Уильям Фолкнер

Альбер Камю

Реквием по монахине

Пьеса в двух действиях, семи картинах

Говоря о «Святилище», Андре Мальро заявил, что Фолкнер соединил здесь полицейский роман с античной трагедией. Так ли это? Но ведь в любой трагедии (и в «Гамлете», и в «Царе Эдипе») есть что-то от полицейского романа. И Фолкнер, который знает это, не постеснялся заимствовать своих злодеев и своих героев из сегодняшних газет. «Реквием по монахине», по-моему, тоже является одной из таких редких современных трагедий.

«Реквием по монахине» в оригинале не пьеса. Это роман в диалогах. Однако с напряженным драматическим сюжетом. Во-первых, потому, что перед вами постепенно раскрывается тайна и вы находитесь в непрерывном ожидании трагической развязки. И во-вторых, потому, что конфликт, в котором персонажи сталкиваются со своей судьбой возле трупа ребенка, может быть разрешен лишь приятием этой судьбы.

У меня возникло желание инсценировать «Реквием» не только потому, что я считаю Фолкнера крупнейшим американским писателем наших дней, но еще и потому, что проблема раскрытия современной трагедии техническими средствами сцены интересует меня на театре. Этим своим произведением Фолкнер приближает то время, когда трагедия, творящая свое дело и в нашей истории, выйдет на подмостки наших сцен.

Герои «Реквиема» современны, но их, подобно античным героям, преследует тот же рок, который сокрушил Электру или Ореста. Только великий художник мог в нашем современном жилище заговорить языком такой боли и унижения. Не случайно и то, что олицетворением своеобразной веры Фолкнера в этой пьесе является негритянка — убийца и проститутка. Этот контраст лишь подчеркивает глубину гуманизма «Реквиема» и всего творчества Фолкнера.

Альбер Камю

Действующие лица

Судья

Нэнси Мэнниго

Гэвин Стивенс

Тэмпл Стивенс

Гоуен Стивенс

Губернатор

Питер

М-р Таббс

Действие первое

Картина первая

Суд. Тринадцатое ноября, 17 часов 30 минут. Занавес еще не поднят. Постепенно освещается рампа.

Мужской голос (за занавесом). Обвиняемая, встаньте!

Занавес поднимается, одновременно встает в своей загородке подсудимая. Перед зрителями возникает судейский стол на возвышении, занимающем не всю сцену, а только левую, приподнятую ее половину, правая же, нижняя половина, остается в темноте. Видимая сторона сцены выделяется еще и лучом прожектора. Словом, показана лишь часть зала заседаний — до перил, отделяющих судей от публики; видны судья, присяжные заседатели, судебные пристава, прокурор и адвокат Гэвин Стивенс. Обвиняемая стоит. Это негритянка тридцати лет. Впрочем, ей может быть и двадцать, и сорок лет; лицо ее спокойно, непроницаемо, почти задумчиво. Она кажется очень высокой, так как возвышается над залом. Все взгляды устремлены на нее, но она ни на кого не смотрит, пристально вглядываясь куда-то вдаль, словно вокруг нее никого нет.

В зале мертвая тишина. Все наблюдают за ней.

Судья. Нэнси Мэнниго, прежде чем огласить приговор, суд спрашивает вас: хотите ли вы сказать что-нибудь в свою защиту?

Нэнси не отвечает. Стоит не шелохнувшись, как будто не слышала вопроса.

Судья. Напоминаю: закон не разрешит вам говорить после оглашения приговора. Если вы хотите что-то сказать, говорите сейчас.

Нэнси молчит.

Мистер Стивенс, растолкуйте вашей подзащитной мои слова. Она уже нарушила порядок в начале процесса, показав, что подтверждает свою виновность. А ведь вы заявили, что будете доказывать ее невиновность. Вам так и не удалось добиться от нее желательных для вас ответов. Разъясните, пожалуйста, что после оглашения приговора ей уже ничего не позволят сказать.

Стивенс. Нэнси, суд предупреждает вас, что после вынесения приговора вы уж ничего не сможете сказать. Если вы хотите что-то заявить суду, надо сделать это сейчас.

Нэнси молчит.

Поймите, Нэнси, у суда свои законы. Я знаю, почему вы ответили «виновна», хотя я твердил вам, что надо отвечать «невиновна». Но вот процесс закончен. Теперь в тюрьме вы можете думать и говорить все что угодно, все, что у вас лежит на сердце, а я хорошо знаю и понимаю, что вы чувствуете. Но после оглашения приговора вы должны молчать. Таков закон. Если вы хотите что-то сказать, говорите сейчас. Вы меня понимаете?

Нэнси смотрит на него и молчит.

Судья (нетерпеливо). Она поняла?

Стивенс. Она поняла, ваша честь, как может понять страдающая и доверчивая душа.

Судья. В таком случае я оглашаю приговор: «Принимая во внимание, что Нэнси Мэнниго тринадцатого сентября сего года умышленно и с заранее обдуманным намерением убила младенца супругов Стивенс, проживающих в городе Джефферсоне, суд приговаривает ее к смертной казни через повешение, каковой приговор будет приведен в исполнение через четыре месяца, то есть тринадцатого марта следующего года, в тюрьме главного города нашего штата, куда ее переведут сразу же после суда. Да смилуется господь над ее душой».

Нэнси. (очень спокойно, не обращаясь ни к кому, голосом, который звенит в тишине). Да, господи. Благодарю тебя, господи!

Слышен гул изумленных восклицаний невидимых зрителей в зале суда.

Нэнси, по-видимому, ничего не замечает. Судья стучит по столу молотком.

В зале слышен женский голос — стон, может быть рыдание.

Судья. Прошу соблюдать спокойствие! Спокойствие! Освободите зал.

Раздается пронзительный звонок. Занавес быстро опускается.

Картина вторая

Тринадцатое ноября, 18 часов. Занавес плавно поднимается, открывая гостиную в доме Стивенсов. Посредине комнаты — стол, на котором стоит лампа, вокруг — стулья. В глубине слева — диван, торшер. Налево дверь в холл. В глубине открыта двухстворчатая дверь в столовую. Направо — газовый камин с искусственными поленьями. Слышны приближающиеся шаги, потом вспыхивает свет — кто-то при входе повернул выключатель. Дверь слева открывается, появляется Тэмпл в сопровождении своего мужа Гоуена и адвоката Гэвина Стивенса. Тэмпл — молодая женщина, лет двадцати пяти, элегантная, изящная; на ней расстегнутое меховое манто, в руках перчатка и сумочка. Видно, что она расстроена, но владеет собой. Тэмпл подходит к столу и останавливается. Гоуен года на три — на четыре старше жены. Таких, как он, немало развелось на Юге Соединенных Штатов Америки между двумя мировыми войнами; единственные сыновья богатых родителей, эти люди с детства пользовались всяческими благами, в студенческие годы жили с комфортом в меблированных квартирах и отелях больших городов, учились в лучших университетах Юга и Востока страны, состояли членами самых модных спортивных клубов. Затем обзавелись семьей, без особых хлопот занимали видные посты в деловом мире и прилично справлялись со своими обязанностями в сфере финансов, валютных и биржевых операций. Гоуен и Стивенс оба в пальто, шляпы держат в руках. Стивенс, войдя в комнату, останавливается, Гоуен бросает шляпу на диван и направляется к жене, которая стоит у стола, стягивая с левой руки перчатку.

Тэмпл (берет сигарету из коробки на столе. Видно, что она тщетно старается подавить в себе нервное возбуждение. Начинает говорить, подражая обвиняемой. Голос ее срывается от волнения). «Да, господи», «Виновна, господи», «Благодарю тебя, господи». Если это все, что подсудимая способна сказать, когда ее собираются повесить, то как же может учтивый судья противиться ее желанию?

Гоуен. Довольно, Тэмпл. Помолчи. Я сейчас принесу тебе выпить и разожгу камин. (Стивенсу.) Но, может быть, дядя Гэвин захочет наконец принести какую-нибудь пользу и разожжет камин, пока я буду играть роль метрдотеля.

Тэмпл (берет зажигалку). Да, да, принеси выпить. А я займусь камином сама. Дядя Гэвин, конечно, не намерен остаться. Думаю, что он желает только одного — произнести на прощанье краткую речь: «Я усердно защищал на суде убийцу вашей дочери, но не мог добиться оправдания женщины, удушившей мою маленькую внучатую племянницу... А теперь я вас покидаю. До следующего раза!» Не правда ли, дядя Гэвин? Будем считать, что вы нам это уже сказали. Можете теперь отправляться домой. (Она подходит к камину с зажигалкой в руке, становится на колени и поворачивает газовый кран.)

Гоуен (с беспокойством). Тэмпл!

Тэмпл (зажигая огонь). Смогу я, наконец, напиться или нет?

Гоуен. Хорошо. (Стивенсу.) Снимите пальто и бросьте его куда-нибудь.

Уходит в столовую. Стивенс стоит неподвижно, пристально глядя на Тэмпл.

Тэмпл (все еще на коленях, повернувшись спиной к Стивенсу). Если вы намерены остаться, садитесь. Если не хотите оставаться, уходите. На вашем месте я бы приняла второе решение. Справедливое возмездие за муки матери, радость при мысли, что злодейство отомщено, удовольствия такого рода приятнее смаковать в одиночестве. Вы не находите?

Стивенс смотрит на нее. Затем подходит к ней, вынимает из кармана носовой платок и подает ей. Тэмпл рассматривает платок, затем поднимает глаза на Стивенса. Лицо ее абсолютно спокойно.

Тэмпл. Зачем?

Стивенс. Это хороший платок. Он вам может понадобиться.

Тэмпл. Для чего? Закрываться от искр, вылетающих из паровозной трубы? Но мы будем путешествовать на самолете. Гоуен вам не говорил? Мы улетаем из Мемфиса в полночь. Завтра утром будем в Калифорнии. В Калифорнии!

Стивенс. Тем не менее оставьте у себя платок.

Тэмпл (поворачиваясь к нему). Если вы пришли, чтобы увидеть меня плачущей, то я лучше сразу скажу: вы слез от меня не добьетесь. Ни слез, ни чего-либо другого. Не знаю, право, для чего вы пришли сюда. А впрочем, мне наплевать. Но что бы там ни было, вы своего не добьетесь.

Стивенс. Понимаю.

Тэмпл. Значит, вы мне не верите? (Прислушивается.) Он идет. Сейчас он тоже спросит вас, чего вы хотите. Почему вы нас проводили до самого дома?

Стивенс. Сказать ему правду?

Тэмпл. Послушайте. Я хочу задать вам только один вопрос. Что вам в точности известно?..

Входит Гоуен, и Тэмпл сразу переводит разговор на другое с такой непринужденностью, что никто бы со стороны и не заметил ее маневра.

Прежде всего вы ее адвокат. Она должна была вам сказать. Даже такая женщина, как Нэнси, не могла не испытывать чувства вины и угрызений совести, когда она убивала ребенка.

Гоуен. Я уже просил тебя не говорить больше об этом. (Он держит в руках поднос, на котором стоят сифон с содовой водой, ведерко со льдом, три пустых бокала и три стакана с виски. Из кармана пальто выглядывает бутылка виски. Он подходит с подносом к Тэмпл.) Возьми, пожалуйста. Я тоже хочу выпить. Первый раз после восьмилетнего перерыва. А почему бы и нет?

Тэмпл. Почему бы и нет?

Она берет стакан с виски. Гоуен предлагает Стивенсу, тот берет второй стакан, затем Гоуен ставит поднос на стол и третий стакан берет себе.

Гоуен. За восемь лет не выпил ни капли спиртного. Целых восемь лет! Не малый срок. Верно? (Стивенсу.) Пейте, пейте до дна. Может, немного разбавить содовой?

Ставит свой стакан на поднос, так и не пригубив его. Наливает содовой в бокал и протягивает его Стивенсу. Но Стивенс уже выпил свой стакан и ставит его на поднос. Тэмпл так же, как и муж, не притронулась к своему стакану.

А теперь, мэтр Стивенс... быть может, адвокат защиты объяснит нам, зачем он сюда пожаловал?

Стивенс. Твоя жена уже сказала тебе: я пришел проститься с вами. До свидания.

Гоуен. Ну что ж! До свидания. Выпьем прощальную чарку. Мы знаем обычаи. А затем, надеюсь, вы уйдете?

Тэмпл. Конечно. К тому же у него и не было намерения оставаться. Он пил, даже не сняв пальто.

Гоуен (вытаскивает бутылку виски из кармана и смешивает в бокале виски с содовой для Стивенса). А почему бы ему и не остаться? Раз у него хватило мужества поднять руку в зале суда, чтобы принести присягу и защищать негритянку, которая убила его внучатую племянницу, он, конечно, может протянуть ту же руку и чокнуться с матерью убитого ребенка. Но не лучше ли поговорить и все выяснить, чтобы мы от этого избавились, по крайней мере на какое-то время?

Тэмпл (внимательно смотрит не на Гоуена, а на Стивенса, который, в свою очередь, сурово смотрит на нее). Ну что ж, поговорим. Располагайтесь поудобнее. Надеюсь, дядя Гэвин чокнется также и с тобой, мой дорогой, с отцом убитого ребенка?

Гоуен (смешивая виски с содовой). Ну, разумеется, чокнется. Ничто ему не помешает. Да и почему он должен питать жалость к отцу? В глазах закона мужчинам не полагается страдать. Закон милостив только к женщинам и детям. Особенно к женщинам, особенно к цветным проституткам, к тем, кто убивает детей, рожденных белыми. (Протягивает стакан Стивенсу.) Итак, почему мистер Стивенс, адвокат защиты, должен жалеть мужчину или женщину, которые по чистой случайности являются его родственниками, а также родителями убитого ребенка!

Тэмпл (строго). Довольно, Гоуен!

Гоуен. Прости. (Поворачивается к ней и видит, что в руках у нее ничего нет.) Ты не пьешь?

Тэмпл. Нет, благодарю. Мне бы хотелось молока.

Гоуен. Молока? Очень хорошо. Горячего, конечно?

Тэмпл. Да, если можно.

Гоуен. Разумеется, можно. Я уже поставил на огонь кастрюлю, когда ходил за виски. Как видишь, я думаю решительно обо всем. (Направляется в столовую.) Кстати, не выпускай дядю Гэвина, пока я не вернусь. Если понадобится, запри дверь на ключ.

Гоуен выходит. Тэмпл и Стивенс сидят молча, пока не хлопает дверь в буфетной.

Тэмпл (быстро, строго). Так что вам известно? (Еще быстрее.) Только не лгите! Вы же знаете, время не ждет.

Стивенс. Время не ждет? Почему? Потому что ваш самолет улетает сегодня вечером? Но у Нэнси еще есть время. Четыре месяца. Ее повесят только тринадцатого марта.

Тэмпл. Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать... Вы — ее адвокат, вы можете видеть ее ежедневно... Какая-то негритянка и вы, белый... Вы могли заставить ее говорить... Запугать ее. Подкупить щепоткой кокаина или стаканом спиртного. (Внезапно она умолкает, пристально смотрит Стивенсу в глаза с удивлением и каким-то отчаянием; голос ее понижается до еле слышного шепота.) Боже мой! Неужели она вам ничего не сказала? Не верю. Вам, значит, ничего не известно, и, стало быть, это я, я должна рассказать?.. Нет, нет, не могу поверить. Это невозможно!..

Стивенс. Невозможно? Почему же? Нет, она мне больше ничего не сказала.

Тэмпл. Я вам не верю. Но это ничего не меняет. Что вы хотите узнать? Скажите мне только, как, по-вашему, все это произошло.

Стивенс. В ту ночь у вас был мужчина.

Тэмпл (прислушивается, затем делает шаг к Стивенсу). Вот как?! Нет, у меня не был мужчина в ту ночь. Я могу это доказать, слышите? Я вам уже говорила это, и вам не удастся ничего из меня вытянуть. Разумеется, вы могли бы потащить меня в суд, привести к присяге. Хотя ваши присяжные заседатели не очень-то любят забавы ради устраивать подобное испытание матери, на которую обрушилось такое горе. Но вы на это были бы способны. (Меняя тон.) Простите, дядя Гэвин. Мне очень жаль, но, видите ли, это невозможно; я не смогу говорить. Нет! О нет, я не в силах рассказать. (Хлопает дверь буфетной.) Сейчас я оставлю вас наедине с Гоуеном. Да, я уйду сейчас наверх и буду ждать в своей комнате. Я уверена, у вас найдется о чем поговорить.

Она умолкает. Входит Гоуен, неся маленький поднос со стаканом молока. Подходит к столу.

Гоуен. О чем вы говорили?

Тэмпл. Ни о чем. Я сказала дяде Гэвину, что в его манерах есть что-то от прежних вирджинских джентльменов, что-то такое, что есть и у тебя. Должно быть, вы оба унаследовали это от своих предков. (Смотрит на них.) Прекрасное наследство. Пойду приготовлю Бюки ванну и накормлю его ужином. (Дотрагивается до стакана, чтобы проверить, горячее ли молоко.) Спасибо, мой дорогой.

Гоуен (Стивенсу). Видите, — самая подходящая температура. Великолепный сервис! Вот как меня выдрессировали!

Он внезапно умолкает, наблюдая за Тэмпл: она стоит безучастная, застыв со стаканом молока в руке. Гоуен подходит к ней и целует. Она вся сжимается, принимая его поцелуй. Затем, со стаканом в руке, идет к двери, ведущей в холл.

Тэмпл (Стивенсу). Всего хорошего, дядя Гэвин. Мы не увидимся до июня.

Стивенс. До тринадцатого марта, может быть?

Тэмпл. Нет, до июня. Бюки пришлет вам открытку, вам и Мэгги. Но если вы случайно узнаете что-то новое, что может помочь Нэнси, что-то такое, для чего вам может понадобиться мое свидетельство, напишите мне. Хотя я, право, не знаю, при чем тут я. (Краткая пауза.) Если вы только что-нибудь узнаете...

Стивенс. Вы сами должны мне сказать то, чего я еще не знаю.

Тэмпл (помолчав). Но почему я, дядя Гэвин? Зачем мне говорить, когда другие молчат? Если кому-то хочется, чтобы его отправили на виселицу, кто я такая, чтобы этому помешать? Спокойной ночи.

Она выходит и закрывает за собой дверь. Стивенс, очень озабоченный, поворачивается и ставит виски на поднос.

