Джон Моррисси

Хранитель времени

Те из вас, кто читал антологии фэнтези под моей редакцией, помнят Джона Моррисси (1930–2006) автора веселых рассказов о Волшебнике Кедригерне. Некоторые из этих историй, начиная с «Голоса Принцессы», вышли отдельным сборником, но Моррисси написал и много других произведении. Его перу принадлежит эпический цикл в жанре фэнтези «Железный ангел», начинающийся с «Железного меча» («Ironbrand»), а также романы в жанре научной фантастики, в том числе любопытнейшее произведение под названием «Космические особняки» («The Mansions of Space», 1983). Кроме того, Моррисси написал множество рассказов. Тот, что представлен здесь, дает нам возможность тихо погрузиться в мир, созданный этим могущественным чародеем.

Помещение магазина освещал лишь одинокий фонарь. Двое мужчин отбрасывали на пол, прилавки и пустые стены расширяющиеся тени.

Тот мужчина, что был поупитаннее и поменьше ростом — он и держал в руке фонарь, — двинулся вперед. Тень метнулась за ним, а пол заскрипел под немалым весом. Мужчина подставил ящик, взобрался на него и повесил фонарь на торчащий из потолка крюк. Затем спустился и прошагал к прилавку. Там он дунул на стеклянную столешницу, поднял вихрь пыли и дочиста протер поверхность носовым платком.

— Это просто пыль, мистер Белл, — сказал он. — Если вы решите арендовать это помещение, то до вашего прибытия сюда мы наведем порядок, не оставим и пятнышка.

Мужчина повыше ростом ничего не сказал. Фонарь горел позади него на высоте головы, так что лицо его оказалось в тени, и выражения было не разобрать. Плотный мужчина продолжал:

— В нашем городке, мистер Белл, вам лучшего места не найти. На верхнем этаже есть две славные комнатки, где вы сможете поселиться, а вон там, подальше, — большое помещение, в нем можно устроить склад или мастерскую. А на улицу выходит большое окно-витрина, — убедительно рассказывал он.

— Я согласен, мистер Локиер, — сказал высокий мужчина.

— Мудрое решение, мистер Белл. Ни одно помещение в этом городке не могло бы лучше подойти для ювелирной лавки.

— Я не ювелир, мистер Локиер, — поправил его Белл.

Локиер энергично покачал головой и махнул рукой, будто стряхивая на пол свою оплошность.

— Конечно же. Вы часовых дел мастер. Вы же говорили. Простите, мистер Белл.

— Я собираю и чиню хронометры. А не торгую побрякушками.

— Несомненно, вас здесь не хватало, мистер Белл. Вы знаете, если кому-нибудь требуется починить часы, ехать приходится в Бостон? Путь далекий, и часто люди просто зря теряют время.

— Я никогда не теряю времени понапрасну, мистер Локиер.

— Все очень обрадуются, что вы сюда приехали. И вы сами будете довольны. Дела у вас здесь пойдут хорошо, мистер Белл, — сказал мужчина поменьше ростом. Он было замолчал и улыбнулся темному силуэту своего собеседника, но затем продолжил: — У меня есть одни часики, которые я хотел бы вам показать. Когда вы обустроитесь, конечно. Эти часы еще моего деда. Они идеально показывали время почти сто лет, да-да, пока я не уронил их в прошлом году на каменный пол на вокзале, — тут им и пришел конец. Я отнес их к лучшим мастерам Бостона, и там их продержали почти шесть месяцев, но ничего не смогли сделать. Сказали: отремонтировать невозможно.

— Принесите их мне.

— Вы полагаете, что сможете заменить механизм?

— Я починю эти часы, мистер Локиер, — сказал Белл. — Захватите их завтра к себе в офис.

— Обязательно, мистер Белл. Я подготовлю договор аренды, останется только поставить вашу подпись. Рано утром сюда придут мои работники. К концу недели вы сможете уже въехать.

— Я наведу порядок сам и въеду завтра. Просто дайте мне ключи.

Локиер, казалось, был смущен.

— Вот как. У нас всегда действовало правило: не передавать помещение арендатору, пока там не будет безупречно чисто, — сказал он, оглядывая запыленные полки и паутину в углах. — Я понимаю, что вы торопитесь, но мне будет просто неудобно, что мы предоставили вам помещение в ненадлежащем состоянии. Здесь нужно провести большую уборку.

— Я всегда сам убираюсь у себя. Дайте ключи, и завтра днем я смогу открыть двери для клиентов, — ответил высокий.

— У вас это никак не получится, мистер Белл, — ответил собеседник. — Слишком многое нужно сделать.

— Я умею распоряжаться временем наилучшим образом, мистер Локиер. Приходите завтра к шести, и ваши часы будут готовы.

На следующий вечер, за несколько минут до шести часов, Локиер вошел в лавку. Его потрясло то, как все успело измениться за прошедшие сутки. На окнах, стеклянных прилавках, шкафах-витринах не было ни пятнышка. Натертые полы и деревянная отделка так и сверкали. На полках красовалось множество разнообразнейших часов. Некоторые были обыкновенными с виду, другие же — совершенно непохожими на все, что когда-либо доводилось видеть Локиеру.

Белла в лавке не было. Локиер подошел к шкафу-витрине, чтобы поближе рассмотреть выставленные за стеклом часы. В этот миг стукнуло шесть, и Локиера захлестнула смешанная волна самых разных звуков. Крошечные колокольчики звенели, как хрусталь, по которому легонько ударяют ложкой; с низким звоном колоколов и гулким сочным голосом гонгов соперничали чириканье, свист и птичье пение, исполнявшее небольшое попурри. Из множества часов высунулись на свет крошечные фигурки, и каждая из них по-своему отмечала наступление нового часа.

Локиер не мог оторвать взгляда от прыгающего Арлекина, который шестикратно делал сальто всякий раз, когда звенел маленький серебряный колокольчик на верхушке часов. Фигурка была меньше большого пальца, но двигался Арлекин плавно, без резких толчков, вовсе не так, как все фигурки в часах, которые случалось до того видеть Локиеру. На шестом ударе колокольчика Арлекин в последний раз сделал сальто, поклонился и скрылся за ярко раскрашенными дверцами. Они плотно закрылись за ним. Локиер придвинулся к самому стеклу, наклонился, упершись ладонями в колени; его потрясло изящество крошечной фигурки. Он вздрогнул, когда услышал голос часовых дел мастера, и быстро выпрямился.

Белл стоял позади шкафа-витрины.

