вскоре ее бормотание стихло, сменилось ровным и легким дыханием. Он слушал, как Алена дышит, ожидая, пока жучок перекачает в пробирку необходимый для анализа на беременность объем крови.

Зачатия не произошло, и Андрей вздохнул с облегчением: с каждой минутой ему все труднее было убеждать себя в том, что он здесь только ради ребенка.

Пора было возвращаться в Москву. Андрей зажег свет и принялся уничтожать следы своего пребывания здесь: меньше всего ему хотелось, чтобы девушку уличили и стали расспрашивать. Он вынул из рюкзака пакет-химчистку и, переложив спящую Алену на сундук, быстро привел в порядок одеяло и простыни. Потом надел на девушку рубашку, уложил ее в постель, собрал вещи, стараясь не упустить ни единой мелочи, и подошел к окну.

Он оглянулся перед тем, как уйти: свет был снова погашен, и лишь неясные пятна и тени, сменяя друг друга, обозначали ее лицо и тело, прикрытое тонким одеялом. Андрею не хотелось уходить, он было плюнул на все и решил остаться с ней до рассвета, но тут вдруг вспомнились совсем другие лица: министра и президента, и он со вздохом покинул комнату, представив, что будет, если он пропустит заседание.

Вернулся домой он уже под утро и бросился в постель тем резким движением, каким морж бросается в ледяную воду. Жена беспокойно зашевелилась рядом, и, засыпая, он пробормотал:

– Я нашел донора. Суррогатную мать. Прости, мне спать осталось два часа.

И уснул. А Лариса осталась лежать, глядя в белый потолок, по которому скользил свет автомобильных фар.

Она забылась тревожным сном минут за десять до того, как зазвенел будильник, поднимавший мужа на работу. Лариса пошевелилась, взмахнула рукой, пытаясь отогнать от лица хищную, стонущую птицу, в которую превратился навязчивый звук в ее сне, и не смогла проснуться. А Андрей встал и начал собираться, отчего-то избегая смотреть на жену.

На работе то и дело накатывали воспоминания о ночи: то слышался приглушенный стон; то вплетался в привычные запахи кабинета аромат Алениного тела, резкий и пряный, необычный и естественный; то прикосновение оживало на кончиках пальцев… И тогда Андрей вздрагивал, а однажды, диктуя секретарю текст делового письма и задумавшись, даже втянул воздух сквозь сжатые зубы. Секретарь вздрогнула и вопросительно посмотрела на него поверх очков.

– Нет, ничего, – сказал Андрей, смущаясь, – ногу отсидел.

Ни разу за день он не позвонил Ларисе, мысленно оправдывая себя тем, что занят, а на самом же деле держа перед глазами волнующий Аленин образ, который застил все: и президента, и министров, и все «нужно», «нельзя» и «обязан».

Близился вечер. Осталась последняя рабочая встреча, и Андрей ждал, когда компьютер передаст президентское одобрение на очередной проект. Блестящие башни небоскребов за окном отражали свет заходящего солнца, город казался мягким и нежным, словно скульптура из оплывающего песка. Парили в небе два рекламных орнитоптера: Андрей не уставал поражаться, как естественно, объемно и весомо стали выглядеть в последнее время голограммы. Орнитоптеры манили за собой. Их хищные, заостренные головы будили представление о чем-то опасном и по-настоящему мужском. Андрей подумал, что хорошо было бы прыгнуть сейчас из кабинета, с тридцать пятого этажа, помчаться вперед, прямо сквозь небоскребы, протыкая клювом их песчаные тела, и лететь не оглядываясь, чтобы посмотреть, как они превращаются в мягкие, покрывающие весь город волнистым ковром высокие дюны.

Когда же ему и в самом деле удалось вырваться на простор, башни уже были темны и казались угрожающе-плотскими. Тихонько пискнул навигатор, передавая пароль самолетам ВВС, мелькнула под крылом огненная лента железной дороги, затем – беспорядочные блуждающие огни Химок, и темный лес потянулся на километры вперед, щетинясь верхушками елей, словно грозил расцарапать птичье брюхо.

То ли полет так раздразнил Андрея своей скоростью и кажущейся свободой, то ли и вправду эта молоденькая, пахнущая потом и луговыми травами девчонка подчинила его до такой степени, но в ту ночь он сказал: «Полетели со мной». Предложил и тут же ужаснулся: подумать было страшно о том, чтобы перевезти ее в Москву, развестись с женой, стать героем скандальных хроник, уродцем из Кунсткамеры, мужем дикой обезьянки, мужчиной-Джейн для женщины-Тарзана.

Он снова вернулся домой под утро и на этот раз не пошел в спальню: бросился на диван, сняв только ботинки, и тут же уснул, не замечая, как больно впивается в щеку жесткий подлокотник. Правда, потом ему пришлось прокрасться в спальню за свежей рубашкой и костюмом, но жена не проснулась – так тихо и осторожно он ступал.

Лариса спала по обыкновению голой, на животе, перекинув ногу через скатанное валиком одеяло в синем пододеяльнике. Она была такой тонкой и длинной, что казалась белым барашком на гребне волны, облачком на горизонте. Она, с изящной линией талии, с длинными и тонкими пальцами, с алебастровой кожей, под которой видны были голубоватые жилки, казалась почти бесплотной, преходящей, тогда как все в Алене было земным, реальным и прочным. Алена была низенькой, крепкой, округлой и плотной, как наливное яблочко. В Алениной стройности не было ничего утонченного и изысканного.

Днем Андрея вызвал к себе министр. В его кабинете был накрыт обед на двоих; как только Андрей вошел, министр сделал приглашающий жест рукой и спросил:

– Совместим приятное с полезным?

Министр был пожилым человеком с мягкими чертами лица и благородной сединой редеющих волос. С первого взгляда он всегда казался этаким добрым, но строгим отцом – и любил выглядеть таковым. С подчиненными, особенно младшими, он разговаривал нравоучительно, но мягко, получая удовольствие от вмешательства в их жизни, перебирал каждую деталь, выяснял каждую мелочь.

– Итак, Андрей Дмитриевич… – начал министр, отправив в рот первую ложку душистого супа, – как поживаете?

– Хорошо. Отменный суп, – поддержал разговор Андрей, последовавший примеру министра.

– И что же происходит в жизни?

– Да ничего особенного…

– Так ли уж? – Министр прищурился, улыбаясь. – А с чего тогда рассеянность? Эти странные улыбки, которыми вы зазывали нашего дорогого Василь Васильича. Он уже интересовался. Говорил: «Я, конечно, президент, но так со мной заигрывать, пожалуй, не стоит…»

Министр засмеялся, а Андрей, похолодев, замер. Он даже и представить не мог, что улыбался президенту на заседании. Он вообще не помнил, что обсуждалось и за каким чертом он сам должен был там присутствовать.

– Так что? – Министр съел еще ложку супа. Сейчас, за обеденным столом, между дымками, поднимающимися от горячих ароматных блюд, он казался Андрею удивительно домашним, словно и впрямь был отцом или дядюшкой.

– Лариса хочет ребенка, – начал он. А потом, постепенно, взял и рассказал все, совершенно все, вплоть до своего желания забрать Алену в Москву. Министр слушал, улыбаясь и подбадривая, а потом сложил под подбородком ухоженные руки, и Андрей неприятно удивился красному оттенку их кожи.

– Подумай, – напевно начал министр, – ну что она тебе даст? Секс с ней скоро надоест. Трогательные истории навязнут в зубах – месяца через три ты будешь знать их наизусть. И что останется? Сожаление и ощущение сродни тому, которое бывает во рту по утрам. Не обижай Ларису – мой тебе совет. Дай ей то, чего она хочет, и сам увидишь: она затмит твою деревенскую дурочку. Женщина должна быть счастлива, тогда она божественна. Алена счастлива, Лариса – нет. Когда изменится положение вещей, ты увидишь, как изменится и твое отношение к ним. Если же ты бросишь жену, то и та, другая, вскоре станет несчастна: в чужом мире, который покажется ей страшным, без родных, без друзей, без вещей, к которым она привыкла. И даже без тебя, потому что ты живешь здесь, в здании правительства, и дома бываешь лишь поздно ночью. Лариса хотя бы умеет ходить по магазинам. Алена не сможет и того. Придется тебе тогда достать прялку и ткацкий станок, чтобы придать хоть какой-то смысл ее существованию… Страсть – она проходит, как бы ни была сильна в начале. И если женщина после угасания чувств не сможет стать тебе другом, жизнь твоя превратится в ад! Эта дикарка сможет стать твоим другом? Поддерживать тебя, выслушивать, понимать?

Андрею казалось, что он слушает министра из вежливости: он поддакивал, кивал, медленно ел бульон и думал скорее о вкусе блюда, чем о смысле слов…

Он стремился к Алене, и вот наконец пришла ночь, и он, разгоряченный полетом, опять приземлился под ее окнами. Дворовый пес снова приветствовал его, радостно поскуливая. Андрей погладил собаку по холке и подумал, что завтра, когда он прилетит за Аленой на вертолете, надо будет забрать и эту замечательную псину с умными глазами.

Когда Алена, усыпленная паутинкой, уснула, Андрей долго не мог уйти: все гладил и гладил ее лицо, целовал губы. Он представлял себе их будущую жизнь: спокойную, тихую, наполненную любовью – такую, как сейчас, только в Москве…

Потом стал тихонько попискивать диагност за окном. Он был настойчив, как комар, и Андрею пришлось встать. Он выполнил привычную последовательность движений: оделся, сменил простыни, отключил жучков, которые тут же убрались в пазы диагноста, и, прихватив орнитоптер, вскочил на подоконник. Тут он замер на секунду, протянул ладонь, и диагност выплюнул ему на ладонь листочек с медицинским заключением и запаянную пробирку с отработанной Алениной кровью.

Андрей спрыгнул на землю и, включив фонарик на шлеме навигатора, пробежался глазами по справке. «Ребенок зачат», – было написано там.

Андрей замер, и сердце его испуганно забилось. Он знал, что так должно было произойти, но совсем этого не ожидал. Почему-то вдруг стало очевидным, что беременность все меняет. По крайней мере, потому, что требует вдумчивых решений и окончательных ответов. Андрей представил себе ребенка: маленького, беленького и в складочках, как на рекламе детского питания. Рядом с ним он представил себе его маму. Сначала она казалась смутным безликим пятном, но потом приняла отчетливые очертания Ларисы. И Андрей задался вопросом: не предатель ли он по отношению к жене? Ему казалось само собой разумеющимся, что мужчина и женщина могут развестись. Он полагал, что поступит честно, если все расскажет Ларисе, прежде чем привезти в город Алену… Однако ребенок добавил в его рассуждения новых красок. Здесь, на темном дворе, возле поленницы дров, слушая звуки сонной деревни, Андрей понял, что не знает, чей это должен быть ребенок.

Он вспомнил растерянную и несчастную Ларису после выкидыша, и его охватила острая жалость. Показалось нечестным отнять у нее не только себя, но и надежду на ребенка: на такого, какого она хотела. Появилась в голове странная мысль: жить с Аленой, а ребенка отдать Ларисе, но было в этой мысли что-то странное и даже отвратительное – а что именно, он сформулировать не мог.

И Андрей в отчаянии подумал, что единственное, что остается ему, – вернуть все назад, вернуться к жене, оставить Алену и, дождавшись положенного срока, забрать у нее ребенка так, чтобы она не знала, кто и почему его забрал.

В бешенстве он размахнулся и швырнул об стену дома пробирку. Стекло разлетелось на десяток окровавленных осколков.

Финист раскрыл крылья орнитоптера и, взлетев, резко дернул коробочку диагноста. Что-то хрустнуло, прибор упал ему в руки, а на бревне осталась сиротливым кружком присоска, на которой он держался. Но Финисту было все равно.

Лариса проснулась, когда он вошел в квартиру. Она лежала и напряженно прислушивалась, куда он отправится: к ней или в гостиную. Но он пришел к ней. В неплотной городской темноте она видела его силуэт и блеск его глаз. Что-то настораживало Ларису в том, как Андрей стоит, как безвольно опущены его руки, как повернута голова: он стоял так, словно извинялся.

– Ты чего не ложишься? – спросила она, и голос спросонья прозвучал хрипловато.

– Вот. – Андрей наклонился и протянул ей маленький белый квадрат.

– Что это? – Лариса приподнялась на локте, включила ночник на тумбочке и стала рассматривать листок. Он был мятый, со смазанными буквами, со следами пота, словно всю дорогу Андрей нес его в руке. В углу темнело похожее на кровь пятнышко.

– У нас будет ребенок? – спросила она, и глаза ее блеснули слезами.

Андрей кивнул, не в силах говорить. Он вдруг увидел, как расцвело счастьем ее лицо, и вдруг оказалось, что у нее ярко-алые губы, что кожа мерцает, как бледный камень старинной камеи, что глаза – ярко-синие, глубокого, умопомрачительного цвета. Андрей не удержался и поцеловал свою жену.

3. Баба-яга

Дом спал, наполненный рассеянным предутренним светом. Мычала вдалеке чья-то корова. Шуршала под полом мышь, да Лиза за стеной тихонько вздыхала во сне.

Алена кралась по коридору, стараясь избегать скрипучих половиц. Она надела рубаху и брюки поплотнее, взяла с собой свитер и шапку. Путь предстоял неблизкий, она не знала, успеет ли вернуться домой до холодов. Ей было страшно, тоска по непокинутому еще дому заползала в сердце, и, чтобы не плакать, Алена прикусила губу – но слеза все равно собралась в уголке глаза, потекла и повисла на длинной реснице.

Коридора впереди оставалось всего ничего, но вдруг выступил из своей комнаты, преграждая ей дорогу, отец. Он был в исподнем, только рубашку накинул на плечи.

– Куда? – спросил он, хмуря брови.

Алена упрямо насупилась. Отец стоял, выжидательно глядя на нее.

– Ты прости меня, – проговорила она наконец. – Просто мне надо уйти.

– И далеко ли?

– За счастьем пойду… Улетело от меня счастье. Беда случилась.

Говорить было трудно, стыдно, но, слово за слово, Алена рассказала отцу все. Желваки ходили у него под скулами, он смотрел в пол и то и дело поднимал руку – так, словно хотел положить ее Алене на плечо, прижать ее к полу, чтобы не улетела.

– Так что нельзя мне теперь не идти, – Алена просительно заглянула в отцовские глаза.

– Нельзя, – отозвался он глухо, словно говорил из-под земли. – Нельзя. Не выдать мне тебя теперь замуж, а в девках ходить – радости мало. Только что ж я теряю вас, любимые мои? – Он застонал, раскачиваясь. – Матушку твою, тебя теперь…

Слезы покатились у него из глаз. Алена рванулась было к нему, но он замахал рукой, чтобы шла, чтобы не смотрела.

И Алена вышла из дома. Идти пришлось задами, потому что деревня уже просыпалась. Перебежками, пригибаясь, достигла она околицы, а там уже, поняв, что никто ее не видит, распрямилась и пошла по полю.

Она шла и шла, поначалу стремясь уйти от деревни подальше. Но когда солнце стояло уже высоко, и туман почти рассеялся, Алена вдруг поняла, что не знает, где искать Финиста и где тот Ирий-сад, райское место, куда улетают на зиму птицы и где живут Гамаюн и Сирин.

Алена остановилась, глядя на край поля, где в лесной тени прятался последний клочок тумана, похожий на спустившееся на землю облако.

«Сесть бы на то облако, – подумала Алена, – и полететь по небу. Прямо туда, в рай…»

Она пошла было к туману, но дунул ветер, и легкое облачко растаяло, лишь влажная капля коснулась Алениной щеки: словно кто-то плакал, жалея ее.

Алена растерянно оглянулась. Вокруг были только поля, леса, да поблескивала за спиной речка. Помочь было некому. И тогда, сев на маленький холмик на краю поля, Алена начала думать, потирая пальцами виски.

Ей пришло в голову, что надо бы посоветоваться с кем-нибудь знающим. А самыми сведущими в окрестных деревнях были Чмыхало. Алена поднялась и пошла в сторону Проскурина. Слева вдалеке высились на фоне неба высокие терема и купола церквей превратившегося в город Маслово.

Идти было не так уж далеко, но Алена все равно спешила: налетевший ветер приволок откуда-то и развесил по небу серые облака. Сразу стало немного зябко, к тому же из-за горизонта выползала свинцовая туча.

Проскурина Алена достигла с первыми каплями дождя. Время не подошло еще и к обеду, а день померк, и даже смотреть стало неприятно, таким серым казалось все вокруг.

В избе Чмыхало странно пахло: и не травами, и не едой, а вообще не поймешь чем, резким и сбивающим с толку.

Старшая Чмыхало сидела за столом напротив входа и перебирала гречку. Средняя развешивала на веревке возле печи длинные стебли трав на просушку. Маленькой не было видно.

Женщины были похожи: обе высокие, крупные, с тонкими штрихами черных усов под крупными носами, с узкими плечами и массивными задами. Их ноги в разрезанных спереди коротких валенках были толстыми и отечными.

– Болеет кто? – со вздохом спросила Алену старшая Чмыхало.

– Нет, тетенька, – ответила Алена. – Я просто… Можно дождь у вас переждать?

– Дождь? Ну пережди, – Чмыхало нахмурила брови. – А идешь-то куда? Да еще одна.

– Ирий-сад ищу.

Женщины переглянулись и прыснули от смеха.

– Ирий-сад? А зачем же тебе Ирий-сад?

– Жених у меня там, тетенька, – от смущения Алена заговорила совсем тихо.

– Жених?! – Чмыхало посмотрела на Алену с сомнением. – Дай-ка лоб твой пощупаю… Бредишь ты, девка.

– Вот те крест – не брежу! – Алена вскочила и истово перекрестилась, ища глазами красный угол. Однако икон в избе не было.

Чмыхало слушала с неодобрением, облокотившись о стол. Дочь ее стояла у печки, сложив на груди руки, и не сводила с Алены внимательного взгляда. Даже младшая вынырнула откуда-то из глубины дома, узенькая, рыжая, похожая на ласку.

– Прилетал, говоришь? – переспросила Чмыхало.

– Прилетал.

– Значит, порча на тебе должна быть. Скальпель мне и водки.

Алена немного испугалась.

– Не надо водки! – попросила она. – Откуда порча?

– Ох, девка, – вздохнула Чмыхало, протирая водкой принесенный внучкой узкий длинный нож, – все вы с порчею, к кому гости с Ирия являлись. Давай-ка, голову наклони.

Замирая от страха, Алена наклонила голову. Чмыхало провела пальцами за ее ушами, и вдруг в одном месте Алена почувствовала укол, словно нажали на засевшую под кожей занозу.

– Вот же оно! – Чмыхало удовлетворенно хмыкнула и быстро взмахнула ножом, надрезая кожу. Аленину голову словно ожгло огнем. А вслед за этим Алена почувствовала тупую, тянущую боль, которую едва смогла вынести. Она тихонечко заскулила и потянулась головой вслед за болью, словно подчиняясь ей.

– Ну все, все… – зашептала Чмыхало. – Сейчас пройдет. В руках ее появилась чашка с пахучим отваром и чистая тряпочка. Чмыхало промыла ранку, и боль унялась, лишь временами давая знать о себе толчками, похожими на биение сердца.

– Ты придержи, не отнимай сразу, – посоветовала она Алене, и та прижала тряпочку рукой. – Вот, смотри.

Чмыхало протянула Алене на раскрытой ладони окровавленную плоскую железку, овальную, темную, с желтыми прожилочками.

– Вот она, порча. А ты говорила: нет.

– А теперь-то что? – спросила Алена. – Не найти мне его?

– Может, и найдешь. Только плохого с тобой теперь не случится. Нету теперь у навьев над тобой власти. В душу к тебе они залезть не смогут.

Чмыхало завернула пластинку в тряпочку и изо всей силы стукнула по ней маленьким молотком, которым отбивали мясо. Послышался легкий хруст. Откинув верхний слой, Чмыхало убедилась, что пластинка погнулась и дала трещину.

– Ну вот и хорошо, – довольно сказала она.

За стенами избы бушевала буря. Крупные капли разбивались об оконное стекло, ветер пригибал к земле деревья.

– Выпей-ка вот это да ложись на печку отдохни, – сказала Чмыхало, протягивая Алене чашку с обычной на вид водой. Она глотнула раз и другой, потом допила, чуть морщась от кисловатого вкуса, а когда вставала, чтобы идти к печке, подкосились ставшие вдруг ватными ноги. И знахаркина изба, пугающая отсутствием икон, странными запахами да непривычной утварью, показалась вдруг светлой и такой огромной, что тут же захотелось пойти в пляс по широкому полу, и Алена даже уперла руки в боки. Стены вдруг запестрели разными цветами, словно на них развесили лоскутные половички. Потом все поплыло, потемнело, и Алена провалилась в глубокий сон, не поняв даже, успела ли дойти до печи.

Проснувшись поздно ночью, она услышала скрип и шепот и увидела, как свет мечется по стенам, освещая то один, то другой угол. Средняя Чмыхало держала свечу в руке. Старшая стояла у стола, зажигая другие свечи. Двое крепких мужиков тащили третьего: один держал за ноги, другой – за подмышки. Мужик был растрепан, голова его запрокидывалась назад, безвольно болтаясь, и недлинная, углом остриженная борода указывала в потолок. Товарищи положили его на лавку и ушли, не сказав Чмыхало ни слова. Человек лежал неподвижно и не дышал – он был мертв.

Алене стало страшно. Она притворилась спящей, и вовремя – знахарка подошла к печи и задернула тонкую занавеску. Вслед за тем звякнуло тонкое железо, запахло в воздухе чем-то резким. Алена нашла щелочку меж печкой и занавеской и прильнула к ней глазом. Чмыхало стояла у стола и держала в руках что-то небольшое, похожее на гладко обтесанную рукоятку для ножа, но прозрачное, как стекло. Из рукоятки торчала длинная игла. Чмыхало подошла к мертвяку и, завернув рукав рубахи, воткнула иголку прямо в его руку. Алена вздрогнула. Она видела, как убывает в стеклянной баночке вода. Потом мужчина вздрогнул и открыл глаза. Кадык на его шее судорожно задергался. Средняя Чмыхало подошла, неся в руках чашку. Мужику подняли голову и принялись вливать в рот воду, которая тонкими струйками стекала по густой бороде.

– Ы-мыы… ы-мыыы… – промычал он, и глаза его, ожив, принялись осматривать все кругом.

«То была вода живящая, а эта – говорящая», – подумала Алена и испуганно зажмурилась. В деревнях давно болтали, что Чмыхало – ведьмы, а теперь она убедилась в этом сама.

– Как он? – шепнула средняя Чмыхало, и Алена снова открыла глаза.

– Нормально, – ответила старшая. – Думаю, выкарабкается. Мужик крепкий, молодой.

Она встала, подошла к печи и вдруг резко отдернула занавеску.

– Не спишь? – резко спросила Чмыхало, и Алена вжалась от страха в лежанку. – Давно не спишь?

Алена кивнула.

– А чего испуганная такая?

Алена пожала одним плечом.

– Надо же! И снотворное тебя не берет! Крепкая ты, девка. Правда, что ли, помочь тебе? Тем более что и видела ты много. Шприц видела?

Алена помотала головой и пожала плечами: не поняла, о чем идет речь.

– Иголку? – уточнила Чмыхало.

– Видела… – шепнула Алена.

– Чего думаешь?

– Ничего не думаю. Испугалась.

– Не бойся. Это лекарство. От ведьмы одной или от Бабы-яги – можно и так назвать. Сердце у мужика прихватило. Так бы помер, а с лекарством жив будет. Ты только не говори никому. А то мне Баба-яга больше ни капельки не даст.

– Хорошо! – Алена, еще больше испугавшись, затрясла головой.

– Понимаешь, Алена, – Чмыхало придвинула свое лицо совсем близко. – Где Ирий-сад, у меня не спрашивай. Не знаю. Но что место такое есть, откуда все эти навьи берутся, – это уж точно. А у кого же спрашивать, как не у них? Пойдешь к Бабе-Яге?

– Пойду, – замирая, шепнула Алена.

– Не испугаешься?

– Не испугаюсь.

– А она попугать-то любит. Но зато и узнаешь: сильно тебе твой Финист нужен или так, не очень.

– А чем же пугает?

– Да я толком и не знаю. Мы с ней в лесу познакомились, далеко от ее дома. Я травки собирала, она тоже чего-то там… Она мне не докладывает, что у нее в нашем лесу за интерес. Мальчишка маленький тогда у Захарьиных помирал, вот мы разговорились, да она мне лекарство и дала. Чудесное! Утром помирал, к вечеру уж чуть не прыгал: пригрозила, что веревками к лавке привяжу! Так вот мы на той полянке раз в неделю и встречаемся. Мне Маргарита Петровна лекарства носит: то сердечные, то от лихорадки, то от поноса. А я ей новости рассказываю. Скучно ей одной в лесу. Так что я тебе ту полянку покажу, а найдешь – не найдешь…

– Ой, тетенька! А может быть, вы проводите, поможете? – Алена молитвенно сложила руки.

– Нет уж. Ноги болят ходить, а больных не убавляется. Так что ты уж сама. А боишься – домой иди. Тебя там папка заждался.

Алена обиделась. Она и правда испугалась, но не хотела, чтобы Чмыхало считала ее маленькой трусихой.

– А вот и пойду! – проворчала Алена в подушку и отвернулась к стене, спать.

Утром, едва дав Алене умыться и прожевать кусок хлеба, Чмыхало повела ее в лес, на полянку. Полянка была обычная, густо заросшая травами, с холмиком, покрытым листьями земляники. За ней начинался хвойный лес, темный и мокрый.

– Туда тебе, – махнула рукой Чмыхало.

Алена потопталась на месте, вцепившись руками в узелок, в который завернуты была кофта с шапкой, краюха хлеба да немного вяленого мяса.

– Так а как же мне ее искать? – спросила она, обернувшись к Чмыхало.

– А как хочешь, так и ищи, – буркнула та недовольно. – Если надо тебе, найдешь. Я бы шла туда, где лес почернее, да где мерещиться будет страшное что-нибудь. Ну, иди, героиня, – и Чмыхало легонько подтолкнула Алену в спину. – Да не беспокойся, она пугать любит, но тетка хорошая, незлобивая. Пожалеет тебя, сиротку. Ну, пойдешь? Или показать тебе тропу, что прямо к дому твоему ведет? Смотри! Есть тут совсем недалеко такая тропка… А то, гляжу, так и простоишь до темноты. Решаться пора.

Алена вздохнула и шагнула вперед.

– Маргарита Петровна ее зовут! – крикнула вслед Чмыхало. – Ты ее Ягой-то не особо называй. Вдруг да не понравится ей.

Мох под ногами влажно пружинил, хлестали по лицу тонкие ветки, какая-то мошка, похожая на лосиную вошь, кружилась у лица и пыталась забраться в волосы. Алена повязала на голову косынку.

Идти поначалу было даже весело: погода стояла хорошая, и лес был расцвечен солнечными бликами, которые лежали на кочках и еловых лапах, будто яркие платочки. Потом лес потемнел, и, даже поднимая глаза, Алена никак не могла понять, набежали ли на солнце облака, или это просто отсюда, из глубины, небо кажется серым и тусклым.

Она шла на восток, в самую чащу: Чмыхало сказала, что надо идти туда, где и пройти-то невозможно, по краю болота, через бурелом, и Алена все шла и шла. Временами она откусывала немного хлеба и запивала молоком из оплетенной лозой бутыли – на молоко расщедрились знахарки. Тогда идти становилось веселее.

Все чаще попадались Алене поваленные стволы. Она то перешагивала их, то пролезала под ними, и брюки на коленях стали уже совсем грязными, а на рукаве повисли черные, влажные чешуйки прогнившей коры. Она очень боялась, что заблудится и сгинет в глухом лесу, станет добычей дикого зверя или умрет от голода, не найдя дороги к людям. Ведь и Чмыхало не знала точно, куда надо идти. Сказала: где пострашнее… А если везде страшно?

Потом случилось что-то странное. Необычное. Белое, большое пятно медленно проплыло мимо: вдалеке, за серыми стволами деревьев. Алена видела плохо, но ей показалось, что это призрачный всадник на коне, косматый, с бородой и в развевающемся плаще. Ей хотелось бежать прочь, но снова вспомнились слова Чмыхало: «Иди туда, где страшней». И она пошла, закусив уголок косынки, прижав руку к бешено стучащему сердцу.

Призрака не было. Он промчался мимо, чтобы больше не вернуться.

Алена брела дальше и думала дорогой: что это был за всадник, и всадник ли это был? Потом вспомнила, что все навьи, как говорила Чмыхало, живут где-то рядом, поблизости друг от друга, и утвердилась в мысли, что подходит к дому Бабы-яги.

Второй призрак полыхнул красноватым огнем меж деревьями, когда солнце начинало клониться к закату. К тому времени Алена очень устала, ноги ныли от долгой ходьбы, и страшно было подумать, что придется ночевать в непролазном лесу. Несколько раз она принималась ругать себя, что не повернула назад еще на опушке, как предлагала знахарка, но вспоминалось вдруг, как Финист шептал: в саду-Ирии, откуда он прилетает, живет страшный Кощей. Кощей представлялся существом жестоким, способным на что угодно. Алене казалось, что ее любимый лежит теперь мертвый, или ранен, или брошен в тюрьму. «В тюрьме-то страшнее, чем в лесу. В тюрьме и не убежишь, как пытать придут да мучить», – шептала она и продолжала идти вперед.

Когда стало вечереть, и Алене всерьез пришлось задуматься о ночевке, лес вдруг немного поредел, и меж деревьями блеснул далекий огонек.

Что-то снова мелькнуло впереди: опять пятно, но только на этот раз черное, и не такое, как ночь, наполненная оттенками и бликами, а пустое, страшное, как колодец, на дне которого нет воды.

Алена пошла вперед; а больше ей и некуда было деваться. Она вышла на широкую поляну и обмерла. Здесь стоял небывалый дом: белый, точно только что вымазанный известью; такой, будто ни одна пылинка еще не успела к нему пристать. Он стоял на высоких ногах, не касаясь земли ровным квадратным брюхом. В окне горел огонек: странный, будто неживой, слишком ровный и слишком желтый.

Тут было жутко. Забор вокруг дома был сделан из человеческих костей. Там – позвоночник с широкой корзиной ребер; здесь – сплетенные друг с другом руки от плеча до кисти. Еще попадались ноги – пятками вверх и вниз, а прямо перед Аленой тазовые крупные кости составлены были пирамидой одна на другую. Поверху забора вместо насаженных на жерди горшков торчали черепа с пустыми глазницами и отвисшими, как у слюнявых сумасшедших, челюстями.

Алена обернулась: позади был темный лес, и черное пятно – призрачный всадник ночи – снова пролетело за ее спиной.

Тогда она шагнула вперед. Стоило ей сделать шаг, как поляна ожила. Тяжкий стон, приглушенный, могильный, огласил окрестности. Глазницы черепов вспыхнули недобрым, зеленовато-голубым светом. Забор задвигался; задышали, поднимаясь и опускаясь, ребра; заклацали челюсти; пальцы-костяшки стали скрести и постукивать; блестящие, обглоданные ветром и временем пятки принялись отбивать ритм – каждая свой; тазовые кости начали вращаться вокруг своей оси. Алена смотрела на забор внимательно и отстраненно, примечая каждую деталь. Заметила даже, что самый маленький таз был щербатым и вращался неровно, будто прихрамывал. Она смотрела на мертвецкую пляску минуту или две, а потом перед глазами ее потемнело, и она лишилась чувств.

Алена приходила в сознание медленно: тьма никак не хотела рассеиваться. К тому же наступил вечер, еще сизый, прозрачный, но все-таки темный. Значит, она пролежала без сознания около часа. Черепа погасли, кости успокоились. Забор смутно белел в темноте, в доме по-прежнему горело огнем мертвое окно.

Алена встала, отряхивая одежду, влажную от вечерней росы, перемазанную сырой землей и травой. Но стоило ей шагнуть вперед, как вновь вспыхнул холодный свет пустых глазниц. Алена вздрогнула, но устояла. Ей вспомнился отчего-то давешний мужик, принесенный в избу Чмыхало: с запрокинутой головой, с острым кадыком, нацеленным в потолок, с закатившимися глазами. Алена подумала, что и Финист может сейчас где-то погибать – в то время как она боится черепов, которые и дотянуться-то до нее не могут. Она сделала вперед шаг и другой и теперь уже видела решетчатые, составленные из бедренных костей ворота. Между их створками сверху донизу прикреплены были кисти рук, сцепленные друг с другом так, словно собирались бороться, какая сильнее. От ворот к дому шла тонкая тропка, но ни двери в стене, ни лестницы не было видно. «Даже если ворота меня пропустят, как я войду?» – подумала Алена и сделала еще шаг. Челюсти черепов заклацали с удвоенной силой, ребра захлопали со свистом, словно меж ними было невидимое, пробитое насквозь легкое. Алену охватил ужас. Не помня себя, бросилась она к лесу. Там было темно, хоть глаз выколи, и там была трясина с болотными огнями, и три призрачных всадника, и волки, и медведи, и кабаны… Она остановилась, глядя на погасший забор; вновь пошла к дому, но странный шум заставил ее обернуться.

Треснула ветка: одна, другая… Дунул холодный ветер, тоненький, словно сквозняк, бьющий через щелястое окно. Алена оглянулась: что-то светлое приближалось из леса. Сначала ей показалось, что снова скачет тот, первый, утренний всадник, но потом она поняла, что фигура другая, плотная, вещественная.

У фигуры было белое тело, человеческая голова и не было ног – она заканчивалась широким обрубком. Потом стало ясно, что снизу ступа: огромная, которую в хозяйстве и приспособить-то не для чего, если ты, конечно, не Баба-яга.

Алена была уверена, что Баба-яга окажется страшной, старой, одетой в рванье бабкой с крючковатым носом. Но она была красивой женщиной с седыми волосами, молодым лицом и в ослепительно-белой одежде. Баба-яга стояла в ступе, которая летела очень низко, лавировала меж деревьями, слегка приподнималась над поваленными стволами. А когда ступа пролетела мимо, Алена увидела, что у нее нет задней стенки: на ее месте колышется что-то призрачное, растрепанное, как прутья метлы. Метла была яркой, сине-оранжевой как огонь, и воздух вокруг нее плыл маревом, словно над большим костром.

Алена молча глядела, как Яга пролетает мимо. Та не обратила на гостью никакого внимания.

Что-то свистнуло, со стуком разжались костяные пальцы, раскрылись со скрипом ворота. Черепа умолкли на минуту, но, когда ступа завернула за угол дома, застонали снова, с удвоенной силой. Алене захотелось плакать: она ожидала чего угодно, но только не того, что ее просто оставят стоять между забором и лесом.

Текли минуты, стонали черепа, Алена стояла, вытирая уголком косынки слезы, текущие по щеке.

Потом вдруг раскрылась белая стена. Из нее, словно темный язык изо рта прокаженного, вывалилась лестница. Яга сошла по ней и, подойдя к забору, оперлась на обглоданные кости ворот.

– Чего? – спросила она, прищурившись. – Не страшно тебе?

– Страшно, – еле ворочая языком, ответила Алена.

– А чего не бежишь?

– А куда бежать? Лес ведь кругом.

– А шла куда?

– Сюда и шла, к вам, к Маргарите Петровне.

– Вот как? – Яга вздернула вверх тоненькие, темной ниточкой, брови. – И чего ж тебе надо от меня, а?

– Дело у меня важное.

– Такое важное, что ты даже через страх переступила?

– Ага, – кивнула Алена.

– Ну заходи тогда.

Яга отступила назад. Ворота дернулись и, щелкнув, отворились. Алена прошла через них, вздрагивая от страха: костяшки шевелились, будто стараясь схватить ее за одежду. Но стоило ей войти, как все замерло, стихли стоны, погасли страшные глаза черепов.

Они поднялись по лестнице, вошли в дом. Здесь все было белым и блестяще-стеклянным. Столько стекла сразу Алена не видела никогда в жизни.

– Сядь здесь, – сказала Маргарита Петровна, указывая Алене на табурет, стоящий у входа. Та села, прижимая к себе узелок. – Сиди тихо. Я сейчас дела доделаю, и тогда ты мне все расскажешь, ладно?

– Ладно, – кивнула Алена.

Маргарита Петровна отошла к столу, стоящему в глубине комнаты. Она показалась Алене слишком красивой и не похожей на Бабу-ягу. Впрочем, было в этой красоте много колдовского, не человеческого: молодое лицо выглядело странно в обрамлении седых волос, брови были словно нарисованы тонким угольком, губы блестели, будто покрытые крохотными капельками росы.

Но вот Маргарита Петровна достала квадратную сумку и принялась выкладывать на стол прозрачные коробочки с травами – каждый стебелек лежал отдельно. Потом выставила несколько небольших бутылочек с водой. Алене сразу вспомнились лекарства и ослабевший мужик, виденный ею у Чмыхало. «Живая вода, – подумала она. – Вот откуда берется. А трав-то маловато. Или она по-особому варит? Наверное, по-особому… А может, в каждом стебле, в хрусталь запечатанном, особая сила?»

Следом на столе появились коробочки с лягушками, с маленькой змеей. Потом – клеточки с мышами. Алене стало противно. Ей вдруг представилось, как Маргарита Петровна бросает всю эту живность в кипящий котел, и как сворачиваются от невыносимой боли в воде крохотные мышиные тела.