Гоуен. Сущее удовольствие слушать вашу откровенную и дружескую беседу: сразу видно, что дядя и племянница нежно любят друг друга и ничего друг от друга не таят. (Внезапно вспылив.) Да когда же вы, наконец, допьете свой стакан? Мне еще надо пообедать и уложить вещи.

Стивенс. А ты свой стакан даже и не начинал. Давай-ка со мной за компанию.

Гоуен (берет полный стакан). Ну, что ж, почему бы и не выпить. Но лучше вы бы все-таки ушли поскорее и оставили нас одних утешаться возмездием, которое суд даровал нам взамен нашего погибшего ребенка.

Стивенс. Дай бог, чтобы вы нашли в этом утешение.

Гоуен. Да, я молю об этом бога. Молю. Возмездие! Око за око, а? Какие бессмысленные слова! Но чтобы понять это, нужно лишиться ока.

Стивенс. Вы еще не отомщены. Надо, чтобы Нэнси умерла.

Гоуен. Ну и пусть умрет. Потеря не велика. Уличная девка, черномазая пьяница...

Стивенс. Нищая, падшая, влачившая беспросветную жизнь вплоть до того дня, когда мистер и миссис Стивенс просто из гуманности подобрали ее в сточной канаве, чтобы заронить в ее душе надежду на спасение.

Гоуен сидит неподвижно, вертит в пальцах стакан. Стивенс наблюдает за ним.

И вот, в благодарность за это она...

Гоуен. Довольно, Гэвин. Ступайте домой. Или убирайтесь к дьяволу. Куда угодно, но вон отсюда!..

Стивенс. Сейчас уйду, погоди. (Помолчав.) Гоуен, ты в самом деле хочешь, чтобы Нэнси повесили?

Гоуен. Я? Нет. На что мне это? Я даже, как говорится, не ропщу. Какое я, в сущности, имею к этому отношение? Только то, что считаюсь отцом ребенка, которого... Какой прохвост выдает это пойло за виски?

Швыряет стакан с виски в ведерко со льдом, хватает пустой бокал и наполняет его. Сначала он не произносит ни звука, но вскоре начинает смеяться, а через некоторое время уже истерически хохочет, потеряв над собой контроль, и льет виски в переполненный бокал. Стивенс протягивает руку и, схватив бутылку, останавливает Гоуена.

Стивенс. Перестань! Сейчас же перестань!

Вырывает бутылку из рук Гоуена, ставит ее на стол, отливает из бокала часть виски в другой бокал и протягивает его Гоуену. Тот берет бокал и, овладев собой, перестает смеяться.

Гоуен (держит в руке стакан, но не пьет). Восемь лет! Восемь лет не брал в рот спиртного. И вот награда! Мой ребенок убит грязной негритянкой, которая даже и не подумала сбежать, а ведь тогда какой-нибудь полицейский шпик или еще кто-то мог бы пристрелить ее как бешеную собаку. Ясно вам? Восемь лет я не пил и вот получил награду за свое воздержание. Получил то, что заслужил за свою добродетель. Ну что ж, теперь я расплатился. И могу снова пить. Но у меня больше нет желания пить. Зато я могу, по крайней мере, смеяться. Одно другого стоит, верно? Ведь как обстояло дело? Я впутался помимо воли в неприятную историю. Мне пришлось расплатиться, но по сходной цене. У меня было двое детей, а в уплату взяли только одного. Один мертвый ребенок и одна публично повешенная негритянка — вот и все, чем мне пришлось заплатить...

Стивенс. За что заплатить?

Гоуен. За свое прошлое. За свое сумасбродство и за ту попойку, которая была восемь лет назад, вам это хорошо известно. За свою трусость, если хотите... О да! Есть над чем посмеяться. Но не очень весело. И не очень громко, не правда ли? Тсс! Тише! Не надо ворошить прошлое. Тревожить мисс Дрейк, например. Мисс Тэмпл Дрейк, теперешнюю миссис Стивенс. Не надо вспоминать ни о молодой девушке, ни о том вертопрахе, каким я был тогда. Трусость, да? А что же иное? Трусость — это верное слово. Но как оно звучит неприятно! Скажем просто: переутомление.

Стивенс. Кто вспоминает это прошлое?

Гоуен. В самом деле? Разве, мой дорогой дядя, вы не вспоминаете? Гоуен Стивенс, присутствующий здесь, был вымуштрован в Вирджинии и обучен вести себя по-джентльменски. Даже если он пьян. Однажды, напившись, как десять джентльменов, он похитил молоденькую девушку из провинциального колледжа, без сомнения невинную, — да, да, почему бы и нет? И отправился с ней на прогулку в автомобиле, чтобы посмотреть футбольный матч, напился, как двадцать джентльменов, сбился с дороги, накачался спиртом, как целый полк джентльменов, разбил свою колымагу и, мертвецки пьяный, потерял сознание. За это время девушка, все еще, конечно, невинная, как вы можете предполагать, была похищена неким сумасшедшим развратником и упрятана в дом терпимости в Мемфисе... (Сквозь зубы бормочет какие-то ругательства.)

Стивенс. Как?

Гоуен. Да, да! Придется все-таки назвать тогдашнее мое поведение подлостью, даже если это звучит плохо.

Стивенс. Но ведь женитьба на ней не была подлостью.

Гоуен. Конечно! Жениться на девице, побывавшей в борделе! Какое великодушие, какой благородный поступок! Настоящий рыцарь из Вирджинии! Чего и говорить. Могу поспорить благородством с целой армией джентльменов.

Стивенс. Во всяком случае, намерение было джентльменское. Она была упрятана в дом терпимости и... Я не расслышал...

Гоуен (быстро протягивает руку к стакану Стивенса). Бросьте этот брандахлыст.

Стивенс (отводит свой стакан). Что ты сказал насчет Тэмпл?

Гоуен. Что сказал, то и сказал. Вы же слышали.

Стивенс. Ты, кажется, добавил: «И это ей нравилось»? Да?

Пристально смотрят друг на друга.

Вот чего ты никогда не сможешь ей простить. Ведь она была невольной виновницей страшных дней в твоей жизни — этого ты никогда не сможешь ни забыть, ни объяснить, ни искупить, ты и до сих пор об этом все думаешь и думаешь... Главное: потому, что это событие не доставило ей душевных мук, — наоборот: ей, как ты сам говоришь, «там нравилось». А ты из-за нее лишился свободы, потерял достоинство мужчины, почитаемого женой и ребенком. Слишком дорогой ценой ты расплачиваешься, по-твоему, за один этот час своей жизни. А твоя жена будто и не утратила ничего, ни о чем не сожалеет и даже не чувствует своей ущербности. И из-за этого, скажи мне, Гоуен, из-за этого несчастная, сбитая с толку негритянка должна умереть?

Гоуен. Уходите отсюда!

Стивенс. Если это так, то лучше уж пусти себе пулю в лоб! По крайней мере, перестанешь ворошить все время то, чего ты не в силах забыть. Покончи с собой — и не будешь больше вспоминать, не будешь просыпаться по ночам весь в холодном поту, потому что ты не хочешь и не можешь выбросить из памяти прошлое! Или же посмотри хоть раз правде в лицо. И скажи мне, что произошло в течение того месяца, когда этот сумасшедший держал ее пленницей в публичном доме в Мемфисе. Что произошло, о чем никто не знает, кроме нее и тебя? А может быть, даже и ты не знаешь?

Гоуен (не сводя глаз со Стивенса, решительно ставит стакан на поднос, берет бутылку и поднимает ее над головой. Из горлышка льется виски. Струя течет по рукаву Гоуена на пол. Он словно не замечает этого. Хриплым голосом невнятно бормочет). Ох! Господи, помоги мне, да помоги же ты мне!

Стивенс не спеша ставит свой стакан на поднос, поворачивается и, взяв с дивана шляпу, уходит. Гоуен некоторое сремя стоит с пустой бутылкой в руке. Затем жадно глотает воздух и, всхлипнув, приходит в себя, ставит пустую бутылку на поднос, замечает свой, еще не тронутый стакан виски, берет его, держит некоторое время и швыряет в камин. Стакан разбивается о раскаленные язычками газа искусственные поленья. Свет гаснет.

Картина третья

Гостиная Стивенсов. Одиннадцатое марта, 22 часа. Обстановка в комнате точно такая же, какой она была четыре месяца тому назад. Лишь настольная лампа зажжена и диван переставлен на другое место — повернут теперь к публике. Дверь в столовую закрыта. В углу, справа, на маленьком круглом столике, — телефон. Дверь в столовую отворяется. Входит Тэмпл в сопровождении Стивенса. На Тэмпл длинный пеньюар, волосы схвачены на затылке лентой. Кажется, что она приготовилась ко сну. Стивенс в пальто и шляпе.

Тэмпл. Прикройте дверь. Бюки спит в детской.

Стивенс. Вы привезли его с собой?

Тэмпл. Да.

Стивенс. И он спит в той комнате?..

Тэмпл. Да.

Стивенс. Лучше бы его здесь не было.

Тэмпл. Но он здесь.

Стивенс (смотрит на нее). Как хотите, Тэмпл, но это шантаж. Вы нарочно его привезли. И все-таки мы поговорим.

Тэмпл. Шантаж? А почему бы и нет? Разве женщина не может обратить своего ребенка в надежный щит против нападения?

Стивенс. Тогда зачем же вы вернулись из Калифорнии?

Тэмпл. Хотела найти покой. (Подходит к столу.) А его все нет и нет! Верите вы в совпадения?

Стивенс. Могу поверить.

Тэмпл (берет со стола сложенную телеграмму и разворачивает ее). Вы мне послали эту телеграмму восьмого марта. В ней сказано: «Еще пять дней до тринадцатого. Точка. А куда вы поедете потом?» (Складывает телеграмму.)

Стивенс наблюдает за ней.

Стивенс. Ну и что же? Сегодня одиннадцатое. Это и есть совпадение?

Тэмпл. Нет. Совпадение в другом. (Садится, бросает телеграмму на стол и поворачивается к Стивенсу.) Восьмого после обеда мы с Бюки были на пляже. Я читала, вернее, пыталась читать, чтобы забыть о телеграмме, а малыш играл и что-то лепетал. И вдруг он спрашивает: «Мама, Калифорния далеко от Джефферсона?» Я, не отрываясь от книги, говорю: «Да, мой дорогой». А он спрашивает: «Сколько времени мы еще здесь пробудем?» Я отвечаю: «До тех пор, пока нам не надоест, мой дорогой!» Тогда он посмотрел на меня и ласково спросил: «Мы будем здесь жить, пока не повесят Нэнси?» Поздно уж было придумывать, я растерялась. Я, не найдя ничего другого, сказала: «Да, мой дорогой». И он задал мне вопрос, который задают, конечно, все дети: «А потом, мама, куда мы поедем?» Точно так же, как вы: «А куда вы поедете потом?» И вот мы вернулись первым же самолетом. Я дала Гоуену снотворное и уложила его спать. Надеюсь, он спит. А я позвонила вам. Что вы на это скажете?

Стивенс. Ничего.

Тэмпл. Ну хорошо. Ради бога, поговорим о чем-нибудь другом. (Пододвигает стул.) Я здесь. Не важно, чья это ошибка! Садитесь. Хотите выпить чего-нибудь? (Но она ничего ему не предлагает и не ждет ответа.) Надо все-таки спасти Нэнси! Вы заставили меня вернуться, вы и Бюки заставили меня вернуться. Вы, дядя Гэвин, думаете, будто есть что-то такое, о чем я вам не сказала. Но почему вы думаете, что есть еще что-то, о чем я вам не сказала?

Стивенс. Потому что вы вернулись из Калифорнии.

Тэмпл. Это недостаточное основание. А еще почему?

Стивенс. Потому что вы все время были там... Ну, на суде.

Повернув к нему голову, Тэмпл шарит рукой по столу и ощупью находит коробку с сигаретами, берет одну, затем нащупывает зажигалку и кладет то и другое себе на колени.

Да, вы все время были на суде, с первого дня, и по целым дням...

Тэмпл (все еще избегая смотреть на него, говорит с безразличным видом, не вынимая изо рта сигареты, которая пляшет при каждом звуке). Разве я не была безутешной матерью?..

Стивенс. Безутешной матерью? Несомненно.

Тэмпл. Пришедшей насладиться своей местью, тигрицей, жаждущей крови, тигрицей, распростертой на трупе своего ребенка...

Стивенс. Но у безутешной матери не хватило бы сердца и на горе, и на месть. И как она только могла смотреть на ту, которая убила ее ребенка?

Тэмпл щелкает зажигалкой, закуривает сигарету и кладет зажигалку на стол. Стивенс пододвигает к ней пепельницу.

Тэмпл. Спасибо. Послушайте, Гэвин, вы подозреваете, будто я что-то скрываю. Но ведь совсем не важно, что именно я скрываю. Вам не для чего это знать. Вам необходимо только одно: иметь свидетельское показание, данное под присягой и утверждающее, что Нэнси сумасшедшая... сумасшедшая уже много лет.

Стивенс. Я думал об этом. Но теперь уже поздно. Пять месяцев назад — может быть... А теперь приговор вынесен. Она признала себя виновной, она осуждена. В глазах закона Нэнси Мэнниго больше не существует.

Тэмпл. Даже если я подпишу заявление?

Стивенс. А что вы напишете в этом заявлении?

Тэмпл. Вы мне скажете, что надо написать. Ведь вы все-таки адвокат, хоть и не сумели спасти свою подзащитную. А если вы ничего не можете придумать, я просто заявлю, что знала в течение многих лет, что она сумасшедшая. Если я, мать, скажу это, кто осмелится сомневаться?

Стивенс. А тяжкое оскорбление суда?

Тэмпл. Какое оскорбление?

Стивенс. После того как обвиняемой вынесен приговор, вы только подумайте: главный свидетель обвинения — вы слышите, — обвинения, — вдруг появляется вновь и заявляет, что допущена ошибка и что дело надо пересмотреть!

Тэмпл (невозмутимо). Скажите им что-нибудь: что я забыла, что теперь я одумалась или что прокурор заплатил мне за мое молчание!

Стивенс. Тэмпл!

Тэмпл. Скажите им, что мать, у которой задушили ребенка в колыбели, была способна на все, чтобы отомстить. Но, добившись мести она осознала, что не может довести свою месть до конца и принести ей в жертву человеческую жизнь, хотя бы даже жизнь чернокожей проститутки.

Стивенс (смотрит на нее. Пауза). Стало быть, вы не хотите, чтобы она умерла?

Тэмпл. Я вам уже сказала. Оставьте вы это, ради бога. Разве невозможно то, о чем я прошу?

Стивенс. Итак, Тэмпл Дрейк хочет спасти Нэнси?

Тэмпл. Миссис Стивенс хочет ее спасти. (Она пристально смотрит на него. Медленно вынимает сигарету изо рта и, не сводя глаз со Стивенса, тушит ее в пепельнице.)

Стивенс. Очень хорошо. Итак, мы появляемся вновь и под присягой даем показание о том, что убийца в момент совершения преступления была невменяема.

Тэмпл. Да. И, может быть, тогда...

Стивенс. А где доказательства?

Тэмпл. Доказательства?

Стивенс. Какие доказательства вы приведете?

Тэмпл. Откуда мне знать, что пишется в свидетельском показании? Что необходимо в нем указать, чтобы оно было действительно? (Она пристально глядит на Стивенса; он молча смотрит на нее, пока у нее не вырывается тяжелый вздох, почти стон.) Ох! Ну, чего вы от меня еще хотите?

Стивенс (спокойно). Хочу знать правду. Ведь только правда может сделать достоверным свидетельское показание.

Тэмпл. Правда? Мы пытаемся спасти приговоренную к смерти убийцу, чей адвокат уже признал, что он провалился. Чему может помочь здесь правда? (Быстро, с горечью.) Я говорю: «Мы пытаемся». Но нет, это я, мать убитого младенца, пытаюсь ее спасти. Не адвокат Стивенс, а миссис Стивенс, мать! Но не воображаете же вы, что для ее спасения я сделаю все что угодно! Все что угодно!..

Стивенс. Вы сделаете все, за исключением одного, хотя именно это могло бы спасти Нэнси. Забудем, что она должна умереть. Смерть — это ничто. Страшна несправедливость. И только правда, одна лишь правда может смело выступить против несправедливости. Правда или же любовь.

Тэмпл (жестко). Любовь! О, бог мой! Любовь!

Стивенс. Назовите это жалостью, если хотите. Или мужеством. Или честью, или просто правом на спокойный сон.

Тэмпл. Вы мне говорите о сне, мне, которая в течение шести лет... Ах, прошу вас, оставьте меня!

Стивенс. Тэмпл, я защищал Нэнси против моих близких родственников, против всех, кого я люблю, я защищал ее во имя справедливости. И только от вас одной, от той, какая вы есть, от Тэмпл Дрейк, я жду этой справедливости.

Тэмпл. А я говорю вам, что ни правда, ни справедливость ничего не дадут, и я ничем не могу быть вам полезной. А ведь когда вы обратитесь в Верховный суд, вам нужна будет не голая правда, которой никто не поверит, а чувствительное заявление под присягой, заявление, которое никакой трибунал не сможет оспаривать.

Стивенс. Мы не будем обращаться в Верховный суд.

Тэмпл пристально смотрит на него.

Слишком поздно! Если бы это было возможно, я бы занялся этим еще четыре месяца назад. Мы пойдем к губернатору. Сегодня же вечером!

Тэмпл. К губернатору?

Стивенс. Да. Я с ним знаком. Он нас выслушает. Но даже и он не уверен, что сможет ее спасти.

Тэмпл. Тогда зачем же идти к нему? Зачем?

Стивенс. Я вам уже сказал. Во имя правды.

Тэмпл. Ах, какие пустяки! Сказать правду только для того, чтобы она была сказана, отчетливо, громким голосом, тем количеством слов, которые для этого потребуются? Только для того, чтобы она была сказана и услышана? Чтобы кто-то, не важно кто, ее услышал? Какой-то посторонний человек, которого это дело совсем не касается и даже не интересует, будет иметь право выслушать эти слова, — только потому, что он изъявит желание их выслушать? Ну что ж, приступайте к делу, заканчивайте вашу возвышенную проповедь, научите, что я должна говорить для своего душевного спокойствия.

Стивенс. Я уже вам сказал, что вы должны говорить, чтобы вернуть себе право спокойно спать.