— Извините, что напугал вас, — сказал высокий мужчина.

— Я наблюдал… это меня просто очаровало, — сказал Локиер и вновь посмотрел на часы. Они спокойно тикали, готовясь ровно через час повторить представление. — Я никогда не видел таких часов, как эти… да и как остальные ваши часы.

— Вам стоит зайти снова, когда пробьет целый час, и посмотреть остальные. Некоторые весьма необычны.

— Должно быть, они очень дорого стоят.

— Некоторые бесценны. Другие стоят не так дорого, как вам может показаться.

Локиер наклонился, чтобы лучше разглядеть часы с Арлекином. Он коснулся стеклянной дверцы своими толстенькими пальцами — жестом совершенно детским, — но тут же смущенно убрал руку. Глядя на Белла, он спросил:

— Сколько же стоят вот эти часы?

— Эти не продаются, мистер Локиер. Мне за них предлагали большие деньги, но я не готов отпустить своего маленького Арлекина.

— Замечательное произведение. Да у вас здесь все замечательное… и вы так быстро все это подготовили! — произнес Локиер с искренней, простодушной улыбкой. — Невероятно, как вы успели столько сделать менее чем за сутки!

— Желаете ли забрать ваши часы, мистер Локиер?

— Но, конечно же, у вас не было времени… — Начавший было подыскивать извинения для мастера, Локиер замолчал, увидев, что Белл достал часы деда — сияющие, будто новые, и протянул их, чтобы владелец мог послушать ход механизма.

Часы тихонько тикали. Локиер взял их, с изумлением оглядел и снова поднес к уху.

— Этими часами смогут пользоваться еще ваши внуки, мистер Локиер. Да и их внуки тоже.

Лицо Локиера помрачнело, но лишь на мгновение.

— Как вам это удалось? Часовщик из Бостона говорил, что часы погибли. Что починить их никто не сможет.

— Не так уж много на свете вещей, которые нельзя починить. Возможно, у меня просто больше опыта, чем у других.

В безмолвном потрясении Локиер перевел взгляд с часов на Белла и лишь спустя какое-то время произнес:

— Они выглядят совсем новыми. Должен признаться, я не думал, что вы их сможете починить.

— Рад был оказать вам услугу, мистер Локиер.

Невысокий мужчина вновь посмотрел на часы, поднес их к уху и изумленно покачал головой. Затем положил часы в карман жилета и стал доставать бумажник:

— Сколько с меня причитается?

Белл поднял руку, останавливая его:

— Бесплатно.

— Но вы, должно быть, потратили на это много времени и сил.

— Я никогда не беру плату с первого посетителя.

— Вы очень щедры. — Локиер поглядел на полки, тянувшиеся за шкафом-витриной. — Возможно… Вы сказали, что некоторые из ваших часов стоят не слишком дорого, и, может быть… Я уверен, что мою жену порадовали бы хорошие каминные часы.

— Тогда мы подыщем то, что ей понравится, — сказал Белл.

Он медленно прошел вдоль полок, вернулся немного назад и наконец остановился. Он снял с полки часы, закрепленные на серебряном цилиндре, украшенном художественной эмалью; миниатюра изображала лебедей на лесном озере. Белл поставил часы на прилавок. Часы молчали, стрелки стояли на месте, показывая без одной минуты двенадцать.

— Часы ожидают надлежащего владельца, — пояснил часовщик.

Он тронул что-то на задней стороне часов, и они затикали. Когда стрелки встретились на двенадцати, цилиндр открылся и под приятную мелодию появилась маленькая темноволосая балерина. Она поклонилась и начала танцевать. Локиер пораженно глядел на фигурку; он не отрывал от нее взгляда весь танец, едва слышно произнося лишь одно слово: «Антуанетта».

С последним ударом часов крошечная балерина удалилась и цилиндр закрылся. Еще мгновение Локиер смотрел на эти часы, а затем потер глаза и повернулся к Беллу.

— Что-то сверхъестественное, — сказал он глухим и немного хриплым голосом. — У нас была дочь. Она любила танцевать. Мы надеялись, что она станет балериной, но этому было не суждено случиться. Два года назад она умерла от воспаления легких.

— Очень вам соболезную, мистер Локиер. Надеюсь, что не причинил вам боли.

— Нет, что вы… Нет же, мистер Белл. Эта маленькая танцовщица — вылитая Антуанетта. Как раз такой она была в тот год, когда мы ее потеряли.

— Значит, ваша дочка к вам возвращается. Каждый час, когда будут бить часы, она будет по-прежнему танцевать для вас.

— Моя жена так обрадуется, — сказал Локиер, не сводя глаз с часов. Он говорил тоном человека, высказывающего вслух свои сокровенные мысли. — Она так и не пришла в себя после этой утраты. Теперь она почти не выходит из дому. Но эти часы… понимаю, они, должно быть, очень дорогие, но я постараюсь найти возможность за них заплатить.

Белл назвал цену. Локиер посмотрел на него, разинув рот, и наконец воскликнул:

— Но это же просто смешно! Вы бы могли продать эти часы в сто раз дороже!

— Я предпочитаю продать их вам и именно за такую цену, ни больше и ни меньше. Итак, вы их берете?

— Беру!

— Значит, они ваши, — сказал часовщик. Он снова что-то покрутил на задней стороне часов, так что стрелки встали на точное время, а потом взял часы и передал Локиеру. — Теперь время установлено. Больше настраивать ничего не потребуется. Надеюсь, что эти часы будут радовать и вас, и вашу жену.

— Конечно же. Спасибо вам, мистер Белл, — сказал Локиер, отходя от прилавка спиной вперед. В руках он, как младенца, держал часы.

Лавка часовщика скоро стала местной достопримечательностью. На улице возле витрины собирались толпы детей и зевак, желающих увидеть повторявшееся каждый час зрелище. Посетителей шло все больше: некоторые несли часы на ремонт или желали настроить, а некоторые приходили купить те хронометры, которые Белл продавал по очень скромной цене. Все заходившие в лавку задерживались надолго, очарованные великолепными произведениями, стоявшими в витринах и на полках.

Локиер стал постоянным посетителем. Он показывался в лавке хотя бы раз в неделю, а обычно — чаще, чтобы доложить о том, как потрясающе точно идут часы его деда, и чтобы поблагодарить Белла за часы с балериной, а затем еще посмотреть на самые новые работы мастера. Локиер благоговейно восхищался тем, как быстро часовщик создает эти чудесные механизмы. Каждую неделю появлялось что-то новое.