Потом раздался негромкий звук, словно коротко ухнула в отдалении сова; повис в воздухе прозрачный морок, и Алена увидела Ягу такой, какой она и должна была быть, без колдовских прикрас. Ее кожа потемнела, скрючились пальцы, нос съехал на сторону и увеличился так, что, казалось, мог бы достать до потолка, если бы Яга подняла голову. Одна нога стала толстой, другая – тонкой, словно в ней осталась только лишенная мяса кость.

Вскрикнув, Алена закрыла лицо руками и начала оседать на стуле.

Резкий запах привел ее в чувство. Перед ней стояла Маргарита Петровна: прежняя, нестрашная. Она держала в руке белый пахучий шарик. Алена испуганно глядела на нее.

– Ох, горе ты мое! – Яга всплеснула руками. – За что ты на меня свалилась? Ну чего ты испугалась? Это же просто карта местности. Виртуальная карта местности. Значит, такая, которую видно, но которой нет. Картинка в воздухе. Понимаешь? Не понимаешь? Иди сюда.

Яга потянула Алену за рукав, и та послушно встала и пошла за ней. Они остановились у стола, снова ухнула сова, и снова морок взметнулся вверх. Алена глядела во все глаза, не понимая сначала, что перед ней. Потом взгляд остановился на тоненькой ниточке реки, затем – на коричневых коробочках домов. Казалось, она летит над родной деревней. Ощущение полета напомнило ей о Финисте, и слезы навернулись на глаза, мешая смотреть.

– Ну, – в голосе Яги звучало раздражение, – успокоилась? Стой тогда здесь. Желательно спокойно. Смотри и молчи.

Алена замерла, не решаясь даже прислониться к стене, словно та могла исчезнуть от прикосновения или превратиться во что-нибудь неприятное.

Маргарита Петровна стала колдовать. Она водила руками над гладкой поверхностью стола, и на столешнице вспыхивали обведенные красными клеточками черные знаки. Алена почувствовала удушье и схватилась рукой за горло, не понимая, убивает ли ее колдовство, или это просто накатывает волнами страх.

На призрачной, висящей в воздухе земле то тут, то там появлялись символы, и то один, то другой участок вдруг приближался и становился лучше виден.

Закончив колдовать, Маргарита Петровна потерла пальцами висок, и Алена вдруг подумала, что Яга выглядит очень усталой.

Морок исчез, погасли колдовские символы. Маргарита Петровна потянула Алену за рукав, усаживая за стол, и сама села рядом.

– Ну, что у тебя за дело? – спросила она.

– Ищу я… Одного человека.

– Так. И почему у меня ищешь?

– Так он тоже навья.

– Навья? Кто ж такой – навья? И с чего это ты так решила?

– Так живет он в Ирий-саду. И прилетает по небу каждый вечер. А потом – обратно улетает. И вот, улетел ономнясь и не вернулся. Поможете ли?

Алена говорила и обмирала от того, как серьезно и сурово смотрит на нее Яга.

– Летал-летал и перестал? – В голосе Яги слышалась злость.

– Перестал… – робко кивнула Алена, испугавшись, что злятся на нее. – Поможете?

– Помогу, – кивнула Яга. – Только…

– Что?

– Разрешишь мне кровь у тебя взять?

– Всю?! – охнула Алена.

– Да ну тебя! – Яга замахала на девушку руками. – Немного. Каплю, две.

– Для чего?

– Считай, что гадать тебе буду.

– Бери! – Алена в отчаянии рванулась вперед.

– Ну, милочка, не надо так драматизировать. Ничего страшного не произойдет.

Она встала – Алене показалось, что с трудом, – и пошла за перегородку, разделявшую комнату надвое. Вернувшись оттуда с прозрачной тонкой банкой, какую Алена видела у Чмыхало, Яга взяла Аленину руку и вытянула ее, прижав к столу. Другой рукой поднесла странную штуку к сгибу локтя. Алена испугалась и дернулась, но Маргарита Петровна держала крепко. Из прозрачной коробочки высунулся блестящий хоботок, который, слегка подрагивая, покачиваясь влево и вправо, казалось, унюхал какое-то особое место на Алениной коже и, коротко и больно кольнув, забрался под кожу. Почти сразу в баночку потекла густая и темная кровь. Прикусив губу, Алена смотрела, как кровь заполняет банку целиком.

Что-то щелкнуло, и хоботок скрылся.

Алена потерла руку. На месте укуса ничего не болело, только слегка чесалось крохотное онемевшее пятнышко.

Маргарита Петровна ушла ненадолго, а когда вернулась, глаза ее были слегка покрасневшими, словно она плакала… или, может быть, колдовала над пахучим и едким дымом.

– Ох ты горе ты мое! – сказала она нежно и ласково. – Чаю хочешь?

– Хочу, – кивнула Алена. Чай приходилось попробовать редко, по большим праздникам, но она любила его вкус, особенно когда удавалось подсластить сахарком.

Вскоре появился на столе и чай в белой блестящей чашке, и булки, и сыр, и теплая, дымящаяся каша в горшочке, и яблоки в большом блюде, хоть для яблок было не время, и странная картошка, покрытая шерстью, словно ее родила мышь.

– Ты поешь, – накладывая каши, сказала Маргарита Петровна. – А то устала да испугалась. А тебе нельзя.

– Почему это нельзя? – удивилась Алена. – Всем людям можно, а мне – нельзя?

– Нельзя, – повторила Яга. – Домой тебе надо возвращаться да замуж скорее выходить.

Алена настороженно, с сомнением, смотрела на Ягу.

– Это вы нагадали, да? А точное ли гадание?

– Считай, что нагадала. А гадание у меня точное. Возвращайся-ка ты домой.

– Как домой?! Нельзя мне домой. Финист жениться на мне хотел, с собой меня звал.

– Так не прилетает. Значит, забыл он тебя.

– А раз не летит, значит, держат его, силой держат, не пускают. Значит, выручать его надо.

– Так не тебе же его выручать! Маленькая, несмышленая…

– А кому же, как не мне? Кому? Он же мне нужен больше всех людей на земле! А пропаду, не сумею – и к лучшему. Жена ведь я ему теперь, законная жена. А вернусь домой – и кто же я буду? Жена без мужа? Или невеста нечестная?

Яга молчала, словно не зная, что ответить. Алена смотрела на нее с вызовом и решимостью.

– Ладно, – сказала наконец Маргарита Петровна, – помогу я тебе его найти.

Алена рассказала Яге все: и про перышко, и про то, как Чмыхало вынула у нее из-за уха железную плоскую порчу. А когда закончила, морок снова взвился над столом. Маргарита Петровна поколдовала немного, и Алена увидела в воздухе Финистово лицо: прозрачное, призрачное, лишенное жизни, словно Кощей выпил из него все соки. Она вскочила, вскрикнула и протянула к лицу руку, но та, не встретив сопротивления, прошла сквозь образ, как сквозь воздух.

– Значит, он, – произнесла Маргарита Петровна, а потом, вздохнув, прибавила снова: – Ох, горе ты мое! – и, обняв Алену за плечи, крепко прижала к себе, как прижимал до того лишь отец.

Когда Алена проснулась наутро, на столе стоял готовый завтрак, который пах так вкусно, что закралась к ней в голову предательская мысль: хорошо бы было остаться здесь хоть на несколько дней, поесть, поспать, послушать разговоры Маргариты Петровны, которая оказалась совсем не страшной, а, напротив, все время рассказывала интересные вещи. Но Алена отогнала от себя постыдную слабость, представив, как мучают, должно быть, ее Финиста там, вдали, у страшного и злого Кощея.

«Ему хуже, чем мне», – прошептала она и встала.

Баба-яга собрала ей с собой в дорогу сумку с едой, велела не экономить и побольше есть.

– А это – главное, – сказала она, внося в комнату голубую круглую тарелку размером с обычное блюдце. На тарелке серебрилось крупное, надкушенное с одной стороны яблоко.

Оказалось, что тарелка раскрывается на манер бабочкиных крыльев: двумя тонкими лепестками.

– Он, конечно, старенький, – говорила Маргарита Петровна, – но работает, и хорошо. Батареи хватит на несколько месяцев, тебе столько не понадобится. Дойдешь дней за пять, если не случится ничего. Ох, надеюсь, не случится! Я бы отвезла тебя, но полетка у меня одноместная, вот проблема в чем! Говорил мне Вячеслав Александрович: надо двушку покупать – и прав, видишь, был. Который раз убеждаюсь. Ну, дойдешь?

– Дойду! – Алена говорила твердо, хотя твердость стоила ей немалых усилий.

– Ну смотри тогда.

Маргарита Петровна показала, как, нажав на крохотный выступ, разделить тарелку надвое. Нижнюю часть велела не трогать, а смотреть на волшебное зеркало, в котором отражался будто увиденный сверху лес: и дом Яги, и сама Алена – ее голубая косынка. Крохотный желтый колобок прыгал на тропинке, зазывая, показывая, куда идти.

– Не заблудишься. Придешь, куда должна. Карта подскажет. Дойдешь до дерева – прямо в ствол входи, ничего не бойся. Попадешь в комнату, похожую на эту. Там будет женщина, Варвара Ильинична. Она тебе поможет… А я больше ничем помочь не могу, уж ты прости меня.

Алена ушла, унося в руках волшебную тарелку. А Маргарита Петровна, вздохнув, села за стол и уронила на руки уставшую голову.

Очнулась она от легкого стука в окно.

– Маргарита Петровна, вы дома? – спросил мужской голос. В комнату вошел высокий худой старик, морщинистый, но не седой, с острым кадыком и широкими плечами, похожими на плечи огородного пугала.

Увидев Маргариту Петровну, он бросился к ней:

– Боже мой, Маргариточка Петровна, что с вами?! Плохо вам? Плохо, да?

Она подняла голову и, едва ворочая языком, ответила:

– Плохо, Вячеслав Александрович. Подайте мне, будьте добры, диагност. И лекарство из шкафчика, сердечное.

Вячеслав Александрович забегал и засуетился, принес и сделал все, что было необходимо. И когда Маргарите Петровне стало лучше, сказал:

– Что же вы, голубушка, с собой делаете? Вам бы в Москву, подлечиться. Полежите недельку в стационаре, потом лет пять будете прыгать, как девочка.

Маргарита Петровна замахала на него рукой.

– Чего вы машете? Я же правду говорю. Лечиться – надо. Тут вы не поспорите.

– И думать не могу о Москве! Ни дня не проведу там, ни минуты! – Маргарита Петровна говорила, подняв вверх трясущийся от возмущения палец. Вячеслав Александрович поймал ее руку и дружески сжал.

– Голубушка, милая моя, вы уж не беспокойтесь так. Вы уж поберегите себя! Чем же так плоха вам Москва, скажите на милость? Да и что вас так взволновало?

– Ах, ненавижу себя. Да, жить не могу без цивилизации. Да и без науки тоже. Но видеть торговлю детьми, знать, что счастье, которое есть вокруг, – все ворованное, все на материнских слезах, на унижении настоящих отцов, – выше моих сил. Я, наверное, просто утешаю себя мнимой непричастностью: ведь работаю на институты, собираю образцы, получаю взамен деньги, на которые заказываю продукты и вещи, – и при этом живу за и вне. То есть внешне к Москве себя не отношу, внутренне – приросла к ней. Вот вы говорите – лечиться. А может быть, лучше будет и не лечиться, лучше будет не жить, а?

– Да бог с вами! – У старика затряслись руки. – Как же вы говорить такое можете! Как же я? Один здесь, в глуши? Я ведь такой же, как вы. Только бездельник. Мне бы должность как у вас – лаборантом. Так не возьмут.

– Не возьмут, – кивнула Маргарита Петровна и поднесла к сердцу руку – словно старалась придержать его до времени. – Образования-то нет у вас. А лаборант все-таки должен много знать.

– Да уж ладно! – Вячеслав Александрович махнул рукой, давая понять, что он вовсе и не хотел бы устраиваться на работу, а сказал это так, к слову. – Дело-то все в том, что слишком мы оба щепетильны, чтобы жить там, и слишком изнеженны, чтобы отказаться от города совсем. А ведь кто-то отказывается…

– Да? И кто?

– Да все чаще слышно: то тот ушел, то этот. Кто просто женится да замуж выходит, этакое народничество на новый лад. А вот есть, кто царями становятся.

– Да что вы говорите!

– Да, да, голубушка! Берут роботов, идут войной на какой-нибудь город, завоевывают его магическим, на взгляд аборигенов, образом, и воцаряются, время от времени поражая народное воображение разными диковинками.

– Ужас! Но это же отвратительно!

– Да. Но это почти наш с вами случай: позволяет жить вроде и не в городе, но с относительным комфортом.

– Наш случай? – Маргарита Петровна задумалась, и рука ее вновь потянулась к груди.

– Да что ж вы так переживаете? – Вячеслав Александрович снова встревожился. – Никогда вас такой не видел.

Маргарита Петровна помолчала, собираясь с мыслями.

– Вы Андрея Тихомирова представляете себе, Вячеслав Александрович? Замминистра транспорта и связи?

– Ну… В общих чертах, по прессе – да.

– Девочка ко мне вчера пришла, деревенская. Алена. Я пускать ее сначала не хотела. Но смотрю: стоит она и стоит перед забором. Перепуганная до смерти. На черепа во все глаза смотрит, а не уходит. А вы же знаете, как меня раздражают все эти стоны. Знаете? – Маргарита Петровна заглянула в глаза Вячеславу Александровичу.

– Знаю, – серьезно подтвердил тот.

– Была бы она опасная, включила бы охранника. Вытолкал бы он ее в лес да и покалечил бы, глядишь. Да за что же ее калечить-то? Стоит она, сирота, дитя дитем. Хаврошечка из сказки. Я пустила – что было делать? А она, горе мое, беременна от этого паразита. От этого вот замминистра.

Вячеслав Александрович покачал головой, прижав ко рту худую загорелую ладонь в синих бугорках вен.

– И ведь убедил он ее, что любит, что женится. Она себе еще сказок напридумывала, что надо его непременно идти выручать. И что не прилетает он больше, потому что держит его кто-то. Вот как представлю себе: как она будет ждать, надеяться, как деревня будет на ее живот смотреть, и сколько она переживет ради того, чтобы ребенка родить, и как потом у нее отнимут ребеночка, а если понравится результат – то и второго, и третьего…

Маргарита Петровна снова разволновалась, и диагност, датчик которого все еще был к ней подключен, начал взволнованно попискивать и требовать, чтобы ему разрешили ввести лекарство. Но тут даже Вячеслав Петрович не стал ее успокаивать.

– И что же с ней будет? – спросил он.

– А я ее отправила, – Маргарита Петровна сказала с нажимом, словно подчеркивая, что это было единственно верное решение.

– Отправили? Куда?

– В Москву. Позвонила Варваре Ильиничне в лабораторию, чтобы она ее встретила и помогла найти Андрея. Варвара Ильинична – величина, она сможет, я уверена. Да и мне она многим обязана: что бы было с ее диссертацией, если бы я так тщательно не собирала образцы?

– Но, голубушка, зачем? – Вячеслав Александрович вскочил и забегал по комнате, едва не задевая всклокоченной головой лампы и полки – костлявыми плечами. – Зачем вы это сделали? Что, что она сможет предпринять? Чего добьется? Только того, что у нее вернее отнимут младенца, да, не дай бог, с ней самой еще что-нибудь сделают!

– Знаю, знаю, знаю! Все знаю! – заговорила Маргарита Петровна, повышая голос, чтобы перекричать пищащий диагност. – Только мне захотелось, чтобы они перестали прятаться за агентами и голограммами, за всякими фокусами, за сказками! Мне хотелось, чтобы хотя бы один из них посмотрел в глаза живому человеку…

Она, справляясь с собой, помолчала. Вячеслав Александрович опустился на стул и с горькой усмешкой сказал:

– А я еще обижался на них, на деревенских… Но что мои обиды по сравнению с их настоящими бедами…

– А чего ж вы обижались? – спросила Маргарита Петровна, настраивая диагност для того, чтобы он вколол-таки ей лекарство.

– Да боятся они меня…

– А чего ж вас не бояться? – Маргарита Петровна, выговорившись и немного успокоившись, снова стала ироничной и жесткой. – Представляю себе это зрелище: когда к вам из леса на заре выходят все эти волки и медведи – жуть!

– Но, голубушка, а как же иначе? У вас – черепа, у меня – собачья радость. Я же должен подстраховать себя, чтобы в лесу меня не сожрали. Ну да, радуются они, когда я выхожу из дома. Тянутся ко мне, – и Вячеслав Александрович хрипло, по-стариковски, рассмеялся.

– Ну так что же вы обижаетесь? Подумаешь, зовут вас лешим! И что?

– Да не это главное, – Вячеслав Александрович обиженно постучал по груди кулаком. – Они же считают, что это я краду их детей! Я, понимаете?!

– Это как же так?

– А вот так. Бывает, заблудится в лесу ребенок… И причем сами же они виноваты. Ну кто, ну кто посылает в чащу детей-то маленьких? Да еще и одних, бывает. Или в компании с такими же дурачками. Отобьются друг от друга, заблудятся. Я ж на скане вижу их – не бросать же! Ну иду, нахожу, зверей отгоняю. Веду обратно – они, деревенские, уж колдуют! Заговоры шепчут. Ну? Ну в какие это ворота: если пропал человек в лесу, значит, леший украл! Ну что за ограниченность? Что делают? Еду мне кладут на перекрестке – ну как собачке! В тряпочку завернут, ниткой красной перевяжут и бормочут что-то вроде: «Честной леса, просим тебя, умоляем тебя, хлеб-соль прими, родного сыночка верни!»

– Ну так возвращаете же?

– Возвращаю, – леший пожал плечами.

– Ну и хорошо.

– Хорошо. И дети на меня никогда не жалуются. Я их конфетами кормлю. А раньше, когда возможность была, игрушки дарил.

– Ну и не переживайте. Давайте лучше с вами пообедаем. А потом вы мне поможете по краю болота миксомицетов набрать, хорошо? А то полдня потеряла…

И они принялись накрывать на стол, казалось бы, забыв об Алене.

А Алена шла по лесу, время от времени поглядывая на синюю тарелку, на которой впереди нее бежал веселый яркий колобок. Еду Яга дала ей вкусную; пять дней или даже неделя не казались сколько-нибудь внушительным сроком; предвкушалась уже встреча с любимым Финистом, так что настроение было чудесным. Солнышко светило, но здесь, в лесу, жара не казалась тяжкой. Только к вечеру стала нарастать тревога. Смеркалось, а конца-краю леса не было видно, показалось, что завыл где-то поодаль волк, кто-то крупный захрустел валежником чуть позади.

Алена прислушалась к хрусту: точно, кто-то шел. Вот шаг, еще шаг и еще… Кто-то был таким большим, что даже не скрывался. Испуганно заколотилось в груди сердце. Она представила себе медведя или кабана, а может быть, и разбойника, забредшего в глушь зализывать раны. Дрожащими руками закрыв волшебную тарелку, она убрала ее в холщовую сумку, прихваченную из дому, и изо всех сил, не оглядываясь, побежала вперед. А валежник все хрустел и хрустел, подгоняя, и только потом Алена сообразила, что теперь ветки ломаются под ее собственными ногами.

Она остановилась, прислушиваясь. Было тихо. «Мертвец тью-ит, – радостно кричала с высокой сосны маленькая птичка. – Тю-тю-тю-тю-тьюит мертвец!»

Алена открыла тарелку. Зазывая ее на тропинку, ведущую к далекой цели, прыгал там маленький оранжевый колобок. А вокруг был только лес: ни следа жилья. Даже охотничьей хижины не было окрест, даже какой-нибудь заброшенной развалюхи.

Надвигалась ночь: с холодом, с волками, ищущими корма для новорожденных волчат, со змеями, промышляющими мышей и лягушек в высоких, влажных от росы травах. Алена испуганно огляделась. Лес здесь рос не очень уж часто, и, видимо, была тут когда-то деревня, потому что вокруг росли кусты крыжовника и смороды, а чуть поодаль начиналась вереница яблонь. Одна была особенно корявой, и Алена увидела, что есть на ней замечательная развилка из трех ветвей. Это было лучше, чем ничего, и она полезла на дерево: уж если и не поспать ночь, то хотя бы переждать подальше от земли самые опасные часы.

Угнездившись в развилке, Алена просунула обе руки в холщовую лямку сумы и набросила ее на обломок толстого сука, чтобы не свалиться, если случится задремать. Она с аппетитом поела, а потом, когда спустилась вязкая темная ночь, начала прислушиваться к лесным звукам и считать звезды, что мерцали в яблоневой кроне у нее над головой.

Сначала ей даже нравилось так сидеть, но потом тело стало затекать, да снова послышались пугающие звуки. Завыл волк. Эхо его голоса разносилось по лесу, и вой приближался с каждой секундой.

Алена подобрала ноги, словно это могло спасти ее от хищника, и крепче схватилась за ветку. Вой смолк, но лес, до того спокойный и тихий, внезапно наполнился звуками. Что-то беспрестанно шуршало в траве, качались ветки кустов, скрипела под напором ночного ветра старая сосна. Кто-то большой снова пробирался сквозь валежник. Послышался вдруг хруст и долгий, влажный всхлип. Алене показалось, что там, за деревьями и кустами, кто-то кого-то ест. Она старалась разглядеть силуэты в прозрачном свете луны, но ветер пригнал тучу, и луна погасла. Алена не видела теперь даже собственных рук, ей все время казалось, что кто-то на мягких лапах подбирается к ней вплотную, а порой она даже будто слышала у себя над ухом тяжелое человеческое дыхание. Алена старалась успокоить себя, говоря, что все это только пустые страхи, и уже было успокоила, как вдруг что-то холодное и острое коснулось ее горла. Потом медленно, ощупью, чужая – большая и сильная – рука добралась до ее запястья и резко дернула Алену вниз. Затрещал, натянувшись, холщовый ремень, наброшенный на сучок, застонала, сгибаясь, яблоневая ветка. С легким шорохом посыпались вниз, на землю, кусочки коры. Неизвестный дернул еще и еще раз. Ремень впился Алене в талию. Было очень больно и еще больше – страшно. Она пыталась крикнуть, но голос не слушался ее.

И тогда, поняв, что так просто Алену с дерева не сбросить, человек сказал:

– Слезай, ведьма! Слышь – слезай. А то прям с деревом сожгу, и вся недолга!

Острие ножа больно кольнуло Алену в шею, и из пореза потекла теплая густая кровь.

Часть II

Лягушка

1. Иван-царевич

Все началось с масловской церкви. Она была полуразрушенной, но единственной на несколько километров окрест. Вскоре после катастрофы появился в церкви грузный басовитый батюшка, занял пустовавший по соседству дом, организовал мирян для ремонта и строительства и даже колокол раздобыл где-то – неизвестно где. Поначалу, за неимением загсов и мэрий, потянулись к церкви свадьбы. Потом и верующих начало прибавляться.

По воскресеньям в Маслово стало многолюдно. Устремились сюда торговцы, понастроили домов и складов, обнесли село высоким тыном для защиты от лихих людей; наняли охранников. А после того как однажды налетели на Маслово огнедышащие змеи: пожгли сараи с товарами, перебили мужиков, обидели девок, – появилось и что-то вроде регулярной армии. Военачальник построил себе высокий терем, сын его, привыкнув властвовать и войдя во вкус, стал называться князем, а потом и царем. Так Маслово превратилось в город.

Город богател и разрастался. Царский терем прирастал новыми башенками и блистал свежим желтым тесом.

– Жениться! Всем! Не! – Мед! – Лен! – Но! – срываясь на визг, кричал батюшка-царь. Перед ним стояли сыновья. Младшему едва исполнилось двадцать. Он держался позади остальных, чуть поодаль от братьев, словно стремясь показать, что он существует отдельно и от них, и от отцовского крика – тем более что к скандалу причастен не был, а попал под горячую руку заодно, по причине кровного с хулиганами родства. Его великовозрастные братья стояли, потупив взоры. Им не то чтобы было стыдно – просто опухшие с похмелья глаза слезились от яркого света, бившего из окна. Их богатые, белые, расшитые красным шелком рубахи были порваны и запачканы, лица сияли синяками и отеками, и, скорее всего, они сами так разукрасили друг друга. Никто из горожан давно уже с ними не связывался – и из-за высокого положения, и из-за богатырской, не сдерживаемой умом силы. Царевичи гуляли всю ночь, и ладно бы просто подрались, но, как на грех, разнесли в щепы царское крыльцо и попортили постройки на главной городской площади. Царь был в бешенстве.

Глядя на повинно склоненные головы сыновей, он было остывал, но потом, подходя к окну, видел осевшую крышу крыльца со сломленной луковицей, сиротливо лежащий в луже позолоченный столб, оббитые наличники боярского терема напротив, дыры в помосте для торжеств, матерные слова, дерьмом написанные на заборе, – и снова заходился в приступе гнева.

Младший царевич, Иван, в последние полчаса смотрел на него с тревогой: ему казалось, что отца может хватить удар. Но царь, когда-то крупный и представительный, а теперь словно бы ссохшийся и свернувшийся, как осенний лист, был крепок. Только лысина его, окруженная венчиком неопрятно седеющих, серых и тонких волос, то и дело наливалась краснотой и тут же вновь остывала.

– В общем, так, – заявил царь, когда голос его осип от крика, – завтра снаряжаю послов, пусть поедут, портретов привезут всяких там девиц. А пока, – он сел на трон и поерзал, устраиваясь, – под арестом у меня посидите.

– Ну… – просипел старший, Никита, поднимая голову, чтобы возразить, но батюшка стукнул кулаком по подлокотнику.

– Молчать! – прикрикнул он и закашлялся. – А кто ослушается да вздумает страже грозить – выгоню к чертовой бабушке из государства! Как пить дать – выгоню!

Средний, Данила, почесав в затылке, сказал:

– Так ить, думаю, не поможет она, женитьба-то. Водку вот разве убрать. Да куда ж ее, окаянную, денешь?

– Молчать! – снова завопил царь. – Вот женю, а там посмотрим: поможет – не поможет. Ясно? Ясно, я вас спрашиваю?!

Сыновьи головы, покорно кивнув, опустились вновь.

– Увести их! – Царь махнул рукой страже, до той поры безучастно стоявшей у двери. – На чердак их, под самую под крышу, чтобы сбежать не могли. Кормить хорошо, рассолу дать на опохмелку, а водки совсем не давать. Да заложите дверь бревном потолще! Слышишь, десятник, головой мне отвечаешь: грозить ли будут, молить ли… Я пока тут главный!

– Слушаю, царь-батюшка! – гаркнул, вытянувшись во фрунт, десятник.

– То-то же!

Старшие сыновья покорно пошли за охранниками. Иван поотстал, пропуская процессию вперед, но тут грозный, срывающийся на визг крик отца стегнул по ушам:

– И Ваньку! Ваньку тож!

– А я-то… Я-то… Ни при чем я! – прижимая руку к груди, проговорил тот, донельзя изумленный. Он тоже не выспался, но по другой причине: ворочался всю ночь с боку на бок, сначала слушая, как буйствуют братья, а потом – как стража пытается с ними справиться.

– А чтобы и неповадно было! Чтобы впредь знали! Чтобы и не хотелось пробовать-то ее, водку проклятую! – Отец захрипел, не в силах справиться с голосом, а Иван почувствовал, как древко копья, подталкивая, уперлось ему в спину.

Пришлось идти.

Помещение под крышей было просторным и светлым, украшенным лубками, резьбой и яркими лоскутными половиками. Старшие братья, войдя, тут же улеглись по лавкам, на которые брошены были мягкие перины. Иван же сел на сундук у окна и принялся смотреть на двор и холмы сразу за городской стеной. Между небом и землей скользили изменчивые облака: то собранные в тугие, сероватые снизу комья, то тонкие, словно выпавшие из аистиных крыльев перья. Воздух казался так прозрачен, что город, и холмы, и трава на холмах – все будто парило и растворялось в нем. Хотелось свободы – так вольно и просторно было за окном.

А за спиной его лениво переговаривались, причмокивая слипающимися губами и с трудом сглатывая вязкую слюну, братья. Он не злился на них за вынужденное заточение, скорее, немного даже жалел их. Иван был совсем не похож на Никиту и Данилу. Он вообще сильно отличался от любого из членов своей семьи, так сильно, что отец было заподозрил мать в измене. Спасла положение только Иванова родинка. Сидящая возле большого пальца левой руки, она была похожа на отцовскую один в один: и местом, и размером, и формой.

– Че, попали мы? – пробасил Никита, взъерошив коротко остриженные волосы цвета пыльного льна.

– Ага, – сонно протянул в ответ Данила.

– Эх, жалко…

– Чего жалеть-то? Ну?

– Таньку, жалко, не увижу, – Никита ткнул пальцем в лубок, на котором была изображена деревенская баба, покупающая лук на базаре. Девица озорно смотрела с картинки, и под сарафаном ее угадывалась пышная объемистая грудь.

– Тю! Чего не увидеть? – посмеиваясь над братом, Данила приподнялся на локте.

– Так жена ж будет у меня. Разве ж дозволит, чтоб к Таньке шлялся?

– Это да. Это пиши пропало. Бабы – они въедливые, стервы. А че, хороша Танька? – и, склонив голову на собачий манер, Данила принялся изучать рисованную девицу.

– А че, нехороша? Жопа – во! Не сразу ухватишь. И сиськи… Не то что у этой, с картинки. А станут искать жену, так вдруг найдут какую тощую? И смысла мне в ней? Ну скажи, Данил! Тоска одна на всю жизнь.

– Смысла – согласен – нет. Вот если б повыбирать… – Данила задумчиво поскреб широкий розовый шрам на подбородке, который раздвигал темную жесткую щетину, как просека раздвигает лесную дремучую чащу.

– Ну и кого б ты выбрал? – спросил его брат.

– А я бы Аньку выбрал, – Данила мечтательно откинулся на подушке, заложив за голову мясистые руки. – Васьки-торговца дочку. Вот косища у ней! Искусительный змей, а не коса.

– Тьфу! Нашел на че смотреть!

– А вот нравится мне.

– А еще-то чего в твоей Аньке хорошего?

– Да кто его знает? Кочевряжится она. Ни пощупать не дает, ни чего поболе. Вот стала б мне женой, сразу б перестала корчить из себя. Узнала б! Только о том я, Никит, и мечтаю, вот те крест!

– Это она от царского сына морду воротит? Ты гляди, какая! Это да. Это дело, брат, так оставлять никак нельзя… Или ж ты не мужик? Или ж ты не царевич? К ногтю ее, брат! К ногтю! – Данила поддержал брата, но как-то лениво, сонно.

– Да… А то говорит: женись… – это Анька-то. А без женитьбы, говорит, фигу… – сказал Данила, широко зевнул и мелким, суетливым движением перекрестил рот.

Братья задумчиво замолчали, мечтательно прикрыв глаза. А может, просто задремали с похмелья.

Мимо окна пролетела, мелькнув пестрыми боками, сорока. Тонкий длинный хвост ее был похож на пущенную из лука стрелу.

Глядя на птицу, Иван подумал: «Эх! Мне бы туда, на волю, скользить с облаками по ветру. Между землей и небом…» Захотелось свободы немедленно. И тут в голову ему пришла идея.

– Слушайте, – сказал он, оборачиваясь к братьям. Те открыли глаза и принялись моргать и таращится, отгоняя сон. – Думаю, выходить отсюда надо. Ну не сидеть же, в самом деле, пока невест привезут! Это же пока гонцы их найдут, пока батюшка выберет… Так и месяц пройдет или, того пуще, – два. Даже три.

– А че ж делать-то? – лениво пробубнил Никита.

– Дурак ты, Вань, кто ж нас выпустит? – буркнул Данила.

– Отец и выпустит. Если пообещаем, что женимся. Дня через три.

– И обманем? – Данила аж подскочил. – А сами? Сами – в кабак?

– Нет. Зачем обманывать? Но ты, Данила, любую возьмешь. Вот хоть, к примеру, Аньку.

– Ну?! – Данила встрепенулся и вскочил, да так резво, что едва не перевернул лавку. – А как? Че делать-то?

Привстал и Никита, бессмысленным взглядом уставился в окно, но ухо – Иван видел – повернул в его сторону.

– А давайте уговорим его судьбу пытать, – выпалил он и замер, ожидая ответа.

– Это как? Ты, Ванька, не тяни. Ты говори, – Данила подошел и угрожающе навис над братом. Иван встал, чтобы чувствовать себя поувереннее.

– Ну, видите холм тот, а за холмом – лесок?

– Ну, вижу, – Данила глянул в окно.

– Скажем отцу, что станем из лука стрелять. Мол, куда стрела упадет, там и жену искать. Вы же знаете, отец такие развлечения любит: чтобы таинственно да со значением. Привяжем на одну стрелу синюю нитку, на другую – красную, на третью – зеленую. Это чтобы различить было можно, где чья стрела. А Татьяне с Анной дадите такие же точно стрелы с такими же нитками. Стреляете вы оба хорошо, стрелы летят далеко. Батюшка и не увидит, куда они упали. А потом ваши невесты находки предъявят. И все.

– Смотри-ка, – хмыкнул Данила, – дурак-дурак, а хитрый! Ну а сам-то? Кому стрелу отдашь?

– А я, – осторожно начал Иван, – в лесок пущу. Вон в тот, что с другой стороны, за холмиком. Потеряется там стрела, да и бог с ней. Пусть мне батюшка на стороне невесту ищет. Только я думаю, что после ваших-то выстрелов он поостынет и запирать меня не будет.

– От хитрюга! – Данила сипло расхохотался и так сильно хлопнул брата по спине, что Ваня стукнулся головой о стену. – Ладно! Давай! Зови отца.

В свете едва взошедшего солнца поле блестело, словно изумрудная мозаика, по которой щедрой рукой рассыпали бриллианты. Утро было прохладным, Иван мерз в парадном красном кафтане, надетом специально, чтобы порадовать впечатлительного отца, и, поеживаясь, смотрел на угрюмых, невыспавшихся братьев, на которых были лишь широкие рубахи. Тоненький пронизывающий ветерок шевелил легкую ткань на мясистых, округлых плечах. Братья хмуро проверяли, как натянута тетива, и поглядывали на стрелы, лежащие на парадной, из атласа сшитой подушке, которую держал вытянувшийся в струнку церемониймейстер. Царь восседал на переносном парадном троне, прикрыв ладонью глаза от солнца, и поглядывал то на сыновей, то на город.

Наконец все приготовления были окончены. Братья встали: Никита и Данила лицами к городу, Иван – к чахлой рощице, посреди которой в зарослях кустов была низина, во время дождей или весенней распутицы превращавшаяся в болотце.

Царь-отец достал из рукава белоснежный, украшенный кружевами платок и, прежде чем взмахнуть им, отер слезу, сбежавшую из уголка глаза по глубокой морщине прямо ко рту.

Иван спиной почувствовал, что братья натягивают тетивы, и сам стал прилаживать стрелу. Пальцы не слушались, зеленая нитка, привязанная к оперению, раздражая, щекотала запястье.

– Давай, – высоко и тихо крикнул отец, и Иван выстрелил.

Тетива зазвенела, стрела свистнула, и тонкая черточка ее мгновенно растворилась в слепящей лазури неба. Иван напряженно вглядывался: долетит ли до леска, не придется ли с позором подбирать ее посреди поля, но так и не увидел. Скосил глаз на отца, но тот, как оказалось, следил более за старшими сыновьями и едва не забрался с ногами на трон, чтобы увидеть, куда попали их стрелы. Ивану стало даже немного обидно, хоть и казалось сначала, что будет все равно.

– Чего? Как искать-то теперь? Бежать, что ли, надо за стрелами-то? – волновался отец.

– Да че? – деловито оглаживая лук, проговорил Данила. – Стрелы-то за стену залетели…

– Будто? – вклинился юркий церемониймейстер. – Точно ли? Мне так показалось, что…

– Точно, – вроде и с улыбкой, но как бы угрожая, сказал Данила. – Да чего там. Ща с нами в город пойдешь да сам и посмотришь. По улицам там пройдем, поглядим, че как.

– Да! Да! Идти, идти! – суетился отец, которому не терпелось узнать, чем окончилось испытание судьбы, и кто его будущие невестки.

И вот когда все уже были готовы спускаться с холма, царь вспомнил вдруг про младшего сына.

– Ну а ты, Вань, чего? Куда твоя-то делась стрела, а? Не углядел?

– Не углядел, – Иван виновато пожал плечами и вяло махнул рукой, указывая направление. – Кажется, вот туда куда-то, в лесок.

– Ну ты, Вань, сходи, посмотри, поищи – а мы уж в город. Там-то вернее невесты будут.

И царь, едва ли не приплясывая от нетерпения, поспешил с холма за сыновьями. Иван пожал плечами и направился в другую сторону. Сначала он шел просто так, безо всякой цели, а потом подумал, что неплохо было бы и в самом деле найти стрелу и предъявить ее батюшке, что вот, мол, не судьба пока. А там уж как сам знает: хочет, пусть ждет, а не хочет ждать – пусть засылает гонцов, ищет невесту. У Ивана не было девушки на примете, так что он был готов покорно выполнить родительскую волю.

Он нырнул в кусты, выставил перед собой руки, отводя от глаз хлесткие ветви. Выбрался на узкое открытое место и тут же наступил ногой в крохотный, почти неразличимый в траве ручеек. Чертыхнувшись, пошел дальше. Кусты росли густо. Иван сразу понял, как безнадежна была мысль о поисках стрелы. Но надо было хоть сделать вид, что искал…

Сначала он смотрел под ногами: раздвигал стебли высокой травы, даже сковырнул покрытую мхом кочку. Потом, сделав по рощице пару кругов, понял, что стрела могла запутаться в ветвях или даже лечь на них плашмя. Иван поднял голову и начал осматривать кусты. Стрела обнаружилась в самом центре зарослей. Она лежала на двух растопыренных, будто отрастивших длинные пальцы ветках, пригибая широкие листья, как до того лежала на подушке в расставленных руках церемониймейстера. Он потянулся было к стреле, свободной рукой отодвигая гибкие побеги от живота, но тут за кустом мелькнуло вдруг что-то большое, очертаниями напомнившее человеческую фигуру.

