Ричард Сенфорд

Зов

«И тьма звала другую тьму…»

Роберт Лоуэлл. Платан на берегу.

1

Взлетая вверх, замирая и резко падая вниз, как сосулька с крыши, железный штырь уходил глубоко внутрь. Удар был таким сильным, что штырь застревал. Выдернуть его можно было после раскачивания: вперед, назад и в стороны, наваливаясь и расширяя отверстие. Только тогда он поддавался.

Вечерний воздух в тени крыши источал прохладу. От пушистых пихт и елей тянуло ароматом смолы, а легкий ветерок приносил запах озера, чистый и ясный, словно звук вечернего колокола.

Еще один страшный удар. Однако никто не испугался, да и пугаться было некому: сторож уже уехал…

Старый дом молчаливо стоял в тени деревьев. Тишину нарушал только один звук. Он шел из-под козырька крыши и напоминал грубый шепот. Или чье-то тяжелое дыхание в телефонной трубке в бездонной тьме ночи. Или шипение, слетающее с пересохших губ. Или июльский вечер, устраивающийся на ночь в засохшей траве на опушке леса.

Некому было услышать этот звук, напоминающий рвущийся из сухого горла воздух, и некому было увидеть, кроме краснохвостого ястреба. Но там, где он кружил, на высоте двух тысяч футов, слышен был лишь свист ветра. А прямоугольник озера, далеко внизу, высвечивался обломком зеркала и отражался в его хищных глазах.

Он мог бы многое увидеть на лужайке вокруг большого дома, в густой и причудливой тени разлапистых пихт. Острые глаза ястреба заметили бы, как из темного квадрата тени под карнизом поднимается штырь, который затем глубоко вгрызается в одно и то же место в темном углу под темно-серой крышей.

Но ястреба привлекало совсем иное. От него вряд ли ускользнул бы взмах крыльев жертвы, со свистом режущих воздух. Он замечал мельчайшие подробности даже в лесу: по резкому шороху потревоженной листвы он узнавал о добыче задолго до того, как резким ударом настигал ее и повергал во тьму; он заранее ощущал на острие своего черного языка вкус теплой крови и тяжесть лишенного опоры обмякшего мертвого тела и видел окровавленный рот, тщетно ловящий воздух.

А штырь снова взлетает вверх и замирает на секунду в воздухе.

Удар. Еще удар. Глухой щелчок, как по пустому черепу.

Вот так. Теперь все…

По траве лоскутами распластались темные пятна. Задолго до того, как они слились с тенью карниза, штырь с большими усилиями был извлечен из отверстия.

Чьи-то руки вернули его на прежнее место, в поливальное устройство в центре лужайки, напротив домика сторожа. На прежнее место присоединили и шланг, который лежал теперь на той же аллее, как обычно извиваясь зеленой змейкой между старым домом и поливальным устройством. Но обычно этого никто не замечал.

В тени, отбрасываемой угловым навесом, кто-то примял и утоптал крестообразную выемку в земле. Чьи-то руки замаскировали все следы ударов. Все, кроме одного, — если бы были свидетели, они бы знали, какого.

Густеющие тени подкрадывались к дому с опушки леса, пропитанной дурманящим запахом пихт, опавшей хвои и сухой земли. Этот запах темным облаком сгустился вокруг стен старого дома, отдыхающего от дневного зноя в ожидании новых владельцев.

2

Дана облизнула пересохшие губы и посмотрела вниз. Горная дорога становилась все круче. Склон горы по левую сторону состоял целиком из гранитных плит, между ними, как корявые пальцы, торчали черные корни деревьев. Внизу, на обочине, аккуратными кучками лежали скатившиеся с горы камни, чем-то напоминая надгробные холмики. Озеро должно быть где-то справа, но его пока не было видно. Дана взглянула вниз, перед ней лежал поистине волшебный лес. Серебряные и бальзамические пихты возвышались вдоль дороги как сонные великаны. Когда они съезжали с горы. Дана увидела вершины тех же деревьев сверху. В открывающейся панораме было нечто мистическое и волнующее.

— Луи, да посмотри же! — Она подалась вперед и ущипнула его за ногу.

— Вижу, вижу. Ты, между прочим, должна мне говорить, где мы едем. На этих чертовых дорогах совсем нет указателей. Им, наверное, кажется, что все и так знают. Да, здорово здесь! — Луис выглянул в окно.

— Здорово, — сказала Дана и улыбнулась ему.

Неужели все это происходит с ними? Она покачала головой, запустила руку в волосы и растрепала их. Да, хорошо. Спустив ноги с сиденья, она углубилась в карту местности. Она знала, что меньше всего Луис хотел проскочить нужный поворот, как они уже проскочили кратчайшую дорогу на Таллак-Лейн и потом потеряли полчаса на дорогу обратно. Она продолжала изучать карту.

В последующие десять минут им не встретилось ни одной машины. Но Дана знала, что сразу за мостом через Лапис-Крик будет то, что им нужно.

— Вот!

Слева они увидели почтовый ящик на ярком желтом столбе. Согласно рекламной брошюре, этот ящик стоит на границе участка.

— Да, но где же указатель? — сказал Луис, когда они подъехали ближе.

— Сворачивай, да сворачивай же!

Луис повернул, и их окутал полумрак. Машина въехала на узкую и грязную дорогу, которая шла под покровом густых деревьев, кроны которых сплетались, образовывая подобие шатра. Через десять ярдов дорога поворачивала и скрывалась из виду.

— Ты уверена? — Перед тем, как свернуть сюда, откуда, казалось, уже не было дороги назад, он взглянул на нее. Дана неожиданно представила себе, что они едут по чужому владению, и что хозяин и его люди вот-вот заметят их и кинутся ловить. Успокоило ее только то, что, как правило, фантазии в жизни не сбываются.

— Да! — воскликнула она.

Они повернули, и машину стало чуть-чуть потряхивать, но это было даже приятно. Так обычно бывает при переезде с немощеной дороги на брусчатку. Немного дальше, за грудами щебня и широких каменных плит, деревья расступились и словно мираж показалась лужайка, оазис, освещенный солнцем.

Блеснуло солнце, и они выехали на лужайку. Узкая дорога вела через длинный двор вверх к дому.

— Смотри, я же говорила тебе!

— Да, ты была права.

На рекламном проспекте дом казался меньше. Всего два этажа, но благодаря высокой крыше Альпенхерст горделиво возвышался над садовыми постройками во дворе. Границу участка окаймляли высокие ели, которые подходили так близко к дому, что тень от них падала на западный флигель.

Дорога шла вдоль восточной границы участка, полукругом огибая дом. От нее отделялась аллея, ведущая к высокой парадной двери дома. Восточное крыло было коротким и одноэтажным и примыкало к основному зданию широким общим козырьком крыши. На ярком солнечном свете оконные стекла должны были бы ослепительно блестеть. Сейчас же полуденная тень приглушала этот блеск. Эта же тень упала и на ветровое стекло, когда Луис и Дана подъехали к дому и остановились перед входом. Черные крылья тени распластались над Альпенхерстом.

— Эй, что ты делаешь?

Дана вышла из машины и побежала во двор, но вдруг оглянулась и с детским восторгом посмотрела на мужа. Лицо ее сияло.

— Луис, да здесь просто великолепно!

Луис неторопливо вышел из машины и взглянул наверх. Ему тоже нравилось здесь.

— Да, впечатляет. А ты не ожидала? Давай займем все правое крыло. Тогда, даже если кто и приедет, мы их не будем видеть.

Дана глядела на дом. Особенно ее восхищали большие балконные окна. Она вспомнила слайды, которые показывали на презентации. Комната с романтичным названием «Утренний уголок» находилась в западном крыле. Слева от дома она заметила розарий. На слайдах он, правда, казался больше, но все-таки это был настоящий розарий.

«Один из немногих нетронутых и изысканнейших уголков мира», как говорил представитель фирмы «Алтос» на лотерее. Дана вспоминала, а взор ее тем временем уже мысленно бродил по просторному дому. Эдакая усадьба «Черный лес», со стенами, увитыми плющом, и тяжелой арочной дверью.

Четыре спальни наверху, слева от них комната для гостей, справа еще один балкон. Дана зажмурилась, открыла глаза, посмотрела на балконную дверь спальни и снова зажмурилась. На какой-то миг ей показалось, что за шторами кто-то есть. Но нет. Шторы висели неподвижно. Может быть, пролетела птица и ее отражение на миг появилось в окне, а может быть, ей все это просто померещилось.

— Ну что, может, все-таки зайдем? — предложил Луис, поигрывая ключами. Дана опять бросила взгляд на окно и пошла вслед за мужем. С чемоданами в руках они стали подниматься по широкой каменной лестнице. Замок высокой двери открылся с металлическим щелчком.

…В это же самое время дверь в задней части дома осторожно затворилась, и ключ в замке бесшумно повернулся.

3

Они вошли в дом, поставили чемоданы и стали осматриваться. Справа была гостиная с высоченным потолком, исчерченным темными деревянными балками. Лестница прямо перед ними вела наверх к черной стене, а затем разворачивалась и вела вниз. Окно в металлической раме пропускало достаточно света, чтобы рассмотреть изящную резьбу на окаймляющих лестницу темных панелях.

В гостиной стоял длинный, немножко продавленный, уютный коричневый диван, а напротив — два мягких стула. Между диваном и стульями располагался тяжелый кофейный стол, на котором лежала книга с фотографиями Апзеля Адамса.

— Это нам?

Кроме альбома на столе стояла большая корзина с фруктами. Дана подошла к столу и взяла из нее конверт.

— Это от «Алтоса» — Она протянула Луису карточку с фирменным знаком: «Алтос» приветствовал их в Альпенхерсте.

— Я знаю, что это там. Обязательно должно быть там. — И Дана пошла мимо лестницы к двустворчатым дверям, ведущим в западное крыло дома.

— Эта комната мне нравится больше всего. — Она повернула ручку и вошла в «Утренний уголок», — просторную уютную комнату, где у стены напротив двери стояли белые стол и стулья. Балконные двери выходили прямо на розарий.

— А я знаю, что я ищу, — прокричал Луис. И она пошла за ним в другую комнату. Кухня была старой, с высокими потолками, с множеством шкафчиков и полочек, с белым кафелем вокруг раковины, тяжелыми кастрюлями и сковородками над газовой плитой.

— Здорово! — Луис пересек кухню и открыл дверь красного дерева. Когда Дана подошла к нему, он уже включал термостат.

Они стояли в дверях сауны. Через несколько минут от камней в углу начал подниматься пар. Дана представила, что в лотерею они могли бы выиграть карманный калькулятор или цветной телевизор, — вместо этого они получили возможность бесплатно отдохнуть вдвоем в Альпенхерсте, в огромном доме с садом.

— Пусть посильнее нагреется, — сказал Луис, выходя и закрывая за собой дверь.

— Как насчет того, чтобы перекусить? Сейчас посмотрим, что тут есть.

— Что-нибудь экзотическое? Устрицы?

Луис пошел за Даной в столовую, и Дана не могла сдержать восторга по поводу ее великолепия.

Над широким столом висела причудливая люстра. В высокой горке стоял французский фарфор, а окна с затейливыми внутренними ставнями выходили на лес.

— С этой фотографии был сделан слайд, помнишь? — сказала Дана, вспоминая презентацию на конкурсе. Она стояла у стены напротив горки и разглядывала фотографии. Луис подошел к ней.

— Да, ты права. Это, кажется, одна из самых старых фотографий Альпенхерста. — Все фотографии были в темных рамках с длинными надписями внизу.

На первом снимке дом был запечатлен в своем первоначальном виде и, хотя он тогда был меньше, выглядел столь же внушительно. Вокруг дома стояли дамы под зонтиками от солнца и джентльмены с бакенбардами в светлых костюмах. Дана прочла надпись:

— «Альпенхерст был построен в 1897 году в качестве второй резиденции угольного магната П.-С. Марканда. В начале века Марканды принимали здесь летними вечерами гостей, за которыми в Агатовую бухту специально высылались кареты. До Агатовой бухты приглашенные добирались по воде».

Они подошли к следующей фотографии, очень похожей на предыдущую, только деревья на ней были темными, а восточное крыло носило явные следы пожара. Луис прочел надпись:

— «В августе 1919 года имение Альпенхерст пострадало от пожара. Пожарная команда из Лаписа и направление ветра спасли дом от полного уничтожения».

— А потом его восстановили. — Дана перешла к следующим фотографиям. — «Семья Хейз полностью восстановила восточное крыло и пристроила въездные ворота с навесом от дождя для удобства выходящих из карет гостей. Хейзы установили также металлические рамы в холле и на обоих этажах. При них пол первого этажа был выложен мозаикой из березы и дуба мастерами из штата Вашингтон».

— Пик Джекса, вершина Эхо, озеро Бумеранг, озеро Кровососов. Смотри, водопад Любовников. — Луис внимательно изучал карту местности. Жемчужиной Тахо было озеро с одноименным названием, растянувшееся на двадцать одну милю вдоль границы Калифорнии и Невады, многокилометровые пляжи и казино в южной части, и сказочно красивые горы за ними были круглогодичным раем для туристов. Вокруг большого озера местность пестрела названиями более мелких озер и горных вершин. Название «Водопад Любовников» позабавило Луиса, но в то же время ему бы не хотелось заблудиться в этой безлюдной местности. Зимой еще можно было послать сигналы SOS, выкладывая их на снегу ветками или камнями, а летом… Как ни странно, летом все было бы намного сложнее.

Мозаичный, — подумал он и посмотрел на пол. Геометрический орнамент из чередующихся пород дерева напоминал паркет, но был значительно причудливее.

Дана выглянула из комнаты на лестницу. Лестница ей не нравилась: от нее веяло холодом. Дана не могла объяснить себе природу этого ощущения. Впрочем, все это — плод ее фантазии. Именно так. Она все это придумала — и кого-то прячущегося за шторами в комнате наверху, и лестницу. А раз так, все это не страшно, все ерунда. Только… Стоп. Очнись!..

…Она очнулась. На этот раз сделать это было нетрудно: бездна еще не поглотила ее. Ей удалось удержаться на поверхности. Но Дана ощутила, что какая-то сила вдруг потянула ее за черту реальности. Она пошла к лестнице. Кажется, Луис прокричал ей вслед?..

Внимание ее привлек вид из окна. Этот неведомый кто-то мог подкрасться к дому со стороны лужайки. А может быть, он был не один. Кто-то мог позавидовать ее удаче и этому роскошному отдыху.

…Через длинный двор по направлению к ней шли те самые оборванцы из города, которых она видела утром, перед отъездом, когда они, замотанные в грязные одеяла, толпились у входа в дом, пропахший мочой. На их голых пятках были раны от побоев, полученных ночью, когда их швыряли из полицейских фургонов в тюремные камеры или в морг, прямо в лужи блевотины и дешевого красного вина. Сейчас они хотели сквитаться, только и всего. Шатаясь, они надвигались на нее, их было человек десять, и лица их были в струпьях. А тот, в рваном пальто, шедший первым, уже заносил руку…

— Тебе не кажется? — спросил Луис, проходя мимо нее.

— Что? — переспросила Дана, стряхивая с себя видение. Да что-то с ней не так.

— Я говорю, что здесь должна быть кладовка, а ты как думаешь?

Он уже открывал дверь рядом с лестницей. Сердце Даны учащенно билось. Чего еще раньше не было? Она точно знала, что чего-то не было, но чего именно? Стоп. Остановись. Мысли точно ненормальные!.. Да и она сама тоже. Пожалуй, она всегда это за собой замечала. Но от этого не легче. Даже наоборот. Она опять взглянула на окно и через него во двор.

Луис вошел в гостиную. Вдоль стены высокие книжные шкафы с книгами в твердых переплетах. Он отметил, что среди них были собрания сочинений Троллопа и Бальзака. Хорошо бы и Конан Дойла. На столике, окруженном стульями, стояли рюмки и графинчик с коньяком. Вдруг он услышал за спиной торопливые шаги Даны — она бежала вверх по лестнице. Луис решил узнать, в чем дело, и побежал за ней, перепрыгивая через две ступеньки. Наверху Луис повернул направо.

Первая дверь вела в спальню с изящным комодом и кроватью под пологом. Даны там не было.

— Луис! — В ее голосе, доносящемся из дальнего конца коридора, слышались страх и раздражение.

В восточном крыле была только одна дверь, она и была открыта. Это крыло было более темным: после полудня деревья загораживали солнце и оно не заглядывало туда. Луис направился к двери. По дороге он обратил внимание на окно с белыми шторами и красноватым восточным ковром. Красота ковра была заметна даже в полумраке. Но что это на нем? Пятно? Или чья-то тень?

— Где ты был? — Дана стояла у эркера, выходящего во двор.

— Обследовал окрестности. Я не знал, что ты здесь. — На ковре пятном лежала тень от комода и лампы. Всего лишь, и больше ничего.

— Луис, это все правда? Мы правда здесь?

Она потрясла его за плечи, затем повернулась и прыгнула на кровать. Широкая и роскошная кровать с пологом на четырех столбиках казалась не очень старой. Столбики на пять дюймов возвышались над огромным стеганым одеялом. Раскинув руки крыльями, Луис прыгнул на кровать и плюхнулся рядом с Даной.

— Мне кажется, будто я выиграл в лотерею волею идиотского случая и стал миллионером.

— Нет, просто так ничего не бывает. Ты это знаешь.

Дана сбросила туфли и закинула ноги на кровать. Луису нравилось смотреть на ее грудь под тонкой блузкой, из-под которой проступали упругие соски.

— На все есть причина.

Он начал поглаживать ее грудь.

— Мы, наверное, это заслужили.

— Вечером нужно затопить камин, — внезапно сказала Дана, садясь на постели и пристально глядя на камин в углу напротив кровати. Почему она это сделала? Почему отстранилась от него?

— Но ведь лето в разгаре.

— Вот именно!

Массивный камин в углу располагался прямо над камином в гостиной.

Дана опять легла и прижалась к нему. Луис успокоился. Конечно, сейчас разгар лета, и они действительно здесь.

Это начинало доходить до его сознания. Действительно, какая разница, что сейчас лето. Если Дана хочет разжечь камин, то надо разжечь, без всяких рассуждений. Нужно расслабиться.

И не имеет значения, что ему дали отпуск только на семь дней, то есть у него всего полторы недели, включая выходные, которые он и может провести в этом раю с Даной. А у нее почти три недели. Он, правда, договорился еще на одну неделю, но при условии каждый день звонить на работу и узнавать, есть в нем нужда или нет.

Он пытался уговорить себя, что завидовать и обижаться глупо. При определенной самокритичности все можно было объяснить тем, что в отличие от него Дана затратила значительно больше сил и времени, чтобы сделать себе карьеру. Другими словами, если бы он, как Дана, учился в Саттоне не одиннадцать месяцев, а три года, то и у него был бы трехнедельный отпуск. А сейчас у него только одна неделя и еще одна, со звонками.

— Хорошо, камин так камин, — согласился он. — Но давай сначала обследуем сауну.

— Давай только сходим за чемоданами.

— Зачем?

— Мне нужно кое-что взять. Увлажняющий крем. Он и тебе нужен.

— Хорошо. Лежи. Кто позже лег, тот раньше встал. Я все принесу, — сказал Луис, вставая с кровати. Он вдруг почувствовал прилив сил. И потом ему нужно было разобраться в собственных мыслях. К тому моменту, когда он принес чемоданы, ему это почти удалось. Зайдя в ванную, он открыл кран с холодной водой, ополоснул лицо и постарался избавиться от мысли, что его отдых будет недолгим.

По пути в спальню он начал снимать с себя рубашку. Дана распаковывала чемоданы, и на кровати лежали стопки белья.

— Луис, — она обернулась к мужу, — как ты думаешь, мне это идет?

И как всегда, ему понравилось, как она выглядит: ее искрящиеся в улыбке глаза, по-кошачьи изогнутые вверх губы и тело, всегда готовое к разминке. Она всегда была в хорошей форме, может, только чуть-чуть худая. И она прекрасно знала, что он думает о ее шелковой сорочке.

На лице Даны было знакомое задорное выражение. Она накинула ему на голову свою черную косынку и медленно повела ее по щеке вниз. Через минуту черная ткань уже гладила его грудь. Луис протянул руку, чтобы обнять жену.

Она опередила его и, схватив за плечи, повалила на кровать. Они смеялись и щекотали друг друга, потом она высвободилась из его объятий и встала посреди кровати на колени, медленно стягивая свитер. Он вспомнил, что бюстгальтера на ней не было. За свитером последовала рубашка.

Дана распушила волосы и хитро посмотрела на Луиса. Грудь у Даны была небольшая, но упругая и высокая. Иногда она душила духами ложбинку между грудей, и сейчас, уткнувшись в шелковистую и теплую кожу, он почувствовал знакомый запах.

Сегодня от нее пахло «Китайским дождем». Сосок под языком стал твердеть. Интересно, почему она пользовалась духами только в определенные дни? Может быть, она знала, что это должно произойти? Или сама создавала такую ситуацию? Как и сейчас, когда ее рука ласково гладила его бедро. И он был готов забыть обо всем вокруг, о звонках на работу и прочей суете.

Он привлек ее к себе, и они вместе откинулись на подушки. Он знал, что это доставляет ей удовольствие. Быстрым движением он расстегнул пуговицу на ее джинсах, а она расстегнула молнию на его джинсах. Тогда он тоже стал раздеваться. Они больше не раздевали друг друга, как раньше. И не потому, что исчезла романтика отношений, а потому, что так было быстрее. А иногда это было очень важно. Как, например, сейчас… Их губы встретились. Она легонько укусила его за щеку, потом сильнее. Он непроизвольно отдернул голову.

Дана лежала откинувшись на подушки, ее полураскрытые губы были капризно надуты, как у фотомоделей во время съемок.

В первую секунду близости Дана тихо застонала, а затем уже сама обнимала его за плечи, ласкала его грудь, то прижимаясь к нему, то отдаляясь.

Луис уже не думал о карьере и времени отпуска. Все это походило на блюз, и он играл этот блюз. Все эти негритянские старики были бедны, их обдирали как липку агенты, продюсеры и белые рок-музыканты, и все их богатство составляли песни и их мужская сила. Он, Луис, ощущал себя одним из них. И хотя все вокруг принимали его за представителя среднего класса — в душе он был блюзменом. Свободным от этой дерьмовой цивилизованности. Так, подружка, или нет?

В следующий момент Дана уже не лежала на подушках, а пыталась боднуть его головой и плечами, как сбрасывающий соперника борец. Ей не хватало веса, чтобы перевалить его, но Луис сам перевернулся на спину, и Дана оказалась на нем.

Сейчас она была в своей стихии, это было бесспорно. Ему не на что было жаловаться. Не так и плохо — вот так лежать и предоставлять ей делать всю работу. Однако и ему пришлось потрудиться, чтобы сдержать себя и продлить удовольствие. В этом Дана ему не могла помочь.

Луис не мог отвести глаз от жены. Больше всего его привлекала в ней способность терять контроль над собой. В постели это было еще заметнее. Красота ее была немного странной, и, когда он наблюдал за ней, ему становилось не по себе. Казалось, что ею движет еще что-то помимо страсти. Он не мог объяснить, что именно, особенно в тот момент, когда жар их тел и сила страсти сливались в одну взрывоопасную смесь.

Голова Даны покачивалась в такт: вперед — назад, назад — вперед. Казалось, что ее здесь нет, а Луис обнимает только ее исступленно извивающееся тело. Их бедра плотно прижались, и он почувствовал, что его уже уносит куда-то, и, сам того не сознавая, он последовал за Даной. Правда, он уже не смог ее догнать…

Обессилев, Дана замерла на нем, и они лежали молча. Эту стадию она называла «парение». Луису же казалось, что это, напротив, всплывание на поверхность, возвращение в спокойную небесно-голубую стихию.

Хотя он легко мог себе представить, как Дана парит в воздухе. А затем возвращается на землю с какой-то неведомой планеты, плавно опускаясь сквозь небесно-голубой воздух.

— Извините, но мне нужно поцеловать небо.

Еще некоторое время они лениво целовались. Наконец Луис высвободился из ее объятий, встал, включил дистанционным устройством телевизор и пошел в ванную.

«По сообщениям сейсмологической лаборатории Беркли эпицентр землетрясения находится около Ливермора, сила землетрясения составила 4,8 балла по шкале Рихтера», — доносилось из комнаты. Землетрясение произошло уже после того, как они уехали из города. В дороге они его даже не почувствовали. Да, порядком тряхнуло!

— Это они мне рассказывают? — подумал Луис. Но мысли его были далеко от землетрясения.

— Ты слышал, — крикнула Дана с постели, — почти пять баллов!

Не услышав ответа, она прокричала то же самое еще раз.

— Да, почти пять баллов, — повторил он, думая совсем о другом. Не смертельно, но где-то рядом. Он стоял перед зеркалом и изучал свою щеку: его беспокоил розовый след укуса, размером с передний зуб человека.

…Луис брызнул на камни водой, от них пошел пар. Дана стояла рядом, замотанная от груди до бедер в зеленое махровое полотенце.

— Сейчас отрегулирую.

Он подлил еще воды и плотно закрыл дверь. Запах красного дерева напоминал ладан. Дана забралась на лавку и протерла ладонью запотевшее круглое окошко. Луис сел рядом, их головы сомкнулись, и они стали вместе смотреть на улицу.

— Здесь очень красиво, — тихо сказала Дана. Рука ее лежала на ноге мужа. Окно выходило на задний двор. В свете затухающего дня ели были темно-зелеными, почти черными, тень от них закрывала всю лужайку.

— Я думаю, все будет хорошо — сказал Луис, массируя ее влажную между лопатками спину.

Дана слезла с мокрой лавки и повернулась к нему.

— Мне кажется, все будет великолепно, — сказала она.

— А главное, мы сможем наверстать время, проведенное врозь.

Дана развязала полотенце и стояла перед ним умиротворенная.

Луис слез с лавки, сбросил полотенце и встал рядом. От пара вся ее кожа покрылась крохотными капельками воды, которые маняще сверкали в приглушенном свете сауны. Они ощущали восхитительную близость, хотя тела их не соприкасались. Дана нежно улыбнулась и встала на цыпочки, чтобы поцеловать мужа.

Она вложила всю себя в этот поцелуй, сосредоточилась на нем, к своему собственному удивлению. Как правило, когда они целовались, она думала о чем-то другом. Ей это не нравилось, но что поделаешь, со временем все меняется.

И это вполне естественно. Но сейчас все будет по-другому. У нее есть время сосредоточиться, почувствовать вкус его губ, потереться о его совсем неколючую бороду. Сейчас ей хотелось продлить удовольствие, хотелось быть нежной, чтобы он понял, что она не утратила прежних чувств, что карьера не поглотила ее целиком и, что она не стала неврастеничной деловой стервой, хотя зачастую ей приходится жить в этом образе.

Она хотела вложить в эти поцелуи магическую силу, и ей казалось, что у нее это получится. Если поцелуи и могли остановить время, то именно здесь и сейчас. Они гладили друг друга, и ей нравилось, как растягивается удовольствие. Ощущение при этом было сродни «парению».

Если поцелуи могли остановить время, то почему они не могли повернуть его вспять? Она вспомнила их квартирку с садом в Миссии, когда они могли себе позволить поспать подольше. Нахлынули воспоминания об улице Герреро, где они жили: дети, кричащие в обеденное время, несущиеся с ревом в порт Долорес мотоциклы, открытая дверь в сад — пожарная лестница, и крыльцо серого цвета, и веревки с разноцветным бельем.

Тогда они работали в «Бизнес джорнал». Когда это было? Три года назад? Нет, она уже три года как работает в фирме Миуро Т. Улица Герреро была четыре года назад.

Куда исчез год? Они уже сотни раз задавались этим вопросом, но в 36–37 лет вряд ли на это можно ответить точно, можно только вспомнить, с какого момента ход времени перешел в бег, стирая границы между годами.

Они очень торопились жить, она знала. Не было времени остановиться и оглянуться назад. Только сейчас у них вдруг появилась такая возможность. Ничто не происходит случайно. Они могут понемногу возвращать упущенное время. Каждый поцелуй — это шаг назад.

Пользуясь чудесной возможностью, Луис и Дана сосредоточились друг на друге, предоставив событиям внешнего мира идти своим чередом. И им не могло прийти в голову, они ни на секунду не могли себе представить, что, спрятавшись в тени старых деревьев, через проделанное отверстие за окошком сауны за ними наблюдают посторонние глаза.

4

Брайен Томас закинул в рот еще одну виноградину и продолжал вести машину. Виноградина была такая же сладкая, как и первая. Вряд ли кто-нибудь заметит, что он отщипнул несколько ягод. Он же взял их не сверху, а из середины, где их отсутствие совсем не заметно. Он поставил корзину с фруктами на кофейный стол в гостиной, немного повернул ее и вложил маленький конверт между плодами киви и персиком. Когда он уезжал, корзина, как впрочем, и весь дом, была в полном порядке.

Стыдиться ему нечего. Он свою роль сыграл. Объект был на месте. Не поэтому он решил позвонить попозже. Просто ему хотелось отъехать подальше. Он хотел, чтобы их разделяло как можно больше километров этой уходящей вниз дороги, хотелось вначале выбраться из этого горного лабиринта и мрачного холода ветвистых деревьев.

Самые крутые участки дороги остались позади. Дорога спрямлялась. Брайен почувствовал холод под ложечкой и стал думать о том, что он скажет и что услышат. Он взял телефонную трубку и поехал медленнее. Ему так не хотелось слышать этот голос. И на то были веские причины. Он набрал номер и приложил трубку к уху.

— Алло, это Брайен. Они приехали.

Ни слова в ответ. Он понимал, что это была необыкновенная пауза, но смысла ее он не уловил. На другом конце провода рассмеялись.

— Да. — Старческий голос скрипел, как несмазанная дверь. До Брайена дошло, что это уже не новость.

— Твое усердие вознаградило тебя, — продолжал голос, — и твоя вера. Как ты понимаешь, теперь наша сделка заключена.

Каждое слово, казалось, весит пудовую гирю. Даже если бы Брайену и захотелось выйти из игры, было уже поздно.

— Да. — выдавил он, — скажите, когда…

— Когда придет время, ты узнаешь.

— Если бы я знал заранее, я мог бы лучше подготовиться. Я готов сделать то, что от меня требуется, и…

Он понял, что его уже не слушают. Какое-то время он вслушивался в тишину на другом конце провода. Дорога под ним неслась вперед. Брайен был на пределе. Он видел перед собой старика и ту самую комнату, где все глаза были устремлены на него. Глаза животных, глаза грызунов, глаза старика. Он вспомнил его руки с длинными пальцами, тяжелыми костяшками и желтыми ногтями…

…Завернутые в полотенца, Дана и Луис сидели на старом диване в гостиной. Еще не было девяти, но от долгой дороги, любовных ласк и сауны у них слипались глаза.

У Даны на коленях лежала книга фотографий с кофейного столика. Она пыталась перелистывать страницы, но не могла сосредоточиться.

— Может быть, на сегодня хватит? — спросил Луис, лениво улыбаясь.

— Как скажешь, милый.

Она положила книгу обратно на стол. Они устало поднялись с дивана. На столе остались остатки ужина — бутерброды с Пастерами из Геноа-Дели, что на северном побережье. Дана намеревалась было убрать все со стола.

— Стоп. Никакой работы. До утра, по крайней мере. — Он обнял ее за плечи и повел к лестнице.

— А может, не только до утра. Может, вообще не будем мыть посуду. Пароль «завтра». — Когда они начали подниматься по лестнице, он почувствовал, что она шла как-то неохотно.

— Что-нибудь не так?

— Все в порядке.

— Действительно? — Он настаивал и голос его выдавал волнение. Она знала, о чем он думает.

— Не волнуйся, все в порядке.

Он хотел так думать, и она не стала его разуверять.

— Я просто подумала о Ронде и Брайене. Может, надо им позвонить?

— Ну это уж точно подождет до утра.

Он снисходительно взглянул на нее. Тема была не нова. После выигрыша Дана испытывала вину перед Рондой и Брайеном. Ведь благодаря им Дана и Луис попали на конкурс. Если бы они не пошли тогда, приглашения пропали. В тот день родители Ронды отмечали тридцатилетие свадьбы, а за месяц до этого Брайен приобрел билеты на Мерс Канингам. Поэтому они предложили Дане и Луису воспользоваться приглашением. Они бы все равно не пошли. И все равно Дана никак не могла успокоиться. А вдруг они завидуют? Это так мучило ее, что она спросила Ронду напрямик. Дана ощущала свою вину. Луис, напротив, был счастлив, благодарен, о чем он им и сказал. Он был реалистом.

Называй это виной, старая мстительница, подумала Дана. Она прекрасно знала, как все начиналось. И хотя не совсем ясно, но видела, какие формы это приняло. В памяти все отложилось карикатурой или рисованной картиной. Мама. Она была слишком далеко, и Дана не могла видеть ее.

Она хотела бы ее разглядеть, но в ее воображении мать всегда казалась лишенной жизни, химерой и статуей. Дана видела ее стального цвета волосы и следы страданий на лице. А ее руки, все в отметинах. А закатившиеся красные глаза скорбя щей Марии. Хватит! Она сможет от этого избавиться. Матерь Божия, пожалей.

Дана и ее вина. Они были старыми друзьями. Неужели эти мучения только из-за телефонного разговора? Мама просила дать ей их телефонный номер в Тахо, и Дана обещала и теперь была уверена, что выполнит обещание.

С мамой она ничего не могла поделать. А вот что касается Ронды и Брайена… Было бы очень красиво позвонить им. И поддерживать отношения на такой ноте — как солидные люди. Ее психоаналитик одобрил бы такое решение.

— Я сейчас приду. — Она усмехнулась и проскользнула обратно в гостиную.

Ладно, какая разница, подумал Луис и стал подниматься по лестнице.

— Что? — спросил он, оглядываясь.

— Я ничего не сказала.

Она хотела было спросить его, что это был за звук, но передумала и, улыбнувшись, кивнула и сняла телефонную трубку. Нет, это не кашель и не вздох раздражения. Она услышала какой-то другой звук. Как будто кто-то пронзительно вздохнул пересохшим горлом.

Луис не улыбнулся в ответ, только внимательно посмотрел на нее и продолжал подниматься.

Дана держала трубку у уха и слушала ровный звук гудка.

Луис решил почистить зубы, пытаясь забыть об этом эпизоде. Он повернул старый медный кран, полилась вода. Такой холодной воды в городе не бывает. Дана будет делать то, что ей захочется, он это знал. Нет, не то, что захочется, а что она считает нужным делать. Так, вероятно, и должно быть. И нечего раздувать из мухи слона.

На секунду он задумался, стоит ли приглашать Ронду и Брайена. Они уже предлагали им приехать сразу после выигрыша в конкурсе. Тогда они это предложение всерьез не приняли, оно им казалось нереальным. Можно попытаться их еще раз уговорить. В Альпенхерсте на самом деле достаточно места.

Однако такие мысли и сопровождающее их чувство долга все равно оставляли неприятный осадок. Он достаточно хорошо относился к этим людям, но близкими они не были никогда. Между ними были принципиальные различия, из-за которых Луис постоянно ощущал свою финансовую ущербность. И хотя среди их друзей многие преуспели, однако это никак не отразилось на их поведении. Брайен и Ронда, напротив, никогда не говорили о деньгах, но их незримое наличие постоянно ощущалось. Луису казалось, что они участвуют в какой-то гонке и уже выбились из сил, но все равно бегут, движимые хитростью, злобой и неутолимой алчностью, хотя в гостиных и на вечеринках они держались спокойно, дружелюбно, лишь иногда выказывая нарочитое возбуждение, впрочем быстро сменяемое равнодушием.

Здесь было что-то другое. Ему не нравилось, как Брайен иногда смотрит на Дану. Луис знал, что она ему нравится, и в этом ничего плохого не было, но Брайен иногда не выключал этот взгляд вовремя, а это уже оскорбляло. И если уж быть до конца честным перед собой, именно поэтому возможный приезд Ронды и Брайена не вызывал у него большой радости. День-другой еще можно было вытерпеть, больше трудно.

Лучше об этом не вспоминать. Субботний вечер, подумал он. Их, вероятно, нет дома. Где они? В кино? Или танцуют в Фермонте?..

Дана стояла у угла дивана и считала звонки. Один… Она хотела, чтобы Ронда взяла трубку. Не то чтобы ей не нравился Брайен, но ей было проще разговаривать с женщинами. Это ведь естественно, верно? Два… Но с другом Луиса Томом ей было так же легко разговаривать, как и с его подружкой. Обычно после того, как первый лед таял, с мужчинами было легче разговаривать. Три…

А с Брайеном и Рондой все было иначе. Она вспомнила их последний обед вместе, когда они и передали им приглашения. Брайен проявлял к ней больший интерес, чем того требовали приличия. Дана чувствовала это и раньше. Он мог по-разному смотреть на нее, и иногда, думая, что она не видит, он бросал в ее сторону весьма красноречивые взгляды. И она вспомнила его взгляд, отразившийся в стеклянной дверце буфета, когда она выходила из гостиной за кофе в тот вечер. Четыре… Ответил автоответчик:

«Алло. Вам отвечает механическое чудо Брайена и Ронды Томас. Мы не можем подойти к телефону…»

Дана расслабилась, оперлась о спинку стула и стала ждать отбоя.

Она объяснила себе все очень просто: здесь невероятно хорошо, прямо как в раю. Может быть, они бы приехали, хотя бы на выходные? Повесив трубку, она почувствовала себя спокойнее…

— Как ты быстро, — сказал он.

— Их нет дома. Ночные пташки.

Хорошо, подумал он, но промолчал. Нетрудно представить себе, как бы им здесь было хорошо одним. Но будь что будет.

Лежа на спине, Луис разглядывал спальню. Потолок с деревянными покрытиями, бюро и шифоньер из темного дерева, камин, который они так и не разожгли, но еще разожгут — все это успокаивало. У них было завтра. Звук льющейся в ванной воды убаюкивал его.

В полудреме у него промелькнула мысль, что такая незатейливая деревенская жизнь была бы в принципе возможна. Только что для этого предпринять? Что сделать, чтобы остаться в этом доме? Уйти в строители? Выучиться на лесничего? Если он еще не слишком стар для этого. Неприятная мысль. И где бы они тогда жили? Уж конечно, не в Альпенхерсте, скорее в хижине у разбитой дороги.

Впрочем, сегодня это не имело значения, сегодня они были здесь. И будут просто спать в этой лесной глуши.

Вскоре Дана улеглась рядом и прижалась к нему. Сознание постепенно угасало. Ему показалось, что она приподняла краешек его сна и юркнула внутрь. Что-то сказала, он ответил, но уже через минуту забыл, что именно. Он ехал вверх по горной дороге, по обеим сторонам которой молчаливыми свидетелями стояли высокие деревья.

Они лежали в странной постели в большом беспорядочном доме, который, скрипя, устраивался на ночь. Через пять минут после того, как Дана легла рядом, они уже спали.

В городе, на улице Гоу, Брайен Томас прокручивал записи на автоответчике. Он повернул ручку громкости вправо, включил перемотку и затем воспроизведение. В глубине темной комнаты длинная серебряная шея лампы склонялась над подлокотником черного дивана из искусственной кожи. Матовый корпус стереосистемы отражал даже тусклый свет, подобно озерной глади в безлунную ночь, и этот отсвет лежал на низком треугольнике кофейного столика, стоящего перед диваном.

Слушая ее голос, он смотрел за окно, на ночную реку субботних огней, убегающих по улице Бомбард, и на белые здания района Марина, начинавшегося чуть дальше. Он слышал все, что говорила Дана, и даже больше. Даже ритм ее фраз, начинавшихся спокойно и плавно и затем убыстряющихся по направлению к новой мысли, умилял его. Это была ее обычная манера говорить. И эта интонация ей особенно шла и напоминала веселый перебор струн. Запись закончилась, он выключил автоответчик.

Душ, который он принял после долгой дороги, взбодрил, но сухой, как щепа для растопки, голос преследовал его и не давал покоя. Сказанные слова не уходили из памяти, отдаваясь ноющей болью. Вся надежда была на каберне. Сегодня он выпьет всю бутылку.

Брайен смотрел вниз, туда, где за Мариной и бухтой днем был виден Остров Ангелов. Он пытался направить свои мысли туда, где в окруженных водой горах живут олени. Пытался переключиться на приятное, но, увидев в темном стекле окна свое отражение, повернулся и вышел из комнаты.

Ронда стояла в спальне перед туалетным столиком спиной к нему, в длинной ночной рубашке без рукавов, доходившей до пола. Она расстегивала замочек серьги.

— Дана звонила. Сказала, что они добрались и там замечательно.

Ронда положила серьгу в шкатулку и начала снимать другую. Брайен подошел к своему туалетному столику, снял часы. Ронда начала напевать нечто похожее на колыбельную. «Тихо, малыш, не плачь». Брайен узнал мелодию. Затем он услышал, как она положила вторую серьгу к остальным драгоценностям и как щелкнула крышка шкатулки.