В конце года, когда в дождливый день в лавку зашел Локиер, Белл как раз ставил в витрину новые часы. Увидев Локиера, часовщик улыбнулся, поставил часы на стеклянный прилавок и гостеприимным жестом пригласил гостя взглянуть на них.

— Не хотите ли посмотреть, как они работают? — спросил мастер.

— О да, мистер Белл, — с энтузиазмом ответил Локиер, повесил зонтик на крючок возле входа и подошел к витрине.

Он увидел перед собой темный шар размером примерно с пушечное ядро. Шар казался хрустальным, и был он темно-синего цвета, почти черного. Наверху прозрачного хрусталя располагались маленькие часы — белые с позолотой, размером не больше кулачка младенца. Стрелки стояли на месте, показывая без одной минуты двенадцать.

Локиер всматривался в хрусталь, но не мог разглядеть внутри ничего, кроме темноты. Часы были изысканной работы, хрусталь безупречный, но все же казалось, что этот хронометр до обидного прост. Особенно если вспомнить, что сделал его мастер, создавший такие хитроумные и изящные механизмы, как те, что стояли на полках в лавке.

Будто прочтя мысли Локиера, Белл сказал:

— Эти часы не так просты, как кажутся.

Локиер, смутившись, поднял глаза. Белл улыбнулся и запустил часовой механизм.

Локиеру показалось, что в то мгновение, когда стрелки встретились, темнота внутри хрусталя как-то смягчилась. Часы начали бить двенадцать, и при первом ударе в центре шара появился свет. С каждым ударом внутри хрустальной сферы зажигались новые огни, она становилась все ярче и ярче, Огоньки по краям вращались вокруг центрального, самого яркого. Некоторые из них также были окружены искрами, крошечными, как булавочные головки; и все это кружилось на ярко-голубом фоне, наполнявшем теперь сферу. Безмолвные и невозмутимые светящиеся точки чинной процессией двигались вокруг ослепительного центра. Совершив девять оборотов, огоньки начали тускнеть, темнота — сгущаться. После завершения двенадцатого круга осталось лишь бледное свечение в середине хрустального шара. Внезапно оно прекратилось, и внутри наступила темнота.

— Великолепно! Да это же… Вселенная! — выпалил Локиер.

— Лишь модель одной ее небольшой части, — ответил Белл, осторожно поднял часы и убрал их в футляр.

— Невероятно, мистер Белл! Невероятно. Эти огоньки… и как они двигаются… как вы это сделали?

— У меня есть свои секреты, думаю, наблюдать за работой этих часов вам доставило удовольствие. Завтра их у меня уже не будет.

— И вы и правда их продаете? У кого только хватило денег на такое… — Локиер внезапно замолчал и смутился еще более: дела Белла касаются только его самого. Если он и берет за свои произведения меньше, чем они стоят, это ему, похоже, совсем не в тягость.

— Плату я взял вполне соответствующую. А женщина, которая заказала эти необычные часы для мужа, вполне может позволить себе такие траты.

— Саттерленд! Это могла быть только Элизабет Саттерленд! — воскликнул Локиер. Белл кивнул, но ничего не сказал, и Локиер продолжал: — Может, мне не стоит этого говорить, но мне больно, мистер Белл, мне очень больно думать, что такой шедевр, как эти часы, окажется в руках такого человека, как Пол Саттерленд. Он их не заслуживает.

— Миссис Саттерленд так не считает.

— Элизабет его сто раз прощала, снова пускала в дом, после того как он делал такие вещи… — Локиер усилием воли заставил себя замолчать. Его свирепый жест застыл в воздухе, а сам мужчина покраснел и уставился на темный шар.

— Возможно, она его любит, мистер Локиер.

— В таком случае она глупа. Не в моих привычках лезть в чужие дела, но я не могу не слышать того, что вокруг поговаривают. Если из всего того, что рассказывают про Пола Саттерленда и компанию его дружков, хотя бы малая часть — правда, то Элизабет давно уже пора с ним расстаться.

— Бывает, всё исправляется к лучшему, мистер Локиер. Люди меняются.

Локиер горько проговорил:

— Некоторые и правда меняются. С Саттерлендом я знаком и знаю, что он-то никогда не изменится, доживи хоть до ста лет.

— Мы должны надеяться.

Локиер сердито кивнул и пошел к двери. Он уже взял свой зонт, положил руку на дверную ручку, но потом повернулся к Беллу:

— Послушайте, мистер Белл. Простите меня. У меня нет никакою права говорить то, что я тут сказал. Просто я на мгновение очень разозлился. Элизабет — моя старая приятельница. В городе ее многие уважают.

— Не волнуйтесь, ничего страшного, мистер Локиер.

— Да нет же. Тут как раз есть причина волноваться. Это меня и тревожит. Саттерленд жесток с женой и детьми. Со слугами обращается зверски. И думать о том, как она дарит ему нечто настолько изысканное… — Он только махнул рукой от досады.

— Как я уже сказал, нам нужно надеяться. Возможно, этот подарок на годовщину свадьбы станет поворотным моментом в отношениях четы Саттерленд.

Ближе к вечеру в магазин пришла миссис Саттерленд. Это была очень красивая женщина. Черты ее лица почти не тронуло время, густые темно-рыжие волосы сияли. Но годы несчастливой жизни оставили на ней иную печать. Держалась она холодно и официально, а некая натянутость, звучащая в голосе, мешала завести с миссис Саттерленд беседу и сводила общение к самым банальным, обязательным фразам.

При виде часов она будто переменилась. Дама откинула вуаль и с неподдельным восторгом стала рассматривать движение крошечных миров внутри сферы. Когда остатки света погасли, она тут же повернулась к часовщику. Глаза ее горели, лицо оживилось.

— Мистер Белл, это чудо! Никогда не видела ничего подобного. Муж будет просто потрясен! — восторженно произнесла она.

— Приятно видеть, что вы так довольны, миссис Саттерленд.

— Я очень рада. Ваша работа превзошла все мои ожидания, мистер Белл. — Она положила руки в дорогих перчатках на хрустальный шар и заглянула в его темные глубины. Пока она смотрела туда, выражение ее лица мрачнело и на лицо тенью ложилась тревога. Когда миссис Саттерленд вновь обратилась к часовщику, в ее манерах чувствовалась привычная холодность.

— Если случится так, что эти часы будут повреждены, мистер Белл, — сказала женщина, — нет, мы, конечно, будем как можно осторожнее обращаться с этим хрупким механизмом, но ведь дети и слуги бывают так неловки… и если с часами произойдет такая неприятность…

— Я починю их.