– Эй! Кто тут? – вздрогнув от неожиданности, окликнул фигуру Иван.

Существо промолчало, однако дернулось, будто хотело сбежать. Почувствовав его страх, Иван приободрился и сказал поувереннее:

– Эй! Выходи давай! – А сам тем временем поднял лук да наладил стрелу. Теперь ее острие смотрело точно в голову странного существа. Существо было зеленым и почти сливалось с кустом. Если бы оно не начало двигаться, Иван и не заметил бы его.

– Выходи! Стрелять буду! – строго прикрикнул Иван.

Он натянул тетиву, и существо поняло, что угроза реальна. Оно медленно двинулось, обходя куст, и заговорило. Иван вздрогнул от того, что голос, вопреки ожиданиям, оказался женским – бархатным и тихим:

– Не стреляй. Пожалуйста. Я выхожу.

Иван опустил лук. Из-за куста на него выходило странное существо. Оно было лысым, гладким и зеленым – того оттенка, какого бывает старый мох. Фигура казалась женской, угадывались грудь и бедра, но однако не было ни складочки, ни волоска, ни морщинки, ни прыщика. Она вроде и была голой, и одновременно не была. Ее огромные и будто подернутые пленкой глаза мерцали стрекозиным радужным блеском. Она вытянула к Ивану длинные руки, и он с отвращением увидел пальцы без ногтей, зеленые и гладкие, как и остальное тело.

– Ты кто? – спросил он.

– Я – Василиса, – она говорила торопливо и сбивчиво, словно боялась, что Иван снова поднимет лук. – Ты не бойся меня. Я – женщина. Простая, обычная, как все. Просто я такая – сейчас… На время. Ну даже не знаю, как объяснить! Вот ведь!..

И Василиса подняла к небу свою странную голову, похожую на зеленое пасхальное яйцо, – в ее жесте угадывалось отчаяние. Иван замер в раздумье: что же с ней делать? Отвращение она вызывала такое, что хотелось просто убить ее как мерзкую гадину вроде змеи или жабы и тем сразу решить все вопросы. Но тут же шевельнулось в его груди сомнение: а вдруг не зря его отец верит во все эти штуки с судьбой? Вдруг не просто так эта встреча, а плата за подстроенный с братьями обман, предначертание? Ведь говорят: Господь людей испытывает. Вдруг и тут испытание: сможет ли он жениться на гадине, коли уж нашла она его стрелу? Не откажется ли? Не нарушит ли данное родному отцу слово?

– Ты… Это… – Иван смотрел на Василису с прищуром и слова подбирал с трудом. – Не врешь ли, что баба? По мне так ты чистая навья. Полубаба-полулягушка.

Та лишь растерянно развела руками.

– Как решишь. Я сейчас в твоих руках – я понимаю. Решишь убить – что ж, искуплю. Должны же дети искупать грехи отцов? Так ведь в Библии?

– Да вроде так, – Иван растерялся. Ему казалось, что Священное Писание навьи читать никак не могли: иначе какая тогда из них нечисть?

– А отец у тебя кто? – спросил он, немного подумав.

– Да как сказать… Ну, по-твоему, это, наверное, будет – Кощей.

Царь был счастлив. Церемониймейстер сомневался: верно ли, что стрелы могли долететь до города, да угодить в такие дворы, где были незамужние девушки? Да к тому же Никитина стрела вообще вонзилась в стену так, что и вынуть сразу не могли… Но отец отмахнулся. Собственно, гораздо важнее для него было то, что сыновья наконец остепенятся и, наверное, скоро осчастливят его внуками.

Он гордо облобызал будущих невесток, не без удовольствия прижавшись к Татьяниным прелестям, и велел им перебираться во дворец; а слугам – нанимать портних, чтобы шили наряды к свадьбе. Свадьбу же положил сыграть через неделю, а до тех пор почистить площадь, поправить столбы да навезти еды для пира. О младшем сыне он вспомнил лишь к исходу третьего дня и несказанно удивился, узнав, что тот будто бы стрелы не принес, а пришел не один; велел истопить печь в третьей невестиной комнате, запирает дверь на замок и не пускает туда ни одной живой души.

Царь велел позвать Ивана.

Тот явился немедля и встал перед отцом, с вызовом глядя ему в глаза.

– Вань, – мягко начал царь, расхаживая по залу и заложив руки за спину. – Ты, говорят, без стрелы пришел?

– Без стрелы, – кивнул тот, не отводя от отца пристального взгляда.

– А чего так? – Царь остановился и вопросительно глянул на сына, прищурив один глаз.

– Так у невесты стрела – как положено.

Царю показалось, что голос Ивана дрогнул на слове «невеста».

– И где ж ты невесту себе нашел?

– А это, батюшка, судьба, наверное. Представляешь: выстрелил я из лука. Попала стрела моя в лесок. Ну, думаю, бесполезно это все. Кто ж в том леске может оказаться?

– И что ж? Оказалась?

– Оказалась, – Иван кивнул и опустил-таки глаза. – За грибами пошла с утра пораньше. А тут стрела моя…

– За грибами? – В голосе царя послышалась насмешка. – В июне? Или брешешь?

– Может, за чем другим. Может, за ягодами. Или лозы на корзинку для грибов нарезать. Мало ли.

– Ну так и где она, красавица твоя? Чего не покажешь?

Иван молчал. Потом, собравшись с духом, снова взглянул в отцовские глаза.

– Вот скажи, если стрела невесту указала, судьба это или случайность?

Отец тоже задумался, присел на трон, глянул в окно, точно ожидая, что в траве полей или в белизне облаков будет написан верный ответ.

– Да судьба – как ни кинь, – сказал он, наконец очнувшись от раздумий. – Судьба, Вань. А что, нехороша получилась невеста? Чего молчишь? Вправду, что ль, нехороша? А делать-то теперь нечего – потому как судьба.

Царь вскочил с трона и описал по залу еще один круг.

– Когда покажешь-то? – спросил он наконец. – Может, и ничего еще…

– На свадьбе покажу, – хмуро буркнул Иван.

– Вот так, значит, да? А если она кривая? Или старая? Да гости хохотать начнут! Ты, Вань, мне своим упрямством братниных свадеб не порти! Давай уж тогда попозжее обвенчаем вас, по-тихому – что б без смеха, а?

– Да как скажешь… – Ивану почему-то особенно горько стало от отцовских слов. Он представил себе венчание в церкви, закрытой от гостей, глумливые усмешки братьев, стоящих под руку со своими нормальными женами, равнодушный взгляд отца, выражающий разве что покорность судьбе. Представил лица святых: написанные на полукруглом своде, они снисходительно склонятся над стоящими в церкви людьми; увидел мерцание коптящих свечей, полутьму и пустоту, услышал гулкий сочувственный голос священника…

Иван вернулся домой сам не свой и сразу направился к Лягушке. Василиса ждала его, скучая у окна: на улицу она выглядывала из-за плотной шторки, едва отгибая ее уголок.

– Здравствуй, – нерешительно сказала Лягушка, когда он вошел. Ивану временами казалось, что она побаивается его. – Почему так грустен?

– Ты вот что… – Иван, казалось, не услышал ее вопроса. Говорить так, как придумал по дороге, ему было проще. – Ты замуж бы за меня пошла?

– Замуж? – Лягушка вздрогнула. – Да ты разве возьмешь? Меня такую-то?

– А возьму, – Иван глянул в ее радужные, нечеловеческие глаза.

– Почему же?

– Судьба такая. Раз стрела возле тебя упала…

– Ах вот что, – она тоже загрустила. – Только из-за стрелы… Пойду, раз уж так. Раз уж судьба.

Иван кивнул еще раз и, сиротливо сгорбившись, повернулся к двери.

– Постой! – окликнула его Лягушка. – Ты грустишь-то отчего? Если не хочешь замуж меня брать, так зачем берешь тогда?

– Так судьба… – протянул Иван. – И отец подтвердил: если судьба, говорит, то ничего не попишешь.

– А я, значит, не нравлюсь тебе? – Она подошла поближе, протянула к Ивану свою гладкую, без ногтей, руку.

Он отшатнулся, едва скрывая отвращение.

– Как ты можешь нравиться? Зеленая, непонятно кто.

Лягушка сдавленно всхлипнула и сжала голову руками.

– Ну чего ты? – Ивану вдруг стало жалко ее и оттого немного стыдно. – Ты не переживай. Я же все равно женюсь…

– Постой, – Лягушка, казалось, решилась на что-то. – Ты отвернуться можешь? Только по-честному, чтобы не подглядывать.

– Могу, – Иван отвернулся, пожав плечами. За спиной его что-то защелкало и зашуршало. Иван изнывал от любопытства. Ему даже показалось, будто уши повернулись назад, как поворачиваются обычно у лошади или у собаки.

– Иван… – тихо позвала Лягушка нежным, будто бы даже переменившимся, не таким глухим, как прежде, голосом. – Обернись.

Он обернулся и обомлел.

Перед ним стояла не Лягушка. Перед ним стояла красавица: молодая, стройная. Без пышных форм, но при этом по-волшебному, неуловимо привлекательная. У нее были яркие темные глаза и черные брови. Каштановые, с рыжинкой, волосы заплетены были в хитрую, замысловатую косу, какой Иван не видел даже у городских модниц. Кожа Лягушки стала светлой, на ней появились обычные человеческие складочки и родинки, и тело было прикрыто теперь обычной одеждой.

Иван остолбенел.

– Ну что, – проговорила она, улыбаясь. – Так лучше? Лучше, вижу.

– Морочишь? – выдавил из себя Иван.

– Нет, что ты!

Тогда он подошел, вытянув вперед руку, словно был слеп, и дотронулся до ее щеки. Пальцы коснулись теплой человеческой кожи, потом пробежались по волосам, по нежным раковинам ушей… Иван даже поднес ладонь к ее носу, чтобы почувствовать, дышит ли, – и ощутил теплоту выдоха.

– Пойдем, – воскликнул он, обрадованный донельзя, – я тебя с батюшкой буду знакомить! А то он и венчаться нам в один день с братьями не хотел дозволять!

– Нет, – Лягушка отстранилась и отдернула руку, за которую Иван хотел взять ее. – Нельзя мне пока. Мне опять надо будет в шкуру влезть. Иначе… Пропаду совсем. Ты жди, ты только подожди – и все наладится. Ладно?

– Ладно, – он снова погрустнел. – Как тебя хоть зовут?

– Я же говорила: Василиса… А теперь отвернись опять. А то плохо мне будет.

И Иван отвернулся. А когда повернулся вновь, перед ним снова была Лягушка. Он опустил голову, чтобы не видеть ее, и вышел прочь.

Время до свадеб текло медленно. Иван бродил по терему и окрест, цепляясь взглядом за каждую мелочь, лишь бы развлечь себя.

Он смотрел, как колышется на ветру травинка, которая была темнее, чем прочие травинки вокруг; наблюдал за мельтешением ласточек; глядел на собак и кошек, вальяжных и неторопливых – будто они главные здесь, в батюшкином государстве. Смотрел Иван и на простых девушек, пытаясь понять, могла бы понравиться ему одна из них, и не проглядел ли он своего счастья. Но нет: все они были на одно лицо и волновали его приятно и естественно, но как-то смутно.

Одно только лицо заставляло его сердце биться: лицо Василисы, виденное так недолго. Иван помнил блеск обрамлявших лицо волос, мраморную гладкость кожи, милую неправильность рта, необычные, чуть раскосые глаза. С каждым днем ее образ являлся ему все чаще и чаще. И чем больше он вспоминал Василисино лицо, тем более отвратительным казался ему лягушачий облик: стрекозиные глаза, пальцы без ногтей, неестественная, целомудренная нагота, где грудь была без сосков и пах – без волос и складок. И страшно ему становилось от мысли, что он не знает, какая из этих Василис – настоящая.

Отец в красавицу-невесту не поверил: Василиса не согласилась быть ему представлена, как ни уговаривал жених. Свадьбу решили-таки отложить на потом, чтобы старшие братья могли обвенчаться спокойно и с достоинством.

– Почему ты батюшке не показалась? И почему мне больше не показываешься? – спросил Иван.

Василиса-Лягушка вздрогнула. В минуту, когда он вошел и огорошил ее вопросом, она собиралась ложиться спать: у кровати был отдернул полог, и угол одеяла – призывно загнут.

– Ваня? – спросила она, будто в комнату мог зайти кто-то еще. – Ты не обижаешься ли на меня?

Тот в ответ лишь пожал плечами.

– Ты не обижайся, Ванюша. Нельзя мне без этой… шкурки. Погибну я. Вот по-настоящему погибну. Но носить мне ее недолго. Сейчас пока все время ношу, а потом и побольше смогу без нее быть. Хочешь, пойду с тобой завтра на свадьбу к братьям?

– Человеком пойдешь? – Иван не поверил своим ушам.

– Человеком. Только ненадолго. Приду не в церковь, а к праздничному столу. Покажусь отцу, родне покажусь – и обратно, сюда. Хочешь?

– Хочу! – Иван обрадованно засмеялся: словно камень упал с души. Потом он вдруг замялся и спросил: – А мне? Мне покажешься?

– Или не насмотрелся в прошлый раз? – Лягушка тихо и радостно засмеялась, круглые стрекозиные глаза ее блеснули в едва разгоняемой свечами полутьме.

– Не насмотрелся, – Иван ответил хмуро, признаваясь словно через силу.

– Отвернись тогда, – Лягушка снова зашуршала и защелкала чем-то, а потом окликнула: – Смотри!

Теперь она показалась ему еще краше, чем прежде.

Под его пристальным взглядом Василиса стояла, смущаясь, и нервно теребила пышный манжет рукава, а он осматривал ее всю, стараясь запомнить каждую черточку, будто боялся, что образ мелькнет сейчас и исчезнет навсегда.

– Нравлюсь? – спросила она робко, заглядывая ему в глаза.

– Нравишься, – ответил Иван, приближаясь. – Больше всех прочих девок нравишься. Приворожила? Морок навела?

– Нет, Ваня. Вот какой ты меня видишь, такая я и есть. Хочешь верь, хочешь – нет.

– Хочу верить, – прошептал он. – Очень хочу.

Между ними совсем почти не осталось пространства. Иван теперь телом чувствовал ее человеческое тепло. Он осторожно провел рукой по Василисиным волосам, и она улыбнулась. Иван наклонился и взял эту улыбку своими губами: словно маленькую трепетную птичку пересадил из клетки в клетку.

Потом, кажется, погасли догоревшие свечи; упал на пол тяжелый, расшитый узорами сарафан, а за ним – легкая, прохладная сорочка. И тело, видное лишь в свете луны, оказалось обычным женским, и Иван прижимал его к себе и стонал сквозь зубы. Ее тело, а больше того – ее тихий счастливый смех и бархатный голос, которым она называла его по имени, – сводили Ивана с ума. Он сжимал ее и чувствовал какой-то новый, не испытанный ранее восторг. Даже после, когда они просто лежали рядом, бок о бок, и страсть, насытившись, утихла, сердце продолжало счастливо ныть. И хотя женщины были у Ивана и прежде, такое чувство он испытывал впервые.

Сколько времени прошло, Иван не знал. Но вот в какой-то момент во тьме комнаты вспыхнул и погас зеленовато-мертвенный свет. Он глянул на Василису и увидел еще одну такую вспышку – прямо у нее на запястье.

Василиса тоже заметила отблеск: он метнулся по стене и растворился в мягкой тьме под самым потолком. Она сдавленно ахнула, вскочила и, подобрав раскиданную по полу одежду, скрылась за занавеской полога.

– Не смотри, пожалуйста, – проговорила она оттуда, услышав, что Иван сел на кровати, а Иван подумал, что, верно, это зеленая кожа стала пробиваться сквозь человеческую, и почувствовал отвращение.

– Ты… опять? – спросил он, немного подумав.

Она молчала, спрятавшись за занавеской, и он принял это за ответ.

– Не могу тебя такую видеть, – сказал он. – Пойду.

– Ты прости меня, Вань, – шепнула она.

– Да чего уж там! – Он спешно оделся и вышел. Василиса слышала, как загремел в замке ключ и как удаляются вверх по лестнице его шаги.

Иван вошел в свою комнату, бросился, не раздеваясь, на кровать и зарылся лицом в подушку. Впрочем, тягостные мысли все равно преследовали его. Да к тому же вскоре начал просыпаться дворец: совсем рано, совсем еще ночью – чтобы начать приготовления к свадьбе.

И быстрые шаги служанок, и звон котлов на царской кухне, и приглушенные голоса, и запахи готовящегося пира – все напоминало ему об обычном братнином счастье и о каком-то странном – собственном.

Всю ночь Иван не спал, лишь изредка погружался в полузабытье, сквозь которое продолжал слышать и чувствовать. Утро он встретил совершенно обессиленным.

Праздник по случаю свадьбы братьев поразил его размахом: никогда еще Иван не видел на главной масловской площади такого скопления народа. Гостей было так много, что коляски и кареты они были вынуждены оставлять за тыном, и из-за ограды звучало басовитое разноголосье: кучера и слуги богатеев, приставленные сторожить лошадей и добро, развлекались разговорами.

На венчании в церкви рядом с Иваном стояло несколько важных стариков, о которых он узнал потом, что это цари соседних государств. Напротив одного из них он оказался и за свадебным столом. Это был грузный краснолицый человек, имевший привычку сидеть, откинувшись в кресле и сцепив на объемистом животе короткие жирные пальцы.

– Ну! – сердито сказал старик, приподнимая левую бровь. – Чем похвастаете?

– В каком смысле? – удивился Иван.

– Как в каком? Ну должна же быть в государстве хоть одна диковинка иль нет?

– Нет, – Иван смущенно развел руками. – У нас без диковинок. По-обычному…

– А! Скукота тогда у вас! – Царь раздраженно махнул рукой и откинулся на спинку кресла, показывая, что в таком случае ему с Иваном не о чем и разговаривать. – Ну разве что от бедности… Тогда уж можно вам скукоту простить. Хотя, смотрю, на свадьбу не поскупились.

Иван хотел возразить, что не от бедности вовсе нет у них диковинок, но слов не нашел, а тем временем его собеседник продолжил, краем глаза поглядывая на других правителей, сидевших тут же, – слышат ли:

– А вот у меня таки есть диковинка!

Иван смолчал, но вот другой его сосед, моложавый и высокий, спросил, ехидно прищурившись:

– И какая же?

Толстяк только этого и ждал и даже облокотился на стол, чтобы слова его вернее достигли ушей соседа:

– Жар-птица. Вся, брат, из золота, клюв и глазки – из драгоценных камней, лапки – серебряные. И ночью светло от ее, как днем. А перо из хвоста у ней дернешь – и перо станет светить. Только вот, зараза, новое не отрастет. А еще поет она на разные голоса. И по-человечьи тоже поет.

– Прям слова? – Высокий царь был полон недоверия.

– И словами может. И песня у нее каждый раз разная, – победным жестом толстяк оттолкнул от себя тарелку с недоеденным угощением, и та закружилась по столу, сшибая по пути рюмки. Сам же царь снова откинулся в кресле. Он так раздувался от гордости, что Ивану казалось: ему скоро станет тесно между подлокотниками.

– Птица что! – махнул рукой высокий. – Вот я слышал, что конь есть где-то – в Козино, что ль, у царя тамошнего. Вот так чудо-конь! Вот полезное чудо! Говорят, сел на него, пришпорил, и – фьюить! – где тебе надо оказался вот хоть в полчаса. Даже, говорят, там, куда и за год не доедешь! А ты – птица! Что твоя птица супротив того коня!

– Так а красота? – Толстый не терялся, а все поглядывал на собеседника со снисхождением. – Коню-то с чудо-птицей не тягаться!

– Так конь-то тоже, говорят, красоты неописуемой: и пар из ноздрей, и сбруя узорчатая, и грива огнем горит – будто сполохи в ней играют, и стать у него!.. И, однако же, польза!

– А у тебя и того нет! – Толстый запыхтел и ткнул вилкой, которой собирался подцепить кусок мяса, в направлении своего язвительного соседа. Но тот тоже не растерялся и, перегнувшись к обладателю птицы через стол, спросил:

– А знать бы мне, где такие диковинки берут, уж я бы себе сторговал! Чай, побогаче тебя буду! Вот ты – где ты птицу добыл? Или украл для тебя кто?

– Скажешь – украл! Места надо знать! Вот ты не знаешь, а я знаю…

Тут толстяк умолк на полуслове – и так и остался: с открытым ртом, с поднятой для убедительности рукой. Он смотрел на дверь, и его долговязый собеседник смотрел на дверь, и все гости, один за одним, словно их дергали за ниточки, поворачивали головы к двери. Взглянул и Иван.

Взглянул – и обмер.

Василиса была чудо как хороша. В свете свечей ее платье мерцало золотом и серебром: в жизни своей Иван не видел такой роскошной парчи. Платье было широким, под ним угадывались несколько слоев тонкой ткани, и все это рождало странное ощущение от Василисиной фигуры: она была и объемной, притягивающей взгляды, и одновременно хрупкой. На голове ее была диадема, украшенная волшебным камнем. Прозрачный и чистый, он сиял, словно звезда, разбрасывая вокруг холодные, льдистые отблески. В толстую Василисину косу вплетены были золотые и серебряные нити, и уголки плотной, блестящей ленты выглядывали из-под косы, точно рожки полумесяца.

Зал замер. Гости перестали жевать. Все смотрели только на нее. По лицу соседских царей Иван понял, что они забыли все: и коней, и птиц – и теперь только это чудо станут почитать величайшим на свете. Он встал и поспешил к невесте, стремясь скорее вызволить ее из ловушки пристальных взглядов.

Пока они рука об руку шли к столу, слуги, подсуетившись, принесли будущей царевне кресло. Иван шел и видел, как одобрительно кивает ему головой отец, сидевший все это время рядом, но за целый день ни разу не обративший на него внимания. Его переполняла гордость.

Иван никак не мог насмотреться на свою невесту. Сейчас, в праздничном, почти волшебном убранстве да на фоне остальных гостей Василиса казалась еще красивее. Она двигалась плавно, словно танцевала. Голос ее был нежным. Она не подвякивала в конце каждого слова, как Анна, не басила и не причмокивала, как Татьяна, и слово к слову подбирала ладно, словно читала по книге.

Да и в другом она оказалась лучше: Иван видел рядом с нею братниных невест и не мог понять, как раньше они могли казаться ему симпатичными. Анна сидела, потупив глаза, сложив на коленях костлявые руки. Каждое движение давалась ей с трудом: то она задевала острым локтем соседа, то поворачивала голову как раз в тот момент, когда слуги подносили ей новое яство, и едва не опрокидывала услужливо поданную тарелку. Татьяна же осоловела от выпитого вина и растекалась по столу квашней. Глаза ее сонно хлопали и жмурились, на губах гуляла рассеянная улыбка, на тонком белом рукаве желтело жирное пятно.

Иван наклонился к Василисе и тихонько сказал ей на ухо:

– Да ты у меня прям царская дочь!

– Не поверишь, – ответила она, и от ее бархатного шепота у Ивана по спине побежали мурашки, – я царевна и есть. Самая что ни на есть настоящая!

Иван не успел удивиться или задать другой вопрос: батюшка-царь, бесцеремонно вклинившись между гостями, уселся напротив и радостно сказал:

– Ну, Ванька, ты молодец! Вот это я понимаю: это – невеста! Всех братьёв переплюнул с такой-то невестой.

Василиса, покраснев от смущения, опустила глаза, а потом сказала:

– Ну что вы, Афанасий Михайлович… Не стоит так.

– Стоит, стоит! – уверенно заявил царь, наливая себе водки. – Еще как стоит! Ну? Когда свадьбу думаете играть?

– Как скажешь, – Иван почтительно склонил перед отцом голову. – Хоть завтра!

И при мысли, что уже завтра он сможет назвать чудесную красавицу своей, у него кольнуло сердце. Но отец возразил:

– Нет, Вань. Завтра никак нельзя. Опять же пир надо, столы накрыть, палаты убрать. А казна-то пустовата – вот ведь беда. Вон, Елисей Петрович, – он кивнул на толстого царя, – три шкуры с меня за выделанные шкуры дерет!

– Да если они стоят дорого?! В убыток себе, что ли, торговать я буду?! – Толстяк от возмущения стал говорить с набитым ртом, и в сторону царя полетели пережеванные кусочки мяса.

– Ладно уж, уймись, Елисей! – досадливо поморщился царь. – Потом поговорим, после. Ты ешь-пей сейчас. Вот, – продолжил он шепотом, наклонившись к Василисе и Ивану, – уже на пир его позвал. Думал, под шумок да под закусочку, да ради праздничка помягчает. А он ни в какую! А кожи нужны: и на армию, и себе одежу пошить…

И, подперев щеку рукой, царь загрустил. Иван улыбнулся: в такие моменты царь был похож на ребенка несмотря на все свои морщины.

– А вы, – наклонившись над столом, Василиса тоже зашептала, – не думали у себя кожевенное производство открыть?

– Так нет у нас в Маслово кожевенников.

– А вы их приманите.

– Это как? – Царь заинтересованно поднял голову.

– Вы вот скажите: люди ваши дань платят? Или, там, мзду, ясак… В общем, деньги в казну.

– Платят. А как же? А как же иначе армию содержать, думных бояр, двор тож? Это ж государство! – Царь приосанился.

– Ну вот. А вы и объявите, что кожевенникам, которые тут будут селиться, налога платить не надо, и что, напротив, землю вы им дадите под постройку домов, да тесу на избы. Да вы знаете, как они к вам повалят? У Елисея вашего Петровича скоро ни одного не останется, все у вас будут. Вы только велите им селиться не в городе, а у стен, своей слободой. Так и город-то ваш прирастать будет. А стену крепостную потом перенесете.

– Ну девка! Ну девка! – Царь от восторга даже подпрыгивать стал на месте. – Вот царицей кому быть, не то что этой квашне! А давай мы Даньку с Танькой разведем, а тебя за него отдадим, а? Чтоб за царство я спокоен был, а?

– Нет, не надо, Афанасий Михайлович, – Василиса тихонько улыбнулась, – я уж лучше с Иванушкой останусь.

– И то верно, – царь поспешно согласился, понимая, что погорячился. – Чего по женихам-то скакать? Не шалава, чай! А теперь вот скажи мне, – в глазах царя зажегся огонек, и Иван понял, что отец теперь не отстанет, – вот ярмарка наша хиреет. Все купцы-торговцы едут в Перхурово, а к нам только те, кто похуже. И что мне теперь делать?

Царь придвинулся к Василисе совсем уж близко, и рука его, сминая драгоценную парчу, цепко ухватила руку красавицы, а грудь примяла жареных рябчиков, горой лежащих на блюде посреди стола. Ивану неприятно было смотреть на отца. Он видел, что Василисе тоже неприятно, но он бессилен был что-то сделать.

Тихий разговор о торговле и внутренних делах государства скоро перестал его занимать: Иван был третьим сыном, и к делам государственного управления его не допускали. Сначала царевич сидел, скучая, а потом, пораженный внезапной идеей и немного успокоившись по поводу намерений отца, потихоньку вышел из зала. Длинный коридор встретил его прохладой и свежестью. Иван поспешил прочь, побежал по многочисленным переходам, вверх и вниз по лестницам – и наконец достиг комнаты невесты.

Здесь было темно. Лишь тлели, совсем не давая света, угли в печи. Иван раздул их, подбросил дров и засветил пару свечей. То, ради чего он пришел сюда, обнаружилось на лавке: крохотный, едва заметный сверток темно-зеленого лягушачьего цвета.

Царевич взял его, повертел в руках. От случайного нажатия сверток, щелкнув, раскрылся сам, и из узкой, похожей на пасть какой-нибудь гадины, щели полезла тонкая лягушачья кожа.

Иван дотронулся до нее: кожа была бархатистой и теплой, словно даже без своей хозяйки оставалась живой, и это внушило ему еще большее отвращение. Он отбросил ее от себя. Кожа распласталась на полу, из-под неряшливой буро-зеленой кучи выпросталась вдруг пустая, незаполненная плотью рука с узкими, похожими на щупальца пальцами. Вокруг плясали по половицам отблески огня из неплотно прикрытой топки. Взяв кочергу, Иван подцепил ею шкурку. Он еще какое-то время смотрел на нее, поворачивая то одной, то другой стороной, и все не решался сделать то, за чем пришел. Однако вскоре на лестнице послышались торопливые шаги: кто-то спускался. Иван вздрогнул. Быстрым движением он пихнул кочергу в печь. Кожа затрещала, вспыхнула, съежилась. Тонкая рука взметнулась на мгновение вверх, будто прося пощады. Послышался сдавленный крик. Иван обернулся: в дверях стояла Василиса. Прикрыв рот рукой, она смотрела на Ивана.

– Прости, – сказал он и вышел из комнаты. Ему было плохо, он чувствовал себя виноватым, но в тот момент точно знал, что все сделал правильно, и надеялся, что Василиса тоже когда-нибудь это поймет.

Он лег в кровать, укрылся по горло одеялом, как укрывался только в детстве, и почти сразу уснул. Ничто не мучило и не тревожило его в эту ночь. Он был уверен, что внизу, в маленькой уютной комнате спит сейчас обычная, живая женщина, ничего общего не имеющая с нечистью.

Наутро, умывшись и плотно позавтракав роскошными остатками вчерашнего пира, Иван оделся в лучшую свою одежду и отправился к Василисе. Где-то в глубине души он все-таки чувствовал себя виноватым за вчерашнее, а потому не стал входить без спросу, а вежливо постучал и склонил голову, надеясь услышать: «Входи!» Но в комнате было поразительно тихо: Иван не услышал ни звука, ни шороха. Он постучал еще и еще раз. Ничего. Тревога закралась в его сердце. Царевич вдруг подумал, не сбежала ли, обидевшись, невеста, – и распахнул дверь.

Василиса была там. Она лежала поперек кровати в своем роскошном парчовом платье. Ноги ее свисали почти до пола, голова неестественно запрокинулась, дыхание было шумным и хриплым.

Иван бросился к невесте, обнял, уложил на кровати поудобнее, сунул ей под голову подушку и, выхватив из ножен кинжал, принялся кромсать драгоценную ткань, чтобы дать Василисе дышать.

Ткань поддавалась с трудом, топорщилась колкими нитями вышивки. Разрывая ее, Иван то и дело касался невесты и чувствовал нехороший, вязкий жар, текущий от ее тела.

Когда платье было разрезано и отброшено в сторону, Василиса вроде бы вздохнула с облегчением, но тут же снова задышала плохо: часто и сипло. Лихорадочный румянец на ее щеках становился ярче, а руки, казалось, истончались прямо на глазах, высыхали и темнели, становясь похожими на птичьи лапки. На левой руке вспыхивало мертвенно-зеленым давешнее прямоугольное пятно, но Иван, памятуя о легкомысленно сожженной шкурке, не осмелился его тронуть.

Он бросился за знахарками. Сперва появилась в комнате живущая при дворце бабушка-лечея. Она поила Василису отварами, каждый раз нашептывая над ложкой заговор. Потом появилась запыхавшаяся Чмыхало – она выгнала всех из комнаты и долго-долго бренчала и стучала там чем-то непонятным: Иван подслушивал у двери. Казалось, что слышится из комнаты тихий Василисин голос, и он обрадовался, что невеста очнулась, однако, выйдя, Чмыхало лишь покачала головой, и стало понятно, что дело плохо.

– Совсем плохо? – спросил Иван.

– Пока да, – ответила знахарка.

– А потом?

– Потом видно будет. Ты вот что, – и она обернулась посмотреть, не подслушивает ли кто, – ты ввечеру останься с ней один. Всех – смотри, всех! – из комнаты выстави, и чтобы в коридоре да под окнами не было никого. И гостей жди необычных. Потому что и невеста у тебя необычная. Сделаешь все, что тебе велят, – останется жива.

– А что же с ней случилось?

– А ты будто не знаешь, – Чмыхало нахмурилась.

– Так, выходит, это я виноват? – Сердце Ивана противно и тоскливо заныло.

– Выходит, ты. Кто же еще? – И Чмыхало отодвинула его, освобождая себе дорогу. – Пройти дай. Меня больные ждут.

Иван выгнал всех, а сам остался сидеть у Василисиной постели, сжимая ее иссохшую от жара руку. Он выпаивал ее оставленным Чмыхало отваром, а сам все смотрел в выходившее на запад окно и мучительно ждал, когда солнце опустится за горизонт. Наконец диск его стал красным, коснулся верхушки тына, и небо заиграло множеством оттенков, сквозь которые то там, то здесь проглядывала давешняя яркая голубизна. Потом небо позеленело и, наконец, начало темнеть.

Зажглись в вышине яркие звезды, лай собак, прежде не различимый в общем шуме, стал эхом разноситься по окрестным полям. Ночные сторожа достали свои колотушки и принялись обходить город, пугая воров.

Иван прислушивался к редким отчетливым звукам ночи, а более всего – к дыханию Василисы. Порой оно становилось бесшумным и еле слышным, и тогда он, пугаясь, подносил руку к ее губам и ловил ладонью сухой горячий выдох. Иногда же, напротив, она начинала хрипеть, словно ей не хватало воздуха, и тогда Иван хватался за отвар, трясущейся рукой наливал его в ложку, подносил к Василисиным губам, приподнимал ее голову свободной рукой, стараясь, чтобы отвар не стекал по подбородку, а весь попадал в рот. Этот набор мелких, суетливых движений успокаивал его, как будто он и вправду делал для нее что-то важное и значимое.

Наконец какой-то незнакомый шум послышался во дворе, и тут же кто-то осторожно постучал в окно. Иван открыл и увидел странную женщину с молодым лицом и седыми волосами. Та деловито заглянула в комнату, убедилась, что Василиса находится внутри, и, не говоря ни слова, распахнула створки окна как можно шире и втолкнула через него настоящую ведьминскую ступу.

Иван оцепенело молчал.

– Окно закрой и ставни закрой, – проговорила ведьма. Она подсела к Василисе и поставила возле нее на постели черную коробочку, от которой тянулись темные гибкие нити, каких Иван прежде не видел. Спустя секунду нити эти впились в Василисины руки на сгибах, как впиваются в жертву жала насекомых.

Иван глядел на это со страхом и омерзением, однако, боясь за жизнь невесты и помня слова Чмыхало, приказал себе молчать и ждать.

Коробочка то пищала комаром, то жужжала пчелой, то ревела, как медведка, но очень тихо. Ведьма сидела рядом и ничего не делала, выводя Ивана из терпения. Он все порывался ринуться к Василисе, но натыкался на взгляд, холодный и острый, будто пика исполнительного стражника.

Впрочем, через некоторое время он заметил, что лихорадочный румянец его невесты меркнет и что оживают ее руки. Потом Василиса начала кашлять: сначала тихо, потом громче. И вот, когда выдох получился особенно мучительным и резким, она очнулась: открыла глаза, с трудом разлепила пересохшие губы, посмотрела вокруг мутным, бессмысленным взглядом и словно бы не узнала Ивана.

– Коня давай, – ведьма обернулась к царевичу. – Чего стоишь? Иди, говорю, седлай коня да подведи к крыльцу.

– Зачем? – не понимая, спросил он.

– Увозить ее надо.

– Не надо… – В Ивановом голосе звучала мольба.

– Тогда умрет, – отрезала ведьма. – И коня выбирай какого похуже: не верну, слышишь? Некогда мне будет.

Иван хотел возразить, но не посмел. Спотыкаясь и спеша, бросился он в конюшню. Здесь тускло горел под закопченной балкой масляный фонарь; как только Иван вошел, из сена, наваленного в пустующем стойле, выпростался сонный конюх. Увидев царевича, он испуганно кивнул и снова забился в угол.

Иван осмотрелся, размышляя, какую же лошадь выбрать. Стойл в конюшне было четырнадцать. Два из них пустовали, три были заняты старичками, бывшими любимчиками царя, в почете доживавшими свой век, в остальных стояли молодые кони.

Сначала Иван направился к старичкам, подумав, что отец приказать-то приказал оставить их в конюшне, но сам лично не навещает, так что и пропажи не заметит. Но потом он вспомнил, как тяжело, спотыкаясь, едва переставляя ноги, плетутся старички на прогулке, и представил, как, с трудом цепляясь за седло и раскачиваясь из стороны в сторону, поедет на такой лошади обессилевшая Василиса.

Огладив седую морду дремлющего Вихря, Иван пошел дальше. Он миновал своего любимчика Бурку – слишком горячего и норовистого, миновал Недотрогу, способную на подлость, миновал и других коней, а остановился у Красавицы, любимой матушкой. Красавица была покорной, сильной, ласковой и очень осторожно носила на себе грузную неповоротливую царицу. Матушка любила ее и страшно переживала, когда однажды лошадь занемогла: пока Красавицу лечили, царица все причитала: мол, некому будет возить ее, а кобылка, мол, такова, что, нагрузи на нее сумки с хрусталем да стеклом, довезет не разбивши.

Ничтоже сумняшеся Иван вывел лошадь из стойла и начал седлать…

…А когда Василиса выехала за ворота и стражник закрыл за ней тяжелую дверь, заново заложив ее окованным брусом, когда погас, затерялся среди звезд красный огонек ведьминой ступы, и Иван остался один – город вокруг показался ему непрочным и ненастоящим, словно декорация в вертепе: ткни пальцем, и осыпется позолота, и появится на крашеном небосводе уродливая дыра, и скособочится, завалится казавшийся крепким бревенчатый дом.