5

В воздухе было разлито благоухание. Трудно было определить, что это: запах озера или свежесть сосен и пихт. Во всяком случае, даже на значительном расстоянии от зарослей дубильной толокнянки он был терпким и сильным.

Она стояла на поляне в позе дикого зверька, готовящегося к нападению, — ноги слегка расставлены, голова высоко поднята, спина слегка выгнута, ветерок теребит волосы.

Даже издалека, из густых зарослей на опушке, был заметен изгиб ее крепких бедер под желтым хлопчатобумажным платьем, плотно обтягивавшим фигуру. Грудь слегка приподнялась вслед за поднятыми руками. От прохладного ветра соски набухли и проступили темными точками.

Розовый отсвет вечернего солнца заглянул на поляну и упал на нежный островок волос под мышкой. Мягкий, как кошачья шерсть.

Она присела и прикоснулась к одному из цветков, во множестве растущих на поляне. Флоксы и золотарник. Мужская ладонь не преминула бы дотронуться до упругих бедер и ягодиц, скрытых под желтой тканью, не прошел бы мимо и хищный зверь, подстерегающий в засаде свою добычу.

Она сорвала несколько цветков, для маленького букетика, больше и не нужно. Поднявшись, понюхала их и после некоторого размышления выбросила все, кроме одного. После этого она лениво направилась в сторону леса.

Посторонний наблюдатель был загипнотизирован ее немного ленивой грацией. Спрятавшись в зарослях, он вынужден был ждать, пока она дойдет до конца поляны. Там она остановилась и вколола цветок в волосы. И пошла дальше.

В лесу девушка с пурпурным флоксом в волосах осторожно ступала, выбирая дорогу на темном влажном ковре из листьев, расцвеченном солнечными пятнами.

Ей и в голову не приходило, что за ней кто-то может следить, что этот некто мог обогнуть поляну, пробираясь сквозь заросли толокнянки, и оказаться около того места, где она вошла в лес. Она не замечала, что жаркий взор устремлен ей в спину и язык нервно облизывает сухие губы.

В просвете между деревьями она остановилась. Желтая бретелька соскочила с плеча. Она повернула голову, плечи и стала медленно и любовно гладить себя по бедру. Так, вероятно, скульптор оглаживает мрамор. Преследователь же мучился необходимостью держать дистанцию, хотя ему хотелось приблизиться к ней, прикоснуться…

В кустах послышался шорох. Она резко оглянулась на звук, вся сжавшись. Затем отступила на шаг, затем еще на один, не отрывая глаз от кустов, в ожидании шороха.

Потом развернулась и побежала вглубь деревьев, огибая кусты можжевельника и старое кострище, огороженное камнями и с пятном черного пепла посередине. Шаги преследовали ее, тяжелые шаги по черно-красной листве.

Лес становился все гуще. Треск ломаемых веток заглушал грубое прерывистое дыхание. Она продиралась сквозь стену кустарника. Вдруг за кустами маленьким оазисом высветилась прогалина с кострищем и обгорелыми головешками.

Преследователь сократил дистанцию и был уже около кустов. Теперь разрыв между ними составлял примерно десять футов, но внезапно он зацепился ногой за корень, споткнулся и упал на колени.

Его жертва тоже остановилась, прислушалась. Страха больше не было, он как будто умер. Вместе со страхом из круглой кошачьей мордочки улетучилось всякое выражение. Лицо стало вялым и отрешенным, как у наркомана. Слегка подведенные карие глаза и широкие брови все еще влекли его, но, подняв глаза, он заметил в ее лице что-то новое — странное, дикое и неестественное. Он знал, что ему лучше удирать в лес прямо так, на четвереньках. Она манила его и чуть не лишила разума. С любым, кто встретил бы ее на теплой лужайке среди флоксов и золотарника, случилось бы то же самое. Но сейчас он успокоился.

Если он встанет на ноги, то сможет передвигаться быстрее. Он стал подниматься с колен. Ноги были как ватные, мышцы предательски дрожали. Его пенис, только что полный жизни, поник и сморщился. Девушка улыбалась. Что я здесь делаю? — подумал он.

Девушка шагнула к нему. Что у нее с глазами? Жгут огнем!..

…Он пытается выбраться из застрявшего лифта, глаза устремлены вперед, пытается освободиться от ужасного наваждения, чтобы не дать случиться тому, что должно было случиться и уже происходило. Он не мог шевельнуться.

Двери лифта распахнулись на берегу озера. Он лежал в кровати на задней веранде, в тепле, цел и невредим, четырех лет от роду. За высокими окнами, на противоположном берегу озера Святого Клера, за садом и молом, светилась вереница огней, похожих на маленькие черные бусинки.

Женщина была на расстоянии шага, ее терпкий запах окутал его. Бретелька опять сползла вниз, обнажив жилистые плечи.

За озером мерцали огоньки. Последнее, что он помнил, — это руку, резким взмахом выброшенную вперед. Холодные стальные пальцы мертвой хваткой сжали его горло. Пошатнувшись, он рухнул вниз.

Налитые кровью глаза женщины были широко раскрыты. Из стиснутых зубов доносилось шипение, а по подбородку струйкой стекала белая пена и капала ему на грудь. Он пытался вздохнуть и не мог, судорожно кашляя и захлебываясь собственной кровью.

Горло взорвалось страшной болью.

Он пытался замахнуться на нее, но она, перехватив руку, ребром ладони выбила локоть из сустава. Он повалился на бок…

Упершись коленками в его плечи, прижав к земле и шипя, она села на него верхом. Пена текла у нее изо рта и капала ему на лицо.

На мгновение она замерла, чтобы передохнуть. Неимоверная тяжесть ее тела придавливала его к земле, волосы ее растрепались, глаза налились кровью. Оскалившись, она потянулась к его челюсти. Пальцы мертвой хваткой впились в болевую точку на стыке шеи и уха и с нечеловеческой силой стали раздирать челюсти. Кровь брызнула фонтаном. Он услышал звук, похожий на треск разламываемой куриной грудины. Но звук, издаваемый им самим, был громче и смешивался с наполнявшим воздух животным дыханием.

Он знал, что звук шел из него самого. Это был всхлип, смешанный с криком, и он мог разбудить Дану. Хорошо, если бы она не проснулась. Луис посмотрел на жену. Она лежала спиной к нему.

Если крик и не разбудил ее, она все равно почувствует, что он сидит, опершись на локоть, тяжело дыша, как дикарь или просто как человек, оказавшийся случайно в незнакомом месте.

Он снова лег и прислушался к биению своего сердца, пытаясь успокоить его. Откуда, черт возьми, этот кошмар? Он давно не помнил, когда в последний раз видел сон, от которого просыпался в холодном поту.

Он попытался разобраться, что бы все это могло значить. Подавленный гнев? Нереализованная сексуальность? Но ведь прошедший день, напротив, был полон положительных эмоций. Как никогда, они с Даной вели себя весьма раскованно.

Так вот в чем дело, вдруг понял он. От того, что все было слишком хорошо, у него появился комплекс вины, и во сне он пытался наказать себя. Вполне логично, не правда ли? Возможно. Но как бы то ни было, настоящая причина не в этом.

Дана повернулась на спину. Он взглянул на ее разметавшиеся волосы, тонкий профиль. За нее он спокоен. Она значительно лучше справляется с ситуацией, чем он.

Начиная замерзать он натянул не себя одеяло и заставил себя закрыть глаза. Может, все дело в непривычной обстановке и новой постели. Скорее всего, так и есть.

Мысли Луиса перенеслись на поляну к девушке, но он отмел их и начал считать дыхание. Но прежде, чем снова заснуть, он тщательно ощупал свою шею в том месте, куда во сне впились страшные пальцы.

6

Утром Дана проснулась первой, и, когда Луис пришел на кухню, она стояла на стуле и изучала содержимое полок.

— Да, негусто! — Он повертел в руках полупустую пачку кукурузных хлопьев, оставленную предыдущими жильцами. Во время уборки коробку, вероятно, не заметили.

— По крайней мере, есть сухое молоко, — сказала Дана, слезая со стула с коробкой в руках.

Луис открыл холодильник.

— Нет, — сказал он, держа в руках банку с растворимым кофе, — только не это. Мне нужен настоящий кофе.

Он не хотел рассказывать ей, на что ушли три часа ночного сна. Не хотелось вновь переживать этот кошмар. Он старался придать своему голосу бодрость, но в глазах его затаилось напряжение.

— Можно съездить в магазин. Ты очень хочешь есть?

— А еще, — весело продолжала она, блестя глазами, — у нас пот что есть. — Она вплыла в «Утренний уголок» как Лоретта Янг, откинула затворы, открыла балконные двери, ведущие в розарий. — Пожалуйста. — Она отодвинула стул перед белым столом. Сопротивляться было невозможно.

Луис сел, и Дана подала ему кукурузные хлопья и растворимый кофе. Они ели и наслаждались восхитительным утром, капельками росы на пурпурных розах и траве. Сразу после завтрака он принес из машины карту.

— Если поехать влево на Таллак-Лейн, то до Лапис-Лейн будет около мили. Мы сворачиваем направо и едем прямо в город. Когда поедем?

— Закусил удила, да? — В голосе Даны слышалось раздражение. Они посмотрели друг на друга. — А почему бы тебе не поехать одному? А я бы отдахнула, позагорала немножко. Ладно?

Она подошла к нему и погладила его по груди.

Рука его скользнула ей под ночную рубашку.

— Ты так считаешь? Я буду скучать.

— Я тоже. Поэтому долго не задерживайся.

— Хорошо, я куплю продукты. Напиши, что нам нужно.

Луис пошел наверх за бумажником, а Дана составила список, куда включила только натуральные и полезные продукты, которые, по ее мнению, соответствовали ситуации: овощи, диетический хлеб, темное пиво, цыплята. Она хотела прибавить кускус, но подумала, что здесь о нем вряд ли знают, и записала вместо него рисовый плов.

Через несколько минут она стояла на крыльце и махала ему вслед. Машина покатила по дороге вниз и скрылась за деревьями.

Дану не покидало ощущение необычности происходящего. Дом был непомерно большим для одного человека. Она с трудом закрыла за собой тяжелую дверь и пошла на кухню, весело насвистывая.

Мыть-то было всего ничего. Две миски и две чашки. Здешний незатейливый быт вполне устраивал Дану. Она смогла бы так жить. Она сполоснула чашки и не отрываясь продолжала смотреть на воду, спиралью сбегающую в раковину. На металлическом ободке вокруг стока была надпись «пульвератор». В их квартире была похожая раковина, только она не помнит, было ли там название.

Она стала домывать посуду. Глупо, как глупо. Опять это наваждение… Подумав так, она продолжала зачарованно смотреть на струю стекающей вниз воды. Это ощущение появляется у нее всегда, стоит только подумать, что может произойти с рукой…

Дана живо представила, как сначала затягивает внутрь кончики пальцев. И струя воды стальной акулой вгрызается в ладонь. Совсем как вихрь. Если рука попадает туда, влекомая неведомой силой…

Опять это повторяется. Она чувствовала, как у нее немеют плечи и начинает кружиться голова. Нет, такое даже по ошибке не может случиться… Ну а если руку туда засунут силой — вот так, — схватят и затолкают в эту водяную мясорубку? Что тогда? Мама. Вот мама могла бы помочь, мама была сильной. Что, если руку будут держать силой, навалившись всем весом сзади? Будет ужасно много крови, струя из раковины забрызгает всю эмаль, изрыгая белые осколки костей и куски хрящей, белые и красные ошметки.

Дане показалось, что она падает куда-то: заглянула в сток и падает.

Дана потянулась к крану и небрежно закрыла его. Смогла же она это сделать, да и на минуту не сомневалась, что может. Это просто так, игра. Она пару раз встряхнула головой, вылила воду из миски и положила ее в сушилку.

Она еще не до конца преодолела страх, только и всего. Она обсуждала это с психоаналитиком. Она знала, что вполне может управлять собой. Мама не знала, что она может, но она-то сама знала.

Скоро ей в голову перестанут лезть против ее воли подобные мысли. Она добьется поставленной цели. Уже скоро. Дана пошла наверх. Поднимаясь на второй этаж, она поймала себя на мысли, что опять насвистывает.

В спальне она подошла к зеркалу, распушила волосы и с удовольствием отметила, что выглядит неплохо. И Луис вчера ночью это заметил. Но ночью все кошки серы. Разглядывая едва заметную сетку морщинок вокруг глаз, Дана подумала о том, что за эти два дня она даже помолодела, хотя, конечно, этого не может быть. А вот через денек-другой… Морщины и у Джейн Фонды есть, ну и что?

Она подтащила оба чемодана к ореховому туалетному столику, открыла их и принялась раскладывать вещи, помявшиеся в дороге. Где, интересно, гладильная доска? Она подумала о стенном шкафе около кладовки.

Раскладывая вещи, она опять вспомнила о матери и о том, что она обещала дать ей номер телефона. От этой мысли она разнервничалась. Ну-ка прочисть мозги. Открой ящик. Сложи трусики поаккуратней. Жаль, что нет сухих духов. Хорошо бы их положить в белье. Нужно обязательно купить в городе, как только она туда поедет. Если, конечно, они здесь имеются.

И опять вдруг какое-то странное чувство охватило ее. Ей вдруг показалось, что за ней следят. Хватит, хорошего понемножку, приказала она себе.

Она будет молодцом, если не обернется. Незачем ей туда смотреть. Каждый мог бы понять ее ощущение, когда кто-то пристально смотрит тебе в спину. Но ведь само ощущение совсем не означает, что за спиной кто-то есть. Ей нужно перебороть страх. Вспомни, взрослые всегда умели с этим справляться. Она представила себе, что, как бы невзначай, резко оборачивается и, не увидев никого, спокойно продолжает начатые дела.

А потом она вспомнила. Как, стоя во дворе, заметила колыхание штор на втором этаже. В главной спальне. Тюлевая штора вдоль всего окна висела у нее за спиной.

Страх сковал ее, и она резко обернулась. За спиной захлопнулась дверца туалетного столика, больно прищемив ей палец.

Шторы на обоих окнах висели не шевелясь. В открытую дверь ванной было видно, что и там пусто. Она была в комнате одна. Дана посмотрела на вмятинку от удара и пососала палец.

Потоки яркого утреннего света струились в окна, ложась теплыми отблесками на стеганое одеяло и красный ковер. Солнечный свет успокоил Дану. Она вспомнила, что из дома должно быть видно озеро, и выглянула из окна.

Возле дороги была оборудована купальня для птиц, которую она раньше не замечала: в ней барахтались две птицы. Похоже, это были юрки. А за вершинами деревьев, в которых скрывалась дорога, вдалеке у подножия холма, призывно сверкало озеро.

Между купальней и лесом Дана заметила лавандовую полянку. Сочная трава на солнце лоснилась, как бархат. И Дана не могла больше противиться искушению этого утра.

Она быстро разложила вещи, натянула джинсы и футболку, проверила в кармане ключи, закрыла входную дверь и пошла к лесу.

Носки ее спортивных тапок быстро намокли от росы. Обычно в восемь тридцать она была уже на работе. Там, в серо-бежевых лабиринтах холлов и кабинетов, ничто не напоминало об утренней росе.

Она шла осторожно, утопая в траве, потом присела и погладила ее ладонью. Ей нравился этот влажный и чувственный запах нагревающейся земли.

Дана поднялась и подошла к купальне. Издали купальня имела более привлекательный вид, как часто случается и с людьми. Весь цементный бордюр был заляпан птичьим пометом, а из воды тянулись вверх миниатюрные леса водорослей. Дана наклонилась и стала с интересом рассматривать купальню. Да, может, птичкам здесь и хорошо.

Затем она вышла на цветочную полянку. Своими бледно-лиловыми лепестками цветы походили на петунию, но она знала, что это другие цветы. Она различала розу, и лилию, и самые распространенные сорта гвоздики и ириса, потому что часто покупала их в маленьком магазинчике на улице Сакраменто. Но вот отличить георгин от цинии она не смогла бы. Надо поискать в кладовке справочники по полевым цветам и птицам. Потом недели через две она займется изучением деревьев. И когда они в следующий раз пойдут в поход, она уже чертовски здорово будет разбираться во всем. Луис будет потрясен. А еще лучше, если они вместе этим займутся — надо попытаться его заинтересовать.

Она наклонилась и сорвала несколько цветков. Солнце согревало ей спину. Вдруг около того места, где дорога сворачивала в лес, она увидела маргаритки. Маргаритки ей всегда нравились за неброскую скромную красоту. Она сорвала одну из них.

За поворотом дороги сквозь деревья пробивалось солнце. Воздух был наполнен дурманящими запахами земли, травы и леса. Луис вряд ли вернется в ближайший час. Поэтому сейчас можно не спеша осмотреть окрестности.

Она оглянулась и посмотрела на фасад дома. В балконном окне плотным белым треугольником отражалось солнце. Да, она закрыла входную дверь, это точно. Она поднесла букет к лицу и вдохнула сладкий аромат цветов. Затем вышла на дорогу, петляющую среди лесов.

Шорох слева напугал ее, и она вздрогнула. С дерева на нее испуганно смотрела серая белка. Дана помахала зверьку рукой. Белка в ответ взмахнула хвостом и застыла, внимательно наблюдая за Даной.

Дана вспомнила об озере. Кажется, оно где-то слева. Она шла по проселочной дороге, изрытой следами шин, и вышла на Таллак-Лейн. Узкая тропинка отделяла дорогу от канавы с листьями и прочим мусором. Весной эта канава служила водоотводом. Дана стояла на тропинке и смотрела на юг, туда, где деревья загораживали озеро. Затем повернула налево, где, по словам Луиса, находился поворот на Лапис.

Эта прогулка была настоящим приключением. В лесу прокричала сова. Дана продолжала искать озеро, а его все не было и не было. Она решила перейти на другую сторону и поискать просвет там.

У подножия холма среди этой первозданной тишины виднелись следы человеческого присутствия в виде банок из-под пива и газированной воды, пластмассовых бутылок. Под кустами вдоль шоссе валялись пластмассовые стаканчики, выброшенные на полном ходу из окон машин и не подвластные разложению. Они останутся здесь навсегда. Немного дальше мусор исчезал и начинался настоящий лес. Она осторожно ступала по крутой дороге. Затем дорога выровнялась. Деревья росли так густо, что сквозь них ничего не было видно. Под ногами была мокрая подстилка из листьев и иголок. Иногда в этой чаще встречались прогалины с валунами или следами мелких обвалов или упавшие деревья, которые Дана осторожно обходила.

Птицы весело перекликались между собой и время от времени с шумом перелетали с ветки на ветку. Подлесок становился все гуще. Она старательно обходила колючий кустарник. Не дотрагивайся до листьев, повторяла она себе. Всю жизнь прожив в городе, Дана все же знала, что такое ядовитый дуб.

Шорох в кустах справа уже не испугал ее. Рукавом майки она отвела ветку в сторону и посмотрела в образовавшийся просвет.

Так и есть. На маленькой полянке на бревне сидела белка, помахивая пушистым хвостом. Она принюхивалась и приглядывалась, а с того места, где она сидела, открывался прекрасный вид на окрестности.

Как только Дана вышла на поляну — белка спрыгнула и исчезла. Бревно, на котором сидел зверек, представляло собой широкий ствол поваленного дерева. Оно было освещено солнцем, и Дану охватило радостное возбуждение. Бревно поросло серозеленым мхом, и переступить через него, особенно с цветами в руке, было непросто.

Дана ступала осторожно, боясь поскользнуться. На нижней ветке сосны сидел дрозд и наблюдал за ней. Слева от него Дана заметила в зелени аккуратный туннелеобразный просвет. Сквозь него в середину поляны бил столб солнечного света.

Туннель был волшебным. Чтобы лучше видеть, Дана чуть-чуть наклонилась: в конце просвета блестело на солнце синее озеро. Из окна оно казалось ей несколько светлее. Дана замерла от восторга.

Темно-синий цвет создавал впечатление бездонности. Какая глубина у этого озера? Тысяча футов? А может быть, в некоторых местах и две тысячи. А что если на середине озера лодка перевернется и начнет тонуть? Может ли ее за час прибить к берегу?

Красота воды манила Дану. Она подвинулась еще чуть-чуть и увидела, как от берега отчалила моторная лодка и быстро устремилась вдаль, оставляя за собой белый шлейф пены.

За спиной раздался шорох.

Поначалу она пока не обернулась. Нечего из-за белок дергаться. А может, это птица, копошащаяся в кустах или траве. Шорох повторился, и Дана продолжала строить догадки.

В этот раз шорох был громче. И по самому характеру звука в кустах Дана почувствовала, что это не белка, а что-то совсем другое и гораздо крупнее…

Первое, что Луис заметил на шоссе, был указатель кемпинга Биг-Три. Вслед за ним начинался Лапис с вереницей витрин маленьких магазинов. Вот старый салун, за ним — магазин скобяных товаров, еще дальше — оранжевая эмблема аптеки.

С края тротуара лениво поднялась кошка и отошла на несколько шагов вглубь, когда Луис резко тормознул у обочины. Смотри, куда едешь, сказал он себе. Он все еще был под впечатлением сна. Никак не мог прийти в себя, забыть ночной ужас. Выпить бы хорошего кофе. Он сейчас многое бы отдал за чашку хорошего кофе из кофеварки. Через несколько кварталов его внимание привлекла вывеска «Супермаркет и кафе». Привлекло-то его, конечно, второе, он уже чувствовал во рту вкус кофе.

Когда он резко съехал к обочине, в душе его зародились сомнения. Было что-то необъяснимо убогое в этих чересчур желтых ситцевых занавесках и аккуратных зеленых стенах с коричневыми пятнами. Он подумал о прекрасном кофе, который подают в дорогих заведениях. Но все равно это лучше, чем растворимый кофе, сказал он себе, выключая зажигание и выходя из машины.

Луис сделал глубокий вдох и попытался повернуться к реальности. Здесь, в горах, так красиво, свежо и чисто. И здесь ведь тоже как-то живут люди. Он шел вслед за парнем с моржовыми усами, в полинялой майке с надписью Зи-Зи-Топ. На его бутсах наверняка были стальные набойки. Луис представил себя в таких бутсах, таскающим бревна или обгорелые чурки на просеке, пахнущей хвоей. В голову пришла мелодия «Попробуй походить в моих ботинках». Кто же это пел ее?

Господи, да он, кажется, стареет. У двери не было пружины, и он сам закрыл ее под треньканье маленького колокольчика. Это, по крайней мере, не было подделкой. И пахло кофе. Да, вспомнил, его зовут Джо Саун. Что-то он еще помнил.

Кафе было справа от магазина. Он увидел серые пластиковые столы, красные кабинки и длинную стойку с высокими табуретками. Он направился было в кабинку, но свободной не оказалось, везде сидело по два-три человека. Он подошел к стойке и сел неподалеку от широкой спины в майке с надписью «Корона». Человек в майке наклонил голову, чтобы лучше слышать соседа справа, тощего, как хворостина, в сдвинутой на затылок кепке с изображением бульдога.

— Ну вот, гляжу я на эти доски, а она спрашивает, что с ними делать. Ну а я чувствую, что от нее как от винной бочки… Сразу видно, накачалась… Ты сам знаешь, каково, если Джанет…

— Кретинка.

— Вот и я так говорю. А в тот раз, когда она меня попросила за ее птичками посмотреть. Приехала ночью, а сама на ногах не держится… И говорит, почему у одной птички синяк на шее. А я откуда знаю, почему птичка померла. Может, вирус какой…

— Что вы хотите? — спросила Луиса официантка, блондинка со светло-карими глазами. Совсем молоденькая, наверное, еще школьница. Тушь на ресницах. Луис бросил взгляд на подведенные глаза. Воспаленные. Белая пена на губах. Он откашлялся.

— Кофе, пожалуйста.

— Больше ничего? — в голосе чувствовалось неодобрение.

А может, стоит позавтракать? Как там со временем? Он вдруг остро почувствовал, что скучает без Даны. И вообще, сидеть одному в этом задрипанном кафе… Однако есть хотелось. Прямо перед ним была витрина с булочками.

— Это молочная булочка?

Она кивнула. Он тоже кивнул, и она поставила перед ним тарелку с булочкой внушительных размеров и покрытой глазурью. Затем кофе. Обычный ресторанный, но вполне сносный. Кофеин и сахар влили в него жизнь. Он опять подумал о том, что пора возвращаться.

Время. Разве оно имеет значение? И деньги тоже, и то, что Дана зарабатывает больше, чем он. Раньше они получали почти одинаково. Но на его зарплату школьного учителя не разгуляешься.

— Это не та профессия, с которой можно спокойно дожить до старости, — признался ему Сэм Вутен на вечеринке по поводу окончания учебного года. Он уже накачался и говорил запинаясь, но Луис знал, что мешки под глазами и циничная усмешка на губах не от выпивки. Сэма до этого довели самоутверждающиеся упрямые недоучки с орущими на задней парте радиоприемниками. Тупые фанаты Принса и Дет Вайпер или еще кого-нибудь, кто в моде. Преподавание в школе — все равно что война, только за риск здесь не платят. Да, до старости тут не дотянешь. Уж если Вутен, преподавая историю, так говорит… Сам Луис с этим не сталкивался. Резкое сокращение расходов на образование. И какое сокращение! Учителей требуется все меньше и меньше. Особенно по некоторым предметам, например, по английскому. Тогда, держа в руках уведомление об увольнении, он осознал несколько простых истин, а именно, что английский лучше преподавать в Японии и что продолжать заниматься этой работой равносильно самоубийству.

Дана всегда поддерживала его. Она не очень-то стремилась иметь свой дом. Он хотел. Приобретение недвижимости в штате Калифорния требовало приличных заработков обоих членов семьи, но со временем цена на недвижимость неизбежно поднимается.

Поэтому он решил сменить профессию. И сейчас выбрал новый путь, вот так — человек тот же самый, а путь новый. В конце концов, так будет лучше. Он должен был постоянно себе напоминать об этом.

Он скучал без нее, сидя здесь, в баре. От скуки он разглядывал стену за стойкой: эмблема Дос Эквис, полка со спортивными трофеями, и около витрины с булочками фотография мужчины и двух его детей, разглядывающих большой диск на стене. Луис прищурился и прочел текст под картинкой: там говорилось о календарях — юлианском, майя, ацтекском. Этот диск был календарем майя. Надпись гласила: «Дни наши сочтены». Не надо мне об этом напоминать, подумал он. Но тем не менее, все так. Это всех волнует. Но он не будет волноваться. Ему просто нужно немного сбавить темп.

Он стал читать список продуктов, которые Дана просила купить. И когда официантка с подведенными глазами предложила ему еще кофе, он кивнул. Почему бы нет?

Дана присела и стала всматриваться туда, откуда, как ей казалось, раздавался шорох. Определить точно, где находился источник звука, было не просто. У нее за спиной был холм, поросший густым низкорослым лесом, она наклонилась сначала в одну, потом в другую сторону, но ничего не увидела. Она присела на бревно и для равновесия оперлась о него свободной рукой. Неожиданно рука провалилась в густую мокрую массу полусгнившего мха и лишайника. Дана инстинктивно отшатнулась и, шагнув назад, поскользнулась и упала рядом с бревном.

Шорох повторился. Срочно беги назад, на дорогу, — мелькнула мысль. Из этих зарослей, в которых кто-то притаился, назад на Таллак-Лейн.

Спокойнее. Может быть, это всего лишь олень. Видели же они вчера оленя, когда проезжали мимо Траки. Совершенно логично. Шорох возобновился.

Она поднялась на ноги. Сердце выпрыгивало из груди. Нужно возвращаться на дорогу — но шорох доносился откуда-то с вершины холма, в этом она совершенно уверена. Пауза. Она прислушалась. Но тот, кто был в кустах, не хотел себя выдавать. Тишина. В ее голове пронеслась мысль, что все это похоже на какой-то голливудский фильм. Куда подевались птицы? Она прислушалась, но не услышала их голосов. Может быть, она их распугала? А если не она, то кто, кто был на вершине холма?

Дана побежала. Чтобы не привлекать внимания, она решила бежать через лес. Перепрыгивая через торчащий корень, она ударила ногу, а врезавшись в дерево, ободрала костяшки пальцев и помяла цветы. Она бросила букет на землю и стала продираться сквозь кустарник.

Она больше ничего не слышала. Почему шорох не повторяется? По крайней мере, тогда бы она знала, где враг. Не останавливаться! Ветви деревьев перегораживали ей дорогу. Черт с ним, с ядовитым дубом. Но где же, наконец, дорога?

— Волки, говорю вам, волки.

— Но, миссис Чини, здесь уже не осталось волков, — успокаивал бакалейщик пожилую даму, стоявшую в очереди в кассу.

Луис услышал обрывок разговора, когда брал бумажные полотенца с полки в конце прохода.

— Но я же слышала, Айк. Я совершенно уверена. И не исключено, что как-нибудь ночью они забредут в город. Если проголодаются. Мистер Чини всегда говорил, что от волков всего можно ожидать.

Луис увидел, как Айк усмехнулся, переглянувшись с мужчиной, стоявшим за миссис Чини, тем самым, худосочным, в кепке с бульдогом. Миссис Чини уложила пакет с продуктами в сумку на колесиках и направилась к двери.

— Волки коварны. И злы. Они обхитрят кого угодно. Вы еще в этом убедитесь.

Она еще продолжала что-то бормотать, выходя из магазина. Дверь захлопнулась одновременно со звоном колокольчика.

— Динь-дон, — сказала кепка с бульдогом. Айк усмехнулся в ответ.

— Их давно здесь нет, волков, — продолжала кепка, и Айк согласился.

Есть.

Исчезли или нет, но Луис заволновался, так как Дана была дома одна. Но ведь волки на дом не нападают.

Он взял бумажные полотенца, положил в тележку банки с пивом и пошел к кассе. Он накручивал себя без причины. Это все кофеин. И этот сон. Надо возвращаться.

Луис заплатил за покупки и пошел к выходу. Вдруг что-то привлекло его внимание в просвете желтых ситцевых занавесок. На тротуаре, между магазином и его машиной, стоял высокий мужчина. Он был не молод. Высокая угловатая фигура, черные пряди волос с проседью. Он стоял, не сводя глаз с «пежо» Луиса. Неужели его машина такая уж диковинка в Лаписе? Луис под мал, что, когда он подойдет к машине, человек либо отойдет, либо заговорит. Стало почему-то тревожно. Это все из-за сна. С толкнул дверь и вышел. Дверь за ним закрылась, и старик, как по команде, пошел в противоположном направлении.

Пока Луис укладывал покупки, заводил машину и пристегивал ремень, старик исчез из виду. Очевидно, он заглянул в один из маленьких магазинчиков, а может быть, в салун. Луис развернулся и поехал обратно.

Он представил себе Дану в сауне накануне вечером, а потом в постели. Ему было приятно возвращаться домой. Он так увлекся воспоминаниями, что чуть не проехал на красный свет. Резко затормозив, машина остановилась впритык к пешеходной дорожке. Луис огляделся и опять увидел старика. Его негнущуюся фигуру на обочине. Старик, казалось, собирался переходить улицу. Он стоял, внимательно глядя поверх белых полос на его машину У Луиса сжалось сердце.

Сзади ему сигналили. Он посмотрел в зеркало и увидел сзади туристский автофургон. Наверное, из кемпинга, подумал он, и кемпинга «Большое дерево». Подняв глаза, он увидел зеленый свет.

— Черт, — пробормотал он и нажал газ. А через несколько минут мысли о Дане полностью изгнали из головы образ неприятного старика.

Загребая ногами листья, Дана, запыхавшись, вбежала на холм. Вокруг стояла тишина. И было нечто зловещее в этой тишине. Обогнув куст, она застыла от ужаса — крик вырвался у него из горла. Сразу за низкорослым кустарником она споткнулась о нечто, притаившееся там. Пытаясь удержать равновесие, она опустилась и непроизвольно задела этот съежившийся комок.

Она упала, ушибла плечо и покатилась вниз. На счастье, путь ей преградил один из ближайших кустов.

Какое между ними расстояние? Шесть футов? Или меньше? Если уж на то пошло, она согласна ползком пробираться через кусты и корневища. А что у нее за спиной? Лежа на животе, вся в грязи и сосновых иголках, Дана непроизвольно оглянулась.

В этот момент она поняла, насколько силен был ее страх. Она была полностью в его власти, готовая к любому ужасному исходу. И поэтому, продираясь сквозь кусты и падая, она не сразу осознавала увиденное. А это был человек, сидящий на корточках. Он тоже смотрел на Дану ошалевшими от страха глазами.

Некоторое время они глядели друг на друга, не в силах пошевельнуться после пережитого потрясения: он — на корточках, а она, изогнувшись как ящерица и глядя на него поверх плеча. Наконец человек рассмеялся и стал подниматься.

— С вами все в порядке? — запинаясь, спросил мужчина, явно восточного происхождения. Сейчас он улыбался и нервно посмеивался. Он был одет в невероятно яркую желтую майку со странным черным рисунком на груди, а на голове была красная кепка.

Поначалу Дана не могла ни двинуться, ни сказать ни слова, потом начала хихикать, как будто внутри у нее прорвалась какая-то преграда. Человек тоже хихикал, а потом, разразившись громким смехом, поскользнулся и грохнулся на колени. Дана повернулась и медленно села, обессилев от смеха.

— Все нормально? — обеспокоенно спросил мужчина. — На самом деле, все в порядке?

Дана собралась с силами и кивнула. В глазах у нее стояли слезы, болел живот. Человек поднялся, протянул ей руку и помог встать.

— Осторожнее.

Поднявшись, Дана стряхнула с себя прилипшую хвою. На коленях джинсов темнели два мокрых пятна. Она зачем-то пыталась вспомнить, где в доме стиральная машина. Затем подумала, что хорошо бы проверить, не сломала ли она чего, и стала ощупывать себя.

— Спасибо, я как будто жива, — неуверенно произнесла она. — Ради бога, простите меня. Я стояла у подножия холма, и мне что-то послышалось, и я подумала… Я сама не знаю, что я подумала.

Он кивнул и улыбался, и Дана поняла, что ее объяснения похожи на бессвязный лепет.

— Я-то в порядке. А вы?..

— Прекрасно. Но неужели я так вас напугал?

— Да нет… Просто я редко бываю в лесу… — Он пристально смотрел на нее и улыбался.

— Я хочу сказать, что внезапно и без всякой причины разволновалась. И вы ни в чем не виноваты. — Она протянула ему руку. — Меня зовут Дана Феррин.

— Рад познакомиться. А я Кенджи Сукаро.

Только сейчас она заметила его необычный наряд. И не могла не удивиться. Брюки цвета хаки казались вполне обычными, если бы не обилие карманов, пришитых один под другой на каждой штанине. Брюки были заправлены в красные гольфы, цвет которых почти гармонировал с красной кепочкой, на которой красовалась красно-черная эмблема «Фиджицу» в окружении золотых роботов, чем-то напоминающих парящих в открытом космосе астронавтов. Ярко-желтая майка была испещрена черными многоугольниками.

— По крайней мере, охотники не спутают меня с оленем, как вы думаете?

Не найдя, что ответить, Дана рассмеялась. Неужели так легко прочитать ее мысли?

— Да уж, тут нужно быть осторожным. Я ведь очень много времени провожу здесь. А что может прийти в голову людям с ружьями, одному богу известно. — По его круглому жизнерадостному лицу было трудно определить, шутит он или говорит всерьез.

— Я коллекционер, — пояснил он. — Это одно из моих увлечений.

Он рассмеялся и показал на куст, около которого Дана натолкнулась на него. Возле куста валялась холщовая сумка с кожаными ручками. Подняв ее, он что-то достал оттуда и показал Дане.

— А вы не боитесь отравиться? — она знала, что это возможно?

— Конечно, знания не повредят, но вообще-то ядовитых видов не так много. Основной — это Amanitas. Девяносто процентов смертельных отравлений именно от него. Их называют «ангелом разрушителем».

— Звучит устрашающе.

— Но на самом деле, большая часть грибов — это прекрасная пища, в них много витамина В. Вот, например, очень распространенный съедобный гриб Agaricus campestris. — Гриб, который он вертел в руках, был похож на декоративный зонтик для коктейля. — Вы его сотни раз видели.

— Может быть. Но грибы очень похожи друг на друга. Поэтому ими так легко отравиться.

— Нет, что вы! Они все разные, смотрите. — Он сунул руку в мешок и вытащил новый гриб, удлиненный, желтоватый и с раструбом. Сказочный, совсем как на картинке, подумала Дана. Сокровище семи гномов. — Это лисичка. Во Франции ее считают деликатесом. А любимым лакомством римских императоров был королевский пластинчатый гриб. Вид у него весьма внушительный, он оранжево-красный и большой.

— Какое всепоглощающее увлечение, — вырвалось у Даны. Кенджи рассмеялся.

— Мне такие каламбуры по душе. Я и на самом деле считаю это необыкновенно интересным. Может быть, странно видеть человека, столь увлеченного собиранием грибов. Грибы ведь не растения. В них нет хлорофилла. Но многие люди проявляют к ним интерес. Например, композитор Джон Кейдж — настоящий грибной фанат. Мы как-то вместе собирали. — Дана кивнула, пытаясь придать лицу подобающее случаю почтительное выражение. Кенджи кивнул в ответ.

— Как интересно! Я и сама хочу расширить свой кругозор. Благо представилась такая возможность. В городе ведь этим не займешься.

— Вы из Сан-Франциско?

Дана удивилась, откуда это он знает, но потом решила, что догадаться не так и трудно.

— Мы с мужем отдыхаем в Альпенхерсте, вон там, на холме. Мы выиграли месяц бесплатного отдыха в конкурсе. Очень здорово получилось.

— Ну и повезло же вам! А мой дом у подножия холма. В пятницу у меня собирается народ, выпить и поболтать. Я был бы рад, если бы вы пришли.

— Спасибо большое. Вы серьезно нас приглашаете?

— Конечно. Приятно видеть новые лица. Мы тут варимся в своем соку, надоели друг другу. — Кенджи улыбнулся, однако глаза его не улыбались. — Мы тут как одна семья и иногда даже слишком много знаем друг о друге.

— Мы с удовольствием придем. Я поговорю с Луисом и позвоню вам.

Кенджи написал свой номер телефона на листке блокнота, который он вынул из одного из своих многочисленных карманов.

И нарисовал, как к нему добраться из Альпенхерста: по Лапис-Роуд, которая в конце концов сворачивает на восток и идет вдоль озера. Затем он показал ей тропинку, по которой поднялся на холм.

— Всего хорошего, Дана, до встречи. — Он уже шел по тропке в другую сторону. — Увидимся в пятницу.

Он был похож на светло-желтый флаг какой-нибудь дружественной нации.

Дана быстро вышла на обочину Таллак-Лейн и пошла в направлении дома. Она смеялась, представляя себе, как будет рассказывать обо всем Луису. Она не могла, правда, объяснить себе, почему, несмотря на улыбку, глаза Кенджи оставались серьезными. Впрочем, какое это имеет значение.

7

Они ехали по старой Лапис-Роуд по направлению к озеру. Было почти семь вечера, но ведущая через лес дорога была все еще залита солнцем.

— А чем он помимо грибов занимается? — спросил Луис. — Надеюсь, нас не будут угощать фондю. Представляешь, сотни шляпок, плавающих в раскаленном масле…

— Тысячи, — поправила она, — а вот здесь надо повернуть направо.

По карте, нарисованной Кенджи, они въехали на немощеную узкую дорогу, змейкой сбегавшую с холма. Между дорогой и озером взору предстал большой дом, построенный на разных уровнях. Около дома на гравиевой площадке припарковано несколько автомашин.

— Да, солидная компания, — иронически прокомментировал Луис, когда после крутого поворота они стали съезжать вниз. Это относилось и к оливкового цвета «мерседесу» на стоянке, и к двум машинам возле гаража: желтому «триумфу» и черному «порше».

— Вряд ли здесь все такие состоятельные, — возразила Дана. На стоянке были припаркованы также «скаус» с четырехколесным приводом и «тойота-пикап», зато у деревьев стояли «Сааб-9000» и «БМВ-320», которых они поначалу не заметили.

— Потрясающий дом! — воскликнула Дана, вылезая из машины.

Дом представлял собой действительно великолепное сооружение из камня и тяжелых бревен, вполне современное, но сохранившее тепло и элегантность архитектурного стиля прошлых лет.

В одном крыле дома, построенном под углом, размещался солярий, и Дана увидела два больших наклонных световых люка на островерхой крыше, которая блестела в вечернем свете и казалась покрытой алюминием.

Крыши такой формы удобны тем, что на них не задерживается снег; такие они уже видели в Траки. Гараж был под домом, а сразу справа — широкая каменная лестница вела к двустворчатым с черными кольцами дверям.

Дана направилась к лестнице, Луис шел следом, терзая галстук, пока узел наконец не оказался строго по центру. От Даны веяло сладкой свежестью духов. Подойдя к двери, из-за которой доносилась приглушенная музыка, она позвонила.