В этом городе, как и в любом другом, обитало некоторое число бездельников и прожигателей жизни. Многие из них часто приходили наблюдать полуденный бой часов в витрине лавки Белла, но ничего не приобретали, поскольку люди этого сорта не думают о других и превыше всего ставят собственное удовольствие. Почти через год с того дня, как Белл открыл свою лавку, к нему явился один из таких праздношатающихся типов: за счет часовщика он намеревался позабавиться.

Фамилия его была Монсон, и такого рода забавы были ему по вкусу. Это был статный, румяный молодой человек с правильными чертами лица; держался он уверенно, одевался хорошо, говорил правильно. Он принадлежал к знатному и богатому роду, но сам не выказывал никаких признаков усердия и вовсе не тревожился о своей репутации. Однажды утром он пришел в магазин, провел там четверть часа, рассматривая выставленный в витринах товар, а потом обратился к Беллу и представился.

— Говорят, что вы чините сломанные часы, — произнес он.

— Да, это так.

— Я слышал, вы можете починить любые часы, как бы сильно они ни были повреждены.

— Люди остаются довольны моей работой. Может быть, они немного преувеличивают.

— Ну, если вы действительно такой мастер, как рассказывают, у меня для вас есть небольшая работа. Для человека с вашими способностями это будет пара пустяков.

Монсон вытащил из кармана грязный носовой платок, положил его на прилавок и развернул. Внутри оказалась куча шестеренок, пружинок, маленьких металлических обломков, треснутый циферблат и согнутый, весь во вмятинах корпус от часов. Все это было облеплено засохшей грязью, а корпус часов покрывали глубокие царапины. Белл ничего не сказал, и тогда Монсон спросил:

— Что, вам это будет не под силу, да? — и с кротким видом улыбнулся.

— Возможно, и под силу, мистер Монсон, — ответил Белл.

От такого спокойного ответа улыбка стала улетучиваться с лица Монсона, но он тут же взял себя в руки.

— Они выскользнули у меня из рук и выкатились на мостовую. И их втоптала в грязь лошадь, а потом по ним прокатились еще и колеса кареты. Я думал, что починить их невозможно, но для меня эти часы связаны с нежными воспоминаниями, поэтому я и сохранил то, что от них осталось. Потом я стал слышать от всех в нашем городе похвалы в ваш адрес и сказал, что отнесу к вам эти часы. Да и у вас будет возможность показать, на что вы в действительности способны.

По его улыбке можно было понять, что он насмешливо бросает вызов.

— Приходите завтра, в четыре, — сказал Белл, забрав платок с деталями.

— Так скоро, мистер Белл? Ну и быстро же вы работаете.

— Я не растрачиваю время понапрасну — ни свое, ни чужое, — ответил Белл.

Монсон ушел, и, когда он присоединился к приятелям, поджидавшим его снаружи, они смеялись так, что было слышно и внутри лавки. На следующий день в назначенный час в лавку явились все трое. Присутствовали и еще три человека, все хорошо одетые и в бодром расположении духа, — они пришли несколькими минутами раньше. Они присоединились к компании Монсона, когда он поздоровался с часовщиком, положил ладони на одну из стеклянных витрин и наглым тоном сказал:

— Будьте любезны, мои часы, мистер Белл.

— Вот ваши часы, мистер Монсон, — сказал часовщик. Он положил на стекло коробочку и открыл ее. Внутри лежал белый платок без единого пятнышка — и, как свидетельствовала вышитая монограмма, это был платок Монсона. Белл развернул платок, и внутри оказались часы в отличном состоянии. Стрелки показывали четыре часа две минуты.

— Нет-нет, мистер Белл. Вы, должно быть, неправильно меня поняли. Я хочу получить мои собственные часы, а не какие-то другие взамен, — отрицательно мотая головой, ответил Монсон.

— Это и есть ваши часы.

Монсон взял часы и осмотрел их с обеих сторон. Через некоторое время он произнес:

— Возможно, они в корпусе от моих часов… или это тот самый корпус, или чертовски ловко сделанная с него копия… но даже если корпус и от моих часов, то все остальное… — Он положил часы и выразительно покачал головой. — Я не давал вам разрешения заменять механизм, я хотел, чтобы вы их починили, и вы сказали, что сделаете это.

— Я лишь добавил недостающие детали, — сказал Белл. — Я починил ваши часы, мистер Монсон.

— Никто не смог бы починить те часы, — решительно произнес Монсон. — Я же дал вам просто кучу лома.

— Это верно. Тем не менее часы я починил. Вы желаете их получить, мистер Монсон?

— Конечно же. Это ведь мои часы, да? Вы сами это сказали. Только если вы потребуете за ремонт заоблачную цену, то лучше бы вам еще раз об этом подумать. Со мной такие штучки не пройдут.

Белл назвал плату за ремонт. Те, кто пришел с Монсоном, с усмешкой переглянулись. Один из них засмеялся. Непонятно, что именно их позабавило: Монсон, Белл или же вся ситуация, которой они стали свидетелями, — но Монсон, похоже, не разделял их чувств. Он достал из кармана монеты и бросил их на стеклянную витрину. Потом взял часы, развернулся и, не произнося ни слова, вышел на улицу.

На той же неделе двое из тех, что приходили вместе с Монсоном, вновь явились в лавку. Они внимательно и с критическим видом осмотрели выставленный товар и наконец сообщили Беллу, что намерены купить часы для своего номера-клуба в местной гостинице. И что ни на полках, ни в витрине нет точно таких часов, как им хотелось бы, но три экземпляра более-менее могли бы их устроить, если цена окажется приемлемой. Они указали на выбранные часы, а когда Белл назвал цены, посетители раскрыли рты от изумления.

— Что вы хотите сказать такими ценами? — спросил один из них. — Да ни один человек во всем городе не может себе позволить отдать такие деньги за часы!

— Я слышал, что если человек вам нравится, то вы продаете ему часы почти за бесценок. Так чем же мы плохи, что вы столько с нас просите? Или мы выглядим дураками? — сердито спросил второй.

— Цены в моей лавке могут сильно различаться, — сказал Белл. — Вы видели, как немного я взял с вашего друга.

— Ну что же, тогда и с нами нужно обойтись так же, если не хотите накликать беду на свою голову, — сказал второй.

Белл ответил не сразу. Будто не расслышав угрозы в свой адрес или решив ее проигнорировать, он сказал:

— Джентльмены, вы выбрали три самых дорогих экземпляра в лавке. У меня есть другие часы, которые стоят намного меньше.