Сердце Ивана болело. Он думал о Василисе, о сожженной шкурке, о страшной болезни и ненадежном исцелении, и при каждом вдохе от горла по груди растекалась жгучая, почти нежная и невыносимая в своей нежности боль.

2. Игоша

Не всегда она была лягушкой, и шкурку носила не всегда. Еще в начале весны ей казалось, что мир у ее ног, и нет человека счастливее. Тогда, в апреле, Василиса шла по московской улице, и в лицо ей бил теплый влажный ветер. Яркое солнце светило в глаза, кожу пощипывало от прилипающего загара. Василиса улыбалась, шла медленно, нога за ногу, и с любопытством разглядывала каждую витрину: такое, почти детское, было у нее настроение.

Плохое началось с волчьего оскала, с мудрой и не злобной, но отчего-то настораживающей морды. Волк стоял в витрине магазина «Сафари» рядом с поразительной красоты златогривым вороным конем и уменьшенной копией трехголового змея. «Полный спектр моделей, разнообразие функций, индивидуальный подход к каждому клиенту», – гласила реклама.

Василиса подошла поближе и принялась читать табличку, белевшую между лапой волка и копытом коня.

Транспорт-гид

для верховой езды

в ассортименте.

Стандартные функции:

скорость до 500 км/ч,

встроенный диагност-парамедик,

система связи,

система предупреждения опасности,

автоматическое оружие,

вместительное багажное отделение.

Модель отличается повышенной

прочностью и надежностью.

Дополнительные функции…

Василисе пришлось поднять голову: продавец магазина, прежде скучавший, заметил ее и, кажется, узнал. Он принялся призывно махать рукой, приглашая зайти, но она жестом отказалась и, наклонив голову, принялась дочитывать:

Дополнительные функции:

голосовое управление,

усовершенствованный интеллект,

подробная карта местности,

более 100 видов автоморока.

Гид владеет разговорной речью,

знает местные обычаи,

историю и законы аборигенов.

Продавец все не унимался. Увидев, что клиентка не уходит, он залез в витрину и принялся нажимать кнопки на волчьем загривке. Василиса не обратила на это внимания: она вздрогнула лишь тогда, когда волк поднял голову и посмотрел на нее заинтересованно и грустно. Столько тоски и боли было в этом искусственном взгляде, что Василиса невольно отпрянула от витрины.

– Заходите! – крикнул продавец, и толстое стекло пропустило слабый отзвук слова.

– Меня ждут, – одними губами ответила Василиса.

Ее и правда ждали. Юлька, школьная еще подруга, скучала за столиком крохотного кафе. Кофе в ее чашке почти уже не осталось.

– Давно ждешь? Прости, – сказала Василиса, садясь напротив. – Привет.

– Привет, – ответила Юлька. – Ничего. Где была?

– Смотрела сафари-гидов. Очень красивые.

Юлька поморщилась и отвела глаза.

– Ты что? – спросила, удивившись, Васка.

– Красивые, конечно, – Юлька вздохнула. – Только вот зачем они? Неужели ты думаешь, что их сделали для обычных прогулок?

– Нет, почему? – Василиса искренно удивилась. – Можно гулять, можно охотиться, исследовать, узнавать новое, смотреть мир…

– А еще воровать детей.

– Да ты что, кому это надо? Это же варварство какое-то!

– Ага… – Юлька издевательски кивнула.

– Нет, Юль, ты перегибаешь. Никто не ворует. Случаи воровства единичны. К тому же они осуждаются.

– Вслух осуждаются, – отрезала Юлька. – Только вслух и осуждаются.

Василиса хотела ответить, но тут официант принес меню, и девушки замолчали.

И этот разговор, и ощущение радостной детской свободы до него, и шарики детского дня рождения, которые она увидела по дороге домой, напомнили Василисе о маме.

Вернувшись в Кремль, она не пошла к себе, а отыскала один из торжественных залов. В нем висел давно написанный портрет. На портрете худенькая женщина с мальчишеской стрижкой, с темными бровями – слишком темными для таких светлых волос, кареглазая, с прямым и слегка великоватым носом обнимала троих детей. Два мальчика – трех и четырех лет – стояли возле, а годовалая девочка в кружевном платье и с розовой атласной лентой на волосах сидела у женщины на руках.

– Привет, мам! – шепнула Василиса и потянулась рукой вверх. До портрета она не достала, коснулась лишь рамы и почувствовала под пальцами острые иголочки слежавшейся пыли. Портрет висел тут на почетном месте, но, с другой стороны, залом пользовались редко, и оттого он оказался забыт и заброшен.

Глядя на портрет, на выпуклые мазки масляной краски, на неразборчивую подпись художника и на глаза, поблескивающие как живые, Василиса почувствовала, как подступают слезы и как накатывает слабость – спутница одиночества и бессилия. Ей хотелось, чтобы мама обняла ее, хотелось хотя бы вспомнить, как это было, когда ей был всего год от роду. Но ощущение не приходило: даже слабое, даже придуманное.

Василиса отправилась к себе. Она надела ослепительно-белый халат, расставила на столе пробирки, открыла в компьютере рабочий журнал и хотела взяться за работу, но работа не шла, и она сидела в лаборатории, бездумно щелкая кнопкой фоторамки. Маминых фотографий было всего ничего, на них она была совсем юной – и детей нигде не обнимала. Только на одной играла в кубики с совсем маленьким Борькой. Василиса почувствовала укол ревности: хотелось, чтобы мама играла с ней, чтобы ей улыбалась и к ней тянула руку… Видео было только с родительской свадьбы, но мама казалась на этих кадрах какой-то несчастной, и Василиса не любила их смотреть. Наверное, дело было в том, что свадьба была слишком официальной. Людей было много, а близких – мало. Маминых родителей не было даже видно, место рядом с молодоженами занимали президенты Китая, Бразилии, Индии, США и Объединенной Европы. Сегодня, тоскуя по маме, по этой восхитительной незнакомке, по ее любви, которой Василиса не помнила, по разговорам с ней, которых никогда не было, она посмотрела и свадьбу. Потом запустила комп и по Сети вошла в Хламовник. Хламовником – а иногда Чердаком – называли у них дома сервер, на котором лежал всякий хлам, сбрасывавшийся с личных компов. Старые фотографии и видео, счета и билеты, и раскраски, и пройденные игры, и аттестаты зрелости…

Василиса с тоской смотрела на всю эту ужасающую, бессистемную мешанину папок. Потом набрала мамино имя. Поиск выдал совсем немного файлов. Пара счетов за отель – когда мама летала в отпуск одна; аттестат, вузовский диплом и свидетельства о рождении, браке и смерти.

Василиса открыла каждое из них. И вдруг, в свидетельстве о смерти, с удивлением увидела дату. Да, она всегда знала, что мама умерла седьмого апреля, они отмечали этот день траурным молчанием, и папа, как правило, рассказывал о ней что-то хорошее – но год! Год в свидетельстве стоял две тысячи сто восемьдесят первый. А Василиса родилась в восемьдесят втором. Выходит, она не могла сидеть на маминых коленях? Выходит, мама и не обнимала ее никогда – поэтому она и не может вспомнить, как это было, не может поймать даже отзвука воспоминания. Выходит, это была вовсе не ее мама?

Василисе стало страшно. Она всматривалась в текст документа, но цифры плыли в разные стороны, словно отшатываясь друг от друга в испуге. «Да нет, – говорила она себе, – не может быть! Ты просто плохо смотрела. Приняла тройку за единицу – от волнения и усталости». Но нет: это была единица. Рядом с восьмеркой, после сочетания «двадцать один». И у Василисы не было этому объяснения.

Она долго сидела перед мерцающим в воздухе монитором и вытирала вспотевшие от волнения ладони о белоснежный халат. Ей хотелось съежиться, забраться к маме на коленки и прижаться к ней, замерев, как на том портрете. Но потом она вспомнила, что не было маминых коленей, и позирования художнику не было, и самой мамы – не было. А что было? Что было вместо? Или кроме? Или… И вообще – было ли хоть что-то? Или она никогда не сидела на маминых коленях, и мамины губы не касались ее лба, и…

Василиса набрала в поисковике дату своего рождения. Потом подумала и расширила поиск, прибавив по месяцу туда и сюда.

Поисковик выдал кучу непотребного хлама. Василиса разбиралась в нем терпеливо и тщательно. Сначала удалила из кучи все счета, потом отложила в сторону отцовские документы, лежащие под паролями, – решила, что там может быть что-то интересное.

Василиса просмотрела все фотографии и семейное видео. Там не было ни той, портретной, мамы, ни какой-либо другой. Были Борька и Глеб, и она была с отцом, а мамы – не было.

Она пролистала все текстовые файлы, все таблицы… Пусто. Две папки остались в поисковике: те, подзамочные, документы отца и нечто, озаглавленное «приколы». Василиса знала о любви отца тащить из Интернета смешные (а иногда просто пошлые) картинки и видео, сохранять сборники анекдотов и всяческих ляпов. Но она все же открыла и эту папку. Взгляд ее скользил по названиям: «Кот из преисподней», «Школьные сочинения», «Маруся», «Кузница кадров», «Гейзеры», «Маруся_2»… и так далее. Она хотела было закрыть папку и приняться за взлом второй, как вдруг обратила внимание, что слово «Маруся» повторяется здесь слишком уж часто, а напротив первой из Марусь стоит дата ее рождения.

Василиса открыла документ. Это было видео. Сначала ей показалось, что видео плохого качества: на экране было темно, и только по центру ворочалось нечто, похожее на бледного осьминога, все в складках и тонких выростах внезапно появляющихся и так же внезапно исчезающих конечностей. Приглядевшись, Василиса поняла, что дело в тусклом, белесо-сером цвете, который лился из крохотного, шириной в две ладони, окошка, и в густом пару, клубящемся в воздухе. А посреди этого пара, на широкой лавке, в окружении шаек и веников, на холщовой простыне лежала женщина. Камера снимала ее со стороны ног, широкая рубаха ее была задрана; женщина выгибалась от боли и время от времени взмахивала руками, а потом впивалась пальцами в холст. Иногда появлялась в кадре какая-то грузная, неряшливая баба и что-то говорила, беззвучно шлепая мясистыми губами: кажется, ругалась на роженицу. Василиса полезла было в настройки звука, но потом поняла, что звук удален.

Колыхался пар, и свет из окна то тускнел, то становился ярче: там, на улице, то и дело наплывали на солнце влажные весенние облака. Время шло мучительно и беззвучно, и Василиса сидела, уставившись в экран, но только раз увидела часть женского лица: высокий лоб и широко раскрытый от боли глаз. Маруся, тужась, приподнялась и, обессилев, упала на лавку вновь, а потом ее закрыла от камеры фигура повитухи. Когда подошел момент рождения, Василиса отвернулась: ей почему-то стало страшно. Она считала про себя минуты, и тут вдруг тишину комнаты прорезал пронзительный детский плач. Василиса вздрогнула: ей показалось, что кто-то выстрелил в нее, и она умерла, и этот высокий, звенящий и стонущий звук – знак перехода в иной мир. Но, обернувшись, она увидела, что повитуха держит небрежно обернутого пеленкой младенца, а Маруся тянет к нему дрожащие от усталости руки. Теперь, когда мучительные звуки родов прекратились, звуковая дорожка ожила.

– Нячё! Нормальная девка, – бормотала повитуха, бесцеремонно перекидывая младенца с ладони на ладонь. – Руки-ноги есть, красена, орёт – будет толк с ей.

– Дай, дай, – шептала Маруся, приходя в исступление.

– Дай на, – повитуха пихнула ей ребенка, словно ненужную вещь.

Маруся взяла дочку, положила на грудь, обняла ладонью крохотную головку, а другой рукой начала нежно поглаживать по спине. Ребенок хныкнул еще раз, завозился, стал водить носом по материной рубахе, почуяв запах близкого молока. Маруся, охнув, приподнялась и устроилась полулежа, неуклюже привалившись спиною к бревенчатой стене. Из широкого разреза она достала белую пышную грудь с ярким, почти черным кружком соска, и дала ее ребенку. Девочка начала нетерпеливо и бессмысленно елозить по груди ртом, потом приспособилась и довольно зачмокала.

Теперь Марусино лицо было видно очень хорошо. Ее карие, широко распахнутые глаза глядели на дочь с безумным обожанием. Василиса смотрела на маму, и по щекам ее катились крупные слезы. Когда видео закончилось, она беззвучно и мучительно зарыдала.

Наплакавшись так, что еле смотрели опухшие глаза, Василиса принялась открывать остальные файлы. Их было много, и они были большие: Марусю снимали каждый день целую неделю. На видео она была совсем молоденькой, почти ребенком лет восемнадцати или того меньше. Дочку свою любила исступленно, целовала, баюкала, пела ей песенки. Василиса любовалась ею, чувствуя счастье и острую боль. Забыв о времени, она открывала и открывала файлы и начинала наконец чувствовать мамины руки и мамины поцелуи и слышать мамин голос – словно и в самом деле вспомнила.

Наконец остался один, последний файл. Выучившая каждую мамину черточку, каждый мамин жест Василиса открыла его без любопытства, но с радостью.

Мама плакала. Она сидела у колыбели, висящей на крюке посреди комнаты, и качала ее. Слезы текли по щекам, и временами она отводила от ребенка глаза, словно не могла заставить себя смотреть на него. Сначала Василисе показалось, будто среди одеял и пеленок никого нет – слишком пустым и отчаянным был этот взгляд, – но потом она рассмотрела крохотную пуговку носа и черные штрихи ресниц. Но что-то было не так. Вот камера поменяла ракурс, лицо ребенка приблизилось, и Василиса вздрогнула: в люльке лежала кукла.

Она то ли читала о таких куклах, то ли слышала о них давным-давно: кожные покровы, идентичные натуральным, естественная температура тела, большой набор функций – все, что обычно пишут о таких игрушках. Василиса помнила, что куклы широко рекламировались, но быстро потеряли популярность. При взгляде на них человеку становилось жутко: они были слишком похожи на детей и при этом казались совершенно мертвыми, словно нежить из фильмов ужасов.

Младенец лежал в Марусиной люльке. Она пыталась петь ему песенку. В лице куклы не было ничего человеческого, и ручки, протянутые вверх, тянулись слишком направленно, слишком целеустремленно – словно хотели задушить или стукнуть. Маруся боялась своего ребенка и все-таки пела ему нежную песню.

Василиса вскочила. С ненавистью стукнула она по столу кулаком, и компьютер выключился, потому что она попала по сектору Pow.

Она ворвалась в «Сафари», словно фурия. Ткнула в витринного коня:

– Этого!

Ошалевший от натиска продавец попытался сказать:

– Это стандартный образец. Вы можете выбрать любую масть, стать, и уже завтра…

– Сегодня! – рявкнула она, протягивая кредитку, и он не посмел возражать дочери президента.

Она выбралась из города и полетела вихрем. Конь несся гигантскими скачками и даже будто бы, планируя, летел – так длинны были его прыжки. От скорости захватывало дух, адские огни Химок проносились меж копытами коня, люди-крысы, похожие на апокрифических чертей, шарахались от него в разные стороны, забивались в щели полуразрушенных зданий.

Василиса прижалась к холке, вцепилась пальцами в гриву. Пугающий силой и скоростью конь казался ей сейчас единственным родным существом на земле. Как маленькая девочка, выучившая наизусть слова любимой сказки, она шептала:

– Выручай, родимый, выноси, не подведи.

И конь вынес. Василиса почувствовала вдруг, что копыта его приземляются на мягкую землю, и открыла глаза. Вокруг были поля, вдалеке темнел лесок.

– Помедленнее, – шепнула она.

Конь повел ухом – услышал – и бешеная скачка прекратилась. Сняв защитный экран, он скакал теперь, как скачут обычные лошади. Василиса чувствовала на лице дуновение ветра, вдыхала запахи луговых трав. За городом оказалось неожиданно хорошо и совсем не страшно: за всю свою жизнь, за двадцать пять лет, она впервые выбралась за пределы Садового кольца.

– Стой, – попросила она, и конь остановился. – Ты говорить можешь?

– Могу, – ответил он, и в голосе его слышна была улыбка. К Василисе повернулась умная морда.

– Вот, – сказала она, протягивая ему запястье, где зеленовато поблескивал компьютер. – Папка «Приколы», документы «Маруся».

– Нашел, – ответил конь.

– Там где-то было видео, снятое на улице…

– Да, есть.

– Мы можем найти эту деревню? Видео, правда, снимали двадцать пять лет назад, но…

– Не беспокойтесь, я поищу. Я вижу по дате.

– Хорошо, – Василиса улыбнулась, – ты просто учитывай, что все могло измениться.

Конь задумался. Василиса видела, как на его уздечке, показывая активный процесс обработки данных, мигает зеленым огоньком изумруд. Перейдя в режим ожидания, конь опустил голову и, всхрапывая, принялся обрывать низкие кустики травы.

Вокруг царила ночь. Василиса прислушивалась к ее незнакомым звукам: к почти непереносимому стрекоту сверчков, к уханью совы в далеком лесу… Потом она вспомнила продавца, который, пока она осваивала управление гидом, все пытался рекламировать ей другие товары.

– У нас есть даже коровы, – сказал он, и Василиса, запрокинув голову, расхохоталась: ей представилась картинка, как она на бешеной скорости скачет по полям на корове.

– Вы зря смеетесь, – обиделся продавец. – Не все же хотят прогуляться там, снаружи, а потом вернуться в город. Далеко не все. Многие остаются жить в деревнях. Корова: обычная, без лишней мишуры – подозрения не вызывает. А есть в ней все: охранные функции, связь, гардероб, мини-салон красоты для женщин…

– Остаются жить? – Василиса задумалась. – Многие?

– Ну да, – продавец пожал плечами. – Модель совсем новая, только появилась, но уходит очень хорошо.

– И почему? Почему они уезжают? – Василиса смотрела на продавца так требовательно и внимательно, что тот почувствовал себя виноватым.

– Я не знаю, Василиса Васильевна… – ответил он. – Говорят, им здесь плохо.

– А вам не надоело? – Василиса чувствовала, что для продавца вопросы президентской дочки – сущая пытка, но никак не могла себя остановить.

– Мне? Нет. Тут хорошо. А потом – такая удача, вы представляете? – у нас с женой ребенок родился. Свой. Собственный. Здоровый. Так что… Мне уж лучше тут, – и продавец виновато развел руками.

– Ну, удачи вам, – сказала Василиса. – И ребенка от меня обнимите. Пусть будет счастлив. Вы уж постарайтесь.

– Я постараюсь, – продавец ответил так искренне, что Василиса не выдержала: подошла вдруг к нему вплотную и крепко-крепко обняла, как обняла бы родного человека, прощаясь с ним навсегда. Когда она садилась на коня, в глазах у нее стояли слезы.

– Нашел, – сказал конь, и Василиса, вынырнув из омута воспоминаний, вздрогнула.

– Тогда поехали, – шепнула она, пытаясь унять сердце, застучавшее с бешеной скоростью. – Только не так быстро, ладно?

Она шла по деревне медленно, словно пыталась найти дом, который чем-то походил бы на ее мать. Но дома были одинаковые: некоторые поновее, некоторые – темнее и старше, с растрескавшимися ступеньками, с покосившимися опорами крыльца.

Возле одного из домов сидела на лавочке пожилая женщина. Пряди седых волос выбивались из-под ее серого, захватанного немытыми руками платка. Она подслеповато щурилась и то и дело вздыхала, хватаясь за сердце.

– Здравствуйте, бабушка, – сказала Василиса.

– Ну здравствуй, – ответила та, в очередной раз охнув и подозрительно прищурившись.

– Не скажете ли, где живет Маруся?

– Это какая Маруся? – Старуха еще раз сжала дряблую, обвисшую грудь и поморщилась. – Маленькая Маруська? Или кривая? Или та, что Маруська-Безотказная? Или пасечникова? Или…

– Ой, бабушка, – Василиса махнула рукой, спеша прервать беспрерывный поток Марусек, – я прозвища ее не знаю. Только знаю, что давно-давно где-то вот примерно тут дом ее стоял.

– Ох! – Бабка снова охнула и снова стиснула грудь, но Василисе показалось, что на этот раз ей и в самом деле стало плохо.

– Что, бабушка? – взволнованно спросила она.

– Да ты никак про Маруську-страдалицу, про банникову невесту? Эвона, – бабка с трудом поднялась со скамьи и доползла до калитки. Вытянутый ее указательный палец дрожал, как стрелка компаса, указывая куда-то Василисе за спину. Она обернулась и вздрогнула, когда старуха схватила ее за рукав. Старуха держала цепко, словно боялась, что Василиса сбежит, не дослушав.

– Вон там, – продолжила она, показывая на пышно разросшийся сад за высоким забором чуть поодаль, – дом ее был. А как померла она, так Михал Кузьмич себе хоромы и отгрохал. Одинокая была Маруська-то, да не в себе, да и землица ее, и домик никому и остались.

– Померла? – Василисин подбородок задрожал. Она крепилась, едва сдерживая слезы и уговаривая себя, что нельзя искренне оплакивать человека, которого и не знал никогда. Но, наверное, стоило плакать по несбывшимся надеждам, по забытой маминой ласке, по возможности утешить и искупить, замолить невольное злодеяние, быть прощенной.

– Померла – не сомневайся. Да-авно померла!

– А может, уехала? Может, жива еще?

– Какое там! Ты, девка, пойми: мы с ею, покойницей, с малолетства вместе игрались да дружили – по-соседски. А как померла она, мне и схоронить пришлось. А кому же еще? Одинокая она была, – и бабка запричитала, подвывая, закрыв ладонями обветренное лицо, и будто бы даже запела: – Сама-то я ее обмывала, сама-то бедняжку-сиротинку обряжала да в гроб клала, сама-то глазыньки ей, страдалице, закрывала, сама попа-батюшку звала…

Василиса заплакала. Живо представилась ей темная изба, и гроб посредине, и бледная, одетая в длинную рубаху покойница со сложенными на груди руками, и поп, басящий заунывную молитву. А потом она вдруг подумала с ужасом, что, не умри ее мать, она выглядела бы сейчас так же, как эта старуха, ее ровесница: усталой, измученной, морщинистой и грязной, и это всего в сорок с небольшим лет. Потом Василисе стало стыдно таких мыслей, она убеждала себя, что приняла бы мать любой, и от злости на свой снобизм, на свою наносную, показную культурность она зарыдала еще сильнее.

– Ты, девка, молочка хочешь? – Василиса подняла глаза и увидела, что старуха, исполнив ритуальные причитания, успокоилась и смотрит на нее с состраданием.

– Хочу, – всхлипнув, ответила она.

– Ну пойдем в дом тогда. Тебя звать-то как?

– Василиса.

– Красивое имя.

– А вас, бабушка, как зовут?

– Нюркой меня зовут. Баба Нюра – так и зови.

Они вошли в избу, где пахло кисловатым и прелым. Взяв пузатую кринку, Нюра налила в чашку, выдолбленную из деревянной чурочки, молока. Василиса взяла чашку в руки и почувствовала, что чашка липкая, захватанная – плохо мытая.

Молоко было теплым, парным, и остро пахло коровой. Но Василиса твердо решила, что отныне не будет брезгливой, и сделала глоток. Живое, животное, материнское – хоть и коровье – тепло потекло по ее горлу, разошлось по венам. И слезы высохли сами собой.

– А ты Маруське кто? – спросила Нюра.

– Я? Баба Нюра, я, выходит, дочка ее…

Василиса осеклась: баба Нюра отскочила от нее, сгорбилась и начала пятиться в красный угол: туда, где светилась перед иконами лампада. Ее узловатые пальцы сложились в щепоть, и она принялась крестить свою гостью, плюя в нее словами:

– Сгинь, навья, сгинь! Чур меня, чур! Сгинь!

Растерянная, стояла Василиса у двери, сжимая в ладонях деревянную чашку. Чашка накренилась, и остатки молока принялись вытекать из нее тонкой струйкой, густой и теплой, словно кровь. А баба Нюра, поняв, что крестное знамение не оберегает, перестала крестить ее и настороженно выпрямилась:

– Ишь, сильная какая кикимора! И крест ее не берет православный, христьянский! У! Навья! Сила нечистая! Ишь – смотрит, глазьми хлопает! Чтоб тебе провалиться к чертям, к своим товарищам!

– Да я обычная! – крикнула Василиса. – Я же человек!

– Знаем мы вас! – Оглядевшись, баба Нюра проворно схватила ухват и пошла на Василису, угрожая толкнуть ее в живот черными от копоти рогами. – Наведут мороку, голову закружат, обманут, чтоб дела свои бесовские проворачивать! У! Я тебя щас!

– Стойте, тетя Нюра! Стойте! Ну поверьте мне, ну пожалуйста! – Ноги Василисины от страха подогнулись, и она против воли рухнула на колени. Взгляд ее метался по комнате, ища спасения, и наконец упал на иконы.

– Ну хотите, – вскрикнула Василиса, – я сама перекрещусь? Вот те крест – не нечисть я! Вот те крест!

И она, сложив пальцы, принялась креститься, молясь только об одном: чтобы не перепутать порядка.

Баба Нюра опешила. Опустив ухват, она встала, опершись на него, как на посох.

– И кто ж ты тогда выходишь, коли не навья? Может, обманываешь меня, бабке голову дуришь?

– Не дурю, баба Нюра! Меня от мамы забрали – я еще маленькая совсем была. Вот узнала сейчас, повидать хотела – а ее уже и нет.

Баба Нюра задумалась и думала долго, опустив голову и прислушиваясь к чему-то в себе, а потом сказала:

– Значит, вот какая история получается…

А Василиса, поднявшись с колен и подойдя к ней, тихонько попросила:

– Расскажите мне, пожалуйста, про маму.

– Тихая она была, незлобивая, – начала баба Нюра, когда они подсели к столу. Из маленького окна на потемневшие доски падал тусклый свет, и словно сквозь туман Василиса видела бабы-Нюрины обветренные руки, которые, не останавливаясь ни на минуту, теребили лежащую на столе салфетку: то разглаживали, то сворачивали вышитый ее уголок. – Одна она осталась, когда мор у нас прошел. Родители померли, тетка, да и братец тож. Братец малолетка был, а она ничего уже, взрослая. Стала сама хозяйство вести, корова у ей была, курочек несколько. И слова про нее худого никто никогда не говорил: соблюдала себя девка – как есть соблюдала. Я-то тогда тоже молодая была. Все, помню, бывало, с парнями хохочу, да семучку лузгаю – а зубы у меня белые были, загляденье, отчего не показать? А она к нам за околицу даже и не ходила, и парням поводу не подавала – ну вот никакого. Только стали все вдруг подмечать, будто толстеет наша Маруся. И, главное, день ото дня, будто опара для блинов поднимается. И живот-то плотный. Стали спрашивать ее – плачет, говорит: не знаю, мол, от кого. Никого, мол, и не было. Ну наши – хохотать. Знаем мы, говорим, этого никого. Уж никак Святой Дух сам к тебе снизошел – даром что Мария. А она не отвечает, только глазищами зыркает да пузо свое рукой прикрывает – будто дело кому есть до той пузы. Мы ж не изверги: так, позубоскальничаем да и все, а с того – какой вред? Потом родила она. И ребятеночек у нее такой симпатичный да складный получился, что любо-дорого! Девчоночка. А уж как она в ей души не чаяла! И прижмет, и покачает, и песенку споет. Сама работу по дому делает, а все к люльке бегает: как там ейная драгоценность. А она что? Сопит себе в две дырки да чмокает. А обоссытся – орет пуще резаной. Только вот ведь беда какая приключилась: поп наш заболел. Лежит, стонет, встать не может. Ни крестин тебе, ничего. А другие попы не едут: весна, распутица страшенная, да у самих приходы немаленькие. Так и не покрестили ребеночка-то! Вот от того все и приключилось: душу некрещеную забрать – что плюнуть! Понесла она девочку в баньку – тут банник ее и подменил! Мне Маруся сама рассказывала: стала она воду из бочки черпать – а ребенок позади на лавке лежал – и голова у нее кружанулась, туман глаза застил, и вроде как и из памяти ее вышибло. Очнулась она: перед бочкой стоит, и ковшик в руке у ей – с водой уже, наполненный. Обернулась: дитя на лавке. Только дитя-то уж и не то! Банник дочку себе забрал, подменыша оставил. Тут все и поняли, что греха-то не было на ней, что банник ее заморочил да ребеночка ей заделал. Ой, подменыш был страшненький! Глазами лупает да смотрит безотрывно, точно сова. Руками-ногами машет, орет не по-нашему, лопочет сердито. Есть – не ест, а сам живет. Вот те крест – живет! Уж Маруся-страдалица билась с ним, билась: и обнимала-целовала, и ворковала, и кормила, и качала. Все идея у нее была: окрестить. Мол, как окрестит, так наваждение и спадет. А только ни наш поп, ни остальные попы не брались. Говорили: нечисть, бесова дочь. Как такого окрестишь? Уж она просила-молила, рыдала – без толку. И сдавать стала Маруся наша. В голове у ней помутнение началось. Уж не ела она и избу не прибирала. Так, собирала что где придется – помогали наши-то бабы, у всех о ней сердце болело. А немного времени прошло, рассыпался тот ребеночек гнилью. Лежал, говорят, в люльке, а потом и не стало его: ни кожицы, ни косточек, ни волосиков – и похоронить-то нечего. Только пеленки остались, дрянью перепачканные, да густо! Не станешь же пеленки хоронить. С горя болезнь сделалась с Маруськой. Стала она в падучей биться. Бывало, прям на дороге и повалится, и пена у ей у губ клоками. Наши по первости пугались, а потом привычные стали: веточку ей в зубы воткнут, да голову повернут, чтоб не захлебнулась. Да и говорить она стала, что, мол, слышит, как дух ее ребеночка некрещеного вокруг дома вьется и все просит, просит: «Мама, покрести меня, мама!» И все стонет, и плачет… Говорили ей: «Не жалей игошу, не ходи на крик, сама сгинешь!» Не послушалась. Говорила: «Хоть и игоша, хоть дух нечистый, некрещеный – а все одно кровиночка моя». А по весне, аккурат на рождение дочери своей – лед на реке уж тонкий был – утонула. Пошли мужики на речку, а там ленточка ееная на кусту трепещет. Синяя такая ленточка, приметная. А в проруби сама, бедолага-покойница. Дохой за льдинку зацепилась – вот и мотало ее подо льдом. Так бы унесло – а так похоронили хоть по обряду. Наши-то многие говорили, что сама она бросилась, что нельзя ее, мол, в ограде хоронить, но тут уж батюшка настоял, сказал: слабоумная была, недалекая, вот и ступила, может, нескладно. А коли есть на ней грех, так за то на Страшном суде будет перед Господом отвечать. А мы, мол, безвинного человека не можем погребения христианского лишать – чай, не собака. Так и похоронили. И могилка есть. Только в толк я не возьму: как же ты, девка, можешь ребенком-то ее быть, а? Или ты у банника жила?

– Нет, не у банника. Меня… разбойники украли.

– Разбойники? Не было у нас отродясь разбойников. Врешь ты все.

– А может, и не та это была Маруся? Может, ошиблась я, баба Нюра? Я же маленькая была. Да и матери не помню.

– Ошиблась ты, девка. Не твоя это мамка. Ты дальше ищи: мож, найдешь. Мож, твоя живая еще…

Качая головой, баба Нюра подошла к Василисе и, взяв чашку из ее рук, принялась тихонько подталкивать гостью к выходу.

Пошатываясь, словно одурманенная, вышла Василиса из Нюриного дома. Она не чувствовала ничего: ни боли, ни страха, ни сожаления. Грудь ее распирала пустота. Она чувствовала себя игошей: пустым, бессмысленным, несчастным духом. Ей хотелось подняться в воздух, к птицам, быть подхваченной безжалостным холодным ветром и застонать от боли, начать просить и звать: «Люди! Люди! Простите меня! Окрестите меня! Спасите!»

Она долго брела по тропинке, глядя вокруг себя бессмысленным взором, как вдруг на взгорке мелькнул силуэт деревянной церкви. Рука Василисина потянулась к груди, на которой не было креста.

– Мамочка моя, мамочка, – шепнула она себе, небу, лесу и одинокому прозрачному облаку. А потом, словно очнувшись, зашагала к церкви. Там оказалось темно и пусто: лишь десятки тонких свечей горели перед иконами. Заслышав ее шаги, вышел откуда-то пузатый батюшка с вьющейся рыжеватой бородой и, склонив голову, приготовился ее выслушать. Сбиваясь и путаясь, рассказала ему Василиса историю, что будто бы украли ее в младенчестве разбойники, и что теперь вырвалась она из плена, а не знает, была ли крещена. Нехристем же оставаться не хочет. Батюшка окрестил ее, щедро окропив святой водой, измазав маслом лоб и запястья, и подарил ей крохотный оловянный крестик, который она тут же прижала к сердцу. Выходя, Василиса положила денежку в ящик для пожертвований и почувствовала вдруг, что грусть ее становится не такой плотной. Она вышла из церкви и перекрестилась, повернувшись лицом к храму.

Уже вечерело, когда она вернулась в село. Церковь здесь была не в пример внушительнее, чем та, в полях. Белые высокие стены матово сияли в сгущающемся сумраке, темнели за церковью кладбищенские кресты.

– Сивка-Бурка, вещая каурка, – шептала Василиса, идя по тропинке вдоль стены. Она так и не сменила стандартный шутливо-сказочный пароль на оригинальный. Она стеснялась этих детских слов, своего бормотания и – в первую очередь – того, что ей нравилось сказочное заклинание. Василиса не услышала топота копыт и вздрогнула, когда теплое дыхание коснулась ее шеи.

– Я здесь, – шепнул конь.

– Привет, – шепнула она в ответ и погладила его по морде, как обычно гладят коней. – Поможешь найти? Могилу. Мамину. Поможешь?

– Конечно.

Василиса стояла, беспомощно оглядывая кладбище. Ухоженные могилы сияли свежими досками крестов. Старые, заброшенные, чернели подгнившим деревом и зарослями темных, неопрятных репейников. Она старалась не смотреть на коня: из груди его змеились черные змейки заряженных зондами щупов, они впивались в землю, уходили вглубь. Конь проводил эксгумацию. Василиса заставляла себя не думать о том, что черные металлические черви взрыхляют землю, откалывают щепы от подгнивших гробов, впиваются острыми жальцами в кости, в остатки истлевающих тканей, берут пробы, и что крохотные частицы трупов бегут по черным жилам в тело черного коня.

– Она там, – шепнул он наконец.

Могила оказалась старой, заброшенной. Покосившийся крест был сер и порист, как бумага осиного гнезда. Конь окружил могилу темной завесой и включил автоподсветку. Василиса смотрела на могилу как на что-то обретенное, но все еще потерянное: будто нашла пустоту. Она не знала, что следует делать, но, опустившись на колени, принялась выпалывать грубые сорняки. От их стеблей на ладонях оставались кровоточащие ссадины.

Конь лазером подновил стершееся уже с креста имя: Мария Кузнецова. «Я – Кузнецова», – подумала Василиса, и в обретенной пустоте зажглись искорки далеких, холодных пока еще звезд.

Покосившийся крест они подправили и подперли камнем. Теперь могила стала могилой, а не забытым воспоминанием.

– Я вернусь, мама, – пообещала Василиса и отмахнулась от коня: в минуты, когда она, словно исступленная, выдергивала сорняки и сгребала ладонями слежавшуюся землю, он все пытался ей что-то сказать.

– Ну чего тебе?! – возмущенно спросила она наконец.

– У вас температура, – смущенно сказал конь. – Пульс учащен. Налицо признаки стресса и, возможно, инфекции. Разрешите, я подключу диагност?

– Не надо, – Василиса махнула рукой. – Я просто устала. Я… пере… пере… перенервничала, наверное.

Странно, но теперь, когда конь сказал о температуре, она поняла, что и вправду чувствует себя не слишком хорошо. Кружилась голова, и вдоль позвоночника пробегал нехороший холодок. Крупные капли пота выступили на висках.

– Диагност? – спросил конь.

– Нет, – ответила она. – Поспать. Тут недалеко наш лаборант… Маргарита Петр… образцы собирала… мне собирала… Поспать, – закружилась голова, мир поплыл, сжался в яркую, окруженную серым точку, и Василиса упала в обморок.

Василиса очнулась в доме Маргариты Петровны, но не сразу поняла, где она. Искаженное висящим в воздухе экраном лицо лаборантки выглядело сказочно-зловещим. Верхняя губа ее показалась Василисе расщепленной надвое и сросшейся с носом. И вся эта конструкция тянулась через комнату, стремясь достигнуть потолка. Василиса потрясла головой, прогоняя морок, и увидела за тонкой пеленой экрана знакомое лицо Маргариты Петровны, слившееся с бежевыми полосками речных берегов, искаженное бесчисленными подробностями ландшафтов.

Василису успокаивала нежная белизна потолка, мягко отражающая мебельный беж. Мебель тут была простая, надежная, мягких оттенков. Цветных пятен не было вовсе: ни половичка, ни покрывала. Казалось, лабораторный стол, расположенный по центру, подчинял своих собратьев, заставляя их тоже быть простыми, надежными, чистыми. Эти незахламленность и чистота были квинтэссенцией прошлой Василисиной жизни, и сначала она этому обрадовалась, но потом вспомнила темный дом, заставленный рухлядью, кладбище с десятками самых разных крестов и тот крест – покосившийся, серый, ненадежный… – и заплакала.

Легко и проворно, привычным маршрутом огибая массивный стол, к ней заспешила Маргарита Петровна.