— По-моему, они не слышали звонка. — Он уже протянул руку к дверному кольцу, но дверь неожиданно распахнулась.

— Дана! Приветствую вас, добрый вечер. Входите, пожалуйста. — Расточая улыбки, Кенджи пожал ей руку. На нем были непомерно свободная рубаха, на этот раз ярко-оранжевая, с орнаментом, напоминающим рассыпанную и кое-как собранную картинку-загадку, так что части не соответствовали друг другу, шорты и сандалии на босу ногу.

— Привет, Кенджи, это Луис.

Пожимая его руку, Луис вдруг подумал, что это все ненастоящее. Шутовское одеяние в восточном стиле и белозубая улыбка. Луис обратил внимание на его глаза, свидетельствующие о твердости характера, что, впрочем, не сочеталось с его мягким, если не сказать слабым, рукопожатием.

— У вас очень милый дом, — сказала Дана. Отовсюду доносились звуки фьюжн-джаза, заглушая разговоры в гостиной. Потолок уносился ввысь футов на двадцать, по форме напоминая соборный свод. Световой люк располагался так, что ночью с огромного кожаного дивана в середине комнаты можно было взирать на звезды.

Большинство присутствующих, а их было около дюжины, устроились на диване, за которым виднелся массивный каменный камин, занимавший большую часть стены. Несколько человек стояли слева перед большим окном, и Кенджи направился к ним.

— Уит, — обратился он к коренастой спине. Человек по имени Уит стоял у окна с бокалом вина и смотрел на озеро. — Познакомься, пожалуйста, с моими новыми друзьями.

Уит растерянно уставился на Дану и Луиса, как будто его грубо вернули к действительности из мира глубоких раздумий. Глаза его, навыкате, на мгновение странно сузились, как бы пытаясь «снять точные показания» с каждого из них. Затем он заговорил, обращаясь к Кенджи:

— Это рубашка или боевой клич?

Шутка привела Кенджи в восторг, а губы Уита скривились набок, что означало улыбку, а затем приняли свое обычное лягушачье выражение: плотно сжатые в одну линию, а нижняя челюсть выдвинута вперед.

Луис и Дана тоже вежливо улыбались, показывая, что шутку оценили и они.

Уит казался не по годам развитым ребенком, исполненным гордости за свои продемонстрированные способности. Глаза у него были коньячного цвета, а нос испещрен мелкой сетью красных сосудов. Майка с надписью «Омаха-Клуб» обтягивала круглый живот, как барабан. Короткая бычья шея, лицо, налитое кровью от улыбки.

— Уж Уит скажет так скажет. У него не задержится, — продолжал смеяться Кенджи.

— Если хочешь, чтобы я сделал трюк, дерни за веревочку, — прогнусавил Уит. И лицо его опять приняло лягушачье выражение.

— Уит несколько лет работал мультипликатором у Диснея. Он делал Питера Пэна и еще кое-что. Сколько раз тебе приходилось рисовать крокодила?

— Около пятидесяти тысяч плюс минус десять тысяч. Крокодильчики в тик-тикающих часиках. — Уит поднял бокал и осушил его, оставив на дне кубики льда.

— Надо выпить за крокодильчика. — Он извинился, что еще не предложил им выпить, и крикнул, обращаясь к кому-то в гостиной: — Киззи, Киззи.

Из гостиной появилась блондинка в линялом хлопчатобумажном жакете и короткой кожаной юбкой. В руках у нее был поднос со всевозможными напитками: белым и красным вином, шампанским и хересом. Жакет для оригинальности был весь обшит стекляшками и блестками, а на каждом плече болталась кисточка. Волосы ее были пергидрольно-платиновыми, а глаза взирали на мир с неприкрытым цинизмом, заимствованным у голливудских красоток, на губах же блуждала ленивая улыбка. На левой груди было нашито слово «Кизмет».

— Настоящая выпивка там, — объяснил Уит, показывая на бар у дальнего края полукруглого окна. — Он ее от нас скрывает.

— Этого вполне достаточно, — сказала Дана, взяв с подноса бокал белого вина. Луис предпочел красное.

— За крокодильчика. — И она подняла бокал.

— За него, — согласились остальные. Уит поднял бокал, но пить уже было нечего, кроме растаявшего льда.

— Ну вот, — сказал он, — и выпили за крокодильчика.

Они улыбнулись и замолчали.

— Какое озеро! — воскликнул Луис и понял, что сказал банальность.

— Просто потрясающе, — дjбавила Дана. — А скоро закат?

— С минуты на минуту, — ответил Кенджи.

Зрелище действительно завораживало. От заходящего солнца водная гладь приобретала металлический красно-оранжевый оттенок. Высокие оконные стекла, прикрепленные к выступающим карнизам из красного дерева так, что их верхняя часть нависала над водой, создавали изгиб окна шириной во всю стену, за которым открывалась величественная панорама озера Тахо. Дальнего бе рега не было видно, а вблизи дома верхушки деревьев выстроились в изломанную черную линию и отбрасывали длинные тени на озерную гладь.

— Как утверждают те, кому полезно это знать, — проговорил Уит, — если озеро Тахо разольется по всей Калифорнии, то зальет весь штат более чем на фут, и воды останется еще на парочку озер. Имейте это в виду, если вам вдруг захочется разлить озеро. — Он извлек из кармана изрядно помятую пачку «Кэмела» и губами вытащил сигарету. — И что же привело вас в наш уединенный уголок, если позволите спросить напрямик? — Он расплющил кончик носа пальцем. Кизмет захихикала.

Дана рассказала им о конкурсе и об Альпенхерсте. Уит заметил, что хорошо знает это место и что четыре года назад они отдыхали там с женой и еще одной парой по фамилии Роуз. Роузы хотели вернуться туда и на следующее лето и даже заплатили свою долю, и они строили совместные планы, но что-то помешало им, и они не поехали, а вместо них появились три веселых молодых человека. Письмо, отправленное по адресу Роузов в Лос-Анджелес, вернулось, из чего Уит заключил, что они переехали, или кто-то из них умер. Последовала пауза, и каждый ожидал, что кто-то предложит новую тему.

— Вы до сих пор рисуете? — спросил Луис.

— Нет, я на пенсии.

— Да рисует он, — сказала Кизмет. — Он рисует комиксы в местную газету. Обхохочешься. Мне так нравятся.

— Р-р-р, — зарычал Уит, — пойдем со мной и станешь ты моей.

Киззи чмокнула его в подбородок.

— Позже, крокодильчик, — проворковала она и поплыла дальше с подносом. К ней присоединились восточного типа девица в коротком черном платье, черных колготках и красных туфлях.

— Ну и как вам тут, вдали от Голливуда? — спросила Дана.

— Боже мой, если вы любите природу, то вам здесь хорошо всегда. Потом, Лапис рядом. Были там? Знаете, как в Лаписе узнают туристов? По ботинкам — только туристы их носят. И Элли здесь нравится. Она находит, чем себя занять, и с радостью поделится с вами всеми местными сплетнями.

Уит посмотрел в сторону гостиной, и Дане показалось, что он нервничает. Она попыталась проследить за его взглядом и увидела блондинку с высокой прической, которая небрежно махнула им рукой. Она выглядела лет на пятнадцать моложе Уита. Потом Дана поняла, что объясняется это обилием косметики и пьянством Уита. Она обернулась и увидела, как он посылает жене воздушный поцелуй. Но из-за чего-то он нервничал? Может быть, из-за темноволосого парня, с которым она разговаривала?

— Пойдемте, я вас представлю, — предложил Кенджи.

— Приятно было познакомиться, — сказал Уит, зажигая сигарету и глубоко затягиваясь, — а я пойду за выпивкой. — Он поднял бокал. — В честь уходящего дня, хотя и в черно-белом исполнении. — Он выпустил дым тоненькой струйкой через нос.

Луис и Дана пошли за Кенджи туда, где стояла жена Уита.

На ней было вечернее платье кораллового цвета, длинное и отрезное по груди. Как пародия на пятидесятые годы. Они обменялись веселыми любезностями с Элли Норвуд и ее спутником. Любопытство Даны было удовлетворено — это был шериф Лаписа Ллойд Баррис.

— Уит вам, наверное, всякие глупости рассказывал? — спросила Элли.

— У вас очаровательный муж, — ответила Дана. — Дома он вас так же развлекает?

— Время от времени. Мы все-таки вместе двадцать три года. Это что-нибудь да значит, хотя я не знаю, что именно. А вы давно женаты?

Дане сразу стало легко с ней. У нее были крупные черты лица и непринужденная дружелюбная манера общения, за которой, однако, чувствовалась твердость.

Дане показалось, что в жизни ей не раз приходилось страдать. Элли было чуть больше пятидесяти, значит, она была моложе Уита лет на десять. Она сохранила хорошую фигуру, прекрасно держалась, и Дана представила себе, какой красавицей она была, когда встретила Уита в Голливуде.

Луису тоже понравилась Элли. Что-то в ней было трогательное и печальное, как смесь запаха ее духов и коньяка. Возможно, ей тоже было приятно с ними, как с детьми. Только бы Дана удержалась в руках. Она во всех искала замену матери, хотя и не признавалась в этом. Впрочем, если бы у него мать была как у Даны, он поступал бы аналогично.

— Ну, а какие у вас тут проблемы? Трудно представить себе, что здесь могут совершаться преступления. — Луис повернулся к Ллойду Баррису, пока Элли и Дана болтали.

— Взломы, воровство. — Ллойд был высокий и поджарый, с фигурой Дениса Вивера. Ему было тридцать с небольшим. — Здесь много богатых вилл, которые владельцы надолго оставляют без присмотра. А это зачастую расценивается как приглашение. Есть и немного деловых парней, выращивающих травку. Вы понимаете, о чем я?

Луис кивнул и представил, как происходят налеты на этих «деловых парней». На таких же машинах, которые он видел перед домом, с приводом на четыре колеса, или на вертолете, как в округе Мендочино. Шериф был молод, но глаза у него были холодного, серо-стального цвета. Луис почувствовал, что шериф изучает его, и этоn взгляд его неприятно поразил.

— Почему вы решили, что это именно он? — услышал Луис у себя за спиной.

— Только он всегда смеется невпопад, — ответил молодой утомленный голос.

Луис обернулся. Голос принадлежал восточной подруге Кизмет. Поверх черного платья она накинула жилетку, напоминающую кольчугу. Девушка затянулась сигаретой, и в воздухе запахло гвоздикой.

Она разговаривала с какой-то женщиной средних лет в замшевом костюме в стиле «кантри» и в модных очках с огромными розовыми стеклами. От постоянного пребывания на солнце лицо ее было покрыто золотистым загаром. На пальце сверкал огромный бриллиант размером с Ритц, и Луис подумал, что она заехала в Тахо по дороге из Аспена в Пальм-Спрингс.

Он оглядел комнату. Странное сочетание людей, напоминающее обложки пластинок шестидесятых годов — Сержанта Пеппера или Зе Бенд, на которых звезды были окружены причудливой толпой родственников и друзей. Интересно, кто сегодня был звездой?

— Ну, как у нас идут дела?

Луис чуть не подскочил: Кенджи совершенно незаметно оказался у него за спиной. Луис был раздосадован, но постарался не показывать этого. Он терпеть не мог этого слащавого «мы» за скрытое в нем снисхождение и елейность.

Он вежливо кивнул, пытаясь подавить в себе неприязнь и злость. И вдруг понял, чем они вызваны. Даже когда Кенджи улыбался, глаза его оставались холодными и вокруг них собирались веселые морщинки. Такой же холодный взгляд был у Ллойда… У обоих глаза не участвовали в улыбке, оставаясь равнодушными и далекими даже при внешнем радушии… Кенджи прервал его раздумья.

— У вас, вероятно, хорошая работа, раз вы смогли взять летом месячный отпуск.

— Я занимаюсь недвижимостью. — Это прозвучало как признание, и ему показалось, что кто-то другой произнес эти слова за него.

— А! — воскликнул Кенджи с неподдельным интересом, что было Луису совершенно непонятно. — Бизнес, зависящий от колебаний барометра процентных ставок.

— Можно и так сказать.

— Пойдемте. — Кенджи повернулся и направился к двери. Его черные глаза гипнотизировали Луиса, и он пошел за ним следом. В конце холла, изгибаясь, уходила вверх и терялась в темноте лестница, затянутая ковром цвета красного вина.

— Я расскажу Ною, когда он придет, — проговорила женщина, спускающаяся по лестнице. Слова эти были обращены к тому, кто шел за ней следом. Ее волосы, выстриженные «перышками», были уложены аккуратным куполом. Спутницей же оказалась курчавая женщина в вышитой блузке и деревянных сабо. Проходя, Луис уловил обрывки разговора. Кенджи шел не оборачиваясь.

— Ты уверена?.. — спросила вторая женщина, и голоса их затихли вдали. Еще через несколько минут Луис догнал Кенджи на площадке. Холл изгибался, образуя широкую галерею. Кенджи плыл впереди, бесшумно ступая по ковру. Из динамиков под потолком лилась тихая музыка, снизу доносился приглушенный звук голосов. Они прошли мимо закрытой двери. У Луиса странно закружилось голова, когда он бросил взгляд вниз на гостей. Он хотел увидеть Дану, но Кенджи уже открывал вторую дверь. Ухмыляясь как кот, он повернулся к Луису и ждал, пока тот подойдет поближе.

Комната была наполнена неземным зеленоватым свечением, которое шло от экранов компьютеров, стоящих полукругом. К одному из них был присоединен принтер, а к другому нечто вроде копировальной машины. На экранах, подобно горным хребтам, высвечивались линии графиков.

— Это мои «графики жизнеобеспечения», — объяснил Кенджи. — Я занимаюсь товарными рынками. С помощью компьютеров я слежу за движением цен и совершаю сделки. Сам, без посредника. — Улыбка, казалось, не сходила с его лица, наполняясь новым значением по мере развития разговора. Сейчас улыбка выражала довольство собой.

— Замечательно, — сказал Луис, — хорошо быть самому себе хозяином.

Что он такое несет, разозлился он на себя. Он ведь понятия не имеет, что значит быть самому себе хозяином. У отца, правда, была своя литейная мастерская в Чикаго, может быть, ему это и давало право разглагольствовать. Нет, это он изрекает обыкновенные банальности.

— Этот компьютер следит только за торговыми операциями, что необычайно увлекательно. На твердой копии указано соотношение процентных ставок… — Кенджи наклонился над принтером и стал рассматривать распечатки, скопившиеся за день.

Луис чувствовал, как в нем пробуждается зависть. Так вот откуда у него все: и дом и машины. Вот в чем секрет его снисходительной манеры общения, вот в чем основа его богатства, которое продолжает прибывать даже сейчас, среди холмов и долин, отражаясь в графиках, в которых любая смена векторов означает возможность еще больших денег и свободы. Он, видимо, достаточно часто в жизни принимал самостоятельные решения и теперь вот ни перед кем не отчитывается.

Кенджи демонстрировал по распечаткам, как процентные ставки влияют на цены будущих сделок на древесину и золото. А Луис в это время представлял себе, как скучно и нудно каждое утро идти в контору и отвечать на первый звонок по телефону. В этом была такая безысходность! Слушая же Кенджи, он чувствовал, как его охватывает приятное возбуждение. Ему почудилась даже надежда. Но какая? И как ее реализовать? Этого он не знал. Но все же возможность была. Ведь есть же разница между невозможным и не очень возможным. К счастью, да. Луис улыбался и кивал, слушая Кенджи.

А Кенджи нажал две клавиши на клавиатуре, затем показал на те участки экрана, где указывались суммы гарантийного взноса, необходимого для приобретения контракта. Луис сопоставлял эти данные и линии с теми, которые расползутся по экранам завтра, когда в Лондоне начнется новый торговый день. Он поднял было стакан, но обнаружил, что он пуст, и попытался сосредоточиться на том, что говорил Кенджи. Может быть, ему удастся понять самое важное. Может быть, понимание было входным билетом?..

— Прелестные серьги, — говорила Элли.

— Из Азензы, — ответила женщина.

— Это как раз то местечко, о котором я вам говорила, — пояснила Элли для Даны. — Это в Карнельской бухте.

— Да, очень симпатичные, — заставила себя сказать Дана. Женщина казалась ей холодной и равнодушной. А серьги были похожи на жуков.

— Из чего они сделаны?

— Вообще-то это лапис. Местный колорит, — ответила женщина. На лице появилось некоторое подобие улыбки.

Со свойственным ей радушием Элли представила Фриду Бекман как свою приятельницу, хотя трудно было представить, что у них могло быть что-то общее. Фрида была старше, что-то около шестидесяти пяти, однако создавалось впечатление, что она хотела выглядеть еще старше и казаться очень мудрой. Ей удавалось это сделать благодаря своей ауре, подумала Дана, а может это и на самом деле так.

Фрида была психоаналитиком и, хотя находилась на пенсии, продолжала практиковать. Жила она попеременно в Тахо и Тибуроне. Дана имела некоторое представление о Тибуроне как о городе на маленьком полуострове в бухте около Саусалито, месте очень респектабельном. Она представила себе Фриду Бекман в том, другом мире, где жены крупных финансистов могут позволить себе иногда побыть самими собой, за что и платят огромные деньги. С таким же успехом они пополняют свой жизненный опыт, обучаясь секретам китайской кухни.

— Какой областью психотерапии вы занимаетесь? — Дане казалось, что она достаточно осведомлена, чтобы задать этот вопрос.

— Анализ по методу Юнга, — ответила Фрида без подробного объяснения, что это такое. Либо вы знаете, либо нет. Дана помнила имя Юнга со времени колледжа и с пониманием кивнула в ответ, не зная, о чем еще можно говорить.

Хорошо, что Элли начала пересказывать свой сон, который ее очень беспокоил, и Дана улучила момент разглядеть Фриду, ее холодную оболочку, притягательную, как платина. Туалет Фриды был утонченно-изыскан: желтовато-коричневое платье в стиле Сан-Тропез и длинный серый блузон сверху. Дана сама удивилась тому, что хрупкое очарование Элли все же было ей милее.

Тем не менее, женщина ей определенно нравилась, особенно ее глаза, исполненные тихой силы. Она вновь взглянула на серьгу. Это же богомол. Кажется, так называется насекомое, которое пожирает свое потомство?

Элли закончила пересказ своего сна про жизнь на автобусной остановке где-то на Юге и встречу с молодым носильщиком и старым станционным смотрителем.

Фрида поначалу выказала интерес, потом задумчиво посмотрела на Дану, которая почувствовала себя букашкой, попавшей под микроскоп.

Она оглянулась, отыскивая Луиса. Уит с группой гостей стоял у окна, у камина она увидела Ллойда Барриса рядом с дамой в вышитой блузке фасона шестидесятых. Она запаниковала. Неужели уехал?

Эта женщина пробудила в ней страх. Пора бы ей научиться держать свои всевидящие глаза при себе — как иголки всаживает. Дана может ведь и огрызнуться. Быстро может ее оборвать… Нет, вот этого, пожалуй, делать не стоит.

Она посмотрела вверх и увидела Луиса на площадке второго этажа. За ним шел Кенджи.

Пещера с мониторами, пришло ему в голову, когда он выходил из зеленой комнаты и смотрел вниз на толпу, из которой ем махала рукой Дана.

Что случилось? Элли Норвуд тоже помахала ему. И Луис поднял свой пустой бокал. Что они хотят? Странное чувство охватило его, пока они с Кенджи шли к лестнице.

Когда они спускались вниз, он хотел задать еще один вопрос — как происходит экстраполяция данных при определении достаточных тенденций. Он тщательно сформулировал его в уме, находясь все еще под впечатлением от трех мониторов, графи ков, схем, представляя себе, как они входят в сеть. Неожиданно Кенджи поднял руку.

Они уже наполовину спустились, когда открылась входная дверь и в холле появился новый гость.

— Кто?..

— Ной. Ной Таггерт, — ответил Кенджи, и Луис вспомнил, что женщина на лестнице упоминала это имя.

— Он живет в Даннз-Крест, на холме недалеко от вас.

Луис взглянул вниз: высокая угловатая фигура, плечи немного опущены вперед, прямые черные волосы с легкой сединой за чесаны назад. Кажется, он его уже где-то видел.

Когда они спустились вниз, человек уже прошел в гостиную и стоял в окружении других гостей.

Он вполне мог сойти за звезду комедийного сериала. Хотя для этого был, пожалуй, чересчур мрачен и «тронут плесенью» Может быть, это был Тимоти Лиари, вернувшийся из бездонной могилы давно ушедшей моды. Он казался старше Тима Лиари, но определить его точный возраст было трудно. В любом случае в Таггерте был некий элемент таинственности, на который неизбежно настраивались окружающие.

Дел о был о даже не в его одежде, хотя и она была неординарной: неброский и элегантный сероватый твидовый костюм и рубашка с крахмальным воротничком, широкий шелковый галстук золотисто-коричневого цвета с вкраплениями лилового, гармонирующий с цветом его кожи, пепельного оттенка, и подчеркивающий стальной отлив волос.

Может быть, дело было в голосе. Луис слышал лишь обрывки фраз, произносимых тихим и ровным голосом. Подбор слов и предельная точность их расстановки свидетельствовали о том, что английский был его третьим или четвертым языком. В глубоком голосе слышался легкий акцент, который Луис не мог на расстоянии определить. Все вокруг почтительно внимали. Это напоминало некое священнодействие, от которого Луису стало жутковато. Как и тогда, в Лаписе, когда старик пугалом стоял на перекрестке.

— Интересный человек, — сообщил Кенджи. — Сделал состояние на добыче угля и бриллиантов много лет назад. Несколько раз совершал кругосветные путешествия. Большой специалист по альпинизму, участвовал в нескольких восхождениях на Гималаи. Другим бы этого за глаза хватило, — рассмеялся Кенджи, — только не ему. Он и в океан ходил. Возглавлял экспедиции в Тихом океане к островам, которых нет на карте. Хорошо бы вам посмотреть фотографии. Я представлю вас ему. — И Кенджи начал обходить стоящих кругом людей, высоко подняв стакан, пытаясь пробраться внутрь круга.

Неожиданно Луис увидел, что около него стоит Кизмет с подносом в руках. В ушах у нее было по три искусственных бриллианта, расположенных по возрастанию размера — маленький, побольше и самый большой, в низу розовой мочки.

— Он похож на звезду, правда? — Она подняла на него накрашенные глаза. — Я про Ноя Таггерта говорю. Он у нас тут знаменитость.

Кизмет, казалось, говорила ему: вот вы смеетесь, а я серьезно. Она протянула ему поднос. Он поставил на него пустой бокал и взял другой, с красным вином. Кизмет бросила на Луиса еще один значительный взгляд и направилась в другой конец комнаты. Он наблюдал, как она плыла к дальнему концу окна и вышла в дверь, ведущую, судя по всему, на кухню. Она балансировала подносом, шагая как лунатик по туннелю недоговоренностей. Ему вдруг захотелось пойти за ней. Вместо этого он оглянулся и увидел Дану.

Она стояла напротив Таггерта, прямо перед ним, вместе с другими гостями. Интересно, подошла ли она сама к этим группам людей или толпа просто продвинулась в ее сторону, к дивану? Быть может, она просто пошла за Элли — они и сейчас стояли вместе. Он пытался привлечь ее внимание, но старик, казалось, заинтриговал ее.

Таггерт, который еще ни разу после прихода не проявлял инициативы в разговоре, а лишь отвечал, был занят беседой с кем-то из гостей. Как будто в передаче «Самая интересная женщина года», подумал Луис, улыбнувшись, но улыбка получилась беспокойной. Таггерт сделал несколько шагов вперед, протянул руку и Дана пожала ее.

Когда Таггерт появился в дверях, Дана ожидала в холле спускавшегося Луиса. Вошедший напомнил ей строгого профессора классических языков, спускающегося со сцены.

Разговор вокруг Даны сразу же оборвался, и несколько человек направились к двери. Затем кто-то тронул ее за локоть. Обернувшись, она увидела Фриду Бекман, державшую за руку еще и Элли. Она подталкивала их обеих к двери.

— Это Ной Таггерт, — прошептала Фрида. Что-то новое, сродни детскому возбуждению, появилось у нее в глазах. Это неприятно поразило Дану даже больше, чем то, что она держит ее за руку. Она попыталась избавиться от этого ощущения, тем более что не понять его природы. Через минуту все гости сгрудились вокруг дивана, и Дана оказалась между Элли и Фридой, совсем рядом с Ноем Таггертом.

— Добро пожаловать. Мы удивлены, — сказала Фрида и протянула левую руку. Правой она держала Дану.

— Привет, Фрида, — ответил он и коснулся губами ее руки. — Можете перестать удивляться по моему поводу, по крайней мере.

Он вполне дружелюбен, подумала Дана. Одет безупречно и ведет себя соответственно. Почему Фрида не отпускает ее руку? Может быть, нужно что-то сказать? Или просто отдернуть руку. В этот момент взгляд Таггерта впился в Дану.

— Это Дана Феррин, Ной, — сказала Фрида и отпустила Руку.

— Очень приятно. Как я понял, вы отдыхаете в Альпенхерсте.

Он немножко наклонился вперед, но тем не менее Дане пришлось приподнять голову. Она заметила, что глаза у Таггерта не черные, а темно-карие, а черными казались из-за густых бровей, черных у основания и седых по краям. Его длинное, изрытое морщинами лицо было как будто высечено из гранита: от носа к уголкам рта пролегли глубокие борозды, квадратный подбородок был испещрен мелкими шрамами, как корпус старого корабля; седые вьющиеся бакенбарды доходили до мочек ушей, а зачесанные назад прямые волосы придавали романтический вид. Потом она увидела его протянутую руку.

— Здравствуйте. Да, мы там с мужем отдыхаем.

Он пожал ей руку сильно, но осторожно, своей большой рукой, сохранившей на себе свежесть вечернего воздуха. Откуда он знает про Альпенхерст, удивилась Дана, но затем решила, что Кенджи успел про них рассказать.

— Я живу на холме прямо над вами. Если по прямой, то и двух миль не будет, но на самом деле дорога длинная и кружная. В данной местности вы неизбежно попадаете в зависимость от характера дорог.

Дана успокоилась, слушая его голос. В его медленной речи была некая завораживающая тяжеловесность, он так точно подбирал слова. Ему ничего не стоило сказать именно то, что он хотел.

Он вновь пожал ей руку, как бы в подтверждение своих слов, и вначале этот жест подействовал так же успокаивающе, как и голос. Он продолжал крепко держать ее руку в своей, и Дане это напомнило Фриду. У нее внезапно мелькнула сумасшедшая мысль, что ее как-то передают из рук в руки.

И опять ей захотелось выдернуть руку, но по мере того, как она продолжала слушать звук его голоса, она все больше успокаивалась. Когда их разговор закончился и руки разъединились, она не могла уже с уверенностью сказать, в какой момент это произошло.

— Приветствую вас, дружище! — проговорил Кенджи, появившись из-за спины Ноя и обнимая его за плечи. Дана отметила, что, обращаясь к Ною, Кенджи не сводил с нее глаз, но взгляд его оставался холодным. Он что, ревновал ее к старику? В следующий момент оба обменивались теплым рукопожатием.

— Я, кажется, опоздал к закату, — произнес Таггерт.

— Мы задержали его для вас, — ответил Кенджи, показывая на окно. Розовый закат оставил за собой темно-лиловый и оранжево-коричневый шлейфы, напоминающие пламя в старинном горне.

— Он красив, не так ли? Суровой красотой, — прошептала Элли. — Мне это в мужчинах нравится, а вам?

Они шли за Таггертом, которого Кенджи вел к окну. Дане он напоминал большую черную птицу. Фрида Брекман и Уит Норвуд уже стояли у окна.

Где же Луис?

Она опять его потеряла. Она скользила взглядом по незнакомым лицам и наконец увидела его, стоящего в стороне. Луис наблюдал за ней. О чем он думал? Подняв бокал, он улыбнулся ей. Дана в ответ послала ему воздушный поцелуй. Как признание того, что он держал правильную дистанцию. От всякой кутерьмы следует держаться подальше. Он это умел.

— Ой, смотрите! — раздался женский голос у окна.

— Они очень красивые, странные, но красивые, — прокомментировала Элли появление маленьких существ, стаями проносящихся в темной глубине за окнами.

— Летучие мыши, — сказал мужской голос, и Дана услышала, как кто-то ойкнул и захихикал.

— Быстрые, черти…

— Радар…

— А мне они неприятны…

— Пришел их час, — раздался глубокий голос Таггерта, — у каждой твари… как известно.

Когда прозвучали слова «летучие мыши», Луис только что получил воздушный поцелуй от Даны. Появление мышей вызвало всеобщий интерес, и гости столпились у окна, где как раз стоял Луис, чтобы получше их разглядеть. Он тоже увидел, как зверьки стаей подлетали к окну и уносились от него прочь темными силуэтами на фоне освещенной комнаты. А потом Таггерт сказал что-то, и на минуту воцарилось молчание. Сбоку казалось, что лицо его выточено из слоновой кости. Летучие мыши, пометавшись за окном, улетели в ночь.

Кенджи протянул Таггерту бокал шампанского. Гости возвращались в комнату, а Луис, стоя в стороне, продолжал наблюдать за стариком, который, казалось, сосредоточенно о чем-то Думал, глядя поверх воды туда, где скрылись летучие мыши.

Луис именно его и запомнил во время поездки в Лапис. Что он делал, продолжая стоять у окна, — ждал их повторного появления или делал вид, что видит их в темноте? Но видеть-то их он, конечно, не мог, подумал Луис. Вокруг дома, освещенного теплым светом окна, все было погружено во тьму, и озеро казалось черным покрывалом.

— Я была уверена, что тебе понравится, — сказала Дана. Она стояла, опершись на туалетный столик, выскальзывая из своего зеленого платья. Она была очень хороша сейчас, и Луис решил не возражать. Он должен был признать, что после выпитого вина и рюмки бренди у камина он немного расслабился. И еще было приятно скинуть туфли.

Он прошел к ней через всю комнату, и Дана повернулась, наклонив голову, и подставила шею, чтобы он расстегнул жемчужное ожерелье. Что он и сделал, а потом провел языком вдоль шеи, вверх к ушам. Она захихикала и стала тереться о его брюки. Обнаженной грудью он почувствовал прикосновение прохладного шелка и ее теплой спины.

— Ну, и когда большой поход? — Она имела в виду рыбалку, о которой Луис и Ллойд Баррис заговорили в конце вечера. Ллойд был фанатичным ловцом форели с лодки и пригласил Луиса. Они даже посвятили Уита Норвуда в свои планы. Рыбная ловля была единственной страстью Луиса, и Дана не оставалась к ней равнодушной.

— А ты что, не хочешь поехать? — спросил он.

— Может быть, — промурлыкала она и медленно повернулась к нему лицом.

— Но только не сейчас, — прошептал он. Они поцеловались, дразня друг друга и все больше возбуждаясь от взаимных прикосновений. Луис протянул руку к выключателю…

Свет из большого окна второго этажа падал на кусты около дома и на темную лужайку. Потом и он погас. А в кустах кто-то притаился и наблюдал. Наблюдавший причмокивал языком, тихо и ритмично, опять и опять, и этот звук напоминал тиканье часов. Чьи-то глаза зачарованно смотрели сначала на однообразную темноту травы, а затем на темный прямоугольник окна.

8

— Странная компания.

— Не страннее тебя, — отпарировала Дана. Луис резко захлопнул дверь, и они пошли к машине. Был теплый летний день.

После вечеринки у Кенджи они встали поздно. За три дня в Альпенхерсте Дана еще не нашла времени приобщиться к незатейливым развлечениям Лаписа. Луис горел желанием свозить ее туда. Их прогулка началась с завтрака в ресторане «Ставни». К полудню в веренице взятых напрокат мопедов и туристических трайлеров они добрались до Королевского пляжа.

Здесь, на солнце, они разложили шезлонги, обнаруженные Даной в прачечной дома. Предел мечтаний!

— Пойдем выкупаемся, — Луис снял футболку и снова надел солнечные очки. Озеро за его спиной было восхитительной голубизны и искрилось на солнце. Где-то вдали моторные лодки оставляли за собой хвосты белой пены.

— Я сначала погреюсь, а потом окунусь. Ты со мной еще раз пойдешь в воду потом?

— Обязательно.

Он чмокнул ее в щеку и пошел по мягкому белому песку к воде. Дана провожала его взглядом. Луис оглянулся и помахал ей, она помахала в ответ. Затем он зашел в воду по колено и стал плескать на себя. Дана усмехнулась — современный мужчина встречается со стихией. Она наблюдала, как он.! зашел глубже, по пояс. Даже для июля было немного прохладно. Когда-то озеро было огромным холодильником, глубоким и холодным.

Дана радовалась солнцу. Ей становилось все жарче, и она скинула блузку, затем решила посидеть немного, прежде чем снять джинсы. Она заметила, что толстяк слева уже давно пялится на нее, а ей не хотелось, чтобы ее что-либо стесняло. А потом ей стало безразлично, может быть, для него это единственная радость в скучной жизни. Может, и она посмотрит на того, кто понравится. Здесь есть на кого посмотреть, но это так, невинная забава.

Она стянула джинсы, затем отыскала в сумке масло для загара и стала натирать им сначала руки, затем ноги. Луис в это время плыл по направлению к плоту, привязанному невдалеке от берега. Голову он держал над водой, чтобы не замочить очки.

Дана рассмеялась. Она вспомнила, как утром Луис настаивал на покупке не только местного еженедельника, но и «Сан-Франциско кроникл». Поэтому она смогла узнать результаты бейсбольных игр. Она давно уже болела за Детройт, даже не помнит, когда это началось. По крайней мере, с того момента в детстве, когда Джо Пелози повез их на Тигров. Она вспомнила, как отец обучал ее броску. Это было на озере, поэтому-то она сейчас об этом вспомнила. Джо показывал ей, как держать резиновый мяч. Она ясно увидела его указательный палец с коротким ногтем, оттяпанным какой-то машиной.

Дана сделала глубокий вдох и попыталась отключиться на минуту. Она откинула назад голову, закрыла глаза и стала впитывать солнце.

Темные очки и сомкнутые ресницы не могли сдержать солнечного света, который превращался в яркое, чуть красноватое сияние. На этом фоне проплывали картинки пляжа: толстяк, барахтающиеся в воде дети, бриллиантовые брызги. Луис, плывущий к плоту, несущееся по водной глади каноэ с раздутыми парусами — красными, белыми и желтыми.

Жара усиливалась. Дана не помнила, когда ей удавалось так расслабиться. Она сняла очки, чтобы загар ложился равномерно по всему лицу. Да, а рак кожи? Дыры в озоновом слое? Потом разберемся. Ничто не имело значения, кроме картинок, мелькавших перед ее закрытыми глазами. Пляж смешался с воспоминаниями о Лаписе.

Город вообще-то ей понравился, несмотря на его почти агрессивную провинциальность. Она не могла предположить, потому что никогда лично с этим не сталкивалась, что за сонными фасадами, неторопливыми приветствиями и тихим темпом жизни могут скрываться маленькие страхи и отравленные взаимоотношения. Но ее не покидало ощущение, что она тут чужая, и избавиться от него она не могла.

Но, надо признать, городок был очаровательный. Они сидели за столиком у окна в ресторане «Ставни». Прямо перед ними на другой стороне улицы был салун как будто из классического вестерна с непременной перестрелкой. На его квадратном фасаде, на самом верху, висела табличка «1893». Аптека на углу размещалась во внушительном гранитном здании прошлого века.

— Все в порядке?

Глаза удивленно открылись. Никого рядом.

— Все в порядке? — услышала она вновь голос Луиса. Нет, это не в бреду.

Голос звучал четко, как если бы Луис находился рядом с ней на пляже, а не сидел на плоту на другом конце этого слепящего отражения. Она пыталась вернуться к действительности из полузабытья и сосредоточиться, но не могла и не знала почему.

Через минуту стало ясно. Ассоциация возвратилась вместе со звуком голоса, свинцом навалившись на нее.

Они сидели за столиком в «Ставнях», и, когда он задал этот вопрос. Дана выглядела неважно и переживала из-за этого и из-за того, что занимало ее мысли.

Она боролась с этими мыслями, старалась не поддаваться им, пыталась очистить сознание от звука голоса Луиса и от тревоги в его глазах, а более всего, от эпизода с Джин Рискер.

Это было не досадной мелочью, а свидетельством того, что важнейшие битвы еще не выиграны. Именно так, и все служило тому подтверждением: и учащенный пульс, и возвращающиеся образы, отпечатавшиеся в сознании картинки.

Дана закрыла глаза. Борись до последнего, Христос. Она не возражала против сравнения с Христом. Она уже много раз об этом думала с тех пор, как прочла книжку о детских видениях и снах Иисуса. Головные боли с потерей зрения. Состояние тревоги. Как выяснилось, это были предвестники, знаки того, что произошло потом. В это время он еще не знал, что отличается от других и отмечен Богом. Пощади нас.

Сопротивляйся. Отметай эти картины, выписанные с предельной четкостью и вторгающиеся в сознание. Управляй мыслями. Это был бой, который ей приходилось вести уже давно. Для Даны это было все… Но руки взмокли от пота: она проигрывала, как и тогда, за завтраком, и была сама себе противна. Сдавала позиции, как наркоман…

Она опять представила себя на работе: вот она идет по проходу между серой и бежевой перегородками, мимо вьющихся цветов с листьями, свисающими вниз блестящими зелеными языками. Представила очень ясно.

…Она постучала о косяк двери, и Джин Рискер подняла глаза. Энн Тейлор, подумала Дана, глядя на большую шоколадно-белую вязаную куртку с квадратными подплечниками. Или Перри Эллис. Из-под стола выглядывал широкий кожаный пояс с круглой золотой пряжкой диаметром с теннисный мяч. Ожерелье, как хвост кометы, описывало широкий вираж по направлению к уху.

— Извините, у вас не найдется минутка для меня? — начала она, сразу поняв, что не нужно было говорить «извините». А как еще сказать? Да уж, можно было найти фразы получше, и не одну. Она старалась держаться раскованно, большие пальцы ног тем временем изгибались и буравили подошву туфли.

— Конечно. — Джин Рискер откинулась на спинку стула, настраиваясь на роль директора отдела.

Дана заметила морщинки у нее на лице. Слишком часто загорает. Прямые черные волосы, не доходящие до плеч, приглажены волосинка к волосинке, ни одной со своим характером.

— Я просто хотела вам сказать… попросить вас кое о чем Мы с мужем вчера вечером выиграли конкурс, и в качестве приза нам полагается отпуск…

Рискер удивленно взглянула на Дану и поджала губы.

— В отделе кадров мне сказали, что у меня есть двенадцать дней отпуска и четыре с половиной дня отгула. Я понимаю, это очень долго, но мне бы хотелось воспользоваться двенадцатью отпускными и тремя отгулами.

Дана заметила, как Рискер прищурилась, словно компьютер считывая эту информацию.

— Когда? — Произнеся слово, губы опять соединились в линию.

— Поездка начинается первого июля, — ответила Дана Джин Рискер откинулась назад и носом, достаточно громко выразила неудовлетворение. Глаза у нее стали оловянными. Дана знала, что она и изнутри оловянная. Она это скрывала, особенно в детстве. Оловянная мама, оловянный папа. И оло-оловянная Джин.

— Да, вы правы, — заговорила она, — три недели — это многовато. Присядьте.

Дана села на стул без подлокотников, который был чуть ниже другого стула в кабинете. На столе Дана заметила фотографию мужа Джин. Здоровенький крепенький мужчина в голубом спортивном костюме мелкими шажками бежал по покрытому листвой холму и улыбался. Фотография стояла под углом, так, чтобы ее было видно всем входящим — как вещественное доказательство.

— Вы занимаетесь проектом Хеликс? Да?

— Сегодня в час совещание, я уверена, что заказы по почте…

— Это только часть проекта, и притом небольшая. Мы начинаем новое дело. Я так поняла, что есть проблема с некоторыми материалами?

— Это по вине производственного отдела, но они говорят, что могут наверстать.

— У нас есть крайний срок. И это серьезно. Вот что мне от вас надо — первое: чтобы не было проблем с материалами для Хеликса, затем: отредактируйте гранки информационного бюллетеня в файле Пейджмейкера и составьте пресс-релиз по усовершенствованию модели три ноль.

— Я все сделаю, — пообещала Дана. Ей казалось, она со всем справится.

— Хорошо.

Она ожидала еще чего-нибудь, но напрасно; так было всегда: одобрение без одобрения. Бери, если хочешь.

— Спасибо, — Дана повеселела, встала и пошла к двери. — Я оставлю вам точное расписание по дням, включая задание, которое я должна закончить в этот период.