— Если бы нам нужна была дешевка, то мы пошли бы в простой магазин. Мы готовы заплатить достойную цену за отлично сделанные часы, но одурачить себя не позволим.

— Возможно, я смогу вам показать кое-что еще. Выбранные вами часы слишком хрупкие, а у меня найдутся другие, более подходящие для мужского клуба, — сказал Белл.

Посетители еще немного поспорили, но их смягчили слова Белла, принятые за извинения. Мастер сходил в комнату, где у него был склад, и принес несколько часов в крепких на вид корпусах из меди и полированного красного дерева. Бой у них был звучный и раскатистый, и стоили они до смешного мало. Посетители осмотрели часы и выбрали те, что пришлись им по вкусу. Но даже тогда, когда Белл осторожно упаковывал товар в коробку, один из пришедших тоскливо поглядывал на те часы, которые они присмотрели вначале.

— А мне все равно больше нравятся вон те часы с маленьким акробатом. Не могли бы вы снизить цену? — спросил он.

— Я ставлю цены очень тщательно, джентльмены. Идти на уступки для меня неприемлемо.

— А как действует этот акробат? — спросил другой посетитель. — Вот что мне интересно. Не вижу ни одной проволочки.

— Да я тоже не вижу проволоки. Чтоб мне провалиться, если я понимаю, как двигаются эти маленькие человечки. В чем ваш секрет, Белл?

Белл улыбнулся, но ничего не сказал.

— Возможно, нам и правда лучше подойдут добрые крепкие часы, как мы купили, а не что-то вот в таком духе. Они любопытны, но долго не продержатся, как только в клубе станет оживленно, — сказал один из пришедших.

Второй рассмеялся и добавил:

— Да и добрые крепкие часы вроде этих могут долго не выдержать. Что скажете, Белл: если эти часы кто-нибудь швырнет о стену, они будут показывать точное время, а?

— Если с этими часами что-то случится, приходите ко мне, — ответил Белл.

Элизабет Саттерленд снова пришла в лавку часовщика весной. Белл стоял у входа, поджидая ее, и, когда карета подъехала поближе, Элизабет махнула ему рукой. В лавку она вошла легким шагом, будто юная девушка, откинула вуаль, осмотрела полки и повернулась к Беллу, сияя улыбкой:

— Я пришла как раз вовремя, мистер Белл: у вас на полках столько новых произведений! — воскликнула она.

— Я надеюсь, часы, которые вы приобрели в прошлом году, работают исправно?

— Они не отстали ни на секунду. И такое удовольствие на них смотреть. Кажется, что всякий раз, когда они бьют, что-то происходит немного иначе. Дети от них в восторге, и мистер Саттерленд просто очарован. Он все время говорит, что собирается к вам заглянуть, чтобы сказать, как радуют его эти часы.

— Буду с нетерпением ждать его визита, миссис Саттерленд.

— Ну, надеюсь, он скоро до вас доберется. Но он в последнее время кажется таким уставшим.

— В наше время приходится много работать, — сказал Белл, сопровождая миссис Саттерленд к прилавку и усаживая на стул.

— Да нет, он не изможден непосильной работой. Похоже, он просто устал. Кажется, что за последние несколько месяцев он стал намного старше, — сказала она, устремив взгляд на верхние полки.

Белл не ответил. Он посмотрел на те часы, которые привлекли ее внимание, снял их с полки и поставил на прилавок. Элизабет наклонилась, рассмотрела их, а потом повернулась к Беллу, улыбаясь, будто в предвкушении:

— Какая милая картина, мистер Белл. Все так спокойно. Не могу себе представить, что я увижу, когда часы будут бить.

Стрелки показывали без двух минут три. Циферблат располагался в золотом куполе, висевшем над лесным пейзажем, в котором тихий пруд окружали ивы. Посредине пруда плыла лодочка размером с детский мизинец. В ней сидела, закинув в воду удочку, фигурка в соломенной шляпе. Кругом царило спокойствие. При первом ударе курантов рыбак вытащил крошечную рыбку, снял ее с крючка и снова забросил удочку; с каждым ударом часов он вытаскивал по рыбешке. Когда на дне лодки, хлопая хвостами, трепыхались уже три рыбы, рыбак поднял их и бросил обратно в воду. По воде разошлись круги, затем она вновь стала безмятежной, а рыбак сел обратно, надвинул шляпу, закрывая глаза от лучей заходящего солнца, закинул удочку и продолжил ловить рыбу.

Миссис Саттерленд захлопала в ладоши, переполненная детским восторгом.

— Это же чудесно, мистер Белл! — воскликнула она.

— Благодарю вас, миссис Саттерленд, — сказал он и вернул часы на полку. — Не желаете ли посмотреть что-нибудь еще?

— Мне они все нравятся, мистер Белл, но я пришла подыскать что-нибудь в подарок на день рождения моей матери.

— Вы хотели бы что-то конкретное?

— Я надеялась, что у вас, возможно, найдутся еще одни часы вроде тех, что я покупала для мужа.

— Увы, это не так. Каждые часы неповторимы, — ответил Белл. — Хотя, дайте подумать… возможно, у меня найдется нечто более подходящее.

Часовщик окинул полки внимательным, неторопливым взглядом, затем осмотрел содержимое шкафа-витрины. Некоторое время он стоял, нахмурившись и прижав палец к губам, потом извинился и ушел в мастерскую. Через несколько минут он вернулся, неся изящную белую вазу, в которой стояло двенадцать нераспустившихся роз.

— И это часы, мистер Белл? — спросила Элизабет.

Он кивнул, указав на небольшой циферблат у основания вазы: стрелки показывали без минуты двенадцать. Белл запустил механизм и поставил часы перед миссис Саттерленд. Часы стали бить, и с каждым ударом распускался один бутон, а воздух наполняло благоухание. Оно чувствовалось все сильнее и сильнее. Элизабет тихо вскрикнула от удивления и восторга.

— Ах, мистер Белл, да это как раз то, что мне нужно! — сказала она, когда распустился последний бутон. — Мама обожает розы! Для нее невозможно найти лучшего подарка, чем этот.

— Я доделал эти часы только вчера, миссис Саттерленд.

— Как раз маме ко дню рождения!

— Как раз вовремя, как оказалось, — ответил Белл.