– Василиса Васильевна, голубушка, – заговорила она, присаживаясь на краешек постели и беря пациентку за руку жестом заботливой тетушки, – что же вы? Как же вы? Сама-то я не рискнула… не решилась прямо вашему отцу. Подумала, что вы уж сами, когда очнетесь, тогда и свяжетесь. А транспорт я вызову. Сейчас вызову. Я подумала: они все равно будут состояние стабилизировать, когда приедут, так лучше я сама. Чтобы они времени не тратили. Верно ведь?

Василиса прервала нежные излияния, тяжело перевернувшись на левый бок:

– Не надо мне транспорт. Я туда не поеду.

– Куда не поедете? В больницу?

Маргарита Петровна всплеснула руками. В глазах у нее было неподдельное изумление.

– Не поеду в больницу, – и Василиса зарылась лицом в подушку, чтобы не видеть умоляющих глаз Маргариты Петровны. – И с отцом… Не надо с отцом. Не хочу его видеть. Я, Маргарита Петровна, отлежусь у вас немного и пойду, хорошо? Вы уж только не выдавайте меня, ладно?

– Как это «отлежусь»? – Бедная лаборантка схватилась за сердце, и Василисе стало ее жалко: она видела в Маргарите Петровне человека, который всегда старается остаться в стороне, и у которого это никогда не получается.

– Вот так. Отлежусь. Не хочу жить в Москве. Хочу, как вы. Вы же должны меня понять.

Та закивала: медленно, словно продавливая подбородком невидимое препятствие – раздумывая.

– Но и ты меня пойми, – сказала она наконец. – Тут не в отце твоем дело, не перед ним отчитываться мне: перед собой. Угроблю я тебя. Диагноз…

– Что?

– Плохой. Иммунитет подорван. Вышла за кольцо без прививок, без подготовки, да стресс, да усталость – и вот.

– Что – совсем? – Василиса приподнялась на локте. Она вслушивалась в каждое слово: ей было страшно болеть и еще страшнее было возвратиться назад. Она лихорадочно искала выход.

– Парамедик снял симптомы – и все, – Маргарита Петровна развела руками. – Это ненадолго.

– Маргарита Петровна, ну пожалуйста, ну придумайте что-нибудь! Мне в Москву нельзя! – Василиса схватила лаборантку за лацкан халата. Лицо ее исказила страдальческая гримаса, и Маргарита Петровна не поняла, страдание в ней было или злость. Она испуганно отстранилась, едва ли не закрывшись от пациентки рукой.

– Придумайте! – яростно шепнула та и слегка тряхнула ее.

– Хорошо, – сказала Маргарита Петровна, – есть у меня одна вещь, племянник достал. Спецкостюм. Лечит. Восстанавливает иммунитет. Разработан для экстренных ситуаций и работы в труднодоступной местности. Но ходить в нем надо постоянно. Потом снимать не сразу, а постепенно, каждый день увеличивая время, проведенное без костюма. Месяца три-четыре пройдет до того, как можно будет отказаться совсем.

– Где он? – спросила Василиса.

3. Калинов Мост

Яркий костер разбрызгивал искры. Они поднимались вверх, к ночному небу. Алена провожала искры глазами, смотрела, как плавно они кружат, как летят то быстрее, то медленнее. Ей казалось, что они улетают прямо в громадную высь и там, застывая, становятся колючими желтыми звездами. Алене даже взгрустнулось: она пожалела, что такие горячие земные вещи становятся такими холодными в небесной вышине.

– Бедные, – шепнула она, натягивая низ рубашки на согнутые ноги и крепко прижимаясь подбородком к коленкам. А потом и про себя подумала, что летит, как искорка, в холодную высь и застынет там, и останется навсегда в захватывающей дух дали, в саду-Ирии, с тоскою глядя на далекую теплую землю.

Вспомнился дом, сизый вечер, околица, плывущий в воздухе разговор, обрывки чужих слов, ветром приносимые с реки, родная улица, а там и Варфоломей в белой, ради нее надетой рубахе, такой близкий, простой и надежный…

Алена шмыгнула носом, втягивая нечаянную слезу, но тут вдруг что-то хрустнуло за ее спиной. Она обернулась: между деревьями, на фоне светлеющего неба мелькнуло что-то круглое – словно бы даже сутулое, – бугристое. Как будто змеиная голова…

– Ваня! – несмело крикнула она. – Ты?

Круглое и бугристое исчезло. Захрустели снова ветки. Никто ей не ответил.

– Ваня! – крикнула она чуть громче.

– Что? – Ванин голос ответил ей совсем с другой стороны, и сам Иван вышел из кустов, оправляя кафтан.

– Ничего, – ответила она: с его приходом лес снова стал нестрашным. – Показалось. Чего не привидится со страху! Темень же, да лес кругом.

Иван присел на бревно возле костра.

– Так ты говоришь, – продолжил он прерванный разговор, – что нет ее у Бабы-яги?

– Нет, – подтвердила Алена и почувствовала себя виноватой: таким несчастным выглядел Иван. Его крупные карие глаза смотрели вниз, под крепкими скулами гуляли желваки, побледнели полные яркие губы, и даже каштановые, до плеч, кудри, казалось, перестали ловить ласковый отблеск костра.

– Ты, Вань, не грусти, – Алена потянулась рукой и нежно дотронулась до его плеча. – Хочешь, я тебя обратно к ней провожу? Может, скажет, где твоя Василиса, а?

– А! – Иван обреченно махнул рукой. Уже который день бродил он по окрестностям, пытаясь найти Бабу-ягу или напасть на какой-либо другой след.

– Что ж ты, сдаться решил? – нахмурилась Алена.

– Да нет, не буду я сдаваться. Я про другое думаю…

– Про что же?

– Так Василиса моя навья, и Финист твой – навья чистой воды. А откуда берутся они, как думаешь?

– Из сада-Ирия?

– Из сада не из сада – не знаю, а что из одного они места – поклясться готов. Не много, думаю, таких мест на земле. Иначе все бы про них знали.

– Отчего ж? Может, из разных? Может, к Яге вернуться, спросить?

– К Яге? А веришь ли ты Яге? Я вот к чему, – Иван задумчиво тыкал в костер прутиком, – а ну как она скажет: «Передумала я. Отдавайте мне яблочко на тарелочке!» Или время упустим. Или еще чего.

– Боишься ее? – Алена несмело, снизу вверх, заглянула царевичу в глаза.

– Кого? – встрепенулся тот.

– Ягу.

– А, Ягу… Да, и ее боюсь.

– Отчего ж?

– Да ты бы знала, как посмотрела она на меня! Я ее спрашиваю: отчего, мол, невеста моя больна? А она мне: сам, мол, про то знаешь. А я разве ж знал? Разве ж знал? Я ж только об одном думал – чтоб мерзость эту зеленую сжечь. Чтоб невеста моя была нормальная, как Танька с Анькой у братьев. Я если б подумать мог, что вред такой – я бы!..

И Иван обреченно замолчал, пару раз остервенело ткнул прутиком в костер, обрушил прогоревшую головешку, и еще одна ватага искорок веселым хороводом ринулась прочь от родного костра. Потом он снова взглянул на Алену и сказал:

– Схожу с тобой в Ирий. Выручим Финиста твоего, а потом за Василису примемся. Глядишь, и Финист поможет. Он хоть стоящий?

– Стоящий, – подтвердила Алена, провожая тоскливым взглядом последнюю, поотставшую от других, оранжевую искорку.

Утром, наговорившись всласть и вздремнув часа два, они отправились в путь, то и дело сверяясь с волшебным блюдом. Идти стало гораздо веселее и, главное, не так страшно. У Алены появилась надежда: раньше она просто шла, совсем не думая о цели и конце пути. Теперь же посерьезнела и много размышляла, пытаясь представить, что ждет их впереди. Впрочем, ответа так и не нашла. Только мерцали у Алены перед глазами холодные звезды и теплые оранжевые искры. Они кружились хороводом, то складываясь в высоченные терема, то очерчивая причудливо изогнутые стволы деревьев Ирия-сада. Потом все погружалось в сумрак, и перед глазами снова была дорога.

На второй день Алена почувствовала, что от напряженных мыслей у нее сильно болит голова. Даже горизонт, украшенный нежной пеной облаков, зарябил черными точками. Алена зажмурилась и тряхнула головой, но точки так и кружили перед ее глазами, пока Иван, тронув ее за плечо, не спросил:

– Что это там? Не вороны?

И тогда Алена поняла, что это именно вороны кружат медленно и размеренно, не нарушая странного, неряшливого порядка. Черная шаль с синими дырами.

– А чего это они, а, Вань?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Подойдем – увидим.

– А мне страшно как-то… – Алена сказала это шепотом, еле слышно, и пошла чуть сзади, словно хотела спрятаться за его широким плечом. Никогда еще не видела она столько ворон разом, и ей было страшно даже представить, к чему они собрались.

Ветер гнул к земле траву, по лугу расходились серебристо-зеленые волны, и в лицо бил сладковатый аромат. Сначала он был тонок – так пахнет рука, когда разотрешь стебель лекарственной ромашки, – потом сгустился, наполнился дымом сгоревшего дерева. А затем они увидели и первый сгоревший сруб. Он возвышался на четыре неполных венца, сожженная оконная рама торчала из него буквой Г, словно поднятая и застывшая в отчаянном жесте рука. Все остальное пылью, черным прахом покрыло землю кругом, осыпалось небольшими курганами, и ветер шевелил серый, будто поседевший от горя, пепел над остывшими углями. Алена прикрыла глаза, но Иван заметил: там, среди мягких волн пепла, среди черного блестящего на солнце угля, было и другое: округлое, плотное, пахнущее сладко и страшно.

Он обнял Алену за плечи, развернул лицом к полю, и деревню, погибшую, сожженную, они обошли стороной – как оказалось, только для того, чтобы через час по той же самой дороге прийти к другой такой же деревне. И эта тоже сожжена была подчистую. А вороны кружились и кружились, покрывая воровским прохудившимся одеялом небо до самого горизонта.

– И дальше? – спросила Алена. – И так будет дальше?

– Помоги нам Бог, – ответил Иван и перекрестился. – И упокой, Господи, души их грешные.

Третья деревня издали показалась им целой. Не было ни дыма, ни остовов сгоревших домов. Издалека они услышали, как корова мычит в хлеву, призывая хозяйку к вечерней дойке. В лучах заходящего солнца деревня выглядела так мирно и обычно, что, если бы не вороний грай, Алена могла бы поклясться, что вот сейчас из дверей, громыхая пустым подойником, выскочит замешкавшаяся хозяйка. Но не было никого. Только маленький котенок брел по забору и резко мяукал, широко открывая крохотный алый рот.

Алена схватила его и спрятала под платок, опасаясь, как бы не склюнули вороны. Котенок завозился там и, вонзив в Аленину грудь острые, как еловые иголки, коготки, благодарно замурлыкал. Впрочем, воронам все равно было не до котенка. Они отъедались: многие еще кружились в небе, словно не в силах поверить в собственное счастье, иные сидели на заборах и крышах, на ветках вековых лип, прочие жрали, отрывая куски от трупов.

Мертвецы были повсюду. Из сарая торчали ноги в полосатых штанах. На левой остался лапоть, правая, босая, была в запекшейся крови. Толстая тетка в распоротом на спине сарафане лежала ничком, и волосы ее смешались с темной водой лужи. Там молоденький совсем еще паренек смотрел в небо зеркалами остановившихся глаз… Всюду, всюду были мертвецы, и тяжкий дух стоял над деревней.

Истово крестясь, прикрывая глаза, цепляясь за Ивана, бежала Алена через деревню прочь. «Отче наш…» – шептала она, но захлебывалась, теряла дыхание, забывала, на чем остановилась, и начинала снова: «Отче наш, иже еси на небесех, хлеб наш насущный даждь…» От слова «хлеб» приходила в ужас: при чем же тут хлеб? Какой хлеб? Но другой молитвы, как ни силилась, вспомнить не могла и начинала снова: «Отче наш… Отче…»

Котенок, прижатый ее в конвульсии согнутой рукой, слабо попискивал. Полузадушенный, он сделал наконец одно верное, отчаянное движение, вывернулся из-под Алениной руки, свалился ей под ноги и метнулся прочь. Она даже и не заметила, где и когда котенок исчез, – только потом, опомнившись, подумала о нем и пожалела.

– Спаси и помилуй, Господи! – шептал рядом Иван. – Спаси и помилуй!

Миновали деревню, вбежали в лесок – длинный и узкий, словно забор, разделяющий два поля. Тут вздохнули наконец свободно: ветер по-прежнему дул в лицо, и пахло сыростью, вечерней росой и осинником. Осмелев, Алена открыла глаза. В первые минуты ей все казалось, что где-то сбоку и чуть позади нее стоят серые, из земли выползшие мертвяки, но потом страх стал уходить. Да и Иван сказал:

– Ничего, не бойся: мы-то ведь живы, – и она подумала: «А и в самом деле – живы ведь».

Потом Алена споткнулась: раз и другой, – и поняла вдруг, что посреди дороги – огромная узкая канава, словно кто-то полз по ней огромным тяжелым брюхом. Другую такую канаву она углядела левее, в осиннике: там тонкие стволы наклонились в разные стороны.

Но тут они вышли на поле. Дорога шла вперед, к горизонту, да и волшебное блюдо звало туда: желтый колобок подпрыгивал и ойкал от нетерпения, но тут вдруг Иван остановился и сказал:

– Ален, пойдем-ка вон туда сходим.

Он указал на лесок справа от них, куда через поле вела отделявшаяся от основной дороги хорошо утоптанная тропка.

– Зачем? – Алена посмотрела на Ивана, желая понять, отчего ему не хочется скорее уйти от проклятого места, от воронья и пугающих длинных следов.

– Разобраться хочу, – ответил он. – Понять, что случилось. А там – видишь вон, какая тропка утоптанная? – тоже люди могут быть. Мож, живых найдем.

– А если – мертвые? – Алена снова зажмурилась и вцепилась в его рукав.

– Нет. Не должно быть. Нет там воронья, – и Иван, развернувшись, зашагал по тропинке. Алена побежала следом.

Там, за полем и крохотным леском, оказалась пасека, окруженная высоким глухим забором. Почуяв их приближение, залаяли за забором собаки.

– Кто там? – Старческий голос по ту сторону калитки старался казаться грозным, но получалось плохо.

– Путники. Хотим узнать, что в деревне случилось, – ответил Иван и снял свою островерхую, с красными отворотами шапку, словно хозяин пасеки сквозь доски калитки мог увидеть и оценить знак уважения.

За забором воцарилось молчание, потом дверь приоткрылась, и Алена увидела красное старческое лицо с недоверчиво прищуренными глазами.

– Ну заходите, – сказал старик.

Алена и Иван зашли за забор. За ним действительно оказалась пасека: полторы сотни ульев, а может, и больше. Пчелы уже улеглись, и только некоторые из них лениво топтались на летках. Перед ульями стояли люди. Впереди – старик, открывший им дверь. Он был невысоким и сутулым, с глазами, утонувшими в мелкой ряби добрых морщин, с пегими поредевшими волосами и оттопыренными ушами, которые пылали красным, подсвеченные сзади лучами заходящего солнца. За его спиной стояла жена, высокая – на голову выше мужа. У нее были узкие бедра, маленькая грудь и широкие плечи, да и подбородок был волевой, крупный – мужской. На фоне ее величавой фигуры столпившиеся позади люди казались маленькими, да, собственно, это и были в основном дети. От малышей до подростков, они смотрели на гостей серьезно и словно бы даже с упреком. Большие придерживали младших за плечи, словно готовились защитить. Взрослых было немного: пара парней, несколько пожилых женщин да высоченный худой старик.

– Что случилось? – спросил Иван, комкая в руках богатую шапку.

– Змеи, – ответил старик. – Всю деревню вырезали подчистую. Хорошая была деревня, богатая, с церквой. Баб, что помоложе, в полон угнали, девок тож. Мужиков перерезали – тех, которые на защиту встали… Да что те мужики против этих рыл? Эвон – детей только не тронули да тех, кто не совался. Только мало таких-то.

– А куда, куда угнали-то? – не утерпела Алена. Детские взгляды жгли ее огнем, и даже живот стал ныть, словно кто стягивал его суровой ниткой.

– За речку, – ответил ей детский, нарочито басовитый голос, и нотки в нем звучали по-взрослому обстоятельные. Алена увидела маленького, лет восьми, приземистого мальчика, темноволосого и темноглазого, с густыми яркими бровями.

– Сам видел, – продолжил мальчик. – Мамку-то мою сразу убили – сестру она не хотела давать. После – отца. А я за сестрой потом шел. Змеи-то они дальше поползли, – и мальчик махнул рукой в сторону сгоревших деревень, – а девок с бабами упырям отдали. Упыри с йими были: сами черные, и головы черные да лысые, как яйки, и вместо лица – пустота, знай красным снутри поблескивает. И на груди у них горб костяной: я видел, Костюшка с соседнего двора хотел ножик ему прям в сердце засадить – так нож об тот горб сломался. Ну и Костюшку – того… Нет больше Костюшки… Хороший парень был! А сестру мою с другими девками через реку перевели, по мосту. Я за ними – по воде. Переплыл речку, смотрю: под землю их уводят. Сначала вроде ямина была посредь поляны, а как последнюю завели, так ямина и закрылась, и снова – трава на ей растет, словно и не было ничего. Царство у йих там подземное. А я только обратно переплыл – Змеи возвращаются. Хорошо – успел, а то бы и меня…

Мальчик рассказывал, а пасечница присела рядом с ним, обняла обеими руками и сразу стала маленькой и мягкой. Прикосновение ее рук подействовало на мальчика: он, старавшийся выглядеть взросло, вдруг захлюпал носом, большая слеза скатилась по щеке, и он сказал, растеряв вдруг всю свою басовитость:

– Ни отца, ни мамки у меня. И сестру забрали, сволочи!

Пасечница прижала его голову к своей груди и, обернувшись, спросила:

– Куда ж они, гады, дальше ползали? Вы оттуда шли – не видели?

– Видели, – пискнула Алена, и живот ее свело еще сильнее. Она даже поморщилась и подхватила его снизу рукой, словно испугалась, что он упадет, как падает на землю сума с порванной лямкой.

– Там две деревни дальше по дороге, – вступил Иван. – Пожгли они их. С землей сровняли. Ни души там живой.

Все примолкли: им нужно было пережить еще одно свалившееся на них горе.

– Значит, – вскрикнула, поднимаясь, пасечница, – у нас девок забрали – да того и хватило им, а там решили просто потешиться?! Нелюди! В аду гореть им! В аду! Все, дед, нет у нас с тобой никого больше: ни племянника, ни невестки! Мы-то с тобой, глупые, свадьбу им собирали, думали – племянник, как свое дите, раз своих Господь Бог не дал, – собрали бы сразу тризну…

Она шагала широкими шагами взад и вперед, размахивала руками. Платок слетел с ее поседевших волос и печально поник, зацепившись за смородиновый куст. Голос ее звучал все громче и громче, становился воплем, рвущимся из души. Она выкрикивала проклятия, а взволнованная толпа вторила ей злобным гулом – так гудят пчелы, если стукнуть по улью.

– Дети их пусть будут прокляты вовеки! И пусть мор на них будет и голод! И пусть захлебнутся они выпитой кровью! И пусть хоронят детей своих! Чтобы ни одному гаденышу не жилось покойно на этом свете!

Последний солнечный луч блеснул и погас. Плотный синий сумрак спустился на землю. Уснули пчелы, птицы умолкли, и только вороны черными точками так и кружили на угасающем небе.

Они вышли с пасеки ранним утром. Дети уже не спали, и у Алены при виде не по-детски суровых лиц снова стал побаливать живот. Она даже шла поначалу с трудом: ноги сводило, и шаг получался коротким.

Впрочем, Иван шел еще медленнее. Алена оглянулась на него и ахнула:

– А шапка-то твоя где?! Забыл? Дорогая же шапка, царская! Такую враз не купишь. Давай вернемся?

– Мальчишке подарил. Пусть носит, – хмуро ответил Иван и снова погрузился в угрюмое молчание. Алена тоже призадумалась; на самом деле и она сделала подарок: тихонько положила на обеденный стол мешочек с едой, себе почти ничего не оставила. Это, конечно, крохи, но страшно было представить, как пасечник с женой будут кормить такую ораву детей.

– Чего задумался? – спросила Алена Ивана, просто чтобы не молчать.

– Да так. – Он помолчал, будто не знал, стоит ли говорить, но потом все-таки продолжил: – Куда же мы идем-то с тобою, Алена? А?

– Ирий-сад мы ищем. Или забыл? – Сердце у Алены ёкнуло – она сама не поняла, почему, ведь и вопрос был совсем простой.

– А один он, Ирий-сад-то твой, или нет?

Алена остановилась, перекрыв Ивану дорогу, и спросила, настороженно глядя ему прямо в глаза:

– О чем ты, Вань? Сам же говорил: не может их быть много.

Иван взял Алену за плечи и стиснул так, что ей стало больно. Но она стерпела.

– Вот говорили мы с тобой: Финист твой – навья, Василиса моя – навья. И что, мол, поэтому надо в Ирии-саду искать их, – продолжил Иван, впившись взглядом в ее глаза.

– Так, – Алена кивнула, чувствуя, как, неведомо почему, подбираются к глазам предательские слезы.

– Так змеи и те, без лиц, упыри с горбами на груди, – тоже навь. И каких там больше – в твоем саду? Каких?

Аленино горло свела мучительная судорога. Она еле нашла в себе силы, сглотнув, ответить:

– Ваня, а там, может, как у людей: там всякие есть. Ведь и у нас так: кто хороший человек, а кто – не приведи Господь. А что живут они там – так, видно, держит их кто. Вот и мой Финист не по доброй воле улетел, и Василису твою забрали – не сама же ушла. Дойдем мы туда, да увидим, что и как. А сил хватит – разорвем ту ниточку, что их держит. Ты даже не сомневайся, разорвем. Ведь не придем, так и будут они там маяться среди упырей да змеев…

Иван не дал договорить: сильным движением, обеими руками, он вдруг притянул Алену к себе, обнял, подержал так с минуту, почти лишив возможности дышать, и, отпустив, зашагал вдруг быстро по дороге, вперед, к мосту, за которым гнездились в большой подземной яме ужасные змеи. Алена поспешила за ним. Ноги все еще слушались плохо, она даже подумала сперва, что не догонит, но потом разошлась, словно и ногам, и животу ее передалась Иванова уверенность.

Поля скоро кончились. Дорога пошла лесом, а после начались старые, заброшенные и заросшие яблоневые сады: много, один за другим. К полудню Алена почувствовала голод и вспомнила, что в сумке у нее осталась одна только краюха хлеба.

Остановились они уже у самой реки, на высоком берегу. Сидя под раскидистым кустом калины, доедали хлеб и глядели на воду, покрытую нежными, словно из золотого бархата вырезанными солнечными вечерними бликами. Алена разминала отекшие почему-то лодыжки и от движений пальцев чувствовала покалывание и приятную истому.

Под ними был мост: длинный, в несколько пролетов, сложенный из бурых, плохо обработанных камней. Вода медленно и плавно обтекала его толстые опоры. Дальний берег выглядел мирно: широкое поле полого поднималось вверх, за ним виднелся лесок с ярко-зелеными, высвеченными солнцем молодыми елочками по краю. Над лесом клубились желто-розовые облака, похожие на недостижимый и прекрасный Ирий.

– Ну, пойдем? – спросил Иван.

– Да, – ответила Алена и поднялась на ноги. Удалось ей это с трудом: и зад как-то странно отклячился, и колени едва разогнулись. Оправдываясь перед Иваном, она сказала: – Ноги что-то не несут. Как ватные. Боюсь я, что ли?

– Не бойся, – ответил Иван. – Пойдем. Все хорошо будет.

Но Алена почему-то не поверила ему. Тревога звучала в его словах, и помнился рассказ мальчика – о змеях и страшной, скрытой в полях яме. Красивая картинка перед глазами казалась ширмой, обманом, мороком, что так любят навьи, и вода под золотыми бликами была темной, словно скрывала не желтый речной песок, а адскую бездну.

Они ступили на мост, и едва Алена почувствовала под ногой неровный, нагретый солнцем камень, как голова ее закружилась, и мост – показалось ей – слегка качнулся. Второй шаг – и снова покачивание. Алена, испугавшись, вцепилась в Иванову руку.

– Что? – встревоженно спросил он.

– Мост качается, – ответила она.

– Да окстись: он же каменный!

– Я знаю… – начала было Алена, но осеклась, смущенная странным, вопреки положенному течению, движением воды. Темный тонкий поток двигался от берега к берегу, а под ним темнело что-то еще, и от этого, краем глаза пойманного движения Алене снова показалось, что мост пошатнулся и двинулся.

– Смотри… – шепнула она Ивану. Тот подошел к краю, отстранив спутницу, прикрыв ее своей спиной.

– Что это? – вновь шепнула Алена.

– Не знаю, – ответил Иван. – Пойдем-ка лучше отсюда, да поскорее!

Но едва они сделали еще один шаг, как справа от них что-то бухнуло, и вода зашумела, рассыпавшись водопадами, а потом нечто темное и большое стало медленно подниматься из реки. Оно тянулось все выше и выше, закрывая собою солнце. И вот уже нависла над ними, слегка покачиваясь, огромная змеиная голова, и блики заиграли на мокрой, черной с прозеленью, чешуе.

Иван выхватил из ножен меч и поднял перед собой. Алена видела, что меч мал и бесполезен, что им нельзя не только снести голову чудовищу, но даже дотянуться до него, прежде чем змей, изрыгнув огонь, превратит путников в пепел. Стоя за спиной Ивана, она крестилась и готовилась принять неминуемую смерть. Бог знает откуда взялось мужество, которым в этот момент наполнилось ее сердце, и она шептала молитву, глядя прямо в глаза своему будущему убийце. Глаза были ледяные, холодные, со странными зрачками: не круглыми, человечьими, но и не кошачьими, длинными. Форма зрачков была размыта, и они двигались порознь, независимо друг от друга, склонялись то вправо, то влево, то вырастали, то уменьшались, и чудище от того казалось косоглазым и безумным.

Иван двинулся назад, прикрываясь мечом и подталкивая Алену к берегу, и тут голова, размахиваясь, поднялась, а потом двинулась вниз, набирая скорость. Открылась пасть, готовая изрыгнуть огонь, и тут… Один бессмысленный, стеклянный глаз вдруг стал отходить от морды, будто кусок масла, срезанный горячим ножом. Зрачок в нем метнулся и выпал из орбиты, потом словно бы два зрачка появились там, где не было теперь прозрачной пленки, и голова дернулась в сторону: так дергается обожженная клеймом корова.

Алена и Иван замерли, глядя, как громада описывает плавную дугу. Вот она оказалась прямо над ними, и Иван потянул Алену вперед, потянул изо всех сил, так, что она едва не упала. В следующую секунду нос змея врезался в кладку моста прямо позади них, послышался страшный грохот, мост пошатнулся и стал рушиться. Алена и Иван побежали вперед, но берег был далеко, а камни выкатывались прямо у них из-под ног. Царевич сгреб свою спутницу в охапку и перекинул ее через ограду моста, прямо в теплую летнюю воду, а потом, поскользнувшись, рухнул вниз, в разверзшуюся под ногами бездну.

Алена барахталась в воде, от испуга и неожиданности забыв вдруг, как плыть. Она била руками и ногами, мокрая ткань облепила тело, и от ужаса ей казалось, будто это руки русалок, тонкие и липкие, словно ленты водорослей, тянут ее на дно. Камнем висела на шее сумка с волшебным блюдом.

«Господи, помоги! Спаси, Господи!» – бормотала она и глотала речную воду. Дышать было уже невозможно, перед глазами темнело, меркло сознание, и тут – словно Господь услышал ее! – чья-то легкая, ангельская рука подобралась снизу, толкнула вверх и вперед, вперед и вверх, еще и еще, а потом Алена поняла, что стоит на коленях у самого берега, откашливаясь и сплевывая воду. Она проползла несколько шагов и упала на траву. Рядом, тяжело дыша, лежал Иван. Кафтана на нем не было, тонкая белая рубаха была вся изодрана, и частые, сочащиеся кровью царапины покрывали его левый бок.

Алена оглянулась назад: вода все еще волновалась, все еще билась об опоры наполовину разрушенного моста, но чудища не было видно. Ей стало страшно: слишком мелко было там, у берега, чтобы все его мертвое тело целиком ушло под воду.

Колючими, судорогой ужаса сведенными пальцами вцепилась она в Ивана и прошептала сквозь зубы:

– Бежим!

И Иван побежал к лесу, спотыкаясь и падая, а Алена – за ним. Их не держали ноги, казалось, что бегут они невыносимо медленно и что догнать их может даже улитка; отчаяние заполняло грудь, стучало в висках черными молоточками, а за спиной все мерещилась тень длинной, выползающей из реки змеиной шеи. Но вот они достигли леса, и ветки кустов начали стегать по мокрым щекам, а сзади так никто их и не настиг, и тогда Алена решилась обернуться. Река была спокойна, остаток моста – неподвижен, и облака, уже темнеющие, фиолетовые, все так же неспешно плыли по небу.

Они шли и шли и стремились только к одному: оказаться как можно дальше от воды. Ночная свежесть пробирала их, промокших, до костей, и они шли, обнявшись, чтобы хоть немного согреться.

– Эх, – проговорил Иван, – огниво потерял.

– Да толку от него, – проворчала Алена, у которой зуб на зуб не попадал, – все одно бы промокшее было.

– Верно, – согласился Иван. – Но сушиться-то надо, а то околеем. Хоть одежду мокрую скинуть.

Они остановились возле какого-то куста, разошлись от него по разные стороны и принялись стягивать прилипшую к телу одежду.

Алена повесила штаны и рубаху на ветки и улеглась возле куста на прохладную траву, свернувшись калачиком. Ее всю трясло от холода и страха, а согреться никак не удавалось. Алена протянула руку и сорвала с куста лист. Он был плотным, шершавым, и когда она растерла его в ладони, то почувствовала горьковатый и терпкий запах черной смороды. Запах успокоил ее, но ненадолго. Как только он ослаб, Алена вновь почувствовала себя одинокой и беззащитной. Голая, мягкая, ничем не прикрытая, она была одна против опасностей темного леса и большого мира. Сходя с ума от неуверенности и страха, она принялась шептать:

– Финист ты мой, сокол, где же ты? Я же спешу к тебе, спешу изо всех сил. Отчего же ты не идешь? Ты большой, ты сильный. Что тебе стоит спасти меня? А если это из-за сестер, если из-за того, что они стеклами окно утыкали, так прости ты их: дуры они, завистницы, не больше. А я-то, я – я люблю тебя! Только тебя люблю! И дойду я к тебе. Даже если не любишь – дойду. Даже если не защитишь никогда, не поможешь…

Она шептала, глотая слезы, глядя на острые вершины елей, и ей казалось уже, что весь путь ее напрасен, что идет она туда, где никто и никогда ее не ждал, и Финист уже представлялся ей с лицом, как у того безумного, косоглазого дракона… Хотелось домой, к отцовской ласке, к грубоватым приставаниям Варфоломея и его резкому запаху – смеси чеснока и пота. Но не идти в Ирий было нельзя. В этом был ее долг, ее труд, ее честь и святая перед Богом обязанность. Она, пусть и не венчанная, считала себя с самой первой ночи мужней женой.

Она плакала так горько, что не заметила, как Иван лег рядом, обнял, прижал к себе. Потом, когда поняла, захотела сбежать, опасаясь его неприличной близости, но, согретая и не чувствующая мужского с его стороны желания, осталась, успокоилась, уснула…

Утром, когда взошло солнце, они нашли широкую поляну и долго грелись, подставляя теплым лучам измученные бока. Одежда была еще влажной, но скоро высохла на жаре. Можно было идти дальше, и Алена с тревогой открыла тонувшую с ней вчера сумку, боясь, что блюдо разбилось или, промокшее, ничего им больше не покажет. Когда она подняла его, чтобы разломить надвое, из блюда потекла вода. К тому же оказалось, что надкушенное яблоко пересекает теперь уродливая черная царапина. Однако лес был на месте, и себя Алена видела, и колобок все так же прыгал – словно не в силах дождаться, когда же они наконец соберутся идти.

А еще обнаружился в сумке изрядный кусок хлеба: размокшего, но аккуратно завернутого в плотную тряпицу. Алена подумала было, что не заметила его, когда оставляла провизию детям, но тряпица была не ее и пахла резко: чесноком и луком.

– Чудеса, – сказала она и вместе с Иваном стала выгребать из тряпицы разбухшие, но съедобные крошки.

Шлось ей тяжело: голова болела, поднимался по телу озноб. Горло саднило, словно по нему прошлись изнутри тупой бритвой. «Долго ли еще идти?» – думала Алена, переставляя ноги и бросая на колобка вопросительные взгляды, словно он, безмолвный, мог ответить на ее вопросы.

Если бы он мог, он сказал бы, что идти им осталось немного: всего день да полдня. Но они и сами поняли, что цель близка, когда к вечеру вышли к Огненной реке.

Часть III

Хрустальная гора

1. Огненная река

– Пять соро́к! Пять соро́к – и все было бы в порядке! Всего-навсего! Пусть, пусть Татьяна дура. А ты – жмот! Равнодушный, равнодушный жмот, как все мужики! Я на себя наступила, понимаешь? Я чувства свои растоптала! Я тебя – тебя! – ей отдала и не думать старалась, как вы там… как вы там… Ради нас, ради ребенка, ради малыша, который был бы на тебя похож, который был бы твоим. А ты потерял его. Ты потерял…

– Я найду ее, Лариса, я тебе обещаю. – Андрей попытался подойти к жене, но она раздраженно выставила вперед руку, и он не решился переступить очерченного ею круга.

Жизнь в эту, последнюю, неделю казалась ему невыносимой. Лариса злилась, жаловалась, плакала, а главное, и он сам чувствовал себя виноватым. И не только потому, что заказал всего две камеры-сороки. Его мучила мысль, что он хотел бросить жену ради той, другой, сама мысль о которой была ей невыносима.

Теперь он знал, что любит одну только Ларису, что не может представить себе жизни без нее. Алену же Андрей почти не помнил. Воспоминание стерлось, образ померк. Андрей думал иногда, пожалуй, только о ее прохладной коже и приятной наивной влюбленности.

– Лариска, я очень люблю тебя! – сказал он и всем сердцем почувствовал, что сказал чистую правду.

Она же опустилась в кресло – любимое ее, бежевое – и закрыла лицо руками.

– Мне тяжело простить тебя, Андрей, – проговорила она наконец. – Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что это была измена. Да, я знаю, знаю, я сама согласилась, сама на это пошла, но…

– Но что?! – взвился Андрей, с изумлением почувствовав, что начинает злиться из-за невозможности возразить и опровергнуть ее обвинения.

Лариса почувствовала это и скорее женским чутьем, чем разумом, угадала опасную злость бессилия, грозящую перерасти в ненависть. Это чувство так напугало ее, что она словно проснулась и повела рукой, стирая начерченный в воздухе защитный круг.

– Андрей… – начала она, – ты прости меня, я, наверное, говорю лишнее. Но ты же понимаешь, как мне было нелегко… Я мирилась с этим, но теперь… чип сигнала не передает, камеры ее потеряли. Мы ничего не можем сделать с этим, выходит, все было напрасно?

Все еще злясь, он покачал головой, но чувствовал, как злость опускается куда-то вниз, и грудь снова заполняют нежность и любовь.

– Андрей. – Она подошла к нему, встала почти вплотную и опустила голову. Он двинулся вперед, прижался, обнял, поцеловал ее светлую макушку, почувствовал, как Ларисины руки тихонько гладят его по спине.

– Я ведь тоже очень люблю тебя, Андрей…

– Я знаю, – шепотом ответил он, и в их семье впервые за много дней наступило шаткое, слабенькое, точно едва поднявшийся с постели больной, спокойствие.

Нет, конечно, это была не река – Алена прекрасно видела разницу. Но и общее видела тоже, а слова другого, чтобы выразить различие и общность, не знала.

Тут было русло и было течение. Впрочем, течение было не всегда: за то время, что они с Иваном наблюдали за рекой, лежа за камнем на пригорке, нечто черное, покрытое сполохами огня, протекло по ней всего два раза: протекло бешено, мощно, быстро, как не несется и в испуге молодой норовистый конь. При этом адский свист, постепенно нарастая, заполнял все кругом, заставляя дрожать небо и землю, и Алене казалось тогда, что даже звезды падают с неба. Она зажимала ладонями уши, прижималась к земле и, не в силах отвести глаз, смотрела, смотрела, смотрела…

По бокам русла серебряной, блестящей, застывшей двумя струями воды росли на длинных столбах мертвые огни, похожие на болотные, зазывающие в топь, но только большие. Когда надвигалось со свистом темное течение, они, казалось Алене, начинали подпрыгивать словно бы в нетерпении, а потом, уцепившись за огни на темном свистящем теле, неслись вслед за ним, трясясь и мерцая, и сливались в один сверкающий огненный поток.

Смолкал свист, унималась пляска, замирала река. И огни – замирали.

Алена думала: пойдешь за огнем болотным, провалишься в трясину глубоко-глубоко – попадешь в другой мир, где все не так, все навыворот, станешь русалкой или болотницей, навью. И было ей страшно: хотелось в погоне за любовью остаться собой, привязанной к этому, домашнему, привычному миру. Она глядела на Ивана и видела: он боится того же.

– Дошли? – спросила она и закашлялась: сухой, дерущий горло кашель не давал ей покоя весь вечер.