Рискер ничего не сказала. Даже «ладно» или «хорошо». Она только посмотрела вниз и затем вверх. Затем ее глаза расфокусировались, в них была пустота, и Дана поняла, что разговор окончен, но…

Дана услышала резкий звонкий удар, как будто галькой по пластмассе. А затем маленькое облачко белой, как пудра, пыли, стало оседать на крышку монитора персонального компьютера, стоящего сбоку от письменного стола. Джин Рискер не сводила глаз со стены справа от Даны. Она не заметила, как кусок штукатурки упал рядом с корзиной для бумаг. Дана посмотрела вверх.

Потолок над письменным столом разламывался. Тонкие трещины паутиной расползлись по потолку, раскалывая его на отдельные многоугольники, очерчивая рваные контуры отваливающихся кусков, похожих на отмели в пересохшем русле. Из трещины посыпалась белая пыль. Куски штукатурки ударялись о Письменный стол, отскакивая от месячного отчета, который Рискер читала до прихода Даны. Невидящими глазами Джин смотрела вдаль.

Вдруг одновременно с потолка обрушилось еще несколько кусков. Один угодил в фотографию мужа и смел ее со стола на Ковер.

Потолок продолжал разваливаться и заходил ходуном. С верхнего этажа раздался треск. Слишком велико было давление, непомерна нагрузка. Потолок стонал. В следующую секунду он рухнул. Казалось, что небо разверзлось и взорвалось удушливым облаком белой пыли. А последовавшие затем серии ударов обрушились на голову Джин Рискер.

Женщина пыталась встать. Но куски известки придавливали ее к стулу. Рот исказился криком. Белый порошок окутал всю ее фигуру. Тяжелая глыба ударила Рискер по плечу, раздробив его и пригвоздив ее к креслу.

В проеме двери Дана была в безопасности, она стояла, окаменев.

Заваленный известкой письменный стол начал вибрировать. С него поднялось облако пыли. Ножки стола подпрыгивали, как будто чья-то мощная рука схватила его и трясла, как погремушку. Затем письменный стол покатился к стене, потащив за собой Джин. Из стола повыскакивали и разлетелись ящики. Спинка кресла откинулась назад, и голова Рискер с глухим стуком последовала за ней, ударилась о стену. Угол стола впился Джин в живот.

Глаза, такие ясные и холодные еще тридцать секунд назад, выкатились из орбит — и директор по маркетингу взорвалась фонтаном крови. Кровь хлестала изо рта и носа и ручьями лилась на стол, поверх груды белой пыли…

Дана все еще стояла в дверях.

— Да? — спросила Рискер.

Дана вздрогнула.

— Что-нибудь еще? — переспросила она, глядя на Дану из-за длинного красного стола с персональным компьютером на одной краю и фотографией в золотой рамке на другом: человек на фотографии совершал пробежку по холму, тем самым доказывая, что в жизни оловянного директора в широком золотом ожерелье присутствовало семейное счастье.

Рискер повернулась градусов на двадцать в своем вертящемся кресле и нажала на кнопку селектора.

— Джон, материалы, которые тебе нужны, у меня на столе… — Ее голос был слышен в кабинете Маккитчина. Его время — ее время.

Дана повернулась и направилась на свое рабочее место. Бежевые и серые тона, призванные успокаивать, танцевали у нее перед глазами. Цветы в горшках — вражеские агенты — не спускали с нее глаз…

Дана открыла глаза: вокруг было светло. Затем опять закрыла их, плотно, как дверцы сейфа. Она потерла веки, пытаясь избавиться от незваных видений. Потом перевернулась и сделала несколько глубоких вздохов. Сердце стало биться ровнее.

Она устала от этих эпизодов. Устала. Эти мысли — как пиявки, сосущие из нее кровь. Она представила, что воспоминания о Джин Рискер сгорают в голубом пламени и исчезают, одно за другим.

Дана прокрутила мысли назад, подальше от работы, вернулась к Луису за завтраком и затем еще дальше назад. Лежа на солнце, она расслабилась и стала засыпать. Вдруг из облака соткалась официантка из «Ставен», блондинка с высокой прической. Она несла на подносе тарелки с блинчиками и яйцами. Табличка на груди сообщала о ее имени и откуда она родом: Равена из Спаркса.

После завтрака Луис и Дана гуляли вдоль спуска горы, рядом с автобусной станцией. Когда они переходили улицу, автофургон затормозил, чтобы пропустить их. В городе они успели отвыкнуть от этого…

Дана погладила горячий от солнца живот, и рука вновь безжизненно упала вдоль тела. Сон не отпускал ее.

…Магазин женской одежды. Манекены, одетые в платья немыслимых фасонов и расцветок. Светло-зеленые и в складку, и цветочные орнаменты. Широкая кайма. Квадратный карман на длинном платье, желтая складка на белом. Мама.

Мама в прачечной. Захлопывает крышку стиральной машины. рядом с ней отец. Она все время болтает без умолку; так она болтала после того, как потеряла рассудок. Ее голос пилой вонзался в сердце отца, вперед-назад, назад-вперед. Он стоит, опустив голову, в ярком свете, падающем с потолка…

Дана приподняла голову, чтобы увидеть плот. С середины плота нырял мальчик. Слева сидела молодая пара, а справа Луис. Он намеревался плыть к берегу; вот он нырнул и скрылся в брызгах воды.

Дана посмотрела на человека слева. Он читал журнал, лежа на боку и поглядывая в ее сторону. Она заметила полоску черных волос на его животе. Она разглядела даже фотографию тяжеловеса на одной из страниц «Спорт в иллюстрациях», подумала она. шжет быть, номер с фасонами купальных костюмов?

Блестящие от воды тела барахтались у берега. Разноцветные шапочки на головах. Вот молодая девушка осторожно входит в воду, аккуратно ступая по каменному дну. Слева от Даны беременная женщина рядом с мужчиной стоят по колено в воде и помогают маленькому мальчику на резиновом плотике. Из-за густых, белесых волос его хрупкое тельце кажется еще тоньше — совсем птенчик. Он плюхается на плотик и радостно молотит руками по воде. Его мать, она, наверное, уже на седьмом месяце, разгибается и растирает поясницу…

Дана взглянула на часы. Почти половина первого. Из-за спины доносились звуки транзистора, хихикали и тараторили молодые девчонки. Голоса их казались сладкими и искристыми, как диетическая кока-кола. Дана узнала шлягер, но не могла припомнить названье и исполнителя. Что-то вроде «Избавься от иллюзий и живи как живешь…»

Она опять закрыла глаза. Через несколько минут вновь вернулось спокойствие, близкое к состоянию сна, проникая в глубину сознания. Образ Равены в красноватой форме официантки всплыл вновь: белые волосы, и фартук с широкими карманами, и белая табличка с именем. Подноса с тарелками уже не было — она в мольбе протягивала обе руки к Дане.

Дана тоже протянула руку, и Равена тихо улыбнулась и повернула руку Даны ладонью вверх. Кончиком пальца она стала водить по линиям руки.

— Избавься от иллюзий, — шептала Равена, глядя ласково и спокойно Дане в глаза, — избавься от иллюзий…

Равена держала ее за руку так же крепко, как Ной Таггерт. Неторопливость, с которой он тогда пожимал ей руку, была призвана ненавязчиво и незаметно успокоить ее, в этом был источник передаваемой ей силы. Дана посмотрела в его глаза, которые вдруг из карих стали черными, впитав в себя всю черноту ночи. Вскоре глаза Ноя Таггерта покрыли ее большой темной тенью. До нее донесся слабый звук, который затем стал усиливаться и вскоре перешел в хриплое дыхание, рвущееся из пересохшего горла. Стало трудно дышать.

Взгляд Таггерта надвигался на нее, и она не могла увернуться. Даже во сне Дана знала, что стоит только повернуть голову… и сделать это очень быстро… но у нее не получалось так быстро… Тяжелый взгляд Таггерта парализовал ее, придавил веки, не давая им раскрыться.

Его лицо как огромная подушка надвинулась ей на глаза. Крик. Он шел изнутри этого с хрипом пробивающегося дыхания, из темной глубины тени Ноя Таггерта, нависающей над ней и мешающей дышать.

Когда этот жалобный крик затих, Дане захотелось вернуть его. Он был как последняя нить надежды, в то время как внутри все обрывалось и тонуло. Когда крик возобновился, он был уже подобен сирене, прорезывающей глубокий сон на рассвете.

…Глаза открылись. Две маленькие девочки наперегонки бежали по берегу, визжа от восторга. Для Даны их крики были лучше всякой музыки. И опять был пляж, и ослепительная вода, и белый песок, и обретало контуры темно-синее озеро. Дурного сна как не бывало. Как не бывало и чужого присутствия, мрачного и угнетающего и, как поняла Дана, опять закрыв глаза и пытаясь стряхнуть наваждение, Луиса тоже не было…

Все та же парочка сидела обнявшись на левом краю плота. Никто не нырял — и Луиса не было. Она приказала себе не терять голову, но сознание убегало от нее. Не отпускай его. Догони…

Она стала изучать фигуры в воде. Сердце громко стучало. Может быть, он плывет под водой. Нет, он же в очках. Дана выпрямилась и села. Она тщательно осмотрела пляж справа, изучая толпу: все отдыхают и веселятся. Внезапно это ужаснуло ее. Она посмотрела в другую сторону. Где же он? Ничего не случилось. Нелепые страхи. Ничего не случилось. Он не захлебнулся и не тонет там, под тяжестью воды, пытаясь вырваться из ядовитой атмосферы, плотной, как подушка.

Глаза остановились на толстяке. Он лежал, опираясь на локоть и бесцеремонно уставившись на нее. Улыбка во весь рот. Почему он так смотрит? Забавно, что ли, ему? Забавно смотреть на нее, беззащитную перед лицом какой-то неведомой дикой силы, которая бесновалась у нее в груди, лупя кулаками и пробиваясь наружу?

Внезапно свет в глазах померк. Руки, обхватившие ее лицо сзади, ослепили ее. Дана пронзительно закричала и рывком высвободила голову. Пытаясь подняться, она зацепилась ногой за шезлонг и, потеряв равновесие, повалилась на колени в горячий песок. Луис стоял у шезлонга с таким видом, будто его ужалила змея.

— Нет, — истерично всхлипывала она, — нет!

Люди начали оборачиваться. Луис встал рядом с ней на колени и раскрыл руки, чтобы обнять ее.

— Господи, прости, — бормотал он, — ты в порядке?

Она кивнула, и они вместе упали на песок. Дана прижималась к нему, пытаясь унять подступающие рыдания. Но испуг был сильнее.

Успокоившись, она сказала Луису, что ничего не случилось и он не виноват. Это сон, только и всего. Он спросил, не хочет ли она уехать, и она ответила — нет. Потом они вместе вошли в озеро, и, растирая холодную воду по рукам, плечам и вискам, Дана представляла, что смывает с себя этот необъяснимый страх.

Перед возвращением в Альпенхерст они долго лежали на солнце. Дана старалась больше не закрывать глаза и смотрела на солнце, на людей на пляже, даже на толстяка, который видел, что Луис собирался над ней подшутить. К моменту отъезда оба были пропитаны солнцем, и Дане удалось убедить себя, что все в порядке.

9

Имение Данз-Крест было построено в девяностых годах прошлого века на выступе гранитной скалы, из-за чего издали оно напоминало хищную птицу, примостившуюся на отдых.

От времени краска на стенах приобрела грязно-коричневый оттенок, но места, где она потрескалась и облупилась, были почти незаметны, особенно в холодном свете луны, когда темные массивные контуры дома ложились тенью на скалу, окруженную черничными дубами.

Дом повидал виды. Все, что могло упасть с его двух этажей и остроконечной крыши, уже упало — уступка природным стихиям. А что осталось — держалось с твердым намерением не сдаваться, твердым, как гранит из старого заброшенного карьера поблизости. Только ставни не закрывались. И зимой во время бури хлопали на ветру.

Свет из окон первого этажа пробивался наружу сквозь шторы. Свет исходил от старых канделябров на стенах длинных узких коридоров. Когда-то освещение было газовым.

Около одного из канделябров стоял, опершись о стену, высокий мужчина. Он наклонился над стоящей перед ним женщиной и что-то ей доверительно рассказывал. Приглушенный свет мягким отблеском ложился ей на волосы. Женщина улыбалась. Глаза ее были густо подведены черным карандашом, а на ресницах тяжело лежала тушь. Она была в легком летнем платье, держалась свободно и непринужденно, слегка отставив в сторону стройную ногу. Человек как бы завис над ней, вдыхая ее сумеречные духи. Если бы он увидел, как она вплетает в волосы пурпурный флокс, стоя посреди поляны с дикими цветами, он пошел бы за ней куда угодно.

Появился Кенджи Сукаро, молча прошел мимо парочки и вошел в большую темную комнату, расположенную в глубине холла. Комната освещалась только тусклым светом канделябров из холла. Слышались примитивные ритмы барабанов и дудочек. Музыка была едва различима и, казалось, доносилась откуда-то снизу и проникала через истертый временем иол и старые затхлые ковры.

В комнате, словно тени, медленно передвигались люди, человек шесть, мужчины и женщины. Некоторые едва заметно двигались в такт музыке. На большинстве были темные одежды, даже на Кенджи был черный хаори, отчего лицо его казалось пепельнобелой маской.

Слева от двери стоял старый волосяной диван, на котором сидели трое. Один из них, мужчина, поднялся при виде Кенджи, обменялся с ним рукопожатием, не произнеся при этом ни слова. Из темноты на Кенджи устремились глаза. Лицо человека было черным, а туника — из серого муслина. Черный человек, казалось, вобрал в себя весь свет, почти ничего не отражая. Исключением были глаза и бриллиантовая булавка, сверкавшая в ухе.

Кенджи вытащил из кармана руку, сжатую в кулак, разжал его — на ладони все увидели таблетку размером в четверть доллара. Это был серо-зеленый кружок, как будто кусочек мха или лишайника, испещренный тончайшими прожилками.

Черный человек устремил взгляд на таблетку, потом перевел его на Кенджи. Затем вытянул руку, повернул ее ладонью вверх и раскрыл. На отшлифованной как камень ладони лежала таблетка, такая же по толщине и размеру, как и у Кенджи, но только красная и блестящая. Их ладони находились настолько близко, что оба ощущали друг друга. Черный человек наблюдал за Кенджи и ждал. Узкие глаза Кенджи были тверды, а лицо было отрешенным, как у Будды.

Из угла за обоими пристально следила молодая темноволосая женщина в высоких сапогах и свитере с капюшоном. Она сидела под темным квадратом картины, висевшей на продымленной стене. Даже не видя ее, Кенджи ощущал ее присутствие. Женщина знала об этом, но не приближалась.

Кенджи неожиданно повернул руку и сильно ударил ею по ладони черного человека, так что тот даже немного присел. Их ладони соединились, истово растирая в пыль обе таблетки. Наконец Кенджи остановился. Еще минуту их руки оставались сомкнутыми. Затем Кенджи повернул вверх свою ладонь. Порошок на ладони был цвета зелени и крови. Темноволосая женщина в сапогах стала медленно приближаться к ним.

С великой осторожностью Кенджи стряхнул порошок, весь до последней крупинки, со своей ладони в перевернутую ладонь черного человека, который стал перемешивать порошок маленькой серебряной ложечкой, которую он вынул из кармана. Женщина стояла между ними и смотрела на них голодными глазами. Губы ее подергивались, и она прижимала их тыльной стороной ладони. Кенджи смотрел на порошок и ждал. Вокруг звучали дудочки и барабаны.

Черный человек зачерпнул ложкой немного порошка и поднес ее ко рту Кенджи. Женщина засмеялась животным смехом. Губы Кенджи сомкнулись вокруг ложки, и он тщательно слизнул с нее порошок. Черный человек зачерпнул оставшийся в ладони порошок. Не успел он проглотить его, как женщина, хихикая и повизгивая, схватила его руку и жадно, как собачонка, облизала ее.

Черный человек смеялся, наблюдая за ее действиями. Вскоре Кенджи тоже смеялся, и женщина, сжимая запястье черного человека, смеялась вместе с ними, высовывая язык, покрытый пороком, а затем вновь жадно лизала ладонь, стараясь не оставить на ней ни единой крупинки.

Когда порошка не осталось, смех затих. Мужчины начали легко двигаться в такт музыке. Женщина стояла между ними, переводя взгляд с одного на другого. Музыка была быстрой и ритмичной, как удары сердца.

Женщина знала, что скоро ей тоже будет хорошо, обязательно будет, и она окажется там же, где и они. Но что-то долго ничего не происходит, а если вообще не произойдет?..

Когда из темноты угла появился еще один человек и подошел к ним, у нее появилась надежда, однако слишком робкая: взгляды Кенджи и черного человека пугали ее. Казалось, они уже ничего не видели, находясь совершенно в другом мире.

Хотя она знала этого человека, также как и остальных в комнате, она уже не была в этом уверена, глядя на его мальчишеское невинное лицо. Неужели он ей улыбается? Что это может означать? Он ответил, протянув ей правый кулак и раскрыв ладонь.

Улыбкой она старалась выразить переполнявшую ее благодарность, но разве это можно было выразить? Когда она брала таблетку цвета темного мха у него с ладони, ей хотелось обнять его. Может быть, скоро она его и обнимет. Их руки почти соприкасались. В ладони Ллойда Барриса лежала рубиновая таблетка. Их взгляды скрестились.

Музыка, нарастающая внутри старых стен, была пульсом самого дома. Она исходила чуть ли не от самих стен длинных коридоров. Ее слабое дыхание доносилось до кухни и ни на минуту не покидало затхлой комнаты для гостей, проникая сквозь закрытые на замок двери.

Стоя в своей спальне на втором этаже, Ной Таггерт отчетливо слышал эту музыку. Он относился к ней как к старой привычной боли. В действительности, она досаждала ему гораздо меньше, чем пронзительные звуки электромузыки по радио или скрежет тормозов.

Звуки музыки казались ему громче, чем другим. К этому он привык. Эту музыку он выбирал сам, в ней нечто тонизирующее, от ее ритма начинала кипеть кровь… Чистый тон человеческого дыхания в отверстии дудочки.

Стоя перед овальным зеркалом, Таггерт поправил строгую, черную тунику, оттеняющую его лицо и почти черные глаза, наполняя их бездонной глубиной. Так оттеняют бледность лица траурные одежды или смокинги. Но для Таггерта это не имело особого значения.

Зеркало отражало его черные с проседью, зачесанные назад волосы. Они так же мало занимали его, как и лицо. Однако было бы неверным утверждать, что он не уделял внимания своей внешности. Наоборот, он знал, что для окружающих это было необходимым условием удачной коммерческой сделки, общепринятым правилом. Из всех качеств именно внешности доверяли больше всего: она была той собственностью, которую можно реально видеть и оценивать.

Именно так Таггерт относился к внешнему виду своей физической оболочки. Он мог участвовать в коммерции, лишь пользуясь определенной маскировкой. Конечно, это утомляло и было ниже его достоинства, но обойтись без этого было невозможно.

Окружающие его вещи несли в себе эстетический смысл: изящные мелочи, доставляющие это наслаждение. Элегантность его одежды была чисто случайной. Истинная красота заключалась в качестве шелковой ткани, ласкающей тело и безукоризненно сшитой, — никакой синтетики и терзающих кожу корявых швов.

Обстановка в комнате была подобрана по этому же принципу. И не важно, что она была дорогая. Таггерт считал деньги странным пережитком, они имели для него тот же смысл, что и шлягер, популярный среди людей прошлого поколения. Над кроватью висел изящный парчовый полог. Простыни были атласными, а халат — из темно-коричневого шелка. Комнатные туфли — на меховой подкладке, а туфли — из телячьей кожи. Стулья были обтянуты бархатистой тканью, такой же мягкой на ощупь, как и темные бархатные шторы на окне. Достоинством этих штор была их удивительная прозрачность; способность и быть, и исчезать незаметно…

Чувства, которые вызывали в нем насекомые и звери, с приближением ночи подступившие к дому, а также запахи людей, густые и удушливые, переполнявшие гостиную, — эти чувства были его врагами.

Одежда Таггерта, простыни на его кровати, все поверхности, с которыми соприкасалась его кожа, были такими потому, что соответствовали его восприятию, обеспечивали ему спокойное существование, отгораживая от хаоса. Как утонченно, как изысканно, думали в то же время окружающие о Таггерте, его вещах и его доме.

Он поправил рукав своей черной туники, от которой шел знакомый аромат ладана, приправленный запахом вечнозеленых деревьев, кедра и тиса.

Зеркало не отражало улыбки, хотя внутренне он улыбался.

Они договорились признавать всю эту чушь и доверять увиденному собственными глазами. На основе этого главного договора и развивалась коммерция. Они подчинялись ему без охоты, как младенцы, отлучаемые от груди. В зеркале глаза Таггерта выглядели старыми, как камни. Но внутренне он улыбался. Весьма редко внешнее впечатление совпадает с сутью.

Он отвернулся от зеркала и в проеме полуоткрытой двери увидел обнимающуюся в коридоре парочку. Он знал их: Поль Деккер, писатель из Агат-Коув, и Дженни Блум, официантка из кафе на бульваре Норд-Лейк. Он понимал этого стройного молодого человека, по-взрослому одетого в кожаный пиджак и сапоги, понимал его побуждения, его желания. Это не означало, что сам он испытывал те же чувства. Поль обнимал Дженни и, целуя ее, вел руку все ниже и ниже вдоль спины. Таггерт знал, что такое страсть: он нес ее в себе. Он познал ее так давно, что уже не чувствовал ее. Сейчас он знал лишь память об этой страсти — яркое воспоминание о чем-то незначительном.

Он видел, что страсть этих двоих слаба, а привязанность недолговечна. Со временем они это поймут, хотя вряд ли смогут открыть для себя нечто большее. Они в ловушке собственной плоти и ничего не ведают. Таггерт понимал это по мельчайшим жестам, которыми они пытались доставить друг другу удовольствия, убеждая себя, что они предназначены друг для друга. Даже на интуитивном уровне им не дано было догадываться об истинной страсти. Таггерт слишком хорошо знал эту страсть, эту потребность физического и духовного обладания, его агонию и удовлетворение.

Трудно было представить себе, что им доступна подлинная испепеляющая страсть. Даже мысль о том, что это возможно, даже намек на это были неприятны Таггерту, как ветер, хлопающий незакрытыми ставнями. Вряд ли для Дженни Блум и Поля Даккера то, что беспокоило Таггерта, может стать всепоглощающим, неуправляемым порывом, странной и страшной необходимостью, которая разрывает внутренности как дикая собака, исполненная жаждой крови. Вряд ли до этого дойдет. Им неведома страсть, которую познал Таггерт, так же как они никогда не будут мучиться от скрежета стали об оселок, или от барабанного боя сердец людей, стоящих рядом с ним в переполненной комнате, или от звука, напоминающего перебор волчьих лап в погоне за добычей.

В чем он был уверен, так это в том, что они познают отдаление друг от друга. Это неизбежно.

Таггерт увидел, как они оторвались друг от друга, потом опять слились в поцелуе. Одной рукой Дженни гладила шею Поля, а Другой ласкала волосы. Желания, связывавшие их, были подобны паутине, которая разорвется, как только они начнут отдаляться друг от друга. Таггерт видел, что они цепляются друг за друга, как утопающие за спасательный круг. Он терпел их, как терпел их всех.

Ступая по мягкому ковру, он приблизился к окну. Неужели все возвращается?..

Около кровати тускло горела лампа. Таггерт выключил ее и раздвинул тяжелые шторы. На насыпи карьера резвились дрозды. Неужели все начиналось вновь, или это всего лишь призрак, тень, отбрасываемая из иных мест и иного времени. Пронзительный крик прорезал тишину подножия холма: сурок или земляная белка, попавшие в лапы хорьку.

Если страсть посетит его вновь, быть беде. С новой женщиной будет трудно справиться, он это сразу почувствовал. К тому же она ничем не поможет ему, если в ней не окажется того напряжения, которое он ощутил, когда пожимал ее руку, и прочитал в ее глазах, разряда, подобного тепловой молнии, пробегающей между землей и облаком.

Конечно, она всего лишь тень. Когда-то раньше она имела другую оболочку, но, как всегда, какие-то штрихи добавились, а какие-то исчезли, как на холсте, переписываемом на протяжении веков. Даже он, Таггерт, не может предсказать последствия. Единственное, в чем он был уверен, — это в ее совершенно особом качестве, том заряде, который столь красноречиво выдал ее. Он вглядывался в темное окно, пытаясь освободиться от мысли о ней, и чувствовал, как кровь пульсировала в венах. Она была там, в его памяти, как навязчивая идея, от которой он никогда не избавится. Мара, Мара, возвращающаяся из сада, спускающаяся по винтовой лестнице, встающая с постели. Все это нахлынуло на него, пока рука лежала на прохладном выступе стены. Память о Маре и кратком миге.

День взятия Бастилии, подумал Таггерт, и тихо засмеялся. Разгар лета. Он вспомнил другие такие дни и неизбежно останавливался на одном.

Он ощутил запах ее духов за спиной. Он стоял, оперевшись на широкий каменный выступ, глядя из окна в металлической раме на каменный двор, на проступающие из темноты очертания холма.

— Они ждут, Ной.

Он узнал голос, так же как раньше узнал шаги в холле. И с удовлетворением отметил, что она отослала вниз жалкую парочку. Тем не менее ему хотелось услышать совсем другой голос, который бы он не мог предсказать. Ему хотелось, чтобы голос звучал как новая, незнакомая музыка, лишенная той вселенской грусти, которая никогда не покидала его.

Таггерт опустил штору и повернулся к стоящей в дверях Фриде Бекман.

— Они собрались в гостиной, — Фрида была в платье с глубоким вырезом, строгим, как его туника. Встав рядом, она коснулась его рукава.

На ней не было никакой косметики и украшений, и в тусклом свете резко обозначился ее возраст.

— Все в сборе? — спросил он.

— Да.

Он устало кивнул и вышел из комнаты в холл. Фрида Бекман последовала за ним. Они стали спускаться по лестнице в сторону неясных гортанных звуков, которые уже нельзя было назвать человеческими голосами.

По пути в гостиную он уже избавился от видений прошлого — окна в замке над Адриатическим морем, запаха омара в старинной комнате, незнакомой женщины, которая только потому так легко завладела его мыслями, что напоминала ему о той, другой. Двери в гостиную были открыты. Все ждали его: черные фигуры, стоящие группами и парами. Идя от лестницы к двери Таггерт сконцентрировал все свое внимание, сфокусировав мысль в один чистый тон.

Он четко видел цель, человека, стоящего в его городском доме за много миль отсюда.

Когда он вошел в гостиную, Фрида Бекман отстранилась от него и присоединилась к остальным. Все глаза впились в него, голодные глаза в темных обводах. Украдкой, инстинктивно они продвигались вперед, как звери перед кормлением.

Таггерт изучал их лица. Все здесь — Кенджи, и Ллойд, и другие, вся его стая. Они уже оставили свои глупые мысли о каком-то ритуальном идолопоклонстве, которого ожидали.

Все ждали. Тишина нарушалась только тихим шарканьем ног. Крадущийся зверь. Крадущийся на полусогнутых лапах. Пахучий дым с пряным вкусом на языке. Дудочка и барабан. Зловонное дыхание людей и бьющиеся сердца.

Таггерт громко вздохнул. Все инстинктивно отозвались. Звук их дыхания успокоил его, как всплеск моря.

В горле Таггерта зародился звук. Сначала он напоминал сухой скрежет, а затем сменился другим звуком, уже не человеческим. Он был подобен крику птицы, а может быть, и не птицы. Скорее крик массивного крылатого существа, ящера, чем птицы. Этот крик — наполовину скрежет, наполовину вой — набирал силу и вылетал из сухой грудной клетки Таггерта. Он нарастал и затихал в его горле, перемещаясь вперед и назад, как пила по сухим костям.

Кенджи Сукаро открыл рот, исторгнув грубый вой. Ллойд Баррис тоже зарычал, неподвижно стоя на сильных ногах и мотая головой. Крик Фриды Бекман был похож на всхлип, а из запрокинутого вверх рта черного человека раздался высокий чистый звук. Он шел прямо из чрева, как будто какой-то бог дул в его тело, как в горн.

Старый дом на гранитном холме звучал как старый колокол. Зов его был обращен к кому-то в городе.

У подножия холма из норы в гнилом стволе высунула нос рыжая лиса. Земля, что ли, ходуном ходит? В борьбе между голодом и страхом победил голод. В одно мгновенье лиса развернулась и нырнула в кусты, оставив после себя капли слюны на листьях. Из норки в корнях светились глаза какого-то пушистого зверька, расширенные от ужаса.

10

Барри Хильтон что-то пробурчал себе под нос, выдвигая стул Этот звук означал несогласие с утверждением «Сегодня первый день лета».

— Что же тогда сегодня по-твоему, умник? — спросила жена Барри — Мишель. Ее черные волосы блестели в электрическом свете лампы. Они не то чтобы торчали, просто были зачесаны наверх и закреплены так с помощью геля. Ей казалось, что она улыбается, но со стороны казалось, что она морщится от боли.

— День взятия Бастилии, — отозвался он, довольный собой. Любые пустяковые вопросы, ответы на которые он знал, приводили Барри в восторг.

— В честь Жака Бастийа, изобретателя комода, — добавил Брайен Томас, снимая фольгу с пробки шампанского. Широким жестом он придвинул Мишель стул, стоящий напротив Барри.

— Вовсе нет, — продолжал Барри. — В честь начала французской революции. По такому случаю должен быть фейерверк.

— Будет вам фейерверк! — провозгласил Брайен и выстрелил пробкой в гостиную, потом быстро наклонил бутылку к стакану Мишель, чтобы не пролить пену.

Он поискал пробку глазами. Он видел, как она ударилась о жалюзи, потом потерял ее из виду, хотя показалось, что он слышал легкий шлепок где-то рядом с магнитофоном. Брайен знал, что это глупо, но приятное возбуждение захватывало его. Кроме того, Мишель улыбалась так, будто Брайен ей очень нравился, хотя он и пытался сделать вид, что этого не замечает.

Затем он стал наполнять стакан Барри, стараясь, чтобы шампанское не перелилось через край. Ему хотелось есть. В это время из кухни появилась Ронда в изящном белом платье. Она прямо читала его мысли!

— Барри, помоги мне, пожалуйста. — Она пыталась поставить серебряное блюдо в центр стола. Пальцы ее были унизаны кольцами.

— О-о, — проворковала Мишель. — Великолепно.

Барри осторожно водрузил блюдо на стол и стал его с благоговением разглядывать.

— Заливной лосось, — наконец произнес он. — Ронда, ты как знала, что я люблю заливной лосось. — Он неестественно широко улыбался. Он был взволнован. Свет лампы отражался от очков и блестящего лысеющего лба. — Откуда ты узнала?

— Окольными путями, — ответила Ронда застенчиво и села рядом. Этого было достаточно, чтобы Барри своим выпученным глазом подмигнул Мишель, показывая, что догадался, кто тут был соучастницей.

Брайен знал, что Мишель не имела к этому никакого отношения. Это он предложил приготовить заливное из лосося. Мишель с невинным видом посмотрела на Ронду, притворяясь, что это действительно была их маленькая тайна. Ронда была удовлетворена своей работой: розовое произведение искусства на блюде с зубчатыми краями; на стеклянном столе чистые стеклянные тарелки, украшенные красными, белыми и зелеными треугольниками; салат из водяного кресса и листьев эндивия; спаржа в голландском соусе; на кухне их ждал еще и абрикосовый пирог.

— Потрясающе, — восторгалась Мишель. — Я бы даже сказала изысканно.

— Изысканно, — передразнил Брайен, стоя у стола. Мишель глупо захихикала. Барри тоже усмехнулся, жадно глядя на еду, ожидая момента, когда Брайен начнет раскладывать ее по тарелкам.

Брайен уже разлил всем шампанское и поставил бутылку в ведерко со льдом. Он уже приготовился сесть и произнести тост в честь повышения Барри по службе, что, собственно, и было поводом для вечеринки, и, что важнее, тост в честь «Битлз», потому что на магнитофоне звучала их песня «Дорога в аббатство».

Но неожиданно его внимание привлек эстамп с изображением журавлей, висевшим на стене за спиной Ронды.

Плоские черно-белые тела журавлей с белыми шеями на золотом фоне. Пока Брайен рассматривал их, он почувствовал, что ЭТО приближается…

— Простите, ребята, — вдруг сказал он, — я на секундочку. Начинайте без меня.

Подумав, он взял свой бокал, стараясь казаться веселым. Нет никакой причины для беспокойства. Он молил Бога о том, чтобы успеть добежать до ванной.

Когда он обходил стол, Ронда, ничего не подозревая, уже резала заливное. Пока он шел в ванну, руки его вспотели и казалось, что по лицу его струится кровь. Брайен бесшумно закрыл дверь, ухватился за раковину и уставился в зеркало. Черт возьми, почему именно сейчас?

Лампочки над зеркалом ослепительно сияли. В зеркале отражался черно-белый плакат Мадонны, висящий сбоку на стене, на котором Мадонна напоминала кинозвезду прошлых лет — Харлоу или Мерилин. Все остальное — полотенца и плитка — было черным, белым и лимонно-желтым. Эти выбранные Рондой цвета хлестали его по глазам. Он чего-то ждал, глядя в зеркало и покрываясь потом. Он ждал подтверждения.

Ждать пришлось недолго. ЭТО наступало в виде приступа тошноты. Но он знал, что его не стошнит — это было бы слишком легко. Ощущение было тошнотворно сладким, как кровь с сиропом, которую он нюхал и пробовал на вкус.

Этот привкус крови и тошноты подступали вместе со звуком. Сначала звук был неясным, как слабый крик попавшего в капкан зверя, потом он становился острее и пронзительнее и, приближаясь, больно бил по нервам.

Его отражение в зеркале утрачивало четкие контуры, белело и расплывалось. Неужели он терял сознание? Наблюдая за своим лицом, он с трудом узнавал себя. Черт побери, почему именно сейчас? Но ЭТО все равно должно было когда-нибудь наступить.

Когда первый приступ прошел, Брайен нагнулся и ополоснул лицо. Потом вытерся, тщательно причесал волосы, вылил в раковину шампанское и сполоснул ее, чтобы смыть запах вина. Затем повернул ручку двери и выключил свет.

Но вместо того, чтобы вернуться к столу, Брайен пошел через холл в спальню, оставив дверь открытой. Барри смеялся. Брайен снял трубку. Он знал, что они не услышат, как он будет набирать номер, но тем не менее три раза набрал «девять», потом еще три раза, потом «четыре», затем слегка развернулся, чтобы видеть дверь.

Брайен старался говорить достаточно громко, чтобы его было слышно в паузах между разговорами. Он запланировал этот звонок еще до ужина, так, на всякий случай, и хотя не помнил точно, какие слова нужно говорить, знал, что нужно говорить достаточно долго и убедительно, так, чтобы разговор показался правдоподобным его друзьям и Ронде, сидящим за столом в двадцати футах от него — в другом мире.

— Эй, приятель, что случилось? — Барри первым заметил его вытянутое лицо, когда он вернулся в комнату.

— Извините, ребята, — начал Брайен. Он молил Бога о том, чтобы закончить объяснения до наступления второго приступа. — Это по поводу сделки с Банцхоффом в районе Тахо. Я ему там сегодня нужен. Уж очень строг. Банцхофф со старухой на вилле, и он думает, что она готова подписать договор. Тысяча извинений, ребята. Я веду себя как последнее дерьмо, но у меня связаны руки.

Брайен похлопал Барри по плечу, потом подошел к Мишель, обнял ее и поцеловал.

— Бедный мальчик, — проворковала она, — смотри там… — Она снова улыбнулась своей вымученной улыбкой.

Ронда раскладывала салат. Она подняла голову и безучастно посмотрела на него. Знает, что ли?

— Прости. Я позвоню, — шепнул он, чмокнув ее в щеку, и пошел к выходу. Она кивнула, но ее губы были плотно сжаты, выражая отчуждение. Плохо.

— Чао, — пробурчал Барри, набив рот заливным. Брайен поднял руку, прощаясь. Все выглядело естественно: он был вне подозрений до следующего раза.

Брайен вышел и закрыл за собой дверь.

Никого. На лестничной площадке многоэтажного дома было тихо, но у двери лифта он услышал, как напряженно гудят за ней тросы. Кто-то поднимался наверх. Брайен не знал, когда вновь подступит ЭТО, но заранее не хотел выставлять себя на посмешище. Он проскочил мимо лифта к лестнице.

Едва дойдя до двери в конце коридора, он почувствовал, что начинается. Он толкнул дверь и вышел на лестницу. Спускаясь, Брайен ощутил, как снизу поднимается холодящий и удушливый запах бетона. Дверь за ним громко хлопнула, и он зажал уши руками. Так стоял он на лестнице до тех пор, пока звук не затих в глубине многоэтажного дома.

Брайен стал осторожно спускаться вниз. Еще четыре пролета. Он слышал бормотанье в дальних квартирах. Из-под дверей выползали запахи пищи; он никогда бы не смог различить эти запахи, если бы был самим собой, только самим собой.

Он побежал вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки. Он не успел схватиться за перила в конце пролета и ударился о стену. Однако ему не было больно. Он чувствовал себя более сильным, чем обычно, и хотя острота восприятия доставляла неудобство до боли в глазах, очертания предметов стали более отчетливыми, резкими, а сами предметы казались более яркими.

Он прошел мимо кучи журналов на первом этаже. Какие яркие обложки. Человеческий мусор. Кому они нужны? На двери появилась черная цифра один. Он прошел мимо. Его не могли заметить. Он шел к двери, которая вела к стоянке автомобилей.

Последний лестничный пролет был темнее, но заканчивался ярким пятном: одежда, сваленная на белой стиральной машине, — красная и золотая, синяя и оранжевая. Желтый целлофановый пакет для грязного белья пульсировал на кафельном полу. Сушилка издавала резкий и раздражающий звук, и материя крутилась в круглом окошке машины лиловато-синей спиралью. Все эти цвета, приобретшие легкий красноватый оттенок, как будто вертелись у него в голове.

За гулом сушилки он различил голоса, прямо за дверью, которая находилась в дальнем углу коридора. Между ним и задней дверью стояли три связанные цепью велосипеда. Брайен не думал о соблюдении правил пожарной безопасности или о том, что велосипеды загораживают выход. Просто они показались ему стальными зверями, врагами. Дверь в дальнем углу начала открываться.

Брайен рванулся к выходу, сметая велосипеды, и они со страшным грохотом повалились на пол. Надпись «Аварийный выход» слилась в красное пятно, когда он перелезал через велосипеды, чтобы добраться до входной двери. Сирена не загудела.

Он бежал через автомобильную стоянку. Был уже девятый час вечера, и солнце скрылось за крышами соседних домов, но асфальт вобрал в себя тепло жаркого дня, и теперь от него поднимался густой запах нефти. Выхлопные газы смешались с запахом асфальта, и Брайен чуть было не потерял сознание, но, немного отдышавшись, пошел дальше.

Дойдя до машины, он почувствовал жуткую слабость. Сев в машину, он повернул ключ зажигания и подождал, пока включится кондиционер. Над машиной прокричала чайка. Брайен закрыл глаза. Скоро в салоне стало прохладно, и, выезжая со стоянки, он уже был уверен, что сможет проехать весь путь. Но прежде нужно было сделать одну остановку.

Было поздно, но Брайен готов был поспорить, что «Формат» еще открыт. Так и оказалось. Проезжая серое здание «Аккорда», Брайен ощутил в теле силу и легкость. Он включил магнитофон: со всех сторон полился успокаивающий джаз — флейта Пола Хорна и легкие ударные инструменты.

Остановившись, он открыл конверт с фотографиями и стал их просматривать, после чего положил назад все, кроме одной.

Ножницы лежали рядом, в бардачке.

Брайен сам фотографировал. Он вспомнил, когда это было в последний раз — во время субботней экскурсии в долину Напа с Даной и Луисом. Они стояли втроем, обнявшись, Ронда посередине, на фоне серого каменного здания винного завода «Кристиан Бразерз». Тогда, рядом с огромным зданием, они казались совсем маленькими, хотя на фотографии это и незаметно. Брайен снимал с очень близкого расстояния, так, чтобы были ясно видны лица. Он знал, чего добивался.

Что-то не так. Он немножко прибавил звук, совсем чуть-чуть. Лучше.

Брайен стал медленно разрезать фотографию. Сначала две улыбающиеся головы упали ему на колени, потом он разрезал и их.

Он посмотрел на лицо, которое осталось, со смешанным чувством грусти и возбуждения. Фотографии всегда странно на него действовали: казалось, они перерезали нити, связывавшие его воспоминания, оставляя обрывки вне времени.

Он достал бумажник из кармана и спрятал фотографию Даны между квитанцией из прачечной и визитной карточкой.

Смяв остатки фотографии, Брайен с шумом открыл дверцу и выбросил их на асфальт. Он чувствовал себя виноватым, не потому, что уничтожил изображения этих людей, а потому, что намусорил. Он закрыл дверцу. Ничего не поделаешь, надо ехать.