Тэмпл. А я вам ответила, что вот уже шесть лет, как я перестала отличать бессонницу от сна и день от ночи. (Смотрит ему в глаза. Он молчит и тоже смотрит на нее. Она колеблется. Затем показывает на дверь в детскую и понижает голос.) Вы хорошо знаете, что я не могу говорить, если бы даже захотела: надо, чтобы ребенок, который спит там, мог по-прежнему жить спокойно. Я привезла его для того, чтобы вы по справедливости подумали о нем, об его покое. Но вы хотите и его лишить сна...

Стивенс. Нет, он будет спать, если сон вернется к вам.

Тэмпл. Я этому не верю. Самое лучшее для спокойствия Бюки и для его будущего — это казнить убийцу его сестры. Время все изгладит из его памяти!

Стивенс. Безразлично, какими средствами и какой ложью?

Тэмпл. Ложь умерла вместе с прошлым.

Стивенс. Вы не верите в то, что говорите.

Тэмпл возвращается к столу, закуривает сигарету, затем решительно поворачивается к Стивенсу.

Тэмпл. Ну что ж! Продолжайте. Бейте. Задавайте вопросы.

Стивенс. Мужчина, который приходил к вам в ту ночь, кто он?

Тэмпл. Гоуен, мой муж.

Стивенс. Гоуена не было дома. В шесть часов утра он уехал с Бюки в Новый Орлеан.

Они смотрят друг на друга.

Гоуен сам невольно выдал вас. Я понял, что вы устроили это путешествие для того, чтобы он и Бюки отсутствовали в эту ночь. Я был искренне удивлен, что вы не удалили и Нэнси, — и ее тоже. (Он останавливается, словно вдруг сделал открытие.) Погодите: вы хотели, вы пытались ее удалить, но она не ушла. Да, я в этом уверен. Кто был этот мужчина?

Тэмпл. Докажите сначала, что он был.

Стивенс. Не могу. Нэнси наотрез отказалась говорить что-либо об этой ночи.

Тэмпл. Она отказалась? Тогда слушайте, слушайте внимательно. (Она стоит перед Стивенсом, выпрямившись, напряженная, и глядит ему прямо в глаза.) Тэмпл Дрейк умерла. Та девушка, какою я была, умерла шесть лет назад, — еще до прихода Нэнси Мэнниго. И если у Нэнси Мэнниго нет никого другого, кто бы мог спасти ее от виселицы, тогда пусть она возлагает надежды только на господа бога. А сейчас — убирайтесь вон! (Она пристально смотрит на него.)

Пауза. Стивенс встает, не переставая наблюдать за Тэмпл, затем делает шаг к двери.

Спокойной ночи.

Стивенс (после короткой паузы). Если вы измените свое решение, позвоните мне. Но помните, что казнь состоится через два дня. Спокойной ночи!

Он возвращается, берет свое пальто и шляпу, направляется к двери, ведущей в холл, и выходит.

Как только Стивенс вышел, в дверях неслышно появляется Гоуен, без пиджака, без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Он смотрит на Тэмпл. Она сжимает руками виски и некоторое время стоит неподвижно. Затем опускает руки и решительно направляется к телефону. Гоуен продолжает наблюдать за ней. Она снимает трубку.

Тэмпл (по телефону). Триста двадцать девять, пожалуйста.

Она все еще не видит Гоуена. Он приближается, держа что-то в руке. Он подходит к ней, когда на другом конце провода ей отвечают по телефону.

Алло, мне хотелось бы поговорить с мистером Гэвином Стивенсом... Да, я знаю. Но он сейчас придет. Как только он появится, будьте любезны передать ему, чтобы он позвонил миссис...

Гоуен хватает ее за руку, держащую телефонную трубку, и прерывает разговор. Другой рукой бросает на стол тюбик с таблетками.

Гоуен. Вот твое снотворное. Почему ты мне ничего не рассказываешь о мужчине, который, по словам Гэвина, был в доме той ночью? Ну же! Тебе не понадобится больших усилий. Скажи, например, что это был дядя Бюки и что ты мне позабыла об этом сказать.

Тэмпл (вначале озадаченная, потом как будто успокоившись). Ты можешь мне поверить, если я тебе скажу, что никого не было?

Гоуен. Ну конечно! Я поверю всему, что ты мне скажешь. Я всегда тебе верил, не правда ли? И вот к чему это нас привело. До сегодняшнего дня я даже ухитрялся верить, что мне самому пришла в голову великолепная мысль отправиться на рыбную ловлю в Новый Орлеан. Я бы и сейчас был в этом уверен, если бы не подслушал вашу милую беседу с дядей Гэвином и если б он, совсем того не желая, не проинформировал меня... Без сомнения, все кругом в курсе дела, — все, за исключением меня, конечно. Но это очень хорошо. Приятно сознавать, что я один такой дурак, единственный... Ну что ж, спасибо и на том. Сделай, однако, усилие и попытайся хотя бы раз в жизни сказать правду. Может быть, Гэвин прав, может быть, он имеет дело не с моей женой, а с некой Тэмпл Дрейк, — мы с тобой хорошо ее знали, и вот, оказывается, она вернулась из прошлого, не так ли! Может быть, мужчина, который был здесь, и есть настоящий отец Бюки, который очень хотел, чтобы я поверил, будто мальчик действительно мой сын, и который в этот самый вечер случайно, проездом, оказался в нашем городе...

Тэмпл (поворачивается в сторону детской). Гоуен, замолчи!

Гоуен. Нет, нет, не бойся. Я не подниму шума, будь уверена. Я не ударю тебя. Я никогда не ударил в своей жизни ни одной женщины, даже потаскухи, даже потаскухи из Мемфиса или бывшей потаскухи из Мемфиса. Однако я знаю, что есть два сорта женщин, которых мужчине разрешается бить: свою жену и потаскуху. И видишь, как мне везет: я мог бы угостить обеих разом одной оплеухой. (Он умолкает, поворачивается к ней спиной. Затем, изменившимся голосом.) Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь выпить?

Тэмпл (напряженно). Нет.

Гоуен (протягивает ей пачку сигарет). Тогда возьми сигарету. Не важно что, но делай что-нибудь, не стой, как истукан.

Она берет сигарету и держит ее, бессильно опустив руку. Стоит неподвижно, как в столбняке.

Одно очко в мою пользу: я сумел сдержаться. Теперь продолжим разговор. Конечно, если мы будем в состоянии понять друг друга. Сегодня вечером потоком хлынули сенсационные сообщения. Не удивительно, что у нас в голове все перепуталось и мы не можем прийти к соглашению. Даже если речь идет о самых банальных вещах, например: отчего мать и достойная супруга вдруг повела себя как отъявленная шлюха, какой она прежде была, и таким поведением, по всей вероятности, вызвала убийство своего ребенка.

Тэмпл. Хорошо. Продолжим разговор, скажем то, о чем до сих пор умалчивали, и покончим на этом.

Гоуен. В самом деле? Ты думаешь, мы можем на этом покончить? Ты в самом деле уверена, что таким образом за все расплатишься, отдашь свой долг в этом мире — весь до последнего гроша, который могли бы с тебя и не спрашивать? Ты, видимо, полагаешь, что могла бы и не платить за то, что с твоей стороны было только ошибкой? Да, да, это была всего лишь ошибка, не правда ли? Простая ошибка. Так посмеемся, ради христа! Ну, смейся же! Смейся!

Тэмпл (исступленно). Довольно, Гоуен!

Гоуен. Отлично. Дай мне пощечину, ударь меня. И тогда я, возможно, ответил бы тебе пощечиной, и ты могла бы простить меня: простить мне все одно за другим, и прежде всего эту попойку восемь лет назад, когда я напился — не потому, что у меня было желание напиться, но потому, что я боялся. Потому что я, первый фанфарон в колледже, самый светский студент, который ни в чем не знал поражений, президент университетского клуба в Шарлотсвилле, который мог назвать по имени всех обольстительниц из чайных салонов Нью-Йорка, я испугался, я не знал, что делать с семнадцатилетней провинциалочкой из Миссисипи, не знал, как говорить с молоденькой девушкой, которая никуда не выезжала из колледжа до выпускных экзаменов. Да, я напился, чтобы набраться храбрости и уговорить тебя убежать из этого проклятого экскурсионного поезда.

Тэмпл. Ты же не тянул меня насильно.

Гоуен. Что?

Тэмпл. Ты не тянул меня насильно. Ты мне предложил, и я охотно согласилась. Ты не несешь никакой ответственности.

Гоуен. Можешь ты помолчать? Скажи, ты можешь помолчать? Я несу ответственность! Я беру это на себя. Дай мне покаяться, раз уж мы заговорили об этом. Предоставь мне страдать одному в полное свое удовольствие. Попробуй пострадай сама, и ты увидишь, какое это доставляет удовольствие. И погорюй над тем, над чем, как ты полагаешь, я горевал восемь лет, думая, что, не будь тебя, я мог бы жениться на хорошей, разумной и достойной девушке, у которой никогда бы не разгорелись страсти, пока муж не просветил бы ее... (Он останавливается, закрывает лицо руками.) О! Мы должны были полюбить друг друга. Ты и я, мы должны были полюбить друг друга! Неужели ты этого не помнишь?

Тэмпл. Да.

Гоуен. Что да?

Тэмпл. Мы должны были полюбить друг друга.

Гоуен (протягивает к ней руку). Подойди! Не стой так далеко от меня.

Тэмпл (не двигаясь). Нет.

Гоуен (опомнившись). Очень хорошо. Тогда получай все сполна. Говори, был той ночью мужчина у нас в доме?

Тэмпл. Не было никого.

Гоуен (не слушая). Хотя дяде Гэвину и неизвестно, кто он такой, я полагаю, что в Джефферсоне его знают все за исключением меня, конечно. Пока я еще не знаю, какие отношения у него были с убийцей. Может быть, Нэнси застала тебя с ним в постели и убила ребенка - со злости, или от сексуального возбуждения, или чего-то в этом роде. А может быть, это не Нэнси была возбуждена. В пылу вашей грязной страсти вы просто забыли убрать с кровати ребенка и в разгар всей этой мерзости... Ты понимаешь? Видишь, что я способен сказать?

Тэмпл (машинально качает головой, она на грани истерики). Нет, нет, нет...

Гоуен. В самом деле — нет? Можно тебе верить? Скажи правду! Скажи, был или не был у тебя в ту ночь мужчина!

Она молчит.

Ты что же, не можешь это опровергнуть?

Она молчит.

Очень хорошо. Так даже лучше, так яснее! Тем не менее ты не сказала Гэвину, что произошло в ту ночь. Я же лично ничего не хочу знать. И пусть никто этого не узнает. Никогда. Я тебе запрещаю звонить дяде Гэвину. Ты не должна соглашаться что бы то ни было рассказывать губернатору или кому-либо другому. Ты сказала — и сказала совершенно правильно, — что если Нэнси ждет спасения от тебя и рассчитывает на твою помощь, то пусть уж лучше уповает только на господа бога. Поняла?

Тэмпл. Нет.

Гоуен. Нет поняла. Я даже могу сказать тебе нечто более убедительное. Видишь, я умею страдать сдержанно, как воспитанный человек. Я не только безропотно переношу испытания, которые проклятое небо с бесконечной заботливостью посылает мне, но я этим пользуюсь, дабы возвыситься душой и научиться прощать ошибки своим ближним, — настоящий ягненок, а? Так вот! Ягненок надеется, что у него еще осталась капля крови, которую ты не отдашь в уплату за свои грехи. Поэтому ты не дотронешься до телефона, и все еще будет можно исправить. Но если ты это сделаешь, я уйду, уйду навсегда.

Тэмпл медленно поворачивается к телефону.

Подожди. Ты могла бы все уладить в любое время за эти шесть лет. Ты и сейчас еще можешь. Ты свободна. Но если ты позвонишь дяде Гэвину, то будет слишком поздно и я уйду. Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она не отвечает.

Скажи, что ты не позвонишь дяде Гэвину. Скажи, умоляю тебя!

Тэмпл. Я не могу.

Гоуен. Скажи, Тэмпл! Ведь когда-то мы любили друг друга.

Тэмпл. Должно быть, любили.

Гоуен. Тогда докажи это. Если Нэнси должна быть повешена, пусть она умрет. Если что-то произошло в ту ночь, она одна это знает, она и ты. И ecли она сама не хочет говорить о том, что случилось, если она не хочет быть спасенной, тогда для кого же ты?..

Тэмпл. Я не могу.

Гоуен. Тэмпл!

Она поворачивается и решительно направляется к телефону. Гоуен обгоняет ее и кладет руку на аппарат.

Я тебе сказал: я уйду.

Тэмпл (до странности спокойным голосом). Прошу тебя, Гоуен, убери руку.

Они смотрят друг на друга. Он отводит руку. Тэмпл берет трубку, подносит к уху, ждет, устремив взгляд в одну точку.

Триста двадцать девять, пожалуйста.

Занавес

Действие второе

Картина четвертая

Кабинет губернатора штата. Два часа ночи с одиннадцатого на двенадцатое марта. Массивный письменный стол. Позади него тяжелое кресло с высокой спинкой. На стене высоко над креслом государственная эмблема штата — орел, весы, возможно, девиз на латинском языке на фоне знамен. Перед столом поставлены еще два кресла. Кабинет занимает приподнятую половину сцены так же, как зал суда в первой картине.

Губернатор стоит за письменным столом, под государственной эмблемой. Видно, что его подняли с постели; на нем халат, хотя он в галстуке и аккуратно причесан.

Тэмпл и Стивенс только что вошли. На Тэмпл меховое манто и шляпа, как во второй картине. Стивенс одет так же, как в третьей картине, шляпу держит в руке.

Они подходят к креслам.

Стивенс. Спасибо, что вы нас приняли, Генри.

Губернатор. Вы желанные гости. Садитесь. (К Тэмпл, которая садится.) Миссис Стивенс курит?

Стивенс. Да, спасибо.

Губернатор предлагает Тэмпл сигарету и дает прикурить. Затем он садится в кресло, руки кладет перед собой на стол, продолжая держать зажигалку. Стивенс садится в кресло напротив Тэмпл.

Губернатор. Мой друг Гэвин уверял меня по телефону, миссис Стивенс, что вы хотите сделать какое-то важное сообщение.

Тэмпл. Да.

Губернатор. Я вас слушаю.

Тэмпл. Мне хотелось бы знать, с чего я должна начать.

Губернатор. Не понимаю.

Тэмпл. Если бы вы мне сказали, что вам уже известно, я бы знала, что мне еще добавить.

Губернатор. Вы приехали издалека, в два часа ночи. И вы, несомненно, знаете лучше меня, что именно заставило вас так поступить.

Тэмпл. Конечно, знаю. Но то, что я хочу сказать, так мучительно!.. Чересчур мучительно... Прошу вас, помогите мне, чтобы это было менее мучительно.

Губернатор (смотрит на нее). Ну, хорошо. Расскажите мне о Нэнси Мэнниго. Ее так зовут, верно? Или как там ее имя пишется?

Тэмпл. Она никак его не пишет. Она же не умеет ни читать, ни писать. Вы ее повесите под именем Мэнниго, и возможно, это ее настоящее имя. Но когда ее повесят, какое это будет иметь значение?

Губернатор. А все же начните с рассказа о ней.

Тэмпл. О ней нечего сказать, разве только то, что она была проституткой, мы с мужем подобрали ее в сточной канаве, сделали ее няней наших детей. Она убила одного из них. Завтра ее должны повесить. Мы, я хочу сказать, ее адвокат и я, приехали просить вас спасти ее!

Губернатор. Да, я все это знаю. Но почему же ее надо спасать?

Тэмпл. Почему я прошу вас, я, мать убитого ею ребенка? Потому что я простила ее!

Губернатор смотрит на нее внимательно. Стивенс тоже. Они ждут. Тэмпл пристально смотрит на губернатора, без вызова, просто настороженно.

Простила, потому что она сумасшедшая!

Губернатор наблюдает за ней, она курит короткими затяжками сигарету.

Я вижу, вас совсем не это интересует. Вы, конечно, хотите знать, почему я наняла подобную женщину для ухода за моими детьми. Ну, хорошо. Скажем, это давало ей какую-то возможность исправиться. Все ж таки она человек.

Стивенс. Нет, Тэмпл, это не настоящая причина.

Тэмпл (очень просто). Да, это не настоящая причина. Почему я не могу перестать лгать, как человек перестает бежать, когда устанет, или пить воду, или есть сладости, потому что уже наелся досыта? Но, видно, люди никогда не устают лгать. Хорошо. Так и быть, сейчас я скажу вам настоящую причину, почему я наняла Нэнси. Настоящая причина в том, что я нуждалась в ней. Мне нужно было с кем-то говорить. (Пауза.) И сейчас я должна открыть остальное. Почему я нуждалась в ней, почему изысканная женщина Тэмпл Дрейк Стивенс могла найти общий язык только с проституткой, с чернокожей...

Губернатор. Да. Скажите нам — почему.

Тэмпл (гасит сигарету и выпрямляется: она говорит твердым голосом, немного отрывисто, но не проявляя внешне волнения). Проститутка, осужденная на вечные муки, которая, без сомнения, жила только для того, чтобы рано или поздно совершить убийство и умереть на виселице; пропащая женщина, на которую никто в городе не обращал внимания. И вот однажды, валяясь в сточной канаве, она оскорбила какого-то белого, и он принялся топтать ее ногами, выбил ей зубы каблуком, чтобы заглушить ее крики. Вы помните, как его звали, Гэвин?

Стивенс. Забыл. По-моему, это был кассир из банка. (Губернатору.) Он старательно разыгрывал роль добродетельного человека. (К Тэмпл.) Но разве об этом надо рассказывать?

Тэмпл. Да, да. В тот самый понедельник, утром, Нэнси, еще пьяная, неожиданно появилась, когда он отпирал дверь банка; у входа стояло человек пятьдесят и все ждали его. Откуда-то вынырнула Нэнси, пробилась к нему через толпу и закричала: «Эй, белый, где мои два доллара?» Кассир обернулся, ударил ее, сбросил с тротуара в канаву и с остервенением начал избивать ногами, чтобы заглушить ее голос, а она все вопила: «Где мои два доллара?» Он бил ее до тех пор, пока толпа, опомнившись, не отняла у него эту чернокожую. Изо рта у нее текла кровь, выбитые зубы выпали, а она все бормотала: «Вы должны мне два доллара за тот раз, две недели назад. А потом вы еще раз приходили». (Пауза. Тэмпл на мгновение закрывает лицо руками, затем отводит их.) Что ж, надо все сказать. На чем я остановилась?