– Кто знает… – ответил он, – может, и дошли.

И тогда она села, открыла сумку и достала волшебное блюдо. Блюдо показало ей ночной лес – одною темной громадой – и их с Иваном, два светлых пятнышка. Огненная река была тут тонкой мерцающей полоской, словно по ней и вправду тек живой огонь. Колобок прыгал возле обрыва, приглашая спуститься.

– И как мы перейдем? – спросил Иван.

– Не знаю, – Алена прохрипела в ответ. Она постаралась откашляться, но это не помогло: голос так и не появился. Алена чувствовала, как пылают щеки; дышать было тяжело, словно ее заперли летом в жарко натопленной комнате, где наглухо закрыты окна и двери. Ныли зубы, и такая же противная тянущая боль разливалась внизу живота.

Иван посмотрел на нее серьезно и пристально, словно пытаясь оценить, насколько еще хватит у его спутницы сил, и сказал:

– Колобок, гляди, пляшет. Значит, должна быть дорога. Вставай, пошли.

И они спустились с обрыва вниз. Колобок звал прямо туда, к холодным огням, в самую трясину.

Они подошли к двум застывшим серебряным струям. Ступить прямо на них было страшно, и Иван долго колебался, прежде чем занес ногу. Однако едва он это сделал, как колобок на Аленином блюде покраснел и заверещал, да так резко, что Иван отшатнулся. Вдали послышался нарастающий гул, и темная полоса, огромная, как давешний змей, пронеслась мимо них. Теплый вонючий ветер ударил в лицо, Алена едва удержалась на ногах и прикрыла лицо локтем. Как только скрылось вдали темное тело и стих вой, она решительно шагнула вперед. Перепрыгнула одну блестящую струю, попала ногой в какую-то расщелину, подвернула лодыжку и едва не упала. Затем, морщась от боли, перепрыгнула вторую. Услышала, как мелкие камешки, насыпанные между серебряными струями, захрустели под ногой Ивана. Он шел следом.

За рекой был пустырь. Он был черен и гол, словно оплавлен огнем. Как будто огненные потоки, пройдя здесь, утекли потом прочь, по тому странному руслу. Под ногой шуршал каменеющий уголь, по бокам высились черные остовы деревьев.

– Словно ад остывший, – шепнула Алена.

Иван не успел согласиться: снова засвистело вдали. Алена обернулась; она и рада была бы не видеть летящую мимо громаду, но не могла не смотреть на нее. Гул был пока далеким и слабым, огни вдоль застывшего русла оставались неподвижны, а под ними кто-то стоял. Алена даже вздрогнула, не сразу узнав в плотно-коричневой фигуре оленя. Олень уже слышал гул и повернул голову в направлении звука. Рога отбросили на землю четкую ажурную тень. Алена видела, как напряглись готовые к прыжку ноги, олень присел, чтобы прыгнуть – и прыгнул, но не успел. Приблизился звук, охватил все пространство, сгустился, воплотился в темное тело, и тупая морда, выстрелив словно бы ниоткуда, ударила оленя, попала по блестящему крупу, швырнула на выгоревшую землю. Алена видела, как тот, слабо шевеля передними ногами, пытается подняться, видела, как умоляюще блестят, отражая холодные болотные огни, крупные его глаза. Она шагнула было к умирающему зверю, но вдруг услышала у себя за спиной топот ног и шорох крошащегося угля. Алена оглянулась, Иван вынул из ножен меч. Кто-то приближался. Кто-то бежал к ним там, в темноте, безжалостно освещенным огнями адской реки. Эхо раздавалось по пустырю, Иван поворачивался то туда, то сюда, не в силах понять, откуда ждать нападения.

Они вылетели из темноты неожиданно: Алена отшатнулась и едва не упала, когда перед нею мелькнула страшная морда. Она наступила на больную ногу и, почувствовав резкую боль, вскрикнула. Морда оскалила зубы – человеческие, плоские – и злобно захрипела в ответ. Алена с ужасом поняла, что это и есть человек: заросший, ссутулившийся, запаршивевший. Иван взмахнул мечом, и человек, продолжая скалиться, отскочил. Его собратья уже копошились возле умирающего оленя и рычали, поглядывая на Ивана и Алену, как рычат, отгоняя врагов от добычи, дикие, сбившиеся в стаю собаки.

Иван потянул Алену прочь от них, и та пошла, прихрамывая, то и дело оглядываясь назад. Она видела, как олень дернулся в последний раз и затих, как странные люди подняли его и потащили: прочь от дороги, в темноту.

– Кто это? – спросил ее Иван, когда стихли топот и звериное ворчание.

– Не знаю, – хрипло ответила она и со свистом выдохнула воздух. – Кажется, черти.

– Выходит, в ад мы с тобой, Алена, попали?

– Выходит, в ад.

– Что ж, как ты думаешь, живы ли мы еще? Или все, нет назад дороги?

Алена задумалась. Потом, осененная идеей, перекрестилась да прочитала «Отче наш». И рука поднялась, и слова не забылись – Алена вздохнула с облегчением.

– Живы, Вань, живы. Значит, выйдем, – и снова охнула, неудачно наступив на дважды подвернутую ногу.

– Что же, – не унимался ее спутник, – выходит, Ирий-сад – за адом?

– Может, и так, Вань, – ответила она. – Увидим.

Они оба устали и хотели спать, но остановиться на ночлег было негде. Алена едва передвигала ноги. Наконец она сказала:

– Дураки мы с тобой, Вань. Надо было утром через огненную реку идти.

– Точно: дураки, – согласился тот. – Только, наверное, испугался я. А когда боишься, хочется, чтобы скорее кончилось. Увидел, что навьи близко, – вот и заторопился.

– Так и есть, – подтвердила Алена.

Вскоре воздух, и без того темный, сгустился еще сильнее: будто горы встали на горизонте. У их подножий замелькали искорками далекие огни.

– Какие странные холмы, – проговорил Иван и снова достал меч. – Ненормальные. И огни эти… Эх, зря мы с тобой, Алена, утра не дождались.

Они подходили все ближе. Уголь под ногами больше не хрустел. Справа и слева простирался пустырь, заросший чахлой травой, а по большей части – репейником. Под ногами было что-то твердое, незнакомое, растрескавшееся и покрытое утоптанной землей. Потом слева и справа началось то, что издали казалось холмами. Алена с изумлением обнаружила, что это – полуразрушенные, неизвестно из чего построенные дома. Где-то виделся ей камень, где-то – остатки стекла. У одного дома валялась буква И, такая огромная, словно ее сделал великан. Рядом врастал в землю такой же гигантский полусгнивший стул. В одном месте прямо над головами Ивана и Алены возник разрушенный мост. Мост напомнил о реке, и Алена подумала: то твердое, что сейчас у них под ногами, может быть застывшей адской рекой.

Меж домами горели костры. Черти – черные, грязные, друг от друга почти неотличимые – собирались у этих костров, визжали, ссорились, дрались, сплетаясь клубками. С их тел, изогнутых, словно они каждую минуту собирались по-собачьи встать на четвереньки, свисала изодранная в лохмотья одежда. Длинные волосы их сбились в колтуны.

– Я слышал, – шепнул Иван, – давно уже, нам из купцов один рассказывал, будто есть деревни, на которые черти нападают. Мол, уводят коров, погреба грабят. Я еще не верил тогда, а оно – вон как.

Алена молча кивнула: она старалась не шуметь, идти как можно тише и все пряталась за Ивановым плечом, словно надеялась уберечься там от злобных внимательных взглядов. А на них смотрели. Отрываясь от своих дел, отворачиваясь от костров, прекращая драки, черти глядели на них, втягивали воздух, раздувая ноздри, словно в надежде уловить запах, двигались вперед, на полшага, на шаг, не решаясь подойти ближе.

– Я боюсь, – шепнула Алена.

– Не бойся, – ответил Иван и, угрожая, махнул мечом в сторону одного, самого крупного черта. Тот отшатнулся в испуге и осклабился, обнажая остатки почерневших зубов. Шагая дальше, Алена с ужасом чувствовала, как они идут следом, стягиваются за спиной в плотную, недовольно ворчащую толпу. Она ускорила шаг, но Иван сдержал ее, грубо и сильно схватив за руку.

– Нельзя бежать, Аленка, – шепнул он. – Понимаешь, нельзя. Как только побежим, так они все и кинутся.

– Я боюсь, – шепнула она снова. – Очень боюсь.

– Не бойся, – ответил Иван, и в этот момент черти бросились на них.

Сначала Алена почувствовала резкий рывок: когтистая лапа вцепилась в рубашку и дернула ее назад. Алена обернулась, взмахивая рукой в тщетной попытке ударить обидчика, и увидела грязную человеческую морду, рваную губу, рыжие, в колтунах, патлы и бельмо на глазу. За ним колыхалась рычащая толпа. Алена в ужасе попятилась. Черт не отпускал. Из-за его спины к Алене тянулись десятки рук. Вот дотянулась одна, за ней – другая. Ороговевший ноготь скользнул по ее щеке. Алена содрогнулась от омерзения. А черти уже облепили ее всю, их лапы скользили по ее спине, хватали, отпихивая друг друга, за грудь и за зад, лезли между ног. Алена кричала. Рыжий кривой черт, оттесненный было в сторону, пробрался к Алене снова и, боясь упустить ее, схватил за горло. Грубые пальцы немилосердно царапали нежную кожу, ворот окрасился кровью. Рыжий черт осклабился, и вдруг руки его взметнулись вверх, зрачок здорового глаза уплыл под веко, и черт упал. Тело его мгновенно погребла под собой толпа. Другой черт ринулся занять его место, но тоже дернулся, пораженный мощный ударом неизвестно откуда и кем брошенного камня. Тем временем справа к Алене пробивался Иван. Его меч сильно и страшно опускался на чертей, они с визгом разлетались от него, по большей части раненые. Но были и те, кто уже не поднимался.

Вдруг Алена поняла, что ее никто больше не касается. Вот один ринулся было подойти ближе, но тяжелый камень, упавший откуда-то сверху, поразил его в голову. Алене показалось: она услышала, как хрустнули кости черепа.

Вот еще одному камень ушиб руку, и черт уполз в свое логово, бережно прижимая ее к себе. Иван без устали махал мечом, камни летели, карая и пугая, черти стали отступать, и Алена оказалась вдруг вне их кольца, освободилась от вони и от тянущихся липких рук… Но когда она решила помочь Ивану и наклонилась, чтобы поднять камень с земли, то почувствовала, как кто-то с силой дернул ее за косу. Алена упала, сильно ударившись затылком. Слезы брызнули из ее глаз. Боль, острая, резкая, страшная, лишала ее силы воли: кто-то тащил ее за волосы, и, чтобы не было так больно, Алена сама помогала ему, отталкиваясь от земли ногами и руками.

Потом вдруг возникло над ней растерянное лицо Ивана. В руке его был окровавленный меч. Меч раскачивался прямо над ее лицом, свежая капля крови упала с него Алене на щеку. Она подумала, что царевич пришел добить ее, избавить от мучений, – и улыбнулась. Потом меч вдруг исчез, боль стала резче, острее, и вдруг наступило нежданное освобождение. Никто не тянул ее больше, и Иван обтирал меч большим листом лопуха.

– Вставай, – сказал царевич, протягивая ей руку. – И прости меня, ладно?

– За что? – спросила Алена, вставая, и тут вдруг почувствовала, как предрассветный ветер непривычно холодит ее затылок. Она поднесла к голове руку и обнаружила под ладонью остренький ершик коротко срезанных волос. Косы у нее больше не было, лишь слева торчал одинокий, чудом уцелевший длинный клок.

Иван обнял ее, утешая:

– Не успевал я везде. Только разогнал – хорошо, трусливые оказались, сволочи, от любой царапины сразу в кусты – смотрю, а тебя парочка бугаев за волосы тянет. Я бегом, а они – раз, да и в дыру спрыгнули. Думаю: тебя туда утянут, так сгинешь ты там; как я тебя под землей найду? Ну я и рубанул тебе косу. Ты уж прости меня, ладно?

– Ладно, – Алена всхлипнула – скорее от недостатка воздуха, чем от желания заплакать.

Они огляделись. Начинался рассвет. Площадь была пуста, лишь валялись тут и там клоки одежды да всякий мусор. Аленина сумка с чудо-блюдом оказалась прямо у их ног, распоротая по шву, с порванной лямкой. Блюдо, донельзя исцарапанное, все еще было внутри; яблоко, отколовшись от него, сиротливо лежало на земле. Теперь оно казалось откушенным уже с двух сторон.

Алена разломила блюдо: по отражавшемуся в нем городу все так же весело прыгал неугомонный колобок.

– Пойдем? – спросила она и снова почувствовала, как саднит простуженное горло. Да и дышать было тяжело – то ли от пережитого испуга, то ли от того, что начиналась у нее лихорадка.

– Пойдем, – согласился Иван.

Она шла, прижимая к себе исцарапанное блюдо и рассматривая в свете начинающегося дня развалины странных и, похоже, очень старых зданий. Меж ними громоздились обломки: и крупные, и растоптанные чертями в мелкую крошку. Легкий ветерок доносил густую вонь из щелей и подвалов: пахло испражнениями и гнилью. Алена старалась идти осторожно, чтобы не вступить в какую-нибудь дрянь, и поменьше смотреть по сторонам – после того как увидела в одном из переулков полуразложившийся труп.

– Прими, Господи, душу его грешную, – прошептала она, не уверенная до конца, можно ли молиться о нечисти. – Вань, – сказала она чуть погодя, – это что же получается, они и мертвяков своих не хоронят? Как же так?

– Что с них взять, с нечистых? – пожал плечами тот.

Черти не растворились с рассветом и не сгинули в аду – хотя, возможно, здесь и был ад. Только почему-то и в этом городе было синее небо, и солнце, и облака, и ветер. Однако после рассвета нечистые вели себя куда как более осторожно.

Алена с Иваном приободрились и совсем перестали бояться, как вдруг из одного из проулков послышался дикий рев, а потом – грохот и топот ног. Почти сразу из-за ближайшего дома на них вылетела странная, всего о двух колесах, телега. В телеге стоял черт, страшный, голый, с ног до головы покрытый волосами, коростой и бляшками налипшей грязи, что болтались на нем, как болтаются колокольчики под дугой. В руках его была острая палка, которой он тыкал в спины других чертей, запряженных в телегу. Они визжали и плакали от каждого тычка и словно бы даже ругались на грубом, непохожем на человечью речь, языке.

Телега вылетела на самую середину улицы, встала на одно колесо, словно раздумывая, не упасть ли ей, а потом помчалась прямо на Ивана с Аленой. Они застыли от изумления. Иван опомнился первым, опомнился в ту минуту, когда мог бы, протянув руку, дотронуться до морды черта, что был запряжен впереди. Он толкнул Алену в сторону, отскочил сам, но черт, что стоял в телеге, завизжал вдруг на них, попытался остановить своих лошадей и, не сумев этого сделать, ткнул в Ивана палкой. Острие ее угодило в бок, что-то хрустнуло там, и струйкой потекла кровь. Алена охнула, ринулась, чтобы закрыть собой царевича, но было уже незачем: адская повозка, громыхая, удалялась от них по улице.

– Пошли. – Алена потянула Ивана за собой, как тянут мамки маленьких детей. Она зашагала деловито и быстро, прижимая к груди блюдо, что все время норовило выскользнуть, забыв и о ноге, в которой каждый шаг отдавался острой болью, и о животе, в который, как показалось ей, кто-то стукнул, и о затылке, который все еще горел огнем, и о том, что каждый вздох давался ей с трудом и хрипом вырывался из груди.

Иван трусил сзади, едва переставляя ставшие ватными ноги. Меч его со скрежетом волочился по земле: руку поднять он уже не мог. А когда Алена случайно дернула его слишком сильно, Иван, не сдержавшись, глухо застонал.

– Что, Вань, что? – спросила она, не замедляя шага.

– Ничего. Ты иди, иди, – ответил он, но голоса его слышно почти не было.

И вот, когда впереди между развалинами виднелась уже свежая зелень поля и черти почти перестали попадаться Алене на глаза – вот тогда ей опять стало страшно. Она как раз оглянулась, чтобы посмотреть на Ивана да подбодрить его, как вдруг увидела их: огромных, наглых чертей, что шли за ними по самой середине улицы и смотрели такими глазами, которыми стервятник смотрит на подыхающую и беззащитную уже добычу. В руках у одного из них Алена разглядела свою косу: он вертел ею, как дети вертят привязанной на веревочке игрушкой, и скалил зубы в жутком подобии улыбки.

Иван взглянул туда, куда смотрела его спутница, попытался взмахнуть мечом, но тут же схватился левой рукой за кровоточащий, раненый бок. Черт начал со свистом выдыхать воздух, и это жуткое подобие человеческого смеха лишило Алену последних сил. Она, поддерживая Ивана, просто стояла и ждала, когда черти подойдут поближе. А царевич, опершись на меч, казалось, копил силы для единственного спасительного удара, но Алена почти уже не верила в то, что удастся спастись.

И вдруг страшная ворчливая ругань послышалась из проулка. Два сгорбленных существа – две женщины, как поняла Алена, увидев в прорехах сморщенные, обвислые груди, – выползли на улицу и устремились к чертям. Те стушевались, сгорбились и начали что-то ворчливо бормотать, а женщины, наседая, осыпали их тумаками, отгоняя прочь от людей. Они распалялись все больше и больше, и наконец черти вынуждены были бежать, бросив косу. Подруги их отправились следом. Одна из них подобрала трофей и набросила себе на плечи, закинув один конец себе за спину, как деревенские бабы закидывают обычно угол праздничной расписной шали.

У Алены ноги затряслись от облегчения, но она быстро нашла в себе силы, чтобы пойти вперед. Ивана Алена тянула за руку. Чтобы подбодрить его, она говорила:

– От ведь я что скажу: баба – она везде баба. Хоть она женщина, а хоть бы и чертовка. Ведь никому своего мужика не уступит!

И Иван у нее за спиной тихонько засмеялся.

Город скоро закончился. Они вышли в поле и пошли, путаясь в стеблях высокой травы: дороги тут не было. Солнце поднялось высоко и нещадно пекло, а вокруг не росло ни кустика, ни деревца. Наконец, поняв, что чертей нет и что силы уже на исходе, Алена и Иван повалились в траву. Чтобы спастись от солнечных лучей, Алена сплела над их головами по травяному шалашику. Пытаясь обмануть голод и жажду, она стала срывать травинки и надкусывать их сладкие сочные стебли, как делала ребенком. Иван же просто лежал, стараясь не шевелиться, и сквозь переплетение зеленых стеблей смотрел в небо страшным, почти остановившимся взглядом.

Алена глядела на него с состраданием и горечью. Рубаха Ивана была изодрана в клочья, и никто не поверил бы, пожалуй, что раньше она была чистого белого цвета. Один его бок был ободран о камни еще при падении с моста. На другом разливался мрачной синевой огромный, треснувший посередине, сочащийся кровью синяк. Ребра ходили вверх-вниз мелко и часто. Потом движение их замедлилось, успокоилось. Алена подняла глаза: Иван смотрел на нее как обычно, внимательно и ласково, словно и не был ранен, словно и не было ему больно.

– Чего ты так смотришь? – спросил он и подавил кашель.

– Так, – Алена пожала плечами. – Худой ты, смотрю. Вроде и высокий, и в плечах широк, а мяса на тебе не наросло совсем. Ребра вон торчат. У нас-то в деревне все сильные мужики не такие. Отца моего хоть взять или Варфоломея: как холмы на ногах. Издалека видать – могучие. Да и Финист. Батюшка у меня круглый, гладкий, а Финист – ровно точеный. Мяса на костях много, а твердое оно, как из дерева вырезанное, вот как дядька Тимофей из дерева для красоты фигурки всякие режет. А ты? Откуда только силу берешь?

– Значит, некрасив я для тебя? – спросил Иван, и Алена обрадовалась, что не молчит он и не стонет, а вот – говорит. Значит, помирать еще не собрался.

– А мне что? – сказала она со смешком (так ей казалось, будто они заигрывают друг с другом у деревенской околицы, и нет ни ран, ни усталости, ни чертей у них за спинами). – Детей-то мне с тобой не крестить!

– Нет, ты постой! – Иван резко сел, тонкий полог травяного шалашика с треском разорвался, и жалкие обрывки одних травинок, трепеща, повисли на других, крепко с ними связанные. – Ты скажи, совсем ли я нехорош?

– Что ты? Почему ж – нехорош?

– Ты вот скажи, – допытывался Иван, наклонившись к Алене, почти прижав ее к земле, – могла ли красавица влюбиться в такого как я, а? Или просто шутила? Знаю, что не таков, что на братьев своих не похож, что худ, да думаю много, и все не о том. И что силы во мне не много – знаю. Так что ж, посмеялась она надо мною, так?

– Нет, Вань. – Алену всю захлестнуло чувство жалости и любви к этому нескладному человеку, которого в мыслях она иначе как братом уже и не называла. – Не таков ты, как о себе думаешь. Вон, кудри у тебя шелковые, – и она провела рукой по его грязным, в сосульки слипшимся волосам, – руки сильные, да глаза красивущие и добрые. А что худ ты – не страх. Зато жилист, да как батюшка мой говорит: «Такой характером возьмет». Про Василису твою не скажу: ее не знаю да тебе врать не буду. Но тут ты сам чувствовать должен: смеялась она или нет…

И Алена затихла, вглядываясь в Ивановы глаза. А он вдруг поднялся – с трудом, но не поморщившись, словно боли и не чувствовал вовсе, словно что-то более важное поселилось в его душе, вытеснило боль, – он поднялся и пошел вперед.

Алена поспешила за ним, и вскоре они увидели на горизонте одинокое дерево, а за ним… За ним клубился, мерцая искрами, волшебный туман. Словно бы метель опустилась стеной на сочное летнее поле. В белом ее сиянии то и дело вспыхивали синие пронзительные искры снежинок, отражающих лунный свет и темень зимней ночи.

А за волшебной дымкой, за плывущими, как показалось Алене, в облаках раскидистыми деревьями райского сада вставала хрустальная гора: блестящая, мерцающая, расщепленная на десятки и сотни кристаллов, каждый из которых доставал до самого неба.

– Вишь ты! – проговорила Алена, задрав голову и прикрывая макушку рукой, словно была на ней шапка, которая могла свалиться. А потом, наглядевшись вдоволь на открывшееся глазам чудо, взглянула она и на Ивана. Тот стоял рядом, пошатываясь, опираясь на меч, который то и дело уходил острием в землю; он был грязен и страшен, и щеки его ввалились, и дыхание было хриплым, но на губах его и в глазах играло улыбкой счастье.

И Алена вдруг поняла, что ровно такая же улыбка и на ее губах и что сама она перед райскими вратами такая же счастливая и такая же страшная и грязная. Украдкой плюнула она на краешек рукава и протерла лицо, мало веря, что грязь сотрется. Потом заправила за ухо единственную длинную прядь, оставшуюся от косы, пригладила неровно обрубленные волосы, что топорщились на затылке, и сказала:

– Ну вот, Вань, а ты спрашивал, почему навьи разные. Там, – и она указала себе за спину, где и видно уже не было адского, населенного чертями города, – дрянь да нелюди. А тут, – и рука ее взметнулась перед собой, – тут люди, духом чистые. А что выйти они оттуда не могут да к нам с тобой прийти, значит, колдовство наложил на них Кощей из адского города. Значит, не могут они его пройти. Но мы-то прошли. Мы и их уведем. Верно ведь, Вань?

– Верно, – ответил он.

В это время странная темная птица поднялась над молочной белизной волшебной стены: у нее было толстое, будто бурдюк с водой, брюхо и тонкий стрекозиный хвост, а крыльев не было вовсе. Пронеслась она быстро и бесшумно и почти сразу растаяла в небе темной точкой.

Алене стало не по себе.

– Пойдем скорее! – Она дернула Ивана за рукав, и кусок тонкой материи, с треском оторвавшись, остался у нее в руке.

– Туда? – спросил он, глядя на стену.

– Нет! Яга говорила, что нельзя вот прямо так идти. Говорила, что смерть от того облака православному человеку.

– Отчего же тут смерть? – спросил Иван, завороженно глядя на снежное сияние.

– А Бог его знает, – ответила Алена. – Может, только на вид город тот райский с садом близко. А на самом деле, может, он высоко в небесах. А ступишь на то облако, и сорвешься в пропасть, и падать будешь три дня и три ночи.

– А ты откуда это знаешь?

– Да люди говорят, что есть такая пропасть. Я вот и думаю: где же быть ей, как не здесь?

– Так нам-то куда?

– Яга говорила, что к дубу надо идти. Что через дуб, мол, проход в тот мир.

– Ох ты! – Иван задрал голову, вглядываясь в густую крону. – Да сможем ли?

– А как не смочь? – Алена склонила голову и, загибая пальцы, принялась отсчитывать что-то, шепча так тихо, что Ивану не было и слышно.

– Смотри, – сказала она, закончив, – по всему выходит – Троицын день сегодня. И духи-то в наш мир пойдут… А души-то где лучше всего любят? Вот правильно: в ветках березовых да дубовых. Они – оттуда, мы – туда. Да и блюдо есть путеводное. Яга сказала: блюдо надо дубу поднести. Видать, в подарочек. А дуб красавец. Знаешь, что я думаю, Вань?

– Чего?

– Трудно, думаю, Финиста будет отсюда вывести. Ну кто я ему? Что жена – только он знает да я, а больше – никто. А дуб – дерево особое. Священное дерево, Вань. Говорят, кто руки соединит да три раза вокруг ствола обойдет, считается венчанным так же верно, словно в церковь сходил. Вот я думаю так сделать, пожалуй, так оно вернее будет.

Иван кивнул, с серьезным видом взглянув на толстый и старый, покрытый наростами, разделенный надвое ствол.

Алена разломила блюдо. Они переглянулись: лица их были сосредоточенны и серьезны, и жил в глазах страх сбывающегося предназначения.

Колобок на блюде подпрыгнул в последний раз и рассыпался прахом. Зелень поля покрылась белесым налетом, после исчезла вовсе, и зеленые быстрые цифры запрыгали у Алены перед глазами. Потом бег их замедлился, блюдо пискнуло и погасло, словно умерло, отжив недолгую волшебную жизнь, а ствол дуба разверзся, и белый свет ударил Алене в глаза.

Она зажмурилась сперва, а после, судорожно втянув воздух сквозь крепко сжатые зубы, наклонилась и опустила туда блюдо. По рукам ее скользнула прохлада, и… – ничего не произошло. Дерево стояло открытым, блюдо лежало на полу.

– Ну, идем? – спросила Алена.

– Идем, – ответил Иван.

Она шагнула первой, хотя вроде он и пытался ее отстранить. Шагнула, и белый пол под ней качнулся, как болотная кочка. Она обернулась взглянуть на Ивана и наткнулась сперва на его изумленный, испуганный взгляд, потом увидала руку, что зажала ему рот и потянула назад, а потом трещина в коре захлопнулась: с легким «пшшшш…», словно кто-то выдохнул. Алена осталась одна. Она ткнулась вперед, назад, заметалась, но ни в одну сторону не могла сделать более шага. Пол, стены, потолок – все здесь было белым, холодный свет лился отовсюду, и могильный холодок оглаживал то по спине, то по груди. Алена металась, металась, потом начала кричать, плакать, молиться, а потом перестала различать уже, где верх, а где низ… Тошнота поднялась к горлу, содрогнулся пустой желудок, заставляя отплевываться слюной, потемнело в глазах, темнота взорвалась золотыми звездами, а после Алена не помнила уже совсем ничего.

2. Разлучница

– Уходи!

В ответ – молчание. Только легкий шорох, словно тот, кто сидел в кресле, чуть передвинулся, устраиваясь поудобнее.

Василиса лежала лицом к стене, подтянув к груди колени. Она прислушивалась к тому, что происходит в комнате, но ничего не слышала: человек, сидевший за ее спиной, не двигался, не говорил и словно даже не дышал. Василиса слушала так напряженно, что ей казалось, будто ухо выворачивается наизнанку. Молчаливое присутствие жгло спину огнем. Наконец, не выдержав, она повернулась.

Отец сидел в кресле красиво и величественно, как умел только он один. Нежные, белые, бежевые и оливковые тона больничной палаты казались размытым фоном для его четкой и темной фигуры. Длинные худые пальцы обхватывали подлокотник кресла небрежно, но цепко. Острый прямой нос и полысевшая почти голова поражали четкостью и конкретностью. Кожа была желтоватой, болезненного оттенка, и при этом президент – сколько помнила себя Василиса – никогда не болел. Маленькие его глаза прятались в глубоких глазницах под нависающими бровями, но выглядели яркими из-за пронзительного светло-серого цвета, и казалось, что из обтянутого желтой кожей черепа сквозь две маленькие дырочки бьет изнутри свет яркого потустороннего дня.

Василиса смотрела на него молча. Он молчал в ответ. Она не выдержала первой:

– Уходи, Христом Богом молю!

Руки ее прижались к груди, а сама она наклонилась вперед, будто желая надавить на слова, чтобы они проникли в отца как можно глубже.

– Христом Богом? – Он переспросил иронично, насмешливо. Впрочем, это был его обычный тон, и Василиса не помнила, говорил ли он когда-нибудь серьезно. – Какая интересная фраза. Там нахваталась, народница?

– Уходи.

– Нет, я уйду, конечно, – не смерти же здесь дожидаться. Мне просто хочется уяснить для себя суть твоих капризов. – Отец посмотрел на нее выжидающе и, не дождавшись ответа, продолжил: – Ну вот, например, почему ты тут, в этой палате, а не дома? Или, по крайней мере, если уж тебе так плохо, что из больницы уйти нельзя, не в палате ВИП?

– А что? – Василиса обвела глазами обстановку: кровать, тумбочка, столик, гардероб, два кресла для посетителей. Все простое, скромное, но новое и чистое, приятных успокаивающих тонов. – Хорошая палата. Здесь есть все, что мне нужно. И будь уверен, что, если мне станет хуже, сюда сразу придет медсестра. Она тоже человек, папа, и помогает всем, кому плохо, а не только тем, кто лежит в палате люкс.

– Ну хорошо. А то я уж подумал, что ты от меня скрываешься.

– Я?! От тебя?! Да если бы я и хотела, разве бы я смогла? Разве можно скрыться от тебя в твоем городе?

– Вот и я подумал: не настолько же ты глупа. Просто иначе никак не мог объяснить себе эту палату. А еще – твой дурацкий псевдоним.

– Какой псевдоним, папа?

– Да вот эту фамилию – Кузнецова. Что это за каприз?

– Это не каприз. – Василиса судорожно сглотнула. – Это фамилия моей матери. И – моя фамилия.

Президент вздрогнул. Впервые в жизни Василиса видела, как ее отца что-то напугало. Он вздрогнул, промолчал и продолжил смотреть на нее своим жгучим взглядом, словно предлагая договаривать по-хорошему.

– Я знаю про Марусю. Я видела файлы: дома, в хламовнике.

– Значит, ты бегала за Кольцо к ней?

– К ней.

– Нашла?

– Да, нашла. На кладбище. Ты убил ее.

– Я? – Отец поднял руки, то ли сдаваясь, то ли демонстрируя их чистоту. – Я и пальцем ее не тронул.

– Ты украл у нее ребенка. Она умерла от горя.

– Ты не можешь этого знать, – президент говорил успокаивающе, словно уговаривал съехавшего с катушек террориста положить бомбу и идти домой. – Возможно, она заболела. Со мной или без меня – она могла умереть и так. Человеческий век там, снаружи, недолог.

– Ты подсунул ей эту куклу! Она пыталась любить ее, как меня, – любить это чудовище, пустое, бездушное, такое же бездушное, как ты! Она сошла с ума, пытаясь оживить ее. И она умерла от горя, когда кукла исчезла, превратилась в грязь. А ты еще и смеялся над ней! Не отрицай – ты смеялся! Ты гнусен, ты отвратителен мне! И после всего этого положить файлы в мусор, в хламовник, в приколы!

И, почти не осознавая, что делает, Василиса набрала полный рот слюны и с силой плюнула вперед. Плевок упал на пол – только брызги осели на брюках отца.

– Хорошо, – вздохнул он, вставая. – Я понял тебя. Я уйду. Но ты вот о чем подумай: все, чего я хотел, – иметь много детей. И это был единственный способ осуществить мою мечту. А кукла… да, я согласен – жестокая шутка. Но это была просто шутка. Мы были молоды и глупы. Энергия била ключом, как, собственно, у всех в таком возрасте. Не обвиняй меня за молодость. Молодости свойственны жестокие шутки. Я и подумать не мог, что простая деревенская баба может принять все это так близко к сердцу. Подумаешь – один младенец! Они рожают беспрестанно.

– Тебе было уже двадцать пять. И ты был отцом двоих сыновей, – ответила Василиса и вновь легла, отвернувшись к стене. Она слышала, как тихо вышел из палаты отец и как почти беззвучно затворилась за ним дверь – будто вылетел призрак.

Василиса вспомнила мать, ее светлое детское личико, ее радость от рождения ребенка и зарыдала, вновь оплакивая человека, который стал – пусть только в мыслях, пусть совсем недавно – самым близким для нее существом. Потом вспомнился вдруг Иван: его глаза, глядящие с обожанием, но без заискивания. И Василисе сразу подумалось, что такой, как он, ни за что и никогда не сыграл бы такой злой шутки.

«Кем я для него была? – думала Василиса. – Наваждением? Наверное, он забыл про меня, наверное, подыскивает невесту, как хотел его отец». Ей стало грустно, но грусть эта была другая, светлая. Василиса вдруг пожалела, что не рассказала Ивану про Марусю. Ей показалось, что, раздели она груз своего горя, нести его стало бы легче. А теперь… совершенно неясно, что нужно делать теперь. Остаться здесь, откреститься от отца и все равно жить под неусыпным его надзором? Или вернуться за Кольцо и поселиться там? Но с кем? Одной? Так, как живет Маргарита Петровна? Василиса вздрогнула: одна только мысль о добровольном отшельничестве устрашала ее. Вот если бы Иван… Ее мысли, о чем бы она ни думала, то и дело возвращались к Ивану.

Василиса уселась на кровати, утерла слезы. Пошарив в тумбочке, вытащила из нее свой компьютер и надела на запястье. Когда она еще жила в царском тереме и считалась невестой, она поставила Ивану за ухо крохотный маячок. Весил этот маячок меньше грамма и ничего не умел – только показывал нахождение объекта, но Василиса решила посмотреть хоть на крохотную зеленую точку на карте, уловить ее движение, а уловив – представить, где он и что делает, и, может быть, хоть мысленно рассказать Ивану о своих бедах. Она открыла карты и обомлела. Компьютер предлагал ей посмотреть на окраину Москвы – зеленая точка мерцала именно здесь, за железной дорогой и отвратительной язвой Химок. Василиса отбросила одеяло и надавила кнопку вызова сестры.

– Есть свободный вертолет? – спросила она, когда в палату вбежала встревоженная медицинская бригада. Никто не посмел отказать президентской дочери.

– Она здесь. Я видел ее. Она нашлась. – Андрей объявил новость с порога, едва успев войти.

– Кто? – намеренно равнодушно и холодно спросила Лариса. Она не объявляла мужу бойкота, но общалась с ним так, чтобы он все время помнил, кто здесь виноват.

– Суррогатная мать.

Сейчас, при жене, Андрей не посмел назвать Алену «матерью нашего ребенка», или «Аленой», или как-нибудь еще в этом роде. Он предпочел мертвое медицинское слово, как будто говорил о чем-то неодушевленном. Так было легче.

Про себя же, едва узнав, что, как снег на голову, в лабораторию института биологии свалилась Алена – его Алена! – он начал называть ее не иначе как «моя». Поступок ее, отчаянный, небывалый, кружил голову. Он и не думал, что кто-то ради него способен на такое.

Сразу и живо вспомнилось то, что было у него с этой девушкой так недавно, легкая мечтательная улыбка поселилась у Андрея на лице. Но он все еще не мог решить, как выбраться из любовного треугольника, и при виде жены улыбка испарилась.

Он объяснял Ларисе, как Алена появилась в Москве, и внимательно вглядывался в глаза жены, стараясь угадать, что она чувствует. Но ее глаза лишь поблескивали холодно, как тонированные стекла начальственной машины.

– Был у нее? Видел? – спросила она, как только уяснила, что же произошло.

– Нет, – поспешно открестился Андрей. – Не был, не видел.

Это была правда. Он полетел в больницу, как только ему сообщили, но к Алене не попал: ее поместили в отдельный бокс, чтобы она не стала разносчиком инфекций, бушевавших за Кольцом и не свойственных москвичам. Он хотел глянуть на нее хоть через объектив камеры наблюдения, но все время, пока он был в больнице, Алена спала, укрывшись одеялом с головой, и от камеры не было никакого толка.

– Что с ней? Что с ребенком? – требовала Лариса.

– С ребенком все нормально. Врачи говорят, что угроза выкидыша была, но в больницу Але… девушка пришла вовремя. С ней самой все чуть похуже. У нее начиналась двусторонняя пневмония, нога была сильно ушиблена… Потом, она стукнулась головой. Ну и стресс, конечно, пережила, хотя тех, кто за Кольцом, никакие стрессы не берут, они и не знают, что это такое. Ребенку это не повредит. Врачи ручаются.

– Так. И что нам теперь делать? – Лариса принялась ходить по комнате, рассуждая и разговаривая сама с собой. – Насколько я понимаю, прецедентов еще не было, все дети рождались там…

– А наш ребенок родится здесь, – уверенно и твердо заявил Андрей. – Не было прецедента – так будет. В конце концов, я в этом городе не последний человек.

Он говорил, уверенный в том, что делает это только ради жены. Но где-то глубоко в его мозгу копошилась мысль, что это отличный способ отложить принятие решения на долгий срок. Впрочем, жена уловила его сомнения.

– Обещай, что не будешь с ней видеться, – сказала она.

Сердце Андрея гулко и влажно шлепнуло по груди изнутри. Он испугался, что пойман, и, чтобы не быть загнанным в угол, ответил:

– Обещаю.

Алена очнулась и увидела над собою ровный белый потолок. Она рванулась, испуганная тем, что дерево все еще держит ее запертой в своей утробе, но поняла вдруг, что это не так. Потолок, стены и пол здесь были белыми, но места оказалось не в пример больше, стояла вдоль стен мебель. Сама Алена лежала на мягкой кровати, укрытая красивым одеялом, на котором переплетались нежно-зеленые стебли и фиолетовые светлые цветы.

Окно наполовину закрывали зеленые занавески: оно было большущим, а занавески такими длинными и плотными, каких она в жизни не видела. Был тут и большой белый шкаф, блестящий, как речная вода. Алена все лежала и смотрела на него и гадала: покрашен ли он или вырезан из райского белого дерева, из изнанки волшебного дуба. Наконец, набравшись смелости, она села на постели. Голова ее закружилась, и Алена тут же захотела лечь обратно, но слабость быстро прошла. Она ступила на пол одной ногой, потом другой. Пол был теплым. Алена встала на дрожащие ноги, с трудом выпрямилась, но почти сразу почувствовала себя увереннее. Она подошла к шкафу поближе. Никаких следов краски на нем заметно не было. Алена убедилась, что находится в раю, в волшебном саде-Ирии, где растут деревья с волшебной, сияющей сердцевиной.

Потом она добралась до окна. Выглянула – и у нее захватило дух.

Ирий-сад парил над землей, и сразу стало ясно, для чего Финисту понадобились крылья. Хрустальные горы, блестящие в солнечных лучах, странные, ровные, с плоскими небывалыми вершинами, остались где-то внизу. Выглянув, Алена тут же отпрянула: от такой высоты ей стало страшно. Она села на кровать и принялась думать о разных вещах. Сперва гадала, как смогла забраться сюда, потом начала задаваться вопросами, где она, где Иван и что теперь ей следует делать.

Отвлек ее слабый щелчок: дверь у нее за спиной открылась и впустила женщину. Она показалась Алене настоящей красавицей: с гладкой, без единой морщинки, кожей, с волосами, блестящими так, точно в них вплетены крохотные самоцветы, с фигурой, словно выточенной из камня. И двигалась красавица плавно и нежно, будто только делала вид, что идет по земле, а на самом деле парила в воздухе.

– Алена? – спросила красавица, и было в этом вопросе и «здравствуйте», и утверждение своего превосходства, и плохо скрываемое любопытство.

– Алена, – подтвердила та, робко вставая с кровати.

– Меня зовут Лариса.

– Лариса, – эхом повторила Алена и почувствовала жгучий стыд: за то, что ниже ростом и темнее кожей, за нелепо обрезанные волосы и неуклюжие движения, и за охрипший голос, и за то, что не знает, о чем говорить и как ответить, не нарушив приличий.

– Вы, – начала Лариса осторожно, и каждое ее словно было как шаг по кочке над глубоким болотом, – вы пришли сюда из…

– Из Сергеева. Это деревня.

– И далеко ли ваша деревня?

– Да как сказать… Неделю, наверное, шла. А далеко ль это? Не знаю.

– А зачем… Зачем вы шли?

– Зачем? – Алена закашлялась, да так, что согнулась пополам и руками схватилась за живот, который тут же противно заныл.

Лариса внимательно смотрела на нее, ожидая ответа, и Алене пришлось ответить:

– Жениха ищу.

Лариса опустилась в кресло, приготовившись слушать, и Алена уселась на кровать, стыдливо поджав босые ноги.

– И почему же вы ищете его здесь?

– Так он же как птица – с крыльями. Такие люди в обычной стране не живут. Думаю, только тут и можно найти. А зовут его Финист. Он высокий, глаза у него серые, волосы – светлые, как лен, и волной… Да летать может на крыльях. И остался бы он со мной, да держит его кто-то. Вроде бы Кощей – если он так говорил, да если я запомнила правильно.

– Кощей? – Красавица нахмурилась, и темные ее брови сошлись к переносице.

– Кощей, – робко подтвердила Алена.

Лариса холодно кивнула и, встав из кресла, быстро вышла их комнаты.

Алене было плохо: она не знала, где оказалась и что сделала такого, что к ней ходят все время разные люди, многих из которых она побаивалась за то, что они обращались с ней сухо, трогали холодными руками, заставляли глотать маленькие разноцветные камешки. Ей говорили, что это врачи, лекари, но Алена не знала, верить ли им, хотя день ото дня ей становилось лучше. И нога не болела, и кашель отступал, и даже грубо обкорнанные волосы стали мягче, распушились, чуть завились и не топорщились уже так сильно на затылке.

Страх перед людьми и необычными вещами, что окружали ее, перемежался с приступами тоски – от безделья. В те часы, когда никто не приходил к ней, Алена сидела на кровати, сложив на коленях руки, и читала молитвы. Она просила у милых, одетых в белое и похожих на ангелов женщин, чтобы они нашли ей какое-нибудь дело, но те лишь ласково улыбались, выкладывая на кровать пахнущее свежестью, не Аленой выстиранное белье.

Она пыталась хоть с кем-нибудь поговорить, расспросить о Финисте, но попытки ее были безуспешны. В конце концов тягостные мысли вылились в отчетливое осознание того, что она – пленница. Алена впала в уныние: день за днем сидела на кровати, глядела в стену перед собой и, чтобы хоть чем-то себя занять, растягивала еду на подольше, подъедая все до последнего кусочка. Она вроде и не растолстела, но чувствовала себя отяжелевшей, с неподъемными руками, с ватными ногами, похожими на глиняные кувшины с киселем.

– Говорят, у вас депрессия? – спросила Лариса, входя в комнату.

– Что? – Алена едва повернула голову в ее сторону.

– Тоска.

– Да. Тоскливо тут у вас. И поработать не дают, и не выпускают. Вот вы скажите мне, – Алена вдруг оживилась и повернулась к гостье, – я в тюрьме тут?

– Нет, что вы! – Лариса смутилась: казалось, ей только что стала ясна вся справедливость такого вопроса. – Конечно, нет!

– Ну так если, – Алена вскочила, – если Финиста тут нет, если ошиблась я, почему мне никто не скажет об этом? Почему не отпустят домой? Не хочу так жить! Не хочу!

– Финист, – Лариса задумчиво поджала губы, – Финист тут.

– Тут! – Алена всплеснула руками.

– Просто… Просто это я просила не говорить вам о нем.

– Почему? Почему?!

– Потому что я – его жена.

Алена смотрела пристально, и Ларисе страшно стало от ее взгляда: бессмысленного, бездумного, пустого, будто Алена была сумасшедшей. Словно глаза ее, как тонированные стекла, скрывали бешеную скачку мыслей в голове, словно намеренно маскировали их, чтобы Лариса не могла предугадать, когда вырвется из нее что-то безумное: крик, взгляд, движение… или удар. Лариса испугалась именно этого: что взгляд Аленин сфокусируется в конце концов именно на ней, что она вскрикнет страшно, как дикий зверь, и что набросится и ударит.

Алена подняла руку. Лариса попятилась к двери. Однако Аленины пальцы лишь на несколько мгновений замерли в воздухе, а затем заправили за ухо единственную оставшуюся длинную прядь.

– Жена? – спросила она наконец, и глаза ее оттаяли. Оказалось, что скрывали они не безумие и злость, а напряженную работу мысли. – Нет, ты не жена. Я – жена.

– Как это? – Лариса растерялась. Она поймала себя на том, что раньше она стояла и говорила надменно и слегка презрительно, а Алена сидела на краешке кровати, поджимая под себя ноги в белых больничных носках; теперь же Аленин тон был холоден и решителен, а ей захотелось вдруг присесть и начать слушать, нервно теребя в руках ремень своей сумочки.

– Так ведь по чести надо рассудить, – говорила Алена. – Ко мне он к первой пришел, значит, я и жена.

– А почему ты считаешь, что к тебе он пришел первой? Вот что мне интересно. Он живет со мной уже много лет, – ответила Лариса и устыдилась: слова ее звучали жалким оправданием.

– Так если бы была ты у него, он и не пришел бы ко мне вовсе.

– Но ко мне же он пришел – после тебя! – Лариса чувствовала, как в ней поднимается ярость, и этот внезапно возникший в голове аргумент ожег ее бешеной, почти животной радостью: так, верно, чувствует себя волк после удачного прыжка.

Но Алена не опустила глаз. Она смотрела на Ларису спокойно, и в глазах ее видна была жалость, словно Лариса была маленьким, глупым ребенком.

– Так ты ж навь, – наконец произнесла Алена. – Ты ж кого хочешь заморочишь. Вот по деревням говорят, что ваша сестра очень смела насчет мужиков морочить. И семейные попадаются, и холостые. И мнят себе, будто красавица перед ними. А как спадет морок, такая дрянь из-под красоты из-под вашей лезет, что – тьфу! Так что окрутить мужика чужого для навьи – дело простое. Удержать вот сложнее. А уж если любил он тебя, да так, что прожил с тобой много лет… Нет, не верю я в такое. Не ушел бы он от тебя ко мне. Разгадала бы ты его. Так что каждое твое слово – ложь.

– Ложь?! – Где-то в глубине души Лариса понимала, что ничего не надо объяснять, что надо встать и уйти, и пусть думает, что хочет, но ярость выросла уже до огромных размеров. Вся ревность, все унижение, пережитые ею за три дня, проведенных Андреем с Аленой, рвались наружу, и она не сдержалась: – Да я сама к тебе его отпустила! Сама! Но, как я его отпустила, так он ко мне и вернулся!

– А чего ж отпустила? – Алена говорила тихо, чуть улыбаясь, и столько достоинства было в ее словах, что Лариса едва не задохнулась. Она хотела выкрикнуть, что дело в ребенке, но инстинкт более мощный, чем ее ярость, заставил смолчать.

– Если я так сделала, значит, так мне было надо, – ответила она. – Значит, у меня были причины для того, чтобы он был с тобой… какое-то время.

Алена ответила ей внимательным взглядом, а потом сказала – веско, словно читала приговор:

– Так кто же из нас, по-твоему, жена: та, кто любит сильнее жизни, или та, кто душой человеческой торгует, швыряет ее туда-сюда, будто шелудивый пес – рваную тряпку?

Ощущая, как ее начинает бить крупная дрожь, словно тысячи болящих сердец выросли у нее на теле, Лариса глядела на Алену.

– Если бы, – продолжила та, – только увидеть мне его, он бы ушел от тебя. Ушел бы, не спросив, отпускаешь ты или нет. Потому что я – настоящая, а ты – навь.

Лариса ушла. Она пошла по улице, сказав шоферу, что его услуги сегодня больше не нужны. Она шла, и каждый шаг был, словно молоточек, забивающий клинья. И эти клинья вышибали из головы Аленины слова. К концу аллеи Ларисе стало казаться, что не было никакого разговора, что все сказанное было неважно. Алена представлялась ей теперь бесформенным кулем, набитым тряпками и ветошью, бесформенным и мягким. Но там, в самой середине куля, было самое ценное, и забрать его сейчас не представлялось возможным. Лариса шла и думала о том, что у нее наконец будет ребенок. Мысли эти были как сон наяву. Она смотрела на густые кроны деревьев, а видела мягкий огромный мешок, из которого выпирали свернутые как попало тряпки. Видела длинный нож в своих руках и с наслаждением вонзала самый его кончик в плотную ткань. Под нажатием лезвия с легким хрустом начинали лопаться серо-бежевые нити. Показался уголок ярко-зеленой тряпки, потом другой – розовый, потом, переваливаясь через край, лоскуты и отрезы хлынули ручьем. Лариса запустила руки внутрь – туда, где виднелось что-то плотное и розовое, над чем плавно колыхалась нежно-оливковая шелковая ткань в восточных огурцах. Она достала это розовое не глядя, одними руками ощущая его невозможную, страшную для сердца ценность, и завернула в «огурцы». Мешок остался лежать на земле. Свободной рукой Лариса принялась запихивать в мешок вывалившиеся тряпки: на сей раз скорее из сострадания, чем из брезгливости. Потом она подняла его и, открыв дверь, вышвырнула наружу, в февральскую метель. Мешок остался лежать на снегу, приподнимая набитый тряпками зад и приникнув к земле опустевшей горловиной, словно вытянутыми плоскими губами. Снег быстро заносил его, и вскоре Лариса видела только самый верх мешка, да и тот в темноте казался просто темным неровным пятном.

Лариса очнулась: перед ней была дверь ее дома. А когда она подняла руку, чтобы открыть ее, то заметила вдруг, что рукав летнего светло-розового пиджака испачкан серой пылью. «Как же я так шла?» – рассеянно подумала Лариса и тут же, как только пятно исчезло из поля ее зрения, забыла свою эту мысль.

В квартире было прохладно и чисто. И удручающе пусто.

Андрей был на работе, и Лариса вдруг представила, что почувствовала бы, если бы стерильная эта чистота не разбавлялась по вечерам его шумным присутствием. Ей стало тоскливо, а потом всплыло вдруг в памяти слово: «Продала…» Оно гудело в голове, то приближаясь, то удаляясь, становясь тише и громче, дробясь многократным эхом; оно мерцало как привидение, плывущее по темным коридорам заброшенного замка. И Лариса вдруг подумала: «Неужели я и вправду его продала – продала за право получить ребенка?» Она легла на диван, поджала колени к груди и лежала так, не закрывая глаз, прислушиваясь к звенящему в голове слову.

В тот же день Алену впервые вывели гулять. За ней зашла молодая симпатичная медсестра Марина, чуть более разговорчивая и улыбчивая, чем все остальные.

– Здравствуйте, Алена, – сказала она. – Врач разрешил вам прогулки. Пойдемте?

Алена с радостью согласилась. Она думала, что пойдет по улицам незнакомого города и, может быть, совершенно случайно в толпе встретит наконец Финиста. Она быстро переоделась и плеснула себе в лицо водой, что текла ручейком в умывальне, стоило только протянуть руки. Там же, в умывальне, висело большое зеркало. О таких вещах Алена слышала и прежде, но тут увидела его впервые – слишком дорогая была штука, и отец на нее ни за что бы не разорился. Сегодня она задержалась перед зеркалом чуть дольше обычного: рассмотрела себя, пригладила волосы влажной рукой. Ее постригли, убрав неровно торчащие пряди, но теперь она казалась себе мальчиком, сама себя не узнавала и стыдилась себя в этом обличье. Кроме того, лицо ее похудело, под глазами от пережитого и от постоянного сидения в комнате залегли желто-серые тени. Конечно, она была сейчас в сто раз хуже и некрасивее, чем навья-Лариса, приходилось это признать. «Хотя, – думала Алена, – кто ее знает, что там у нее под этой красотой? Может быть, рога, или копыта на ногах, или усы с бородой. Кто ее разберет?»

Она вышла из комнаты вслед за Мариной. Та повела ее по коридору – серому, слабо освещенному, будто сложенному из камня. Однако, как ни вела Алена рукой по стене, так и не смогла нащупать стыков между каменными глыбами и с замиранием сердца поняла, что все эти ходы и комнаты высечены в огромной скале.

Затем они поднялись вверх по десяти широким и невысоким ступеням, и Марина распахнула перед Аленой дверь. В лицо ей ударил воздух, холодный для жаркого июльского дня, и глаза ее ослепли от яркого солнца. Ведомая услужливой Мариной под руку, она сделала вперед шаг, другой, потом привыкла, перестала щуриться, взглянула вперед и увидела облако – так близко, как не видела никогда. Казалось, до облака можно дотронуться рукой и оторвать клок от его пушистого бока.

Алена вскрикнула и вцепилась в Марину остро и цепко, как вцепляется сокол в перчатку сокольничего. Ей казалось, что земля плывет у нее под ногами, что хрустальная скала кренится, а она сама соскальзывает и падает в гущу летящих над землей облаков.

– Что вы?! Вам плохо? – спросила, подхватывая ее, Марина.

– Ой, боюсь, – хватаясь за сердце, сказала Алена, – что упаду я с этого чертова облака.

– Мы не на облаке.

– Да? – Алена сомневалась, верить ли словам. – А что же так высоко?

– Это такой дом. Просто очень высокий дом, – Марина уговаривала ее, как ребенка. – Он очень прочный и никогда не упадет. Посмотрите: вокруг такие же дома, и они не падают.

Алена огляделась и увидела то же, что видела и из своего окна: только там это было в обрамлении толстых стен, за паутиной тонкой занавески и казалось придуманным, как нарисованная картинка. Тут же, с ветром, с облаками, с запахами и звуками, картинка ожила. Но Алена потихоньку привыкала: в последнее время она привыкла привыкать.

Она рассмотрела широкие каменные перила, отделяющие площадку от бездны внизу; три стены, окружавшие ее с других сторон; скамейки, креслица и столики, разбросанные там и тут среди густой зелени. Маленькие деревья, пышные кусты и яркие цветы росли здесь в больших ящиках, в которые была насыпана черная, жирная, плодородная земля. Из ниш в стене свисали плакучие плети красивых растений: среди густой зелени виднелись темно-розовые цветки с длинными рыльцами. Стену оплел сочный плющ.

– Тут вы можете гулять, – сказала Марина. – Если надо, позовите меня, – и она указала на красную пуговку, которую нужно было тронуть пальцем. Алена уже делала так в своей комнате.

– А что делать-то тут? – спросила Алена.

– Как что? – переспросила Марина. – Гуляйте, ходите взад-вперед, смотрите на город, дышите воздухом. Вам сейчас это полезно – как можно больше гулять.

Алена развела руками.

– Но я так не умею, – сказала она. – Уж вы меня сразу с облака сбросьте, а безделье мне и в комнате надоело. Может быть, что-то надо. Может быть, полить иль там прополоть? Ведь за садом кто-то да ухаживает. Пусть я ему буду в помощь.

Марина сочувственно улыбнулась:

– Боюсь, он сам ухаживает за собой. Вот, – она вынула из ближайшего ящика что-то маленькое и блестящее, – эта штучка следит, чтобы растению всего хватало. Уничтожает семена сорняков и дает сигнал поливальной машине и машине, подающей подкормку. Она же включает опрыскивание листьев, для каждого растения свой режим. Извините, Алена.

– Ну, может, пол надо помыть? Столы протереть?

– Нет, простите. Ничего этого мы сами не делаем.

– Но что же тогда?

– А вы посмотрите телевизор. Хотите, я вынесу его сюда?

– Ой, нет, не приведи господь еще раз увидеть. Боюсь его до жути!

– А книжку почитать? Или вы не умеете?

– Читать? Умею, как же. Только мне уже давали книжку. Да там такое понаписано, что читать прямо стыдно! Вот если бы Священное Писание или жития святых…

– Жития святых? – Марина призадумалась. – Я попробую достать, хорошо? Только, наверное, не сразу. Надо еще подумать, где их взять. Но где-то ведь они должны храниться, правда?

Алена кивнула, и Марина ушла.

Алена проводила ее глазами, а потом, ступая осторожно, словно по тонкому льду, который в любую минуту мог треснуть под ногой, сделала шаг и другой по направлению к облаку. Хрустальная гора держала. Она не шаталась и казалась крепкой. Алена немного успокоилась и села в кресло.

Над головой ее колыхались узкие листья неизвестного деревца, впереди проплывали молочно-белые облака; пролетали изредка птицы. Алена просто сидела и смотрела, удивляясь, как, оказывается, сильно она успела за несколько дней соскучиться по небу, птицам и облакам. Губы ее шептали: «Ворона, две галки, стриж…» – а потом вдруг замерли, не смея назвать новый, вынырнувший из-за облака силуэт.

Финист приближался быстро. Сначала он парил в воздухе, потом крылья его сделали пару сильных плавных взмахов, он приземлился и повел своей птичьей остроклювой головой. Тут же все исчезло: и крылья, и клюв – и остался только он, такой, каким Алена его помнила.

– Ты! – шепнула она. – Здравствуй. Я так тебя искала!

– Здравствуй, – ответил он.

Алена встала с плетеного кресла, которое жалобно скрипнуло и качнулось, но шага вперед не сделала, осталась стоять на месте. Финист тоже стоял, смотрел на нее, не делал ни шага, ни жеста навстречу. Между ними сгущалось невидимое, но тугое и густое отчуждение.

Ах, как бы Алене хотелось, чтобы ноги сами понесли ее вперед, чтобы тело само потянулось к раскрытым объятиям, к горячему и ждущему сердцу… Но было по-другому. «И зачем же я шла, – думала Алена, – зачем мучилась и боялась, если мне теперь и подходить-то не хочется? Надо, надо подойти: и не холодность это, а просто время прошло, просто мы друг от друга отвыкли, просто…»

И Алена шагнула вперед. Финист вздрогнул и подался ей навстречу, раскрыл руки. Алена упала в них, прижалась щекой к его груди, уловила биение сердца. Но что-то было не так.

Алена отстранилась и взглянула Финисту в глаза. Взглянула – и словно укололась.

– Это не ты, – шепнула она, отступая назад. – Не ты! Это навья тебя околдовала, опоила. Смотри: глаза-то у тебя – мертвые…

Она сказала и заплакала неожиданно для себя, как девчонка, с рыданиями и всхлипами, и принялась утирать мигом покрасневшее лицо тыльной стороной ладони. И случилось чудо: на лице его медленно расцвела улыбка, яркая, как солнечный луч из-за грозовой тучи.

– Аленка! – сказал он и, когда она снова впорхнула в его объятия, крепко ее сжал.

Он удивился, увидев ее: в мечтах Алена вспоминалась совсем не такой. В его воспоминаниях не было у нее темных теней на лице, отекших щек, растрепанных, торчащих в разные стороны коротко остриженных волос. Андрею казалось, что раньше она была словно бы выше, и не такой костлявой, и плечи у нее не торчали так угловато и нескладно. И только когда она заревела, только когда слезинка повисла на ресницах, а солнце разбилось в ней радугой – только тогда он вспомнил свою прежнюю любовь к ней, сжал, стиснул, стараясь, чтобы она стала как можно ближе к нему, но… Но, как только бедро его прижалось к ее животу, Андрей сразу вспомнил о ребенке и о Ларисе. Он слегка разжал руки, опасаясь, что сдавил слишком сильно и что может навредить малышу. Андрей подумал, что не знает, как вести себя с беременными, стал ругать себя за то, что прилетел, что может ее разволновать, что от волнения с ребенком может случиться что-то нехорошее. И вдруг осознал, что волнуется вовсе не за малыша. Все мысли его в этот момент занимала жена. Он испугался, что Лариса, так жаждущая материнства, не получит своего ребенка, хорошенького, как та деревенская светлая девочка, какой он помнил Алену.

Словно камень упал с его души: Андрей сделал выбор. А Алена, почувствовав, что он снова стал холоден и далек, отстранилась от него сама.

– Ко мне, – сказала она, стараясь оставаться спокойной, – приходила твоя жена.

– Да, – ответил он, опуская глаза. – Лариса.

– Был бы ты околдован, – жестоко продолжила Алена, – прямо бы глядел, точно кукла; как будто видишь и не видишь.

– Наверное. Да, – снова подтвердил он, и тень его взгляда скользнула по ее лицу. Так тень вора в ночи скользит по слабо освещенной комнате.

– Выходит, ты ее муж не только по закону, но и по сердцу, по справедливости?

– Я… – начал он и замолчал.

– А как же тогда я? – продолжала допытываться Алена. – Выходит, зря я тогда шла?

– Нет! Нет! Не зря! Ты очень дорога мне, как сестра родная дорога! – Финист взглянул на нее, и она бросила ему прямо в лицо:

– Что ж, и спал ты со мной, как с сестрой?! Так?!

Он ничего не ответил. Тяжкая горечь поднималась у Алены в груди. Толчками, поднимая тошноту, ныл с самого низа живот.

– Уйти я хочу, Финист. Тошно мне от вас!

И тут он испугался. Он представить себе не мог, что Алена захочет теперь уйти, унести в животе их с Ларисой законного ребенка. Он, конечно, мог бы приставить к ней батальоны соро́к, мог бы вшить ей под кожу сотни жучков, но – боялся. Это было сродни паранойе: тяжкий, липкий страх снова ее потерять, снова оправдываться перед несчастной, раздавленной и разбитой Ларисой и остаться в конце концов и без нее тоже.

– Нет! – крикнул он, и эхо запрыгало, отражаясь от крыш. – Не уходи!

Алена вздрогнула.

– Опасно там, – Финист заговорил тише. – Ну как ты обратно не дойдешь? Да и мне приятно видеть тебя, разговаривать с тобой.

– А мне не хочется, – сухо ответила она. – Ни видеть тебя, ни разговаривать с тобой не хочется.

– Не уходи, – повторил он, и голова его снова превратилась в птичью, а за спиной распахнулись бурые крылья. – Поверь, так будет лучше.

Финист подпрыгнул, перевернулся в воздухе; хлопнули, ловя воздушный поток, его гигантские крылья, и он исчез как по мановению руки.

Алена осталась на крыше одна. Все вокруг стало настолько противно ей, что даже высоты она уже не боялась. Алена подошла к самому краю и, перегнувшись через ограду, глянула вниз. Земля отсюда казалась очень далекой – такой же далекой, как родной дом.

Вспомнились вдруг отец и сестры – и вспомнились с нежностью. Ведь даже если и натыкали они стекол в рамы, так только для того, чтобы уберечь ее, глупую, и от этого разговора, и от небесной тюрьмы, и от взглядов холодной красавицы-навьи. Вспомнился Варфоломей, и от этого воспоминания несильно щемило сердце. Раньше, когда Алена встречала его в деревне, ей казалось, что нет ничего хуже его грубоватых приставаний. Теперь же подумала, что расстроилась бы, если бы Варфоломей перестал приставать: в конце концов, она точно знала, что никогда и ничем он ее не обидит и, подставляя свои большие, пахнущие чесноком губы под поцелуй, никогда не поцелует насильно.

Но теперь Варфоломей был потерян для нее навсегда. Теперь для нее, бывшей невестой три недолгих обманчивых дня, надежды на любовь да на семью не было вовсе: кто бы взял ее теперь, опозоренную?

Да и просто вернуться домой, укрыться в комнатах большого дома под защитой отца, под опекой сестер было невозможно. Но не было ничего тяжче, чем оставаться безвольной пленницей холодной хрустальной горы.

Алена глядела в широко распахнутое небо, пытаясь разглядеть среди птиц непохожую на птиц черную точку. Ей так хотелось, чтобы Финист вернулся – не для того, чтобы назвать ее женой, но хотя бы для того, чтобы в память о трех коротких днях вернуть ей свободу.

– Зачем же ты держишь меня здесь, если уж я тебе не нужна? – шептала она, словно птицы на крыльях могли донести ему эти слова. – Зачем же мучаешь? Почему не отпустишь? Я не вернусь никогда, не потревожу и не побеспокою. Отпусти! Ну пожалуйста, отпусти!

– Он не может, – ответил вдруг кто-то. – Потому что ты носишь его ребенка.

3. Разрыв-трава

Позади стояла навья. И тоже вроде красавица; и тоже вроде неземная и привлекательно-странная, но – другая: с живой улыбкой и человеческим взглядом прозрачных светлых глаз.

– Я – Василиса, – сказала она.

– Ох! – Алена прикрыла рот рукой. – А Ваня-то твой не дошел. Потеряла ведь я Ваню-то!

– А я нашла. Ты не беспокойся. Я сама его сюда не пустила. А тебя вот задержать не успела, хотя, может, оно и к лучшему.

– Разве ж к лучшему? Как же может быть к лучшему такое мучение? – Алена сжимала губы, стараясь не заплакать.

– Зато ты знаешь теперь, – мягко заговорила Василиса, – как он к тебе относится. Иначе жила бы, думая: а вдруг еще любит? Верно ведь?

– Да, верно, – сказала Алена, и слезинка скользнула вниз по ее щеке.

– Но он не отпустит тебя, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Зачем я ему?

– Ты носишь его ребенка.

– Я? Ребенка? Да как же это можно знать? – Алена отерла слезу со щеки. – Живота ж нет. Да и женское прийти только должно еще.

– Ты мне поверь. Я знаю. Он хочет подождать, пока ты родишь, а потом отправить тебя домой, а ребенка оставить здесь, – Василиса говорила осторожно и медленно, как врач, сообщающий печальную новость.

– Как это? – Алена улыбалась глупо, словно блаженная. – Разве ж так можно? Это ж только навьи, домовые-банники детей крадут. А чтоб человек украл – так это же изуверство! Это как: у матери отнять? Точно он варвар или налетчик…

Алена лепетала, силясь подобрать слова, чтобы описать весь свой ужас, все неверие в то, что люди – особенно Финист – на такое способны.

– Так ты думаешь, кто такие – эти ваши домовые-банники, а? – спросила, нахмурившись, Василиса.

– Так кто? – Алена остановила на ней внимательный взгляд.

– Мы. Все мы: люди, которые живут в высоченных домах…

– Так вы таки не люди, Василиса? Не могу я разобраться никак.

– Люди. Понимаешь, очень давно, лет двести назад, все жили в таких городах. А потом оказалось, что всей этой красоты на всех не хватит. И тогда небольшая кучка людей оставила себе все. А остальных выгнала. Кто-то ушел в деревни, кто-то пытался остаться в городах, но дети их выродились в нечисть, которую ты видела по пути.

– Так и жили бы здесь, в своей красоте. Не совались бы к нам! – Алена сказала запальчиво, и Василиса увидела, как рука ее потянулась к животу, словно пыталась прикрыть его. Казалось, Алена осознала: там, внутри нее, уже живет крохотный ребенок, и испугалась за него.

– Мы не можем, – Василиса опустила глаза, и в ее взгляде Алена с удивлением увидела стыд: словно это сама Василиса воровала детей, убивала родителей, жгла дома, уничтожала посевы. – Они думали, что, отсекая вас от своих богатств, они убирают все лишнее и ненужное. Но оказалось, что без вас нельзя, без вас мы вымираем. У нас почти не рождаются дети, а из тех, кто рождается, большая часть слабоумные или уроды.

– И это значит, надо забирать наших детей?! – Вторая рука Алены тоже легла на живот.

– Нет. Но многие считают вас темными, необразованными варварами, годными лишь на размножение. Как из скота выбирают из вас тех, кого можно оставить на племя. Они думают, что вы – не люди.

– И что, все здесь – так?!

Алена в ужасе обводила глазами высоченные хрустальные башни, пытаясь представить, сколько в них может оказаться народа. Каждый человек представлялся ей злобным духом, навьей, нечистью, и повеяло на нее холодом, словно тысячи мертвецов разом протянули руки к ее живому, теплому животу.

– Нет, не все. Далеко не все, – ответила Василиса. – Богатых людей не так уж и много, а для того, чтобы покупать нужные вещи – всех этих змеев, всех этих коней – и чтобы оплачивать врачей и лекарства, и многое другое, нужны немалые деньги. Все остальные просто живут и работают – как и вы там. А если у них не складывается с детьми, они обращаются в «Добрый дом» – это такие люди, которые подбирают по дорогам бродяжек, ищут сирот в разоренных деревнях и передают в хорошие семьи.

– Но это же совсем другое дело. Это же дело доброе! Или я не права? Вот пусть бы так и было, и никому бы не было от этого худо! Наоборот, сироту призреть – дело доброе, богоугодное.

– Да, – Василиса говорила тихо, ей мешал стыд, – но в «Добром доме» нельзя выбирать. Кого дают – того бери. Дети там уже не маленькие. Их надо лечить, обучать, перевоспитывать: бродячая жизнь – нелегкая, ничему хорошему не учит. Это очень трудно. И потом, они ведь навсегда остаются для родителей чужими. А если у тебя есть деньги, ты можешь взять младенца, совсем крохотного, несмышленыша, воспитать его, как считаешь нужным, научить всему, чему хочешь. А главное, это может быть твой младенец, понимаешь? Вот и Финист точно знает, что ты носишь не просто какого-то ребенка, а его ребенка, его кровь, его продолжение, его бессмертие. Глядя на него, он будет узнавать себя.

– А я? А меня что же – просто выбросят?

Василиса свела брови, словно Аленин вопрос причинил ей сильную боль.

– Понимаешь, они считают, что женщины там, за кольцом, не способны задумываться, привязываться, любить, – сказала она, едва сдерживая слезы. – Они говорят: «Родит себе другого, об этом и думать забудет. Все равно у них дети мрут как мухи от болезней да от несчастных случаев. Они привычные». Вот так.

– Василиса, матушка! – Алена как стояла, так и рухнула вдруг на колени. – Спаси меня, милая! Христом Богом тебя молю, не оставь!

– Христом Богом, – улыбнулась Василиса и прижала руку к груди, где висел под платьем маленький оловянный крестик, а потом подняла Алену. – За этим и пришла. Пойдем, я отвезу тебя домой, в деревню.

Алена шагнула к двери. Руки ее все еще поддерживали живот, и ей показалось, что она убегает, унося с собой драгоценный сверток, припрятанный под одеждой. Однако через пару шагов она остановилась и задумалась, наклонив голову.

– Что? – спросила ее Василиса.

– Страшно, – ответила Алена, оборачиваясь. – А ну как Финист прилетит да ребенка моего заберет, а? Он же знает, где я живу. Чего ему стоит?

– Ну, – Василиса опешила, – давай я отвезу тебя в другое место. Хочешь, поехали с нами в Маслово?

– Так то же близко. А ну как найдет? Каково мне будет каждую минуту бояться? Смотреть на небо, вздрагивать, стоит тени пусть хоть от облака скользнуть по земле? С ума я сойду, Василиса. Или скрываться мне, как крысе в норе? Уехать далеко-далеко, где ни родни, ни души знакомой, да бояться нос высунуть из дома? Пойти на работы и каждую секунду тревожиться: как там мой ребеночек, под присмотром бабки чужой оставленный? Нет, Василиса, не смогу я так жить.

– Ну, тогда… – Василиса раздумывала, – тогда оставайся тут. Я попробую убедить Финиста…

– Нет! Не смогу я здесь, – Алена прижала к сердцу сжатую в кулак руку. – Мерзость тут изо всех углов. Иван небось рассказывал про сожженные деревни? Про змеев, про угнанных женщин? Как же жить среди этого? Как вы все среди этого живете? Человек, который людей за людей не считает, – он же хуже зверя.

– Я уйду, – ответила Василиса. – Я тут жить не буду. Многие уходят. Многим противно. Город пустеет…

– Ох, пусть бы совсем ничего от него не осталось!

Алена крикнула, да так сильно, что от крика потемнело в глазах. Она замерла, испугавшись раскатившегося меж домами отзвука, а Василиса задумалась и сказала:

– А ведь мы можем это сделать. Мы можем убить этот город.

– Лариса!

Андрей торопился домой. Он взбежал по лестнице, наплевав на лифт, в руках у него был огромный букет цветов. После разговора с Аленой ему вдруг стало легко и хорошо: появилась так необходимая прежде ясность, и заботы уплыли в прошлое, как уплывает в небо после праздника воздушный шарик.

Но в квартире царил сумрак. Света не было ни в прихожей, ни в комнатах – хотя Лариса терпеть не могла полутьму. Андрей опешил, остановился в дверях, почему-то так и не зажигая света, и только несколько минут спустя вдруг увидел ее, лежащую на диване.

«Спит», – была его первая мысль. Андрей подошел к жене, на ходу решая, укрыть ли ее тихонько пледом, а самому присесть на полу у изголовья, или отнести на руках в спальню? Однако тусклый свет, падающий из окна, блеснул, отразившись в ее зрачках, и Андрей понял, что глаза открыты.

– Лариса? Ты что? – Он позвал и прислушался, отчего-то уверенный в том, что ответа не будет. Но она ответила:

– Я просто лежу.

– Устала?

– Да. Очень.

– Вот, – не зная, что сказать, Андрей положил букет на диван возле ее лица.

– Красивые, – ответила она.

– Как ты можешь их видеть в темноте?

– Они хорошо пахнут. Приятно. Значит, красивые. Спасибо.

– Я хотел сказать тебе…

– Говори.

– Только ты мне нужна, Ларка. Понимаешь? Только ты. Ты прости меня, но я был сегодня у нее. Я ее видел. Она не нужна мне, совсем не нужна. И даже к лучшему, что она пришла, да? Мы можем теперь ясно видеть, как идут дела. За развитием ребенка следят лучшие врачи. А потом мы усыпим ее и отправим домой, к отцу, как будто ничего и не было. И никто в деревне ничего не узнает. Пропала девушка – потом нашлась. Бывает же такое. Может быть, ее леший украл! Или что они там придумывают в таких случаях?

Лариса кивала, мелко вздрагивали бутоны цветов, более темные, чем комнатный сумрак.

Андрей отодвинул бутоны в сторону, наклонился, коснулся губами губ. Она ответила: слабо, еле заметно, будто, замерзнув, только-только начала отогреваться.

«Это хорошо», – сказал себе Андрей. Он взял жену на руки и понес в спальню. Раздевшись, так и не включая света, они забрались под теплое одеяло, прижались друг к другу и лежали, обнявшись, пока не уснули.

После этой ночи Лариса снова стала прежней: улыбалась, шутила, радостно встречала мужа с работы. Впрочем, где-то в глубине ее души, под нежными улыбками, пряталась грусть, а Андрей пытался себя убедить, что это ему только кажется.