Он положил ножницы на место. Потом пристегнул ремень, включил зажигание — мотор заработал — и повернул в сторону шоссе, ведущего к границе между штатами и тянущегося на много миль вперед.

По дороге он почти дважды терял сознание, но после каждого раза чувствовал, что решимость его только возрастает. Он даст им то, что они просят!..

Когда Брайен добрался до места, была уже глубокая ночь. Он остановился на боковой дороге в глубине леса. От огромных деревьев ночной воздух казался зеленоватым. Брайен вышел из машины и прошелся вдоль насыпи, пытаясь размяться. Когда он возвращался обратно, серп луны уже начал исчезать. Он съежился на сиденье, покрывшись потом, прячась, как жертва. Теперь он на их территории.

Брайен забылся на несколько часов, показавшихся ему вечностью. Ему снились сны: он рос и ничего не мог с этим поделать, его кости изгибались под действием неведомой страшной силы, кожа до боли натягивалась; он стоял голый на одной ноге с поднятыми руками, с трудом сохраняя равновесие. Перед ним маячила громадная тень — тень мрачного дома на массивном каменном мысе, похожем на огромный галеон, брошенный в море.

Из этого дома до Брайена доносился гул. Он пытался разлепить веки. Гул нарастал, приближался, через секунду он сфокусировался на Брайене и распахнул ему глаза стремительным порывом ветра.

Провожая взглядом задние фары грузовика, который объехал его машину, он услышал другой звук. Сначала он принял эти равномерные ритмичные удары за биение собственного сердца, но когда прислушался, звуки затихли. Он подождал еще, но не мог разобраться, что же это было — звук или воспоминание о звуке, сердцебиение водителя грузовика или просто затихающее эхо. Поняв, что это такое, Брайен содрогнулся. Он ощутил вдруг в себе способность выследить и захватить цель. Мозг его, казалось, был сделан в лаборатории Ливермор, а внутренние органы — в Пентагоне.

Брайен почувствовал холодок в костях. Он взглянул на себя в зеркало. По крайней мере, та же знакомая щетина. Интересно, наступил уже новый день или нет? Впрочем, какая разница? Что-то случилось с глазами. Жемчужно-серый туман рассеивался. Пора ехать.

Он снова выехал на главную дорогу и повернул в сторону города. Он не спрашивал себя, куда он едет, — это знали они. Он представил себе всех их, собравшихся в этом доме, больше похожем на сарай, в комнате, сырой и затхлой, как подземелье, в которой он сам когда-то стоял. Они держали его за горло, толкали его вперед…

Дрожа, он шел по тротуару вдоль улицы, обсаженной с двух сторон деревьями. Туман рассеялся, и все было покрыто росой, как холодным потом. Руки Брайена тоже были мокрыми и холодными. Они казались ему чужими.

Ничего уже не имело значения, зачем? Только когда, когда это кончится?.. В ушах и в мозгу возник звук, пронзительный, скребущий изнутри будто иглой или крошечными коготками.

Он наполовину шел, наполовину бежал. Он старался идти шагом, но было трудно сдерживать себя. Руки тоже не очень слушались: они были необычайно напряжены, и он сжимал и разжимал, сжимал и разжимал кулаки.

Ему казалось, что Ронда все знает. Хотя и не понимает почему. Всему свое время, скоро это станет для нее в порядке вещей. Она просто примет это, потому, что не сможет без этого обойтись, — ей будет это нужно, так же, как и ему. Брайен оглядел себя: рубашка на груди взмокла от пота. Он проглотил слюну. Вкус железа во рту. Пустой тротуар.

Деревья с шумом проносились мимо, дома отворачивались от него. Сердце Брайена гулко стучало. Он чувствовал себя сильным и быстрым, он мог перепрыгивать через изгороди, проскальзывать в окна. Звук в ушах напоминал приглушенный плач.

В конце квартала он вдруг увидел игровую площадку. Было еще слишком рано: волейбольная сетка была опущена, на качелях еще никто не качался. Неведомая сила влекла его в открытые ворота, он почувствовал человеческий запах. Его принес легкий ветерок со стороны жилого дома, находившегося в глубине двора, он отчетливо слышал звуки — ритмичное шарканье ног, как будто кто-то танцевал, и он узнал этот ровный ритм. Звуки доносились из-за угла дома.

Брайен трусцой перебежал поросший короткой травой двор.

Не имело значения, когда — они могли призвать его в любую минуту. Также не имело значения, что: что бы ни было, он все равно сделал бы это.

Некоторое время он шел крадучись, потом побежал вдоль стены дома. Руки его дергались, и он не мог унять эту дрожь. В прозрачном утреннем воздухе он отчетливо, до боли в глазах, видел кирпичную стену, неровную поверхность тротуара, контуры каждого камешка и желто-зеленые травинки. Завернув за угол, Брайен обнаружил, что человеческий запах идет с площадки со знакомым звуком — звуком шаркающих ног и шлепков.

Она прыгала и считала вслух, и, когда он появился из-за угла, она продолжала прыгать через скакалку. Красная скакалка со свистом разрезала воздух еще несколько раз даже после того, как она его заметила. Нельзя было сразу останавливаться — это было плохой приметой. Именно столько времени ей понадобилось, чтобы понять, кто перед ней стоит.

Глядя на нее сверху вниз — светлые волосы, голубое платьице и белые туфельки, такую маленькую на этой бетонной площадке у высокой глухой стены, — Брайен не чувствовал отвращения к самому себе. Светлые волосы девочки ничего для него не значили. Он знал, что это его обязанность, абсолютная и неоспоримая…

Когда она бросила скакалку и побежала, он ощущал каждый ее шаг прежде, чем она его делала. Точно так же зверь на охоте чует свою добычу, зная ее так хорошо, что сливается с нею.

Вокруг стены, в аллею. Крики ужаса, но он их не слышит. Перед ним бежит его цель, такая крошечная. Он чувствует ее страх, видит нежную кожу на горле жертвы…

Ему даже не нужно было бежать, чтобы догнать ее. Спряталась за мусорным ящиком, надеясь, что он пробежит мимо. Вперед! По подбородку течет слюна, капая на грудь. Руки изогнулись, превратившись в стальные крюки. Запах маленькой девочки.

Она прижалась к земле за мусорным баком, вжавшись в угол. Пронзительный крик. Она смотрит ему в глаза…

Через пятнадцать, самое большое двадцать минут раздался женский голос:

— Джулия.

Она взволнованно звала девочку от подъезда дома, потом стала подходить ближе.

— Джулия! — позвала женщина от ворот, потом ее голос стал перемещаться дальше — через игровую площадку, напоминая школьный звонок, который никогда не слышат дети. Он растворился где-то далеко в летнем воздухе.

11

Уит Норвурд нажал на «0», потом на «9». На экране между грудей женщины ползла змея. Он положил пульт дистанционного управления на стол.

Конечно, все это было ненастоящим. Так, игра. Мультипликация.

— Эт-то не имеет значения, — пробормотал он и откинул голову на спинку кресла. В комнате никого не было, и никто не мог ему возразить.

Было уже за полночь, и Элли давно уже спала наверху. На стене комнаты, освещенной только экраном телевизора, торчала голова оленя, с одного из рогов которого свисала желтая предупреждающая таблица: «Внимание — Элвис на проводе». Рядом с оленем висела картинка, вырванная из одного из первых номеров «Плейбоя», выполненная Варгасом. Губы женщины на фотографии были капризно надуты. В другом углу комнаты стоял голый манекен из блестящего полистирола с игрушечной кобурой у талии и парой шестизарядных револьверов, серебристыми боксерскими перчатками на обеих руках и резиновой маской чудовища. Рядом с манекеном стоял пустой мольберт, а над ним с потолка свисали две полистироловые игральные кости, каждая размером с карбюратор.

Конечно, груди ненастоящие, это всего лишь мультипликация. Тем более Уит не мог оторваться от экрана, завороженный. Он не мог отвернуться, даже если, глядя на экран, начинал нервничать, а он знал, что будет нервничать.

Змея соскользнула вниз, а груди превратились в колеса и укатились с экрана. Змея начала извиваться и скручиваться в кольца.

— Аркан, — провозгласил Уит.

Не успел он произнести это слово, как змея приняла форму лассо, свернувшегося в воздухе, конец веревки постепенно стал превращаться в ковбоя, одетого в розовые лохмотья.

— Ха! — почти закричал Уит и потянулся за стаканом, который стоял рядом с альбомами.

Уит выпил за себя. Кубики льда в стакане с виски едва не начали таять.

Их головы хороши только для книжек комиксов, подумал он. Он всегда любил линии Алана Аркинса в фильме «Дождись темноты». Они только на это и годятся. Эти ребята как будто телеграфируют свои штампы. Их клише можно узнать за милю. Но конечно, для этого нужен наметанный глаз и хорошая восприимчивость Уита Норвуда.

Он выпил еще. На самом-то деле, может быть, никто на земле, кроме него, не заметил, как неоригинально было это маленькое превращение. Сколько людей живет на земле — около пяти миллиардов? Сколько в этот момент помирает? А сколько лежит в колыбели? И сколько осталось? Не так уж много. И среди них никто не заметил. Только он один.

Боже мой, вы только посмотрите на исполнение, думал он. Два ковбоя приближались, появившись из-за горизонта, на каких-то чертовых мотороллерах. Казалось, что они нарисованы губкой. А может быть, все это было сделано при помощи компьютера, и они пользовались электронным световым карандашом? В любом случае, почему-то это показывали поздно ночью по телеканалу ПБС.

Что за дрянь! Уитт сдержал себя — ПБС была ни при чем, он восхищался ПБС. Он состоял в правлении этой компании и даже послал им чек во время финансовых трудностей. Что угодно, лишь бы информация об этом не просочилась в эфир. Он действительно их поддерживал, и это было главное. Его деньги говорили об этом. И его возмущение не имеет отношения к качеству сети. Не надо его перевирать и цитировать вне контекста.

Но черт побери! Посмотрите на эту штуку! На что идут деньги! Сколько стоила эта маленькая забава? Миллиончик или что-то в этом роде? Когда он работал на студии Диснея, все было по-другому. Он отпил немного виски. Просто это был труд талантливых людей, людей с воображением, работавших в жестких рамках стандартов, которых требовала от них гордость за свое ремесло. Оно кормило их, а не давало возможность задирать нос.

Фонограмма «Верящего в воздушные замки» в струнном исполнении. Плохо, подумал Уит. Ему всегда нравился этот мотивчик. Так кто же заправлял этим пошлым фарсом? Кто был директором этих маленьких звезд? Как он выглядел? Уит поставил виски на стол и взял в руки альбом и карандаш. Зазвучала песня в интерпретации Монки, и до того, как с экрана исчез Дейви Джоунс, Уит закончил рисунок. Он задумчиво рассматривал его минуту-другую. Подпись под ним гласила: «Портрет художника» Он представлял себе человека с головой Мадонны и телом Габи Кажется, нормально.

Он снова взял в руки пульт управления и стал нажимать по очереди на все программы. Чемпионат по борьбе, цветная настроечная таблица, фильм про войну: пикирующие бомбардировщики против линейных кораблей. Уит всегда смотрел фильмы про войну, когда был один, причем всегда либо натыкался на них случайно, либо искал их в программе. Он любил их, потому что они были похожи на кусок его жизни. Это не имело никакого отношения к Джону Вейну в кабине самолета. Собственно говоря, пошел к черту этот Джон Вейн, да и лошадь, на которой он ездил, тоже. Голливудская действительность. Людишки, умеющие создавать только книжки комиксов.

Самолет Джона Вейна задымился, но он все еще мог продолжать бомбить объект. Самолет стал круто снижаться, бешено паля из пушек. Звук стрельбы успокаивающе действовал на Уита, и скоро он уже спал в своем кресле.

12

Дана Феррин внезапно проснулась в своей спальне в Альпенхерсте, не понимая, что ее разбудило.

Сначала она подумала, что услышала какой-то шум. Она лежала и смотрела на дверь. За дверью был коридор, ведущий на лестницу. Дана ждала, прислушиваясь.

Луис безмятежно спал рядом. Фигура на кровати, которую она скорее чувствовала, чем видела, конечно же был Луис. Разве не так?

Она резко повернула голову в его сторону. Мужское тело под стеганым одеялом было повернуто лицом к стене. Она узнала его волосы. Дана вздохнула, но на этот раз тише. Она ждала, когда снова услышит этот звук, шум и боялась его повторения.

Внезапно она почувствовала, как огромен этот дом. Но расстояния в темноте были ненадежной защитой: самый дальний шкаф мог оказаться совсем рядом, услышь она в нем хоть шорох. Она лежала и ждала, глядя в неподвижные тени. Ее сердце уже перестало колотиться, но вдруг резкий звук повторился.

Она затаила дыхание, сердце ее вновь учащенно забилось, а руки вцепились в простыню. Она уставилась на тени в коридоре и ждала, что одна из них начнет двигаться.

Может, разбудить Луиса? Не впадай в истерику, ты можешь с этим справиться. Вероятно, это трещит старый паркет.

Дана знала, что в конце концов ей придется подняться и пойти посмотреть. Прошло несколько секунд, минута, может быть, две.

Дана откинула одеяло и тихонько встала. Она не хотела будить мужа без надобности. Она никогда не спала в ночной рубашке, но халат всегда висел на спинке стула рядом с кроватью, и она накинула его. Луис спал. Тишина.

Ковер показался ей прохладным, когда она босиком шла к двери. Дотронувшись до дверного косяка, она остановилась и прислушалась. Все было тихо. Она сделала еще шаг.

Коридор казался длинным, и в дальнем конце его было темно, хотя, чтобы увидеть, что он пуст, света было достаточно. Маленький столик рядом с лестницей, картины на стенах — все так же, как и раньше. Двери во вторую спальню и в обе комнаты для гостей тоже были открыты, как всегда.

Она взглянула на лестницу в середине коридора, которая просматривалась вся, вплоть до лестничной площадки. Дана прислушалась — все тихо. Она прислушивалась до тех пор, пока тишина не стала казаться ей абсолютной и немного пугающей.

Так оно и есть — просто звуки старого дома. Ничего угрожающего и страшного, все как обычно. Удивительно, что можно себе напридумать. Она на мгновение вспомнила сцену на пляже: как нелепо она выглядела! Луису было непросто жить с ней.

Она должна бороться с этими приступами беспричинного страха. Когда-нибудь она этого добьется: нервная система станет спокойной и ровной, как раскрытая ладонь. Может быть, это частичная лоботомия? Лоботомия. Что за странное слово?

Позади нее что-то шевельнулось.

Дана отпрыгнула назад к двери. Просто чтобы схватиться за что-нибудь прочное, надежное, хотя бы за дверной косяк. К счастью, она не закричала. Оказывается, это Луис ворочался во сне, и старая кровать с пологом заскрипела.

Дана глотнула воздух, потом еще. Все это полная ерунда, просто старый скрипучий дом. Или, может, ее разбудил сон. Луис ворочался в кровати, и этот шум был как успокаивающий голос, зовущий ее в постель. Ты удостоверилась, что никого нет, теперь ты можешь идти назад. Дана еще раз оглядела коридор, так, на всякий случай, и вернулась в спальню.

Но вместо того, чтобы лечь, она на цыпочках пошла в ванную, тихо закрыла за собой дверь и включила свет. Когда ее глаза привыкли к свету, она посмотрела в верхний угол аптечки, где стоял маленький коричневый пузырек, повернутый этикеткой к стене.

Вообще-то не было никакой необходимости прятать его: она с Луисом обсуждала, брать ли ей с собой лекарство или нет. Луис не возражал: пусть Дана принимает таблетки, если нужно. Но только если действительно нужно. Так они договорились. Дана открыла пузырек, посмотрела на белые таблетки, похожие на крошечные летающие тарелки.

Хальцион, его выбрал доктор Роум. Дана старалась припомнить, как выглядел валиум, который назначала ей Медлин Пинки от нервов после снотворного «пласидил». Не хотелось даже думать о том, как давно это было. Все началось с видения.

Тогда она жила одна и работала в рекламной фирме. В то время у нее был длительный перерыв в отношениях с архитектором Стеном Морриллом. Дана старалась не думать о том видении, оно могло снова помешать ей заснуть. Она смотрела в зеркало, пытаясь забыть его, но ее собственные черные брови напоминали ей о других бровях.

Это была окружная больница, где по всем углам стояли огромные прозрачные мешки, полные мусора. На этаже, где была палата ее матери, сидела за столом медсестра. Она показала ей Рукой, куда идти, и Дана пошла в указанном направлении. Она заметила всего одну дверь в длинном коридоре. Дверь была полуоткрыта, и Дана вошла. Кровать была скрыта занавеской, которую пришлось отодвинуть.

Под простыней лежало безжизненное тело, колени согнуты набок. Тело, казалось, сжалось, птичья грудь ввалилась, руки скрючились, как лапки замерзшей птицы. Но больше всего поразило лицо матери, это был удар в самое сердце.

Лицо было желтым, цвета старой застиранной простыни. Губы над приоткрытым ртом посинели — кричащая картина искривленного рта. Темные глаза Клодии выцвели, стали бледнее молока. Клодия отвела безжизненные глаза от Даны, но подняла их не к небесам, а направила в пустую белую стену за железной спинкой кровати.

Дана тряхнула головой и стала делать глубокие вдохи, считая их. Это был метод релаксации, о котором она, чтобы запомнить, читала в книгах гораздо чаще, чем ей хотелось. Интересно, принимала бы она снотворное, если бы не мама? Они, казалось, были неразделимы: мама и таблетки, с помощью которых она старалась победить безумие.

Она была рада, что ее мама не умерла, она действительно была этому рада. Смерть в окружной больнице казалась нереальной. Образ того видения, штрихи, из которых оно состояло, сложился потом, через годы; по правде говоря, она поняла это, пообщавшись с каждым из четырех психиатров. Скольких это стоило денег и потерянного времени! Лучше уж об этом не думать. Интересно, появилось бы у нее это видение, если бы не мама? Действительно ли она пошла к психиатру из-за того, что знала, что ей однажды придется увидеть лицо своей умирающей матери и продолжать после этого жить?

Всем детям рано или поздно приходится столкнуться со смертью матери. Когда не стало Джо, это было ужасно, и они все горевали. Для братьев Даны это, наверное, было то же самое, что и смерть Клодии; для Даны все было иначе.

Дети. Еще одна проблема. Дана не хотела детей. Если бы то же случилось с ее ребенком, она бы не вынесла. Когда-то между ней и матерью все было нормально, как и должно быть. Она верила, что было такое время, хотя и не слишком хорошо его помнила…

Она снова взглянула в зеркало и не заметила никаких изменений: все как прежде. Она не так уж плохо жила, хотя иногда жизнь казалась ей склеенной прозрачной лентой. Если бы она задала себе вопрос, будут ли они с Луисом всегда вместе, то не смогла бы уверенно ответить «да». И это неудивительно. Она не могла сказать этого ни о ком, кто, казалось, любил ее. Она относилась к Луису так же серьезно, как отнеслась бы и к кому-нибудь другому на его месте. Она могла честно признаться себе в этом. В действительности она не знала, что бы она вообще делала без Луиса. Это что-нибудь да значило. Это главное.

В других сферах она тоже преуспела: хороший доход и хорошие перспективы на будущее. Но она могла спокойно обойтись без всего этого, если бы, конечно, они с Луисом были вместе. Деньги, в общем-то, мало для нее значили. Часто они казались более важными для него, и она понимала почему.

Она снова заглянула в коричневый пузырек. Возьми одну, если тебе нужно, они для этого и предназначены. Нет, сказала она в ответ своему внутреннему голосу и закупорила пузырек. Она тихо закрыла аптечку, выключила свет в ванной и только после этого вышла. В комнате было прохладно. Сняв халат, она скользнула под одеяло, не скрипнув кроватью. Луис лежал на спине. Когда Дана задергивала полог, он что-то пробормотал и снова повернулся на бок, спиной к ней. Неужели он не спал все это время и знал, где она, и думал: приняла она таблетку или нет?

Сначала она хотела разбудить его и сказать, что не пила таблетки, но потом передумала. Она слышала, как он дышит, его дыхание было медленным и глубоким. Дана знала, что он не стал бы возражать, он всегда хочет, чтобы ей было лучше. От такой мысли Дане стало спокойно, и она напомнила себе об этом несколько раз в течение тех часов, которые, лежа с открытыми глазами, прислушивалась к шорохам в спящем доме.

13

Она прищелкнула языком, потом еще раз. Ритм получился равномерным, как стук дятла в вершинах деревьев.

Тропинка вилась вверх по склону невысокого холма и исчезала в гуще елей. Дана, как дикобраз, сунула нос в низкие кусты и поползла дальше. Лапки ягодных кустов не царапались, а легонько похлопывали ее.

Уходи отсюда, змея, уходи, крысиная морда!

Можно ухватиться руками за корень и вытянуть его наверх.

Она пробралась в другой конец зарослей и встала во весь рост на небольшой лужайке. Солнечные лучи конусом падали вниз.

Пень. Камень. Три-четыре-семь-восемь.

Она вскочила на пень, стоящий на краю лужайки. Пень был широкий и весь в рубцах от зазубренных пил. Потом легко спрыгнула с него и пошла дальше, легко ступая по сосновым иглам.

Она постояла у валуна с прохладной гладкой поверхностью, засмеялась и побежала к большому дубу. Это был ее любимец, потому что в нем было дупло. Дупло у самого основания ствола было черным изнутри, и если в него сунуть руку, то все равно не достанешь до задней стенки. Прямо настоящий китайский дуб. Дупло внутри — прохладное и мягкое на ощупь, а когда вытащишь оттуда руку, то под ногтями все черное и зеленое.

Грязная кора, кровавая кора. Пять-шесть-девять-десять.

Она перешагнула через поваленное бревно и поспешила к самой высокой сосне, которую она знала. Как всегда, Дана легонько дотронулась до тяжелой сморщенной коры, которая изнутри была отчетливо красновато-коричневого цвета. Потом низко пригнулась и пробралась через кустарник, который кому-нибудь другому показался бы непролазным. Она выбрала хорошо знакомый маршрут среди корней, веток и листвы, образовавшей полог в нескольких дюймах над ее головой.

Из кустов выпорхнула птица и, низко пролетев над поросшей высокой травой поляной, нырнула в листву одного из деревьев на другом краю поляны.

Взлететь высоко в небо. Устремиться вниз. Желтая головка, синяя головка. Можно было падать камнем вниз и лететь низко-низко над землей, чуть-чуть дотрагиваясь до желтых и синих лепестков.

На поляне цвели желтые и светло-лиловые золотарник и флоксы. Дана представила себя самолетом, выполняющим фигуры высшего пилотажа — руки расставлены в стороны и немного наклонно вниз, самолет снижается и летит на бреющем полете, едва касаясь цветов. Время от времени с цветков взлетала пчела, но не жалила Дану, а быстро исчезала где-то в небе. Бедная пчела!

Дана резко повернула в сторону, чтобы проскользнуть между кустами на дальнем краю покрытой травой лужайки. Ковер из листьев и хвои напоминал губку и все еще был влажным, несмотря на жаркий день.

Солнечные блики мелькали на листьях яркими пятнами неправильной формы. Все было похоже на волшебную страну: укутав ноги прохладными тенями, прямые стволы хвойных деревьев стояли, как королевская охрана из волшебной сказки. Они разговаривали между собой, но так медленно, что каждое слово произносили по нескольку недель. Надо было слушать очень внимательно, и Дана слушала, переходя от дерева к дереву, стоя на корнях, расползающихся от стволов по земле, как концы звезд неправильной формы. Она прикладывала ухо к каждому стволу по очереди и слушала. Внутри можно было различить какой-то звук, что-то похожее на гул — они что-то шептали про себя.

Дана перепрыгнула корень, который торчал из земли, как толстая веревка. Это еще одно ее любимое место, но не только из-за разговаривающих деревьев и торчащего из-под земли корня, а больше из-за уютной полянки, которая, Дана это точно знала, ждала ее впереди. Она не ходила туда уже несколько дней, но отлично помнила, что солнце там светило всегда, даже когда тени были самые длинные. Да, солнце там светит постоянно, согревая густую мягкую траву, на которую можно прилечь и поспать или перевернуться на спину и смотреть, как птицы прыгают с ветки на ветку и стремительно носятся между деревьями.

Она хорошо изучила, в каком месте надо продираться сквозь кусты, чтобы не напороться на ядовитые колючки. Обогнуть куст, покрытый паутинкой, проскользнуть рядом со следующим. Вот она!

Трава напоминала нежный бархат и была теплой и светлой. Дана спрыгнула, и трава спружинила у нее под ногами.

Опять планировать, расставив руки, кружиться по траве, высоко задрав голову. Кружиться, кружиться, а когда закружится голова, плюхнуться в мягкую траву.

Нога задела за что-то твердое. Показалось, что это большой корень, но, насколько она помнила, там, куда она упала, корней не было, и если кто-то бросил корень или ветку на солнечную лужайку, то кто это сделал? Вокруг нее слышалось жужжание — громкое жужжание вокруг головы и рядом с ней. Нога во что-то уперлась, когда она присела, чтобы посмотреть, что это может быть.

Нет! Она отдернула ногу и прижала колено к груди. Нет, Нет! Уходи!

Тело, лежащее в траве, о чем-то ей напоминало. Оно лежало на спине, и, хотя спина была выгнута, живот не торчал. По правде говоря, от него вообще мало что осталось: только дыра неправильной формы чернела в передней части рубашки, разодранная в клочья клювами и зубами.

Голова была повернута на бок и смотрела бы прямо на Дану, если бы глаза не были выклеваны. Но на их месте были впадины, внутри которых болтались обрывки нитей, и все это напоминало фонарь из тыквы, в котором проделаны отверстия в виде глаз. На горле зияла рваная рана, похожая на высушенный солнцем каучук, а кожа на лбу и висках высохла до черноты и туго обтягивала череп.

Нижняя челюсть болталась, как дверь на одной петле. Кровь запеклась и на обрывках воротника под горлом. Голова спокойно лежала на траве, воззрившись на Дану. Запекшаяся кровь жалила даже штаны на ноге, той самой ноге, на которую Дана наткнулась и которую приняла за корень.

Жужжание стало тише. Потревоженные мухи, взлетевшие вверх, когда Дана задела труп, возвращались к своей привычной работе.

Простые домашние животные и жирные сине-черные мухи, переливающиеся на солнце, сели и стали суетливо копошиться в развороченных останках. Другие, похожие на крошечные космические корабли, с крейсерской скоростью влетали в приоткрытую челюсть.

Папа вернулся. Уходи! УХОДИ!

Дана стала пятиться назад, потом поднялась с колен и бросилась бежать. Кустарник, окружавший поляну, превратился в непролазную стену, в которой не было дверей. Ни в них, ни под ними не было места, куда можно было бы проскользнуть.

Нет! — пронзительно закричала она и рванулась вперед, обрывая листья. Ветки хватали ее за лицо, а колючки впивались в тело. Наконец она оказалась среди деревьев, которые разговаривали между собой.

Деревья говорили о ней. Деревья знали.

Она добежала до цветочной поляны, выбежала на середину и внезапно остановилась.

Деревья сказали ей, деревья все знали и сказали ей, что это не папа. Это было очень давно: она стояла на горячем тротуаре и смотрела на колесо машины, которое продолжало крутиться, и красные огни кружились вокруг, и мама. Это было очень давно.

Она помнит, что они потом долго шли, так велела Дениза. Дана не могла рассказать Денизе: что бы ты ни нашел, нельзя никому ничего говорить. Она просто рассердилась бы и сказала: не ходи в лес, не ходи туда!..

Интересно, сколько он так еще пролежит, разлагаясь?..

Дана пошла назад мимо говорящих деревьев, через знакомые кусты, протиснулась между ними, потом пролезла под ними, подошла к телу с другой стороны — с той, которую она в прошлый раз не видела. Потом она села на корточки, чтобы слышать жужжание.

Она успокоилась. Это был не папа, и она не должна была никому говорить. Это просто еще одна вещь, о которой знала только она, а знала она о многих вещах. Никто и не догадывался, а она знала. Она просто еще немножко посмотрит…

Интересно, какой будет звук, если постучать ногтем по почерневшему лбу? Может быть, оттуда вылетят мухи? Стук. Она прищелкнула языком. Стук-стук. Забавно. Она просто посмотрит еще немного, посмотрит и послушает.

Дана сначала хотела сказать, что ей очень грустно, но промолчала. Зачем лишний раз акцентировать внимание на неприятном. Вместо этого они еще раз обнялись и поцеловались. Потупив глаза, Луис сел в машину и захлопнул дверцу. Дана наклонилась к окну.

— Послушай, они ведь не могут задержать тебя больше, чем на один день, — успокаивала она его и себя заодно. — Когда ты вернешься, мы придумаем что-нибудь интересненькое.

— Самое большое — на два дня. Будь осторожна, хорошо?

Луис сам не знал почему, но он беспокоился. Может быть, просто представил ее себе одну ночами в этом огромном доме, а может быть, подумал о машине, которую они только вчера взяли напрокат. Но потом он позвонил в офис и услышал отвратительную новость: да, нужно приехать. А машина отличная, хоть и 1987 года выпуска. Ничего, все будет нормально.

— Ты тоже будь осторожен. Позвони мне, когда доедешь.

Она поцеловала его и отошла в сторону. Машина тронулась.

С ней все будет в порядке. Он сам согласился на такие условия, чтобы получить немного дополнительного времени отдыха. Она, между прочим, его поддерживала. Ладно, по крайней мере, ей будет кому позвонить в город, так, на всякий случай. И какой он все же заботливый, как боится оставлять ее одну.

Дана махнула рукой, даже когда машина уже скрылась за деревьями. У нее немного кружилась голова. После отъезда Луиса она ощутила какую-то пустоту. Кроме того, она оставила темные очки в доме, а солнце светило слишком ярко. Казалось, оно отражается не только от стекол, но даже от камней дорожки. Последние две ночи она плохо спала — нет, никаких кошмаров, просто внезапно просыпалась среди ночи и утром чувствовала себя разбитой.

Дана вернулась в дом, решив провести день как обычно.

Каждое утро они ездили на озеро купаться и загорать. Она решила не нарушать принятого распорядка, тем более, это не успокаивало. Дана хотела отвлечься от мысли, что первая неделя их отпуска уже позади и теперь Луису придется время от времени ее покидать. Но, может быть, им удастся провести хотя бы остаток недели вместе? Впрочем, гарантий никаких нет. Что, если они заставят его работать до конца недели? В глубине души она надеялась, что он пошлет их куда подальше, но вряд ли это возможно.

Чтобы как-то нарушить тишину, она включила в спальне телевизор, пока переодевалась. Если они действительно его задержат, она просто раньше вернется в город. Там она сможет оставить машину, хотя нет, наверное, не сможет. Вряд ли прокатная фирма, сдавшая им машину у Высокого озера, имеет службу, которая забирает свои машины, оставленные в других местах. Ничего. Она поедет на автобусе.

Спускаясь по лестнице с пляжной сумкой, Дана чувствовала, как в ней нарастает возбуждение. Она зашла на кухню, положила в соломенную сумку баночку прохладительного напитка, яблоко и диетическую булочку.

Все будет нормально. Он вернется через день. Может быть… Вообще-то, он сказал, что его могут задержать и на два дня. Она машинально слишком сильно хлопнула дверцей холодильника, и дверца распахнулась. Дана закрыла ее опять, уже спокойно.

Подходя к входной двери и вынимая ключи, Дана продолжала разговаривать вслух сама с собой.

— Все нормально, успокойся, он скоро вернется.

Она заперла дверь, села в маленький «шевроле» оливкового цвета и, найдя подходящую радиостанцию, включила музыку на полную громкость.

Выезжая на дорогу, ведущую в Таллак, она поняла, что чувствует себя довольно мерзко. Может быть, не выспалась? Вероятно. Знакомое чувство тяжести в груди. А может, ей опять приснилось что-то? Кажется, нет. Не волнуйся. Ты поспишь на солнце, успокоишься.

Дана ехала по Таллак-Лейн. Деревья, росшие вдоль дороги, отбрасывали тень, отчего дорога казалась полосатой. По радио звучали старые мелодии.

«Нам надо убраться отсюда, — завывал Эрик Бердон, — и как можно скорее…»

А что, если эти дни отдыха окажутся самыми лучшими в их жизни? Вполне могло так случиться, тем более что они оба еще довольно молоды и впереди столько лет работы. Может быть, они никогда не смогут провести отпуск в Европе. Дана нервно сжимала руль.

«Девочка, есть лучшая жизнь для нас с тобой…»

Узкая дорога стала извиваться. На повороте колеса слегка коснулись обочины, вздымая песок и пыль. Дана перестала давить на газ и выехала обратно на середину.

Что, если из-за этой чертовой работы Луиса им придется наполовину сократить свой отдых? Смогут ли они прожить на одну ее зарплату, если Луис пошлет их всех к чертовой матери? Если да, то как долго? Может, попробовать? Она кусала губы. Стоит ли это делать? А что, если…

Сзади раздался гудок. Низкая черная «тойота» сзади. Дана увидела ее в зеркале до того близко, что разглядела сквозь ветровое стекло даже темные очки на водителе. Он снова просигналил.

Дана поняла, что отвлеклась. Наверно, она едет слишком медленно, слишком медленно с точки зрения местных, которые хорошо знают эту дорогу, вьющуюся по склону холма, по крайней мере, с точки зрения местных придурков.

Она нажала на газ, но было уже поздно. На полном ходу «тойота пошла на обгон, не обращая внимания на яркую желтую разделительную линию между полосами. Неожиданно Дана увидела автофургон, медленно ползущий вверх по холму навстречу обеим машинам.

Неясные контуры черной «тойоты» маячили слева от нее. Дана поняла, что совершила ошибку, прибавив скорость, чтобы оторваться. Она отпустила газ и собиралась нажать на тормоз, но в это время черная машина подрезала ее и они ударились друг о друга.

К счастью, тормоза сработали, но ее маленький «шевроле» начало заносить. Она заскользила по направлению к обочине, которая переходила в кювет, а ниже — в каменистый склон, густо поросший кустарником.

Красными прямоугольниками загорелись тормозные огни черной машины. Непонятный рефлекс заставил Дану крепко схватиться за руль. Рот у нее был открыт, но она не издала ни звука. Передние колеса ударились об обочину. Автофургон просвистел мимо в противоположном направлении в нескольких дюймах от машины Даны.

Когда она остановилась, задние колеса были все еще на дороге, а передние — на обочине, воздух был наполнен желтой пылью и запахом резины. Мотор заглох.

Она взглянула на черную машину, которая медленно шла в шестидесяти футах впереди. Сердце у Даны колотилось, во рту пересохло. Она с силой нажала на сигнал.

Из окна «тойоты» высунулась рука. Рука задержалась в воздухе, дразня Дану: ну, попробуй, сделай что-нибудь.

Тормозные огни казались красными флагами. Виски Даны сжало будто клещами. Гудок был пронзительным, но она все давила и давила на сигнал.

Дана с минуту смотрела на «тойоту»: вернется ли?..

Рука убралась обратно в окно, медленно, как у робота. Поскрипывая, «тойота» покатилась по асфальту.

Вдруг Дана увидела вспышку, и блестящая машина стала разваливаться на ее глазах. Окна брызнули каскадом битого стекла. Двери с обеих сторон распахнулись, как крылья, но машина загорелась только после того, как с треском раскрылись крыша и багажник. Оранжевое пламя вырвалось из-под крыши, потом из багажника. Когда языки пламени охватили салон, раздался взрыв: в разные стороны полетели куски сидений, коврики, дверные ручки и закопченные останки того, что еще недавно было человеческим телом — руки и ноги, голова, кишки…

Дана сидела и моргала, сердце ее бешено колотилось. Она смотрела, как удаляются в сторону озера огни черной «тойоты»…

Она справится с этим. Тот факт, что у нее это уже было миллион раз, внушал ей уверенность. Она будет над этим работать вместе со своим психиатром, это первое, что она сделает, когда вернется домой. Просто нужно сделать несколько глубоких вздохов и успокоиться. Да. Успокоиться.

Надо сначала вывести машину на шоссе. Дана повернула ключ зажигания, но мотор не завелся. Не надо так резко. Она снова повернула ключ и мягко нажала газ. Три, четыре. Машина завелась и, покачиваясь, снова устремилась вниз по холму. Дана чувствовала, что под мышками у нее проступил горячий пот, хотя руки и ноги оставались ледяными.

Надо обсудить галлюцинацию с психиатром, подумала она, впрочем, зная, что на самом деле психиатр не сможет этого понять и объяснить, по крайней мере, ни один из них до сих пор этого не понимал. Они будут обсуждать, что эта фантазия могла бы означать, и давать советы, как от нее избавиться. Что-то в этом подходе Дану не устраивало. Все, чего она хотела, — это понять, где кончается реальность и начинается видение.

14

— Как ты можешь пить в такое время, Дэниель?

Фриде Бекман совершенно не нужно было вести себя как психиатр постоянно. Сейчас она была больше похожа на сварливую бабу и знала это. Все за что она любила Дэниеля: перед ним можно было сбросить маску и даже быть немножко сукой, а Дэниель все это мог оценить по достоинству.

— Это напиток богов, — произнес он, хлопая дверцей холодильника.

Он сел обратно к столу и сделал глоток из стакана с холодной и прозрачной тминной водкой, после чего причмокнул губами. Глядя на него, Фрида порадовалась, что позавтракала за несколько часов до этого. Когда Дэнни положил ногу на ногу, его красный атласный халат, который едва доходил до колена, распахнулся. С наигранным кокетством он накинул полу обратно на колено.

— Как ты думаешь, погода не испортится? Хотел сегодня съездить на природу, — добавил он, с некоторым беспокойством глядя в окно. — Я в одиннадцать заезжаю за Карлом. Если хочешь, можешь присоединиться к нам.

Фрида встала и подошла к выходившему на северо-запад кухонному окну с видом на холм. А за несколько секунд до того как Дэнни закрывал холодильник, Дана разговаривала по телефону с кем-то, кто жил меньше чем в двухстах ярдах отсюда выше на холме. Фрида посмотрела на облака, — они были кучевые, высокие и хлопково-белые.

Может, и правда, поехать с ними? Они любили ее общество, она придавала их загородным прогулкам особый колорит. Дэнни играл примерно ту же роль и для нее. Кроме того, что он занимал одну из четырех спален, находящихся рядом с ее собственной, и выполнял обязанности слуги и шофера. Еще он был довольно респектабельным кавалером. Он умел держать себя в обществе, у него была хорошая фигура, и вдобавок, он, когда хотел, мог казаться мужественным. И потом, он не злился на Фриду, когда сопровождал ее.

— Эти облака — ерунда, — сказала она. — Тебе действительно надо погреться на солнышке. А я, пожалуй, останусь здесь.

Дэнни взглянул на стоящую у окна Фриду и сделал еще один глоток.

— Что тебя грызет? — спросил он, специально подчеркивая свой нью-орлеанский акцент.

Фрида какое-то время молчала.

— Ной, — ответила она наконец. — Что-то с ним не то.

Дэнни не нравился ее тон. Тревога в голосе Фриды расстраивала его.

— Почему ты так считаешь?

— Он подавлен. Я раньше не замечала за ним этого.

— У него все нормально со здоровьем? Возможно, какие-то проблемы?

— Да, возможно.

Фрида знала, что дело, однако, не только в физическом состоянии Таггерта. Она знала, в чем дело, очень хорошо знала.

— Может быть, ты преувеличиваешь?

Она посмотрела на него.

— Нет.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты чем-то расстроена. Ты уже неделю сама не своя. Вот что я думаю. Тебе просто кажется, что это из-за Ноя, но с ним-то все в порядке. — Вдруг Дэнни остановился. — Тпру, девочка? Мне тоже нравится разыгрывать из себя психиатра, но для меня это исследование слишком уж аналитическое.

Он встал, подошел к раковине, возле которой стояла Фрида, и налил в свой стакан воды, потом крепко обнял Фриду за плечи и чмокнул в щеку.

— Ну, собирайся, поедем с нами. Это тебя взбодрит. А потом можно заглянуть в ресторан Рикардо. Как насчет окорока с дыней?

— Только не сегодня. Поезжайте, развлекайтесь. Мне нужно кое-что прочесть.

Она подумала о заметках для своей книги о дифференцированной бессознательности, брошенной на середине третьей главы уже месяц назад.

— Ну ладно, хорошо, но ты можешь еще подумать, пока я собираюсь. У тебя будет еще шанс, когда я спущусь, — полушутя сказал он, и Фрида услышала, как он взбегает по лестнице. Через секунду в его комнате заиграла музыка.

Она не могла себе позволить такой зависимости. Темная природа Ноя была слишком сильна. Фрида знала о нем все. Она помнила, как они впервые встретились в институте Джунга в Сан-Франциско на двухдневном семинаре. Она почувствовала его интеграцию, то, как элементы его души выстраивались в одну линию, поддерживая его так же, как стальные опоры поддерживают бетонную конструкцию.