Губернатор. Нэнси кричала: «Вы должны мне два доллара»...

Тэмпл. Два доллара, да. Но зачем столько слов? Гораздо лучше, если я сразу открою всю правду. (Она глубоко вздыхает, словно пловец перед прыжком в воду.) Два доллара — это тариф Нэнси Мэнниго. А я, я жила в доме свиданий, где за вход брали значительно дороже. (Пауза. Она сидит неподвижно, напряженно глядя на них. Затем с усмешкой.) Очень приличная дама, верно? И вдруг такое признание! Вот что мы собой представляем, мы, богатые наследницы, женщины из хорошего общества. (Пауза.) Во всяком случае, прыжок сделан. Теперь я уже не смогу ни остановиться, ни пойти на попятный. Теперь надо продолжать (Пауза.) Почему вы молчите? Помогите мне. Отзовитесь. Или уж раструбите новость по всему штату — пусть слышат все, у кого есть уши. Никогда бы я не подумала, что какая-либо причина — даже убийство моего ребенка, даже казнь презренной негритянки — может заставить меня сказать то, в чем я сейчас признаюсь.

Губернатор молча смотрит на нее. Она делает едва заметный молящий жест.

До чего же я должна дойти в своих признаниях? Как далеко я должна зайти, чтобы добиться, наконец, отмены приговора и чтобы мы могли вернуться домой, заснуть спокойно или попытаться заснуть? Да! Что я должна еще сказать, как мне унизиться, чтобы вы снизошли к моей мольбе?

Губернатор. Смерть тоже бывает унижением.

Тэмпл. Сейчас мы не говорим о смерти. Мы говорим о стыде. Нэнси Мэнниго не страдает от стыда. Она страдает только от того, что должна умереть. И вот, чтобы она избежала этого недолгого страдания, я, Тэмпл Дрейк, терзаясь стыдом, пришла сюда в два часа ночи.

Стивенс. Продолжайте, Тэмпл.

Тэмпл. Он еще не ответил на мой вопрос. (Губернатору.) До чего же я должна дойти? Не говорите только, что я обязана сказать все. Об этом мне уже говорили!

Губернатор. Я попытаюсь вам помочь. Я знаю, кем была Тэмпл Дрейк. Молодой студенткой, которая однажды утром, восемь лет назад, покинула колледж, не так ли? Поехала специальным поездом со своими товарищами на футбольный матч в другой колледж и в пути исчезла. Она появилась вновь через полтора месяца в качестве свидетельницы на процессе по делу об убийстве в Джефферсоне, — привлеченная адвокатом человека, который, как стало тогда известно, похитил ее и в течение всего этого времени держал взаперти.

Тэмпл. В доме терпимости в Мемфисе, не забудьте этого!

Стивенс. Одну минутку. Разрешите мне рассказать губернатору о том, что произошло. Для вас так будет легче. В тот день Тэмпл вышла из экскурсионного поезда и убежала с молодым человеком, который ждал ее на платформе. Они сговорились поехать на футбольный матч вдвоем. Но к этому времени молодой человек уже выпил, чтобы быть на высоте положения, как я полагаю. Дорогой он напился еще больше, разбил свою машину и остановился с Тэмпл в доме бутлегеров, торговавших контрабандным спиртом. Вскоре молодой человек был мертвецки пьян, и пока он отсыпался после попойки, в этом притоне было совершено преступление. Тот, кто его совершил, похитил Тэмпл, которая видела убийцу, и увез ее в Мемфис. Там он ее поместил в публичный дом, как уже было сказано. Вот и все. Надо, однако, добавить, что молодой человек, который сопровождал Тэмпл на футбольный матч и который должен был ее защищать, затем женился на ней и таким образом попытался восстановить свою порядочность. Это мой племянник.

Тэмпл. Не обвиняйте его. Я сама хотела этого тайного бегства.

Губернатор. Почему?

Тэмпл. Почему нас влечет дурное? Вероятно, потому, что запретный плод сладок, слаще всего на свете, и человек к нему тянется. Во всяком случае, меня лично дурное очень соблазняло, вот я и согласилась уехать одна с молодым человеком, хоть он мне и не очень нравился.

Стивенс. Возможно. Но он обязан был охранять вас.

Тэмпл (жестко). Из-за этого он на мне и женился. Но неужели он должен дважды платить за одно и то же? За это не стоило платить и один раз.

Губернатор. Вы позволите задать вам вопрос?

Тэмпл кивает.

Почему вы не привели его с собой?

Тэмпл. Кого?

Губернатор. Вашего мужа. Вы с ним так тесно связаны. Ему бы следовало быть здесь, рядом с вами, для того, чтобы в вашей жизни все стало сразу ясным, правдивым и чтобы он мог попытаться вместе с вами спасти Нэнси Мэнниго.

Тэмпл. А разве мы здесь для того, чтобы спасти Нэнси? Не знаю, не знаю. Мне скорее кажется, что мы приехали и разбудили вас для того, чтобы разговор с вами стал для меня поводом для новых страданий. Вы понимаете, что я хочу сказать. Мне все время приходится страдать. И даже не из-за чего-то определенного, а просто страдать, страдать безотчетно, вот так же, как дышишь. При чем же здесь мой муж?

Губернатор. Возможно, он пожелал бы разделить с вами страдания, если он в самом деле ваш муж?

Тэмпл. Для этого надо, чтобы он все разделил со мной.

Они смотрят друг на друга.

Губернатор. Если я правильно понял ваши слова, есть что-то такое, чего он не знает.

Тэмпл. Да.

Стивенс. Не лучше ли рассказать ему обо всем, Тэмпл? Нельзя жить восемь лет во лжи.

Губернатор. Сказали бы вы ему все, если бы он был здесь?

Тэмпл пристально смотрит на губернатора. Стивенс делает незаметное движение, ускользающее от нее. Позади Тэмпл тихо появляется Гоуен, которого она не видит. Он стоит неподвижно в амбразуре окна, затем наполовину скрывается за гардиной.

Вообразите себе, что он здесь, на моем месте.

Тэмпл. Он уехал. Я его больше не увижу.

Губернатор. Но если бы он был здесь, стали бы вы рассказывать при нем?

Тэмпл. Да, конечно! А сейчас разрешите мне говорить. (Пауза.) Пожалуйста, дайте сигарету — хочется закурить. (Губернатор дает ей сигарету, которую она, однако, не закуривает, а кладет на пепельницу. Пауза.) Итак, я видела, как совершилось убийство, или, вернее, видела тени и убийцу. Его звали Пучеглазый. Он увез меня в Мемфис на старой машине. Я могла бы поднять тревогу и созвать людей на улице любого города, через который мы проезжали. Но я не сделала этого. Точно так же я могла бы не поехать с Гоуеном или уйти от него после того, как мы налетели на дерево и разбили автомобиль. Да, я могла бы остановить проезжий грузовик или легковую машину, и меня довезли бы до ближайшей станции, или до моего колледжа, или даже привезли бы домой, к отцу и братьям. Они-то хорошо знали, что дурно, а что хорошо. Но я этого не сделала. Нет, я, Тэмпл, этого не сделала. Должно быть, я бездумно, бессознательно выбрала порок. Короче, я уехала с Пучеглазым. Всю дорогу я молчала, и он тоже молча вел машину. Мне запомнился его пронзительный взгляд и прилипшая к губе сигарета.

Стивенс (губернатору). Да, это было существо омерзительное, как само зло. Маленький, смуглый, похожий на таракана, тощий, черный и злой. И к тому же психически неуравновешенный, ненормальный. Она должна вам это тоже сказать.

Тэмпл (Стивенсу). Дорогой дядя Гэвин! Да, да, и это тоже. Я об этом скажу. Я предпочла остаться с убийцей, словно не могла, просто не могла расстаться с ним. Он привез меня в Мемфис. Я покорно следовала за ним. Он запер меня в доме терпимости на улице Манюэль. Распоряжалась там женщина с орлиным взглядом, более зоркая, чем любая мать; а черная служанка охраняла дверь, когда эта особа уходила туда, куда в дневные часы ходят хозяйки публичных домов: в полицию — заплатить штраф или попросить там протекции, или в банк, или в другие дома терпимости. И это всегда было приятно, потому что служанка отпирала тогда дверь моей комнаты, входила, и мы могли (она замялась) поболтать. У меня было вволю духов. Выбирала их, конечно, хозяйка, — запахи все крепкие, но тем не менее духи у меня были. Попи купил мне также меховое манто, — но где я могла его носить, если он не разрешал мне выходить из дому? Вот так. У меня было манто, и нарядные пеньюары, и белье, выбранное по вкусу Пучеглазого, что не всегда соответствовало моему вкусу. Он хотел, чтобы я была довольна. И не только довольна, — ему хотелось, чтобы я была счастлива. Вот, наконец, мы подошли к тому, что... Сейчас я должна... (Она перестает говорить, протягивает руку, достает из пепельницы нетронутую сигарету, видит, что она не зажжена.)

Стивенс берет зажигалку и приподнимается. Губернатор, не отрывая взгляда от Тэмпл жестом останавливает Стивенса. Стивенс опускается в кресло и пододвигает зажигалку к Тэмпл. Тэмпл берет зажигалку, чиркает, закуривает сигарету, закрывает зажигалку и ставит на место. После первой же затяжки она снова кладет сигарету в пепельницу и, выпрямившись, возобновляет свой рассказ.

Кстати, я могла бы в любую минуту бежать, соскользнуть вниз по водосточной трубе. Но я этого не сделала. Я выходила из своей комнаты поздно вечером, когда Пучеглазый приезжал за мной в автомобиле, напоминавшем катафалк. Он и шофер — впереди, мы с хозяйкой сзади. Часа полтора мы носились за городом или катались по улицам квартала, освещенного красными фонарями. Кстати сказать, ничего другого, кроме этих фонарей, я там не видела. Попи даже не разрешал мне заглядывать к другим обитательницам дома, чтобы посидеть с ними, послушать их рассказы, когда они подсчитывали свои деньги или ничего не делали — просто сидели на кроватях. (Она умолкает, затем снова говорит.) Мне тогда вспоминались наши дортуары в колледже. Тут была та же атмосфера — молодые женщины мечтали о мужчине, не о каком-то определенном мужчине, о том или другом, а о «мужчине» вообще. Только те женщины, в Мемфисе, думали об этом спокойнее, — вот и все. Они были менее возбуждены, сидели на своих кроватях, какие-то опустошенные, и обсуждали трудности своего ремесла. Но не со мной — меня держали взаперти, и мне оставалось только важно расхаживать по комнате в модном меховом манто или в кричащих, ярких пеньюарах, и никто меня не видел, за исключением зеркала и чернокожей служанки, которая смеялась от восторга, щупая шелк моих сорочек. Я была изолирована от всего мира, как будто меня погрузили в водолазном колоколе в море. О да, Пучеглазый делал все, чтобы я была довольна. Но мне хотелось чего-то большего. Я не желала быть только довольной. И он старался изо всех сил, чтобы я втрескалась, как говорили мои сестры-потаскухи.

Губернатор. Полюбили?

Стивенс. Да.

Губернатор смотрит на Тэмпл.

Она хочет рассказать о молодом человеке, которого Пучеглазый...

Тэмпл (Стивенсу). Замолчите.

Стивенс. Нет, вы дошли до предела. Я должен вам помочь. Итак, Пучеглазый познакомил ее с молодым человеком. Этот молодой человек...

Тэмпл. Гэвин!

Стивенс. Этот молодой человек был известен в своем кругу под кличкой Рыжий. Он состоял вышибалой в ночном клубе в пригороде. Ну, вы знаете, что такое вышибала: мужчина с тяжелой рукой, который вышвыривает за дверь пьяных или строптивых клиентов. Клуб принадлежал Пучеглазому и был его штаб-квартирой. И вот... (Он колеблется, затем — к Тэмпл.) Пучеглазый пришел к вам с Рыжим. Не так ли? Нужно было бы его раздавить, как паука, этого Пучеглазого. Он не обратил ее в проститутку. О нет! Он ее не продал. Он ее отдал своему холую.

Губернатор. Гэвин! Может быть, не следует говорить дальше при миссис Стивенс?

Стивенс. Необходимо. Вы знаете еще не все...

Тэмпл. Нет. Дайте мне рассказать. Я встретила этого Рыжего и влюбилась в него. Какого рода любовью, я еще не знаю, но я все время писала ему письма.

Губернатор. Любовные письма?

Тэмпл. Да. Я была очень благодарна. Я хочу сказать: благодарна ему за любовь. Я ему писала каждый раз, как он должен был прийти или когда он почему-либо не приходил...

Губернатор (к Тэмпл). Продолжайте, миссис Стивенс. Вы остановились на письмах.

Тэмпл. Письма. Да, это были прекрасные письма. Я хочу сказать... они были хорошо написаны. (Все время пристально смотрит на губернатора.) Вот все пытаюсь и никак не могу начать... Словом, письма были такого рода, что женщина, хотя она писала их любовнику восемь лет назад, не захочет, чтобы они попались на глаза ее мужу, какого бы мнения он ни придерживался о прошлом своей дорогой супруги. (Заметно, что она делает над собой усилие.) Отличные письма, несомненно лучше, чем можно было ожидать от «дебютантки». Не знаю, сколько я написала этих писем, но и одного было бы достаточно. Так все и началось.

Губернатор. И преступление Нэнси связано с этим?

Тэмпл. Да. Вы, несомненно, знаете, что такое шантаж. Письма появились вновь два года тому назад. Как, каким образом их выкупить? Женщины, подобные Тэмпл Дрейк, когда надо уничтожить улики, первым делом заводят роман с шантажистом.

Стивенс (к Тэмпл, тихо). Да, все произошло именно так.

Тэмпл. Я писала письма. Человек, которому я их писала, умер. Я вышла замуж за другого, и жизнь моя устроилась, или, по крайней мере, я думала, что она устроилась. У меня было двое детей, и мне казалось, что я забыла историю с письмами. Но они вновь появились, и я поняла, что это не так.

Губернатор. А этот молодой человек, этот Рыжий, — отчего он умер?

Тэмпл. Естественной смертью. Я хочу сказать: естественной для людей его породы. Его убили выстрелом из машины в то время, когда он шел по переулку, чтобы забраться в мою комнату по водосточной трубе. Да, у нас было назначено тайное свидание, первое, о котором Попи не знал. Это был первый и единственный раз, когда мы думали, что встретимся без участия Пучеглазого. Нам хотелось забыть обо всем, что не касалось нашей любви.

Губернатор. Вашей любви? Рыжий любил вас?

Тэмпл. Да, он любил меня. Но его убили в тот момент, когда он шел ко мне, в тот самый момент, когда он больше всего думал обо мне, а я о нем, когда я ждала, что вот-вот, через минуту, он будет со мной, в моей комнате, где я принимала другого, не любимого. Дверь заперта на ключ, и, наконец, мы одни, никого больше, кроме нас двоих. И вот все кончилось! Как будто ничего и не было, никогда не существовало ни публичного дома, ни девиц, ни Пучеглазого. (Она говорит быстрее.) Потом Пучеглазого арестовали по обвинению в убийстве и приговорили к смертной казни. Все, что случилось потом, мне было глубоко безразлично: встреча с отцом, с братьями. Я провела год в Европе, в Париже. Все мне было безразлично и там.

Стивенс. Но той же зимой Гоуен приехал в Париж, и вы поженились.

Тэмпл (покорно). Да. В посольстве. И затем был прием в отеле «Крийон». Не говоря уж о новом лимузине и вилле в мавританском стиле в Кап-Ферра. Словом, все, что требовалось, чтобы выветрилось американское прошлое. Но, по правде говоря, выветрить его мы собирались с помощью чего-то другого. Мы думали, что достаточно будет самой свадьбы, самой брачной церемонии. Достаточно будет нам вместе преклонить колена: «Мы согрешили. Прости нас, господи», И тогда придет мир, забвение, любовь, — все то, в чем я потерпела неудачу. (Она опять колеблется, затем говорит отрывисто, скороговоркой.) Любовь... Но мы думали, что нас соединит нечто большее, чем любовь. Трагедия привязала нас друг к другу. К тому же я рассчитывала не только на трагедию и любовь. Есть еще одна сила, которая может соединить два человеческих существа, — это прощение. Да, я надеялась на взаимное прощение. Оказалось, что простить легко, но трудно согласиться быть прощенным.

Стивенс. Особенно когда мужчина наделен непомерным самолюбием.

Тэмпл. Гэвин!

Стивенс. Вы это хорошо знаете. Самолюбие вашего мужа способно разрушить все. Если вирджинский аристократ забывает закрыть за собой дверь и его застают сидящим в туалете, он страдает только из-за уязвленного самолюбия. Нет, Гэвину не свойственно прощать. Почти целый год он спрашивал себя, действительно ли он отец ребенка.

Тэмпл. Господи боже мой!

Губернатор. Пусть она сама расскажет, Гэвин.

Тэмпл. Расскажет... Вы называете это «рассказывать»? Почему же это так больно? Но сейчас будет легче, сейчас речь пойдет о Нэнси. Мы вернулись в Джефферсон. К себе, вы понимаете. Не боясь скандала, стыда, глядя на вещи очень просто. Ох! Нет, я больше не могу. Скажите ему сами об этом, дядя Гэвин.

Стивенс. Хорошо. (Губернатору.) Постарайтесь представить себе чету Стивенсов, молодых, общительных, и их новый дом в прекрасном квартале, их сугубо закрытый клуб, их место в самой богатой церкви. И вот на свет появляется сын, наследник, и мать нанимает Нэнси. Нэнси становится няней, воспитательницей, сестрой, помощницей — назовите ее как хотите. (К Тэмпл.) Так ведь? Ну же, Тэмпл, мужайтесь!

Тэмпл (совсем разбитая). Да, я была принцессой, она — наперсницей. В доме не было мужчин, и я вслух мечтала, а Нэнси меня слушала. Представьте себе это: долгие послеобеденные часы, ребенок спит, и две сестры, две старые грешницы, говорят о своем прежнем ремесле, перебирают еще свежие воспоминания, попивая кока-колу в тихой кухне. (Губернатору. Наконец расплакавшись.) Нам всем нужен кто-то, перед кем можно высказаться. Не только те, с кем можно поговорить и кто тебя одобряет, а просто любой человек, который находился бы рядом и молча слушал. Убийцы, сумасшедшие, поджигатели, если бы кто-то мог их выслушать, возможно, не стали бы преступниками! А сейчас оставьте меня в покое, оставьте меня в покое! (Совершенно подавлена.)