– Он ничего никому не хочет отдавать. Он слишком жадный – мой отец, – говорила Василиса. – У него в кабинете есть сейф – большой черный сундук, с замком, отпереть который может только он или мои братья. В этом сундуке – маленький овальный пульт, похожий на половинку яйца. Если ввести туда нужные цифры, отключится энергоснабжение города. То есть все вещи, которые есть у нас и которых нет у вас, – пояснила она непонимающей Алене, – перестанут работать. И людям придется отсюда уйти, потому что в Москву хлынут полулюди с окраин.

– И что, все погибнут? – с тревогой спросила Алена.

– Нет. Нет, думаю, никто не погибнет. Есть планы эвакуации на случай войны, есть оборудованные бункеры далеко от Москвы. Мы никого не убьем, и даже змеи долго еще будут ползать. Они заряжаются солнцем и ветром и выйдут из строя, только когда придут в негодность детали. Но, по крайней мере, их хозяевам будет сложнее. Им придется выживать и некогда будет устраивать набеги от скуки.

– И города вправду больше не будет? Он навсегда исчезнет?

– Думаю, навсегда. Рухнет энергосистема, сломаются машины, которые помнят о том, как все это должно работать. Перестанут ходить поезда, которые привозят в Москву металлы. Остановятся заводы, на которых делают вещи. Ты, наверное, не понимаешь меня, но поверь: они не смогут все починить. Им останется только разбежаться.

– А это яйцо… Если оно так опасно, зачем оно вообще?

– А! Это как раз к вопросу о жадности, – Василиса невесело усмехнулась. – Яйцо это сделали лет сто пятьдесят назад. Мой прадед сделал. Понимаешь, после того как этот город отделился от всех остальных, после того как появилась стена, здесь все еще царила неразбериха. Выяснилось, что в спешке о многих вещах не подумали, многого не учли. Все были заняты одним: как можно скорее наладить жизнь. Забирали оборудование из разрушенных городов, разыскивали людей, которых выгнали зря. Обнаружилось даже, что не хватает уборщиц, и в Москву возвращали самых простых теток, хотя раньше казалось, что они не нужны в городе. И вот пока все было так, пока царила в городе неразбериха, президент – это все равно что ваш царь – отменил выборы. Раньше он не мог бы править больше восьми лет, и на его место люди выбрали бы другого. Но все изменилось. Люди надолго забыли о выборах. А когда президент стал слишком стар, чтобы управлять, он назначил на свое место собственного сына. И нашлись недовольные. Они требовали возобновления выборов. Потом, устав от дипломатии, сделали попытку переворота. И тогда сын президента – мой прадед – и придумал эту кнопку. И сказал, что нажмет на нее при следующей такой попытке: чтобы победителям не досталось ровным счетом ничего. Вот так.

Василиса замолчала, а Алена смотрела на нее во все глаза. Ей вдруг показалось, что вот сейчас, с этого самого момента все вдруг пошло правильно.

– Ключ к сейфу – к ящику – знают братья. Думаю, и я смогу его узнать тоже. Самое сложное – пробраться к отцу в кабинет. Сможем ли? Не знаю.

Василиса с сомнением покачала головой, а Алена вдруг сказала – бодро и с хитрым прищуром:

– Через два дня идти надо. Купала через два дня. Все замки в этот день отмыкаются, коли так суждено, да коли слово нужное знаешь. А слово нужное за два дня узнать можно. Разрыв-траву бы найти, так и горя бы не было. Волшебная это трава, любой замок отомкнет.

– Нет, – Василиса улыбнулась, но слабо, будто бы через силу, – без травы обойдемся. Сами. А что через два дня, так даже к лучшему. Не успеем сильно струсить. Хотя – страшно мне, Аленка. Ужас как страшно.

Василиса смеялась. Ей было так страшно, что истерический смех сам рвался из горла, и ничего не приходилось изображать. Это был семейный ужин в больнице. Правда, без отца. Но ужинать с отцом они никогда не любили. Когда он присутствовал, Василисе и мальчикам казалось, что он запоминает их разговоры дословно, как если бы у него в голове был встроен диктофон для записи показаний. При отце они тщательно следили за своей речью.

А сейчас – отчаянно шутили и смеялись. Боренька – будущий президент, наследник и гордость – хохотал больше всех. Василиса смотрела на него и думала, как же все-таки он похож на отца: тот же рост, те же черты лица, да и фигура, в сущности, та же, только мяса на костях побольше и кожа белее.

Глебушка совсем не походил на брата и отца. Он был мягкий, не толстый, но рыхлый, словно бы даже бескостный. Губы его всегда маслянисто поблескивали, как будто он только что ел мясо с подливой.

– Это сексизм, мальчики! – повизгивая от хохота, проговорила Василиса. – Старый, добрый, не изжитый за века сексизм.

– Да нет никакого сексизма, господи-ты-боже-мой! – деловито возразил Боренька, и от того, как серьезно и рассудительно он это сказал, все трое зашлись в новом приступе смеха.

– Нет, ты докажи, – упрямо продолжил Боренька, отсмеявшись, – что в нашем обществе сохранился сексизм. До-ка-жи!

– А куда далеко ходить за примерами? – Василиса вскинула брови. – Вот мы тут сидим – три ребенка одного человека. За исключением пола нас ничто не отличает, ничто не ограничивает в правах. И что же?

– Что же? – весело хрюкнул жующий Глебушка.

– А то, что официальными наследниками считаетесь только вы, мужчины. А я – заметьте, женщина, – исключена из почетного ряда. Ну, Боренька, что скажешь?

Боренька фыркнул:

– Нашла пример! Да дело не в том, что ты женщина. Ты просто младшая, и шансы на то, что до тебя когда-нибудь дойдет очередь, ничтожно малы…

– Что ж, у Глебушки, значит, есть шансы? Он младше тебя всего на год. Вряд ли он намного тебя переживет. Да и отец пока еще никуда не собирается…

– Так я и говорю: ты и Глеб, мужчина и женщина – в равном положении.

– Ничего подобного! – Василиса вошла в раж. Ей нравилось играть с ними, нравилось вести разговор точно туда, куда ей было надо. – Глебушка, в отличие от меня, знает коды от сейфа и от пульта.

– Боже мой! – Боренька покачал головой. – Никто просто и подумать не мог, что тебе это вообще интересно. Ты же со школы занималась наукой и в политику не лезла.

– Может быть, меня просто от нее оттерли?..

– Кто? – Боренька недоуменно вскинул брови.

– Воинствующие сексисты!

– Васка, дурочка, ну что за глупости ты говоришь?! Ну хочешь, я спрошу отца, и он даст тебе коды?

– Ага, – Василиса отпила глоток обжигающе горячего чая, закашлялась, начала махать руками у рта, – знаю, чем это кончится. Он станет уговаривать свою маленькую девочку, чтобы я считала лапки жукам и не лезла в игру для больших мальчиков. Все останется как есть, и это лишит вас права отрицать сексизм как проблему.

– Да боже ты мой! – Боренька кипел от негодования. Он терпеть не мог ярлыков и всегда и всюду старался от них откреститься: так некоторые подолгу моют руки, не чувствуя достаточной чистоты без того, чтобы не намылить их пять-шесть лишних раз. – Вот тебе коды!

Он щелкнул кнопкой на наручном компе, набрал пароль, еще и еще один и быстро перекинул пару длиннющих цифр на компьютер сестры, а потом, резко дернув к себе ее руку, сказал:

– Дай! – И принялся запрятывать коды в невзламываемую глубь.

– Теперь ты довольна?! – раздраженно спросил он, закончив. – Теперь ты чувствуешь себя с нами на равных?

– Ага, – лениво протянула она. – Теперь я как вы… Ну, мужики, по текиле?!

И они снова взорвались долгим и громким смехом.

Купальская ночь была темной и звездной. Алена подошла к окну и открыла его. Она теперь ничего не боялась. Точнее, страх был, но он щекотал ей грудь изнутри, словно самое бесшабашное веселье. Дул холодный ветер, а звезды на небе и свет в окнах громадных домов слегка подрагивали, словно этот ветер колыхал пламя тысяч свечей.

Алена высунулась из окна, наклонилась над бездной и вздохнула полной грудью. Здесь были иные запахи, иные шорохи убаюкивали город, но сейчас она была с ними в ладу. Она чувствовала себя сильнее их, сильнее странной мебели, небывалых стен, ярко раскрашенных одежд, волшебной воды, и волшебного света, и еды, такой вкусной, что после обеда начинало тошнить. И все потому, что она была права, а живущие здесь навьи – нет.

Ночь Ивана Купалы всегда была для нее волшебной. Алена представила, как плывет над рекой туман, и как горят костры в сизой расплывчатой тьме, и как девушки негромко поют красивую песню, и как пахнут срываемые для венков травы.

Здесь, в городе, не было той красоты. Гора была мертвой, как и положено горе.

Дверь за ее спиной тихонько отворилась, и в комнату скользнула Василиса.

– Готова? – спросила она. Голос ее звучал тихо, словно березовые листья шелестели под ветром.

– Готова, – ответила Алена и заправила за ухо отрастающую прядь.

Они выскользнули в коридор и, оглядываясь, пошли вперед. Василиса вела Алену за руку, точно маленькую девочку, которая могла потеряться. Она то и дело смотрела на свою левую руку. Алена видела там слабое зеленовато-синее свечение, но не решалась о нем спросить.

Перед больницей их ждал большой черный конь с огненно-рыжей гривой, которая вспыхивала в темноте пугающими сполохами. Поехали они медленно: Алена попросила напоследок взглянуть на город, который скоро никто и никогда не сможет увидеть.

Все вокруг было серым, точно и вправду вырубленным в скале. Там и здесь сквозь камень пробивались одинокие деревца. Алене жалко было смотреть на голые их стволы и ровные, шарами подстриженные кроны. Мимо пролетали бесшумные тени, похожие на затянутые плотными холстинами лодки. Горели по сторонам яркие неживые огни, и люди сновали на их фоне черными густыми кляксами. Что-то негромко ухало и шептало. Алена вспомнила, как заблудилась однажды в лесу и едва не попала в самую топь. Тогда она до рассвета просидела на кочке, но так и не решилась ступить ни шагу. Все смотрела на болотные огни, слушала вздохи трясины и шорохи леса, а черные пни вокруг казались то ли людьми, то ли навьями и даже будто бы двигались… или это кружилась от страха голова…

Потом они нырнули в переулок, темный, как вязкая топь, проехали закоулками, такими узкими, что Алене казалось: конские бока касаются стен домов. Дома здесь были невысокие и пахли старостью, тленом и свежей штукатуркой поверх. Потом возник перед ними темный человек с чем-то блестящим и длинным в руках.

– Василиса Васильевна? – весело проговорил он. – Поправились?

– Ага, – улыбнулась она в ответ. – Сбежала из больницы. Надоели они мне! Все анализы норовят вынуть!

Охранник захохотал, сверкнув в темноте белыми зубами, и начал открывать ворота. Потом приостановился, замялся и спросил:

– Василиса Васильевна, а спутницу вашу вы сами на вход оформите?

– Оформлю, конечно, Сенечка… – Василиса мягко улыбнулась. – Не беспокойся. Это подружка моя, в больнице познакомились.

Сенечка открыл дверь, и конь, цокая копытами, въехал во двор. Василиса и Алена спешились. Василиса начала шептать что-то на ухо коню, а тот кивал головой, будто понимал каждое ее слово; Алена же разглядывала дом, но при свете фонаря видела только бледно-желтую стену да дверь из благородного темного дерева с искусно выкованной ручкой.

– Пойдем, – позвала Василиса, и они вошли внутрь. Здесь Василиса тоже перекинулась парой слов с охранником. – Папа дома? – спросила она.

Алена слушала их разговор, а сама молчала и старалась даже не шевелиться: Василиса объяснила ей, что каждое их слово и каждый жест видит и слышит каждый охранник. «Все, что происходит в Кремле, тут же передается на пульт охраны, – говорила она, а Алена кивала, хотя и понимала смысл ее слов смутно и приблизительно. – Исключение – президентский сектор. Отца трясет от мысли, что за ним будет подсматривать охрана. Все записи идут непосредственно ему. То есть он узнает, что мы там были, и увидит все, что мы делали, но будет уже слишком поздно, понимаешь?» Алена задумчиво пожевала губы. «Значит, – сказала она, – помешать Кощей нам не сможет, а дальше – трава не расти?» – «Именно так», – ответила Василиса.

Они миновали охрану и пошли богато убранными коридорами. Алена смотрела во все глаза: наконец-то она увидела в холодном каменном городе что-то человеческое, живое, правда, слишком уж для нее роскошное, режущее глаз. Вдруг Василиса остановила ее, схватив за плечо. Алена почувствовала, какие холодные, даже ледяные у нее руки, и испугалась вдруг, что поверила навье, нежити, мертвяку… Но рука тряслась от сильного страха – нежить не боялась бы так, не смотрела бы глазами, умоляющими отменить страшный поход.

Они приостановились всего на мгновение, а потом Василиса решительно свернула налево. Алена пошла за ней.

– Здравствуйте, Василиса Васильевна! – Охранник, сидевший в маленькой будочке, вскочил. – Какими судьбами?

– К отцу хочу пройти, Витенька.

– Так нету его, Василиса Васильевна. Он же в Токио улетел. А без него – сами знаете – не могу вас пустить.

– Витенька, – начала было Василиса и подошла поближе, словно бы для того, чтобы доверительным жестом положить руку ему на плечо, но из руки, стоило ей коснуться черной куртки, сверкнула зеленоватая молния, и охранник упал, тяжко повалившись на стул.

Алена едва сдержалась, чтобы не ойкнуть, и зажала себе рот рукой.

– Тихо! – цыкнула на нее Василиса. – Не бойся – оклемается.

Теперь, отрезав себе путь к отступлению, она стала решительной, жесткой и зашагала вперед по коридору уверенным, четким, почти военным шагом.

«Молодец, – думала про себя Алена, поспешая за ней, – нашла-таки разрыв-траву. Значит, правду говорили, что зашьешь такую траву под кожу, дотронешься до человека – и упадет тот замертво. И замо́к любой разлетится в пыль, любую дверь можно открыть».

Коридоры были пусты, но Алена точно знала, что охранники еще появятся. Она даже помнила имена тех, кто хранил самые важные купальские клады: Лаюн, Щекотун, Копша, Кладовик… И был вроде там кто-то еще, она не могла вспомнить, кто.

Они и появились, человек семь. Вынырнули из коридора. Или Алена с Василисой нырнули в следующий коридор? Напряжение было таково, что Алена не понимала, движутся ли они, или это коридоры заглатывающими змеями ползут навстречу.

– Василиса Васильевна? – удивился тот, что шел первым. – Вы как здесь?

– Меня Витя пропустил, – уверенно отозвалась она.

– Витя пропустил? Без приказа? А кто это с вами?

– А это, – Василиса двинулась вперед, слегка приподняв руку, и Алена снова начала ждать зеленой молнии разрыв-травы, – девушка, которую отец хотел бы видеть по приезде…

Сверкнула молния, потом – другая: Василиса обводила рукой полукруг, и охранники падали друг за другом. Наконец остался стоять лишь один, до которого Василиса не могла дотянуться так сразу. Дрожащей рукой он что-то дергал в своей блестящей трубке. Василиса засмеялась:

– Вот так и выстрелишь? В президентскую-то дочь? – И охранник замер, а она дотронулась до него рукой и тут же перешагнула мгновенно обмякшее тело.

Дальше пошли сплошь запертые двери, и Василиса открывала их одну за другой, без малейшего усилия, просто протягивая руку. Алена позади нее шептала заговор, чтобы разрыв-трава в Василисиной ладони не увяла, не потеряла волшебных свойств. Разрыв-трава не подводила: дверь за дверью открывалась перед ними в пустом, безлюдном коридоре, и только последняя, массивная, блестящая, темно-вишневая, продержалась чуть дольше, но наконец и ее невидимый запор с легким щелчком поддался траве, и они зашли в просторную темную комнату.

Что-то щелкнуло снова, загорелся свет. Алена шагнула вперед, вслед за Василисой, и ноги ее утонули в мягком ковре.

Перед ними был большущий стол, с боков – заполненные книгами шкафы. Алене они казались большими зверями, разинувшими зубастые пасти. А когда она отводила взгляд, ей чудилось, что массивные тени придвигаются ближе, а пасти шкафов сжимаются и распахиваются снова.

Василиса стояла перед столом. Он был огромен, как целое крыльцо, и блестел, будто был покрыт тонкой корочкой льда. Пальцы Василисы касались левого запястья, словно она пыталась разогнать кровь, нащупать биение сердца или разбудить зашитую в ладони траву.

Дрогнул лед над вишневой поверхностью стола, и крышка его раскололась пополам. Что-то мерцало в провале, как будто золотисто-красный волшебный цветок; увидев этот цветок, Алена наконец поняла, что здесь вправду спрятан великий клад. И снова Василиса принялась колдовать над своей рукой, касаясь ее плавно, словно нежных крыльев бабочки.

Послышалось легкое жужжание. Темный ларец того серого цвета, какого бывает река в плохую погоду, поднялся из недр стола. Замелькали на его крышке крохотные зеленоватые молнии, и крышка открылась. Дрожащей рукой Василиса взяла из него белое яйцо, будто бы разрезанное пополам: плоское сверху, полукруглое снизу. В бархатной подушечке, на которой оно лежало, осталась неглубокая вмятина. Посреди яйца темнело пятно, напоминающее испорченный желток. В желток же воткнулась тонкая, мерцающая, похожая на портняжную иглу полоска.

Василисина рука вспыхнула мерцающим синим светом, и свет потек к игле, которая словно разломилась на множество кусочков, будто вышивая по желтку пузатых мелких жучков. Желток вспыхнул и погас. Погас и огонь в Василисиной руке. Стало тихо. Снова воцарилась полутьма.

Василиса и Алена замерли, глядя друг на друга.

– Все? – шепотом спросила Алена.

– Все, – ответила Василиса, и голос ее дрогнул. Алена поняла, что не получилось ничего. Все так же горел в комнате мягкий зеленоватый свет, и все так же светились огни за широким окном.

– Пойдем. – Василиса протянула руку к окну. Снова замерцал мертвецкий свет на ее запястье. Он был слабым, словно бы уже на излете, на пределе сил. Окно щелкнуло, и рама открылась. Что-то сверкнуло в ночной темноте. Алена поняла, что к подоконнику тянется легкая серебристая лестница.

– Пойдем. – еще раз шепнула Василиса и стала спускаться вниз. Алена последовала за ней. Там, внизу, стоял огнегривый конь, и лестница, словно длинное узкое крыло, росла прямо у него из спины, а потом, когда они спустились, исчезла, словно ее и не было.

Они долго – Алене казалось, бесконечно долго – ехали шагом по узким уличкам до тех пор, пока не уперлись в глухую стену.

– Дальше куда? – шепнула Алена, но голос ее потонул в оглушительном грохоте. Полыхнул огонь, стена впереди разломилась, как буханка хлеба, и кирпичи крошками полетели на темную землю. Конь вдруг рванулся вперед, Алена от неожиданности стала падать и упала бы, если бы не уперлась плечами и затылком во что-то твердое позади себя. Она оглянулась в изумлении, но не увидела ничего, что могло бы ее удержать. Только дома, огни и дороги уносились назад со страшной скоростью, сливаясь в пестрые, сияющие огнями ленты.

Мир задрожал, он то возникал перед испуганным Алениными взором, то исчезал вновь, а потом оказалось, что это гасли и вновь загорались огни. Дома мигали тысячами глаз, выбегали на улицы испуганные люди. Кто-то закричал, залаяли ошалевшие от страха собаки.

Алена закрыла руками лицо.

– Им-то за что? – шептала она. – Господи, им – за что? Что же мы, Василиса, наделали? Не все же они изверги. Ведь не все? Их-то мы с тобой за что? Спаси, Господи, души наши грешные! Спаси и помилуй – не ведали, что творили…

– Молчи. Не плачь, – Василиса говорила твердо и уверенно. – Ничего плохого ни с кем не случится. Я очень на это надеюсь. Есть войска, есть план эвакуации для подобного случая. Все предусмотрено.

– А эти, черти с окраин? Полезут, детушек покрадут, убьют, снасильничают… Господи!

– Они побоятся, Алена. Слышишь: они побоятся лезть сразу. Они будут долго присматриваться. А когда осмелеют, тут никого уже не будет. Кроме, наверное, дураков, которые будут изо всех сил цепляться за жалкий умирающий город… Все мы с тобой сделали правильно, все справедливо. Все теперь так, как должно быть, – и Василиса замолчала, будто была уже не в силах уговаривать саму себя.

Они неслись по широкому полю, мелькнул в стороне огромный ветвистый дуб… А вот туманной стены Алена не увидела.

– Где стена? – спросила она у Василисы.

– Нет стены, – ответила та. – И города нет.

Алена обернулась. Небо на востоке светлело в предчувствии восхода, видно было, как колышутся под ветром травы, видно было пролетевшую по небу птичку – а города не было. Он стал чернее темной ночи, он темной кляксой расползся по горизонту, он казался гнилозубым провалом, смердящим ртом мертвеца… Алена заплакала.

– Ты чего? – мрачно, не оборачиваясь, спросила Василиса.

– Жалко их. Люди все-таки.

Василиса промолчала. На них надвигался пригород. Алена боязливо поджала ноги, словно боялась, что черти станут подскакивать к коню и хватать их, пытаясь стащить. Но черти с воем разбегались по сторонам. Хрустнула под копытом телега, мелькнул над головами ржавый, непонятно для чего нужный мост.

Огненная река за чертовым местом тоже погасла. И темный поток, убивший когда-то оленя, а теперь не страшный больше, замер на ней, притих.

Конь повез их медленно, обычным конским шагом, и Алена почувствовала, как исчезло сзади то твердое, чего она то и дело касалась головой, пока они мчались быстрее ветра.

Василиса совсем приуныла – Алена видела это по ее поникшей голове и по опущенным плечам. И она сказала, чтобы что-то сказать:

– Нашла ты, значит, разрыв-траву, которой двери открывать?

Василиса оглянулась и посмотрела на нее с улыбкой:

– Ну, наверное, нашла, раз все двери открылись.

– А теперь-то с ней что делать? Так и дальше она у тебя будет, или все, с купальской ночью и сила из нее уйдет?

Василиса задумалась и сказала потом:

– Уйдет сила. И трава, выходит, теперь не нужна.

Она поднесла правую руку к левой, дернула и, словно оторвав что-то, отбросила в кусты. Алене показалось, что это не было похоже на пучок травы, но спрашивать она не стала.

Да и некогда было спрашивать, потому что на краю поля, у старой заброшенной лачуги их ждал улыбающийся Иван.

На колу мочало…

Рассвет был уже близок, а Андрей все никак не мог уйти с работы. Несколько часов назад он звонил жене сказать, что задержится, и она ответила ему «ага» сонным и немного усталым голосом.

Он сидел за рабочим столом, зарывшись в документах по орнитоптеру. Пора было запускать его в массовое производство, но Андрею почему-то казалось, что есть в машине нечто неправильное, какая-то неучтенная опасность, что-то, за что придется потом отвечать. Он прочесывал документы уже не первый день – и не находил ровным счетом ничего подозрительного. Мало того, ни на секунду он не расставался со своими собственными крыльями. Даже сейчас, за рабочим столом, он не снимал рюкзака со спины.

Что-то случилось. Мигнул свет: раз, другой, третий. Мигнул – и погас. Только компьютерный монитор синим призраком мерцал в темноте над столом. Андрей выглянул в окно: город был темен от центра до самой стены, да и сама стена не мерцала больше снежной метелью в густой темноте. Он встал на подоконник, открыл окно и, расправив крылья, слетел вниз, на улицу.

Фонари не горели, темнели витрины. Только в окнах квартир трепетали крохотные язычки свечей.

На улицах собирались люди. Они переговаривались и показывали руками в разные стороны, словно свидетели, что пытаются сбить погоню со следа. Люди казались сизыми, будто скроенными из нескольких слоев сумрака, и только фары редких автомобилей возвращали краски их телам и одежде.

Паника поднималась медленно, накатывала ленивыми волнами и вновь стихала. Пискнул компьютер у Андрея на запястье: приказ о мобилизации. Он назначался ответственным за эвакуацию людей с какого-то участка… Андрей даже не вчитывался: пробежал глазами и закрыл письмо. Он думал только о Ларисе. Мысль о том, как виноват он перед женой, не давала ему покоя все последние дни. Но теперь он мог искупить свою вину, прилететь среди паники и хаоса, спасти ее, быть тем, на кого она сможет опереться.

Он взлетел в светлеющее, ядовито-зеленое небо и направился к дому.

В квартире было сумрачно, и только в ванной мерцал неуверенный, переливчатый свет. Там горели свечи. Их было десятка три: толстых, наполовину сгоревших, стоящих и на краю ванны, и на полу, и на полках. Они давали мало света: только прозрачные коричневые тени метались по стенам.

Лариса лежала в ванне, и Андрей окликнул ее. Она не отозвалась. Вода была странной, Андрею показалось, что на поверхности густым слоем плавают розовые лепестки. Он протянул руку: пальцы коснулись холодной воды. Никаких лепестков не было. И пахло не розами, а железом. Во рту разлилось кисловатое воспоминание о привкусе крови.

Андрей кивнул, словно соглашаясь с Ларисой. Ему вдруг показалось, что он давно знал: так и будет. Он хотел коснуться ее волос, погладить, попрощаться, но на полу, прямо под своей рукой увидел вдруг маленький белый прямоугольник: листок бумаги, прижатый свечой.

Андрей взял в руки листок и свечу и прочел: «Не могу иначе. Не могу отнять у нее, у Алены, ребенка. Она живая, она твоя жена, она очень сильно тебя любит. Прощайте. Будьте счастливы. Лариса». Андрей читал снова и снова. Свечу он держал близко, чтобы лучше было видно, и край записки начал тлеть, а потом загорелся. Огонь съел письмо целиком и обжег Андреевы пальцы, но он не выпустил бумаги, держал ее до последней секунды. А когда записки больше не было, когда исчезло, растворилось во времени последнее живое слово мертвой Ларисы, он сел на мокрый пол, обнял голову жены и остался сидеть, время от времени целуя ее мокрые волосы. Свечи гасли одна за другой, занимался рассвет, а ему было все равно. Наконец он остался один в опустевшем городе.

Посреди леса, бледный под ярким полуденным солнцем, горел костер. Волшебный конь с огненной гривой срывал траву и всхрапывал совершенно по-лошадиному.

Алена, Василиса и Иван сидели на бревне и поджаривали над огнем кусочки хлеба, насаженные на ивовые прутики.

– Домой? – спросила Василиса.

– Домой, – кивнула Алена, но глаз не подняла.

– Грустно тебе? – подал голос Иван.

– Да уж чего тут хорошего? Правда: сама во всем виновата. Что уж теперь?

– Боишься – застыдят?

– Да чего там – застыдят? Пусть стыдят. Они добрые: поворчат да и бросят.

– А чего тогда?

– Что ж: короткое у меня было счастье. Три дня всего и было. А больше не будет у меня любви. Сердце болит…

– По кому-то или так? – спросил Иван.

– Был там в деревне парень один – Варфоломей. Думала, не нравится он мне, гнала от себя. Замуж, говорила, не пойду. А как пошла Финиста искать, так все о нем думала – не о Финисте. Не была бы дура такая, вышла бы за него, детишек бы законных нарожала. Да идти бы не пришлось никуда, да страх такой терпеть. А хоть бы и пришлось: я бы и пошла, и все бы вытерпела. Лишь бы можно было вернуться к нему. А он и любил меня. Да теперь не возьмет – куда же взять, с чужим дитем?

И тут вдруг с хрустом раздвинулись ветки кустов. Белая фигура, похожая на медведя в мужицкой рубахе, пробиралась вперед.

– А возьму! – раздался голос, от которого Алена вздрогнула. Это был Варфоломей: веселый, он тянул к ней руки и улыбался во весь рот.

– Варфоломей? – Она вскочила, не зная, радоваться ей или нет.

– Алена!

– Так ты… Ты откуда?

– Я же шел за тобой, Аленка моя! Я же видел твоего этого: там еще, в деревне. Видел да зубами от злости скрипел. А что мог поделать? Подкараулил бы да убил – так возненавидела бы ты меня навсегда. Терпел я, Алена, да ждал, когда он сам наиграется. Видел, что любишь ты его крепко, а он – только так. Пошла ты за ним, а я следом пошел. Думал: не дойдешь, не найдешь, не сможешь. Думал: сил не хватит. А ты – вот ведь как – дошла да все их гнездо раздавила, как клубок гадючий.

– Значит, ты за мной шел? Значит, тебя я слышала?

– Меня, – Варфоломей смутился.

– И в ту ночь, когда волки выли? Это ты по кустам бродил, точно медведь?

– Ага. А волк один был. Я его на нож встретил, да оступился маленько, стукнулся головой там… А очнулся – этот вот с тобой, – Варфоломей кивнул на Ивана. – Я сначала думал пришибить его по-тихому, да не стал: все, подумал, защиты больше, если он тоже за тебя вступится. Боялся, конечно, что ты от Финиста на него перекинешься, а потом увидел, что не о тебе он думает. Ну и успокоился тогда, конечно.

– Значит, и хлеб после реки ты мне в сумку положил?

– Я, – Варфоломей покраснел, окончательно смущенный.

– И Змея он победил, – подала голос Василиса. – Расскажи, Варфоломей.

– Да чего там! Я же не специально. Я же просто в речку нырнул, думал под мостом проплыть, чтобы вы меня не заметили. А тут эта гадина. Поднимается со дна. Да струя такая сильная, что меня прямо за ним поволокло. Ну, испугался я, конечно. Руками забил, да вдруг – скоба под ладонью. Я за нее ухватился, да рядом другую нашел, да еще. Вынырнули. Думаю: не простая это гадина. Полез я выше и выше, долез до глаза. А за глазом смотрю – человек. Да и глаз вроде двери с окном. Я ножом его поддел – он щелкни да откройся. Ну влетел я внутрь, того-другого стукнул да выпрыгнул – в речку, конечно. Гляжу: ты тонешь. Ну я снизу подплыл да подтолкнул тебя к бережку. Но это так, немного. Ты бы и сама выплыла.

– Нет, Варфоломей, не выплыла бы. Спасибо тебе.

Алена не знала, как выразить свою благодарность, и, прижав к сердцу ладонь, согнулась в земном поклоне.

– Да будет тебе, будет!

– Нет, не будет. Не стою я этого. Подвела я тебя, понимаешь, Варфоломей?

– И не подвела ничего. А что с Финистом связалась – так с каждым может быть. Ты ж молодая совсем, глупая. А ум – он ничего, он придет.

– А ребенок-то как же? Чужой ведь ребенок.

– А ребенок тем боле не виноват. Его-то в чем винить, душу безгрешную? И сиротить его незачем. А потом: ты ж мне моих нарожаешь?

Алена покраснела и кивнула.

– Нарожаю, если женишься.

– Как придем домой, тут же женюсь.

Варфоломей обнял ее, Алена почувствовала знакомый аромат чеснока и лука, и аромат этот словно вернул ее домой.

– А в чертей, – спросила она шепотом, – тоже ты камнями кидался?

– Ну, – он снова смутился, – было маленько…

И она сказала:

– Спасибо тебе.

Они весь день и весь вечер сидели у костра, как в детстве поджаривая на ивовых прутьях тонкие ломтики хлеба, и смотрели на звезды. Отдыхали.

Не обращая внимания на росу, Варфоломей улегся на земле и, зевнув, сказал:

– Ну что ж, все теперь? Нечисть всю изничтожили? Не полезут больше навьи на православных христиан?

– Ну почему же? – Василиса положила голову на Иваново плечо. – Будут еще. Только меньше. А потом – потом да, сойдут, наверное, на нет.

– Хорошо, – Варфоломей протянул это слово и затих на минуту, на две; просто лежал на мокрой траве, слушая тишину, а потом добавил: – Спокойнее без них.

Но в тот же день случилось еще одно событие. Случилось на вечерней заре, когда первая звезда уже тускло сияла на небе.

Средняя Чмыхало, женщина, рожденная в семье, где никогда не выходили замуж, незаконнорожденная в седьмом поколении, была одна в своем доме. Она заложила дверь толстым брусом и замкнула ставни на окнах, а потом сбросила с себя одежду. Тела ее никогда не касалась бритва, но не росло на нем ни единого волоса.

Чмыхало не была красива: узкие плечи, сутулая спина, широкий отвислый зад. Но и раздевалась она не для того, чтобы любоваться на себя в большое, мутное зеркало, скрывавшееся за чистой белой занавеской. Чмыхало сунула руку за шкафчик, в котором хранились снадобья в аптекарских склянках, и выудила из щели стеклянную баночку с пахучим зеленоватым кремом. Она зачерпнула его четырьмя сложенными лопаткой пальцами и мазнула себе под мышками. Запах горящей травы разлился по темной избе.

– Получилось! – шепнула Чмыхало, и рот ее растянулся гримасой радости. – Травяной крем, седьмая незаконнорожденная дочь…

Она схватила растрепанное, с длинной ручкой, помело и, прыгнув в печь, вылетела из дома через трубу.

На деревню опустилась ясная, лунная ночь.

А ровно в полночь темное облачко прикрыло луну. Тень его скользнула по реке, медленно текущей неподалеку от того места, где ночевали Алена с Варфоломеем и Василиса с Иваном. Если бы кто-нибудь из них не спал, а смотрел на реку, то непременно испугался бы, потому что речная гладь, которой коснулась тень, вздрогнула, словно шкура животного, укушенного оводом. Вслед за тем лунный свет вновь тронул воду, но стал словно бы плотнее, и, уцепившись за него, из небольшого, нарушающего покойное течение реки водоворота, вынырнул белый прозрачный старик. Он выбрался на берег и пошел, прихрамывая и опираясь на самодельный посох. Стояло безветрие, но тщательно расчесанные длинные волосы и борода старика развевались так, словно ветер был.

Он подошел к людям, спящим у догорающего костра, прошел сквозь огонь. Искры взлетели к верхним веткам елей.

Дед Сергей склонился над Аленой.

– Благослови тебя Бог, внучка, – прошептал он и поцеловал ее бесплотными, прозрачными губами. Потом присел у костра, глядя на темное, в россыпях звезд небо. Пошевелил сотканной из тумана палкой тлеющие угли, и искры взвились вверх.

Дед Сергей посмотрел на Василису и Ивана. Они спали, обнявшись. На губах Василисы играла сонная полуулыбка. Она казалась счастливой. Дед Сергей грустно усмехнулся в усы. Он ясно видел все, что будет, знал, что впереди и голод, и мор, и народные бунты, и безысходность, и отчаяние. Он знал, что настанет момент, когда ей захочется домой, в несуществующую уже Москву, захочется поверить в портрет выдуманной матери, выпить с братьями коньяку, сходить с подругой в кафе. Избавиться от усталости, убившей любовь.

Алена вздохнула и перевернулась на другой бок. Варфоломей забеспокоился и положил на нее свою огромную руку, подтянул к себе, прижал. Дед Сергей нахмурился. Он знал и видел, что Варфоломей не простит, что был у нее не первым. Что к маленькой, беленькой, ясной, как солнышко, девчушке он никогда не будет относиться, как к своей, чем дальше, тем больше узнавая в ней черты чужого, один раз мельком в темноте виденного мужчины. Он видел, что будут тяжелые роды, болезни, страх за детей и особенно за первое, долгожданное, выстраданное солнышко… Видел ревность и рукоприкладство. Слезы, воспоминания о том, что было, и мечты о том, что могло бы быть. Жаркий шепот – самой себе, в подушку: «Зато все теперь честно. Все честно…» – и мысль о том, что, конечно, честно, но от этого не легче.

Дед Сергей видел длинную череду рождений и трудных жизней, полных отчаяния. И знал, что отчаяния могло бы быть чуть меньше, если бы все они знали то, что знал он. Дед Сергей видел будущее.

У него перед глазами была темная комната. Детская кровать, застеленная бельем с чудаковатыми зебрами. Зимний день за окном, звездное небо, луна и свет фар, бегущий по стене соседнего дома. В кровати лежала маленькая девочка, натянувшая одеяло до самого носа. Ее глаза испуганно блестели в темноте.

– Мама, – позвала девочка.

И мама, удивительно похожая на Алену, но только с совсем другими, белыми и пушистыми волосами вошла в комнату.

– Ты почему не спишь? – спросила она.

– Я боюсь Бабу-ягу. А она правда есть?

– Нет, нету. Не бойся.

– А была?

– И не было никогда. Ее придумали, чтобы пугать непослушных детей. А ты у меня послушная. Спи, малышка, не бойся.

– Ты со мной посидишь?

– Посижу.

Дед Сергей видел, как мама села на краешек дочкиной кровати, как наклонилась, чтобы обнять и поцеловать. И столько счастья было в этом простом движении, что искупило оно в один момент всю боль предыдущих, ранее живших…

Варфоломей заворочался, проснулся и вытаращенными глазами, с испугом уставился на бледно-молочный призрак.

– Чур меня! – зашептал он и замахал руками.

Пращур приподнялся, наклонился к Варфоломею, нахмурил густые, кустистые брови, погрозил ему пальцем, шепнул: «Смотри у меня!..»

– и исчез.

Content

Наталья Лебедева
Племенной скот

Зачин

1. Дед Сергей

2. Сафари

Часть I Финист

1. Перышко

2. Нечисть

3. Баба-яга

Часть II Лягушка

1. Иван-царевич

2. Игоша

3. Калинов Мост

Часть III Хрустальная гора

1. Огненная река

2. Разлучница

3. Разрыв-трава

На колу мочало…