Фрида понимала: то, что она заметила в нем тогда, было лишь намеком на Ноя Таггерта. Сейчас-то она знала, на что он действительно способен, причем гораздо лучше, чем другие. Именно потому, что она знала, Фрида не хотела первой заводить об этом разговор. Но этого не всегда удавалось избежать.

Что знала о нем та девочка? Ничего! Одни иллюзии. Это меньше, чем ничего. Ей была доступна лишь его привлекательность, но этого было слишком мало. Насколько Фрида знала, а она хорошо знала, навязчивая идея перестает быть рациональной когда выбирает себе цель. Брак с этой девочкой губителен для него. Все в группе понимали это. Пришло время противостоять Ною.

Фрида посмотрела на гравюру с изображением раненого бизона. Придется использовать весь свой опыт и все свои знания. Надо внимательно подбирать слова, надо точно выбрать время.

15

— Привет, это я. Угадай, что я тебе расскажу.

Дана путалась в полотенце, пытаясь одной рукой вытираться, а другой держать трубку. Она сначала очень удивилась, снова услышав голос Луиса. Он звонил накануне после работы, и они договорились, что теперь он позвонит после ужина, где-то в районе восьми. Она принимала утренний душ, когда услышала телефонный звонок.

— Что?

— Мы увидимся завтра во второй половине дня. — Он говорил тихо, явно звонил из своего офиса. — Я им был нужен всего на два дня. Они вообще бы меня не вызывали, если бы Харрис был здесь, но он уехал трепаться с банкирами. Ты рада?

— Конечно. Потрясающая новость. Потрясающая!

Она туго соображала после прошедшей ночи. Промучившись несколько часов без сна, она все-таки приняла таблетку. Ей не хотелось, чтобы Луис догадался.

— Я жду не дождусь, когда смогу тебя увидеть, — продолжала она. — Как ты считаешь, что бы нам придумать? Может, поехать на Южный берег? Хотя, наверное, ты устанешь с дороги.

— Нет-нет, отличная идея. Я посплю немного, а вечером мы поедем. А ты пока подумай, где бы нам завтра поужинать. У тебя все нормально?

— Конечно, нормально. Мне просто было как-то странно спать без тебя.

Она знала, что он понял, что она имела в виду.

— Но я надеюсь, что сегодня буду спать лучше.

— Хорошо, — сказал он. — Послушай, а почему бы тебе не позвонить кому-нибудь из местных и не сходить куда-нибудь вместе? Элли Норвуд, например, или Кенджи.

Дана сказала, что уже думала на эту тему. Но тут Луису пришлось заканчивать разговор. Она была рада, что он позвонил и что завтра вернется. Но, идя обратно в ванную, она призналась себе, что чувствует себя неважно.

Галлюцинация все еще не отпускала ее, периодически всплывая в голове. Она ощущала запах жженой резины. Черная «тойота», спотыкающаяся на дороге, взрывающаяся как шаровая молния и превращающаяся в падающие на землю обломки, — эта картина все время прокручивалась у нее в мозгу. На пляже она была слишком взвинчена, чтобы расслабиться, поэтому, пробыв там полчаса, поехала назад и с остервенением занялась уборкой дома.

Той ночью она действительно плохо спала. Ей снилась рука мужчины, протянутая из окошка автомобиля, которая отрывалась от тела, вспыхивая как факел. Дана проснулась и стала читать. Заснула она лишь под утро при включенном телевизоре и свете в ванной и коридоре.

На следующий день вместо того, чтобы ехать на озеро, она совершила долгую прогулку по окрестностям, надеясь, что это прояснит ей голову. Кроме того, она хотела утомиться, чтобы хорошо спать следующую ночь. Иногда это помогало, иногда нет. На этот раз не помогло, и ее последним шансом стала таблетка.

На следующее утро, когда она ела подслащенную овсянку, с изюмом и орехами, происшедшее снова вспомнилось ей, но уже смутно: видение начинало стираться из памяти, как стерлось видение в кабинете Джин Рискер. Так повторялось всякий раз: когда видение появлялось впервые, оно постоянно было рядом с ней, а потом постепенно разлеталось, как пух, превращаясь в бледную тень.

Дана стала бегло просматривать «Бей Вью». Может быть, действительно встретиться с кем-нибудь из здешних знакомых, подумала она. Когда слишком долго копаешься в собственных мыслях, это очень вредно, даже для людей с крепкой нервной системой.

На днях она обратила внимание на рекламу Саттлерской галереи на Королевском пляже. Картина Тедди Алдала. Открытие выставки состоялось накануне. Дана не знала ни художника, ни галереи, но ей показалось привлекательной идея поехать туда с кем-нибудь. По крайней мере, надо ведь как-то отвлечься.

Она пошла наверх, взяла сумочку и стала перелистывать записную книжку, ища букву «Н». Они обменялись телефонами с Элли на вечеринке у Кенджи.

Дана чувствовала себя несколько неуверенно, набирая номер, но Элли страшно обрадовалась ее звонку. Оказывается, она сама пыталась позвонить Дане, но не застала ее. Дане приятно было это услышать. Элли знала, где находится галерея, и вызвалась отвезти туда Дану. Через час ее машина уже была у парадного входа Альпенхерста.

Они ехали, обдуваемые ветром. На Элли был белый платок с золотыми подковами. Темные очки в сочетании с платком напоминали Эву Гарднер. Через несколько минут Элли спросила про Луиса, и Дана сообщила ей, что он в отъезде по делам.

— Боже мой, я даже представления не имела. Как же ты одна в этом старом доме? Надеюсь, тебе не страшно? Если хочешь, приезжай к нам, мы будем очень рады, если ты поживешь у нас. Уит тоже…

— Спасибо, Элли, но Луис завтра возвращается.

— Слава Богу, но сегодня, я тебя прошу, переночуй у нас. В Альпенхерсте немножко страшновато. Единственное живое существо во всем доме — это Джоли. — Элли усмехнулась.

— Кто это?

Дана задрожала. Неужели в доме прячется кто-то, о ком она и не подозревала?

— Ой, я думала, ты знаешь. Конечно, никто об этом особенно не распространяется, но все местные знают. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— М-м, — замялась Дана, ожидая продолжения.

— Джолли — это дикий ребенок. Когда ей было пять лет, ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Джоли сидела сзади, ну, знаешь, в середине сиденья такое специальное кресло для детей, и отделалась маленьким синяком на лбу. Говорят, что если бы ее родители пристегнулись, им, может быть, тоже повезло бы. Надеюсь, ты пристегнулась, дорогая? Хорошо. Я знаю, что в Калифорнии это закон. Правда? Ну вот и хорошо, я-то в это очень верю. Ну вот, значит, родителям Джоли не повезло. Они наехали на дорожный знак «стоп», знаешь, там, где улица Форго пересекается с Четыреста тридцать первой улицей, сразу за Инклайн. От удара Джоли волчком перелетела через дорогу, отделавшись ссадинами. Ее мать ударилась о ветровое стекло, сломала шею — мгновенная смерть. Отца выбросило из машины на шоссе…

Элли внимательно посмотрела на соседнюю полосу, потом перестроилась в другой ряд и обогнала трейлер, который ехал слишком медленно.

— Дядя и тетя Джоли живут рядом с Лаписом. У них у самих двое детей, но они оформили все документы и удочерили девочку. С тех пор прошло уже семь, даже почти восемь лет. Трудно представить, что пережила бедняжка, но она уже никогда не будет нормальной. Она постоянно убегает из дома и живет здесь, в лесу. Ее приемные родители, благослови их Бог, не в силах удержать девочку. Но все соседи знают Джоли и, если видят ее, сразу звонят им. Тогда дядя и тетя забирают девочку, если она, конечно, в настроении идти домой. Вот так.

— Она и спит в лесу?

— Да, очень часто, тем более что никто не знает здешних лесов лучше нее. Видела бы ты ее: она передвигается как маленькая рысь.

— Может быть, ей оставлять что-нибудь из еды во дворе? — сказала Дана почти серьезно.

— Ха! Уит это уже делал. Он ее даже рисовал раз шесть, я имею в виду, рисовал, как он себе представляет, потому что никогда живьем ее не видел. Думаю, Джоли — это его маленькая фантазия. Мужчины… — Элли снова усмехнулась, на этот раз немного грустно.

Дана понимающе кивнула. Из окна машины она смотрела на лес, довольно густой, чтобы укрыть кого угодно, и представляла, что если у нее когда-нибудь будет ребенок, то он будет такой же, как Джоли, — дикий и хитрый. Ей даже захотелось увидеть Джоли. Может быть, стоит все-таки что-нибудь положить для нее? Впрочем, она скорее привлечет енотов, чем маленькую девочку. Джоли и она, такие одинокие в глухом лесу…

Потом она спросила Элли про Уита, потом разговор переключился на Луиса и Кенджи, и вскоре они подъехали к галерее на Королевском пляже.

— В этом что-то есть, мне даже нравится, — повторяла Элли Разглядывая холсты.

Дана не могла понять, честно ли говорила Элли или просто хотела сделать ей приятное, потому что эту поездку предложила Дана.

На самом деле Элли смотрела на картины только с точки зрения того, как они впишутся в определенный интерьер, а точнее в интерьер ее дома. Именно это она имела в виду, говоря, что ей нравятся одни картины и не нравятся другие.

На Дану мало что произвело впечатление, поэтому она думала, что Элли говорит так из вежливости. Но ее это не очень беспокоило. На большинстве полотен было изображено озеро и его окрестности, причем достаточно стилизованно для того, чтобы привлечь внимание к художнику, и достаточно узнаваемо, чтобы их можно было продать здесь. Дана находила странным нервную энергию и напряженное взаимодействие цветов. Утки, взлетающие с поверхности озера, вытягивали перепончатые лапы, поднимая фонтаны брызг. Каким-то образом вода и небо приобретали оранжевый цвет, что резало глаз. Все это напоминало картины одного известного художника, который в основном рисовал спортсменов в движении; их тела и лица представляли собой мозаику или быстрые мазки желтого и красного. В тот момент Дана почему-то не могла припомнить имя художника.

Прилавок, где продавались каталоги, открытки и сувениры, находился при входе, а пространство позади было задрапировано. Когда Дана и Элли проходила через этот зал, они заметили перегородку, частично скрывавшую другое помещение — более интимный закуток.

— А там чьи апартаменты? — спросила Элли.

— Думаю, того художника. — Дана прочитала надпись: Алдал.

И все-таки в картинах было что-то притягивающее: вот снова вид озера, но неожиданно прохладный; покрытая туманом небольшая бухта; склон холма с пятнами густых зарослей кусков в импрессионистской манере; неясная линия берега с одиноким огоньком окна.

— Что-то не больно весело, — прокомментировала Элли от противоположной стены.

Дана подошла к ней и прочитала: «Автопортрет». Лицо представляло собой контур — изгибающуюся линию синего и коричневого цветов. Только глаза на этой картине казались законченными. Цвет, наполнявший их, странно светился, смущая зрителя. Глаза из ртути.

Дана пристально смотрела на портрет, зачарованная удивительно чувственной линией и странным сочетанием цветов. Изображенное на картине нечто было одиноко, подумала она. Впечатление не самое приятное, но все же есть что-то человечное в этом. Хотя бы глаза.

— Картины — это как исповедь, разве нет?..

Казалось, голос пробрался в мысли Даны так же незаметно, как позади них выросла фигура.

— Ну и напугали вы меня! — пожурила мужчину Элли, похлопывая его по рукаву и нервно хихикая.

— Простите, милые дамы, — сказал Ной Таггерт. — Я не нарочно.

— Ну ладно, мы вас прощаем, да, Дана? — Элли кокетливо улыбнулась.

— Спасибо, миссис Норвуд.

— Пожалуйста, называйте меня Элли.

— Элли… — повторил он, на его лице лучом света мелькнула улыбка.

— А вы, миссис Феррин, моя ближайшая соседка, как чувствуете себя в своем огромном доме?

Дана взглянула на Таггерта, и он показался ей более раскопанным, приветливым и привлекательным, чем тогда, у Кенджи. Рубашка на груди распахнута, легкая рубашка из тонкого батиста, наверное, итальянская, медно-красного с золотым цвета. Пиджак из шелковой ткани был в светло-коричневых тонах.

— Спасибо, хорошо, — сказала она, но решила, что этого недостаточно и добавила: — Прекрасно. Нам здесь ужасно нравится.

Таггерт кивнул, но, когда Дана взглянула ему в глаза, у нее возникло чувство, что он почувствовал, как ей одиноко. Неужели это так заметно? Он снова перевел взгляд на картины. До нее дошло, что он говорил вначале.

— Исповедь? — неожиданно спросила она.

— Простите?

— Вы сказали, что картины напоминают исповедь.

Таггерт улыбнулся.

— Да, конечно, если это хорошие картины. Они могут быть как секреты — что-то такое, что надо обязательно сказать, если хочешь, чтобы тебя до конца поняли, такое, что невозможно выразить никаким другим способом.

Дана кивнула, не вполне понимая его. Ложь, подумала она, хоть и не знала, почему так думает. Почему картины казались ей ложью? Картины или Ной Таггерт?

— Вот интересная вещь, как вам кажется? — продолжал он. — Творчество Тедди развивается в новых направлениях.

— Так вы его знаете? — спросила Дана.

— Мы встречались на одной из его выставок около года назад. Тогда он был больше озабочен продажей своих работ. К счастью, сейчас его дела, видимо, пошли в гору, раз у него появилась возможность создавать более глубокие полотна. Мне отрадно видеть такие перемены. — Он посмотрел на Дану. — Живопись моя давняя любовь.

Его взгляд казался таким пристальным, что Дана задумалась, что бы это могло означать. Может, он ждал ответа? Или намекал на то, что интересен, чтобы увлечь молодую женщину? Дана чувствовала легкое головокружение.

— Вы, должно быть, тоже рисуете? — вступила в разговор Элли.

— Да, вообще-то. Конечно, непрофессионально. Я таким образом отвлекаюсь от своих проблем, а также тренирую зрение. Мало кто из нас обладает настоящим талантом, но все мы способны научиться видеть.

Дана чувствовала, что он тренируется и на ней, каким-то образом заглядывая ей в душу.

— Если у вас есть время, милые дамы, — продолжал он, — я буду очень рад показать вам свои работы.

— Отлично. — Лицо Элли просветлело, и она вопросительно посмотрела на Дану. Это заинтересовало и Дану, но, когда она ловила странный взгляд Таггерта, ей хотелось, чтобы Луис все же был рядом.

— Я бы очень хотела увидеть ваши картины, очень. Я уверена, что моему мужу тоже было бы интересно. Он уехал в город на пару дней, но завтра, думаю, уже вернется. Как вы считаете, могли бы мы все вместе приехать посмотреть картины через день два?

— Конечно. — Он радушно кивнул и дал ей свою визитную карточку. — Пожалуйста, обязательно позвоните. Я надеюсь, что ваш муж тоже сможет прийти. Его зовут Луис, да?

Какое-то мгновение на его лице играла улыбка.

— Да, — замялась Дана.

Что-то ей не понравилось в этом вопросе. Когда они выходили из галереи, и потом, когда они с Элли пили кофе, это все время вертелось у нее в голове. Она мысленно прокручивала вечеринку у Кенджи. Это было единственное место, где Таггерт мог познакомиться с Луисом. Откуда еще он мог знать его имя?.. Должно быть, их там представили друг другу. Она пыталась припомнить, когда они стояли вместе, но не могла. Ну, ничего, должно быть, это продолжалось не больше минуты. Дане потребовалось немало времени, чтобы убедить себя в этом, потому что она была почти уверена: их друг другу не представляли…

16

В студию Ноя Таггерта свет проникал сквозь невысокие окна. Вечерний свет резко падал на картины, развешанные по стенам, и соответствовал настроению Ноя.

Он был прав! С самого начала был прав относительно Даны Феррин. Тогда, у Кенджи, было слишком много людей, слишком много пульсов, которые надо было различить. В галерее он смог почувствовать ее пульс предельно ясно, прочитать без всяких помех. Она хорошо подготовлена!

Он подошел к окну и приоткрыл его. В старой комнате пахло плесенью и будет пахнуть даже при открытом окне.

Ной повернулся и стал рассматривать картины. Солнце отражалось от шершавой поверхности краски. Он улыбнулся счастливому совпадению: освещение в студии сейчас такое, как на одной из его картин, — пустынный горный пейзаж, снежные шапки ледников на вершинах гор, слепящее солнце.

Он был прав. Он не обманывал себя. Однако его эмоции сейчас слишком сильны и могут повлиять на его суждения.

Он отошел к дальней стене студии и снова стал разглядывать картины. Каждая из них, казалось, говорила ему о том же.

Его желание разделить с кем-нибудь свою ношу велика. Но он должен быть осторожен. Разделить с кем-то свою ношу — значит безраздельно завладеть человеком. Но такое обладание может оказаться губительным. Та, которую он желал больше всего на свете, могла погибнуть, могла быть искалечена. Он не имеет права ошибаться.

Мара не выдержала, она завяла в его объятиях. Нагрузка оказалась слишком велика для нее. Он обманул себя тогда, поверив, что она была готова к этому. Ее красота ввела его в заблуждение.

Кто такая Дана Феррин, как не тень Мары? Они очень похожи, он это сразу понял. Но между ними есть существенная разница: определенная цепь обстоятельств в жизни Даны ко многому подготовила ее. Ее душа потрясена и изломана, она жаждет исцеления, обновления. Он сразу понял, прочитав знаки на ее руках и в ее глазах. Внутри нее как будто мерцали заряды статического электричества. То, что она была предназначена для другой цели, значения не имело. Планы можно менять. Он снова убедил себя, что прав. Она станет такой, какая нужна ему.

Он представил: ее тело будет гибким и упругим, черные глаза широко открыты, открыты для новых впечатлений. Живость выдает ее: свет и тень постоянно сменяются в глазах, показывая состояние духа, она неловко чувствует себя в своем собственном теле. Очень скоро она увидит то, что Таггерт сейчас видит в ней. Потенциал у нее огромен, гораздо больше, чем у кого-нибудь другого. Или он заставит ее увидеть…

В это время его взор упал на одну из картин. Внезапно она напомнила ему о самом себе. Палитра была остро-белой, с оттенками серого. Скалы, покрытые иглами блестящего льда. Какое точное отражение его внутреннего мира, добровольная исповедь. Одиночество зашевелилось внутри Таггерта.

Его страсть. Как всегда, его страсть и его одиночество воспламеняли в нем ярость. Для него было облегчением чувствовать, как ярость вскипает в нем, когда он вот так шагнет из угла в угол перед картинами — свидетелями его одиночества и острой тоски. Это было спасением. Он сознательно разжигал в себе ярость, чтобы вытащить себя из той бездны, в которую его затягивало одиночество, как альпинист пользуется веревкой и крюком на краю пропасти.

Но, как всегда, он выживет! Ровный желтый солнечный свет осветил часть его лица. Он осознавал, что испугался. Инстинкт спасает его, он сейчас это понял. Вновь возник шанс разделить с кем-то свою страсть.

В безжалостном свете, падавшем из окна, одна сторона лица Ноя Таггерта оставалась беловато-серой, как камень.

17

Дана посмотрела на себя в зеркало. То, что она увидела, ее огорчило: как и утром, под глазами были темные круги. Она сама вызвалась вести машину, потому что Луис устал. Она надеялась, что он ничего не замечает, и он, казалось, не замечал.

— Ничего нет лучше деревенского пейзажа, — обратился к ней Луис. — Надеюсь, на работе я пока больше не нужен. Они сказали, что в ближайшие два дня можно не звонить. Но даже если я позвоню, то скорее для проформы.

— Отлично, — ответила Дана. Она была рада, что он наконец вернулся. У них впереди еще почти целая неделя. Теперь у них будет настоящий отпуск. По крайней мере, она, может быть, избавится от ночных страхов.

— Эй, — сказала она, — сколько нам еще ехать?

Луис посмотрел на карту озера на последней странице газеты «Тахо Саммер Фан». Когда они в тот день отправились на Южный берег в район казино, они почему-то решили, что доберутся туда за полчаса. Потом Луис прочитал во вкладыше под названием «Факты о Тахо», что, хотя само озеро было длиной в двадцать две мили, длина береговой линии составляла семьдесят одну милю, и из-за извилистых дорог больше половины этого расстояния приходится на западный берег. Дана и Луис ехали на юг как раз по западному берегу. У них не было причины спешить, а вид маленьких, но глубоких, окаймленных буйным лесом бухт был очень живописным.

— Ладно, мы только что проехали Папский пляж и приближаемся к перекрестку с Пятидесятым шоссе. Почти приехали, осталось меньше пяти минут.

Луису хотелось кое-что спросить. Он знал, что это глупо, но почему бы и нет? Ей вполне могла понравиться его шутка.

— Послушай, ты мне так и не рассказала, как вы, девочки, тут без меня время проводили.

— Что?

— Ну, как вы здесь развлекались? Знаешь, ночная жизнь, Королевский пляж, аллея Тахо. Небось встретили каких-нибудь телохранителей?

— Нет, не встретили, — сказала Дана недовольно.

— Нет?

— Ну, если тебе очень хочется знать?

Он был озадачен.

— Все мои неистовые развлечения ограничились художественной галереей, куда мы ходили с Элли. Там мы наткнулись на Ноя Таггерта.

— Здорово! Великий герцог Лаписа. Ну и как?

Ее удивил его тон.

— Не глупи, он на самом деле очень приятный, даже застенчивый человек.

— Угу.

Луис барабанил пальцами по колену.

— Правда. К нему просто надо привыкнуть.

— Я тебе верю, — сказал он. — Ладно, теперь поехали прямо.

Он не понимал, что именно ему не нравилось в Таггерте. Слепое поклонение местного общества своему идолу было одной из причин, но не только это.

Вскоре машин стало больше, и их взорам предстала череда отелей Южного берега с казино, расцвеченными яркими огнями. Рекламные щиты предлагали снять номер за 19 долларов 95 центов, за ночь с человека. Они выехали на главную улицу. Казалось, был день, так ярко горели разноцветные надписи. Стеклянные двери казино были широко открыты, за ними виднелись красные и золоченые игральные автоматы. Вокруг толпились туристы, а тот, кто не хотел заходить, глазели с тротуара.

Они проехали мимо казино Цезаря и Харвея, мимо «Высоких гор» Дела Уэбба и решили остановить свой выбор на казино Харраха в конце улицы. Дана поставила машину на стоянку, и они пошли внутрь по ярко-красному дешевому ковру через боковую дверь.

Яркий свет слепил Дану. Он лился отовсюду: казалось, что все подвесные знаки, которые отмечали столы для лото и баккары, кинетические видеограммные мониторы, яркие белые лампы на вертящихся рулетках и черные и красные карты на зеленом сукне, светились. Дана была не в том настроении, чтобы выносить подобную атаку на свое зрение. Идиотка, думала она, а ты чего ждала? Но она должна теперь все это мужественно вынести, ради Луиса.

— О чем ты думаешь? — отважилась спросить она.

Луис, похоже, тоже был ошарашен. Они посмотрели на женщину в инвалидном кресле, которая опустила в автомат монету и дернула за рычаг. Еще раз, еще раз.

— Примитивный рай, — произнес Луис. — Эй, с тобой все в порядке?

Она увидела в зеркальной стене свое изможденное лицо.

— Конечно, просто немного устала. Хочешь сыграть? — кивнула в сторону 25-центовых аппаратов. С бесстрастным лицом он полез в карман, потом подмигнул ей. Они подошли к автоматам, стоящим в одну линию, как веселые роботы. Играющие тянули рычаги вниз, цилиндры вращались.

— Пожалуй, ты права… — сказал он таинственно и, бросив 25 центов, потянул рычаг вниз.

Она смотрела на него с непониманием.

— Я насчет Таггерта, — продолжал Луис, — он наверное действительно достаточно безобиден.

— Конечно. Он даже пригласил нас с Элли посмотреть свои картины. Я думаю, надо пойти. Он живет где-то на холме.

Луис промолчал. Он бросил еще одну монетку и потянул за рычаг.

— Ты — жертва свойственного нашему поколению скепсиса.

Она просто хотела поддразнить его, но это прозвучало слишком резко. Она знала: все оттого, что она устала и злилась на свою усталость. Мало ли чего ей хотелось? Это еще ничего не значило, к тому же он только что вернулся и тоже устал.

— Может быть, ты и права, опять права, — сказал он, и Дана почувствовала облегчение, — Да, кстати. Как ты думаешь, а что, если я сам нанесу ему визит?

Луис не знал, зачем сказал это, просто в голове мелькнула мысль, что жизнь очень коротка.

— Пет, — сказала Дана.

Громкий металлический звук заставил их подпрыгнуть. В третьем от них автомате вниз по серебристому желобу устремился поток монет. Женщина лет шестидесяти в белых обтягивающих брюках едва успела подставить поднос под этот струящийся поток.

— Не верь мне, ладно?.. — сказал Луис, возвращаясь к разговору о Таггерте. — Я знаю, я готов поспорить, что ты выиграешь, если дернешь сейчас за ручку.

Он протягивал ей монету.

Опуская монету в автомат, Дана вдруг с удивлением обнаружила, что воспоминание о том вечере больше не волнует ее. Бросив монетку, она потянула за серебристый рычаг, и яркий цилиндр завертелся.

Берт Хатавэй посмотрел на часы, потом на столик, где лежали дубинки: надо, чтобы они всегда были под рукой. К карточным столам можно было и не ходить. Там был Джулиан — Спокойный Джулиан, как его все звали. Он получил это прозвище после ночи, когда много выиграл. Все кассиры одновременно вскинули вверх руки, когда он снова пришел, чтобы играть. «Спокойно, Джулиан», — вот что они сказали. Они это заранее отрепетировали, ну, вроде в его честь. Парень, наверное, был гений или что-то в этом роде. Берт никогда не понимал, как он умудрялся считать карты с такой скоростью.

Ну что можно было сделать с Джулианом? Просто поговорить с ним один на один, если ситуация начинала выходить из-под контроля. Некоторые и слушать бы не стали, а Джулиан слушал. Он был не дурак, этот гений. Более того, его выигрыши были хорошей рекламой для их бизнеса. Он ведь создал видимость, что выиграть может любой идиот. Никто же не знал, что Джулиан — гений. Хорошо еще, что эти чертовы гении так редко попадаются, подумал Берт. Если бы их было много, гораздо больше народу оказалось бы без работы, включая и его самого.

Он нанялся дежурным администратором только на лето: копил деньги, чтобы пойти на курсы мастеров по ремонту компьютеров. За неделю это успело порядком надоесть, но, как он утешал себя, работа не тяжелая, да и есть время, чтобы подумать. О чем? Берт вряд ли мог сказать. Сейчас, например, он думал о том, что до конца смены в одиннадцать осталось уже меньше трех часов.

Он взглянул в проход между автоматами «Большой покер». Его внимание привлек парень, стоящий в конце прохода. Вообще-то в нем не было ничего особенного: коротко стриженные темные волосы, телосложение обычное, желтая рубашка, наверное, с эмблемой фирмы в виде маленького крокодильчика. Просто он как-то странно прислонился к автомату «Хозяйка дома», к той самой «Хозяйке дома», на которую многие заглядывались, но подойти не решались. Надо посмотреть!

Когда он стал приближаться к парню, тот затянулся сигаретой. После чего продолжал таращиться на главный проход, который вел к дальнему концу зала. Когда Берт проходил мимо него, их глаза на секунду встретились, и парень кивнул. Такое впечатление, что он просто глазел по сторонам, Берт не заметил, чтобы он совершал что-нибудь предосудительное.

Интересно, наблюдают ли за ним ребята из верхних окон. Берт прошел мимо нескольких автоматов и стал играть в «Большой покер», украдкой наблюдая за тем парнем. Тот ничего не предпринимал, просто стоял, прислонившись к «Хозяйке». Берт закончил партию. Видно, мужик просто ждет кого-нибудь, а может рассчитывает, как любой другой идиот, когда удача схватит его за задницу. Хорошо еще, что он прислонился к «Хозяйке дома». Если бы это был другой автомат, пришлось бы попросить парня отойти. Надо эту «Хозяйку» вообще убрать, подумал Берт, вставая. К тому моменту, когда он в последний раз взглянул на парня и направился к столам для лото, он был абсолютно убежден, что все в порядке.

Опершись плечом на игральный автомат, Брайен Томас, а это был он, смотрел в сторону 25-центовых автоматов в дальнем конце зала, а точнее, на Луиса и Дану. Они уже сыграли на двух автоматах и теперь играли на третьем. Брайен засунул руку в карман брюк и нащупал квадратный бумажник. Изменилась ли Дана? Он не мог разглядеть ее лицо. Изменилась ли Дана или осталась такой, как на фотографии, что лежала в его бумажнике? Он знал, чего ему хотелось. Ему хотелось, чтобы Дана осталась такой же, совершенно такой же.

Брайен смотрел, как они бок о бок шли по покрытым ковром ступеням. Он затянулся и задержал дым в легких до тех пор, пока они не вышли в яркий свет улицы и не растворились в толпе.

18

Фрида Бекман отвернулась от окна и посмотрела на Ноя Таггерта через длинный темный стол. Она была готова к разговору. Она все скажет ему, и это поможет сократить расстояние между ними. Она поможет ему снова стать самим собой, обрести силы. В этом она видела свою роль. Она отпила маленький глоток кофе и поставила чашку обратно на блюдце с золотой каемкой.

— Фрида, почему ты не садишься? — обратился к ней Таггерт с противоположного конца стола.

Она почувствовала, что у нее сосет под ложечкой. Любое его слово сейчас могло лишить ее присутствия духа. Она попыталась успокоиться — она делала это профессионально — надо сделать глубокий вздох, но на самом деле не вдыхать.

Она выдвинула стул и села. Ной выглядел утомленным, но глаза его оставались холодными. На буфете позади него стояла бронзовая статуэтка коня с развевающейся гривой. Она слышала, как в комнате тикают часы.

— Ной, я хочу поговорить с тобой на правах друга, на правах человека, который тебя хорошо знает.

Его лицо ничего не выражало.

— Ты несчастлив, это очевидно. Ты влюблен. Тот конфликт, в котором ты сейчас находишься, боюсь, плохо на тебе отразится.

Он ничего не ответил, лицо его оставалось бесстрастным. Она напомнила себе, что должна сохранять хладнокровие.

— Ты отдаляешься от нас, мне это больно…

— Мы говорим о тебе или обо мне?

Он оборвал ее резко, как отрезал. И ждал ответа. Он будто каменный, подумала Фрида, надо его растормошить.

— Мне больно видеть, как ты принижаешь себя. Эта девочка, на которой ты зациклился, — мелка для тебя. Ты сам этого не видишь. Я хочу помочь тебе преодолеть это.

— О да, для тебя конфликт — это болезнь.

— Необязательно, но навязчивая иллюзия. Ты стремишься к тому, что недостижимо. — Она говорила слишком быстро, но ей нужно было успеть докончить. — Цели твоего желания не существует. Это призрак, созданный твоим воображением, всего лишь форма, прототип. Ты этого не хочешь замечать…

Она нечаянно наклонила свое блюдце, и оно звякнуло о стол.

— Ты ослеп! Она совсем не такая, как тебе кажется. Если бы ты посмотрел на себя со стороны, ты бы засмеялся…

— Хватит!..

Таггерт стукнул кулаком по столу, и чашка с блюдцем подпрыгнули. Внезапно она почувствовала, что сидит одна в маленькой лодке в открытом море перед приближением бури.

— Ты очень много училась, — заговорил Ной грудным голосом, — но так ничего и не поняла. И меньше всего ты знаешь, что такое настоящая страсть. Кто ты такая, чтобы учить меня? — Ной говорил угрожающе медленно, каждое слово падало как пудовая гиря.

У Фриды, казалось, отнялся язык. Она дрожала и поэтому вцепилась в стул своими длинными узловатыми пальцами.

— Позволь мне напомнить, что испытывала ты, когда я нашел тебя. Так вот, когда я нашел тебя, так же, как нашел всех остальных, помнишь, что ты хотела получить в качестве практики, насколько сильно было твое желание? Полагаю, что не помнишь, потому что твое желание исполнилось. Возможно сейчас ты вспомнишь, на что ты пошла ради своей цели. — Таггерт встал из-за стола и шагнул к ней.

— Ты помнишь, конечно, не так ли? — продолжал он, прекрасно зная, куда надо бить, и попадая прямо в точку.

— Вижу, что помнишь, — зловеще прошептал он, подтверждая страх Фриды перед ее собственными воспоминаниями. Лицо ее побелело от ужаса.

— Я знаю, ты помнишь об этом каждый день, — продолжал он, приближаясь. — Но твое утешение в том, что почти никто больше не вспоминает о нем. Майкл, так, кажется, звали твоего мужа, стал одной из легенд, одним из утопленников, тела которого так и не нашли. Не нашли, потому что тела не плавают — они опускаются на холодное дно, на тысячу футов в глубину. А вода такая холодная, что никакая сила не поднимет их на поверхность.

Теперь Ной навис над ней, его дыхание пахло мокрой золой.

— Только представь себе тела этих утопленников там, глубоко под водой, дорогая моя Фрида. Все те, которые никогда не воскреснут, с широко открытыми глазами, движутся в танце подводных течений. Представь себе среди них своего Майкла, там, на дне озера, скрытого под толщей воды. Вспомни, как ты приплыла с ним на лодке на середину озера и схватила его, как шакал хватает обезьяну, с силой, которую дал тебе я. Я, и никто другой!

Его ладонь упала на спинку стула, как железный крюк. Он наклонился над ней.

Она всегда помнила о том страшном дне. Через двенадцать лет холодное течение воспоминаний все еще заставляло ее дрожать. Она снова услышала крики Майкла о помощи, крики, которые на середине озера Тахо только она одна и могла слышать, стоя во весь рост в лодке, одна, под действием страшной силы Таггерта. Глаза Майкла кричали: она стала такой, какой он никогда прежде ее не знал. Он беспомощно барахтался в воде, раскидывая во все стороны брызги и захлебываясь. Озеро постепенно поглощало его.

— Да, — сказал Таггерт.

Его лицо было в нескольких дюймах от ее лица, он внимательно вглядывался в ее черты, как будто пытаясь обнаружить в них хоть какие-нибудь признаки жизни.

— Я вижу, теперь ты вспомнила!

Он медленно выпрямился и подошел к шкафу, стоящему у боковой стены. Тяжелые железные подсвечники были прикреплены с двух сторон к его передней стенке. Он стоял, отвернувшись от Фриды, но она видела, как он молча прикасается к одному из подсвечников пальцем.

— Когда ты вернулась на берег, — продолжал он, все еще не глядя на нее, — тебя ждал успех, о котором ты до того и мечтать не смела. — Он повернулся к ней лицом. — Разве тогда это не было твоим сокровенным желанием, твоей… навязчивой идеей?

Его пальцы обвились вокруг тяжелого черного литья подсвечника.

— Спроси себя теперь, Фрида, разве желания и поступки не питаются иллюзиями? Разве они не воспламеняются от едва заметных эмоциональных трений? И ты смеешь говорить мне о желании, о навязчивой идее!..

Таггерт все с большей силой сжимал подсвечник, пальцы его побелели.

Неожиданно он рассмеялся резким гортанным смехом, отпустил подсвечник и вернулся к столу. Он смотрел на нее спокойно и пристально.

— Посмотри на себя. Как ты думаешь, что привело тебя сегодня сюда, полную страхов и беспомощную, как дитя? Наверное, твои желания и страсти, а не мои. Неужели, Фрида, ты больше, чем я, пленница своих страстей?

Она пыталась возражать, она хотела собраться с силами и ответить ему, но сил осталось слишком мало. Она могла только молчать, только ждать, прислушиваясь к собственному учащенному дыханию.

Внезапно Таггерт повернулся и вышел из комнаты. Она слышала, как он остановился в коридоре.

Что он собирается сделать? В коридоре стоял стол. Она пыталась вспомнить, есть ли в нем ящик и лежат ли в ящике ножи. Нет, он так не поступит, он не посмеет, пыталась убедить себя Фрида.

Может — бежать? Но добежит ли она до входной двери? Есть ли силы встать? Внутри была ледяная пустота. Пустота. Она — убийца. Если он и убьет ее, какая разница? Она и так принадлежала ему, и так к нему прикована.

Она слышала, как он разговаривает по телефону. Через секунду он появился в дверях с телефонной трубкой.

— Алло, Дэниель? — сказал он, холодно глядя на Фриду. — Это Ной Таггерт. Фрида хочет, чтобы ты заехал за ней. Думаю, будет лучше, если она сейчас не будет садиться за руль. Она попыталась сделать слишком много и теперь не очень хорошо себя чувствует, прямо скажем, плохо себя чувствует…

19

Кровать дрожала, комната дрожала. Когда Дана открыла глаза, комната дрожала. Потом она увидела его.

Опершись на локоть, Луис тряс ее за плечо, пытаясь разбудить. Ей снился сон, и она знала, что именно спросит сейчас Луис. Но сама не смела спросить.

— Что с тобой? — все-таки спросил он, глаза у него были испуганные.

Пронзительные крики Даны разбудили его, как будто внутри дернули за крючок.

— Тебе что-то снилось. С тобой все в порядке?

Она кивнула, садясь в кровати, и потерла виски. Луис обнял ее. Свет в спальне был тускло-серым, и Дана думала, что до рассвета еще далеко, но, посмотрев на часы, обнаружила, что уже почти восемь. Просто за ночь небо затянуло тучами.

— Что тебе снилось? — спросил он, как она и ожидала.

— Да я точно и не помню. Кажется, какая-то собака за мной гналась или что-то вроде того… А я сильно кричала? Прости, что разбудила тебя. Ничего страшного.

— Судя по твоим крикам, я бы так не сказал.

Он гладил ей спину.

— Послушай, у меня идея! Похоже, что сегодня будет дождь. Что, если зажечь камин, я принесу в постель завтрак, и мы еще поваляемся, сколько захотим?

— Ладно, только с одним исключением — завтрак я приготовлю сама, — ответила Дана, чувствуя, как отяжелело ее тело.

— Ты уверена? Я могу это сделать сам.

— Совершенно уверена. — Она уже натягивала халат. — Ты даже заслужишь омлет, если будешь хорошо себя вести.

Все время, пока Дана готовила завтрак, который они будут есть в постели — занятие, обычно доставляющее ей огромное удовольствие, — она хотела побороть мысли о сне. Все время у нее в голове был какой-то разброд, еще с того самого происшествия с машиной, но прошедшая ночь оказалась вообще ужасной.

Сон начался с того страшного эпизода на озере, в начале отпуска, но теперь она тонула. Только так она могла назвать то, что с ней происходило, хотя это не имело никакого отношения к воде. Она вдруг увидела тяжелую тень, похожую на густой дым. Тень опустилась на Дану, окружила ее тошнотворным сладким газом и начала душить. Тень издавала устрашающий звук, похожий на сильный ветер. Она слышала и другие звуки, которые заставляли ее сжиматься от страха. Дане даже не приходило в голову, что можно выйти из этого сна, или позвать на помощь, или даже закричать самой, чтобы разбудить себя своим криком. Она не помнила, что самое страшное в этом сне был не дым и даже не звуки, а тот, кто скрывался за дымом, мрачный и ужасный, достаточно тяжелый, чтобы подавить ее дух…

Хотя приготовление завтрака и несколько улучшило ей настроение, подавленность осталась.

У Луиса был путеводитель по местным достопримечательностям, он все время насвистывал «Бонанзу» и намекал, что надо бы съездить на ранчо Пондероза. Было прохладно, хотя в спальне горел камин. Вообще-то шутить с Луисом было утомительно. После завтрака он шутливо предложил ей не сносить тарелки на кухню, а сложить их прямо у двери и представить, что их заберет горничная.

Дана пошла в ванную и, когда вернулась в спальню, решила попробовать.

— Послушай, как ты считаешь, — начала она, как будто между прочим, залезая под одеяло, — что, если мы заедем на твое ранчо Пондероза завтра, по пути домой?

— По пути куда?

— Я имею в виду, что мы могли бы вернуться пораньше. У нас было бы время немножко привыкнуть к городу. Вспомни, как мы хотели переправиться на пароме на остров Ангелов. Ну, как?

Она смотрела на него и выжидающе улыбалась. Не слишком наседай, думала она, не говори лишнего.

— Ты с ума сошла!

Он сел в кровати, потом встал и уставился на нее.

— Нам осталось здесь отдыхать меньше недели. Подумаешь, неделей больше, неделей меньше.

Он прошелся до двери и обратно, потом посмотрел на Дану и снова уселся на кровать.

— Что с тобой? — спросил он спокойно. — Тебя действительно что-то тревожит, тебе здесь плохо?

— Ничего особенного. Я просто думала, что хорошо бы немножко побыть в городе перед тем, как мы выйдем на работу, вот и все. Мне хочется снова оказаться в знакомой обстановке. Неужели это ненормально? Неужели ты не чувствуешь себя оторванным от мира в этом доме?