В конце лета Пол Саттерленд тихо умер у себя дома. Ему было сорок с небольшим, и ничто не говорило о том, что он был болен, однако в последние месяцы жизни он превратился в морщинистого седовласого старика, иссохшего телом и слабого разумом. Вдова искренне скорбела по нему, но многие жители города считали, что освободиться от супруга было для нее большой удачей.

Осенью, в темный и дождливый день, по безлюдным улицам в лавку Белла пришли Монсон и двое его друзей. Они принесли сломанные часы — те самые, которые здесь покупали. Монсон поставил часы на прилавок и шагнул назад, посмеиваясь. Приятели тоже захихикали, когда он указал на разбитый циферблат.

— Один из наших ребят воображает себя безупречно метким, Белл. Сколько времени вам потребуется, чтобы починить эти часы? — спросил он.

Белл взял часы и осмотрел их со всех сторон. Его лицо приняло суровое выражение.

— Так сколько вам нужно времени? Они нам нужны завтра. Вы же быстро работаете, верно? — сказал один из приятелей, с ухмылкой поглядывая на остальных.

— Сложновато для вас, да, Белл? — спросил Монсон. — Если вы не можете их починить, мы купим взамен другие. На этот раз из тех, хитроумных, одну из особых моделей, — добавил он, указав рукой в сторону полок.

— Эти часы не продаются, — сказал Белл.

— Какой же вы бездарный предприниматель, Белл. Вы не хотите продать ваш самый лучший товар, а когда все же решаете это сделать, то просите сумасшедшие деньги.

— А он достаточно зарабатывает на том, что продает богатым дамам. Не так ли, Белл? — спросил один из приятелей Монсона.

— Да, и что это происходит между вами и Лиз Саттерленд? — спросил Монсон. — Поговаривают, она у вас много времени проводит. Вам о ней не стоит и думать, вы слышите меня, Белл?

— Уйдите из лавки, — сказал Белл.

— Уйти? Мы же ваши клиенты, Белл. Вы торгуете, и вам положено обходиться с нами почтительно. Мы хотим посмотреть эти ваши драгоценные часы, все сокровища якобы не для продажи, которые вы тут приберегли, а ваше дело показать нам то, что мы попросим.

— Уйдите из лавки, — повторил Белл, и голос его был таким же ровным, как и прежде.

Он поставил разбитые часы на прилавок и шагнул в сторону компании.

— Как насчет вот этих? — спросил Монсон, быстро подошел к полкам и взял в руки произведение из фарфора, золота и металла, с яркой эмалью; часы украшала стоявшая навытяжку нарядная фигурка караульного в форме. — А теперь только ничем меня не разозлите, Белл, а то я их могу уронить.

Белл ответил спокойным, ледяным голосом:

— Поставьте часы на место и уйдите из лавки.

Монсон посмотрел на дружков и ухмыльнулся. Он резко вскрикнул: «Упс! Осторожнее!» — и, громко хохоча, притворился, что роняет часы. Фигурку часового встряхнуло, и она вылетела на пол. Монсон торопливо поставил часы обратно на полку.

— Я не нарочно. А вам, Белл, всего-то и нужно было, что попридержать язык. Мы не собирались вам ничем вредить.

— Вы, безусловно, собирались вредить. И добились задуманного.

Атмосфера в магазине мгновенно переменилась. Белл словно навис над троими посетителями, а они — пусть каждый и был на несколько лет моложе часовщика, да и более крепкого, чем он, телосложения — так и отпрянули от него. Белл наклонился, очень бережно поднял упавшую фигурку и поднес ее к глазам.

— Вы сможете ее починить, Белл, — сказал один из приятелей.

— Да вы же запросто чините такие вещи, — согласился другой. — Мы же не человека ранили.

— О часах, которые мы принесли, можете не беспокоиться. Это была шутка. Просто шутка, — добавил первый.

Монсон шагнул вперед, дерзко выпятив челюсть. Он заговорил неестественным голосом, очень громко:

— Минуточку. Белл может наши часы отремонтировать, и у него нет никаких причин отказываться от работы. Если я и нанес какой-то ущерб — настоящий ущерб, — то готов за это заплатить, если, конечно, мне назовут разумную сумму. Нам не за что извиняться. Мы заплатим — и точка.

Белл оторвал взгляд от сломанной фигурки, лежавшей у него на ладони.

— Я рассчитаю, какой будет подобающая плата, — сказал он.

Об исчезновении Остина Монсона и двоих его приятелей несколько месяцев ходили всевозможные слухи и многочисленные догадки. День-два в центре внимания были одни объяснения происшедшего — от нелепейших до самых мрачных, — а затем их сменяли новые версии. Но время шло, интерес угасал, и вскоре о троих пропавших судачили только их друзья.

За тот год, который прошел с того памятного случая, круг клиентов Белла значительно вырос; его покупателями стали почти все жители города. Даже самые бедные семейства имели возможность по средствам приобрести часы из его лавки. И все часы его работы, сколько бы они ни стоили, простыми были или изысканными, безупречно показывали время. Ни один покупатель не остался недовольным.

Белл вежливо встречал и постоянных клиентов, и случайно зашедших в лавку посетителей, всегда демонстрировал гостям какой-нибудь совершенно новый хронометр искусной работы. Локиер и его жена заходили к нему каждую неделю, и Белл неизменно показывал им новые часы — все более хитроумно устроенные, иногда казавшиеся просто волшебными. Когда часы били, можно было увидеть, как взлетают птицы, или выпрыгивают из миниатюрного моря дельфины, или вылетают с разрушенной колокольни летучие мыши; дровосеки валили деревья, фигуристы неслись вперед, кружились и выписывали замысловатые пируэты; жонглеры подбрасывали и ловили булавы размером меньше рисового зернышка, лучники выстреливали почти что невидимыми стрелами в мишени величиной с ноготок; матрос плясал под волынку, в исступлении вертелся дервиш, величественная пара спокойно вальсировала под музыку, исполняемую квинтетом музыкантов в завитых париках. И ни одна фигура не двигалась механически или неловко — все казалось плавным и естественным; и не видно было никакой проволоки, никаких рычагов — только изящные, отточенные движения, раз за разом четко повторявшиеся.

Казалось, что часы у Белла продаются, едва он успевает их сделать. Даже те, что были «не для продажи», куда-то исчезали, и их место занимали новые. Лишь немногие часы стояли в магазине постоянно. По-прежнему стоял на полке хронометр с маленьким Арлекином, акробатические трюки которого очаровали Локиера в день его первого визита в лавку. Огнедышащий дракон, охранявший золото, драгоценные камни и скелеты в доспехах, все так же лежал в углу витрины, каждый час выгибая спину, к ужасу и восторгу ребятишек. И стоял на своем месте аккуратный павильончик из фарфора и золота, и на металле были полосы синей и красной эмали, и перед зданием каждый час маршировал туда-сюда караульный в форме, а темп ему задавали трубач и барабанщик; Локиер помнил, что эти часы тоже были в магазине всегда — ну по меньшей мере год.

В праздники в магазине Белла была толпа и настроение царило оживленное и веселое. Те немногие горожане, у которых еще не было часов работы Белла, наконец-то решались на покупку, а остальные желали сделать особенный подарок родным или друзьям. Никто не знал, как у него это получается, но Белл успевал удовлетворить возросший спрос и даже сделал великолепнейшие новые часы в виде освещенного собора, на ступенях которого хор пел гимны, а над шпилями витали ангелы. За три дня до Рождества Белл поставил эти часы в витрине, и каждый прохожий останавливался полюбоваться.

Когда наступил Новый год — а дни стояли холодные и темные, — настроение в городке переменилось. Никто не ругал ни Белла, ни его работу, никто не жаловался на цены — но теперь магазин часто пустовал, и по два-три дня в нем не было ни единого покупателя. Правда, как и раньше, регулярно заходила чета Локиер. Они иногда брали с собой и крошечную дочку. Белл держался с ними в своей прежней манере; супруги не слышали от него ни одной жалобы, но все же чувствовали какую-то перемену. В чем она заключалась, объяснить друг другу они не могли.

В клубе, где все так же собирались приятели Монсона, начали ходить новые слухи. Здесь пили, размышляли и, не имея других поводов пораскинуть мозгами, то и дело возвращались к исчезновению друзей, которому так и не было никаких объяснений. Как это бывает со сплетнями, сочиняемые истории обретали собственную жизнь, переплетались одна с другой и преувеличения подтверждались вымыслами и доказывались враками. Через некоторое время компания из клуба глубоко уверилась в правдивости собственных домыслов.

Виновен Белл, говорили сплетники. Зачем ему это делать? Да от зависти, конечно. Это же понятно всем, кому известны факты. Монсон его разоблачил, выставил на посмешище. Этот нелепый часовщик счел, что тоже может претендовать на ласки вдовы, — да разве можно себе представить, что такая женщина выйдет за лавочника, вот умора! — и, узнав, что она предпочла Монсона, Белл от зависти и ревности потерял голову. Монсон его поставил на место, и часовщик жаждал отомстить. Это очевидно. Непонятным оставалось только то, что именно сделал Белл с соперником и почему расправа не обошла стороной и его двоих приятелей. Белл достаточно коварен, чтобы скрыть улики, которые могли бы его выдать; в его уме и проницательности никто не сомневается, но это еще вернее доказывает, что преступник именно он. Это понимает всякий разумный человек, и часовщика надо отдать под суд!..

Сперва горожане смеялись над этими бреднями, учитывая, из какого источника они происходят и какие мотивы их, скорее всего, вызвали. Но жители раз за разом выслушивали одно и то же, и спустя некоторое время крошечное зерно чего-то — не то чтобы сомнений, но, пожалуй, какой-то вынужденной и смутной неуверенности — пустило корни в их сознании. То, о чем говорят так часто и так искренне, не может не иметь под собой вообще никаких основании, убеждали они себя. Нет, они не верили ни единому слову, но ведь Белл был человек непостижимый, и этого никто не отрицал. Откуда он родом и зачем приехал в этот город? Каким образом ему, столь беспорядочно устанавливавшему цены на свой товар, удавалось не только не разориться, но и вполне благополучно вести дела? Кто покупал самые дорогие часы и что происходило с товаром, не предназначенным для продажи, но тем не менее исчезавшим с полок? Как удавалось одному человеку быстро и безупречно производить столь тонкие и точные механизмы и при этом собирать и крепкие, удобные часы, продававшиеся в его лавке по самым доступным ценам? И если Монсон и его друзья и вправду в день своего исчезновения сказали знакомым, что идут к часовщику, тогда часовщик должен объяснить горожанам, в чем дело. Никакое мастерство и даже гений не освобождает человека от суда общественности, говорили добропорядочные граждане. А с приближением весны сплетни становились все гуще, вопросы все целенаправленнее. Загадка требовала разрешения.

Однажды вечером, когда лавка уже закрылась, а на улицах никого не было, в дверь черного входа постучал Локиер. Белл находился в мастерской, как и почти всегда по вечерам; дверь он открыл спустя некоторое время.

— Мистер Белл, вам следует позаботиться о вашей безопасности, — сказал Локиер без всяких предисловий, как только открылась дверь.

— Мне не требуется защита, — ответил Белл.

— Нет, требуется, — настоятельно произнес Локиер. — Вы же наверняка знаете, какие истории рассказывают у нас в городе.

— Да, я слышал эти бредовые слухи, — признал Белл.

— Мы-то с вами знаем, что это все глупости, но вот другие горожане начинают верить сплетням. Обсуждают уже, не прийти ли к вам в лавку и не потребовать ли объяснений в отношении исчезновения Монсона.

— Моя лавка открыта в обычные часы, — невозмутимо ответил Белл. — Я всегда готов ответить на разумные вопросы. Не лучше ли вам будет войти, мистер Локиер?

— Нет-нет, я не могу, — проговорил Локиер, попятившись. — Но вам нужно что-то предпринять для вашей безопасности. За этим стоят дружки Монсона, а они хотят с вами расправиться. Они могут сломать дверь и ворваться к вам ночью.

— И что, горожане позволят это сделать?

Локиер замялся, а потом извиняющимся тоном ответил:

— Никто не хочет, чтобы с вами случилась какая-нибудь неприятность. Но дружки Монсона всех сбили с толку. Они пользуются в городе большим влиянием — ну по крайней мере некоторые из них… А жители слышали уже столько россказней, что не знают, чему верить. Они совсем запутались.

— То есть я должен опасаться нападения толпы, не признающей никаких законов.

— Боюсь, дело именно так и обстоит. Вам нужно защитить себя.

— Я это сделаю, мистер Локиер, — сказал Белл и закрыл дверь.

Локиер услышал, как часовщик задвинул засов.

Они пришли в лавку в ту же ночь, и было их одиннадцать человек. Остальные поджидали снаружи, у парадного и черного входов. Все они уже бывали здесь раньше; одни покупали у часовщика товар, другие заходили посмотреть, как бьют часы в лавке, или просто разглядывали витрины. Вожаками были те трое, что приходили в лавку вместе с Монсоном, когда тот забирал часы после ремонта. Остальные стояли молча.