Стивенс. Сейчас я расскажу, что было дальше. Еще задолго до рождения первого ребенка она обнаружила, что муж ничего ей не простил. И даже не хотел прощать. Он был уверен, что сделал достаточно, женившись на ней, и без конца требовал от нее признательности. Она поняла, что все потеряно, ибо ее прошлое всегда будет давить на них. И тем не менее, когда родился первый ребенок, у нее возникла смутная надежда... Ведь в ее жизни произошло что-то, не имевшее отношения к ее вине. Что-то, чему она, наконец, могла отдаться всем сердцем. Она как бы заключила мир с богом, соглашалась на все страдания и лишения, отказывалась даже от самых скромных радостей ради того, чтобы невинный ребенок был избавлен от позора и ужаса. Она надеялась, что бог, по крайней мере, будет беречь ее ребенка.

Губернатор. Ребенок действительно был от мужа? Извините, миссис Стивенс.

Стивенс. Да, но мой племянник сомневался в этом, — так уж он настроил себя. А Тэмпл ребенок оторвал от общества и от мужа, напоминал ей об ее ошибке. Она больше не находила в нем забвения. (К Тэмпл.) Тогда вам и пришла мысль бежать?

Тэмпл утвердительно кивает головой.

Но появился второй ребенок, и она осталась. Однако она не в силах была жить в этой почтенной среде, где надеялась забыть свое прошлое. Она больше не могла переносить лицемерие этих светских людей, которые прощают, не прощая, и мило улыбаются, хотя на самом-то деле пьяны от злобы. Она ждала, ждала катастрофы, только не знала, в каком виде придет беда. (Короткая пауза.) Ну вот. Катастрофа приняла облик младшего брата Рыжего. Его звали Питер.

Губернатор. Понимаю. У него были письма, и он стал шантажировать.

Стивенс. Да. Он стал ее шантажировать. Но Тэмпл не удовольствовалась тем, что дала ему денег. Она отдалась ему сама.

Губернатор смотрит на Стивенса.

А ему только того и надо было. Он, без сомнения, понимал, что может лучше шантажировать Гоуена, обладая его женой. Она... (Он колеблется.) Ну. хорошо! Я полагаю, что она хотела покончить с этим раз и навсегда... Иначе говоря, она бросилась на шею этому Питеру и задумала бежать с ним.

Губернатор (Тэмпл). Зачем вы собирались это сделать?

Тэмпл (встает и говорит со все возрастающей силой). Ах, тут, по крайней мере, все понятно, и я могу это объяснить. С этим шантажистом я могла, наконец, отдохнуть. Да, отдохнуть. Отдохнуть от учтивости, респектабельности, от добрых чувств. После шести лет прощения и благородства я, наконец, встретила человека, которого не тревожило ни то, ни другое. Человека решительного, твердого, грубого, безнравственного, но такого цельного, что в этом даже было какое-то подобие чистоты и непосредственности. Человека, которого, в конечном счете, нимало не заботило, что надо что-то исправить или забыть. И если бы я сунулась к нему с просьбой о прощении, он бы попросту стукнул меня и бросил бы в уличную канаву. С таким я могла отдохнуть, да, отдохнуть, зная, что, даже брошенная в канаву или избитая до полусмерти, я не буду нуждаться в прощении.

Губернатор. Вам остается только рассказать об убийстве. Что делала Нэнси тринадцатого сентября?

Тэмпл (собрав последние силы). Тринадцатого сентября? Нэнси? Да, да. Она любила меня и все еще любит, я уверена. А особенно она любила моих детей за их невинность. Она знала, что происходит, но ничего не говорила. Она была в курсе всего. Она следила за мной, вкладывая в это все свое любящее сердце. Одно время она надеялась, что я только дам денег Питеру, получу у него письма и обрету покой. Но я хотела другого — бежать, я хотела уехать с Питером, жить в другом мире, подальше от этой светской, респектабельной трусости. Я отправила Гоуена и Бюки, назначила у себя свидание Питеру. Когда Нэнси поняла, что я собираюсь уехать вместе с ребенком, что я готова отдать его во власть такого человека, как Питер, она решила этому помешать. И прежде всего спрятала деньги и драгоценности, которые я приготовила для побега.

Свет начинает гаснуть; занавес опускается позади Тэмпл.

Она говорит в темноте.

Это случилось ночью, тринадцатого сентября. Питер был уже у меня, я складывала вещи, Нэнси пыталась что-то предпринять, чтобы удержать меня. Да, да, я уверена, что она стояла в темноте за дверью, подслушивала и, когда увидела, что я готова бежать, отрешившись от всего и от всех, забыв о детях, она и замыслила свое ужасное, безумное свое дело. Да, да, в эту ночь, тринадцатого сентября, подсматривая за нами — за Питером и за мной, Нэнси...

Картина пятая

Занавес медленно поднимается, открывая гостиную Стивенсон. Тринадцатое сентября, 21 час 30 минут. Слева раскрытый шкаф. Одежда разбросана по полу. Видно, что в шкафу рылись с ожесточением; на столе посреди комнаты — шляпа Тэмпл, ее перчатки и сумочка, а также сумка для детских вещей. Два туго набитых, стянутых ремнями чемодана лежат на полу около стола. Тэмпл вот-вот должна уехать, но она все еще что-то ищет. Когда зажигается свет, Питер стоит перед раскрытым шкафом, держа в руках пеньюар. Питеру лет двадцать пять. Он не похож на преступника или гангстера, скорее напоминает удачливого представителя торговой фирмы по продаже автомобилей или холодильников. Одет без особых претензий, ничего кричащего. Однако вид у него победоносный, самоуверенный. Красивый парень того типа, какой обычно нравится женщинам. На нем летний костюм из легкой материи, шляпа сдвинута на затылок. Он роется в карманах пеньюара, быстро и небрежно бросает его на пол, поворачивается и, запутавшись в одежде, разбросанной по полу, отшвыривает ее ногой. Затем останавливается и глядит на весь этот ворох пестрого тряпья с досадой и разочарованием.

Тэмпл стоит на том же месте, где она стояла в конце предыдущей картины. Но на ней легкое пальто нараспашку.

Питер. Итак, где же Нэнси?

Тэмпл. Я звонила ее квартирной хозяйке, — там не видели ее с утра.

Питер. Я мог бы заранее сказать тебе это! (Смотрит на свои ручные часы.) Пойдем к ней и подождем.

Тэмпл. Зачем?

Питер. Как-никак речь идет о трехстах долларах. Не говоря уже о драгоценностях! Если Нэнси их взяла, я заставлю ее вернуть, хотя бы пришлось подпалить ей пятки сигаретой. Ну, а что предлагаешь ты? Позвать сыщиков?

Тэмпл. Нет. Не утруждай себя. Беги.

Питер. Бежать?

Тэмпл. Да, удирай, спасайся. Деньги исчезли, ты меня не увез. Тебе ничего другого не остается, как дождаться возвращения моего мужа и снова начать свой мелкий шантаж, но уже шантажировать не меня, а его.

Питер. Я хочу получить деньги, драгоценности и тебя в придачу.

Тэмпл. Письма все еще у тебя?

Питер (вытаскивает из внутреннего кармана пиджака пакет с письмами и бросает его на стол). Могу отдать тебе письма, если хочешь.

Тэмпл. Я уже сказала тебе два дня назад, что они мне не нужны!

Питер. Верно, сказала. Но это было два дня назад!

Они смотрят друг на друга. Тэмпл берет пакет с письмами.

Тэмпл. Дай мне зажигалку.

Питер вынимает из кармана зажигалку и, не двигаясь с места, протягивает ее так, что Тэмпл должна сделать несколько шагов, чтобы ее взять. Она идет к камину. Питер молча наблюдает за ней. Она с минуту стоит неподвижно с письмами в одной руке и зажженной зажигалкой в другой. Потом, повернув голову, глядит на Питера. С минуту они пристально смотрят друг на друга.

Питер. Ну, сожги их! Раньше, когда я отдавал тебе эти послания, ты от них отказывалась, чтобы у тебя не было возможности изменить свое решение. Сожги же их! Ведь стоит тебе уничтожить письма, ты избавишься от меня.

Они продолжают смотреть друг на друга.

(Питер смеется.) Подойди!

Она гасит зажигалку, поворачивается, подходит к столу и. положив на него письма и зажигалку, идет к Питеру, который не трогается с места.

В это время слева в дверях появляется Нэнси. Они ее не видят.

(Питер обнимает Тэмпл ) Зачем все это нужно, когда нам так хорошо вместе? (Прижимает ее к себе.) А, куколка моя?

Тэмпл. Не называй меня так.

Питер. Рыжий делал это хорошо. А я разве хуже его? Нет?

Они целуются. Нэнси неслышно переступает порог, останавливается, наблюдая за ними. На ней легкое пальто нараспашку и платье, какое обычно носят няни, только она без чепчика и без фартука. На голове фетровая помятая, почти бесформенная шляпа, очевидно принадлежавшая мужчине.

(Питер разжимает объятия.) Пойдем выйдем отсюда! (Смотрит через плечо Тэмпл и, заметив Нэнси, отскакивает.)

Тэмпл быстро поворачивается и видит Нэнси. Нэнси идет по комнате.

Тэмпл (к Нэнси). Что тебе нужно?

Нэнси. Вот, начинайте. Подпалите мне пятки сигаретой.

Питер. Проклятая негритянка! Может, она принесла деньги? (Рассматривает Нэнси, та не отвечает.) А может, не принесла? Ну-ка, зажжем сигарету. (К Нэнси.) А, обезьяна? Ты зачем пришла?

Тэмпл (Питеру). Замолчи! Бери чемоданы и иди к машине.

Питер (не спуская глаз с Нэнси). Нет, нет, сначала надо заняться этой обезьяной.

Тэмпл. Выйди! Я сама все улажу. Она все вернет.

Питер еще некоторое время смотрит на Нэнси, она же ни на кого не смотрит, стоит неподвижно, мрачная, сосредоточенная, непроницаемая. Питер пожимает плечами. Он берет чемоданы, доходит до наружной застекленной двери.

Питер. Хорошо. Но смотри отбери у нее деньги. А не то я сам с ней потолкую. (Идет к столу и, взяв зажигалку, собирается уйти, но останавливается в нерешительности, глядит на пакет с письмами.) Пожалуй, лучше будет, если ты заберешь их с собой.

Тэмпл. Иди.

Питер (к Нэнси). К твоим услугам, черномазая, всегда готов подпалить тебе копыта, и даже не из-за пятидесяти бумажек, а просто так, для своего удовольствия. (Берет оба чемодана в руку, открывает дверь, останавливается у порога, оборачивается к Тэмпл.) Я буду недалеко, если ты изменишь свое решение.

Выходит, и в тот момент, когда дверь уже закрывается, Нэнси кричит.

Нэнси. Подождите!

Питер останавливается, отворяет дверь.

Тэмпл (быстро Питеру). Ради бога, уйди.

Питер выходит и закрывает за собой дверь. Нэнси и Тэмпл смотрят друг на друга.

Нэнси. Зря я спрятала деньги и бриллианты. Хотела помешать вам уехать, но, может, лучше было бы отдать ему деньги, чтобы он без всяких разговоров уехал в Чикаго. Стоит только на него посмотреть, сразу ясно, что за человек.

Тэмпл. Так это ты их украла? Но это все равно ничего не изменит. Воровка!

Нэнси. Кто воровка — вы или я? Хотя бы эти бриллианты. Ведь не вы за них заплатили. А деньги? Вы отъявленная лгунья. Было две тысячи долларов, а вы мне говорили, что двести, а ему — будто пятьдесят. Ничего удивительного, что он не так уж расстроился. Да что там! Если бы даже и две тысячи пропало, он бы тоже не очень беспокоился. Какая ему разница, есть у вас деньги или нет, раз вы сами лезете в машину? Он хорошо знает, что ему достаточно выждать да поприжать вас, и вы добудете все деньги, которые ему нужны, и даже бриллианты вашего мужа или отца. Он это хорошо знает, негодяй!

Тэмпл внезапно подходит и дает Нэнси пошечину. Нэнси отшатывается, от этого резкого движения из кармана ее пальто на пол падают деньги и коробка с драгоценностями. Тэмпл останавливается, смотрит на деньги, на драгоценности. Нэнси продолжает:

Да, вот они, мерзкие деньги. Это они все губят. Когда жена в бриллиантах, а муж держит в карманах по две тысячи долларов — на мелкие расходы, — ничего нет удивительного, что их приходят шантажировать и жулики слетаются к ним, как мухи на тухлое мясо. И этот красавчик — тоже жулик. Можете бить меня, а все равно скажу — это жулик. Не первого жулика вижу, да и вы тоже... Напрасно притворяетесь, будто вы забыли. Нет, вы не забыли. А я таких голубчиков сразу узнаю. Вы прекрасно понимаете, что хоть у него и смазливая морда, но он змей злобный, исчадие ада. Ах, если б только я могла отдать ему ваши подлые деньги, чтоб он убрался отсюда...

Тэмпл. Попробуй! Увидишь!

Нэнси. О, я знаю. Сейчас уже дело не в письмах! Вы хотите вернуться к веселой жизни, вам нужна сила, да что там, — вам нужна грязь. Да, грязь! Она в вас сидит крепко, раз вы способны были писать такие письма, что они и через восемь лет еще могут причинять столько горя, столько несчастья!

Тэмпл. С каких пор ты шпионишь за мной?

Нэнси. С самого начала! Вам не нужны были ни деньги, ни драгоценности для того, чтобы вернуть эти письма. Женщина в этом не нуждается! Ей нужно быть только женщиной, чтобы добиться от мужчины всего, чего она захочет. Нам это хорошо известно. Вы это могли сделать запросто, у себя дома, вам даже не надо было посылать куда-то своего мужа ловить рыбу. Ведь вас всему научили в Мемфисе, и если бы вы захотели этой наукой воспользоваться, то, поверьте мне, остались бы со своими детьми. Если бы вы только захотели...

Тэмпл. Прекрасная проповедь нравственности, которую читает потаскуха! Разница между нами лишь в том, что я отказываюсь быть потаскухой в доме моего мужа!

Нэнси. Я не думаю о вашем муже. Я даже о вас не думаю. Я думаю о двух маленьких детях.

Тэмпл. И я тоже! Как ты полагаешь, почему я отослала Бюки к бабушке? Только потому, что думала о своих детях, я хотела, чтобы ребенок спокойно вышел из дома, где человеку, которого он всегда звал отцом, могли в любую минуту взбрести на ум обидные слова: «Ты не мой сын». Если ты шпионила за мной, то должна была слышать, как он это говорил...

Нэнси. (перебивая ее). Будьте уверены, я слышала! И вас тоже... Слышала, как вы отнекивались... Сердились... Защищались. Возражали! И не ради себя, а ради ребенка! А теперь вы все бросаете, и на всех вам наплевать.

Тэмпл. Бросаю?

Нэнси. Да. Вам же никогда больше не удастся увидеть Бюки, вы это хорошо знаете. Скажите, разве это неправда?

Тэмпл не отвечает.

Вот как все будет «улажено» с Бюки! А кому вы собираетесь оставить девочку?

Тэмпл. Кому ее оставить? Ей всего шесть месяцев. Я беру ее с собой.

Нэнси. Конечно, вы не можете ее оставить. Никому. Даже мне! Но вы не можете взять шестимесячного младенца с собой в путешествие! Вот о чем я хочу сказать. Значит, и ее вы оставляете, бросаете в колыбели! Она немного поплачет, но будьте покойны, она слишком мала, чтобы плакать очень громко. Никто ее не услышит, никто не придет ей на помощь, — ведь дом-то будет заперт на ключ до следующей недели, до того дня, когда вернется мистер Гоуен. Вернется, но к этому времени все будет улажено, ребенок перестанет плакать и вы, наконец, сможете развлекаться.

Тэмпл. Подай мне пальто!

Нэнси. (берет пальто с кресла и подает ей). Но еще удобнее взять ее с собой — понятно, для того, чтобы тянуть деньги с мистера Гоуена или с вашего отца. Поверьте мне, это умнее всего... Но если ваш дружок решит, что они недостаточно быстро дают деньги, он выкинет вас вон — и вас и младенца. Тогда почему бы вам не забыть маленькую на пороге какого-нибудь дома? Вы освободитесь. Но вам ничего больше не останется, как идти искать убежища в Мемфисе!

Тэмпл вздрагивает, но тотчас овладевает собой.

Ударьте меня! Ударьте же меня! Или позовите того негодяя, который ждет в автомобиле, и прижгите мне пятки сигаретой. Я вам уже говорила, вам и ему, что я для того и пришла. Вот! (Она приподнимает ногу.) Я все испробовала, могу испробовать и это тоже!

Тэмпл. В последний раз говорю: замолчи!

Нэнси. Я молчу. (Она не двигается, не смотрит на Тэмпл. Слегка меняются ее интонации и жесты, но не сразу становится ясным, что она больше не обращается к Тэмпл.) Я пыталась. Я пыталась, я сделала все, что могла. Вы же видите!

Тэмпл. Никто с тобой и не спорит. Ты угрожала мне моими детьми, моим мужем. Ты даже украла мои деньги, приготовленные для побега! Да, никто не может сказать, что ты не пыталась удержать меня. Подбери деньги!

Нэнси. Вы же говорили, что не нуждаетесь в них!

Тэмпл. Нет, я в них не нуждаюсь. Подбери их.

Нэнси. Мне они тоже не нужны.

Тэмпл. Не важно, подбери деньги! Ты можешь взять из них свое жалованье за будущую неделю.

Нэнси наклоняется, подбирает деньги, складывает драгоценности в коробку; кладет все это на стол. Тэмпл успокаивается.

Нэнси!

Нэнси поднимает голову и смотрит на нее.

Я сожалею — я хочу сказать, очень сожалею, — что ударила тебя. Ты всегда была добра к моим детям и ко мне тоже. Ты долго помогала мне жить. Ты пыталась соединить нас с мужем, хотя любой, кто знал бы нашу историю, сказал бы, что мы не можем жить вместе.

Нэнси. Нет, я так не думаю. Да, впрочем, зачем беспокоиться о вашем супружестве, о приличиях, о вас, обо мне, — хоть я вам и очень благодарна за то, что вы взяли меня в дом, разговаривали со мной...

Тэмпл. Не говори так, Нэнси. Мне было хорошо с тобой.

Нэнси. Важнее всего двое ваших малышей.

Тэмпл. Я тебе запрещаю говорить о них.

Нэнси. Подождите. Я хочу только спросить вас еще раз: вы действительно собираетесь это сделать?

Тэмпл. Я не могу иначе.

Нэнси. Вы знаете, что я совсем невежественная. Скажите мне об этом ясно, скажите так, чтобы я могла понять. Скажите: «Да, я собираюсь это сделать!»

Тэмпл. Ты правильно меня поняла. Да, я собираюсь это сделать!

Нэнси. С деньгами или без денег?

Тэмпл. С деньгами или без денег.

Нэнси. Причиняя зло своим детям?

Тэмпл не отвечает.

Ваш муж уже сомневается, что Бюки его сын. Если вы уедете, он в этом уверится, возненавидит его, и малышу будет плохо. А девочка? Она окажется во власти негодяя, который воспользуется этим и будет шантажировать семью, а когда все вытянет, выбросит ребенка на улицу. Вы хотите, чтобы дети страдали? Или чтобы они умерли? Вы хотите, чтобы они узнали стыд, как мы с вами? Как вы и я? А ведь вы знаете, что такое стыд. Так неужели вы даже и не попытаетесь уберечь от него ваших малышей? Вы еще хуже, чем я, хотя, видит бог, я думала, что хуже меня нет на свете. Нет, вы не знаете того, что знает даже такая грязная женщина, как я, — вы не знаете, что маленькие дети не должны страдать ни от стыда, ни от страха. Только от этого их и надо защищать. Всех. Или тех, кого можно. Даже одного, если нельзя иначе. Но для него надо сделать все, что можно. А вы, вы собираетесь бросить их обоих, толкнуть в грязь, которая нам с вами хорошо известна, — вам и мне. Обоих погубить. И вы не попытаетесь спасти хотя бы одного?

Они пристально смотрят друг на друга.

Неужели вам не совестно поступить так? Скажите!

Тэмпл смотрит на нее. Слышится нетерпеливый автомобильный гудок.

Тэмпл. Да! Я это сделаю, несмотря на детей! А сейчас убирайся! (Быстро подходит к столу, берет два или три банкнота и протягивает их Нэнси. Собирает оставшиеся деньги, берет со стола сумочку, открывает ее. Нэнси спокойно проходит через комнату, направляясь в детскую. С открытой сумочкой в одной руке и деньгами в другой Тэмпл смотрит на нее.) Куда ты идешь?

Нэнси. (продолжая идти). Посмотреть, не нужна ли я еще ребенку. (Она останавливается, поворачивается к Тэмпл и смотрит на нее таким странным взглядом, что Тэмпл, собиравшаяся положить деньги в сумочку, замирает и внимательно смотрит на Нэнси. Когда Нэнси заговорит, тон ее будет таким же, как и прежде, и только позже станет очевидным, что означали ее слова.) Я все испробовала. Я сделала все, что могла. Вы же видите?

Тэмпл (повелительным тоном). Довольно. Замолчи!

Нэнси. (спокойно). Хорошо. Я молчу.

Она входит в детскую. Тэмпл прячет деньги в сумочку, закрывает ее и кладет на стол. Затем поворачивается к чемодану с детскими вещами, проверяет его содержимое, укладывает коробку с драгоценностями в чемодан и закрывает его.

На пороге детской появляется Нэнси, проходит через комнату к противоположной двери. Тэмпл следит за нею глазами.

Тэмпл. Нэнси!

Нэнси останавливается, не поворачиваясь.

Не думай обо мне очень плохо! Ты моя сестра, как и прежде.

Нэнси ждет, уставившись в одну точку невидящими глазами.

Если когда-нибудь это всплывет на свет божий, я скажу, что ты сделала все, что могла, все испробовала. Ты права: дело даже не в письмах, дело во мне самой! Я одна в ответе!

Нэнси идет через комнату.

До свидания, моя дорогая!

Нэнси подходит к двери.

У тебя есть ключ. Я оставлю тебе деньги — здесь на столе. Можешь их взять...

Нэнси выходит.

Нэнси!

Никакого ответа. Тэмпл некоторое время смотрит на дверь, потом прячет под пресс-папье деньги, которые оставила для Нэнси, берет со стола одеяло и направляется в детскую. И оттуда доносится ее душераздирающий крик.

Нэнси снова появляется в комнате. Свет начинает мерцать и гаснуть, пока не наступает полная темнота, и в ней слышится долгий крик Тэмпл.

Картина шестая

Двенадцатое марта, 3 часа 9 минут. Кабинет губернатора. Стивенс стоит перед коленопреклоненной Тэмпл.

Гоуен теперь на том месте, где был губернатор.

Тэмпл не знает, что губернатор ушел.

Тэмпл (на коленях. Вначале она говорит в темноте). Вот и все. Пришла полиция. Нэнси сидела в темноте на кухне и говорила: «Да, господи, я это сделала». Я была возле нее; я стояла, она сидела, и в эту ночь мы вместе без слов выли от боли и отчаяния, одинокие, потерянные навсегда. Тогда я делала все, что она мне приказывала. Я позвонила в полицию. Оттуда приехали. «Я это сделала», — сказала Нэнси. И тогда я решила молчать и молчала до сих пор.

Зажигается свет. Занавес медленно поднимается.

Нэнси увели. Она ушла, не взглянув на меня. И в тюремной камере все твердила: «Я это сделала, я это сделала». Да, она это сделала. Но в действительности кто же тут преступник, кто убил, если не я, если не я? А вместо меня должна умереть она!

Стивенс наклоняется, трогает ее за плечо, просит встать с колен. Она сопротивляется и не поднимает головы.

Стивенс. Встаньте, Тэмпл!

Он пытается помочь ей, но она отстраняет его руку и встает сама.

Тэмпл. Теперь уже недолго, верно, дядя Гэвин? (Она не поворачивает головы, не глядит, думая, что говорит с губернатором.) Теперь вы ее спасете, я уверена. Отвечайте, отвечайте же! Тут и одного слова будет достаточно! (Поворачивается и видит Гоуена на месте губернатора. И замирает, оцепенев.)

Гоуен. Какая мерзость!

Тэмпл (Стивенсу). Почему вы каждый раз прибегаете ко лжи? Что вас на это толкает? Справедливость, о которой вы так красиво говорите? А впрочем, почему бы вам и не лгать? Я первая начала, не так ли? (Гоуену.) Тебе незачем было прятаться. Я бы и при тебе все сказала.

Гоуен. Нам следовало спрятаться друг от друга гораздо раньше, восемь лет назад. И не в губернаторских кабинетах, а в колодцах заброшенных шахт, в разных концах света. (Стивенсу.) Вы удовлетворены, не так ли? Все шло по вашему желанию. Как вы это назвали? Ах, да, истина. (Смотрит на Тэмпл.) Она прекрасна, эта истина!

Стивенс. На этот раз прошу тебя помолчать.

Гоуен. Кстати, истины ради скажите, где письма? Надо полагать, этот негодяй теперь попытается продать их мне. Но он просчитается. Дорого за такой хлам я не заплачу. (Он огибает письменный стол и направляется к двери, через которую вошел.)

Стивенс. Письма у меня.

Тэмпл, пораженная, смотрит на него. Гоуен останавливается.

Вы же помните, Тэмпл, письма лежали на столе. Нэнси их взяла и позднее отдала мне.

Гоуен начинает смеяться жестко, невесело.

Гоуен. Итак, теперь все в порядке. Грешница признала свою вину, шантажист потерпел неудачу — все отлично уладилось. Правда, мы доверили ребенка сумасшедшей, и она его убила, решив, что таким образом все образуется. Впрочем, у этой идиотки была своя логика — она заплатила ребенком за ребенка. Надо ведь хорошо заплатить за ту радость, которую доставляет жизнь с женщиной, способной наслаждаться только в кровати шантажиста. Словом, спасибо господу богу, спасибо святой Нэнси, решившей убить моего ребенка, чтобы я мог восторгаться добродетелями моей жены. (Смеется все тем же невеселым смехом.)

Тэмпл садится и, выпрямившись, глядит куда-то вдаль отсутствующим взглядом.

В самом деле, все отлично уладилось, все прекрасно, господа.

Стивенс. Кое-что еще надо уладить.

Гоуен. Браво! Мы разве не кончили забавляться? Кто еще должен быть убит для нашего развлечения?

Стивенс. Нэнси.

Гоуен. Нэнси? Ну, конечно. Ее повесят, это верно. Надеюсь, что шейные позвонки у нее так и хрустнут! Что ж. из двух проституток хоть одна получит по заслугам. Приличная пропорция. Большего нельзя и просить у милосердного бога. (Смотрит на Тэмпл с ненавистью и тоской.) Да, вот еще что: надо бы уладить еще одно дело. Мне бы хотелось знать, что там такое в этих знаменитых письмах. Раз уж мы решили исповедоваться, должен признаться, что Тэмпл раззадорила меня, рассказывая о них. Думается, там должны быть дьявольски волнующие подробности. А ведь во время нашего веселого брака она говорила со мной совсем другим языком, вполне благопристойным, представьте себе. Я бы сказал даже, церемонным, если только он может быть церемонным в те минуты, когда производят детей.

Стивенс. Замолчи, Гоуен!

Гоуен. А я, естественно, думал, что это результат ее воспитания, воспитания, полученного в двух школах — в колледже и в борделе. И она так старалась забыть вторую школу, что без конца вспоминала первую. Со мной она держала экзамен, а с другим... (Заметив жест Стивенса.) Хорошо, хорошо, дорогой мэтр, успокойтесь! Но согласитесь, жаль, что так получилось. По моей вине она очутилась в Мемфисе, и я несу за это должную кару — пожинаю теперь плоды ее блестящего всестороннего образования.

Стивенс. Гоуен, я тебя побью, если ты не перестанешь.

Гоуен. Нет, не перестану. Для меня была только добродетель. Добродетель исключительно для меня! (Вдруг разражается рыданиями. Повернувшись к Тэмпл.) А с другими она вела себя, как потаскуха... (Стивенс бросается на него; Гоуен останавливает его и стискивает ему руки.) Не утомляйте себя, Гэвин! (Отбрасывает его.) После восьми лет воздержания мужество и сила вернулись ко мне. И я воспользуюсь этим, чтобы очистить свою жизнь от всякой мерзости. (Смотрит на них и говорит глухо.) Я вас обоих ненавижу. (Ухмыльнувшись, обращается к Тэмпл.) Прощай, куколка.

Стивенс. Прежде всего избавься от своего отвратительного самолюбия.

Гоуен. Ну, разумеется, ну, конечно! (Направляется к двери.)

Тэмпл (внезапно вскакивает). Куда ты идешь?

Гоуен. Напиться вдрызг. Если только за восемь лет я не разучился. Или у тебя есть другое предложение?

Стивенс. Что ты сделал с Бюки?

Гоуен. Ах, да, с оставшимся в живых? Он у вас дома, с вашей женой. Что, опасно? Ваша жена тоже убивает детей? (Решительно идет к двери.)

Тэмпл. Гоуен! Не оставляй меня!

Гоуен не отвечает и выходит.

О бог мой!

Стивенс. Пойдемте.

Тэмпл (не двигаясь). Завтра, завтра и еще раз завтра.

Стивенс. Да, завтра надо будет все начинать сначала. Он снова разобьет автомобиль, и надо будет снова прощать ему, прощать в течение восьми лет, пока он еще что-нибудь не разрушит. (Берет ее за руку.) Пойдемте, Тэмпл, уже поздно.

Тэмпл (сопротивляясь). Что сказал губернатор?

Стивенс. Он сказал: «Нет».

Тэмпл. Почему он так сказал?

Стивенс. Он не имеет права помиловать.

Тэмпл. Не имеет права? Губернатор штата? Которому закон дает полное право помиловать или отсрочить казнь?

Стивенс. Если бы это зависело только от правосудия, я бы мог в суде защищать ее, как умалишенную, вместо того чтобы заставлять вас приходить сюда.

Тэмпл. Не только меня, но и Гоуена, хотя я еще не могу понять, как это вам удалось. (Смотрит на него.) Ах, вот почему сначала была какая-то неисправность в нашем автомобиле, а потом пришлось остановиться, чтобы сменить колесо. Вы позвонили ему по телефону, и он приехал... И все это ни к чему. Во имя правды, во имя справедливости. Ни к чему, ни к чему. Она все равно должна умереть.

Стивенс. Губернатор не говорил о правосудии. Он говорил о маленьком мальчике и о его будущем, если предположить, что вы с Гоуеном остались бы с ним. Нэнси пожертвовала всем, чтобы спасти его, прибегла к последнему средству, которым располагала. Теперь она опозорена и загублена.

Тэмпл. Я от всего отреклась, все бросила — семью, детей. Нэнси вам говорила?

Стивенс. Нэнси сделала все, чтобы вы больше никогда их не оставляли. Она это докажет в пятницу утром.

Тэмпл. В пятницу! О, это зловещий день, Гэвин! Несчастный день! Никто не отправляется в путь в пятницу! Только в последний путь! Ах, если бы ее помиловали, все было бы кончено. Гоуен мог бы спокойно выкинуть меня на улицу, и я могла бы уехать. Но все кончено. Теперь уже поздно. И надо продолжать жить — завтра и послезавтра, и так всегда...

Стивенс. Пойдемте, Тэмпл, пойдемте...

Тэмпл (сопротивляясь). Скажите мне точно, что он ответил. Сегодня он не говорил, я знаю...

Стивенс. Он дал мне знать неделю тому назад...

Тэмпл. В тот день, когда вы мне телеграфировали? Что он сказал?

Стивенс. Он сказал, что та ничтожная власть, которой он обладает, ничего не в состоянии изменить: он не может отменить то, что Нэнси заслужила своим ужасным поступком, всей своей несчастной жизнью, загубленной и в общем не представляющей большой ценности.

Тэмпл (растерянно). Но ведь она такая добрая, такая любящая. Значит, я пришла сюда в два часа ночи не для того, чтобы спасти ее, а только для того, чтобы при двух чужих людях исповедаться своему мужу, сознаться в том, что я носила в себе все эти годы, стараясь, чтобы он этого не узнал. Привезли меня сюда только для того, чтобы заставить меня страдать.

Стивенс. Да, для этого, Тэмпл. И я прошу прощения, что привел вас сюда. Но это надо было сделать, чтобы Нэнси не осталась в одиночестве. Пусть ее безумный поступок принесет пользу, пусть она из другого, потустороннего мира защитит, спасет маленького Бюки от грозящей ему судьбы. Вот для чего вы сюда пришли.

Тэмпл. Хорошо, я это сделала. Можем мы сейчас вернуться домой?

Стивенс. Да. Но сначала мы поедем навестить Нэнси.

Тэмпл. Мы придем к ней и скажем, что ее повесят?

Стивенс. Она не хочет быть помилованной. Но, может быть, невольно надеется.

Тэмпл. Мы пойдем к ней. Непременно пойдем. (Пошатываясь и спотыкаясь, направляется к выходу. Стивенс хочет ее поддержать. Но она высвобождает свою руку и продолжает идти. Говорит, не обращаясь ни к кому, словно во сне.) Мы пойдем к Нэнси, чтобы спасти мою душу... если она у меня есть... если есть бог, который ее спасет... если он только пожелает ее спасти...

Картина седьмая

Двенадцатое марта, 10 часов 30 минут.

Тюрьма. Зал свиданий на первом этаже. Налево дверь с тяжелым засовом ведет в тюремную канцелярию. В глубине единственное окно с решеткой из толстых прутьев, оно выходит на улицу. Утро солнечного дня. Со скрежетом отворяется в правой стороне дверь, которую отпирают снаружи. Входит Стивенс в сопровождении тюремного надзирателя. Стивенс одет точно так же, как в шестой картине. Надзиратель без пиджака, в рубашке без воротничка. На ноге у него, под коленом, висит огромная связка ключей на железном кольце — подобно тому, как фермеры носят фонарь. Войдя, он закрывает за собой дверь. Стивенс, перешагнув через порог, останавливается. Тюремщик запирает дверь.

М-р Таббс. Ну вот. Сейчас приведу заключенную.

Стивенс. Нет, подождите, пока не придет мистер Гоуен Стивенс. Вы распорядились?

М-р Таббс. Да. Моя супруга покажет ему дорогу. Я могу подождать его в канцелярии.

Стивенс. Не надо. Скажите, как чувствует себя заключенная?

М-р Таббс. Тихая. Смиренная. «Да, мистер», «Нет мистер». Ну разве подумаешь, что такая черномазая, пропащая дрянь могла убить...

Стивенс. Вы сказали ей, чтобы она нас ждала?

М-р Таббс. Нет. Она, по-моему, готовится...

Стивенс. Готовится?

М-р Таббс. Приводит себя в порядок. Завтра утром — под расчет. Короткая операция, а требует размышления. Словом, готовится. Просила священника.

Стивенс. Она вам не говорила о возможном помиловании?

М-р Таббс. Помиловании? Никакой губернатор не осмелится помиловать убийцу, удушившую ребенка. Наши сограждане любят справедливость: они бы подожгли тюрьму. Да ведь вы виделись с ней каждый вечер на этой неделе. Если у нее было что сказать, она обратилась бы к адвокату, а не к тюремному надзирателю. (С любопытством смотрит на Стивенса.) Это правда, мэтр, что позавчера вы пели с черномазыми заключенными?

Стивенс. Правда.

М-р Таббс. Вы что же, любите петь?

Стивенс. Нет, но это мне помогает.

М-р Таббс. Это хорошо, мэтр. Наша конституция утверждает, что мы все свободны. Надо думать, что и чернокожие нуждаются в помощи, они не перестают петь по вечерам. Не тюрьма, а прямо оперный класс. И притом все баритоны. Монотонно как-то получается. Не знаю, сходятся ли наши вкусы, мэтр, но мне больше нравятся басы. Надо будет попросить шерифа арестовать какого-нибудь баса, чтобы хор был укомплектован. У вас, мэтр, тоже баритон?

Стивенс. Да.

М-р Таббс. Жаль! Они говорят про вас: «Это хороший белый. Он поет». Плохие белые, видно, никогда не поют. У негров свои понятия, правда, мэтр? У них, конечно, есть основания быть вам признательными. Ведь вы не только защищали негритянку в суде, но защищали ее против ваших близких родственников. К тому же эта негритянка убила вашу внучатую племянницу. Редкостный случай, и я...

Стивенс. У вас здесь только черные?

М-р Таббс. Почти что. Это ясно даже на улице, когда видишь их руки.

Стивенс. Руки?

М-р Таббс. Да. Между прутьев решетки. Самих арестантов не видно. Но черные их руки видны. Руки эти не стучат, не шевелятся, просто лежат между прутьями. Когда я под вечер возвращаюсь из города, то уж обязательно посмотрю на окна, пересчитаю руки и сразу успокоюсь: все арестанты на месте.

Стивенс. Они ведут себя спокойно?

М-р Таббс. Да. Даже Джеф. А сколько он нам причинил беспокойства... Вы помните?

Стивенс. Нет.

М-р Таббс. Тогда у него только что умерла жена. Они были женаты всего две недели. Он ее похоронил. Сначала, чтобы утомить себя и заснуть, он всю ночь бродил по полям. Но это не помогло. Тогда — опять-таки для сна — он напился допьяна. Но и это не помогло. Тогда он полез в драку. Затем в карточной ссоре перерезал бритвой горло одному белому. После этого уснул и сколько-то времени проспал. Шериф так и нашел его спящим на веранде того дома, который он снял, чтобы жениться, жить в нем, состариться и скоротать там свой век. К сожалению, шериф разбудил его и привел сюда. И тут вдруг он взметнулся: шерифу, мне и пятерым чернокожим заключенным едва удалось свалить его и держать, пока его не заковали в ручные и ножные кандалы. Растянули его на полу и не давали подняться, — полдюжины, а то и больше человек навалились на него. И что, вы думаете, он говорил? Он говорил: «Не могу я перестать думать, не могу я перестать думать».

Стивенс. А сейчас?

М-р Таббс. Больше уж не думает. Целый день стоит, ухватившись за решетку, но наружу не смотрит. Смотрит на стену и только время от времени переставляет руки между прутьями.

Стивенс. Он поет?

М-р Таббс. Нет. Такие не поют. Все кончено. С ним можно быть спокойным. Прямо скажу: в тюрьме я люблю больше черных, чем белых. Белые вечно недовольны. Вечно ворчат, что-нибудь критикуют. Черные, наоборот, через день, через два обживутся и чувствуют себя как дома.

Стучат. Входит Гоуен.

Ну вот. Я пойду подожду миссис Стивенс. Пока до свидания.

Выходит.

Гоуен. Зачем вы просили меня прийти?

Стивенс. Сначала я хочу вручить тебе вот это. (Протягивает ему пакет.)

Гоуен (глядит на пакет). Что это?

Стивенс. Письма. Меня просили их тебе передать.

Гоуен. Кто просил?

Стивенс. Не все ли равно? Возьми. Надеюсь, ты знаешь, как с ними поступить.

Гоуен. А вы знаете?

Стивенс. Сжечь, не читая.

Гоуен. Читать их! (Смеется.) Человеку порядочному, разумеется, не положено читать такие письма. Даже для того, чтобы познакомиться с литературным талантом своей жены. Но порядочный ли я человек?

Стивенс. Ты можешь сейчас это доказать. Прежде всего забудь о том, что ты называешь светом, хорошим обществом, молвой. Вполне достаточно быть просто человеком.

Гоуен. А вам известно, что значит быть человеком? Поздравляю вас. По правде говоря, у меня есть сомнения на этот счет. (Идет к двери.) Я ухожу. Не хочу встречаться с Тэмпл.

Стивенс. А я попрошу тебя подождать ее и быть рядом с ней, когда она будет разговаривать с Нэнси.

Гоуен. Ни в коем случае! Я не желаю видеть ни ее, ни Нэнси.

Стивенс. А что, если Нэнси вам поможет?

Гоуен. Неужели? Каким же это образом?

Стивенс. Попросит прощения и сама вас простит.

Гоуен. Вам известно, что такое прощение? Нет, я просто восхищаюсь вами.

Стивенс (горячо). Если после всего, что ты слышал у губернатора, ты все же не понял, что такое горе, — значит, ты последний из людей.

Гоуен (смотрит на него. На его лице вдруг появляется умоляющее выражение. Он качает головой и говорит глухо, не глядя на Стивенса.) Если бы я был последним из людей, все было бы спасено. Но нет, я самый обыкновенный человек. (Резко поворачивается.) Ах! Я больше ничего уж не понимаю, ничего не понимаю.

Стивенс подходит к нему, берет его за руку.

Я ухожу, Гэвин. Прошу вас простить меня за все.

Стивенс. Иди к Бюки. Сожги письма. Затем ты, может быть, вернешься.

Гоуен колеблется и хочет выйти, но дверь заперта. Он стучит. Слышится звон ключей. Надзиратель открывает.

М-р Таббс. Тысяча извинений, но...

Гоуен отстраняет его и выходит.

(Стивенсу.) Сильный молодой человек! Я запер по привычке. Без всяких подозрений, поверьте.

Стивенс. Верю.

М-р Таббс. А вот молодой человек что-то заподозрил. Должно быть, у него есть основания для подозрительности. Видите ли, у меня был дядя, который потерял жену в автомобильной катастрофе. И вот после этого он стал ко всему относиться с подозрением. Получит, например, письмо, вертит его так и сяк, но все не вскрывает. Слоняется по комнате, потом сядет, смотрит на письмо, нахмурив брови. «Что там еще такое», — говорит. Короче, он стал подозрительным. Потом он заболел. А лекарства принимать отказывался из-за подозрительности — вот и умер. Честное слово, мэтр, немного доверия как-никак помогает жить.

Стивенс (с раздражением). Мне бы хотелось, чтобы вы пошли встретить миссис Стивенс.

М-р Таббс. Ну, конечно... Бедная дама...

Стучат. Стивенс делает нетерпеливый жест и идет открывать. Входит Тэмпл.

Добрый день, миссис Стивенс. Будьте как дома. То есть я хочу сказать: очень рад вас видеть. Не угодно ли чашечку кофе? Если угодно, моя супруга немедленно принесет.

Тэмпл. Спасибо, мистер Таббс. Нельзя ли сейчас же увидеть Нэнси?

М-р Таббс. Безусловно. Она будет счастлива видеть вас. Я думаю, что она хочет попросить у вас прощения. Нужно, чтобы она была в форме. Для завтрашнего дня.

Выходит.

Тэмпл (Стивенсу). Просить у меня прощения? Как можно говорить подобные вещи? Скажите, как?

Нэнси в сопровождении надзирателя входит через дверь в глубине сцены. Останавливается в двух шагах от двери. Она одета так же, как в первой картине.

М-р Таббс. Вот, мэтр, используйте ваше время.

Стивенс. Мы долго не задержимся.

М-р Таббс выходит. Нэнси безучастно смотрит на своих посетителей.

Тэмпл (подходит к ней, дотрагивается до нее и останавливается). Нэнси! Ты здесь, а я, ты видишь, я пришла с воли. Ты останешься здесь, а я, свободная, пойду по улицам.

Нэнси. Так и должно быть. (Стивенсу.) Отдали вы письма мистеру Гоуену?

Тэмпл хочет заговорить, но Стивенс прерывает ее.

Стивенс. Да, как вы меня просили.

Тэмпл (испуганно). Вы отдали ему письма? Зачем?

Нэнси. Чтобы он их сжег.

Тэмпл. На его месте никто бы не удержался и прочел. Я это знаю. Теперь мне это стало ясно. У меня открылись глаза.

Нэнси. Есть много плохих вещей, на которые мистер Гоуен способен, но он не будет читать письма, которые его жена писала другому мужчине. Он их сжег.

Тэмпл. Ты лжешь. Как ты можешь лгать, когда находишься в тюрьме?

Стивенс. Довольно, Тэмпл. Там, где Нэнси сейчас находится, она, безусловно, заслуживает того, чтобы вы ее выслушали.

Нэнси. Если бы он их прочел, то ушел бы от вас навсегда. Есть такие слова, которые нельзя забыть. Но он сразу же уничтожил письма. И больше он вас не покинет, ни вас, ни Бюки, если только вы сами не уйдете от него.

Тэмпл. Теперь я уже ничего не смогу сделать. Ничего, Нэнси.

Нэнси. Я знаю, где вы были этой ночью, вы и он... (Указывает на Стивенса.) Вы ходили к мэру! Что он сказал?

Тэмпл. О боже мой! К мэру? Нет! К самому губернатору, к Джексону. Конечно, ты сразу же догадалась, почему мистер Стивенс не был у тебя вчера вечером, верно? В сущности, ты не можешь знать только одно: что нам сказал губернатор. Но, видишь ли, в разговоре с губернатором мы почти не касались тебя. Оказывается, мы должны были поехать к нему вовсе не для того, чтобы умолять о помиловании или защищать тебя, хотя, думаю, это было мое право, мой долг... Не смотри так на меня!

Нэнси. Я не смотрю на вас. Впрочем, все хорошо. Я знаю, что вам ответил губернатор. Я бы заранее могла сказать, что он ответит, и вам не надо было бы ездить к нему. Мне, конечно, следовало сказать вам, как только я узнала, что вы и он... (Снова показывает пальцем на Стивенса, едва заметно кивнув головой.) Да, следовало предупредить вас, уберечь от мучений. Я этого не сделала. Но все хорошо...

Тэмпл. Надо было тебе это сделать, Нэнси, и я бы туда не пошла, не стала бы говорить. Они тебя повесят, Нэнси. Но что же тут можно сделать, раз им обязательно надо тебя повесить? Почему ты ничего им не сказала?

Нэнси. Не знаю. Должно быть, надеялась, несмотря ни на что. Может, на чудо. Но почему для меня должно совершиться чудо? А я все-таки надеялась. Ведь что тяжелей всего преодолеть? Нельзя помешать себе надеяться. Надежда — это последнее, от чего бедный грешник не может отказаться, — наверно, потому, что больше у него ничего не осталось. И уж как он цепляется за свою надежду! А чуда не случилось, вот и нет больше надежды. Так оно лучше. Очень хорошо...

Стивенс. На самом деле лучше, Нэнси?

Нэнси. Да. Теперь нужна одна только вера.

Стивенс и Тэмпл вопрошающе смотрят на нее.

Просто надо верить. Сейчас я знаю, я знаю, что вам сказал губернатор. И я довольна. Я уже давно была согласна на это — еще в суде, у судьи. И даже раньше — вечером, в детской, прежде чем поднять руку...

Тэмпл (судорожно). Замолчи!

Нэнси. Я молчу. Я обо всем договорюсь с братом нашим.

Тэмпл. Каким еще братом?

Нэнси. Братом идущих на виселицу. С тем, которого убили вместе с ними. Я не все понимаю, что он говорил. Но я люблю его, потому что его убили.

Тэмпл. Вероятно, он поможет тебе умереть. Но как он поможет мне жить? Я знаю, что делать, знаю, что мне надо делать. Я тоже поняла это в тот вечер, в детской. Но как это сделать? Не знаю. Умереть мне было бы легче. Но я должна жить. А как?..

Нэнси. Надо верить.

Тэмпл. В кого верить? Посмотри, что с нами сделали, с тобой и со мной. Если ты считаешь, что мне надо перед кем-то унизиться, я готова это сделать. Но только перед тобой одной я хочу встать на колени. (Неловко становится на колени.)

Нэнси. Поднимитесь. Нельзя госпоже стоять на коленях перед служанкой. Есть иной господин, и вы должны быть его служанкой.

Тэмпл. Я ему не служанка. Я не могу служить такому господину, который обрек тебя на смерть, потому что я когда-то убежала с Гоуеном.

Нэнси. Вы убежали, потому что вас тянуло к дурному, как и меня. Такие уж мы есть. И он не может помешать нам желать плохого. Но чтобы как-то все сравнять, он придумал страдание и в нем открывает свет грешным и несчастным. Я верю в него.

Стивенс. Вы правы, Нэнси. Вы должны верить.

Нэнси. Спасибо, мистер Стивенс. Вы так говорите, потому что думаете: «Ей это облегчит завтрашние испытания». Но я говорю так не из-за завтрашнего дня, я все равно боюсь, хоть и знаю, что брат наш спасет меня.

Тэмпл (встает, растерянная). Он никогда никого еще не спас. Он даже не спас себя самого. Они придут, схватят тебя, они хотят причинить тебе зло, а ты прощаешь.

Нэнси. Я не прощаю. Но даже убийца может быть прощен. Есть такое место, я в этом уверена. И я хочу пойти туда.

Тэмпл. Ты пойдешь туда. Они простят тебя, когда ты умрешь... простят, когда ты будешь в земле.

Нэнси. Нет, не в земле. Есть такое место, где ваш ребенок ничего не вспомнит, даже мои руки не вспомнит.

Тэмпл. Есть такое место, да, да, есть такое место, где ты найдешь и своего ребенка. Ты ведь говорила, что шесть месяцев носила ребенка под сердцем, а когда пошла развлечься или еще куда-то — не помню, муж ударил тебя ногой в живот, и ты потеряла ребенка. Есть ли такое место в мире, скажи, где наши дети смогут простить нас? Есть ли такое место в мире, где, наконец, люди перестанут терзать друг друга, страдать и умирать?

Нэнси. Да.

Стивенс. Отец ребенка ударил вас ногой в живот, когда вы были беременны?

Нэнси. Я не знаю.

Стивенс. Ударил или не ударил?

Нэнси. Ударил, да. Но я не знаю, был ли это его отец. Отцом мог быть и кто-нибудь другой.

Стивенс. Кто-нибудь другой?

Нэнси. Да, мистер Стивенс. Но мне простится и это.

Все настораживаются, услышав приближающиеся шаги. Слышен скрежет открывающейся двери. Входит надзиратель.

М-р Таббс. Как дела, мэтр?

Стивенс смотрит на Нэнси.

Стивенс. Да, все хорошо. Прощай, Нэнси. Я сделал все, что мог.

Нэнси идет к двери налево.

Тэмпл (бросается к ней). Не оставляй меня одну.

Нэнси. Вы не одни. (Стоит, устремив вдаль пристальный вгляд, затем глухо.)

Он цветок, и он скала.

Он омоет и осушит наши раны,

Он избавит нас от муки в смертный час.

Нэнси выходит вслед за надзирателем. Слышно, как скрипит железная дверь и скрежещет в замочной скважине ключ. Затем надзиратель появляется снова, открывает наружную дверь и ждет.

М-р Таббс. Ну вот. Сегодня вечером она вступит на длинную дорогу. И трудную! Я бы предпочел не сопровождать ее. (Он ждет, держась за створку двери.)

Тэмпл стоит неподвижно до тех пор, пока Стивенс не трогает ее за руку. Тогда она, опомнившись, делает шаг, но, по-видимому, у нее закружилась голова, она вдруг покачнулась.

(Надзиратель едва успевает подбежать к ней, чтобы поддержать.) Ну вот! Сядьте на скамейку! Я пойду принесу вам стакан воды!

Тэмпл (приходя в себя). Мне лучше.

Она идет твердым шагом к двери. М-р Таббс наблюдает за ней.

М-р Таббс. Вам в самом деле лучше?

Тэмпл (идет к двери уже более уверенным шагом). Извините меня.

М-р Таббс. Ну что вы! Все понятно. Место тут для вас совсем неподходящее.

Тэмпл. О, если бы кто-нибудь мог спасти меня и помочь мне. Все равно кто, лишь бы не быть больше одинокой на этой несчастной земле, лишь бы не было так больно и так пусто в сердце, лишь бы забыться, наконец, сном, забыться сном...

Слышен голос Гоуена.

Гоуен. Тэмпл!

Тэмпл и Стивенс останавливаются. Входит Гоуен. Он идет к Тэмпл, колеблется. Тихо говорит.

Пойдем, Тэмпл. Пора возвращаться.

Тэмпл (после паузы). Возвращаться? С кем?

Гоуен. Со мной. Бюки нас ждет.

Тэмпл. С тобой? Да. Не все ли равно?

Она направляется к двери.

Занавес

Фолкнер и Камю

Нет, кажется, более разных писателей, чем Фолкнер и Камю, но вот сошлись: в одной пьесе, в одной теме, а теперь еще и в русском переводе.

Многое можно спросить по поводу соединения этих имен. Не получается ли здесь, из перевода в перевод, известная тень тени; нет ли в самой идее сочетания писателей какого-то усреднения мысли; не нарушается ли у каждого из этих двух Нобелевских лауреатов его неповторимый в литературу вклад? Но, может быть, это станет понятнее, если мы попытаемся разобраться, зачем они понадобились друг другу.

Всю жизнь Фолкнер писал только варианты. Увлечение и незнание, где остановиться, неудовлетворенность, неукротимое желание переписать все сначала, оборвав едва наметившуюся мысль, — эти его особенности, известные теперь и по русским переводам, сделали его одним из самых неудобочитаемых писателей двадцатого века. Сам он объяснял это желанием втиснуть все, что знает, в одну фразу; другие говорили об отсутствии дисциплины и бесконтрольном бурлении стиля, не знающего обязательств. Как бы то ни было, формальная сторона его сочинений до сих пор ограничивает круг его читателей. За немногими исключениями, подобными «Свету в августе» или «Осквернителю праха»[1], это литература, которая нуждается в посредниках: комментаторах, истолкователях, пересказчиках. Есть несколько введений в фолкнеровский мир; к одной из таких книг, составленной из отрывков — «Читатель Фолкнера», — он написал предисловие сам.

«Реквием по монахине» — тоже вариант. Фолкнер развил его из «Святилища» (1931), романа, который он набросал когда-то ради коммерческого успеха и к которому вернулся через двадцать лет с обычным намерением доказать свою мысль снова. Мысль у него была одна, и читатель, знакомый хоть с одним фолкнеровским произведением, ее знает: это способность человека перебороть свою судьбу, возвыситься, разбить необходимость. Фолкнер всегда проверял ее на наиболее тяжелых препятствиях, а тут еще и сам роман предлагал вызов, так как был написан в черно-беспросветно-унизительной манере, понравившейся, как он и рассчитывал, критике. Теперь предстояло извлечь его глубинную идею и в известном смысле опровергнуть себя самого. История Тэмпл Дрейк и ее мужа, полная безнадежности (она рассказана в пьесе), должна была обернуться в какой-то прорыв, просвет, и притом реальный.

Насколько можно судить теперь, Фолкнер своего добился. Но все той же ценой: неудержимым нагромождением разных способов рассказа и объясняющих слов. Читатель оригинала может наблюдать его метод — это преследование цели, где главное, чтобы она не ускользнула из виду. Говорится все, в чем есть хоть какая-то возможность к ней приблизиться. Дурно ли, общеизвестно или неожиданно, кратко ли, разбросанно — не в этом дело; лишь бы не потерять ее, маячащую впереди. Погоня продолжается, насколько у автора хватит сил, потом цель отрывается и уходит, пока он не попытается в другом произведении нагнать ее снова. На бумаге остается как бы хвост кометы.

Полной противоположностью этому стилю был Альбер Камю. Писатель четкости и меры, несколько бледной, но строгой красоты понятий, классический в литературе француз, то есть представитель той ясности, о которой еще Стендаль писал, что он часто четверть часа раздумывает, поставить ли глагол после существительного или существительное после глагола, лишь бы быть ясным, — человек очень хорошо знающий, что сказать, и даже говорящий с видимой неохотой, потому что, «что же говорить, когда так оно и есть»... Это такой контраст фолкнеровской форме, какой искусственно не придумать. Можно сказать, что Камю писал ясно — но о тьме. Это верно; и не исключено, что предполагаемая тьма его обманчиво в сторону Фолкнера и потянула, — «рок», как он говорит во вступительном слове, который «со всей беспощадностью» орудует в современном мире. Но, во всяком случае, можно предположить достоверно: что хотя Фолкнер никого в соавторы своей пьесы не приглашал, внутренняя потребность его формы в чем-то подобном Камю была — и оставалась нерешенной до конца его пути. Она, конечно, и не могла быть решена появлением чужого лица. Но всегда сохранялась именно как потребность, движение навстречу цивилизующей силе. Этим и оказался нужен пьесе Камю.

Он сделал немного. Убрал утомительные прологи, которые распространились у Фолкнера каждый в целую повесть (например, перед сценой в заключении подробно расписана история Джефферсоновской тюрьмы), погасил чересчур сильные акценты, кое-что сжал. Но в этом немногом и обнаружился вкус. Пьеса прочистилась и промылась; резче выступили очертания ее идеи и план.

И вот тогда-то открылось, что проблема встречи двух писателей означала совсем не просто сотрудничество или приспособление к французской сцене знаменитого американца, а и конфликт. Глубокий спор внутри одной как будто бы традиции в защите гуманистических ценностей — выходящий за художественные пределы, интересующий каждого жизненно и принципиально. Произошло это вряд ли намеренно; работа Камю была похожа просто на промывание переводной картинки. Но когда от ясности его стиля она вышла вперед, получилось, что этой картинке ему бы следовало ответить, так как она обращалась с прямым вызовом к нему самому. Может быть, он не успел этого сделать; может быть, не признал; может быть, увидел и стал переводить как раз для того, чтобы заполнить образовавшийся в литературе его круга разрыв. Но эта проблема, собственно, и сообщила всему соавторству новый смысл, ради которого стоит теперь познакомиться с пьесой, подписанной Фолкнер-Камю.

Ее, вероятно, можно было разглядеть и раньше, когда Фолкнер в Нобелевской речи (1950) неожиданно напал на всю современную ему литературу (западную, конечно; про современную русскую он только и знал, несколько снобистски однажды заметив, что писатели там «должны быть»). Нападение это прошло безответно, потому что было высказано вообще и в тоне благородного сопереживания, которое легко разделить, не предполагая, что адрес его указывает прямо на тебя. Тем не менее Фолкнер выражался достаточно определенно. Он говорил:

«Современные... писатели и писательницы забыли о проблемах борющейся души. Но только эти проблемы рождают достойную литературу... Писателю придется учиться заново. Ему нужно понять, что страх — самое низменное из чувств, и, постигнув это, уже навсегда забыть о страхе, убрать из своего творчества все, кроме правды о душе, старых вечных истин — любви, чести, жалости, гордости, сострадания и самопожертвования, без которых любое произведение обречено на скорую гибель. И покуда писатель не сделает этого, над его трудом нависает проклятье. Он пишет не о любви, а о вожделении; о поражениях, в которых никто не теряет чего-либо ценного, о победах без надежды и, что хуже всего, без жалости и сострадания. В его горе нет всем понятного горя, и оно не оставляет глубоких следов. Он пишет не о человеческой душе, а о волнениях тела. И покуда он не поймет этого, он будет писать так, как будто он стоит и наблюдает конец человека и сам участвует в этом конце. Но я отказываюсь принять конец человека...» и т. д.

Фолкнер обращался к изверившимся. Его речь приняли примерно так же, как когда-то речь Достоевского на Пушкинском празднике, — с энтузиазмом и умилением, но в полной уверенности, что никакого отношения к действительности она не имеет, — и, наградив премией, почетно проводили за океан, на провинциальный Юг. Однако слова его остались. И чем полнее проверялся смысл современной ему литературы, тем чаще о них приходилось вспоминать.

Теперь мы видим, что хотя он не называл ни одного имени, там можно было угадать, среди прочих, и Камю. Только что тогда, в послевоенной Европе, взошла его писательская звезда, и он стал лучшим выразителем определенных настроений интеллигенции Запада, продумывавшей недавний опыт.

В самом деле: «писатель... пишет о поражениях, в которых никто не теряет чего-либо ценного, о победах без надежды и, что хуже всего, без жалости и сострадания...» Не напоминает ли это, хоть и не исчерпывая его, понятно, но все-таки — «Чужого»? Однотомник Камю, вышедший теперь на русском, дает возможность это тщательнее взвесить. Или другое: «будет писать так, как будто он стоит и наблюдает конец человека и сам участвует в этом конце...» — разве это не атмосфера «Чумы»?

Разумеется, спешит и напрашивается ответ, что не писали же Камю и близкие ему авторы о мраке ради него самого; для того они тьму и раскрывали, чтобы предупредить о ее глубинах, и вовсе не хотели конца, а только говорили, что он возможен, если... и т. д. и т. п. Но сила возражений Фолкнера в том, что он давно принял и знает эту часть правды. Да, да, словно повторяет он, — но этого недостаточно; больше того, это и есть опущение, потому что вы незаметно уступили, признали превосходство тьмы, встав на путь сопротивления ей без веры и знания, что она обязательно преодолима. Ваша мысль поэтому — и это еще, чтобы не задевать никого, в идеальном ее виде — есть героическое самообольщение. Она позволяет сложить руки там, где нужно было только начинать. Слышно буквально, как он возвышает голос: «Но я отказываюсь принять конец человека...»

Выясняется к тому же следующее. Фолкнер так картинно умеет изобразить эту известную ему «экзистенциальную» сторону правды, что она только и бывает заметна, принимается за точку зрения Фолкнера. «Легко сказать, — говорил он тогда же, — что когда колокол судьбы ударит в последний раз с одинокой скалы, возвещая гибель, и последнее бесполезное эхо его пролетит и затеряется где-нибудь в последнем красном зареве на краю тьмы, даже и тогда будет слышен еще один звук: слабый, но неистощимый голос человека, который будет продолжать говорить. Я отказываюсь принять это. Человек не просто выстоит, он восторжествует». Сила стоического сопротивления обрисована здесь красочно и гордо, но — этого мало; это «легко сказать». Для Фолкнера здесь лишь отправная точка.

Так невидимо встречаются в пьесе две разные правды. Читатель наблюдает их, что придает ее тексту совершенно особый отсвет.

«Реквием по монахине, — пишет Камю, — ...является одной из редких современных трагедий...» Она «позволяет со всей беспощадностью» увидеть судьбу современного человека. «Герои «Реквиема» современны, но их, подобно античным героям, преследует тот же рок, который сокрушил Электру или Ореста...» Как будто так; и он, соглашаясь, передает нам фолкнеровскую мысль. Но — только в первом приближении.

Для Камю смысл «современной трагедии» — действительно «рок»: ее центральное действующее лицо. Словно андреевский «Некто в сером», общипывающий крылышки надежды, как у мух. Конечно, у него эта идея несравненно строже, чище и трезвее, без разнузданностей и со своим философским выводом: «что же, будем стоять... быть может, в этом наше назначенье». Но у Фолкнера во всех подобных обстоятельствах — лишь внешнее условие и начало. Его мысль — это напор, изнутри разламывающий рок, где и смерть не означает никакого конца, а только лишний удар жизни в стену, пробивающий новую брешь. И его героиня Нэнси Мэнниго захвачена этим стремлением.

«Рок сокрушил Электру или Ореста...» Странно, что не пришло сравнение с другим. Скорее уж Медея, в ярости и мести убивающая детей. Но Нэнси убивает не в ярости и мести и не своего ребенка. С невероятной решимостью она сама сокрушает рок. Это трагедия человека, пожелавшего принять все зло на себя, чтобы остановить, парализовать его разрастание.

Типично фолкнеровское поведение Нэнси в том, что она с бешеной решимостью направляется сама навстречу судьбе и подрывает ее, — примерно так, как останавливают взрывом лесной пожар. Античные герои хотят укрыться от рока, бегут от него, но только выполняют предусмотренный для них план. Новое в трагедии Фолкнера, вернее, в замысле ее, в том, что человек, почувствовав судьбу или даже узнав ее, неожиданно сам предупреждает ее движение. Кажется, все предопределено в животном самораскрытии Тэмпл, она не уйдет от повторения того, что с нею уже было; истерическое бессилие ее мужа тоже в программе, да и Нэнси ее хорошо понимает, потому что сама была такой. Все фигурки расставлены, и рок их спокойно подталкивает к нужным клеткам, чтобы разыграть намеченный финал. Как вдруг Нэнси бросается прямо на далекие последствия всех этих событий — гибель детей. Причем на такие, какие рок-то еще не предусмотрел, «не решил», уверенный, что торопиться некуда. Может быть, вовсе и не предполагалась буквальная гибель ребенка, а скорее, что он будет медленно убит — распадом развратной семьи — и сам когда-нибудь станет источником распада. Мало ли как это случится и когда-то еще скажется. Но вот Нэнси, слыша эту судьбу, которая задумала спокойно посмеяться надо всем, вдруг опережает ее: душит ребенка сейчас. Этот ужасный акт, удар из неизвестности, непредусмотренный, чудовищный, сбивает весь план. Фигурки падают; рок в недоумении. Хоть на конечный в пьесе миг все лица в ней как бы оцепенели, неотвратимо двигавшая их сила надломлена и потому в чем-то преодолена.

Можно возразить, правда, что события пьесы ужасны не без искусственного подведения к ним и нагнетения. Цена, заплаченная Нэнси, невозможна; решение ее выглядит не поступком живого человека, за которым мы следим, поверив в его реальность, но чем-то явившимся со стороны, от писателя, подобно той расправе, которую учинил над актерами Дон Кихот. Принять этой развязки мы не в состоянии, разделить ее идею одинокого сражения с судьбой — тоже. Но не видеть одушевляющего ее стремления означало бы отрезать себя от понимания художника, пробивающегося навстречу «старым вечным истинам — любви, чести, жалости, гордости, сострадания и самопожертвования». И если уж говорить о трагедии, важен и ее замысел, строение, план.

Камю пишет: «...олицетворением своеобразной веры Фолкнера в этой пьесе является негритянка — убийца и проститутка. Этот контраст лишь подчеркивает глубину гуманизма «Реквиема» и всего творчества Фолкнера». Согласимся, несмотря на громкую законченность этих слов. Но ведь и древнейшую профессию можно вводить в литературу по-разному, имея в виду все тот же гуманистический идеал.

Можно взять ее, например, для того, чтобы сказать: все вы проститутки, чего притворяться? Построить так пьесу и убежденно считать это, со своей долей оснований (как Эдвард Олби во «Все в саду»[2]), глубокой и остроумной критикой устоев прогнившего мира. Можно повернуть ее же иначе, в мрачноватый фарс: да, проститутка, но я лучше вас, потому что честнее и веселее. Я тоже умею страдать: у меня хриплый, вороний голос, но им вещает нежная душа, недоступная вам, жирным мещанам; а попробуете тронуть — заплюю, что не отмоетесь. Писатель при этом избирает этот тип для того, чтобы поплевать, когда нужно, вместе с ней; чаще всего это встречается в интеллектуальной среде, например, у Сартра.

Стоит заметить, что цель появления ее в пьесе Фолкнера-Камю ни с каким из подобных вариантов не совпадает. Нэнси — выжженный человек; но и в ней, под пеплом, прячется уголь, готовый разгореться в иную жизнь. Если это на что-нибудь и похоже, то на классический реализм Достоевского и Толстого (Маслова). Близок был к ней и Феллини («Ночи Кабирии»), пока не ушел в самоисследующие комплексы и пробы лент. В звучании имени и в судьбе есть, может быть (если вспомнить об англо-саксонской литературе, в которой вырос Фолкнер), что-то от Нэнси из «Оливера Твиста». Но это все, понятно, условные ориентиры; у Нэнси «Реквиема» своя идея, самостоятельность которой стоит оценить.

Подобно большинству своих произведений, Фолкнер не считал «Реквием» удавшимся или полностью отвечающим тому, что он хотел сказать. Художественного совершенства в нем, очевидно, не найти. Это еще одна причина, почему пьеса могла быть, и с успехом, переработана Камю и почему могли встретиться и пытаться объединиться в ней различные идеи. Состояние поиска и чувство недостаточности было у этих писателей общим. Как художник неровный, Фолкнер вдобавок часто срывался и тратил много сил, чтобы подняться к прежнему уровню.

В предисловии к «Читателю Фолкнера» он рассказывает, что прочел как-то в детстве книгу в шкафу своей бабушки — «Яна Собесского» Сенкевича и, случайно заглянув в предисловие, запомнил слова: «Эта книга была написана с большим трудом — в стремлении возвысить сердце человека, поднять человеческий дух». Потом, одержимый «демоном писания», он забыл их, и только когда стал уставать и демон ему стал нашептывать, «что ты не знаешь ответа и никогда не найдешь его», он вдруг к ним вернулся: «Старый полузабытый поляк знал ответ все время... Поднять человеческий дух — это правило для всех нас: для тех, кто пытается быть художником, для тех, кто старается писать просто развлекательные истории, для тех, кто пишет, чтобы потрясти и испугать». Правда, оговаривается он, «некоторые из нас имеют странное представление о том, где находится сердце, путают его с другими органами и видами деятельности. Но все мы пишем ради этой цели».

Видно, что и здесь, в облике Нэнси, Фолкнер ничего не спутал и ясно представлял свою цель. Замечание Камю, что сила фолкнеровского гуманизма открывается в способности найти себе основание в «низах», точно указывает на направление его идеи и широту ее демократических привязанностей. Это у обоих писателей также было общим, несмотря на кажущуюся уединенность мысли.

Читая Фолкнера и Камю, мы имеем дело с литературой, которая находится у себя дома. Они сошлись и здесь не для того, чтобы предложить какую-нибудь интересную схему характера или поколения, но для того, можно сказать, чтобы посоветоваться довольно конкретно, как быть. Для западной литературы XX века это серьезное отличие, которое надо уметь видеть. Противоположный тип международного скитальца, представляющего в этом «бездомном» мире страдание вообще, стал за последние десятилетия приниматься с меньшим доверием.

Идеи Фолкнера серьезны в этом отношении тем, что в конечном счете в них сквозит упорный, прочно укорененный народный идеал. В его голосе слышится Америка, к которой можно относиться не одинаково, но в которой не ошибешься и, встретившись, будешь знать, с кем имеешь дело. Такую литературу заменить нечем. Без нее мы будем знать кричащих туристских старух с фотоаппаратами, но не увидим американскую мать, «автора яблочного пирога»; осудим вместе с журналистами, и справедливо, толпу обывателей, на глазах которой безнаказанно стреляют в президента, — и не различим, не поймем человеческих лиц, из тех же обывателей, что стояли с флажками или плакатом «Джонни и Джекки, приезжайте к нам кататься на водных лыжах!», а потом всхлипывали перед объективом: «Вот здесь я стоял с сыном, а там был наш президент, он обернулся и махнул рукой...» Мы не сумеем понять за обезличенными «типами», где же сохраняется простое человеческое тепло и нравственная сила, которая бывает темна, полна предрассудков, постоянно эксплуатируется и попадает в плен к организаторам «мнений», но все-таки проносит сквозь них основной неисчерпаемый запас народных понятий и внутренних ценностей. У Фолкнера они слышатся увереннее, чем у кого бы то ни было в американской литературе XX века. Доносятся они до нас и через ужасную судьбу Нэнси, через желания, срывы и падения, рассуждения (Стивенс) участвующих в этой его трагедии людей.

Серьезность и значительность исканий одного писателя, поддержанного другим, составляют несомненный интерес «Реквиема».

П.Палиевский

■

Из рубрики "Авторы этого номера"

УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР — WILLIAM FAULKNER (1897—1962).

Выдающийся американский писатель, лауреат Нобелевской премии, автор многих романов и рассказов об американском Юге. Произведения У. Фолкнера неоднократно издавались в нашей стране. В русском переводе вышла его трилогия — «Деревня», «Город», «Особняк» (последний роман был напечатан «Иностранной литературой» в 1961 году, №№ 9—11), роман «Солдатская награда». В нашем журнале опубликованы также роман «Осквернитель праха» (№№ 1 — 2 за 1968 г.) и рассказы «Дым», «Победа», «Поджигатель».

■

АЛЬБЕР КАМЮ — ALBERT CAMUS (1913—1960).

Известный французский писатель, драматург, эссеист, лауреат Нобелевской премии. Родился и провел детство в Алжире. В годы второй мировой войны был участником французского движения Сопротивления. Основные произведения А. Камю переведены на русский язык: роман «Чума», повести «Посторонний» («Иностранная литература», № 9 за 1968 г.), «Падение», рассказы из сборника «Изгнание и царство» и др.

Перу А. Камю принадлежат также пьесы «Калигула» («Caligula», 1944), «Недоразумение» («Le Malentendu», 1944), «Осадное положение» («L'Etat de siege», 1948), «Справедливые» («Les justes», 1950), много новелл и эссе.

В этом номере мы публикуем пьесу А. Камю «Реквием по монахине» («Requiem pour une Nonne»), написанную им по одноименной повести У. Фолкнера.

■

Примечания

1

См. «Иностранную литературу», №№ 1 — 2, 1968 г.

2

См. «Иностранную литературу» № 1, 1969 г.

Content

Уильям Фолкнер
Альбер Камю
Реквием по монахине
Пьеса в двух действиях, семи картинах

Действие первое

Действие второе

Примечания