— Нет, совсем нет. Наоборот. Может, нам стоит пригласить кого-нибудь на коктейль? Например, Кенджи и пару его друзей. Кроме того, ты не забыла, надеюсь, что через несколько дней я собираюсь на рыбалку? Ты тоже едешь. Ты ведь и сама хотела. А потом, когда мы еще выберемся сюда? Думаю, не стоит уезжать раньше времени.

Они некоторое время сидели молча. Дана смотрела на потухающий огонь и чувствовала себя безнадежно усталой, чтобы сопротивляться.

— Как хочешь, — ответила она.

— Почему бы тебе не вздремнуть? Ты сразу почувствуешь себя лучше. Кроме того, мы не можем уехать. У меня есть одно очень важное дело. — Луис снова выпрыгнул из кровати. — Где твоя записная книжка?

— В моей сумочке, в ванной, а что?

Он пошел в ванную, и она услышала, как он роется в ее сумочке.

— Я собираюсь позвонить твоему другу мистеру Гаггергу, объявил он.

— Если только ради меня, то зря стараешься, мне все равно, а тебе лишние заботы.

— Нет, — запротестовал он, — мы не должны чувствовать себя оторванными от мира. Ты же хотела поехать?

— Не сегодня, — ответила она, потом добавила: — Может, лучше завтра.

Если они остаются, подумала она, почему бы и не поехать, раз уж Таггерт был так обходителен с ней. Может, это даже поднимет настроение, во что ей, конечно, верилось с трудом.

— Ладно, ты спи, а я ему звякну. Сейчас вернусь.

Дана слышала, как он спускается по лестнице. Она боялась закрыть глаза, не хотела снова страшных снов. Тем не менее, когда она положила голову на подушку, тяжелая усталость раздавила ее тревоги и она заснула. Проснувшись, Дана обнаружила, что Луис лежит рядом с ней и читает.

— Привет, соня. Лучше себя чувствуешь?

— Думаю, да. — Она кивнула, плохо соображая спросонья. — Ну, ты звонил Таггерту?

— Конечно. Он был так любезен, пригласил нас приехать вечерком на стаканчик вина. Он так настаивал, что я решил, что не стоит откладывать поездку на завтра. Как ты думаешь, ты найдешь в себе силы поехать?

Дана села и попыталась представить себе, что она у Таггерта. Но не смогла.

— Если ты не возражаешь, я лучше сегодня почитаю.

— Хорошо. Я скажу, что тебе немного нездоровится. Но надеюсь, что это не так? Ты вся дрожишь.

— Просто здесь прохладно, — сказала она, вставая и протягивая руку за халатом, который лежал на стуле. Огонь погас, по Дана знала, что дрожит не поэтому. Она опять ощущала чье-то неведомое присутствие за дымом, и это пугало ее, хотя чувство было неясным и мимолетным.

Луис снова постучал и стал ждать. На табличке, которая висела над почтовым ящиком, было выбито: «Даниз Крест», и если бы не табличка, то он подумал бы, что не туда попал.

Он отошел от двери и посмотрел на суровый фасад старого дома. Никого. Может быть, Таггерт спит? Небо за домом постепенно окрашивалось в оранжевый цвет, Луис заметил сокола, кружащегося в небе. Он посмотрел на часы: две минуты девятого.

Луису совсем не нравилось, что его дурачит местная знаменитость. Он снова занес руку, собираясь посильнее постучать, но дверь внезапно открылась.

— А, Луис, прошу прощения. Я был в дальней комнате.

Таггерт протянул руку, радушно улыбаясь.

— Ваша милая жена не смогла приехать?

— Боюсь, она не совсем хорошо себя чувствует.

— Очень сожалею. Может быть, в другой раз. Пожалуйста, проходите.

Таггерт взял его руку обеими руками, и Луису показалось, что он втянул его в дом. Наконец Таггерт отпустил его и закрыл дверь.

— Мне так приятно, что вы решились навестить меня. — Старик, казалось, говорил искренне. — У меня так редко бывают гости. К счастью, мы с вами живем почти рядом.

Он повел Луиса в холл рядом с лестницей.

— Да, к счастью, — повторил Луис.

Традиция, деньги и хороший вкус, думал он, пока они шли по холлу. Восточная ковровая дорожка вела мимо книжных шкафов из темного вишневого дерева. На одном из шкафов стоял папоротник, на другом — хрустальная фигурка сокола, сверкнувшая, когда они проходили мимо.

— Я совершенно разучился заводить новые знакомства. Думаю вот, смогу ли заинтересовать вас кое-какими сувенирами, которые я приобрел во время путешествий?

— Очень. Кенджи говорил мне, что вы предпринимали довольно длительные путешествия. Насколько я знаю, вы еще и альпинист?

— Боюсь, что был альпинистом: ботинки в шкафу не стучали по горам уже двадцать лет.

Таггерт толкнул дверь, и Луис последовал за ним в большую, но изысканно обставленную комнату. Два мягких дивана и два кожаных кресла с подлокотниками стояли возле круглого кофейного стола, что придавало комнате уютный вид; это ощущение Усиливал камин. Луис глазами проследил, куда поднимается каминная труба, и на минуту представил себе, что стоит под огромной перевернутой лодкой — такое чувство у него возникало в церкви, когда он смотрел на высокий свод.

Комната, хотя и большая, была сильно заставлена. Это был частный музей, в изобилии наполненный остатками материальной культуры древнего человека. Луису захотелось посмотреть фотографии на стенах.

— Это аборигены из малонаселенных районов Австралии, — стал комментировать снимки Таггерт.

Луис разглядывал фотографию молодого Таггерта в рубашке с коротким рукавом и шортах, окруженного аборигенами, которые неловко позировали перед камерой со своими копьями.

— Мы очень подружились с этим племенем, но знаю, что их соседи и тогда занимались каннибализмом, причем, боюсь, с удовольствием.

Фотографии висели и на других стенах, похожие на черно-белые фрагменты фильма о путешествиях: легкая эскимосская лодка между двух верблюдов, густые джунгли — это Суматра, сказал Таггерт. Даже рамки казались Луису образцами различных пород дерева, собранными по всему миру: тик и вишневое дерево, розовое дерево и бамбук. Видимо, так оно и было.

Луис подсчитал, что на трех стенах висело примерно шестьдесят или семьдесят фотографий. Некоторые снимки казались очень старыми, затуманенными временем.

На самом деле Луис подумал, что фотографии еще старше. Белые люди в хаки и пробковых шлемах стояли рядом с палатками, разбитыми на берегу какого-то озера. Дым горящего перед ними костра уносился куда-то ввысь, а сразу за палатками начинались непроходимые джунгли. Луис обратил внимание на мужчину, который был похож на Таггерта. Он стоял с краю, рядом с одним из чернокожих проводников или носильщиков. Но ведь это невероятно! Фотографии было лет восемьдесят или даже больше, не меньше, а тот мужчина был средних лет. Тем не менее густые брови и челюсть были абсолютно те же.

— Вы совершенно правы, — уловил его замешательство Таггерт, — снимок был сделан в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. Мой отец принимал участие в экспедиции по Нигеру, — Он указал на стоящего с краю человека. — Тоже очень беспокойная душа. Он занимался импортно-экспортными операциями. Сегодня он мог бы требовать, чтобы за путешествия в Африку и на Дальний Восток ему сокращали налоги. Конечно, тогда не могли снижать налоги, потому что не было налогов. — Таггерт засмеялся.

— Не выпьете ли мадеры, Луис?

Он указал рукой на одно из кожаных кресел. Луис сел, а Таггерт взял с каминной полки хрустальный графин, а из серванта стаканы.

— За то, что вы нашли в Альпенхерсте второй дом. Я хочу, чтобы вы полюбили его так, чтобы мы стали бы постоянными соседями.

Они чокнулись. Мадера показалась Луису сладкой и крепкой, со сложным букетом. Букет и аромат разлили приятное тепло по телу.

— Вы знаете что-нибудь о мадере. Я считаю, что хорошая мадера выше любого портвейна. Эта мадера сделана по рецепту «солера». Вино переливается из бочки в бочку по мере того, как оно стареет. Прошу вас.

Он открыл портсигар на столе, который стоял между ними, и Луис уловил аромат тонкого табака. Луис взял сигару, и Таггерт зажег ее, потом взял сигару и себе.

— Виноград нужно вынимать из бочки точно в определенное время. Если не додержать или передержать, мадера получится либо посредственной, либо слишком сладкой. Хорошая мадера — это результат правильного выбора времени, что, в свою очередь, зависит от интуиции и решительности. Немногие люди обладают этими качествами в равной степени.

Да, он довольно приятный человек, подумал Луис. На него снова произвел впечатление костюм Таггерта: тонкая розовая рубашка с белым воротничком и черный бархатный пиджак. Луис затянулся сигаретой и отпил глоток вина. Они замечательно сочетались — вино и сигара. Таггерт спросил, нравится ли им с Даной дом, и, пока они разговаривали об Альпенхерсте, Луис смог рассмотреть остальные сокровища, находящиеся в комнате.

Рядом с дверью он увидел огромный стеклянный глобус, почти три фута в диаметре, установленный на деревянном столике, три ножки которого стояли на ковре из шкуры зебры. На стенке позади глобуса висела африканская маска какого-то племени. Маска была черная, глаза белые, а рот оранжевый. На противоположной стене висели темный щит, кожаный колчан и стрелы, а рядом со щитом — футляр, расшитый ярким красным бисером, и несколько старинных кремниевых пистолетов. Полдюжины картин и одна большая гравюра в тяжелой раме украшали стену над камином. Гравюра представляла собой сцену битвы из прошлого века, рукопашный бой и нацеленные в упор пистолеты. Тревожное чувство. Темные деревянные крылья вентилятора на потолке медленно вращались над их головами.

Луис думал, о чем говорит этот интерьер. О традициях и деньгах. Таггерт стоял на другой, более высокой ступени социальной лестницы, чем он, несмотря на это, старался, чтобы Луис чувствовал себя как дома. Он был богат, но, вероятно, очень одинок.

Они пили и молча курили. За высокими окнами небо совсем почернело. В том, что Луис не испытывал желания говорить, была виновата и мадера. С Таггертом он чувствовал себя легко, чего совсем не ожидал. Этот старик казался спокойным и немного грустным, вел себя как-то по-отечески. Как сюда попал этот глобус, размышлял Луис. Потом он вспомнил.

— Кенджи говорил, что ваш бизнес — горное дело.

Таггерт улыбнулся и кивнул, но промолчал, и Луис понял, что он ждет дополнительного вопроса.

— Да, золото и алмазы, — все-таки произнес он, — в те годы, когда еще можно было сделать состояние в Южной Африке. Теперь все изменилось. Это дело случая — попасть в подходящее время. Еще имеют значение удача, судьба, случай, назовите это как хотите, — продолжил он.

На миг их глаза встретились, и Луис почувствовал, что у него слегка кружится голова. Таггерт опустил глаза, потом взял графин, вынул пробку и снова наполнил стаканы.

— Вы никогда не замечали, — начал он, — что некоторые люди живут, скажем так, удивительно легко и свободно, в то время как большинство — нет? Правда, интересно, что так много людей воображают, что им судьбой предназначены богатство или власть, но так мало людей действительно имеют их?

Луис не понимал, на что, собственно, намекал старик: то ли он подчеркивал свои успехи, то ли, за неимением наследника, в тысячный раз читал лекцию молодому человеку.

— Дело не в силе воли, — продолжал Таггерт, — и не в знаниях и таланте. Такие вещи, конечно, играют роль, но сами по себе они ничего не определяют. Если бы было по-другому, самые упорные рабочие становились бы миллионерами — и тогда не было бы рабочих. — Ом фыркнул от смеха. — Каждый честолюбивый человек был бы тогда великим.

Да, он прав, подумал Луис, но вслух этого не сказал. Таггерт улыбнулся своим мыслям, кивнул и посмотрел на графин, потом снова поднял глаза на Луиса.

— Помимо таланта или умения условием равновесия является успех, ведь события могут повернуться по-разному. Кажется, что события приспосабливаются к планам одних, но абсолютно противоположны воле других.

Таггерт не менял позы, но показался Луису более значительным. Глаза его стали более жесткими, и Луис цепенел под его взглядом, как под действием наркотика. На лице старика не осталось и следа улыбки. Когда он заговорил снова, голос его звучал совсем глухо:

— Только желание, только страсть ведут к успеху. Желание само по себе не приносит никакой пользы, это знает любой школьник, в сердце которого — какая-нибудь недостижимая принцесса.

Луис вспомнил о своей работе, на этот раз с отвращением, в котором обычно не признавался даже себе. Он чувствовал, что взгляд Таггерта пригвоздил его к месту.

— Можете ли вы хоть на миг поверить, что ваша собственная воля, ваши собственные усилия могут изменить ход событий так, что приведут вас к исполнению вашего, пусть самого мелкого, желания, в то время как повсюду, в жизни каждого из нас, события движутся стремительным потоком, как водопад, нисколько не обращая внимания на наши ничтожные желания. Они движутся только к собственным целям, которых мы не в силах предсказать.

Таггерт встал и отвернулся к камину.

— Если бы мы могли достигать своих целей так легко, как нам иногда кажется, не думаете ли вы, что мы во всем находили бы удовлетворение, а не разочарование и яростные возражения, которые ежедневно заполняют страницы газет? Неужели не правда, что, если бы ключи от счастья можно было найти в мешке, из которого наугад тянут мелкие сувениры, мы не нашли бы их там?

Казалось, он никогда не закончит говорить. Таггерт смотрел на большой эстамп в золоченой раме, и, когда повернулся к Луису, тот осознал, что старик наблюдал за ним, хотя смотрел на картину, но Луис этого просто не замечал.

Луису захотелось еще выпить, но он остановил себя. Он допивал уже второй стакан.

— Однако большинство людей, — продолжал Таггерт, — ведет себя так, будто они могут влиять на свою собственную жизнь, придавать ей нужную форму, как будто это шарик из мягкой глины.

Таггерт снова улыбнулся, казалось, он заглядывал в душу собеседника, и то, что видел там, доставляло ему мрачное удовольствие.

— Случай — вот настоящий художник, — сказал он тихо, потом подошел к креслу, в котором сидел Луис, и встал за его спиной, — а на случай можно повлиять. Хотя бы немножко. Тогда случай может превратиться в возможность, если у вас есть преимущество, а может и не превратиться.

Голос Таггерта звучал как будто через наушники. Луис спиной чувствовал, что старик склоняется все ближе к нему, обеими руками ухватившись за спинку кресла.

— Разве вам никогда не хотелось получить желаемое преимущество?..

Сказав это, он замолчал. Луису казалось, что приоткрылась запертая дверь. Нахлынули мысли о Дане, о карьере и о том, что его доходы гораздо ниже, чем у жены, о вызывающем зависть доме Кенджи, о таком трудном пути к свободе и самоуважению, о своей беспомощности в отношении работы, на которую он вынужден был пойти, вовсе не потому, что сам выбрал ее. Ровный голос Таггерта разбудил в нем энергию. Две большие ладони мягко похлопывали по подголовнику кожаного кресла.

— Можно ли получить преимущество, Луис, если его вообще можно получить? Часть ответа на этот вопрос такова: конечно, можно. В этом нет ничего таинственного. Просто нужно стать… восприимчивым.

Он медленно подошел к своему креслу и сел.

— Нужно только сделать себя доступным. Фигурально выражаясь, нужно только не пропустить момент, когда в дверь постучит удобный случай.

Он посмотрел на Луиса. Глаза его были холодными, а взгляд тяжелым.

— Нужно ответить без колебаний, когда услышишь ЗОВ.

Как? — думал напряженно Луис. Он чувствовал, что, стоит только спросить, нужное слово появится, стоит только захотеть… Он почувствовал, что тонет, и это остановило его. Он был в ловушке. Старикашка каждым своим словом рыл ему яму.

Луис поставил стакан на стол. Сигара, которую он держал в руке, потухла, и когда он попытался встать, уронил ее на стол, и она покатилась. Голова кружилась. Таггерт сидел и в упор смотрел на него.

Встать было трудно: казалось, что он опутан невидимыми нитями. Некоторые из них порвались, а некоторые нет. Его шатало. Нет, он не попадется на эту удочку. Надо бежать. Здесь пахло гнилью.

— Пожалуй, я пойду, — с трудом произнес он и сделал шаг по направлению к двери. — У нас нет ничего…

Казалось, Таггерт каким-то образом прервал его на полуслове, хотя просто сидел и молча, в упор смотрел на Луиса.

Луис дошел до двери, но не мог выйти из комнаты, не обернувшись. Старик спокойно сидел, откинув голову на спинку кресла.

— Можете мне позвонить, Луис, — сказал он и кивнул на прощанье.

Луис вышел в коридор. Что-то с головой. Если он дойдет до машины, то сможет ли вести? Если нет, придется идти пешком.

Он подходил к входной двери, когда увидел это в одном из книжных шкафов. Он не заметил этого раньше — размером с куклу, но цвета высушенной на солнце кожи, лицо черное, смоляное, с торчащим изо рта маленьким белым зубиком, кожаные крылья расправлены и покрыты лаком, костлявые и заостренные, как у летучей мыши.

Таггерт услышал, как хлопнула входная дверь. Он встал и подошел к окну.

Луис Феррин шел к своей машине, затерявшейся в темноте. Когда Таггерт смотрел на отъезжающую машину, по его лицу нельзя было сказать, что произошло что-то необычное. Просто Таггерт напоминал паука, разглядывающего муху.

— Ну как? — спросила Дана.

— Нормально, мы рассматривали кое-какие старые фотографии. Этот тип вспоминал о своих подвигах, о тех местах, где побывал.

Луис откинулся на подушку и потер виски. Когда он добирался домой, его первым желанием было добавить к мадере еще стаканчик бургундского.

— Ты уверен, что больше ничего не случилось? Ты выглядишь расстроенным.

— Нет, просто мы немного выпили. Мадера у него довольно крепкая. И потом, что-то в нем есть такое…

— Что?..

Он хотел рассказать ей, но если бы он это сделал, то пришлось бы вычеркнуть Таггерта из списка своих знакомых. В глубине души Луис этого и хотел, но такая определенность была не в его характере.

— Он показался мне эгоистичным — слишком много внимания уделяет тому, как он сколотил свое состояние.

— Странно, мне он таким не показался.

Ну, почему она не заткнется? Стоп, надо быть сдержаннее!

— А мне показался, — повторил он и стал щекотать ее.

Дана засмеялась и начала кататься по постели. У него возникло желание что-то начать, но уже через минуту они просто лежали, обнявшись.

В конце концов он выключил свет. Все долгие последующие часы он лежал и думал о том, что надо немедленно осудить Таггерта, чистосердечно признавшись во всем. Потом он стал думать о деньгах, и о своей беспомощности, и о легкости, с которой Таггерт нащупал в нем эту запретную зону и стал давить на нее. Почему Таггерт выбрал именно его? Не он ли помог Кенджи, когда тот начинал? Может быть, предоставил ему контракт или заем? Может быть. Но Луис не мог отделаться от чувства, что за этим скрывалось что-то еще. Если в этой сделке что-то нехорошее, то надо сделать все, чтобы защитить Дану.

Он лежал, глядя в стену, а мысли сменяли друг друга, снова и снова возвращаясь к одному и тому же. Луис не подозревал, что Дана смотрела на противоположную стену, боясь заснуть и увидеть сон, а минуты бежали… Они оба лежали с открытыми глазами, прислушиваясь к крикам ночных птиц и резким скрипам старого дома.

20

Была уже поздняя ночь, когда Уит Норвуд проснулся в своем кабинете. Должно быть, спал он недолго. Кубики льда в его стакане еще не совсем растаяли. Рука, как механический кран, подняла стакан и поднесла к губам. Нормально. Черт побери, совсем даже не плохо.

Он взглянул на альбом, лежащий рядом с креслом. Он, кажется, какое-то время рисовал персонажей из сериала «Дворец пиццы Каблы Конни». Он думал, что именно так должен был выглядеть Фриц — Большой кот. Если так, мелькнуло у него в голове, то какого черта он все засыпал над ним? Нет, он не спал, он просто закрыл глаза, чтобы дать им отдохнуть. Кубики льда — бесценные маленькие кусочки времени — подтверждали это.

По ящику показывали какой-то старый фильм. Он узнал Джимми Стюарта и Дорис Дэй. Это был фильм Хичкока. Точно он видел начало фильма до того, как задремал, он еще удивился, что приличный фильм показывают так поздно. А что это за фильм? Не «Головокружение» и не «Заднее окно». Но что тогда?

Только было Уит начал сосредоточиваться на сюжете, как услышал снаружи какой-то шум. Вот в чем дело: он не сам проснулся — его разбудил шум. Он снова отчетливо услышал шуршание рядом с домом, кажется, в кустах у крыльца. Зверь покрупнее енота, подумал Уит, может быть, рыжая рысь.

А что, это мысль! — мелькнуло у него в голове. Он представил себе свою фотографию на обложке «Бэй Вью» и подпись под ней: «Мультипликатор со студии Диснея убил рыжую рысь». Он встал и осторожно, на цыпочках, подошел к ящику рядом с книжной полкой и тихо выдвинул его. Уит не знал почему, но всегда немного удивлялся, видя там револьвер. Красотища!

Уит взял в руки черный револьвер «Астра-44». Ему нравилась его тяжесть — он весил немного меньше трех фунтов. Найдя коробку с пулями в том же ящике, он начал вставлять их в барабан. Звук послышался снова. А вдруг это вор, предположил он и снова подумал о фотографии на обложке журнала.

Он вставил первые три пули, четвертая упала на пол и закатилась черт знает куда. Потом на цыпочках прошел в переднюю и тихо, чтобы не разбудить Элли, отпер входную дверь, выглянул наружу.

Ночь была прохладной и влажной, на небе мерцало несколько звезд. Гроза, кажется, прошла. Уит спустился на гравийную дорожку. Прислушался. Тишина. Крадучись, он завернул за угол, держа пистолет наготове.

Вот оно! Снова послышался шорох, рядом с окном кабинета, но чуть дальше. Уит стал красться вдоль кустов, посаженных почти вплотную к дому. Кровь прилила к вискам, и он был готов на все. Он испытывал то же чувство, которое возникало всякий раз, когда он смотрел на Клинта Иствуда в фильме «Принудитель». Какой же зануда был этот парень. Одни эмоции. Миллионер паршивый. Любой идиот сыграл бы лучше.

Поравнявшись с окном кабинета, он снова услышал шум, по на этот раз уже в стороне от дома, ближе к лесу.

Уит бросился через густую траву к краю двора. Источник шума продолжал двигаться впереди него — обидно, если уйдет слишком далеко в лес.

Элли перевернулась на другой бок. Уита рядом не было, но это не только не разочаровало ее, но даже не удивило. Она давно привыкла к тому, что он засиживался за полночь — он это называл «творческими вечерами». Надо научиться не обращать внимания на какие-то вещи, если хочешь сохранить семью. Если бы он не поступал так, как поступает, — это был бы не Уит, а он нравился ей именно таким, какой он есть.

Может, она слишком много ему уступала? Ее новая подруга Дана могла бы так подумать, но Дана была молода. Терпимость помогла любви выжить. Если уж говорить откровенно, единственное, что у нее осталось, — это терпимость: любовь давно превратилась в терпимость.

Понимают ли это Дана и Луис? Элли надеялась, что ради своего счастья, они все-таки это поймут. Дана милое дитя, а жизнь, как уже успела убедиться Элли, к сожалению, слишком коротка.

Привлекательность, очарование, остроумие, даже секс — все это похоже на бумажные деньги, теряющие ценность каждый год. Они не стоят и ломаного гроша, если там, в глубине души, нет самого главного.

Она глубоко вздохнула и погладила рукой пустую половину большой кровати. Из кабинета Уита доносился звук телевизора, он как будто добродушно бормотал: все хорошо.

Через кустарник было тяжело продираться. Уиту пришлось на минуту остановиться. Пистолет оттягивал руку, сердце учащенно билось. Он даже присел на колени, чтобы немного отдышаться.

Издалека был слышен стрекот сверчков, но, когда он приблизился, они умолкли. Он слышал только свое учащенное дыхание. Уит выпрямился, хотя не совсем твердо держался на ногах. Стоп! Опять!

На этот раз шорох раздался совсем близко — в нескольких ярдах от него, под елками. Он прищурился, но здесь было темнее, чем во дворе, и он смог различить только стволы на фоне тенен кустарника.

Звук снова затих — продвинулся вперед и затих. Уит пытался определить направление и расстояние до таинственного объекта. Не так уж далеко, совсем не далеко. О’кей, пробурчал он, твоя песенка спета.

Уит еще раз глубоко вздохнул и выдохнул, потом стал продираться сквозь кустарник. Он наделал столько шуму, что распугал всех рысей на несколько миль в округе, но все равно продолжал держать палец на спусковом крючке и был готов всадить пулю в любой движущийся предмет.

Уит пробрался через густой кустарник и вышел к лесу. Шум слышался там, между деревьями. Уит остановился, чтобы отдышаться, на том самом месте, где только что слышался шорох, посмотрел на землю в поисках следов, но в темноте ничего нельзя было разглядеть. Если это рысь, то она могла взобраться и на дерево. В ветвях ближайших к нему деревьев ничего не шевелилось. В просветах между ветками мигало несколько звездочек.

У него начинала кружиться голова, и он оторвал взгляд от деревьев. Ему пришлось признать, что чувствует он себя неважно. Мотор его работал неплохо, но ему ведь уже не двадцать.

Уит немного постоял, слегка пошатываясь. Он начинал приходить в себя, но в лесу было тихо. Наверно, большой скунс или енот спрятался в нору, решил Уит. Ну ладно, великие белые охотники иногда тоже вчистую проигрывали. Черт возьми! У него мелькнуло подозрение, что это могла быть и Джоли. Он ее раньше никогда не видел. Может, на этот раз увидит, если будет стоять неподвижно, как дерево?

Элли постепенно засыпала. Перед ней проплывали образы, сменяя друг друга и снова возвращаясь.

Ей приснилась Дана, точнее, улыбка Даны. Но что за ней таилось — тень, грусть? Выражение лица Даны постоянно менялось. Вот на глаза набежала тень, маленькая тень, как тень летучей мыши над поверхностью воды. Но Дана все равно продолжала улыбаться. Такая милая, подумала Элли. Такая грустная.

Улыбка Уита, его грустная, странная улыбка. Он прислонился спиной к стене. Спортивная куртка на груди расстегнута, куртка лимонного цвета. Он стоит на фоне ярко-красной стены, затягиваясь сигаретой и улыбаясь Элли. Это стена маленького кубинского ресторанчика на берегу залива.

Они никогда не вернутся туда, в Майами. У Элли всегда возникало щемящее чувство, когда она вспоминала о тех сказочных днях. Может быть, именно поэтому так часто ей снился этот сон — она возвращается туда.

На Уите спортивная куртка лимонного цвета, он улыбается странной улыбкой. Он все стоял и стоял там, пока она не перестала видеть его.

Как обидно, думал Уит. Ему так хотелось пальнуть из своей пушки! Вдруг он вспомнил, что на одной из ближних сосен растут шишки. Он видел. Может, попробовать? Почему бы и нет? Рядом никого не было, Джоли, по крайней мере, не было точно. Л вдруг он разбудит Элли? Вряд ли, он отошел уже довольно далеко от дома. Уит задрал голову, пытаясь разглядеть сосновую шишку, и вдруг почувствовал удар.

Что-то сильно ударило его по спине. Он отлетел на три фута в сторону и врезался в ствол пихты. В груди что-то хрустнуло. Пистолет вылетел из рук и отлетел в кусты. Задыхаясь, он стиснул обеими руками ствол дерева и застыл на мгновенье.

Когда он все же обернулся и попытался рассмотреть нападавшего, то увидел только темный силуэт и глаза — горящие, сатанинские глаза. Но даже в тот момент он еще думал: дешевый прием.

Он попытался отмахнуться, но неудачно. Новый удар был нанесен сзади справа налево, немного выше ключицы. Это был не нож — нож не мог бы так глубоко вонзиться.

Сначала Уит не почувствовал боли, а когда почувствовал, боль показалась нестерпимой. Он упал на колени и стал заваливаться на бок. В это время его настиг второй удар.

Он обрушился сверху и пришелся по глазам. Уит еще ощутил, что ударили чем-то тяжелым и твердым, каким-то стальным ору-днем типа мотыги, и, когда этот предмет стал разрывать его на части, Унт попытался закричать, но ему уже не хватало воздуха… Потом он начал давиться кровью и вообще не мог дышать. Подступила какая-то пустота — холодная пустота в мозгу, — и на него снизошло блаженство: он ничего не видел и не чувствовал, хотя на него сыпались удары. Он не почувствовал, как располосовали его горло и голова отвалилась, как у порванной бумажной куклы.

Когда все закончилось, напавший на Уита поднялся с колен. Это была женщина. Она отступила на шаг, тяжело дыша.

Двое других, мужчина и женщина, вышли из-за кустов и присоединились к ней, поддержав с двух сторон. Они повели ее обратно в лес по той же тропе, по которой пришли и сюда, держась вдали от дорог и огней.

Они остановились всего один раз, на полянке, едва освещенной луной и звездами, которые появились из-за туч. Носовым платком женщина стала вытирать кровь с лица нападавшей.

— Как я тебе и говорил, — произнес Кенджи Сукаро, — у нее появилась сила, когда ей это потребовалось. Тебе знакомо это чувство. Человек меняется, когда слышит зов.

Кизмет взглянула на него. Она вытерла кровь с губ своей подруги и вокруг ее прекрасных глаз. Кизмет всегда завидовала глазам Никко.

— В следующий раз ей будет легче, — сказал Кенджи. — Пошли.

21

В воскресенье, через два дня после страшной смерти Уита, Дана и Луис сидели вместе с Элли в гостиной дома Норвудов. Какое-то время они молчали, не зная, о чем говорить. Луис смотрел на ковер под ногами, разглядывая узор из шестиугольников и пытаясь их пересчитать.

Потом он заставил себя поднять глаза на Элли. Они с Даной сидели на диване, а Элли напротив, в кресле. Ее взъерошенные белокурые волосы казались какими-то вылинявшими, щеки — серыми и дряблыми, а взгляд вялым и отрешенным — от таблеток.

Луис сначала сомневался, удобно ли к ней ехать в такие дни. Она и так устала от постоянных посетителей. Но, с другой стороны, нельзя было оставлять ее одну: он был уверен, что она уже подумывала о самоубийстве. Может быть, она и сейчас об этом думает, при них. Какие слова нужно говорить?.. К счастью, Дана прервала молчание:

— Может быть, ты хочешь, чтобы кто-нибудь пожил с тобой денек-другой?

— Спасибо, дорогая. Ко мне заглядывает много народу, все так добры ко мне, так же как и вы.

В доме было тщательно прибрано — очень помогли Кэрол Хансен и Милдред Спек; но то, как была расставлена мебель, и плотно задернутые занавески делали дом похожим на гроб.

— Сегодня вечером ко мне из Далласа приезжает брат с женой, — сказала Элли, — и я уеду к ним после похорон. Поживу у них немного, потом вернусь. Может быть, продам этот дом и куплю себе поменьше. Этот дом никогда особенно не нравился Уиту. У нее задрожал подбородок.

— Ну что ты, Элли, мне кажется ему здесь было хорошо, я просто уверена в этом, — тихо сказала Дана.

Элли посмотрела на Дану безучастно, как ребенок, который и рад бы поверить, да не знает, как это сделать. Дана пыталась придумать, что еще можно сказать Элли, но в это время возле дома остановилась машина.

— Кто там? — слабым голосом спросила Элли, пытаясь приподняться с кресла.

— Сиди, сиди, — сказал Луис.

Он встал, подошел к окну и отодвинул занавеску.

— Похоже, это Ллойд Баррис.

Он снова опустил занавеску и направился к двери. Дана почувствовала неладное.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответил он, — у него на машине что-то лежит.

Луис уже вышел во двор, а Дана повела вслед за ним Элли. Ллойд и еще какой-то человек вылезали из «скаута» как раз в тот момент, когда Дана и Элли открывали дверь. На крыше машины лежало что-то похожее на большую собаку, голова свесилась набок.

Ллойд быстро шагал по направлению к дому в своих туристских ботинках. На нем была форма цвета хаки, в руках он нес полицейскую фуражку, из кобуры торчал пистолет.

— Как поживаешь, Луис? — спросил он. — Это мистер Райс, конгрессмен.

Дана увидела, как Луис обменялся рукопожатием с шерифом и со вторым мужчиной, и, хотя она и не торопила Элли, медленно спускающуюся по ступенькам, ей не терпелось услышать, о чем мужчины говорят.

— Там, около озера Кесли, прошлой ночью… — говорил шериф, когда Элли и Дана подошли к мужчинам. — Это тот самый, я в этом уверен. Добрый день, миссис Феррин, миссис Норвуд.

— Что… — начала было Дана.

— Волк, — ответил Луис, — шериф говорит, что это отбившийся от стаи волк…

— Да-да, мэм, — обратился к Элли Ллойд Баррис. — Этот зверь и напал на Уита. Это лесной волк, отбившийся от стаи, скорее всего, бешеный, — сказал он, и они все направились к машине. — Окончательный ответ будет дан лабораторией в Карсон-Сити, куда мы отошлем голову волка.

Они стояли и смотрели на зверя, над которым вились мухи, с расстояния в несколько футов. Это был большой волк; он был привязан поперек машины, и его вполне можно было бы принять за эскимосскую лайку, если бы не длинные лапы и массивный загривок.

На серой шкуре темнели два кровавых пятна — одно на груди и одно на шее — размером с человеческую ладонь каждое. Запекшаяся кровь была и вокруг пасти, она превратилась в корку на черных, оттянутых назад губах и на торчащих из пасти клыках. Длинный распухший язык свесился набок.

Дана смотрела на его раскрытый глаз. Она не могла понять, какого он раньше был цвета — черным, коричневым или даже синим, как у лайки, — но сейчас безжизненный глаз был похож просто на диск свинцового цвета. Он напомнил ей пуговицу на ее сером с красным платье, которое она так любила. Интересно, этим ли глазом выслеживал волк свою жертву? Эти ли клыки так изуродовали Уита?

— А вы уверены? — вдруг спросила Дана.

Шериф пристально посмотрел на нее. Райс тоже с удивлением взглянул на нее сквозь дымчатые очки.

— Да, мэм, — ответил Баррис. — Вчера приезжал главный следователь округа, чтобы провести расследование. Он встречал подобные случаи нападений на людей. Волки здесь редко, но все-таки встречаются. Мы ведь с вами высоко в горах Сьерры. — Он повернулся к Элли. — Вам, наверное, лучше пойти отдохнуть, миссис Норвуд. Если что-нибудь понадобится, пожалуйста, звоните нам.

— Спасибо, Ллойд, — ответила Элли, не отрывая взгляда от головы зверя, казненного Ллойдом Баррисом за убийство ее мужа.

Шериф и мистер Райс сели обратно в машину, и через открытую дверцу Луис заметил два ружья на заднем сиденье. Машина медленно попятилась, а Дана и Луис повели Элли обратно в дом. Она сказала, что хочет отдохнуть, и Дана спросила, не нужно ли остаться с ней, но Элли уверила их, что с ней все будет в порядке.

Когда они дошли до своей машины и Луис наклонился, чтобы открыть Дане дверцу, две жирные черные мухи сели на стекло и Луису пришлось смахнуть их.

Когда Луис поворачивал ключ зажигания, Дана вспомнила, что шериф произнес: «Мы высоко в горах Сьерры». Еще совсем недавно эти горы казались ей такими волшебными и беззаботными.

22

В тот момент, когда брат Элли Стюарт и его жена Доринда подъезжали к дому Норвудов на «седане», взятом напрокат в аэропорту, Кизмет лежала на диване в гостиной Кенджи и накручивала локон на палец. Кенджи заканчивал читать заметку в воскресной газете о смерти Уита:

— «Расследование, проводившееся сотрудниками Бюро уголовных преступлений округа и другими сотрудниками правоохранительных органов, завершено в субботу. Оно проводилось под наблюдением шерифа Лаписа Ллойда Р. Барриса. Заупокойная служба по Уиту Норвуду состоится в понедельник, 22 июля, в 11 часов в часовне Таллак Мемориал».

Он посмотрел на Кизмет поверх газеты.

— Мы должны пойти, — заявил он.

— Обязательно, во всяком случае, я бы хотела.

Кизмет имела в виду, что, если бы даже этого не требовали приличия, ей все равно хотелось бы пойти на похороны Уита. Она всегда его любила: он не был скучным, а его простота говорила о том, что был человеком искренним.

Ей было немного жалко, что выбор пал на Уита. Она, конечно, не признается в этом ни Кенджи, ни старику. Она давно усвоила, что, если ты дорожишь тем, что имеешь, притворяйся, что со всем соглашаешься.

На лестнице кто-то смеялся. Ей даже не нужно было смотреть, потому что она за милю могла узнать смех Никко, спускающейся по лестнице под руку с мужчиной.

Хоть Никко и совершила это, она вряд ли что помнила. Так происходило со всеми — мозг как будто переставал работать.

— Вот он и говорит: «Я имею право на собственное мнение, не так ли?» — Голоса приближались.

— Знаешь, мнения — это как задница — у каждого своя.

Кизмет обернулась и посмотрела на Ллойда Барриса. Он уже пересекал гостиную, держа за руку ее подругу и лениво улыбаясь. В другой руке он держал шахматную доску. Кизмет часто с удивлением думала о том, как Никко могла быть с ним, ведь он был такой типично Американский Парень. Но она ему нравилась или, по крайней мере, он ее хотел. Надо было очень сильно чего-нибудь или кого-нибудь хотеть, чтобы попасть сюда.

— О чем разговор? — Никко села и передала Кизмет сигаретку с марихуаной.

На ней были черные рейтузы и свободный желтовато-коричневый свитер с капюшоном. Кизмет решила, что вид у нее ничего, хоть и немного возбуждена.

— Ребята, вы ведь тоже едете? — спросил Кенджи, вставая и направляясь за стаканом. — Завтра в одиннадцать. Таллак Мемориал. Поедем в разных машинах.

Казалось, он нервничает. Не нужно бы, подумала Кизмет, но факт оставался фактом.

— Ладно, — сказал Ллойд и положил доску на стол.

— Будет некрасиво, если кто-то из друзей Уита не появится, — объяснил Кенджи.

Он бросил в стакан пару кубиков льда, и все в комнате услышали, как они звякнули о стакан. Потом наступила пауза.

Кизмет вдруг поняла, что ей не хватало Уита в основном потому, что он не давал никому скучать. Он всегда находил, что сказать, когда все остальные не могли ничего придумать. Сигаретка с марихуаной почти потухла. Кизмет последний раз затянулась и бросила ее в пепельницу.

Сколько машин!

«Кадиллак», дышащий жаром, остановился у дома Норвудов. Слишком далеко, чтобы они могли ее увидеть. Они не могли ее увидеть, даже сидя в большой коричневой машине. Слишком далеко.

Накануне здесь тоже было много народу. Они бродили по кустам, копошились в траве, тщательно изучали участок, обнесенный желтой лентой. Это напоминало охоту.

Джоли шла, приседая и выглядывая из-за кустов. Она могла передвигаться очень тихо — тише, чем птицы. Но все уже ушли отсюда. Они не увидят ее. Не увидят, даже если очень захотят.

Она отступила немножко назад, к первому дереву. Когда она подходила к большому дереву, она вдруг почувствовала что-то. В ту ночь она не видела тела, но знала, что оно лежало именно здесь. Она знала это, как знают мухи или черви, выползающие из толщи земли.

Она уже почти подошла к дереву, но не смогла идти дальше. Нельзя здесь стоять — может случиться что-нибудь нехорошее. Джоли подумала о теле, лежавшем на полянке. На этом месте уже никогда нельзя будет стоять, даже когда птицы, белые червячки и мухи очистят его. Даже после того, как сойдет снег.

Она не могла стоять около дерева, поэтому побрела дальше. Джоли ладонью коснулась ствола другого дерева и повернула к кустам. Там тоже росли темные папоротники, а на лужайке, освещенной солнцем, рос жасмин, щедро благоухающий сладким запахом белых цветов.

Джоли легла рядом с папоротником на спину, а руки раскинула в стороны, как мертвец. Закрыв глаза, девочка лежала совершенно неподвижно. Ей нравилось вдыхать запах цветов. Она снова открыла глаза, притянула к себе ветку, понюхала цветок и опустила ветку. Она проследила, как ветка вернулась обратно к тонкому стволу, под которым лежало что-то черное.

Сначала Джоли не придала этому значения, потом перевернулась на бок и посмотрела опять. Потом Джоли на четвереньках подползла к стволу жасмина. За широкими листьями папоротника ее не было видно.

Сначала просто дотронуться одним пальцем. Прохладный черный металл под папоротником. Разогретый «кадиллак» у дома.

Потом всей ладонью. Взять его и пододвинуть к себе. Какой тяжелый! Тяжелее и холоднее, чем камень.