— Мы пришли сюда, чтобы узнать, что ты сделал с нашими друзьями, Белл. Мы не уйдем, пока не получим ясного ответа, — заявил один из вожаков, вставший прямо перед часовщиком.

— Почему вы меня в этом обвиняете? — спросил Белл, спокойно глядя на него сверху вниз.

— Они говорили, что идут сюда. Мы все это слышали. И больше их никто не видел. Ты в ответе за их исчезновение, ясно?

— Просто признайся, Белл. Мы заставим тебя рассказать все, если ты вынудишь нас так с тобой поступить, — сказал еще один.

Он поднял трость и постучал ею по стеклу шкафа-витрины.

— Мы здесь у тебя все можем расколошматить, и тебя в том числе, — сказал первый. — А теперь ты расскажешь нам, что сделал с нашими друзьями.

Белл посмотрел на него, потом на типа с тростью, потом на всех остальных, кого было видно. Он поднял руку и указал на дверь:

— Лучше всего будет, если вы покинете лавку.

— Для тебя это, несомненно, будет лучше. Но мы не уйдем, — сказал первый, и несколько других под давлением свирепого взгляда товарища пробормотали, что полностью с ним согласны.

— Не пытайся нас обмануть, Белл. Ты и так слишком долго дурачил весь город. Отвечай нам, а не то худо будет, — сказал второй.

Он размахнулся тростью, ударил по стеклу, и оно треснуло.

И тут совершенно неожиданно, ровно в девять минут второго, все часы в лавке начали бить. В унисон. Низкие голоса гонгов и хрустальный перезвон колокольчиков, звучные колокола и крошечные трубы, музыка, птичье пение и гвалт, в котором уже не различить было отдельного стука, звона и бренчания, — все это смешалось и накрыло незваных гостей звуковой волной. А часы все били и били: двенадцать раз, а потом еще двенадцать и еще двенадцать, — сначала быстро, а потом все тише и медленнее, постепенно угасая. И наконец бой часов перестал быть слышен.

Вошедшие стояли в оцепенении, подавленные этим потоком звуков. Они совсем не ощущали никакой боли, и движения их не ограничивала внешняя сила. Они легко дышали, могли свободно перемещать взгляд, слышали каждый звук. Но тела их будто что-то держало: казалось, воздух стал тягучим и клейким и прилипал к ним, тянулся, как густая жижа или хлопья мокрого снега, но только он много больше стеснял движения, потому что лип не только к ногам, но и к рукам, головам, ко всему телу. Им казалось, что время двигалось ползком, почти остановилось, сгустившись и поймав их в свою ловушку, и теперь они будто насекомые в кусочке янтаря.

Мнения тех, кто говорил позже о событиях той ночи — а решились на это немногие, и рассказывали они неохотно и не сразу, опасаясь насмешек, — совпадали только в отношении некоторых моментов. На Белла, как говорили все они, это явление не оказывало никакого действия. Он стал снимать часы с полок, с витрины, со шкафа, и по одному экземпляру зараз, бережно и нежно, и уносить их в свою мастерскую. Все это заняло много времени — не меньше нескольких часов, — но никто из стоявших не чувствовал ни боли, ни судорог, которые обычно возникают в результате такой долгой неподвижности. Белл работал методично, будто не замечая незваных гостей; все его внимание было приковано к часам.

Эти моменты совпадали во всех воспоминаниях, но в остальном каждый рассказывал что-то свое. По словам одного из присутствовавших тогда в лавке, там становилось все темнее и темнее. Другой говорил, что лавка была все время освещена одинаково, а вот сам Белл двигался все быстрее. В конце концов это мельтешение стало невозможно воспринимать глазом, а потом он исчез из виду. Третий утверждал, что Белл, унося каждые следующие часы, становился все бесплотнее и призрачнее, а под конец просто растворился и исчез. Один из рассказчиков вспоминал, как перед его лицом летела муха, двигалась она так медленно, что он мог бы посчитать взмахи ее крылышек. Муха пролетела не более фута, и все же, как утверждал очевидец, тянулся этот полег не менее трех часов. Еще один из приятелей рассказал, как странно было видеть пепел, упавший с сигары стоявшего рядом. Пепел так и не коснулся пола за все то время, что компания стояла обездвиженной, — по оценкам свидетеля, не менее четырех часов. Двое других упоминали, что тиканье часов будто состояло из отдельных звуков, разделенных мучительно долгими паузами, составлявшими, по словам одного, целый час, тогда как другой просто говорил про ужасно длинные перерывы.

Что бы ни случилось той ночью и каким бы образом это ни произошло, но, когда незваные гости вновь смогли двигаться — а оцепенение их прекратилось мгновенно и неожиданно, — ни Белла, ни часов в лавке не было.

Пятеро в ужасе выбежали из лавки в тот же момент, как смогли пошевелить ногами. Те же, кто остался, не стали спасаться бегством — вовсе не от храбрости и не от злости, а потому, что не хотели показать всем, насколько перепугались. Они неуверенно переглянулись, будто ожидая указаний, и наконец кто-то произнес:

— Мы должны пойти за ним.

В мастерской было темно и пусто. Они отодвинули задвижку на двери черного хода, и один из них крикнул тем, что поджидали снаружи:

— Вы его видели?

Из темноты показался мужчина с киркой в руке:

— Никого не видели. Из этой двери никто не выходил.

— Вы в этом уверены?

— Конечно уверены, черт возьми! — отозвался поблизости чей-то голос. — А что случилось? Убежал от вас Белл, что ли?

Они не ответили. Они вернулись в лавку и заметили то, на что от потрясения не обратили внимания в тот момент, когда вновь обрели свободу. Лавку покрывал толстый слой пыли, с потолка и полок свисала паутина. В воздухе висел тот запах, что бывает в помещениях, долго стоявших запертыми. Пока незваные гости оглядывались, часы на городской ратуше начали отбивать четверть часа. Один из мужчин посмотрел на свои часы и сдавленным голосом объявил:

— Час пятнадцать.

Никто так и не узнал, что стало с часовщиком. Жители города никогда больше не видели часов, подобных тем, которые делал он, — даже и те, кто много путешествовал и интересовался подобными вещами. Часы же, купленные в лавке Белла, передавались в семьях три, четыре, даже пять поколений. Они идут идеально точно и ни разу не потребовали ремонта.

Перевод Дарии Бабейкиной

Content

Джон Моррисси
Хранитель времени