Пятясь, Джоли вылезла из-под куста, держа его обеими руками. Она никогда не держала в руках ничего подобного, но знала, что это такое. У ее дяди был такой же. Он лежал высоко на полке, но она видела, как дядя стрелял из него на какой-то огороженной забором площадке. Дома он протирал его белой тряпочкой. Она попыталась взять его за ручку. Надо надежно спрятать его, она знает где.

Девочка встала и оглянулась вокруг. Никто не видел ее, кроме дроздов. Она подвесила револьвер Уита к поясу и ощутила приятную тяжесть на бедре, потом повернулась и пошла назад. Она подумала о дупле в одном из деревьев, о каменном выступе в скале, о колючем кусте шиповника, она знала и другие хорошие места и размышляла, где лучше его спрятать.

23

— Ты в это веришь?

Дана была похожа на кошку, посаженную в клетку. Луис сидел в старом глубоком кресле и смотрел, как она ходит между диваном и камином.

— Конечно, почему бы нет?

— Господи! Да это же очевидно! — почти закричала она, размахивая руками, как вспыльчивая итальянка. Луис так называл ее в шутку и в первые годы их совместной жизни. Сейчас, по прошествии нескольких лет, они стали реже шутить.

— Что очевидно? — спросил он равнодушно.

— Что волки не разгуливают здесь и не нападают на людей, как считает эта Милдред, подруга Элли, и как пишут в газете. Они нападают стаей, а не поодиночке.

— С каких пор ты стала специалистом по волкам?

Ома свирепо на него посмотрела.

— Черт возьми, это общеизвестно, и ты сам это знаешь.

— Нет, — сказал он покровительственно, — я не знаю. Это не обязательно знать. Что я знаю точно, так это то, что версия Милдред, пожалуй, такая же здравая, как и статья в газете.

— Значит, ты все-таки помнишь, что было написано в газете? «Страшно искалечен. Жертва жестокого нападения…» Разве не так, Луис?

Дана все дрожала. Она сжала кулаки, в глазах у нее мелькнула ярость.

— Проклятье, ты не слушаешь! Почему ты не слушаешь меня? — Она свирепо смотрела на него. — Есть какая-то причина, почему ты не слушаешь, да? Какая?

— Я слушаю, — уступил он. — Слушаю я.

В голове у него мелькнула мысль о Таггерте, но он не знал, как об этом заговорить.

Похоже, Дана пыталась успокоиться, или, по крайней мере, смягчить тон. Она ходила перед диваном, но не садилась.

— Я хочу уехать, — вдруг сказала она.

— Дана, смерть Уита — это ужасно, но ведь люди умирают по-разному. Это не значит…

— Он не просто умер. В этом есть что-то нехорошее. Что-то — ее губы начали дрожать. — Я не хочу здесь оставаться.

Она уже несколько дней неважно выглядела, но он старался не обращать на это внимания. Она была чрезвычайно напряжена, и у нее был приступ мрачного настроения. Такое бывало и раньше. Через секунду она расплакалась.

— Я хочу домой, — плача произнесла она, упав на диван и уткнув лицо в ладони.

— Ладно, хорошо, — сказал Луис.

Он сел рядом с ней и обнял ее. Она прислонилась к нему, всхлипывая. Он старался думать быстро, ему нужно было сэкономить время.

— Хорошо, — сказал он, — мы можем вернуться. Давай поедем завтра после обеда. Утром встанем, сходим еще раз на пляж, потом вернемся сюда, сходим в сауну и отправимся. Как тебе такой план?

Она взглянула на него, немного успокоившись, но слезы все еще текли по щекам. Он знал, о чем она думает — ей хотелось бежать отсюда сию минуту.

— Мы ведь можем не торопиться, у пас и так останутся два полных дня до выхода на работу, — сказал он.

Дана немножко подумала и обреченно кивнула.

— Подходит?

— Да, — ответила Дана и улыбнулась, но только на мгновенье.

Он успокоился. Все нормально, у него еще есть время.

Скоро Дана уже говорила о сборах и ужине. Она хотела соорудить ужин из оставшихся продуктов: овощной салат, сельдь в сметане, холодное мясо и сыр. Было без чего-то пять, но она решила начать готовить салат прямо сейчас, чтобы до ужина еще осталось время на сборы.

В холодильнике оставалась всего одна баночка пива, и Луис понял, что ему представляется удобный случай. Он настоял на том, что для прощального ужина в Альпенхерсте надо обязательно купить хорошего вина. Вино, купленное на рынке в Л аписе, не годится для такого случая. Он хотел какого-нибудь настоящего вина, разлитого в бутылки в Папе или Сономе. Кстати, он видел винный магазин в Тахо-Висте. Дана запротестовала, но он сказал, что дорога туда и обратно займет не больше часа.

Когда она наконец согласилась, Луис подумал: а сколько действительно времени займет его поездка? Час? Два? Он не мог точно сказать, сколько будет отсутствовать. Если очень долго, он объяснит ей, что магазин был закрыт и ему пришлось купить вино в Лаписе.

Дана на кухне резала зеленый перец, стоя спиной к двери. Он прошел в гостиную, но вместо того, чтобы подняться наверх за ключами, проскользнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. Он стал вытаскивать бумажник, но обнаружил, что помнит телефон наизусть, и подошел к телефону.

Зачем он это делает? Он мучился этим вопросом уже два дня. Вероятно, за этим ничего особенного и не стоит. «Открой себя», — сказал тогда старик. Разве это не мудрый совет? Не этому ли учат и религия и психология? Может быть, это чистая ерунда, но как он узнает, если не воспользуется случаем? Может быть, это и есть его возможность? Тогда нужно идти навстречу, может быть, счастливый случай дан ему всего один раз? Неужели он позволит чувству страха помешать ему воспользоваться таким случаем?

А вдруг Дана права? Может, здесь действительно что-то происходит, хотя она и не может объяснить, что именно? Она действительно казалась испуганной… Он же хочет, чтобы она чувствовала себя в безопасности, причем гораздо большей, чем сейчас. Он подумал о доме, о своей работе, о деньгах, Дане тоже нашлось вместо в его мыслях. Но как он узнает, если не воспользуется случаем? И он отвечал себе: никак. Но как потом с этим жить?

Он поднял трубку и набрал номер. Когда ответили, Луис сам себе удивился. Он думал, что готов, но, видно, что-то в интонации голоса заставило его застыть на месте. Голос Таггерта звучал так близко. Луис слышал, что старик ждет ответа. Вдруг Таггерт сам прервал молчание.

— Луис, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение, прямое и ясное. — Да, — продолжал он, когда Луис смог наконец заговорить, — я жду. Да, я буду дома.

Когда Луис приехал в Даннз-Крест, ему не пришлось, как тогда, стучать и ждать. Дверь открылась, едва он ступил на дорожку, ведущую к дому.

— Рад снова видеть тебя, — торжественно произнес Таггерт от дверей.

Луис удивился, увидев, как просто тот был одет: серые брюки и свободная рубашка, похожая на рабочий халат художника.

— Хочу тебя поздравить, — сказал старик, когда они входили в холл. — Ты сделал правильный выбор.

Он закрыл дверь и повел Луиса в комнату, но не в ту, в которой они сидели в прошлый раз.

Это была совсем другая комната. Луис прежде всего ощутил ее пустоту и мрачность… Несколько темных написанных маслом картин на стенах, покрытые лаком пейзажи, опущенные шторы. В углу стояло одно-единственное кресло с прямой спинкой, а рядом с ним небольшой столик. Таггерт сел в кресло.

— Это лучший выбор для каждого, — тихо произнес он.

Луис ответил не сразу.

— Как вы оказались здесь? — наконец спросил он.

— Потому что есть люди, которым я нужен.

— Но почему здесь?

— Надо иметь доступ к людям, разве ты не согласен? — Таггерт улыбнулся. — Мы можем строить теории в одиночестве, копить силы, но наши действия тогда только имеют смысл, когда они разделяются другими людьми. Результаты наших действий должны чувствовать другие. Как сказал поэт, судьба нам уготовила каждому свою роль на сцене. Актеры приходят в места, подобные этому, — соблазненные предвкушением удовольствия и красотами природы. Это благоприятное место. А благоприятная возможность — это ведь тема для нашей пьесы, не так ли?

— Какая именно благоприятная возможность?

— У каждого свои потребности и желания. Ты можешь спросить какие. Некоторые хотят немногого — богатства. Другим нужно положение в обществе и власть. Кому-то нужно, чтобы другие были похожи на них…

Луис внезапно повернулся к Таггерту спиной и подошел к одной из картин. Спокойный ручей струился, извиваясь, вниз по склону холма. Но спиной он почувствовал взгляд Таггерта и оглянулся.

— Но кто может обещать такие вещи?

— Ты познакомился здесь с некоторыми участниками пьесы — баловнями судьбы, а ведь увидеть — значит поверить, не правда ли, Луис?

— Но кто вы такой, чтобы обещать это?

Таггерт молча посмотрел на него, и Луис ощутил бездну, которая таилась под этой старой маской, запрятанная в глубине глаз, казавшихся серыми, как камни, рожденные в холодных недрах земли. Казалось, эти глаза видели то, чего никто на земле уже не помнил: дни, когда на земле царил мрак, а скалы были покрыты льдами.

Потом Таггерт взглянул на столик, стоящий рядом с креслом, и Луис внезапно очнулся. Он понял, что уже давно смотрит на маленький деревянный ящичек, лежащий на столе, и не замечает его. Таггерт придвинул его к краю стола. Узкий ящичек, сделанный из тикового дерева, был меньше фута в длину, крышка была инкрустирована более светлым деревом.

— Уверяю тебя, — сказал Таггерт, когда Луис оторвал глаза от ящичка, — твое испытание не будет трудным.

Какое-то время Луис переводил взгляд с Таггерта на ящичек и обратно. От слова «испытание» у него по телу пробежала дрожь. Дана была права, понял он. От Таггерта веяло тленом, он источал ядовитые испарения. Если подойти ближе, то этот яд распространится и на тебя. Но старому монстру можно было и воспротивиться. Луис уже представил себе, как поворачивается и идет к выходу, открывает дверь. У старика нет никакой сверхъестественной силы. Он не Бог и не дьявол. Нельзя ему уступать. Уходи из комнаты, уходи скорее! У него не будет власти, если ты не дашь ему ее сам. Уходи отсюда! Откажись! Луис вдруг почувствовал, что внутри что-то оборвалось. Таггерт был похож на зыбучий песок, и Луис тонул в нем.

— Не бойся, — Голос был ровным и тихим, почти успокаивающим. — Тебе надо разбудить в себе силу, о которой ты даже не подозреваешь. Сверхчеловеческие способности заключены в каждом из нас, вспомни внезапную силу, с которой мать может приподнять машину, если та придавит ее ребенка.

Старик указал кивком на ящичек и стал ждать. Прошла минута, потом Луис подошел к столу и взял его в руки.

Таггерт поднялся и пошел к холлу, Луис последовал за ним. Он снова почувствовал головокружение, как тогда, после мадеры. Дверь открылась, и он прошел мимо высокого мужчины в черном одеянии, стоящего как часовой у ворот.

Должно быть, он шел во сне, как лунатик. Когда его нога коснулась первой ступеньки, он понял, что мужчина у дверей был Таггерт. Луис увидел его лицо: оно становилось темнее, но глаза оставались светлыми. Потом перед его взором пронеслись какие-то странные видения: волк, козел, какая-то гигантская муха, чудовище с головой летучей мыши и торчащими ребрами и перепончатыми крыльями. Луис на мгновенье обернулся — Таггерт все стоял на том же месте: старый человек в дверях очень старого дома. Луис вышел на улицу.

Вечер казался теплее, чем был, когда Луис приехал сюда. Он слышал, как закрылась за ним дверь, потом пошел по дорожке, неся в руках ящичек, но не открывая его.

От аллеи, по которой шел Луис, ответвлялась другая, выложенная каменными плитами, и когда он подошел к развилке, то свернул на нее, сам не зная зачем. Он уже завернул за угол старого дома, но еще не дошел до конца дорожки, ведущей в лес, как услышал это.

Это был гортанный звук, как будто кто-то выл в пещере. Луис ощутил во рту тошнотворный привкус и почувствовал, как подступает тошнота, но его не вырвало. Он наклонился, сжав в руках ящичек, и тут почувствовал, что в ящичке что-то зашевелилось.

Луис сел на корточки, пытаясь отдышаться. С обеих сторон на него стали надвигаться тени, такие густые, что он мог разглядеть только каменную плиту у себя под ногами и капли своей собственной слюны, капавшие на нее. Этот гортанный звук перекатывался у него в ушах, и он жадно глотал воздух, чтобы как-то растворить его. Он смотрел вниз на каменную плиту и на ящичек, который все время оставался в поле его зрения. А когда тени начали рассеиваться, он увидел мокрые пятна, оставленные его потными пальцами на тиковом дереве. Он медленно приподнял голову. На траве, под деревьями, бегала большая серая собака, с черными и белыми пятнами на хвосте и голове. Сначала Луис подумал, что это волк, но это была собака, какая-то помесь с немецкой овчаркой. Она сделала несколько прыжков ему навстречу, как будто хотела поиграть, затаилась и стала ждать.

Он ясно слышал ее дыхание, чувствовал мускусный запах ее влажного меха. Он вдруг понял, что пришло время открыть ящичек.

Крышка открылась. Кинжал, лежащий внутри, был из камня — и лезвие и рукоятка.

Луис взялся за рукоятку, и ящичек упал на землю. Ему казалось, что ящичек падает как в замедленном кадре. У пав, он разлетелся на куски. Собака часто и тяжело дышала, потом вдруг понеслась в сторону леса. Луис последовал за ней.

Он бежал без всякого усилия. Было очень легко дышать, влажный вечерний воздух был напоен запахами трав.

Перед собой Луис видел серую собаку, она то останавливалась, то снова бросалась вперед, а Луис несся напролом через кусты вслед за ней.

Он знал, что может убить собаку. Он чувствовал себя таким сильным! Сила разливалась по всему телу, дыхание было ровным. Он сжимал каменную рукоятку, а она казалась ему продолжением его руки. Кусты царапали ему ноги, но он почти не замечал этого.

Он огибал деревья, все время держа собаку в поле зрения. Но ведь она ни в чем не повинна, вдруг подумал он и остановился. Это животное было, но существу, невинным, чистым. Нет! Собака ощущала ту же жажду крови, которую чувствовал он. В своей генетической памяти она слышала ту же тихую музыку погони, которую слышал сейчас Луис: гулкий стук сердец, вой, отдававшийся в ушах, и короткие, как от боли, крики. Животное совсем не было невинным. Когда он снова побежал, то уже потерял из виду свою жертву.

Он перепрыгнул через бревно и снова заметил собаку. Она остановилась, тяжело дыша, повернув к нему морду. Казалось, она ждала его.

Луиса и собаку разделяло небольшое пространство, свободное от деревьев, и вдруг его разобрал смех. Он представил, как нож вонзится в горло собаки, как длинный коготь. Он сожмет ей пасть, отогнет назад голову и оторвет. Он бросился к собаке, которая стояла, поджидая его.

Луис набрал в легкие воздух и прыгнул.

Когда его ноги еще не коснулись земли, собака тоже прыгнула, но не в сторону, а вверх перед нападавшим на нее человеком, и, когда его нож ударил пустоту, Луис увидел, всего лишь на мгновение, картину, которая вонзилась ему в сердце, как холодное лезвие ножа.

Собака подпрыгнула на шесть футов, встала на задние лапы, и вдруг, о ужас, ее передние лапы и голова превратились в руки и голову Ноя Таггерта, безобразно искривленные и местами покрытые шерстью.

Луис ждал, что ударится о твердую землю, но вместо этого стал проваливаться в бездну. То время, которое он падал с края заброшенной каменоломни, заняло всего лишь несколько мгновений, но за эти мгновения он вспомнил все: он вспомнил тех, кто был тогда на вечеринке, и конкурс, и то, что было до конкурса. Он вдруг понял, что все подстроено. Их с Даной выбрали. Он должен был защитить ее, заслонить, как птица крыльями…

Через миг он упал на плоский камень, который как будто поджидал его — громадный молоток, со страшной силой ударивший его по плечам, шее и черепу. Луис попытался крикнуть со дна каменной ямы, предназначенной для вырезания квадратных каменных монолитов, но его обступала удушающая темнота, по другую сторону которой находилась Дана.

Зверь Ной Таггерт парил в воздухе, рассматривая разбитое тело, лежащее внизу на глубине пятидесяти футов. Когда оно перестало шевелиться, собака-зверь вновь оказалась на краю обрыва, оскалив пасть и рыча.

Наконец она понеслась обратно в лес, постепенно вновь приобретая человеческие формы. Подумать только, размышлял Таггерт, подходя к дому, Луис действительно верил, что нужен ему. Он уже шел по дорожке, вымощенной каменными плитами, обогнул угол дома и стал спускаться вниз по холму.

24

Дана уже полчаса как приготовила ужин и поставила его в холодильник. Она собирала вещи в спальне, когда вдруг услышала шум внизу. Такое впечатление, будто раздавили фужер, предварительно завернув его в полотенце.

Сначала она подумала, что поставила фужеры на самом краю полочки, и один из них упал. Но фужеры, которые она сполоснула и вытерла, уже стояли на столе. Потом она вообразила, что вернулся Луис и что-то уронил, пытаясь сделать ей сюрприз. Может быть, он хотел поставить в вазу цветы? Она бросила джинсы в открытый чемодан на кровати и пошла к двери.

— Луис? — позвала она.

Не услышав ответа, Дана шагнула к лестнице. Она прислушалась, но было тихо, только легкое поскрипывание ступеньки под ее ногами.

— Луис! — снова позвала она.

Спустившись еще на несколько ступенек, она оказалась на площадке, откуда была видна гостиная и часть кабинета. Тишина. Белые занавески немного раздувались от легкого вечернего ветерка, но она сама приоткрыла окно. Дана подождала еще несколько секунд и пошла обратно в спальню.

Опять это чувство тревоги! Она устала вздрагивать от собственной тени. Но теперь это скоро кончится. Она глубоко вздохнула и вошла в спальню.

Сейчас-сейчас, подумала она. Она вошла в ванную, включила свет и посмотрелась в зеркало. Усталый вид, определенно усталый вид. Могла бы и получше выглядеть в последний вечер. Она включила холодную воду, наклонилась над раковиной и подставила ладони под струю.

Она знала, что больше не услышит посторонних шумов, потому, что шум воды заглушит их. Хватит! Она по горло сыта своей собственной мнительностью. Пора уже вырасти. Она плеснула водой на лицо. Ее задачей сейчас было снова почувствовать себя свежей и чистой, как вода, такой же чистой.

Вытираясь, она решила, что недельки через две нужно будет куда-нибудь выбраться на уик-энд, может быть, в Санта-Крус или Калистогу. Она снова принялась упаковывать вещи, чувствуя себя немножко виноватой за то, что настояла на раннем отъезде. Тем не менее в глубине души она знала, что поступила совершенно правильно. Ничто уже не могло изменить ее отношения к Альпенхерсту.

Вот о чем она думала, когда снова услышала посторонний шум. Теперь она точно знала, что это не ее воображение, несмотря на то, что ей очень бы этого хотелось. Она услышала знакомый скрип и поняла, откуда это. Доска в коридоре — слева от входа в спальню — всегда немного поскрипывала, когда на нее наступали. Затаив дыхание, она посмотрела на дверь, надеясь увидеть Луиса. На ковре в коридоре мелькнула тень, и в дверях выросла фигура человека. Она почти успокоилась.

— Здравствуй, Дана.

— Вот так сюрприз! Как ты?.. Я имею в виду, ты, наверное, приехал с Луисом…

В дверях стоял Брайен Томас, он улыбнулся, потом отрицательно помотал головой. Одет он был как обычно: вязаный свитер и джинсы, но больше ничем его внешность не напоминала ей прежнего Брайена. Он бессознательно тер рукой дверной косяк и пристально смотрел на Дану.

— А, у тебя, наверное, есть второй ключ?.. — продолжала она, не будучи уверенной, что надо соблюдать вежливость. — Но где Ронда?

— В городе, — сказал он. — Ронда не поехала в это маленькое путешествие.

Он сделал шаг в комнату, и Дана инстинктивно отступила на шаг. Он как ни в чем не бывало подошел к шкафу и потрогал пальцем одну из двух стоящих на нем фарфоровых птичек. Шкаф был открыт, и Дана увидела, как его рука забралась туда, в ее одежду.

— Конкурс этот, — произнес он, исподлобья взглянув на нее, — это было не совсем то, что ты думаешь. Понимаешь, мы хотели, чтобы ты приехала сюда, точнее, я этого хотел. Конкурс помог это сделать.

Он нервно затолкал руки в карманы и сделал шаг по направлению к кровати. Морщины на его лице казались глубже, чем раньше, глаза почернели.

— Это действительно был лучший способ заманить тебя сюда. Ты уже встретилась с некоторыми из наших. Ты им понравилась, — Он улыбнулся. — А для тебя это будет не так уж трудно.

Она начала пятиться от него и наткнулась на ночной столик.

— Да не отодвигайся ты от меня, Дана! — вдруг закричал он. — Я тебе добра желаю! Я желаю тебе добра, пойми? Поняла? — Он поморщился, вздохнул и продолжал: — Но это уже не имеет значения. Ты была такой, какой я хотел тебя видеть, и я делал вещи, которые должен был делать, но и они теперь не имеют значения, потому что ты здесь. Ты поймешь позднее. Поверь мне, ты все поймешь.

— Луис скоро вернется, — выпалила она. — Он скоро вернется, через минуту. Отвяжись ты, и давай забудем, что это вообще когда-то было.

Она нащупывала что-нибудь у себя за спиной.

— Нет, — коротко ответил он. — Луис больше не вернется и ничего не скажет, он вообще больше ничего не скажет.

— Боюсь, — раздался голос из двери, — что Брайен говорит чистую правду.

Ной Таггерт тихо вошел в комнату.

Дана увидела, как на щеке Брайена задергалась мышца. Она быстро перевела взгляд с него на Таггерта.

— Нет! — истошно завопила она. — Луис!

Рукой она наконец нащупала лампу и с размаху швырнула ее.

Брайен наклонился, и лампа, скользнув по его плечу, тяжелым керамическим основанием ударилась о стену рядом с камином. Он схватился за плечо и нахмурился, потом выпрямился и стал двигать рукой, проверяя, не болит ли. Глаза его горели, а лицо было красным от возбуждения. Он бросился к Дане.

Ночной столик опрокинулся, и Дана пнула его в сторону Брайена, но тот перешагнул через него и навалился на Дану всем своим весом. Она упала на ковер, и Брайен оказался на ней.

Он сорвал пуговицы с ее платья и припал к ее груди. Она пыталась высвободить колено, но он прижал его ногой. Чемодан ударился об пол. Она металась, старалась выцарапать ему глаза, но ее ногти только скребли его щеку. Потом он схватил обе ее руки и заломил их за голову, таким образом пригвоздив ее к ковру.

Лицо Брайена блестело от пота, щека кровоточила, а рот жадно тянулся к ее губам. Дана с силой сжала губы и стала мотать головой из стороны в сторону.

Вдруг руки ее освободились. Брайен сидел на ее коленях с искаженным гримасой лицом. За его спиной стоял Таггерт, искривленная рука которого сжимала горло Брайена.

В следующий момент Таггерт отошел в сторону, и тело Брайена рухнуло на пол.

Таггерт повернулся к Дане, ей показалось, что как будто ничего не случилось, что это ему не стоило никаких усилий. Он выпрямил спину и некоторое время долго смотрел на нее. Выражение его лица смягчилось.

— Брайен был глуп, — сказал он, — хотя кое-какие его суждения приводили меня в восторг, в частности, о вас. У вас есть одно редкое качество, которое выделяет вас среди всех остальных. Я почувствовал это сразу же, как только мы познакомились. Ваша жизнь была как бы подготовкой, хотя вы и не признавались в этом. Она подготовила вас для важной роли, одарив потенциальными возможностями. Вы ведь понимаете, о чем я говорю? И хотя вы иногда чувствуете себя бессильной, вы хорошо знаете, что сила у вас есть, но она запрятана глубоко внутри.

Дана смотрела на него, не в силах сдвинуться с места.

— Я нуждаюсь в вашем особом качестве, Дана. Так же, как вам необходимо стать той, какая вы есть на самом деле. Я могу многое вам открыть. Только я один могу выдать приглашение для той, скрытой Даны. Я могу освободить ее. Вы обретете великие силы.

Он протянул ей руку, похожую на большой изогнутый коготь.

Дана пронзительно закричала, пытаясь встать, но зацепилась ногой за одну из стоек и снова упала на пол в нескольких футах от лица Брайена с остекленевшими глазами.

Дана в ужасе отпрянула и попыталась отползти к двери. Таггерт следил за ее движениями, иронически улыбаясь.

Добравшись до двери, она открыла ее и попыталась встать, но голова кружилась: она потеряла равновесие и сильно ударилась коленом о дверной косяк, ногу обожгла жуткая боль, Дана закричала и снова упала, однако заметив, что Таггерт направляется к ней.

Дана, как маленький ребенок, поползла на четвереньках по коридору, добралась до лестницы, ухватилась за столбик перил и попыталась подтянуться. Таггерт был уже в коридоре. Дана уже стояла на ногах и шла вниз, цепляясь за перила.

Таггерт мог остановить ее, чтобы она не поранила себя еще больше. Она казалась такой беспомощной, когда спускалась по лестнице. Расстояние не имело для него значения — это был просто ритуал погони. Она устанет, и он настигнет ее. Она должна сама приблизиться к нему. Он слышал, как Дана всхлипывала, борясь с замком входной двери, как неистово дергала ручку.

Распахнув дверь, она, преодолевая боль в колене, побежала по аллее. Таллак-Лейн недалеко, там должны были быть машины.

Она обернулась, только добежав до конца двора. Таггерт был уже далеко от нее, он стоял в дверях дома. У нее есть время отдышаться.

Только теперь она ощутила босыми ногами прохладу и мягкость травы. Затем, прихрамывая, она пошла к последнему изгибу подъездной дорожки, ведущей к шоссе. Добравшись до шоссе, Дана вышла на середину, надеясь поймать машину. Черное покрытие дороги до сих пор было горячим от полуденного солнца. Она снова почувствовала боль в колене.

Дана пошла вдоль обочины. Машина обязательно появится сейчас! Но шоссе было пустынно, только Таггерт стоял на пересечении Таллак-Лейн с подъездной дорожкой и спокойно смотрел на Дану.

Она спустилась с обочины, камешки вдогонку стучали ей по ногам, но она продолжала продираться сквозь низкий кустарник и деревья вниз, к подножию холма.

Дана пыталась увеличить дистанцию между собой и Таггертом, но ей нужна была цель, и ей нужна была помощь. Она прислонилась к сосне, ловя ртом воздух. Что же делать? Сможет ли она добраться до Лаписа через лес? Может быть, дом Кенджи ближе?

В тот момент, когда Дана стояла у дерева, не зная, что делать, чьи-то глаза наблюдали за ней из-за кустов. Наблюдатель знал, кто она такая. Джолли видела ее много раз в большом доме. Благодаря своему острому слуху девочка уловила звук шагов страшного человека, хотя он был еще довольно далеко. Она тоже не один раз видела этого мужчину с головой козла.

Когда Дана побежала вниз по склону холма, а мужчина пошел ей наперерез, Джолли чуть не закричала, но вовремя зажала рот обеими руками и спряталась за куст. А ей так хотелось крикнуть «мама».

Дана продиралась сквозь колючий кустарник, который царапал ей тело, цеплялся за платье. Ноги были в крови. В изнеможении она упала на колени, но скоро поняла, что густые кусты неподалеку могут ее укрыть. Дальше идти она уже не могла.

Дана заползла в самую гущу зарослей. Ее сильно мутило, но она зажала рот и сжала зубы. Наконец она прислонилась к стволу поваленного дерева. Голые руки и ноги погрузились в мох, полусгнившую кору и прохладные гниющие листья.

Проходили минуты, которые казались ей вечностью. Неужели Таггерт потерял ее из виду? Она так надеялась, что ей удастся ускользнуть от него. Она останется здесь. Если потребуется, она может пролежать здесь до рассвета.

Мужчина приближался. Он спустился с насыпи и шел по следу Даны. Откуда он узнал? Непонятно! Непостижимо! Но он медленно приближался к тому месту, где Дана притаилась в кустах.

Ноги Даны саднили и кровоточили, колено нестерпимо болело. Она стала растирать его и не заметила, как приблизился Таггерт. Он стоял сзади нее, похожий на строгого отца. Ома вскочила на ноги, только когда услын1ала пронзительный крик.

Он пронзил кусты, этот высокий холодящий душу крик смертельно напуганного ребенка. Вскоре он повторился, и Дана увидела, откуда исходил крик: на маленькой полянке стояла девочка с немытыми волосами в грязном желтом платье, прижав руки к груди, п пронзительно кричала. Дана хотела помочь ей, но между ними стоял Ной Таггерт.

Дана перелезла через бревно и рванулась к полянке. Но занемевшее колено подогнулось, и Дана, упав, покатилась по земле. Таггерт неторопливо приближался к ней, протянул руку, похожую на когтистую лапу.

Нога болела с такой силой, что Дана почти потеряла сознание. Она даже не была уверена, действительно ли Джоли подбежала сзади к Таггерту, закричала и Таггерт повернулся к ней.

Девочка неожиданно замолчала, и Дана увидела, что было у нее в руках. Джоли с усилием швырнула это мимо Таггерта, револьвер подскочил, ударившись о землю, и Дане осталось только протянуть руку, чтобы схватить тяжелую черную рукоятку.

Схватив пистолет, она нажала на курок. Выстрел был таким громким, что у нее чуть не остановилось сердце. Пистолет дернулся в ее руке и едва не выпал, но она удержала его. Она не поняла, во что она попала, но слышала, как пуля пролетела сквозь листву.

Таггерт снова приближался, несмотря на пистолет в ее руках. Держа его обеими руками, она направила дуло на рубашку Таггерта. Она глотнула немного воздуха, потом с силой нажала на курок. Грянул выстрел.

Пуля пробила грудь Таггерта, Дана видела, но он все еще стоял на ногах. Он был уже совсем рядом, он на нее сейчас упадет!

Она снова нажала курок, и вторая пуля пробила его рубашку. Третий выстрел поразил его почти в самое сердце, но он не падал — он стоял над Даной и даже не шатался.

Дана вся сжалась, расширенными от ужаса глазами глядя на старика, стоящего, как привидение, в удушливом сизом дыму. Она пыталась подумать о Луисе, но едва могла вспомнить его лицо. Помощи ждать не от кого. По у нее есть последнее средство!

Когда Таггерт стал склоняться над ней, Дана успела прижать дуло к своему виску и — спустила курок…

Хрупкие кости левой части черепа Даны разлетелись на мелкие кусочки, ее горячая кровь наконец-то обрызгала Ноя Таггерта, его лицо и плечи.

И лес огласил нечеловеческий крик — полный муки крик, рвущийся из груди мужчины. К этому крику примешивались вопли девочки, ритмично следовавшие один за другим.

Сверху, с дороги, это могло показаться воем смертельно раненных животных. Такие крики, от которых кровь стынет в жилах, можно однажды случайно услышать где-нибудь в диком глухом лесу, после захода солнца, вдали от человеческого жилища.

Эпилог

Шарлотта-Амали, Сент-Томас, Виргинские острова

Бугенвиллея. Она всегда так любила бугенвиллею. Его розовые, фиолетовые и красноватые цветы всегда казались ей сладострастными, хотя были почти прозрачными, как летние платья. В этой части сада они росли в изобилии вместе с жасмином и розой, гарденией, гортензией и олеандром.

Вот почему Фрида любила сидеть на склоне дня на задней веранде дома. Ей так нравилось смотреть на буйную листву в просторном саду, обнесенном каменной стеной. За стеной убегал к вершинам холмов городок Шарлотта-Амали: пастельные дома с красными черепичными крышами спускались к морю по крутому склону. Над домами чернели джунгли.

Ярко-голубая бухта и пляж находились с другой стороны усадьбы, там были домики для гостей. Но Фрида предпочитала смотреть на трепещущую зелень сада и холмы вдалеке. Она обожала сидеть вот так в белом плетеном кресле на веранде огромного дома. За спиной у нее было открытое окно дома, за которым находились большие просторные комнаты.

— Ваш чай, миссис.

Фрида повернулась к высокому слуге в накрахмаленной белой рубашке и взяла с подноса стакан.

— Спасибо, Санни, — сказала она, и он ушел обратно в дом.

Красивая рубашка у Санни, отметила она. Хорошо, когда человек одет прилично, тем более, что гости могут приехать сейчас. Они с Ноем предпочитали принимать у себя тех, кто путешествовал в одиночестве и, возможно, не слишком желал, чтобы власти знали об их местонахождении. Когда такие люди исчезали, редко возникали какие-либо вопросы, и никогда не проводилось расследование.

Время от времени — но очень редко — они принимали решение сделать гостя одним из своих. Теперь Ной стал гораздо более осторожным. Фрида и тогда пыталась предостеречь его. Тот урок оказался очень болезненным. Но теперь, успокоила она себя, все уже в прошлом. Она маленькими глотками отпивала охлажденный чай с мятой.

Неужели это из-за бугенвиллеи? — подумала она. Неужели этот цветок был причиной того, что она снова чувствовала себя немножко ребенком? Или это от того, что они на острове? Или из-за Ноя?

Она была рада, что они купили это имение, этот маленький рай в джунглях. Наконец-то она нашла место, где все ее желания исполнятся и можно забыть о том, что жизнь на исходе.

Местные не были в большом восторге от того, что Ной приобрел это имение, Фрида прекрасно понимала. Некоторые из них звали старого европейца, купившего Гадриган Хаус и превратившего имение в курорт, «привидением». Большинство из них предпочитало держаться на почтительном расстоянии от усадьбы, но те, кто служил здесь, были преданными, и им хорошо платили. Кроме того, Ной имел определенные планы относительно Санни.

Фрида стала обмахиваться веером. Скорее всего, это из-за Ноя, призналась она себе. Он всегда заставлял ее чувствовать себя девчонкой; раньше она презирала это чувство. Их отношения значительно улучшились. Все дело в том, что он почти избавился от наваждения. Он был утомлен, измучен до глубины души, как будто уже сдался и больше ничего не ждал. И все же Фрида была уверена, что Ной излечится. Он преодолеет это, и она будет рядом, когда это случится.

Фрида прикрыла веки, расслабившись, и вдруг услышала крики.

— Таггерт, сэр, Таггерт, сэр! — безумно орал Кассиус, несясь по дорожке со стороны бухты.

Увидев его, Фрида испугалась. Она встала.

— Таггерт, сэр, пойдем сейчас. Ужасное. Это в Сент-Джон… что-то. Пойдем сейчас!

Кассиус подбежал и остановился возле веранды, лицо его блестело от пота, рубашка взмокла. В глазах слуги застыл ужас.

Фрида знала, что Ной отдыхает, но, увидев Кассиуса, поняла, что необходимо его разбудить. Она пошла к двери, но увидела, что он сам уже поднялся.

— Что, Кассиус? — спросил Таггерт, выходя на веранду.

— Это в доме Сент-Джон. Там что-то… Я не могу сказать. Плохо, сэр. Пойдем смотреть.

Таггерт направился к лестнице, Фрида пошла за ним, но он остановил ее.

— Подожди здесь, — сказал он.

— Надо, чтобы с тобой пошел Санни.

— Я пойду туда один, — сказал он спокойно.

Он спустился по лестнице и пошел за Кассиусом. Фрида смотрела, как он исчезает среди банановых пальм, потом вошла в дом, чтобы позвать Санни.

Под буйным лиственным шатром Таггерт шел по дорожке, выложенной ракушечником, которая терялась в густой траве и пушистых желтых цветах, похожих на удивительно ярких бабочек.

Кассиус бежал впереди, потом свернул на тропинку, ведущую к дому Сент-Джон. Это было двухэтажное оштукатуренное бунгало, окна которого выходили на пляж. Здесь уже почти месяц никто не жил.

— Здесь, сэр, смотрите. Смотрите! — Кассиус стал показывать рукой в сторону дома, потом взглянул на Таггерта, повернулся и побежал. Он побежал не по дорожке, а прямо через траву и кусты, обратно.

Таггерт не стал останавливать его — слуга все равно не помог бы ему. Дом между тем показался ему незнакомым с того места, где сейчас он стоял.

Он стал осторожно подходить к дому. Шторы были задернуты, но окна, как обычно, немного приоткрыты для вентиляции. Таггерт приблизился к одному из них и стал прислушиваться.

То, что он услышал, не было похоже на рычание, скорее это был резкий гортанный звук, почти стон. Звук на мгновение затих, потом раздался опять.

Таггерт подошел к двери и достал ключи. Звук был ему знаком. То, что он узнал его, заставило Таггерта улыбнуться. Он вставил ключ и вошел.

В углу за кроватями можно было различить неясную фигуру. Дверь за Таггертом закрылась.

Снова и снова, один и тот же неровный звук, резкий стон, который был предназначен только для старика.

Даже когда из сгустка тени отделилась фигура и приблизилась к нему, как в танце меняя очертания — голова козла, потом крылатого ящера, потом стаи мух, — Таггерт продолжал улыбаться. Он с самого начала не ошибся: она была способна на… очень многое.

Дана стояла, возвышаясь над Таггертом, но во всем остальном она была такой, какой он се запомнил: порванное платье с запекшейся на нем кровью, зияющая дыра в левой стороне черепа. Ее зеленоватые губы были полуоткрыты, и из них вырывался наружу этот звук. Черные глаза горели недобрым огнем. Она протянула к Таггерту руку. Ладонь ее была раскрыта.

Ной Таггерт дышал ровно. Он уже был готов к тому, чтобы сбросить свою ношу.

Никто не видел, как это случилось. В жаркий день в разгаре лета по пляжу не прогуливаются туристы. Те, кто видел это из города Шарлотта-Амали, заметили только ослепительную вспышку, как будто взорвалась магниевая ракета. Сирены завыли только тогда, когда был замечен дым, а потом и огонь на пляже.

К тому времени Фрида и Санни подбегали к остаткам дома Сент-Джон. Они увидели две объятые огнем полуразрушенные стены, разбросанные куски бетона и дымящиеся обломки деревянных балок.

— Молния, мэм, — сказал Санни, поддерживая Фриду, цепляющуюся за его руку. — Какая-то ужасная молния или какой-нибудь…

Она знала, что имел в виду Санни. Она тоже это чувствовала. Ей казалось, что ее жизнь перешла в другие руки, и начиналось что-то ужасное. Санни пытался удержать ее, но она рухнула на колени.

Она снова хотела быть девочкой. Она хотела убежать отсюда, убежать через пляж. Но как только она представила это, ее мозг сыграл с ней злую шутку — дежа вю, — это когда мозг на мгновенье отключается и мысль устремляется прямо в память. Ей показалось, что она когда-то раньше уже бежала по этому пляжу, но тогда она была совсем одна и очень напугана, а впереди не было тех деревьев, к которым можно было бежать, и негде было спрятаться.

ИЗДАНИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ЖУРНАЛА «ПАНОРАМА»

Ричард СЕНФОРД

ЗОВ

РОМАН

МОСКВА

1993

ББК 84.7США

С19

Сенфорд Р.

С19 Зов/Пер. с англ. Бахтиаровой Н. Ю., Муравьевой А. А. М.: Редакция международного журнала «Панорама», 1993, — 160 с.

ISBN 5—7024—085—2

События пронизанного ужасами и мистикой романа «Зов» американского писателя Р. Сенфорда происходят на роскошной вилле в окрестностях живописного озера Тахо на границе Калифорнии и Невады. Молодая супружеская пара оказалась здесь в результате выигранного в ТВ-конкурсе двухнедельного отпуска. Счастливый случай? Нет. Роковая ошибка, которая приводит героев к страшной развязке.

С 4703040000—100 КБ 44–83—92

Ж19(03)—92

ББК 84.7США

ISBN 5—7024—085—2

© Бахтиарова Н. Ю., Муравьева А. А., перевод, 1992.

© Редакция международного журнала «Панорама», оформление, 1993.

Литературно-художественное издание

СЕНФОРД Ричард

ЗОВ

Редактор В. П. Бармин

Художник О. К. Вуколов

Художественный редактор Ю. А. Еремин

Технический редактор В. М. Скитина

Корректор Л. Г. Овчинникова

Сдано в набор 12.03.92. Подп. в печ. 01.02.93. Формат 70Х 108^1/32. Бумага тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 7,00. Усл. кр. — отт. 7, 35. Уч. — изд. л. 9,05. Тираж 65 000 экз. Заказ № 1035. С-100.

Редакция международного журнала «Панорама». 103009, Москва, Пушкинская ул., 23/8.

Книжная фабрика № 1 Министерства печати и информации РФ. 144003, г. Электросталь Московской области, ул. Тевосяна, 25.

Content

Ричард Сенфорд
Зов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог